Ева Модиньяни

Рыжие волосы, зеленые глаза

Сегодня

1

— Как только на твоем горизонте появится первое облако, ты должен покончить с гонками. Обещай мне, — неустанно твердила ему мать. Она совершенно не разбиралась в моторах и рассуждала о его делах с житейской мудростью крестьянки.

Он раз за разом подтверждал свое обещание, чтобы успокоить мать, измученную вечным страхом за него, преданного одной страсти — гоночным автомобилям.

Много лет прошло с тех пор, как первая тучка омрачила небосвод над его головой. Потом были и другие тучи, новые грозы обрушивались на него, внутреннее напряжение накапливалось и росло, но Мистраль неизменно участвовал в гонках. И побеждал. Участвовал и побеждал.

Мистраль Вернати был самым быстрым пилотом в истории мирового автомобилизма. Он уже четырежды становился чемпионом мира в «Формуле-1» и теперь готовился к пятой победе, стремясь сравняться с легендарным Мануэлем Фанджио. После этого он решил оставить спорт. Не для того, чтобы сдержать наконец слово, когда-то данное матери. Просто ему было уже тридцать восемь, появились признаки усталости.

У него было все, что только можно взять от жизни: слава, богатство, красивые женщины, бурные переживания и счастливая семья.

Когда его спортивная карьера только начиналась, никто бы не сделал ставку на этого неугомонного, вечно голодного и немного угловатого парня.

— Сорвется на первом же повороте, — предрекали одни.

— Его корни уходят в песчаные дюны Романьи. Его будущее зыбко, как мираж, — глубокомысленно замечали другие.

Мистраль родился в живописном городке Чезенатико, в бедняцком доме, окна которого выходили прямо на так называемые «консервы» — старинные колодцы для хранения рыбы. В последние десятилетия они стали достопримечательностью, но было время, когда в них на плотно утрамбованном снегу хранили съестные припасы для всего города.

Его отец, Талемико, был рыбаком. Он ловил сардины, кильку, хамсу и другую мелкую рыбешку, добывал морские черенки[1], эти «устрицы для бедных», а мечтал поймать кита, прославиться, заработать кучу денег и пересказывать свои истории друзьям и знакомым.

Мать Мистраля, Адель Плувен, была родом из Прованса. Дерзким мечтам сына она противопоставляла свой крепкий крестьянский здравый смысл.

После смерти Талемико, не вернувшегося с моря в ненастную зимнюю ночь, Адели пришлось самой заботиться о себе и о сыне. Она пошла работать медсестрой и неожиданно обнаружила удивительную способность — быстро и практически безболезненно делать уколы. Седалища жителей городка она изучила, как собственную кухню, и с гордостью говорила на живописном романьольском диалекте, по-французски раскатывая букву «р»: «Никто так не умеет делать уколы, как я. У меня рука легкая. Вторую такую специалистку еще надо поискать». Ученое слово «специалистка» Адель произносила с особенным смаком, и вскоре оно стало ее прозвищем.

Она назвала сына Мистралем в память о холодном и суровом северо-западном ветре своего родного Прованса. И сын оправдывал это имя, прокладывая себе дорогу в жизни с неукротимостью урагана.

В это прекрасное сентябрьское воскресное утро Мистраль готовился в пятый раз завоевать звание чемпиона мира в «Формуле-1». Чемпионат проводился в Монце[2], где за пятнадцать лет до этого Мистраль начинал свою карьеру в «Формуле-3».

По окончании соревнований он намеревался уйти из спорта. Пусть люди вспоминают его как живую легенду. Он войдет в историю автомобилизма как Нуволари и Фанджио.

Мистраля Вернати любили не только поклонники автогонок. Он нравился всем, потому что был красив, отважен, у него было золотое сердце, а в придачу еще и золотые мозги.

Идеально сочетая в себе неукротимый азарт и трезвый расчет, Мистраль достигал целей, недосягаемых для других. И все же, трезво глядя на себя со стороны, он понял, что пора уходить. Он шел от победы к победе, понимая, что он уже не «номер первый», что на трассе появились гонщики, превосходящие его по спортивным качествам, настоящие асы, ждущие только суперклассной машины, чтобы занять первое место на пьедестале почета.

Одним из таких асов был Рауль Ромеро, его товарищ и наследный принц, которого сам Мистраль открыл, привел и чуть не силой навязал команде. Он жал до отказа на педаль акселератора, но Мистралю еще ни разу не пришлось глотать пыль из-под колес машины Рауля: этого не позволяли железные законы спортивной «конюшни».

Когда эксперты смотрели на Мистраля как на необъезженного мустанга, сам он видел в себе чистокровного скакуна, рожденного побеждать. Теперь же, когда все считали его непобедимым чемпионом, Мистраль понимал, что ничего больше не может дать «Формуле-1». Его звезда была на закате, и он решил уйти прежде, чем его миф рухнет, рассыплется искрами, как комета, мгновенно прочертившая небосклон и тут же забытая.

Мистраль возглавлял турнирную таблицу, набрав по итогам года восемьдесят четыре очка. За ним шел Марио Анджели на «Бенеттоне», бывший победитель в чемпионате мира, набравший шестьдесят четыре очка. Рауль Ромеро занимал третье место. В его активе были пятьдесят восемь очков и неизбывная жажда победы.

Контракт Мистраля с командой истекал в конце года. После Монцы он собирался участвовать в розыгрыше «Гран-при» Португалии, Японии и Австралии скорее в качестве болельщика, а не пилота. Он хотел выиграть свой пятый чемпионат мира, чтобы уйти красиво. После этого он собирался заняться делами — своими компаниями в Париже, Милане и на Лазурном берегу. Он решил, что будет посвящать много времени своей любимой, детям и матери. Адель так и не смогла примириться с тем, что ее сын избрал карьеру гонщика. Теперь она наконец перестанет бояться за его жизнь.

Мистраль никому не сказал ни слова о своем решении, даже Марии, своей спутнице жизни. Только в августе, во время тренировок на трассе в Монце, он впервые намекнул об этом ей и членам команды.

Был обеденный час, все они сидели в ресторане, выходившем окнами на гаражные боксы. Было очень жарко, и Мария с облегчением думала о шале в Швейцарских Альпах, неподалеку от Сент-Морица, где она оставила детей под присмотром Рашели. Они с Мистралем собирались туда на следующий день сбежать от немилосердной августовской жары и духоты.

— С грустью вспоминаю семидесятые годы, — начал Мистраль, обращаясь скорее к самому себе, чем к остальным. Все присутствующие примолкли, ожидая продолжения. — Это было прекрасное время. Вспоминаю Лауду, Фиттипальди, Андретти, Петерсона, Стюарта, — он с упоением перечислял своих кумиров. — Когда я был мальчишкой, они были моими героями. Люди любили их, а они готовы были жизнь отдать, лишь бы не разочаровать своих поклонников. Гонки были захватывающим приключением, а не бизнесом. Мы упивались, глядя на них, а они упивались гонками. Сегодня пилота, умирающего на трассе, можно считать сумасшедшим. Все так автоматизировано, что создается впечатление, будто сидишь за экраном компьютера, а не за рулем машины. Таких асов больше нет. Спонсоры обхаживают нас, как барышень на выданье, и переплачивают нам, чтобы укрыться от налогов. Инженеры разрываются на части, чтобы нас обслужить и дать нам самые надежные и быстрые «болиды».

Мария изумленно смотрела на Мистраля громадными золотисто-зелеными глазами. Никогда она не слышала от него подобных рассуждений, хотя они были знакомы с детства и она знала о нем все. Мистраль всегда вглядывался в будущее с ненасытной жадностью, никогда не жалея о том, что оставлял позади. Растроганная и немного растерянная, Мария любовно положила руку ему на плечо.

Ее любимый был красив, сложен, как античный атлет, крепок телом и духом. В его улыбке было что-то детское и обезоруживающее, хотя взгляд голубых глаз, особенно ярких по контрасту с густыми черными волосами, был решительным и смелым.

Мария полюбила Мистраля, когда была еще девчонкой, и продолжала любить его в течение долгих лет, пока они были в разлуке. Когда они встретились вновь и поняли, что созданы друг для друга, у нее уже была дочь по имени Фьямма.

Впервые увидев девочку с кротким личиком и рыжими, как осенняя листва, волосами, Мистраль от неожиданности лишился дара речи и долго не мог прийти в себя: у Фьяммы был синдром Дауна. Чуть раскосые глаза смотрели на него дружелюбно, с веселым любопытством.

— Фьямма — это дар божий, — строго предупредила его Мария. — Ты должен любить ее не меньше, чем меня. Иначе наша совместная жизнь невозможна.

Мистраль стал нежным отцом для Фьяммы и утверждал, что о более прекрасной дочери не мог бы даже мечтать. От его союза с Марией впоследствии родился маленький Мануэль, черноглазый, с черными, как смоль, волосами.

Мария гордилась своими детьми и спутником жизни. Слова, только что произнесенные Мистралем, вселяли в нее надежду на скорое окончание бродячей жизни. Они смогут наконец осесть в своем большом доме в Модене, вдали от бурлящих автодромов и великосветской карусели.

Он взглянул на нее, погладил по руке и улыбнулся.

— Разве не так, Мария? — спросил он, ища ее одобрения. — Сегодня уже нет таких классных пилотов, как в прежние времена. Если бы не телевидение, нас, чемпионов «Формулы-1», никто не знал бы в лицо.

Джордано Сачердоте, спортивный директор команды, решил вмешаться и развеять скептицизм Мистраля.

— К тебе это не относится. Тебе не нужна телереклама, чтобы привести толпу в восторг, и ты это прекрасно знаешь. А ложная скромность тебе совершенно не к лицу.

Прежде чем стать спортивным директором престижной команды «Формулы-1», Джордано руководил рекламным агентством. Одним из самых солидных его клиентов был Петер Штраус, владелец фирмы «Блю скай» («Самые популярные джинсы в мире», — гласили рекламные щиты). У Джордано была сильно развита творческая жилка, идея создания автогоночной команды под маркой «Блю скай» принадлежала ему, и Штраус, страстный поклонник автоспорта, принял ее с восторгом.

Заручившись безоговорочной финансовой поддержкой магната, Джордано оставил рекламу и с головой окунулся в новое предприятие. Он нанял чудо-механика, инженера Андреа Сориа, и ухватил за лацкан Мистраля Вернати, гонщика, мечтавшего заключить договор с «Феррари». Между Джордано и Мистралем с первой же встречи возникло взаимопонимание, вскоре переросшее в крепкую дружбу.

— Ты не понял, — уточнил Мистраль. — Я не набиваюсь на комплименты. Просто я хотел сказать, что мир автогонок сильно изменился за последние двадцать лет и в теперешнем виде он меня не устраивает. Если работа не доставляет удовольствия, она становится проклятием, — закончил он с горечью.

— Все меняется, — заметил Сориа. — Мир, машины, публика, мы сами и наши мнения. Только чемпионы остаются чемпионами, — добавил он.

Рауль Ромеро внимательно следил за дискуссией, не сводя ледяного взгляда с Мистраля. Из слов чемпиона он заключил, что момент его собственного торжества близок. Именно он выбьет из седла старого ковбоя, сбросит его в пыль на арене родео.

— Сегодня все считают, что победа гонщика — это дело рук и исключительная заслуга механиков, — вновь заговорил Мистраль. — «Блю скай» предоставляет мне самую лучшую машину, — значит, я должен победить. Ты не согласен со мной, Рауль?

Юноша улыбнулся, оставив вопрос без ответа.

— Когда я впервые тебя увидел на гонках «Формулы Инди»[3], я вспомнил себя в твоем возрасте. Ясный ум, стальные нервы и огромное желание победить. Я в твои годы так же сильно жал на газ. Тебе не хватало профессионализма, но в «Формуле Инди» это не в счет, а я был уверен, что со временем твой уровень повысится.

— Да уж. Мистраль мне проходу не давал, пока я не заключил с тобой контракт, — вмешался Джордано. — Я уступил просто от отчаяния. Конечно, он не ошибся на твой счет, но, если бы он не взял меня измором, ты не перешел бы так скоро в команду «Формулы-1».

— А я-то думал, что в этом есть и моя скромная заслуга, — насмешливо протянул Рауль. Было заметно, что ему неприятно напоминание о долге благодарности по отношению к Вернати.

— Кой-каким трюкам я тебя научил, — чемпион попытался сгладить ситуацию. — Всего остального ты добился сам. У тебя это в крови.

— Благодаря тебе я повысил свой класс, в «Формуле-1» это главное, — признался Рауль. — Надо иметь класс и хоть каплю мозгов в голове, верно, чемпион? О смелости говорить не полагается.

Поначалу Мистраль решил не вступать в спор.

— Вот именно, — кивнул он. — Как говорил один английский генерал, если армия нуждается в героях, это плохая армия.

— А если пилоту нужна смелость, значит, он плохой пилот, — Рауль был явно убежден в обратном.

— Ты думаешь, что, проявив всю свою храбрость, сумеешь меня опередить? Или я ошибаюсь? — спросил Мистраль, переходя в открытую атаку.

Застарелые, долго скрываемые разногласия вышли наружу, и теперь могло произойти все, что угодно. Еще одно неосторожное слово из уст Рауля грозило разрушить атмосферу сотрудничества, обязательную для любой спортивной команды, а это повлекло бы за собой неприятные последствия для гонщиков, механиков, инженеров и для «конюшни» в целом. Соперничество внутри команды гасилось при помощи особой системы сдержек и противовесов. Таков был первый урок, усвоенный Раулем при подписании контракта с «Блю скай».

Нужные слова вертелись у него на кончике языка, его распирало желание крикнуть прямо в лицо авторитетному собранию, что единственным настоящим чемпионом является он, Рауль Ромеро. Конечно, он бы всех шокировал, нарушив законы «конюшни», окружавшие защитной броней первого пилота, но в действительности оберегавшие прежде всего огромные капиталовложения спонсоров, многомиллиардные прибыли, которые они делили между собой по окончании каждого спортивного сезона.

Раулю надоело подбирать объедки, которые сотрапезники на пиру бросали ему из милости. Теперь, когда он догадался о намерении Мистраля оставить спорт, ему больше не придется ждать. Можно попытаться отнять первое место у товарища по команде прямо здесь, в Монце. Если это удастся, его личная заслуга будет особенно велика: ведь он вечно вынужден соревноваться в невыгодном для себя положении, ему никогда не дают машины, отрегулированной в точности так, как ему бы хотелось. Он победит, сделав ставку именно на свою отчаянную смелость, которую Мистраль постоянно высмеивает. Ему хотелось крикнуть: «Я вам покажу, кто чемпион!»

Вместо этого он одарил Мистраля вежливой улыбкой:

— Я не хочу и никогда не смогу опередить тебя, Мистраль. И ты это прекрасно знаешь.

Но никто ему не поверил.

* * *

В это жаркое и душное утро в середине сентября автодром в Монце напоминал растревоженный улей.

Тысячи разгоряченных болельщиков толпились у трассы и на трибунах в ожидании старта. Повсюду продавались разноцветные флажки, майки и каскетки с эмблемами знаменитых клубов. Все чаще и чаще громкоговорители повторяли оглушительные предупреждения насчет мер безопасности для зрителей и участников. Молодежь, протанцевавшая всю ночь под гром рок-ансамблей прямо на параболической кривой автодрома, теперь занимала места поближе к трассе, надеясь полнее насладиться выступлением своих кумиров. В боксах и трейлерах царило бурное оживление. Механики и техники хлопотали вокруг «болидов», доводя их до полной кондиции. Телекамеры всего мира вели прямой репортаж о подготовке к соревнованиям, то и дело демонстрируя телезрителям несметную толпу собравшихся на автодроме болельщиков.

Мистраль был фаворитом. Во время хронометрированных тренировок он завоевал для себя первую стартовую позицию. Рауль Ромеро был вторым. Эксперты полагали, что команде «Блю скай» победа практически гарантирована.

Мистраль и Мария прибыли на автодром на вертолете. Как всегда, она сопровождала его до самого бокса, а затем уединилась в жилом отсеке громадного трейлера и следила за гонкой по телевизору. Она предпочитала одиночество, не желая стоять в гудящей толпе и выслушивать чужие комментарии и болтовню. В последние дни перед состязаниями Мария старалась не отходить от Мистраля, избегала общества друзей. В доме на колесах их поджидал Анджело, слепой физиотерапевт, долгие годы готовивший чемпиона к гонкам. Перед каждым заездом он делал Мистралю массаж, чтобы снять напряжение прежде всего в шейных мышцах, наиболее подверженных вибрации. Под руководством Анджело Мистраль буквально изнурял себя особыми упражнениями для укрепления плечевого пояса.

Маттео Спада, врач команды, измерил давление Мистраля после массажа и прослушал сердце. Маттео знал Мистраля еще с того времени, когда чемпион был простым механиком, доводчиком гоночных автомобилей. Маттео и Анджело, как и Мистраль, были родом из Романьи. Вместе с некоторыми другими земляками, членами команды, их окрестили в кругах «Формулы-1» «романьольским кланом».

Официантка предложила Марии ячменного кофе, а Мистралю по распоряжению врача — большую порцию специального напитка, насыщенного витаминами.

Чемпион надел новенький, с иголочки, огнестойкий комбинезон «Спарко» небесно-голубого цвета: это была фирменная расцветка клуба «Блю скай». Было десять часов утра. Через полчаса начнется разминка, свободные тренировки на трассе. Мистраль подошел к Марии, нежно погладил ее по щеке и сказал:

— Все в порядке, не волнуйся.

Это были первые слова, обращенные к ней с тех пор, как они вылетели на вертолете. Она молча кивнула в знак согласия и закрыла за Мистралем дверь. В окно она видела, как он шел к боксам своей характерной упругой походкой.

Потом Мария поднялась на второй этаж большого дома на колесах, где располагалась кухня. Повар был занят приготовлением обеда. Перед гонками они всегда обедали здесь, прячась от назойливых репортеров.

— Почему-то ужасно хочется есть, — призналась Мария. — Это, наверное, на нервной почве.

Повару Примо было под шестьдесят. Земляк самого Энцо Феррари[4], он был настоящим кудесником диетической кухни и умел готовить вкусно, не злоупотребляя при этом тяжелыми и жирными соусами.

— Как всегда, — заметил он шутливо, приветствуя ее понимающей улыбкой.

Всякий раз перед началом гонок Марию одолевал зверский голод: это была нервная реакция на стресс, и Примо прекрасно ее понимал. Он хорошо изучил гастрономические вкусы и пристрастия всех членов команды. Мистраль не выносил чеснока и лука, Джордано и его жена Сара в огромных количествах поглощали салат, приправленный оливковым маслом, Мария питала слабость к пирожным со взбитыми сливками, инженер Сориа ел только отбивные на вертеле.

Жилой трейлер «Блю скай» уже много лет был для Примо родным домом. Ему прекрасно жилось в двенадцатиметровом караван-сарае на колесах, с белыми по голубому полю надписями по бокам. Помимо ультрасовременной кухни и бара, сверкающего медью и зеркалами, здесь были еще комната отдыха и гостиная темного дерева с бархатной обивкой, отделанная стеклопластиком ванная и, наконец, кабинет дирекции с телефонами и компьютерами, где проводились совещания.

Повар поставил перед Марией тарелку с многослойным бутербродом. Она проглотила его вмиг, словно разрешаясь от длительного поста.

— Спасибо, Примо, очень вкусно, — улыбнулась Мария.

— Все будет хорошо, Мария. Как всегда, — успокоил ее повар.

Мария взглянула на часы. Десять. Мистраль уже на треке вместе с остальными. Она надеялась, что при разминке в машине не обнаружатся неполадки, не выявленные во время техосмотра.

С годами Мария приобрела знания и чутье настоящего механика. Она знала, что четыре часа, отделяющие окончание свободной тренировки от начала соревнования, можно использовать для устранения мелких неполадок, например, для регулировки давления в шинах. Если же обнаруживаются более серьезные отклонения, времени на их исправление не остается. Но знала она и то, что механики и техники трудились всю ночь напролет, проверяя в машинах каждый винтик.

— Спасибо за все, Примо, — сказала Мария. — Пойду подожду Мистраля. Она вернулась в гостиную и принялась из окна наблюдать за боксами. Если ее чемпион пройдет от гаражей к трейлеру один, значит, все в порядке. Если же она увидит его с Джордано или с Андреа, это может означать возникновение чего-то непредвиденного.

Мистраль возвращался к трейлеру один. Он шел свободной, легкой походкой, и все же Марию охватило странное беспокойство, которого не могли рассеять даже яркие солнечные лучи прекрасного сентябрьского утра. Она отметила про себя, что черные пряди, вьющиеся надо лбом, придают Мистралю вид ребенка. Она безумно любила его и теперь вдруг почувствовала, как привычное волнение, связанное с приближением старта, вытесняется в ее душе всепоглощающим страхом, какой-то острой необъяснимой тревогой.

Ей вспомнился тот обед в ресторане, когда Мистраль заговорил о канувших в Лету героических временах автомобильных гонок. Он тогда бросил вызов молодому товарищу по команде, почти что спровоцировал его. Не в его духе было искать ссоры или разжигать чью-то злобу, почему же он в тот раз так странно себя повел? Хотел и в пятый раз во что бы то ни стало стать чемпионом мира или решил вызвать друга на соревнование?

Выглянув в дверь, она увидела, как Мистраль вошел в тень натянутого тента. Громкоговорители верещали, не умолкая, многоголосое эхо прокатывалось над автодромом. В воздухе чувствовался запах масла, ревели прогреваемые двигатели, толпа напоминала огромный муравейник. Оставалось четыре часа до старта, но от грохота моторов уже сейчас перехватывало дух.

Мария улыбнулась Мистралю, и вдруг откуда ни возьмись рядом с ним возникла коренастая фигура Рауля Ромеро. На его губах блуждала загадочная улыбка. Он приветственно помахал ей рукой и направился к своему трейлеру. Прицеп у него был поменьше и оборудован на скорую руку. После стычки в августе Джордано сделал все, чтобы они с Мистралем не встречались чаще, чем было абсолютно необходимо.

Мистраль вошел в трейлер. Мария постаралась придать себе беспечный вид.

— Он еще доставит тебе немало хлопот, — заметила она, кивнув головой в сторону Рауля.

Мистраль вошел в раздевалку.

— Вечная история! — воскликнул он. — Я знал другого парня, похожего на него. Та же наглая ухмылка, та же злая хватка.

Он говорил о тех далеких временах, когда сам прокладывал себе дорогу в мире автоспорта, расталкивая всех локтями, а Мария была лишь смутной тенью, воспоминанием о далеких годах юности.

— Бьюсь об заклад, что этим парнем был ты, — усмехнулась она.

— Угадала, милый мой Рыжик, — ответил Мистраль, взъерошив ее медные волосы.

— А ну-ка снимай комбинезон, — скомандовала Мария. Прозвище, когда-то придуманное ее отцом, возвращало обоих к годам отрочества. — А кто в то время был чемпионом?

— Великий Фрэнсис Мосс. Ты же это прекрасно знаешь. Человек, достойный восхищения. Просто у него сердца было больше, чем ума. У меня-то с мозгами все было в порядке, а вместо сердца кусок льда.

— Вот именно. А то бы ты не бросил меня, чтобы гонять на мотоцикле и увиваться за каждой встречной юбкой, — сказала она, смеясь, хотя в голосе Марии можно было услышать горечь.

Мистраль в трусах и в майке откинулся на спинку дивана.

— Ты и сама понимаешь, что Рауль лучше меня, — проговорил он почти равнодушно. — Все это знают. Это колесо крутится быстро, как говорят. Но ему придется следовать за мной, пока я не уйду с трассы.

— То есть пока ты в пятый раз не завоюешь титул? — уточнила Мария. Свернувшись клубочком у его ног, она обняла его колени. — Зачем тебе еще одна победа? Ты лучше всех, Мистраль, — в ее голосе слышались близкие слезы.

— Я последний в ряду, — с горечью признался Мистраль. — Вот уже много месяцев мне кажется, что ограждение на трассе сжимается вокруг меня, тучи на горизонте сгущаются, я слишком часто оглядываюсь через плечо, опасаясь, что меня обойдут. Ну вот, теперь я все сказал. Оставь меня одного. Ты же знаешь, мне нужно сосредоточиться.

Он как бы воздвиг стену между собой и окружающим миром. Мария тихонько поднялась и вышла. Мистраль сделал ей важное и страшное признание, заставившее ее похолодеть.

* * *

На Мистрале был голубой комбинезон фирмы «Блю скай». Сиденье «болида», сделанное на заказ, облегало его, как перчатка. Он поднял глаза: на ослепительно синем небе не было ни облачка. Найдя оптимальное положение, он почувствовал, что слился воедино со своей одноместной машиной и теперь воспринимает и координирует все ее реакции как свои собственные. Механик приторочил его к сиденью в трех местах: плечи, талию и бедра. Мистраль и его «Блю скай» стали единым целым.

Когда мотор зарычал, по его телу прошла дрожь, как от электрического разряда. В один чудесный миг граница, отделявшая человека от автомобиля, исчезла. Теперь им предстояло дрожать, пульсировать, страдать и бороться вместе, преодолевая до финиша пятьдесят три витка по кольцевой трассе длиной в 5750 метров. Воздух вокруг него струился маревом из-за разогретых моторов.

Мистраль превратился в сплошной комок нервов, охваченный двуединым желанием: мчаться, как ветер, и победить.

По условному сигналу он подъехал вместе с остальными к стартовой загородке и занял полюсную позицию. Немного позади, справа от него, встала «Блю скай» Рауля Ромеро. Во втором ряду расположились Марио Анджели на «Бенеттоне» и Кристиан Ферре на «Феррари», за ними следовали МакЛарен, Уильямс, Лотус, Тиррел, Лижье, Собер, Минарди, Джордан, Лярусс.

Мистраль ехал под номером первым, Рауль под номером вторым. На старт вышли двадцать шесть соперников. Всех, вне зависимости от гоночных качеств их «болидов», обуревала жажда победы.

Взмах зеленого флага дал старт ознакомительному кругу. Мистраль чувствовал себя отлично. Он знал трассу как свои пять пальцев. Эта бесконечная, коварная асфальтовая лента вызывала у него ощущения, сравнимые разве что с блаженством, которое испытывает человек в наивысший миг любовного единения. Монца была его трассой, точно так же, как Мария была его женщиной. Никто и никогда их у него не отнимет.

Машины вернулись на стартовую прямую и вновь заняли исходные позиции. Взгляды гонщиков были прикованы к красному семафору. Еще несколько невыносимо долгих мгновений, и они помчатся вперед, как одержимые.

Между включением зеленого сигнала семафора и выключением красного реакция гонщика занимает в среднем две десятых доли секунды. Реакция Мистраля чуть превышала по времени полторы десятых: это было одно из его сильных мест. Он стартовал, как ракета, в то самое мгновение, когда стал гаснуть красный сигнал. Впритирку следом за ним шла вторая «Блю скай», а за ней «Бенеттон» и «Феррари».

Старт является одним из самых волнующих моментов соревнования, он может решающим образом повлиять на ход и результат гонки.

Мистраль в одиночку промчался по прямой до двойной слаломной арки[5], увенчанной рекламой шин «Гудъир», оставив в нескольких метрах позади группу преследователей во главе с Раулем Ромеро.

Чемпион был спокоен. Ни у кого на этом отрезке не хватило бы мощности и разгона, чтобы попытаться опередить его. Даже у Рауля, который, конечно же, так легко от него не отстанет. Следя за ним в зеркальце заднего обзора, Мистраль подумал, что единственным местом, где мальчик мог бы попробовать его обогнать, была узкая горловина арки.

Одним нажатием кнопки он переключил ход и вошел в первый вираж на скорости сто сорок километров в час, а когда вышел, на спидометре было сто сорок девять. Приближаясь к большому повороту, он увеличил скорость до двухсот пятидесяти километров в час.

В это солнечное сентябрьское воскресное утро жара казалась ему непереносимой, особенно в тяжелом огнеупорном комбинезоне. Вылетев из-под моста с рекламой «Кампари», он позволил себе вновь бросить взгляд в зеркальце. «Блю скай» Рауля Ромеро цепко и неумолимо сидела у него на хвосте. Почти бок о бок с ней мчался Марио Анджели на «Бенеттоне». Мистраль переключил скорости, чтобы вписаться в вираж «Роджа». Он чувствовал себя уверенно и без напряжения переносил убийственную вибрацию машины.

На входе в двойной вираж «Лезмо» он дошел до двухсот пятидесяти в час, еще больше увеличил скорость на втором повороте и вышел с показателем сто девяносто. Стремясь выжать из своего тела максимум возможного, он старался размеренно и глубоко дышать.

При подъеме из туннеля Мистраль опять взглянул в зеркальце: Рауля не было видно, он остался совершенно один. Теперь ему нужно было войти в вираж «Аскари», непосредственно примыкающий к параболической кривой, узкой в начале и постепенно расширяющейся, уходящей в бесконечность. Ее предстояло преодолеть на постоянном ускорении.

Мистраль был предельно сосредоточен. Не будь его концентрация столь полной, он непременно вспомнил бы о происшествии, случившемся с Уорвиком на этом самом месте два года назад.

Хронометражист команды сообщил ему по радио, что третий круг он прошел быстрее: одна минута двадцать четыре и сто двадцать семь сотых секунды.

Мистраль удовлетворенно улыбнулся, но сразу же снова помрачнел. Он прекрасно знал, что способен на большее: во время тренировок на противозаносных шинах он проходил круг за минуту и двадцать одну секунду.

Более твердая резина, которой он пользовался сейчас, хорошо держала дорогу в эту адскую послеполуденную жару. Однако он знал, что в середине гонки придется поменять покрышки. Мистраль запросил по радио информацию о положении остальных. Марио Анджели его не беспокоил. Под «остальными», не говоря об этом вслух, он подразумевал Рауля.

— Все в порядке, — успокоил его инженер Сориа. — Что касается Рауля, он знает, что не должен переусердствовать.

Мистраль поморщился: эти заверения были ему неприятны. Он предпочел бы, чтобы Рауль мог состязаться свободно, на равных с ним, в полную силу. Он хотел победить честно, а не благодаря командной стратегии, оберегавшей его от натиска молодого аргентинца. В любом случае у Мистраля было одно неоценимое преимущество: профессионализм, приобретенный за годы участия в гонках.

Было что-то пугающее в отчаянной решимости парня помериться с ним силами. Возможно, он угадал ее причину, но так и не нашел случая все открыто обсудить с Раулем. Когда-нибудь он непременно это сделает.

Но сейчас он был сосредоточен исключительно на ходе гонки. «Болид» вел себя отлично: безупречное равновесие, шасси нужной жесткости, идеальное сцепление колес с грунтом на повороте и при торможении.

Проезжая мимо боксов, он заметил сигнал, возвещавший ему улучшение результата на несколько сотых секунды по сравнению с предыдущим кругом.

На пятнадцатом витке он вдвое опережал пятерых конкурентов, а от Рауля, возглавлявшего группу преследования, его отделяло двенадцать секунд. Судьба была к нему благосклонна на втором вираже «Аскари», где «Бенеттон» Марио Анджели вылетел за пределы полосы, положив конец дуэли, начатой на старте. Казалось, что теперь у пары «Блю скай» больше нет соперников, способных подорвать их превосходство. Вновь промчавшись мимо боксов, он увидел плакат, предписывающий номеру второму сменить покрышки. Речь шла о машине Рауля. Мистраль подумал, что мальчик, наверное, задал своим шинам слишком большую нагрузку. Сам он, выбрав очень твердую резину, мог еще продержаться какое-то время.

На двадцатом витке и ему поступил приказ вернуться в бокс, но Мистраль проигнорировал его, сказав себе, что остановится лишь после увеличения разрыва, отделявшего его от Рауля. Он полагал, что второй «Бенеттон» и «Феррари», шедшие у него за плечами, значительно затруднят Раулю возвращение на прежнюю позицию после обязательной остановки.

Он гнал с той же страстью, что и двадцать лет назад, всей душой мечтая о «Гран-при», чтобы красиво завершить великую карьеру, вырвать у судьбы последний рекорд и навсегда остаться в памяти зрителей, следивших за ним и поклонявшихся ему все эти годы. Его никогда не забудут. Его имя останется навечно, как имена Фанджио, Нуволари, Вильнёва.

Казалось, мечта вот-вот сбудется. Накручивая виток за витком, он шел вперед победным маршем. Вихрем вылетев из виража «Роджа», он вышел на переходную прямую и взглянул в зеркальце заднего обзора. То, что он увидел, сбило его с толку: «Блю скай» Рауля Ромеро необъяснимым образом оказалась прямо у него за спиной. Каким чудом аргентинцу удалось наверстать секунды, отделявшие его от чемпиона в момент последнего сообщения по радио? Почему из боксов ему ничего не сообщили? Единственным разумным объяснением было то, что мальчик, видимо, как и он сам, проигнорировал приказ вернуться в бокс. К этому моменту шины Мистраля были уже сильно изношены, он понимал, что придется остановиться. Но у Рауля покрышки наверняка в еще более ужасном состоянии. Опасные мысли рождались в его голове, грозя разрушить защитный барьер, воздвигнутый чемпионом между собой и остальным миром, и ставя под вопрос исход гонки.

Мистраль был наедине со своей машиной. Ему предстояло принять решение, рассчитывая только на собственные силы. Перед глазами молниеносно мелькнул красный флаг в желтую полоску: сигнал о пролитом масле на трассе. Предупреждение не помешало ему войти в двойной вираж «Лезмо» на скорости свыше двухсот семидесяти километров в час. Сколько раз он игнорировал указания из боксов, лишь бы не дать себя обогнать? Ему все всегда сходило с рук. Его хладнокровие и ум вели его верной дорогой, опровергая опасения администраторов команды. Однако на этот раз он утратил привычную наблюдательность и сдержанность.

Рауль наседал на него: это был вызов, и Мистраль его принял. Между товарищами по команде завязалась схватка не на жизнь, а на смерть. Рауля занесло на скользком от масла дорожном полотне. Стремясь обогнать Мистраля, он задел заднее колесо его «болида». Пытаясь уклониться от столкновения, Мистраль не сумел избежать удара о бордюр ограждения. Правое переднее колесо отломилось, смятая машина перевернулась и по касательной протаранила ограждение. Двигатель отскочил прочь, автомобиль раскололся надвое. И двигатель, и задний мост, подпрыгивая, покатились по асфальту.

Мистраль все еще был в кабине, прочно пригвожденный к сиденью. От нового удара, отколовшего заднюю часть машины, ремни лопнули. Мистраль почувствовал, что его тело, словно освобожденное от силы земного притяжения, взмывает ввысь, к сентябрьскому небу, обложенному на горизонте тучами. Потом, под леденящий кровь крик обезумевших от ужаса зрителей, он провалился в черную бездну.

2

Мистраль лежал на обочине трассы. Врач автодрома освободил его голову от шлема. Казалось, жизнь покинула тело, неподвижно распростертое на клочке зеленой травы.

Машины на трассе продолжали, рыча, наматывать круг за кругом. В гонках нет места жалости. Для всех участников существовала лишь одна цель: бороться и победить.

Рауль Ромеро, виновник инцидента, летел вперед, не думая о своей вине. Он не знал и не хотел спрашивать, в каком состоянии Мистраль. Его обуревало единственное желание добыть себе победу в чемпионате мира — его первую победу! — и он был уже близок к успеху.

Врач, склонившийся над поверженным гонщиком, поднял веко Мистраля и, светя в зрачок ярким направленным лучом фонарика, попытался различить признаки внутреннего кровоизлияния. Это был единственный способ установить самый первый, предварительный диагноз. Позднее, когда Мистраля перевезут в больницу, компьютерное томографическое обследование и ядерный магнитный резонанс определят ситуацию более точно.

— Что ты видишь? — раздался над ним чей-то голос.

Врач продолжал исследование при помощи тонкого лучика. Подняв голову, он встретил взволнованный взгляд Джордано, добравшегося сюда от гаражных боксов вместе с доктором Спадой.

— Зрачки не одинаковы, — прошептал он.

Это был плохой знак.

— И что же? — торопил его Джордано.

Врач, не отвечая, извлек из саквояжа молоточек с каучуковой головкой.

— Я задал тебе вопрос, — в раздраженном голосе руководителя команды звучали растерянность и тревога.

— У меня нет ответа, — покачал головой врач и принялся проверять молоточком нервные реакции Мистраля. В эту минуту Джордано поднял глаза к трассе и успел заметить молнией промелькнувшую «Блю скай» Рауля Ромеро: он вел гонку с большим отрывом и был уже недосягаем для соперников.

«Все-таки удалось», — с горечью подумал Джордано. Победа досталась им. Да, но какой ценой? Он задавал себе этот вопрос, глядя на безжизненное тело друга в полном отчаянии.

Джордано увидел, что Мистраль реагирует на удар молоточка по левому коленному суставу.

— Я бы исключил спинномозговую травму, — сказал врач, поднимаясь с колен и пропуская вперед носилки. Санитары с величайшей осторожностью уложили тело гонщика на носилки и задвинули их в карету «Скорой помощи».

Состязания подходили к концу, и телекамеры, следившие за гонкой, чередовали показ машины Ромеро, несущейся к победе, с демонстрацией мчащейся под оглушительный вой сирен «Скорой помощи». Через равномерные интервалы на экранах телевизоров возникал замедленный повтор драматических кадров страшной аварии, положившей конец карьере великого пилота.

Предсказания, сулившие Мистралю Вернати повторение судьбы легендарного Мануэля Фанджио, пятикратного чемпиона мира, не оправдались. Белое облачко, появившееся на его горизонте, стремительно приближаясь и темнея, превратилось в грозовую тучу.

Мария прибыла на трассу в аварийной машине за мгновение до отъезда «Скорой помощи» и теперь сидела в кабине рядом с Мистралем.

— Как он? — едва слышно спросила она у не отходившего от нее доктора Спады.

— Пульс хороший, — ответил он уклончиво. В его лице за напускным спокойствием угадывалась глубокая тревога.

— Зато все остальное, кажется, ужасно, — потускневшим от горя голосом прошептала Мария.

Ее сердце билось ровно, она не испытывала никаких чувств, словно превратилась в кусок льда. По телевизору в трейлере она увидела, как «болид» Мистраля раскололся на куски, как ее любимый вылетел в небо подобно пушечному ядру и через секунду рухнул на землю. Окаменевшая, сама не своя от ужаса, она отстраненно следила за сменой кадров на телеэкране, как будто жертвой аварии был не Мистраль, а кто-то другой. Подброшенный кверху манекен не мог быть человеком, с которым она разделила столько дней и ночей своей жизни. Это была иллюзия, всего лишь иллюзия, инсценированная телевидением для пресыщенных зрителей, рассеянно следивших за происходящим, сидя дома, на диване в своей уютной гостиной. Замедленный повтор момента аварии неизменно чередовался с рекламой бисквитов и зубной пасты.

«Скорая помощь» остановилась возле вертолета. Его громадные лопасти готовы были завертеться в сгущавшемся от приближающейся грозы сумраке. Вернати подняли на борт, за ним последовали Мария и врач.

— Хочешь успокоительное? — спросил Маттео Спада.

— Я спокойна, — безучастно отказалась она.

— Через несколько минут будем в госпитале, — сказал он, сделав вид, что верит ей.

Вертолет поднялся в воздух, обогнул трассу автодрома и взял курс на Милан.

Мария гладила лоб и волосы Мистраля. Его неподвижность вызывала у нее странное, необъяснимое ощущение, какое испытывает человек, едва очнувшийся от ночного кошмара и еще не вполне различающий границу между сном и явью.

— Маттео, что с Мистралем? — спросила Мария. — Я хочу знать, понимает ли он, что происходит вокруг, или полностью погрузился во тьму? — уточнила она.

— Он в коме. Его способность мыслить и воспринимать окружающее отключена. Все контакты с действительностью прерваны. Как будто выключили свет, — ответил врач.

— А можно вновь включить свет? — настаивала Мария.

— Надеюсь, что да, но окончательный ответ можно будет получить только после клинического обследования. Поэтому мы и летим в госпиталь.

А если Мистраль не проснется? Мария надеялась, что в этом случае милосердный господь упокоит ее вместе с Мистралем на зеленых пастбищах. Мистраль побежит ей навстречу, обнимет крепко-крепко и будет шептать слова любви. Она ответит на его ласку, поцелует в губы. Они будут вместе навсегда. Мария шептала эту молитву, и на ее губах блуждала смутная, блаженная улыбка.

Вертолет приземлился на широкой площадке у входа в Миланский госпиталь. Как только заглушили мотор, вокруг замелькали незнакомые лица, белые халаты. У Марии голова пошла кругом от непонятных слов и бесконечных коридоров. Она чувствовала себя щепкой в волнах бурного моря и испустила глубокий вздох облегчения, только оказавшись наконец рядом с Маттео и Сарой, женой Джордано Сачердоте.

Кто-то из санитаров проводил их в маленький кабинет, всю обстановку которого составляли письменный стол, пара белых пластиковых стульев, кушетка и шкафчик, забитый лекарствами.

— Можете подождать здесь, — сказал молодой человек в белом халате. — Не королевские покои, но все же лучше, чем ждать в коридоре, — добавил он, кивнув на соседнее помещение, где располагался пункт «Скорой помощи». — Как только у нас будут первые результаты анализов, мы вас немедленно известим.

Мария по достоинству оценила привилегированное обхождение. Она села рядом с Сарой, а доктор Спада подошел к исполосованному дождем окну. Все были напряжены и подавлены тревогой. В воздухе стоял острый запах дезинфекции.

— У кого-нибудь есть сигареты? — спросила Мария, спохватившись, что забыла свою сумочку в трейлере. Она не была заядлой курильщицей, но в эту минуту сигарета была ей жизненно необходима.

Сара вынула из своей сумочки пачку и протянула сигарету. Мария закурила, затянулась пару раз и торопливо раздавила окурок в пепельнице, стоявшей на письменном столе. Сигарета показалась ей отвратительной на вкус.

— Объясни мне, что они делают с Мистралем, — повернулась она к Маттео.

— Проводят операцию брюшной полости, — ответил доктор Спада. — Селезенку придется удалить из-за сильного повреждения.

— А разве можно жить без селезенки? — ужаснулась Мария.

— Многие люди без нее живут и чувствуют себя прекрасно, — успокоил ее Маттео, умолчав о том, что у Мистраля есть и другие, куда более серьезные проблемы.

— А что они будут делать потом, когда удалят селезенку?

— Перевяжут сосуды и сделают переливание крови.

— А вдруг ему вольют зараженную кровь? — всполошилась Мария. — Заразят его СПИДом?

— Исключено. Никакой зараженной крови, уверяю тебя, — твердо произнес доктор Спада.

— Мистраль потерял сознание из-за травмы селезенки? — Она отчаянно пыталась зацепиться за что-то определенное.

— Наверняка мы этого не знаем. Надеюсь, нам вскоре предоставят более точные сведения.

Сара смотрела на Марию со слезами на глазах. Джордано обрисовал ей с полной определенностью многочисленные травмы, полученные Мистралем, — картина была ужасающей.

Медсестра принесла кофе в пластиковых стаканчиках.

— Думаю, вам это будет кстати, — улыбнулась она, поставив их на стол, и искоса бросила взгляд на Марию, которую столько раз видела на фотографиях в газетах рядом с чемпионом. Девушке хотелось каким-то образом выказать Марии свое сочувствие, но она только улыбнулась ей и молча вышла.

Сара и Маттео выпили чуть теплый безвкусный кофе. Его запах, распространяясь в воздухе, насыщенном дезинфекцией, вызвал у Марии острый приступ тошноты. Она поспешно поставила на стол свой стакан, на лбу у нее выступил холодный пот, болезненный спазм сжал желудок.

— Где здесь туалет? — слабеющим голосом спросила она, зажимая рот ладонью.

Маттео подхватил ее под руку и довел до уборной. Мария извергла свой страх, напряжение, отчаяние. Когда ей стало немного легче, Маттео заставил ее принять снотворное и прилечь на кушетке.

Но Мария слабеющим голосом продолжала расспросы:

— Что еще не так, кроме селезенки? — Ее голос звучал все тише.

— У Мистраля черепно-мозговая травма, поэтому он в коме, — признался наконец доктор Спада. — Томографическое обследование показало кровоизлияние в мозг. Гематома давит на мозговую массу…

Уже засыпая, Мария продолжала расспрашивать:

— Я слышала… что у него… что-то вы… вы-вихнуто… — Язык у нее заплетался.

За окном бушевала гроза, яростные струи дождя и раскаты грома сотрясали оконные стекла.

— Даже небо плачет… над нашим горем, — прошептала Мария.

— Успокойся, милая, все будет хорошо, — Сара пыталась утешить ее.

— Мои дети…

— Фьямма и Мануэль уже на пути в Милан. Рашель с ними, — сказала Сара.

Мария ее уже не слышала, она наконец-то уснула, так и не узнав, что удаление селезенки прошло успешно, что переломы вправлены и идет сложнейшая операция по устранению гематомы головного мозга.

* * *

Доктор Спада держал постоянную связь с операционной и с директорами «Блю скай», у которых, несмотря на победу Рауля Ромеро, не было ни малейшего желания праздновать победу.

Друзья и знакомые толпились в приемном покое хирургического отделения госпиталя, где Мистраль боролся за жизнь, в ожидании новостей, но их все не было. Сложная и продолжительная операция на мозге затягивалась. Все закончилось только к полуночи. Профессор Альдо Салеми, возглавлявший бригаду нейрохирургов, вошел в кабинетик, где расположились Мария, Сара и Маттео. Именно он сообщил Марии новости.

— Все прошло хорошо, — сказал он. — Сейчас ваш муж отдыхает.

— Значит, Мистраль вне опасности?

Она взглянула на человека, стоявшего перед ней. Вид у него был суровый, волосы белые как снег, веки покраснели от усталости. На нем был зеленый одноразовый хирургический халат, завязанный на спине, на ногах белые сабо.

— Вы кто? — спросила она, с трудом поднимаясь с кушетки, чувствуя себя измученной и сбитой с толку. Ей пришлось собрать все свои силы, чтобы держать себя в руках.

— Я Альдо Салеми. Я удалил у вашего мужа гематому, вызванную кровоизлиянием в мозг. Он хорошо перенес операцию. Мы сделали все, что было в наших силах. Теперь только время покажет, на что мы можем рассчитывать.

— А на что рассчитываете вы? — Мария сделала ударение на последнем слове.

— Пока я могу лишь констатировать, что операция прошла успешно. Не будем терять оптимизма.

— Я бы только хотела знать, есть ли надежда, — спросила она.

— Я никогда не теряю надежды, — заверил ее врач. — Если бы у меня не было надежды, пусть хоть слабой, я не стал бы оперировать. Мистраль Вернати — чемпион, и я восхищаюсь им, но прежде всего он человек исключительного физического здоровья и выносливости. Да, у меня есть надежда. Но сейчас, простите, я устал. Пойду отдохну.

— А вдруг вы понадобитесь? Если Мистраль… Если вдруг что-нибудь случится…

Ее искреннее волнение и вера в его всемогущество вызвали у хирурга улыбку.

— Я проведу ночь в госпитале. Если я буду нужен вашему мужу, я сделаю все, что в моих силах.

— Я вам очень благодарна, профессор, — Мария протянула ему руку.

— Вам не за что меня благодарить, — ответил он. — Как ни банально это звучит, я лишь выполнил свой долг.

— Я могу его увидеть? — спросила она робко.

— Только через стекло, — предупредил профессор Салеми. — Ваш муж в реанимации. К нему подключен аппарат искусственного дыхания, все его жизненные функции зависят от целой системы питательных трубок. Мы накачали его барбитуратами, чтобы избежать параэпилептических приступов. Словом, он сейчас никого не сможет узнать. Вы все еще хотите его видеть?

— Больше, чем когда-либо! — воскликнула она исступленно.

Слова хирурга привели ее в ужас, но желание увидеть Мистраля пересилило страх. Мария хотела быть рядом с ним, хотела собственными глазами убедиться, что он жив, увидеть его улыбку.

Врачи провели ее в палату интенсивной терапии.

Через квадратное окошко с двойными стеклами можно было заглянуть в небольшую, освещенную лишь голубоватым светом ночника палату, загроможденную сложной медицинской аппаратурой, окружавшей кровать, на которой угадывалась человеческая фигура, спеленутая белоснежными бинтами. Это был Мистраль Вернати, чемпион «Формулы-1». Если вдруг произойдет сбой в подаче электричества, если кто-то случайно отключит всю эту путаницу проводов и шлангов, его жизнь прервется. Мария смотрела на него расширенными глазами, в голове у нее была пустота. Вопреки рассудку, его положение показалось ей менее страшным, чем было на самом деле.

— Я знаю теперь, он выживет и поправится, — тихо произнесла она. — Все будет хорошо.

— Мы надеемся на это, — шепнул Маттео ей на ухо. — А теперь я отвезу тебя домой.

Он взял ее под руку, и она послушно последовала за ним. Санитар провел Марию и доктора Спаду по лабиринту больничных коридоров. Они вошли в лифт и спустились на первый этаж.

— Я вас выведу через сад, — объяснил санитар. — Это окольный путь, зато мы избежим встречи с любопытными и с прессой.

Повернув в длинный боковой коридор, Мария увидела Сару и Джордано Сачердоте, поглощенных спором с очень элегантной и стройной дамой. Они стояли у автомата с газированной водой. Незнакомая дама, по виду настоящая аристократка, выделялась на фоне больничного коридора: обшарпанные стены, картонные стаканчики, валяющиеся на полу среди окурков и целлофановых оберток от бутербродов.

— Мне очень жаль, мадам Онфлер, — говорил Джордано, — но я ничем не могу вам помочь.

Менеджер команды выглядел взбешенным, видно было, что он едва сдерживается. Он говорил на французском, хорошо знакомом Марии. Обычно приветливая, Сара тоже смотрела весьма неласково. Незнакомка, которую Мария видела только со спины, явно была воинственно настроена.

— О боже, — Мария замерла как вкопанная и прижалась к Маттео, ища защиты.

Санитар вопросительно смотрел на них, не решаясь задавать вопросы.

— И не смейте называть меня «мадам Онфлер», — раздраженно проговорила женщина. — Я — мадам Вернати, законная жена Мистраля Вернати. Я специально приехала из Парижа, чтобы быть рядом с мужем. И никто из вас не посмеет мне помешать.

Значит, это и есть Шанталь, графиня Анриет-Шанталь Онфлер, бывшая жена Мистраля, гарпия, как называл ее чемпион, в течение пяти лет под различными предлогами не дававшая ему развода, прекрасное чудовище, наследница знатного семейства французских виноделов, производителей шампанского «Онфлер», владелица модного дома дамского платья «Анриет-Шанталь» с салонами в крупнейших городах мира.

Мария призвала на помощь все свои силы и выступила вперед.

Графиня смерила ее брезгливым взглядом, словно она была докучливым насекомым. Марии вспомнились слова Мистраля, произнесенные, когда они впервые заговорили о Шанталь. — Что за человек твоя жена? — спросила она тогда.

— Красивая, богатая, коварная блондинка, — больше он ничего не добавил. По-видимому, считал такую характеристику исчерпывающей.

Француженка окликнула ее, переходя на итальянский:

— Синьорина Гвиди! Ведь это вы — Мария Гвиди, любовница моего мужа, верно?

Мария молча кивнула.

— Не путайтесь у меня под ногами, — продолжала Шанталь, повышая голос. В нем зазвучали визгливые, базарные нотки. — Убирайтесь вон! И прихватите с собой своих друзей. Вам не удастся встать между мной и моим мужем!

Крепко держа Маттео под руку, Мария прошла мимо нее, не сказав ни слова.

3

Адель Вернати часто спрашивала себя, какие причины заставили ее сына жениться на этой французской кукле с кучей титулов и людоедской философией, и наконец пришла к выводу, что Мистраль «дал себя проглотить, как шоколадку».

Ей эта графиня, высоко задиравшая свой и без того вздернутый, прелестный носик, совершенно не понравилась. Она видела невестку всего один раз, через несколько месяцев после свадьбы, и между ними мгновенно вспыхнула острая неприязнь. В то время молодые супруги еще ходили в обнимку и ворковали, как пара голубков, занимая одно из первых мест в списке знаменитых пар, воспеваемых в отделах светской хроники иллюстрированных еженедельников. Впоследствии те же отделы светской хроники сделали их постоянной мишенью скандальных сплетен и пересудов. Дальше — тишина. Адель с облегчением перевела дух. Шанталь Онфлер и Мистраль Вернати по-прежнему заставляли прессу говорить о себе, но уже по отдельности. Это послужило ей пусть небольшим, но все же утешением. Однако спокойствие было недолгим. Вдруг откуда ни возьмись рядом с ее сыном появилась рыжеволосая красотка, которую Адель тотчас же узнала: это была Мария, дочка Гвиди из Каннучето. О ней не было ни слуху ни духу с тех самых пор, как она покинула Романью. И вот она вновь возникла, словно ниоткуда, под руку с Мистралем. Адель хорошо ее знала, когда Мария была еще девчонкой, но вот какой она стала теперь? Адель с досадой поджимала губы. Ни разу в жизни, когда речь шла о вещах действительно важных, она не одобрила выбор Мистраля. Она принимала своего упрямого сына таким, каким он был, и любила его, но это не мешало ей ворчать на него.

Адель считала, что Мистраль является плодом ошибки, совершенной ею сорок лет назад, когда она, вопреки желанию своей семьи, решила выйти замуж за Талемико Вернати, молодого красавца, у которого не было ни кола ни двора. Он рыбачил зимой, когда на море бушевали штормы, а летом, когда на побережье Романьи полно хорошеньких девушек, обслуживал купальни на пляже.

Мистраль, их единственный сын, был точной копией отца. В этом необыкновенном сходстве, физическом и духовном, заключалась исходная ошибка: ей не следовало порывать со своими провансальскими корнями и выходить за трижды проклятого, но неотразимого и обожаемого весельчака из Романьи.

Адель была убеждена, что из-за ее ошибки все в жизни Мистраля пошло наперекосяк. Она возненавидела чванливую аристократку Шанталь за ее бессовестную и злобную натуру, но и к Марии относилась не лучше, считая, что беспутной матери-одиночке с дефективным ребенком ни в чем нельзя доверять. И если одну ошибку еще можно простить, то две — это уж слишком: Мария сделала ее Мистраля отцом, не состоя с ним в законном браке, они годами жили в грехе, не будучи «настоящей семьей». Вынося свой суровый приговор, Адель начисто игнорировала тот факт, что Мистраль не мог жениться на Марии, потому что Шанталь не давала ему развода.

Профессию сына Адель считала опасной забавой, сродни ремеслу ярмарочного акробата, кочующего с места на место, «нынче здесь, завтра там». Словом, она была сыта по горло своим ненаглядным сыночком, никогда не слушавшим ее мудрых советов. Если бы это было в ее силах, она попыталась бы разорвать пуповину, которая все еще, несмотря ни на что, связывала их. Она хотела бы разлюбить его, но это было невозможно. Проходили годы, но Мистраль оставался смыслом ее жизни, светом ее очей.

Когда он был маленьким, она в своих мечтах видела его бухгалтером с постоянным местом работы в банке «Кредито Романьоло» или «Касса Рурале». Или почтовым чиновником. Мистраль, при своих блестящих способностях, мог бы далеко пойти. Она желала своему сыну обеспеченного, солидного будущего.

Он же, напротив, никогда не задумывался ни о будущем, ни о ней, своей матери, хотя она не переставала твердить, что в один прекрасный день он доведет ее до разрыва сердца.

Кровь Талемико бурлила в нем полноводным потоком, сметая на своем пути все предписания и запреты. Мистраль был таким с детства, со школьной скамьи. Учительница жаловалась Адели: «Ваш сын — настоящий Тарзан. Вроде и не глуп, но учиться его не заставишь. Я бы сказала, он умен, но не хочет приложить старание. Ему нравится бегать, играть, фантазировать».

Мистраль с необыкновенной быстротой усваивал только то, что ему нравилось. В десятилетнем возрасте он умел разбирать и собирать двигатели не хуже, а может быть, и лучше местного механика, пускавшего его поиграть в своей мастерской. В одиннадцать лет он уже собрал из старого хлама свой первый мопед, в скорости не уступавший последним фабричным моделям. На этой железке собственного производства он сломя голову носился по дорогам, ветер развевал его волосы, наполняя сердце ликованием. О его гоночных достижениях красноречиво свидетельствовали синяки и ссадины.

— Благодарение богу, у каждого ребенка есть свой ангел-хранитель, — утешала себя Адель. — Но уж ты своему ангелу ни минутки покоя не даешь. За какие грехи господь послал мне такое наказание? — любовно ворчала она, обрабатывая его порезы.

Специалистка не знала, кому из святых ставить свечку. Почему сверстники ее сына могли учиться, получать более или менее удовлетворительные оценки, играть, как все нормальные дети? Иногда они ходили на голове, устраивали шалости, и все же их родители могли спокойно спать.

Она завидовала матерям, похвалявшимся школьными успехами своих сыновей. Может, Мистраль потому такой непослушный, что у него нет отца? Адель пыталась убедить себя, что, будь ее Талемико жив, Мистраль не вырос бы таким сорвиголовой.

С грехом пополам ему удалось сдать выпускной экзамен за восьмой класс. После этого Мистраль решил не продолжать учебу.

— Не хочу я больше ходить в школу, — объявил он матери. — Я никогда не стану бухгалтером или землемером. У меня другое будущее.

В полном отчаянии Адель закатила ему такую оплеуху, что едва не разбила лицо в кровь.

Мистраль и бровью не повел.

— Хоть убей, — сказал он твердо, — а в школу я больше не пойду. Но даю тебе слово, настанет день, когда ты будешь мной гордиться.

— Что же ты собираешься делать? — Она была поражена такой решимостью.

— Пойду работать. Буду делать то, что мне нравится. Может, когда-нибудь снова начну учиться, но только если сам захочу. Не нравится мне в школе штаны протирать. Пойду работать, — решительно повторил он.

— В этих местах, кроме как рассыльным или поваренком в каком-нибудь третьеразрядном пансионе, никакой другой работы не найдешь, — заметила она с горечью.

— Я буду работать у Примо, — объявил сын.

Примо Бриганти был автомехаником. Шумный и суетливый, он был мастером на все руки и в своем жалком сарайчике, гордо именуемом «гаражом», брался за ремонт любых средств передвижения, снабженных двигателем внутреннего сгорания: от велосипеда с прикрепленным к колесу моторчиком «солекс» до тяжелых машин с большим объемом цилиндра. Чудес он не творил, звезд с неба не хватал, но автомобили, прошедшие через его руки, оправдывая свое наименование, обретали способность к самостоятельному передвижению.

Адель прекрасно его знала. Она знала даже, что у него большая родинка на левой ягодице, а у его жены — кератозное утолщение кожи на правой. Она ведь была медсестрой и могла бы написать трактат о филейных частях своих земляков.

Услышанная новость, казалось бы, должна была ее успокоить, однако Адель лишь покачала головой:

— Будь прокляты моторы и тот, кто их выдумал. Горе ты мое! — продолжала она, тяжело вздыхая. — Почему ты не хочешь учиться? Без аттестата у тебя нет будущего! — Слезы комом подступили ей к горлу.

Мистраль понимал, что заставляет ее страдать, но ощущал в себе неодолимую силу, толкавшую его прочь от благих устремлений матери. Он лишь погладил ее по щеке, давая понять, как сильно он ее любит.

С первой получки он купил ей шелковый платок и положил на кровать. Растроганная Адель обняла его и расцеловала.

— Что ты будешь делать с остальными деньгами? — спросила она.

— Я их уже потратил. Купил по случаю карт[6], — признался он едва слышно, понимая, что вновь причиняет ей боль.

Опять у Адели перехватило дух, а сердце болезненно сжалось.

— Делай как знаешь, — прошептала она, смирившись с судьбой.

— Я записался на гонки в воскресенье, — добавил он, решив, что если уж сознаваться, так во всем сразу.

— Делай как знаешь, — в сердцах повторила Адель. — Хоть повесься.

С тех пор, не в силах всякий раз умирать со страху, когда он отправлялся на очередные гонки, принося домой все эти растреклятые дипломы, кубки и денежные призы, Адель стала надеяться на милость судьбы. Деньги он откладывал. Она все равно не взяла бы у него, даже если бы он предложил, так как не считала эти деньги настоящим заработком, полученным в награду за серьезный, честный труд.

Но Мистраль был счастлив. Он постоянно участвовал в состязаниях и все чаще приходил первым.

Шли годы, жизнь Мистраля совершенно изменилась, но в жизни Адели не менялось ничего, и ее дом в Чезенатико остался таким же, каким был всегда. Мистраль был очень щедр, но все деньги, которые он посылал матери, она неизменно относила в сберкассу, где работал ее старый друг Санте, обещавший ей самый большой процент по вкладу. Она считала, что рано или поздно эти деньги могут понадобиться сыну.

Однажды, уже будучи чемпионом «Формулы-1», Мистраль приехал ее навестить и весело объявил:

— Я многого добился, тебе больше не нужно тревожиться о моем будущем. Смотри, о твоем сыне уже в газетах пишут, — и показал ей статью в «Коррьере делла сера».

Она взглянула ему прямо в глаза и сказала:

— Я тебе верю, но и ты меня послушай. Как увидишь облако на своем победном горизонте — уходи. Обещай мне.

Мистраль посмеялся над этим пророчеством и ответил шутливо:

— Знаешь, сколько облаков я уже видел и сколько их еще проплывет над моей головой?

— Когда ты уже не будешь так уверен в себе и начнешь сомневаться в своих силах, надо будет остановиться. Поклянись, что ты не забудешь моих слов.

Но Мистраль забыл. Адель увидела страшную аварию в Монце по телевизору, увидела, как ее сын вылетел из машины в небо, а потом упал на обочину дороги.

Через несколько минут в дверь к ней постучала соседка.

— Это ваш сын пострадал? — растерянно спросила она.

— Это мой сын, — еле выговорила Адель, не в силах подняться с дивана и заплакать. — А теперь оставьте меня одну.

Соседка не посмела приставать к ней с расспросами и ушла.

Пока Адель, потрясенная увиденным, пыталась прийти в себя, зазвонил телефон. Это был доктор Маттео Спада.

— Как Мистраль? — спросила она, собравшись с силами.

— Врачи говорят, что нельзя терять надежду, — дружески успокоил ее доктор.

— Я и не теряю, — сказала она твердо.

— За вами выслали машину, — сообщил он. — Вас доставят к сыну. Не волнуйтесь.

— Спасибо, Маттео, — прошептала Адель дрогнувшим от волнения голосом.

В скверике у дома Адели собрались друзья и соседи. Молча глядя на изъеденные временем и морской солью стены, все ждали, когда она выйдет и сообщит что-то новое, сверх того, что они уже слышали по телевизору или по радио.

Через несколько часов у дверей Адели остановился голубой лимузин, и из него вышел Сандро Мингарди, шофер, посланный в ее распоряжение компанией «Блю скай». Это был высокий, представительный мужчина лет сорока, с седеющими висками и открытой улыбкой. Он родился и вырос в Форли, то есть был в команде полноправным членом «романьольского клана».

Адель тотчас же появилась на пороге. На ней был темно-синий в цветочек шелковый костюм, с плеча свисала черная замшевая сумочка, первая попавшаяся ей под руку. Сандро подошел к ней и молча обнял.

— Поехали? — спросила она, и глаза ее наполнились слезами.

От небольшой молчаливой толпы соседей отделился настоятель монастыря капуцинов. Подойдя к Адели, он протянул ей четки:

— Молитесь. Мы тоже помолимся. Господь милостив и всемогущ.

Адель взяла четки и села в машину, заливаясь слезами.

* * *

Как только они подъехали к госпиталю, Маттео Спада проводил Адель в отделение реанимации, чтобы она могла взглянуть на сына через стекло.

— Как он? — спросила она сдавленным голосом, не отрывая глаз от неподвижного тела.

— Мы настроены оптимистично, — Маттео всеми силами старался вселить в нее уверенность.

— Будет лучше, если вы убедите ее вернуться в гостиницу, — вполголоса посоветовал дежурный врач, повернувшись к доктору Спаде.

После долгого молчания Адель, сжимая в руке четки, подаренные ей отцом-настоятелем, отошла от окна и уселась на банкетке у противоположной стены.

— Если не помешаю, я хотела бы остаться здесь до утра, — заявила она врачам и принялась перебирать четки, вознося молитвы за сына, в котором была вся ее жизнь.

В голове у нее теснились тысячи воспоминаний.

4

Адель Плувен робко сидела на краешке стула за столиком открытого кафе-кондитерской «Нуово Фьоре» на площади перед «Гранд-отелем» в Чезенатико. Ее почти не было видно за внушительной фигурой тетушки Полины, сопровождавшей ее на каникулах в Италии. Небольшой оркестрик наигрывал вальсы, мазурки и польки. Пары разных возрастов без устали отплясывали под эти бесхитростные деревенские мотивы, разливавшиеся в теплом и ясном воздухе летнего вечера.

Адели казалось, что она погружается в волшебную атмосферу, словно ее перенесли в один из тех фильмов, что она смотрела по воскресеньям, когда все семейство Плувен, оставив утонувшую в бескрайних виноградниках ферму, отправлялось на кабриолете в город. Папаша Плувен с тремя сыновьями оставался в кабачке, а мамаша с двумя дочерьми и сестрой Полиной шла в кино.

Адель никогда не выезжала за пределы родного края. Только раз в жизни она побывала в Бордо, но города толком так и не увидела и вспоминала лишь больницу, где ей долго пришлось лечить больную ногу.

Теперь, когда ей было двадцать, а ее восемнадцатилетняя сестра поспешно вышла замуж на втором месяце беременности, Адели выпал неожиданный подарок в виде недельной поездки в Италию. Она никогда раньше не бывала на море, и сейчас у нее слегка кружилась голова от запаха йодированной соли, витавшего над залитой огнями площадью.

В зеленом газовом платьице мамаши Плувен, подогнанном тетей Полиной ей по фигуре, Адель чувствовала себя немного неловко, и это ощущение возросло многократно, когда она заметила красивого молодого человека за соседним столиком, не сводившего с нее глаз. Никто никогда не смотрел на нее раньше с таким веселым интересом. Может, он решил посмеяться над ней? В поисках защиты она совсем спряталась за дородной фигурой тетушки. Молодой человек поднялся, оказавшись при этом очень стройным и хорошо сложенным. Красоту его стана подчеркивала белоснежная рубашка, раскрытая на груди, где поблескивал золотой медальон. Его друзья остались сидеть за столиком.

— Voulez vous danser avec moi, mademoiselle?[7] — Оказалось, что он бегло говорит по-французски.

Адель зачарованно смотрела на него. Он что, подслушал ее разговор с тетей Полиной? Она решила не выяснять этого.

— Вы удивлены, что я говорю на вашем языке? — Его зубы сверкнули в задорной улыбке. — Здесь, в Романье, многие знают французский, — добавил он с гордостью.

— Просто я не умею танцевать, — пролепетала она, обеими руками цепляясь за сиденье ажурного железного стула.

— Доверьтесь мне, я вас поведу. — Его улыбка была особенно заразительной, а голос — проникновенным.

Его друзья за столиком с интересом следили за блестящим ходом атаки.

— Не бойся, — прошептала ей на ухо тетя Полина. Будь у нее шанс, она бы парила, как перышко, в объятиях этого парня.

Адель нерешительно поднялась со стула и сделала несколько нетвердых шагов к своему кавалеру.

— Как видите, я немного хромаю, — краснея, призналась она в своем физическом недостатке, впрочем, едва заметном.

— Несчастный случай? — спросил он.

— Нет, это последствия полиомиелита, я болела им в детстве.

— Нас эта досадная мелочь не должна смущать, — галантно провозгласил он, обнял ее за талию и, крепко прижимая к себе, увлек в круг танцующих.

В детстве ребята в Бонье смеялись над ней и называли «хромоножкой». Адель убедила себя, что никогда и никому не сможет понравиться. Теперь, в объятиях молодого незнакомца, она чувствовала себя счастливой и испытывала неведомое ей ранее ощущение опьянения.

— Меня зовут Талемико Вернати, — представился ее кавалер. — Летом я убираю в купальнях, а зимой рыбачу.

— Меня зовут Адель Плувен. У моих родителей есть ферма, — ответила она с важностью. Но тут же, спохватившись, пояснила: — Но мы не богаты.

Талемико рассмеялся громко и беспечно:

— Мы так бедны, что в моем доме нищету можно резать ножом. — И весело добавил: — Мы с вами просто созданы друг для друга.

Адель засмеялась в ответ на заразительный смех молодого человека и продолжала смеяться и танцевать, пока ее глаза не наполнились слезами.

Когда музыка смолкла, он немного отстранил ее от себя и взглянул на нее с недоверием:

— Однако вы, мадемуазель Адель, позволили себе довольно дорогие каникулы.

Они остановились прямо посреди площади.

— Я выиграла эту поездку, — Адель торопилась оправдаться и все объяснить. — Мне самой не верилось, пока мы не получили по почте деньги и билеты. Я выиграла конкурс, устроенный одной фирмой по производству нейлоновых чулок, — пояснила она, улыбаясь.

Глядя на эту простую, немного грустную девушку, такую кроткую и полную наивного удивления, Талемико мысленно сравнил ее с развязными, многоопытными туристками, обычно посещавшими пляжи Романьи.

— Как ты красива, — он говорил с такой неподдельной искренностью, что Адель заплакала.

Так они познакомились и полюбили друг друга. Талемико было двадцать пять лет. Ему суждено было умереть, не достигнув двадцати восьми. Их счастливый брак просуществовал меньше трех лет. Оставшись одна, Адель больше не вышла замуж, понимая, что второго такого, как Талемико, ей уже не встретить. Да, он был бабник и лгун, но он был добр и обладал особым даром придумывать чудесные истории. К своей жене он питал уважение, граничившее с обожанием. Он был первым и единственным мужчиной, который принял ее с ее хромотой и заставил позабыть о недостатке, наложившем отпечаток на всю жизнь.

Адель вспоминала период беременности как самое счастливое время своей жизни. Талемико обнимал и с бесконечной нежностью укачивал ее и ребенка, которого она носила под сердцем.

Когда родился Мистраль, он устроил праздник, ничуть не смущаясь холодностью Плувенов, которые даже по такому случаю не сочли нужным появиться, подчеркнув тем самым свое категорическое неприятие этого брака. С тех пор как Адель вышла замуж, они больше не желали ее видеть.

Попытка примирения, предпринятая ею после смерти мужа, провалилась самым жалким образом. Адель решила, что в один прекрасный день вернется в Прованс. Не то чтобы она мечтала повидать семью, просто хотела показать Мистралю землю, на которой родилась и выросла. А пока она продолжала жить в Чезенатико. Мальчик рос, мужал и с каждым днем становился все больше похож на Талемико. Адель возложила на него все свои надежды, но Мистраль предал ее, разочаровал. Быть может, имя, которое она для него выбрала, предопределило его беспокойную судьбу? Он вырос неуправляемым, как ураганный ветер. Никогда и ни в чем он не шел навстречу матери. Одержимый демоном скорости, Мистраль прислушивался лишь к его зову.

И вот куда его завела эта распроклятая страсть. Сидя на банкетке у реанимационной палаты, Адель безмолвно молилась, прося Мадонну взять ее жизнь в обмен на жизнь сына.

5

В элегантном «люксе» Джордано Сачердоте в отеле «Вилла д'Эсте» полным ходом шло бурное совещание, в котором помимо него самого, спортивного директора «Блю скай», принимали участие Рауль Ромеро и Андреа Сориа. Прошли сутки после несчастного случая с Мистралем, был понедельник, им предстояло обсудить две жгучие проблемы: состояние здоровья чемпиона и выходку молодого пилота, вызвавшую аварию. Пока Мистраль балансировал между жизнью и смертью, Рауля Ромеро осаждали спонсоры, сулившие ему золотые горы.

Джанни Штраус, владелец команды, известил их о своем прибытии из Нью-Йорка. Проведя бессонную ночь в госпитале у постели Мистраля, Джордано испытывал сильнейшее желание задушить аргентинца. Андреа едва удавалось сдерживать готовую вспыхнуть искру, грозившую вызвать неуправляемую цепную реакцию. При сложившихся обстоятельствах это никому не принесло бы пользы.

— Я все думаю, не расторгнуть ли контракт, — заявил спортивный директор.

— Если контрактом это предусмотрено, я ничего не имею против, — ответил Ромеро, прекрасно сознавая, сколь высоко котируются теперь его акции. Контракт с другой командой принес бы ему большие преимущества.

— Ты мне не нравишься, парень. Публике тоже не понравилось то, что ты вчера натворил, — не выдержал Сориа. — Пока ты на пьедестале раскупоривал шампанское, я был среди зрителей. Ни одного лестного слова на твой счет я не услышал.

— Я уже говорил, что сожалею, — ответил аргентинец. — Да, я хотел победить, это правда, но не ценой жизни Мистраля. Я шел за ним вплотную, жал на газ, а он, видно, отпустил педаль. Откуда мне знать? Ясно одно: я победил, потому что я — лучший. Я верил в себя и победил.

Слушая такие рассуждения, Джордано готов был оторвать ему голову.

— Ты типичный продукт образца девяностых годов. Сплошной цинизм и ни капли совести, — бросил он зло.

— Верно, — насмешливо парировал Ромеро. — Ваше нытье по доброму старому времени меня просто смешит. Меня тогда на свете не было. Я живу сейчас. И мне это нравится. Ты говоришь, я циник, а я говорю, что у меня есть голова на плечах. Если хочешь победить, надо работать головой. А все эти ахи-охи годятся только для священников и для баб. Мне жаль, что с Мистралем так получилось. Я уже говорил, мне очень жаль. Что же мне теперь, застрелиться из-за него?

Джордано вскочил с кресла и сгреб его за грудки, силой заставив подняться на ноги.

Ситуация складывалась скверная, и не только для двух спорщиков. Ссора могла привести к непоправимому расколу в команде, уже потерявшей своего чемпиона.

— Хватит! — вмешался Сориа, разводя директора и пилота. — Ты не прав и прекрасно это знаешь. Пресса тоже знает. Как спортсмена тебя хвалят, как человека — осуждают. — Он указал на газеты, лежавшие на столе. — Я готов понять твое желание прорваться, но всему есть предел. Твой способ побеждать представляется мне, мягко говоря, сомнительным. Ходьба по трупам — не самый популярный вид спорта, к тому же предосудительный и опасный. Не веришь мне, спроси у инспекторов соревнований, спроси, наконец, у болельщиков.

— Это что, угроза? — прервал его Рауль.

Его красивое лицо было непроницаемым.

— Всего лишь отеческое предостережение. Поверь мне, ты заблуждаешься, считая себя единственным и неповторимым. В настоящее время «Блю скай» является одним из самых престижных «болидов». Когда машина достигает такого уровня эффективности, ни одного пилота нельзя считать незаменимым. Поразмысли об этом на досуге и приди в себя, — заключил Сориа спокойным тоном человека, которому не нужно повышать голос, чтобы довести свою точку зрения до сведения окружающих.

Рауль погрузился в кресло и опустил глаза, пристально изучая носки собственных мокасин. Несчастье, случившееся с Мистралем, привело его в отчаяние, но он не смел в этом признаться даже самому себе. Накануне вечером он больше часа бродил вокруг госпиталя, призывая на помощь всю свою хваленую смелость, чтобы войти, взглянуть в лицо Марии, объяснить ей, что произошло, и попросить прощения, но не смог. Он боялся, что не выдержит ее горя и расплачется, потеряет столь необходимый ему защитный налет цинизма, который должен был сохранить во что бы то ни стало. Он вспоминал завет своего отца: «Настоящий мужчина никогда не плачет, слезы — бабье дело». Даже подумать страшно, что его могут счесть слабаком. Ему стоило немалых трудов создать и утвердить представление о себе как о лихом, крутом, отчаянном парне, чуждом всяческих сантиментов, но он это сделал и не мог теперь отступать.

Джордано подошел к столу, где был сервирован первый завтрак. Он почти не спал прошлой ночью и чувствовал себя разбитым. Сара пыталась убедить его немного поспать, перенести совещание на вторую половину дня, но он не послушался: «Блю скай» была его жизнью, он слишком близко к сердцу принимал судьбу команды, а на Мистраля смотрел как на родного брата.

Он налил себе большую чашку кофе. Джордано любил пить кофе обжигающе горячим, без молока и сахара, считая, что нет в мире лучше средства против стресса и нервных срывов. Вот и сейчас он проглотил содержимое чашки одним духом, отлично, впрочем, понимая, что на сей раз патентованное средство не поможет ему обрести желанный покой.

Хороший спортивный менеджер не может позволить своим пилотам, в нарушение правил игры, рисковать жизнью людей и миллиардными капиталовложениями спонсоров. Если в команде отсутствует чувство товарищества, в этом нет вины проектировщиков, механиков, доводчиков, гонщиков: ответственность лежит на спортивном директоре. Джордано прекрасно это знал, как знал и то, что ему придется давать отчет о происшествии с Мистралем Джанни Штраусу. Штраус-младший унаследовал от великого Петера сознание собственной значительности, но — увы! — не деловые качества. При одной мысли о встрече с ним, о необходимости вступать в объяснения и читать покаянную молитву бедного Джордано прошибал холодный пот. И тут, словно демон, вызванный к жизни его воображением, Джанни Штраус вошел в комнату, не постучав и не удостаивая присутствующих ни единым знаком приветствия.

Ему было около сорока. Худощавый, нервный, с бледным лицом и светлыми, уже редеющими на висках волосами, он смотрел на окружающих сквозь очки в золотой оправе холодным и острым как сталь взглядом больших голубых глаз.

Говорили, что он как две капли воды похож на свою мать, талантливую пианистку. От нее Джанни унаследовал страсть к музыке. Он даже закончил Венскую консерваторию по классу фортепьяно и держался вдалеке от отцовских дел до самой смерти Петера, оставившего ему в наследство все свое несметное состояние, включая «Блю скай».

Джанни остановился у дверей и обвел собравшихся пронизывающим ледяным взглядом. Наконец его глаза остановились на лице Джордано, и тот почувствовал, что его берут на мушку для прицельного выстрела.

— Во что нам встанет эта милая шутка? — холодно осведомился Джанни. Он не любил автоспорта, ничего не смыслил в «Формуле-1» и питал глубокую личную неприязнь к гонщикам, вероятно, завидуя их силе, смелости и напористости. Кроме того, ему вообще не нравилась организованная отцом рекламная кампания, которую столь блестяще проводил в жизнь Джордано Сачердоте. Джанни был убежден, что вся эта затея с командой «Формулы-1» есть не что иное, как дорогостоящий передвижной балаган для увеселения сотни служащих и непосредственных участников.

Подобное представление нового хозяина о команде «Блю скай» было в корне ошибочным: громадные капиталовложения полностью окупались рекламной отдачей. И директор команды, и сам Джанни Штраус прекрасно это понимали.

Мастерские в Рэмзгейте, графство Кент, в получасе езды от Лондона выпускали шесть машин в год, только две из которых участвовали в соревнованиях, и потеря одного из «болидов» была весьма чувствительной.

— Я задал вопрос, — сухо повторил Штраус.

— Ты прекрасно знаешь, во что нам это встанет, — ответил Джордано, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие. — Но невозможно подсчитать, во что эта, как ты говоришь, «милая шутка» обойдется Мистралю.

— Вот именно, — кивнул Джанни Штраус, несколько сбавив тон. — Однако мы знаем, кого нам за это благодарить, — прошипел он, переводя взгляд на молодого аргентинца.

— Ценю твой лаконичный стиль, — насмешливо заметил Ромеро. — Кому, как не тебе, бросать первый камень, ты ведь у нас праведник безгрешный, — добавил он с вызовом.

В гостиной воцарилось молчание, Джордано и Андреа не сводили глаз с хозяина и пилота. Рауль, казалось, не испытывал ни малейшего трепета перед могущественным магнатом.

— Кому, как не тебе, — повторил он, нанося новый удар по шляпке уже забитого гвоздя, — возносить хвалу достойным и наказывать грешников.

Штраус презрительно усмехнулся:

— Ну разве ты можешь устоять, когда представляется случай разыграть сцену из пошлого латиноамериканского телесериала?

Джордано Сачердоте понял, что пора вмешаться. Происшествие на автодроме в Монце потрясло его до глубины души, однако то, что происходило сейчас, нравилось ему не больше. Он мог только догадываться, на что намекает Штраус, но предпочитал оставаться в неведении.

Его лучший пилот едва не погиб, они потеряли кучу денег, надо было оградить репутацию «Блю скай» и с честью дойти до конца спортивного сезона. Он был спортивным директором, и теперь ему предстояло спасти то, что еще можно было сохранить.

— Во всем виноват я, — сказал он, поворачиваясь к Джанни. — Я не сумел удержать этого парня в узде. С другой стороны, — и я это говорю не для собственного оправдания, — породистых лошадей не так-то легко объездить. Возможно, я старею, теряю хватку. Ясно одно: несчастный случай произошел в результате моего попустительства. Поэтому я считаю, что нам с тобой надо кое-что обсудить. Другим лучше при этом не присутствовать.

Джанни взглянул на него с досадой.

— Я собираюсь вообще прикрыть эту лавочку, — ответил он. — Даже продав все по самой мизерной цене, я выручил бы не меньше сорока миллиардов. Неплохой глоток кислорода по нынешним временам.

Ледяной ужас, сковавший остальных, был именно той реакцией, на которую он рассчитывал, и Джанни злорадно усмехнулся. Инженер Сориа почувствовал приступ жгучей боли в желудке и стал лихорадочно вспоминать, где он оставил порошки «Маалокс», помогавшие ему контролировать хронический гастрит, мучивший его много лет и просыпавшийся в минуты нервного напряжения. Этот подлый недоносок готов пустить с молотка всю «конюшню», ставшую для него, Андреа Сориа, гордостью и смыслом всей его жизни. Кому он собирается продать? С кем ведет переговоры? И что теперь будет с командой? А его труды? Новаторские изменения, которые он вносил в двигатель?

Молчание прервал Рауль. Никто не ожидал от него таких слов, никто даже не подозревал о неожиданно проявившейся стороне его натуры.

— Нет никакого сомнения в том, что именно я несу ответственность за случившееся, — спокойно сказал он, обращаясь к Джанни, — как, впрочем, и в том, что ты — ненормальный ублюдок.

Штраус не отреагировал на оскорбление.

— Продолжаешь ломать комедию? — заметил он бесстрастно.

— Вероятно, во мне взыграло чувство собственного достоинства, которого я раньше за собой не замечал. Как бы то ни было, я собираюсь выложить тебе все. — Рауль смотрел на него, не мигая. — Ты явился сюда и устроил всем нам допрос третьей степени. А теперь еще и угрожаешь. Но за все это время ты не удосужился задать один-единственный, действительно важный вопрос: как дела у Мистраля? Он по всему миру рекламировал твои джинсы, он покрыл твое имя славой, завоевал для тебя кучу наград. Можешь продать «Блю скай», если надумал, или оставить ее себе, лично мне на это наплевать. Я больше не желаю иметь с тобой ничего общего.

В нескольких словах Рауль сумел взять реванш за себя самого, за Мистраля и за всю команду. Этот юный циник, обуреваемый амбициями, дал бой за всех. Он вступился за чемпиона, чья жизнь висела на волоске, за Джордано Сачердоте, за Андреа Сориа, за инженеров и механиков, составлявших гордость команды, за блистательное созвездие талантов, за их дерзания и свершения, питавшие славу человека, лишенного человеческих чувств.

Раулем двигали прежде всего уважение и привязанность к Мистралю, чувство вины за аварию, из-за которой жизнь чемпиона теперь зависела от медицинской аппаратуры. Одушевленный собственным порывом, он даже не почувствовал обрушившейся на него пощечины и едва услышал сопровождавшие ее слова.

— Заткнись, пидер, — прошипел Джанни, вложив в оскорбление весь яд, скопившийся у него внутри. — Прикуси свой поганый язык или вылетишь вон из команды.

6

Флоретта Руссель была единственной дочерью прославленного и всеми почитаемого парижского специалиста по уголовному праву, в доме которого собирались сливки международной политики, журналистики и финансов. Девочка не выказала особой склонности к учебе, зато доказала, что обладает врожденной элегантностью и настоящим парижским шиком. Когда до адвоката Русселя дошло, что его дочери суждено оставаться вечной второгодницей на юридическом факультете, он согласился с ее переходом в редакцию журнала «Вог».

Флоретта с головой окунулась в работу, ловко уклоняясь от товарищеских подножек коллег, искусно лавируя между причудами великих модельеров и капризами королей фоторепортажа. Благодаря своим поразительным, врожденным организаторским способностям она сумела завоевать расположение главного редактора. Но вскоре весь этот мишурный мир ей наскучил, и в тот самый день, когда ее назначили редактором отдела, она подала заявление об уходе.

В это же время Флоретта поняла, что беременна. Поделившись новостью с виновником торжества, человеком честолюбивым и не слишком обремененным совестью, она услышала в ответ, что семья и дети в данный момент не входят в его планы, а потому прощай, дорогая.

В тех кругах, где вращалась блистательная Флоретта, даже в семидесятые годы, несмотря на несомненные завоевания сексуальной революции, на детей, рожденных вне брака, смотрели косо. Тем не менее она решила сохранить ребенка. Когда малышу исполнилось пять лет, Флоретта устроила грандиозный прием в своем парижском доме на авеню Маршала Нея. Среди гостей была Шанталь Онфлер с мужем, итальянским гонщиком по имени Мистраль Вернати, участником «Формулы-1». После первой, случайной встречи Мистралю и Флоретте представился случай познакомиться поближе, и между ними возникло взаимопонимание, вскоре перешедшее в задушевную и крепкую дружбу. Столь несхожие по социальному происхождению, культурным традициям и образу жизни, они питали друг к другу искреннее уважение и привязанность. Мистраль предложил Флоретте на постоянной основе управлять его стремительной карьерой, и она с энтузиазмом приняла предложение, захваченная его рассказами о мире автомобильного спорта.

Флоретта ворвалась в жизнь Мистраля стремительно, как ветер, и тут же, со свойственной ей деловитостью и энергией, развернула бурную деятельность. Став посредницей между чемпионом и прессой, она принялась целенаправленно создавать его общественный облик, привлекательный для публики, организуя интервью, фоторепортажи, участие в телепрограммах. Ее статьи о нем публиковались как в ежедневных газетах, так и в специализированных изданиях. Когда речь зашла об оплате ее услуг, она попросила процент с доходов Мистраля. В последнее время работа стала приносить ей по полмиллиона долларов в год: внушительная цифра даже для Флоретты, никогда не нуждавшейся в деньгах.

Флоретта стала для Мистраля ангелом-хранителем. Когда чемпиона после аварии доставили в госпиталь, она распорядилась перевезти свои личные вещи и багаж Марии в один из номеров миланского отеля «Плаза», позаботившись также и о том, чтобы новость не просочилась в прессу.

Этот отель она выбрала из-за близости к госпиталю, и, когда Мария вышла из отделения интенсивной терапии с доктором Спадой, Флоретта была уже на месте, готовая проводить ее в гостиницу. Заодно она успела разместить там Мануэля и Фьямму, прибывших в Милан под присмотром Рашели, своей постоянной няньки, заботливой, как мать, и свирепой, как прусский фельдфебель.

Когда Адель Плувен чуть ли не силой вывели из реанимационного отделения, она тоже перебралась в гостиницу, где нашла Рашель и внуков, уже ожидавших ее появления. Вид у нее был совершенно разбитый, глаза покраснели и опухли от слез, она хромала больше обычного.

Мануэль с разбегу бросился ей на шею и спросил с обескураживающей детской прямотой:

— Это правда, что папа умирает?

Фьямма тем временем улыбалась простодушной и трогательной улыбкой, свойственной слабоумным, терпеливо дожидаясь разрешения Адели подойти и сесть рядом.

— Твой отец скоро выздоровеет, вернется домой и задаст тебе перцу, — через силу пошутила бабушка.

Потом она взглянула на Фьямму, и ее сердце болезненно сжалось. Адель обожала эту девочку и смотрела на нее как на родную дочь Мистраля. Она высвободилась из объятий Мануэля и наклонилась к Фьямме.

— А ну-ка иди сюда, поцелуй меня, — ласково проговорила старуха.

Фьямма с восторгом обняла бабушку.

— Ты ела виноград? — спросила она.

Адель удивилась вопросу:

— Почему ты так решила?

— От тебя так вкусно пахнет американским виноградом. Мне нравится американский виноград, — пояснила девочка. Ей очень хотелось спросить о здоровье Мистраля, но она не решалась.

Адель направилась в большую, ярко освещенную гостиную, с трудом пробираясь по толстому ковру к обитому парчой креслу. Ноги ее больше не держали, и Фьямма взяла ее под руку, чтобы помочь.

— Флоретта говорит, что тебе надо отдохнуть, бабушка, а вон там для тебя приготовлена комната, — сказала девочка.

— Да кто она такая, эта Флоретта, что раздает приказы незнакомым людям? — возмутилась Адель, продолжая переступать нетвердыми шажками. — Что за люди вас окружают? Живете как в цыганском таборе! — добавила она ворчливо.

— Флоретта — это Флоретта, — рассудительно объяснила Фьямма. — Ее все слушаются. Даже папа.

— Флоретта — это я, — объявила женщина, появившаяся в гостиной в эту минуту.

Высокая и худая, как жердь, она в первое мгновение показалась простодушной Адели похожей на запомнившееся с детства воронье пугало, стоявшее в огороде на их ферме в Бонье, но, разглядев незнакомку поближе, старуха была поражена ее красотой. На вид ей было лет тридцать пять, на самом деле могло быть и гораздо больше. Несмотря на худобу, стройное тело было удивительно женственным. Черные с проседью волосы были подстрижены очень коротко, на загорелом лице выделялись золотистые, кошачьего разреза глаза, носик был маленьким, небольшой рот — полным и чувственным. Она похожа на дикую кошку, готовую к прыжку, подумала Адель.

— А вы, как я полагаю, и есть знаменитая бабушка Адель? — Флоретта, чуть улыбаясь, протянула руку, которую Адели пришлось пожать, после чего она наконец опустилась в кресло, совершенно выбившись из сил.

Дети подбежали и дружно, одним прыжком, расселись на мягких подлокотниках кресла. Мистраль рассказывал Флоретте о тяжелом характере матери, поэтому ее ничуть не смутил холодный прием. Она смотрела на несчастную старуху с бесконечным сочувствием и пониманием: ведь она сама была матерью и при малейшем дуновении ветерка трепетала за своего уже великовозрастного сына, с которым вынуждена была подолгу разлучаться. Два дня назад она узнала, что ее Шарль намерен жениться. Это известие застало Флоретту врасплох и повергло в ужас. Она намеревалась отправиться к сыну в Париж сразу же по завершении чемпионата в Монце, но несчастный случай с Мистралем спутал все ее планы.

— Я взяла на себя смелость приготовить для вас спальню, чтобы вы могли отдохнуть, — сказала Флоретта.

— Спасибо, — ответила Адель, — я очень устала.

— Чувствуйте себя как дома, мадам Адель. Скажите мне только, чем еще я могу быть вам полезной, — улыбнулась Флоретта.

— Только бог, если услышит меня, сможет мне помочь, — тяжело вздохнула Адель.

— Верьте, и господь услышит ваши молитвы, — ласково успокоила ее Флоретта.

Старуха закрыла глаза и кивком головы дала понять, сколь глубока ее вера в милость всевышнего. Дети прижались к бабушке, не сводя с нее любопытных глаз.

— Наверное, мне следует воспользоваться этой спальней, о которой вы говорите, но теперь, когда я села, мне уже нелегко собраться с силами и снова встать, — пожаловалась Адель. — А где ваша мама? — спросила она, повернувшись к внукам.

— Мама спит, — ответила Фьямма.

— Как она может спать, когда кругом столько народу? — удивилась Адель.

— Все верно, уснуть невозможно. И вот я здесь, — воскликнула Мария, появляясь в дверях. Подойдя к Адели, она наклонилась и расцеловала ее в обе щеки.

— Не могу сказать, что ты хорошо выглядишь, — заметила старуха, глядя на измученное усталостью и переживаниями лицо Марии.

— Зато ты просто цветешь, — пошутила та.

Адель знала Марию еще ребенком и, увидев ее вновь после долгого отсутствия, была поражена ее красотой. Но теперь подруга Мистраля показалась ей внезапно постаревшей. Охваченная порывом благодарности за любовь, связывающую Марию с ее сыном, Адель ощутила к ней что-то вроде материнского чувства.

— Все обойдется, — со вздохом сказала Мария.

— Конечно! — отозвалась Адель, чтобы ее подбодрить.

— Я рада, что ты здесь.

— Будем дежурить по очереди, — предложила Адель. — Но теперь ты должна показать мне обещанную комнату. Я в этих больших отелях блуждаю, как в лесу.

Ради такого исключительного случая она решила избавить Марию от своих вечных причитаний по поводу их бродячей жизни, возмущавшей ее до глубины души. Флоретта проводила ее в спальню, маленький Мануэль радостно прыгал вокруг бабушки.

Мария осталась с Фьяммой, они сели рядышком на диванчике.

— Когда папа выздоровеет? — спросила девочка.

Мария погладила ее по прямым, спадающим на плечи волосам, густым и рыжим, как мед.

— Надо немного подождать, — ответила она мягко.

— Сколько? — не отставала Фьямма, во всем любившая точность и определенность.

— Не знаю, но он обязательно выздоровеет, и это главное.

— Значит, он как будто бы уже здоров, — бодро заключила девочка.

— Все верно, так и есть, — Мария продолжала гладить ее волосы.

Из коридора донесся голос Флоретты, говорившей с каким-то мужчиной. Фьямма прижалась к матери, ища защиты. Они были одни в огромной гостиной, залитой светом. В этой позе их и застал появившийся на пороге Джанни Штраус.

Мария молча смерила его взглядом. Фьямма тоже не сводила с него встревоженных глаз. Его внезапное появление напугало девочку.

— Привет, Мария, — сказал Джанни, войдя в гостиную и останавливаясь в нескольких шагах от них.

— Что тебе нужно? — сухо спросила Мария.

— Я прилетел из Нью-Йорка, как только узнал, — в голосе Джанни прозвучали столь несвойственные ему обычно уважительные нотки.

— Я должна тебя поблагодарить? — враждебным тоном осведомилась Мария.

— В этом нет необходимости, — сказал он тихо.

Флоретта оставалась поблизости, готовая прийти на помощь.

— Я видела графиню в госпитале, — сообщила Мария, не приглашая его сесть. — Похоже, она привезла сюда своих адвокатов.

— Возможно.

— Стервятники чуют запах наследства, — заметила она.

— Не забывай, по закону графиня — законная супруга Мистраля, — предостерег ее Джанни.

Мария в ответ лишь крепче сжала в ладонях ручку Фьяммы.

— Это твоя дочь? — спросил Джанни.

Ему было прекрасно известно, что у Марии есть дочка с синдромом Дауна, но он ни разу раньше ее не видел.

Мария кивнула.

— Ей, наверное, лет двенадцать?

— У тебя хорошая память, — усмехнулась она.

— Она родилась вскоре после смерти моего отца, — пояснил он.

— Петер так ее и не увидел, — уточнила Мария.

Джанни был явно смущен и смотрел на Фьямму, словно пытаясь найти в кротком взгляде девочки ответы на мучившие его вопросы, подтверждение или опровержение своих сомнений.

— Она действительно твоя сестра, — прошептала Мария, — пора тебе с ней познакомиться.

7

Не говоря ни слова, Джанни Штраус опустился в кресло, в котором только что сидела Адель. Он выглядел подавленным и растерянным.

— Мне… стыдно, — с трудом выдавил он из себя.

— Потому что услышал от меня о том, что тебе и раньше было известно? — Тон Марии был непримиримо враждебным. Не сводя с него глаз, она сделала знак Флоретте, чтобы та увела девочку.

— Мама, мне обязательно надо уходить? — спросила Фьямма, встревоженная странным разговором матери с незнакомцем.

— Да, дорогая, тебе пора, — подтвердила Мария.

Фьямма послушалась, не споря. Когда они остались одни, Джанни Штраус судорожно перевел дух, словно ему не хватало воздуха.

— Мне стыдно, — повторил он.

— Ты это уже говорил, — сказала Мария по-прежнему холодно и сухо, — но я не вижу причин.

— Я так мало знаю об отце и практически ничего — об этой девочке.

— Если бы ты только захотел, все было бы по-другому.

— Я не смог примириться с твоим присутствием. Я тебя терпеть не мог, — признался он.

— Зачем ворошить прошлое? Лучше оставим все, как есть.

— Теперь, когда я увидел твою дочку, это невозможно.

— Но ты же знал, что она есть!

— Да, но я ее никогда не видел. А теперь для меня все переменилось. Ты можешь это понять? Это правда, что ее зовут Фьяммой? — спросил он вдруг.

— Разве тебе не нравится это имя?

— Оно ей идет, — Джанни закрыл лицо руками и замер на несколько мгновений. — Отец обязательно женился бы на тебе, если бы не погиб, — добавил он.

— Замужество никогда не было для меня целью жизни.

— Но для Фьяммы это имело бы решающее значение.

— У Фьяммы есть отец.

— Ты рискуешь потерять и его, — грубо напомнил он.

Мария обожгла его гневным взглядом.

— Это самая гнусная ложь, какую мне когда-либо приходилось слышать. Интересно знать, откуда вдруг такая забота обо мне и моих детях?

Пока великий Петер Штраус был жив, Джанни относился к ней крайне враждебно. После смерти отца он сделал вид, что знать ее не знает, хотя ему было известно, что она ждет ребенка. Отец не делал секрета из своих отношений с Марией, наоборот, он страшно гордился их близостью. Но как раз накануне решающей встречи с адвокатами, на которой должны были быть определены условия его развода с женой, Марианной Фукс, Петер погиб в дорожном происшествии. На частной дороге, поднимавшейся от озера Комо к его вилле, машину, в которой он ехал один, сбил тяжелый грузовик, скрывшийся с места аварии. Грузовик так и не нашли; дело о наезде было отправлено в архив. Смерть предпринимателя стала последней в ряду множества загадок, окружавших его жизнь.

— Послушай, Мария, возможно, Мистраль выживет. Я искренне на это надеюсь. Но мы должны действовать, исходя из худшего, — стоял на своем Джанни.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты должна вести себя так, чтобы во второй раз не остаться на бобах.

— Неужели в тебе совесть заговорила через столько лет? Что-то не верится, — удивилась Мария.

— Ты никогда никому не доверяешь? — попрекнул ее Джанни.

— Всякий раз, стоило мне кому-то довериться, я оказывалась в сточной канаве. Потому и спрашиваю, с какой такой радости ты вдруг стал заботиться обо мне?

Джанни поднялся и пересел на диван рядом с ней.

— Скажем так: время сглаживает острые углы, с годами люди меняются. Мы не должны забывать, что законной наследницей Мистраля в случае его смерти будет Шанталь Онфлер. Если ему суждено умереть, — повторил он невозмутимо, — все, что у тебя есть, перейдет к его жене. Ты имеешь хоть какое-то представление о состоянии Мистраля?

— Я знаю, что он богат, но, если он умрет, для меня все потеряет смысл. И его богатство тоже.

Годовой оборот предприятий Мистраля превышал тридцать миллионов долларов. Фирма «Промо-Ми» в Монте-Карло занималась недвижимостью, продажей автомобилей и рекламной деятельностью. Ее представительство, включавшее огромный конференц-зал, размещалось в солидном семиэтажном здании. В Париже находилась «Пабли-Ассошиэйтед», компания по связям с общественностью, представлявшая интересы Мистраля и других известных спортсменов. Фирма активной рекламы в Милане обслуживала интересы спонсоров на европейском рынке.

Мария была в курсе всех дел, но без Мистраля все его огромное состояние ничего для нее не значило.

— Ты должна проявить инициативу. Прижми ее к стенке, не давай ей развернуться, — посоветовал Джанни. — Тебе надо растить двоих детей. Мистраль сколотил для них огромное состояние, нельзя допустить, чтобы оно уплыло в чужие руки.

Мария смотрела на него с подозрением.

— Скажи честно, ты не пытаешься использовать меня, чтобы насолить графине?

Джанни Штраус вспыхнул до корней волос.

— С какой стати?

— Только не изображай святую простоту, у тебя это плохо получается, — резко произнесла Мария. — Я знаю, у тебя свои счеты с француженкой, и тебе не терпится столкнуть ее со скалы. Но ты бы хотел сделать это моими руками.

Джанни вскочил как ужаленный.

— Ты бредишь! — закричал он визгливым тонким голосом.

— Мир тесен, Джанни. В конечном счете все знают всё обо всех.

— Я только хотел тебе помочь, — уже без надежды убедить Марию повторил Джанни.

— Будем считать, что я оценила искренность твоих намерений, — с усмешкой отозвалась Мария.

— Если передумаешь, помни: я в полном твоем распоряжении, — не желая сдаваться, Джанни вынул из кармана и положил на стол свою визитную карточку.

— В этом нет необходимости. Мистраль выживет.

* * *

Она надела поверх туфель голубые пластиковые бахилы, облачилась в халат того же цвета и убрала волосы под шапочку. Хирургическая маска закрывала ей рот. Только в таком одеянии ее впустили в палату интенсивной терапии, куда был переведен Мистраль, наконец-то вновь обретший способность дышать самостоятельно, без помощи искусственных легких.

— Вы можете остаться всего на несколько минут, — сказала медсестра, указав ей на стул, поставленный в изножье кровати. Мария села и замерла, едва дыша, пристально изучая погруженное в глубокий сон, страдальчески осунувшееся лицо, черные круги под глазами и обескровленные губы.

— Веди себя как подобает мужчине, — сказала она тихо, словно он мог услышать, — не бросай нас. Дети только и говорят что о тебе, они ждут тебя. Твоя мать тоже с нами. Ты всем нам нужен. Хотела бы я рассказать что-нибудь смешное, чтобы ты улыбнулся, но никак не выходит. — Ее глаза наполнились слезами.

Перед свиданием у Марии состоялся разговор с врачом, и он попытался ее успокоить, как только мог, сказав, что коматозное состояние может продолжаться неделями, хотя мозговая деятельность Мистраля не нарушена.

— Знаешь, чего мне больше всего сейчас хочется? — продолжала Мария. — Лечь в эту кровать и разделить с тобой твои страдания. Но все, что я могу, — это сидеть здесь и смотреть на тебя. А скоро меня прогонят, и мне придется уйти.

Она встала и тихонько провела кончиками пальцев по руке Мистраля, потом снова села и, глядя на это неподвижное лицо, стала вспоминать их первую встречу.

Марии только-только исполнилось восемнадцать, ею владела почти невероятная мечта пройти обучение и стать дамским мастером в парикмахерской Ванды в Чезенатико, самой популярной во всей Романье.

Она ехала на велосипеде из Каннучето и на улице Рома, прямо на самом перекрестке, пропорола гвоздем покрышку. Мария была в отчаянии, из-за этого дурацкого происшествия она рисковала опоздать. Мистраль, подпиравший стену у мастерской Примо Бриганти, наблюдал за происходящим с обычным для него ленивым и вызывающе самоуверенным видом.

— Помощь не нужна? — осведомился он, не сдвинувшись ни на миллиметр.

— Да я на все готова, лишь бы починить эту проклятую железку! — в сердцах вскричала Мария.

— Отдашь самое дорогое? — нагло ухмыльнулся он.

— Если ты мне немедленно починишь эту покрышку, я сделаю все, что захочешь! — воскликнула она.

За несколько минут Мистраль починил покрышку, подкачал воздушную камеру, смазал втулки и цепь, укрепил педали.

— Вот. Совсем как новый, — сказал он с гордостью.

— Сколько я тебе должна? — торопливо спросила девушка. Ей не терпелось наверстать упущенное время.

— Ты прекрасно знаешь, — многозначительно ответил молодой человек.

— Ты что, решил, что я это всерьез? — ахнула Мария.

— Для меня данное слово — все равно что расписка кровью, — торжественно провозгласил Мистраль.

— Лучше скажи, сколько я тебе должна, — сердито отрезала девушка.

— Не беспокойся, когда придет время, я с тебя все взыщу сполна, — подмигнул он, помогая ей сесть на велосипед.

Мария тогда уехала с тревожно бьющимся сердцем.

Теперь, глядя на безжизненное лицо Мистраля, она прошептала:

— Я в тебя сразу влюбилась и люблю до сих пор.

Оманья

1972 год

1

Сильвано Ваккари вел двухместную «Ланчию» с лихостью подростка, хотя ему было уже за пятьдесят. Он хорошо выглядел для своих лет, несмотря на лысину и избыточный вес.

Лучо Баттисти через динамики стереоустановки разливался соловьем про любовь, что, подобно скале, неподвластна времени и ветру.

Розильда Спада, сидевшая рядом с Сильвано, была в восторге. Вечерняя заря окрасила горизонт в золотые и пурпурные тона.

У Розильды была роскошная грудь, несколько лет назад она, тогда еще Розильда Фаббри, чуть было не стала королевой красоты Эмилии-Романьи.

— Как поэтично! — прошептала она, упиваясь словами песни.

Сильвано сунул руку ей под юбку и запустил пальцы в трусики. Она улыбнулась, не делая ни малейшей попытки сопротивляться. Сильвано был так мил, что у нее не хватало духу попрекнуть его за эту маленькую вольность. Она лишь взглянула на наручные часы, прелестные платиновые часики «Эгер-ле-кутр», осыпанные бриллиантами. Это был подарок Сильвано.

— А мы успеем? — спросила она.

Обстановка на дороге в субботний вечер была напряженной, и Сильвано прилагал все усилия, чтобы не выбиться из графика.

— Я же обещал, что ты будешь дома к семи, значит, так и будет. Не опоздаешь ни на минуту. Мы же не хотим, чтобы страдал твой благоверный, — сказал он.

— Если кто и пострадает, так это я, — уточнила Розильда, вспоминая, какой пламенной оплеухой наградил ее несколько дней назад любящий супруг. Из-за пустячного подозрения она едва не попала в больницу. «По-своему он меня любит», — говорила она в оправдание мужу. Она тоже по-своему любила Маттео Спаду, уважаемого специалиста-кардиолога, работавшего в Чезене, в местной больнице, просто ей не хватало сил противостоять искушению. Будучи заботливой матерью и любящей женой, она делала все возможное, чтобы укрепить семью.

Пока Баттисти с надрывом распевал про поруганную любовь, Сильвано свернул на пыльный проселок сразу же за мостом, по дороге на Чезенатико. Его намерения не вызывали сомнений.

— Разве это не трогательно? — спросила она.

— Ясное дело! — воскликнул он, ощупывая влажный от любовной росы бугорок Розильды.

Разомлев от романтики, она уже готова была отдаться своему щедрому другу. Машина остановилась, и Сильвано удвоил усилия, стремясь распалить ее по-настоящему.

— Мы опоздаем, — причитала она слабеющим голосом, уступая его натиску.

— Мы быстро, вот увидишь, — прошептал он, задыхаясь.

— Ты так нежно просишь, что у меня не хватает духу отказать, — вздохнула она.

Сильвано сдержал слово. Вскоре он опять повернул ключ зажигания, и машина тронулась, но в тот самый момент, когда они уже выезжали на дорогу, ведущую в Чезенатико, мотор вдруг закашлялся, как старый курильщик, сделал пару рывков и заглох.

— Что случилось? — всполошилась Розильда.

— Похоже, горючее кончилось, — ответил он, недоуменно покачивая головой.

— Как это может быть? Мы же залили полный бак полчаса назад, — запротестовала она.

— Сам знаю! — буркнул Сильвано. — Именно это и показывает стрелка. — Не сводя глаз с приборного щитка, он вновь попытался завести машину, но безуспешно.

— Мама согласилась посидеть с малышом, мне пора его забирать. И что теперь прикажешь делать? Как мне туда доехать?

Не удостаивая ее ответом, Сильвано вылез из машины, хлопнув дверцей, открыл капот и принялся копаться внутри. Вскоре, с грохотом опустив крышку на место, он вышел на обочину и стал голосовать.

Розильда последовала за ним. Ее личико, обычно похожее на персик, позолоченный солнцем, побледнело от испуга, в грудном, воркующем голосе появились сварливые нотки.

— Что же нам теперь делать? — причитала она.

Сильвано ее даже не слышал. Что случилось с его мощной машиной? Как она могла подвести его в такую минуту?

— Можешь ты мне ответить? Мне надо вернуться к мужу, ты что, забыл? — наседала на него Розильда.

Лицо Сильвано вдруг озарилось догадкой.

— Должно быть, сломался бензиновый насос! — воскликнул он.

— Ну, допустим, и что это меняет? — ядовито прошипела Розильда. — Ты во всем виноват! Кто говорил: «Успеем, успеем!»? Вот и успели! Что же мне теперь делать? — Она заплакала безутешно, как обиженный ребенок.

Наконец Сильвано заметил приближающийся автомобиль и замахал руками, чтобы привлечь к себе внимание. Машина остановилась.

— Вам нужна помощь? — спросил водитель.

— Мне нужен механик, — ответил Сильвано. — Есть тут мастерская где-нибудь поблизости?

— Механик-то есть. Прямо на въезде в Чезенатико, — сказал водитель, крепкий старик лет семидесяти. — Только я не думаю, что он разбирается в таких машинах, как ваша. Прямо танк, — добавил он уважительно.

— Попробовать стоит, — живо вмешалась Розильда.

— Если хотите, я вас туда отбуксирую, — предложил старик.

Он хорошо знал механика, понимал, насколько ограничены его возможности, но ему льстила мысль, что его увидят в компании с такой сногсшибательной красоткой.

Они подъехали как раз к закрытию мастерской.

— Этим людям нужна помощь, — сказал пожилой синьор, заглядывая через порог.

— Ничем не могу помочь, — ответил механик, обтирая руки ветошью. В тот вечер в баре «Спорт» на улице Рома должен был начаться турнир по кеглям, в котором он был одним из главных участников. И уж конечно, он не собирался пропускать начало соревнований из-за какого-то чужака с моденскими номерами. Его дочь вышла замуж за парня из Модены, и брак оказался настолько неудачным, что бедной девочке пришлось вернуться к родителям в Чезенатико. С тех пор он, Примо Бриганти, заимел зуб на всех жителей Модены.

— Может, вы все-таки попробуете? — вмешалась Розильда, демонстрируя самую ослепительную из своих улыбок.

Оглядев ее с головы до ног, Примо Бриганти решил, что пойдет ради нее на любую жертву, а вот ее спутника будет обслуживать только в рабочие часы.

— Оставьте машину здесь, я посмотрю ее в понедельник, — предложил он.

— Все дело в бензиновом насосе, — авторитетно заявил Сильвано. — Если вы найдете мне запасной, об остальном я сам позабочусь.

— Хотите, чтобы я поверил, что вы сами в состоянии снять старый насос и заменить его новым? — Механик был ошеломлен.

— Именно так, — подтвердил Сильвано.

— У меня нет запасного, — остудил его пыл Примо Бриганти. — А если бы и был, не думаю, что мне удалось бы его заменить, — прибавил он честно. — Как бы то ни было, продажа запчастей закрыта до понедельника.

Ему было приятно видеть, как все неудачно складывается для этого незваного чужака, имевшего наглость прикатить сюда из Модены да еще похваляться, что он сам, собственными силами сможет отремонтировать такой сложный двигатель. Да кто он такой, в конце концов?

— Прошу вас, сделайте что-нибудь! — умоляюще воскликнула Розильда. Она была на грани истерики.

— Я в отчаянии, синьора, — сокрушенно ответил механик. — Все, что я могу сделать, я вам уже предложил. Будь это малолитражка, ну, тогда я еще мог бы…

Оседлав старый велосипед, он прокричал кому-то, скрытому в недрах мастерской:

— Мистраль, запри лавку, я уезжаю.

Из глубины сарая появился высокий худой паренек в синей спецовке. Его лицо и руки были перепачканы маслом. Он посмотрел на «Ланчию», потом перевел взгляд на несчастную парочку.

— Вы уверены, что это насос? — спросил он.

Сильвано кивнул и сухо добавил:

— Я не хотел бы терять время.

Он считал, что этот подмастерье вряд ли смог бы оказаться ему полезным даже на автомойке.

Мистраль пропустил недружелюбную реплику мимо ушей.

— Может, откроете капот? — предложил он, не обращая ни малейшего внимания на заносчивость Сильвано. Тот повиновался.

Мистраль склонился над мотором и, немного покопавшись в путанице проводов и трубок, объявил:

— Шарнир работает нормально. Все дело в мембране. Она затвердела и треснула. Все остальное в порядке.

— Это я и сам понял, — кивнул Сильвано по-прежнему сухо. — Мне придется где-то найти машину, — добавил он.

— Разве вы не хотите вернуться домой на своей? — удивился Мистраль.

Сильвано вопросительно взглянул на парня, но ничего не ответил.

— Я считаю, что мембрану можно сделать самому, — продолжал Мистраль. — Вы же готовы были заменить весь блок, я сам слышал. А это не так-то просто, особенно для того, кто ничего не смыслит в моторах.

— Представьте, я в них кое-что смыслю. Гораздо больше, чем вам кажется, — обиделся Сильвано.

— Ну так помогите мне! — воскликнул молодой механик. — Идемте со мной. — Он пригласил Сильвано зайти в мастерскую, включил свет и принялся рыться в сундуке, набитом всякой всячиной, пока не нашел, что искал: старую воздушную камеру.

— Вырежем мембрану вот из этого, что вы скажете? — предложил Мистраль.

Сильвано не знал, слушать ли ему этого сумасшедшего или оставить его бредить в одиночестве.

— И мы сможем уехать? — обрадовалась Розильда.

— По-моему, это возможно.

— Ладно, попробуем, — решился Сильвано.

Мистраль взял ножницы и вырезал кружок из камеры.

— Она сработает? — в надежде спросила Розильда.

— Не знаю, раньше не пробовал. Но думаю, все получится.

— Как тебе пришла в голову такая мысль? — Сильвано был потрясен.

— Я часами копаюсь в моторах и читаю автомобильные журналы. За такую тачку, как у вас, я бы дал перерезать себе глотку, — мечтательно вздохнул Мистраль.

— Значит, ты наслышан о Сильвано Ваккари, — не отступал тот.

— А как же! Знаменитый инженер, доводчик гоночных машин!

— Сильвано Ваккари — это он, — Розильда с гордостью указала на своего спутника.

Красивое лицо Мистраля расплылось в широкой улыбке.

— Значит, мне придется совершить чудо. Не беспокойтесь, синьор Ваккари, вы вскоре уедете на своей машине.

— Ты не пожалеешь, что помог мне, — торжественно заверил его Сильвано. — Как тебя звать?

— Меня зовут Мистраль Вернати.

— Мистраль? — переспросила Розильда, зачарованно глядя на удивительного парня.

— Так называется ураганный ветер, дующий в Провансе, — объяснил он.

— Дай ему поработать спокойно, — остановил ее Сильвано.

Мистраль тем временем, действуя наждаком, зачистил и стесал по краям аккуратно вырезанный из камеры кружок. Потом, с помощью Сильвано, уже захваченного фантастической идеей, вставил самодельную мембрану на место старой, пришедшей в негодность.

— Ну вот, дело сделано, — сказал он наконец. — Теперь попробуйте завести мотор.

Во время операции Розильда стояла в сторонке и безмолвно возносила страстные молитвы Пречистой Деве, давая обет никогда больше не изменять мужу, если только ей удастся выбраться из этой передряги. Она подошла поближе в тот самый миг, когда случилось чудо. Бензин вновь начал поступать в насос, и мотор наконец-то завелся.

Сильвано с восхищением взглянул на молодого человека и улыбнулся.

— Это, конечно, не вечный двигатель, но сотню-другую километров продержится, — заметил Мистраль.

Розильда на прощание обняла его с самым искренним восторгом и села в машину. Сильвано вытащил из внутреннего кармана пиджака визитную карточку.

— Мистраль Вернати, — произнес он торжественно, — этот вонючий сарай не достоин тебя. Если надумаешь приехать в Модену, у меня есть для тебя работа.

Молодой человек взял карточку и взглянул на нее так, словно держал в руке золотой самородок.

— Когда? — спросил он.

— Как насчет понедельника? — предложил Сильвано.

— Понедельник — это послезавтра, — уточнил Мистраль.

— Хочешь приехать раньше? — усмехнулся Сильвано, вытаскивая из бумажника пару банкнот. — Вот тебе на проезд. Я буду тебя ждать, — попрощался он с дружеской улыбкой.

2

Старуха и девушка сидели в густой тени пышно разросшегося страстоцвета на задней веранде старинного деревенского дома. Нижний этаж, где когда-то располагались конюшня и склад сельскохозяйственного инвентаря, был превращен в процветающий сельский ресторанчик. На верхнем этаже жила семья. За кустами страстоцвета виднелось бывшее гумно, теперь уложенное бетонными плитами и защищенное навесом из дикого винограда. Под навесом были расставлены в шахматном порядке летние столики, покрытые клеенкой в белую и зеленую клетку, и плетеные стулья. За гумном простирались кукурузные поля. Початки потрескивали под утренним ветерком, золотясь под теплым солнцем начала сентября. В воздухе еще чувствовалось лето, но уже можно было угадать приближение гроз, прокладывающих дорогу осени.

Пластмассовое кресло едва вмещало тело внушительной старухи. Девушка сидела на отделанном зеленым пластиком столе, лениво болтая в воздухе стройными длинными ногами.

— Долго мне еще мучиться? — ворчливо спросила старая женщина, изнемогая в сдавившем ей голову пластиковом чепце. Раскаленный воздух из фена обвевал ее густые серебряные волосы, аккуратно накрученные на бигуди.

— Имей терпение, бабушка. Зато теперь у тебя будет красивая прическа. Ты у меня станешь настоящей модницей, — заявила девушка.

— Какие глупости, — возмутилась старая женщина, — и сколько ненужных слов!

Ей было досадно, что любимая внучка не хочет говорить на живописном и выразительном романьольском диалекте.

Из кухни вместе с веселой мелодией, исполнявшейся по радио, доносились запахи готовки и голоса хлопотавших у плиты членов семьи Гвиди. Они были заняты приготовлением блюд воскресного меню, достойного завсегдатаев ресторанчика, отличавшихся простыми вкусами и лужеными желудками.

— Послушай, Мария, мне уже невмоготу! Сними с меня эти штуки и дай мне наконец уйти на кухню. Уже скоро полдень, а я еще не принималась за английский десерт[8], — заворчала старуха.

— Да ну же, бабушка! Я тебе делаю бесплатную укладку, а ты еще жалуешься. Знаешь, сколько стоит такая прическа у Ванды? — с вызовом спросила Мария.

— А ты, бездельница, знаешь, на что бы ты жила, если бы все мы за тебя не работали? — с ворчливой лаской в голосе осадила ее бабушка Джанна, женщина добродушная и покладистая.

Именно ей много лет назад пришла в голову мысль открыть сельский трактир. Джанна была превосходной поварихой и постепенно сумела завоевать постоянную клиентуру, приносившую заведению солидный доход. Она гордилась своим ресторанчиком. Здесь подавали тушеную говядину, рагу по-деревенски, бараньи котлеты, домашнюю лапшу, «безбожники»[9], плов с моллюсками, уху с лепешками, бисквитные пирожные с кремом и красным ликером. Именно бабушка Джанна была шеф-поваром. Ее сын Адельмо и Роксана, ее невестка, повиновались ей во всем. Ее внуки, Антарес и Эней, работали в кухне без особой охоты и обслуживали посетителей только ради того, чтобы маленькое семейное предприятие приносило с каждым днем все больше дохода. Только Мария не любила ресторан, и даже бабушке не удавалось ее переубедить.

— Смотри, будешь вертеться, прическа не получится, и ты растеряешь всех своих кавалеров, — шутливо пригрозила внучка.

Расторопная в работе и острая на язык, бабушка очаровывала посетителей своими рассказами о добрых старых временах. Младшая из одиннадцати детей в семье рыбака, она родилась и выросла в Чезенатико. Ей нравился вид побережья зимой, когда оно было пустынным и заброшенным. Летом побережье наводняли толпы шумных отдыхающих, но с этим приходилось мириться, так как эти люди кормили ее семью и многие другие семьи. Старая Джанна еще застала те времена, когда на вилле «Адриатика», превращенной впоследствии в гостиницу, жила принцесса Одескалки, помнила важных господ, приезжавших на летний сезон, например, знаменитого Новелли[10] или оперную певицу Элену Бьянки-Каппеллини. Ее детство прошло в Романье, которой больше не было. Потом она вышла замуж за Этторе Гвиди, крестьянина из Каннучето, переехала в этот старинный деревенский дом вдали от берега и со свойственным ей трудолюбием и предприимчивостью превратила его в процветающий сельский трактир.

— Смейся, смейся. Когда-нибудь поймешь, какая ты дуреха, — одернула ее бабушка.

Она никак не могла примириться с выбором внучки, которая предпочла семейному делу ученичество в парикмахерской Ванды, где ей приходилось выполнять всякую работу, от подметания полов до мытья волос клиенткам.

— Пойми, мне здесь тесно, бабушка, — призналась внучка. — Конечно, работа у Ванды — это не предел мечтаний, но я предпочитаю запахи шампуней и лосьонов запаху пережаренного лука.

В Каннучето жили в основном крестьяне и не было никаких достопримечательностей, кроме церкви, начальной школы и двух жалких забегаловок с помпезными наименованиями: бар «Астория» и «Гран-кафе». Крестьянская усадьба Гвиди находилась на околице селения, за ней насколько хватало глаз простирались поля.

— Лучше быть служанкой в своем доме, чем хозяйкой в чужом, — рассуждала бабушка, призывая на помощь крестьянскую мудрость, от которой Мария была бесконечно далека. — Насколько я знаю, в доме Ванды ты даже не хозяйка.

— Я учусь ремеслу, — возразила девушка. — Столько богатых дам приезжает сюда на лето из Болоньи, из Пескары, даже из Турина и Милана!

— Весь мир — одна большая деревня, — с важным видом изрекла старуха и, решив, что с нее довольно мук, сорвала с головы проклятый пластиковый чепец. — Слова — это всего лишь слова, что здесь, что в Риме. Пустая болтовня. Повсюду есть хорошее, а есть и плохое. Одни живут честно, другие воруют. Но я точно знаю: чем больше город, тем больше грехов.

Насупившись, Мария принялась уверенными и ловкими движениями снимать бигуди с бабушкиных волос.

— По-твоему, это грех, если девушка хочет реализовать свои возможности? — воскликнула она с излишним нажимом, словно начинающая актриса, пробующаяся на роль.

— Реа… как? — переспросила старуха.

— Реализовать свои возможности, бабушка. Понимаешь, что это значит? Ты свои возможности реализовала, стоя у плиты, а я молода и хочу реализоваться по-своему, — решительно заявила юная внучка.

— Стоит ли делать такие вещи, если их и не выговоришь, язык сломаешь, когда здесь рядом, у тебя под боком, есть все, что нужно? — Старуха провела рукой по лбу. — Когда я была молода, нищета была такая, что смотреть больно. Мясо ели только на Пасху да на Рождество. Я была тупая, как коза. Учительница в школе меня держала на первой парте, рядом со своим столом. Читать-считать она меня не учила, а давала штопать носки да чинить белье. Говорила: «У тебя, Джаннина, руки золотые. Зачем тебе учиться писать? Для женщины главное — уметь шить и готовить. Так и семью прокормишь». Так у меня все и вышло. Сперва в поле работала, потом на кухне. Вырастила сына, внуков подняла. И тебя, дуреху, тоже.

Девушка упрямо покачала головой. Из кухни донеслись возбужденные голоса, и они обе насторожились.

— Мама ссорится с Антаресом, — определила Мария.

Антаресу, старшему брату Марии, было двадцать шесть лет, но Роксана требовала от него беспрекословного подчинения, как от малого ребенка. Вся вина молодого человека состояла в том, что дух новаторства заставлял его предлагать для включения в меню экзотические блюда, которые семья считала оскорблением хорошего стола.

— Главное, чтоб еда была сытной, болван, — твердила Роксана грубоватым грудным голосом.

— Главное — качество и стиль, — стоял на своем Антарес, мечтавший открыть собственное современное заведение на набережной Порто-Канале в Чезенатико. Честолюбивые замыслы сына доводили мать до белого каления: она твердо верила, что любая попытка выйти за пределы магического круга семьи и родной деревни приведет к гибели.

Бабушку эти ежедневные перепалки только забавляли, а Марию раздражали, лишь укрепляя в ней уверенность в собственной правоте и стремлении искать самостоятельной жизни на стороне.

— Они невыносимы, — вздохнула девушка, энергично взбивая на голове бабушки серебряные завитки прически.

— Добрая ссора никому не вредит, — добродушно усмехнулась старуха.

Острый слух Марии уловил вдалеке нарастающий шум мотора. Она пришла в смятение.

— Я на минутку выйду на дорогу, — сказала она, заметно краснея, и уронила щетку и гребешок на колени бабушке.

— Что там, на дороге, медом, что ли, намазано? — лукаво спросила старуха.

— Не выдавай меня, бабушка, я сейчас вернусь, — умоляюще попросила Мария.

Старуха понимающе кивнула.

— Не торчи там долго, — проворчала она, и в ее смягчившемся взгляде промелькнуло далекое воспоминание.

Мария обогнула дом, пересекла пустынную в этот час автомобильную стоянку, которой вскоре предстояло заполниться машинами воскресных посетителей, и жестом заставила замолчать Лилу и Москино, двух громадных полканов неопределенной породы, решивших поприветствовать ее радостным лаем.

Шоссе, обсаженное по обеим сторонам высокими тополями, было пустынным, но Мария знала, что вот-вот из-за поворота покажется машина Мистраля. Она поправила рукой густые и длинные огненно-рыжие волосы, облизнула губы и несколько раз ущипнула себя за щеки, чтобы казались румяней. Потом одернула короткое небесно-голубое ситцевое платьице с рисунком в виде веток цветущей мимозы. Шум мотора приближался, и, когда из-за поворота вылетела переоборудованная Мистралем малолитражка, еще более яркая, чем ее волосы, сердце чуть не выскочило у нее из груди. «Алый метеор», как она его называла, заставлял трепетать самые потаенные струны ее души. Послышался визг тормозов, и машина остановилась прямо перед ней. Красивое смуглое лицо показалось в окне.

— Привет, Мария, — раздался звучный голос. — Что ты делаешь?

— Может, тебя жду. Что скажешь? — ответила она, не трогаясь с места.

— Скажу, что ты мне очень нравишься, — ответил он, лукаво поглядывая на нее. Мистралю тоже исполнилось восемнадцать, и он был несказанно хорош собой. Мария просто умирала, глядя на его гибкое и сильное тело, на решительные черты лица. Она не сводила с него глаз, пока он вылезал из машины. На нем были линялые джинсы и черная футболка: его обычный наряд. Упрямое выражение смягчилось ослепительной улыбкой. На смуглом лице, под шапкой черных вьющихся волос, ярко блестели голубые глаза.

— Что ты так смотришь? — спросил он, решив, что внимание девушки привлек какой-то непорядок в его одежде. — Я что, испачкался?

— Ну, совершенно чистым ты не бываешь никогда, — двинувшись ему навстречу, пошутила Мария. — Уж если ты не копаешься в машине, значит, лежишь под ней.

— Тебе не нравится? — насупился Мистраль.

Он стоял, прислонившись к дверце, сунув руки глубоко в карманы. Мария знала, что латаная-перелатаная малолитражка ему куда дороже собственной жизни.

— Ну что ты, я просто восхищаюсь, — призналась она.

— Ты мне тоже очень нравишься, — прошептал Мистраль, положив сильные руки ей на плечи.

Марию охватило глубокое, невыразимо сладкое волнение. Он попытался притянуть ее к себе, но она инстинктивно отпрянула.

— Зачем ты приехал? — спросила она кокетливо.

— Потому что ты ждала.

Оба разразились открытым ребячьим смехом.

Они познакомились весной, когда Мария пропорола гвоздем шину велосипеда. С тех пор она стала ездить на работу еще охотнее, чем раньше: ведь мастерская, где он работал, находилась на самом въезде в Чезенатико. Они здоровались, украдкой обнимались, и она уезжала в «Салон красоты» синьоры Ванды, когда-то обучавшейся во Франции, у самого Кариты в Фобур-Сент-Оноре. Когда мать ругала Марию за упорное нежелание оставить работу у Ванды, Адельмо вступался за нее:

— Увлечение пройдет, вот увидишь, мы еще сделаем из нее отличную стряпуху.

Но Мария терпеть не могла кухню, и, когда заставляли стоять у плиты, ее начинало по-настоящему тошнить.

— Учись перемешивать крем медленно, не торопясь, все время в одном направлении, а то будут гузки, — говорила ей старуха.

— Сгустки, бабушка, — поправлял ее Антарес, фанатичный приверженец точности.

— Какая разница? Главное, чтобы крем был хороший, — уклонялась от критики старуха.

Бабушкина кухня славилась по всему краю, но сама она, когда стряпала, не пробовала на вкус ни еды, ни вина, определяя готовность и качество блюд нюхом. Нос ее являл собой целую химическую лабораторию, гарантирующую точность диагноза. Однако Мария предпочитала аппетитным ароматам стряпни легкомысленное благоухание «Салона красоты».

— Прокатишься со мной? — пригласил Мистраль.

— Не могу. Родные заругают, — вздохнула она.

— Я для них всего лишь никчемный лоботряс, верно?

— Им не нравится, что я с тобой встречаюсь, вот и все, — ответила Мария, умолчав об упреках, которыми осыпали ее родители всякий раз, когда Мистраль появлялся вблизи усадьбы. Будь поклонником Марии сын хозяина гостиницы, у них не нашлось бы возражений. Но сын «Специалистки», бедной женщины, частенько совмещавшей обед с ужином, был не парой их Марии. Для них не имело никакого значения, что Мистраль был героем каждых воскресных состязаний по мотокроссу или картингу, что он уже завоевал множество трофеев, что местные газеты писали о нем как о надежде автомобильного спорта. Для них Мистраль был всего лишь подручным механика. Мария, их единственная дочь, хоть и была без царя в голове, заслуживала чего-то большего. Мистраль знал, что семейство Гвиди придерживается невысокого мнения о нем, и ему было обидно.

— Я хочу тебя поцеловать, — сказал он, пытаясь ее обнять.

— Прекрати, — Мария отстранила его и отступила на шаг, чтобы он не мог ее достать, хотя ей хотелось того же, чего и ему. — Увидимся во вторник.

— Во вторник меня здесь не будет, — возразил Мистраль, — я уезжаю, Мария. Буду работать в Модене. — Его глаза загорелись восторгом.

— Что за работа? — спросила девушка.

— Та же, что и здесь, только лучше. Я буду работать у Сильвано Ваккари, он готовит машины для ралли. Он мне предложил хороший заработок. А главное, я смогу делать то, что мне больше всего нравится: работать с моторами.

Марии вдруг показалось, что Мистраль далеко от нее, словно он уже уехал.

— Когда же ты решил? — с трудом проговорила она, еле сдерживая слезы гнева и обиды.

— Все случилось вчера вечером. Я специально приехал, чтобы тебе рассказать.

— И когда ты вернешься? — Мария изо всех сил старалась казаться спокойной.

— Не знаю. У меня будет много работы, да и подучиться не мешает. Но я буду иногда навещать маму, а заодно и тебя повидаю, — объяснил он.

У Марии были весьма смутные представления о гоночных автомобилях, зато она отлично понимала, сколь привлекательны и опасны городские женщины. Внутренний голос подсказывал ей, что этот красивый парень, который ей так нравился, потерян для нее навсегда.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — Мистраль подошел поближе и приподнял ей лицо за подбородок.

Мария вдруг стала замкнутой, холодной и безучастной. Такое с ней бывало в детстве, когда в гости приходил кто-нибудь из подружек. Она радовалась приходу подруги и была счастлива, принимая ее, но, когда та собиралась уходить, вообще переставала ее замечать, словно изгоняя отступницу из мира своих привязанностей. Вот и сейчас она решительно оттолкнула руки Мистраля от своего лица, посмотрела на переливающиеся в свете полуденного солнца кроны тополей, потом перевела взгляд на пыльную дорогу, словно видела ее впервые.

— Убирайся к черту, — сказала она холодно.

Мистраля задела эта неожиданная реакция. Он хотел объяснить, что не забудет ее, что прощается не на век, но Мария, не дав ему времени на ответ, стремительно направилась к дому. Она услышала за спиной «Мы еще встретимся, Мария!», но прошла, не оборачиваясь, через автостоянку, обогнула дом и вернулась к бабушке. Лила и Москино шли за ней, виляя хвостами.

— Он уехал, верно? — догадалась старуха, глядя на опечаленное лицо девушки. — Бог даст, вернется, — добавила она.

Мария, не сказав ни слова, поднялась к себе в комнату, закрыла дверь и, бросившись на постель, зарыдала.

3

Адель Плувен считала, что воскресный вечер пахнет счастьем. Она хлопотала на кухне, занятая приготовлением запеченной говядины, традиционного воскресного блюда в ее родном Провансе. Ее сын сидел у стола под окном, погруженный в чтение книг и журналов по автомобилизму. Телевизор на комоде транслировал в пустоту какое-то ни одному из них не интересное обозрение.

— Готово, — радостно объявила Адель. — Накрывай.

Мистраль отложил свои журналы и покрыл стол белой скатертью с типично романьольским набивным рисунком: петух, кисть винограда, кувшин. Расправив скатерть, он аккуратно расставил тарелки, приборы и бокалы.

Адель принесла на стол дымящийся глиняный горшок с мясом, гренки с сыром и аппетитный овощной салат.

— Куда пойдешь вечером? — спросила она сына.

По воскресеньям Мистраль обычно проводил вечер с друзьями, вместе с ними ходил в кино или на дискотеку. Все остальные вечера он торчал в сарае за домом, возясь с двигателем своей малолитражки.

— Побуду здесь, — ответил он, накладывая себе на тарелку нежного, вкусного мяса.

— Ты не заболел? — встревожилась Адель.

— Я бы хотел с тобой поговорить, — сказал он, не поднимая глаз от тарелки.

— Поговорить о чем? — насторожилась она. Такого предложения от сына ей никогда раньше не доводилось слышать.

— Ну, например, расскажи про mas[11], где ты родилась.

Адель родилась в Провансе, на ферме, где работали на виноградниках ее родители, земля и виноградники принадлежали хозяину, забиравшему половину всего урожая. Они были арендаторами и делали всю работу по выращиванию и сбору винограда.

— Я тебе эту историю рассказывала много раз, с тех пор как ты был еще вот таким малышом.

— Но ты всякий раз добавляешь что-то новое, — возразил он, — и получается еще интересней.

— Может, это тоска по родной земле. Я столько лет ее скрывала даже от себя самой, и только теперь она начинает понемногу утихать. Может, это она заставляет меня вспоминать все новые и новые подробности. Например, стены нашего дома: они были желтые, светло-желтые с голубым, как небо и солнце Прованса. Стены были толщиной в сажень, а то бы им не выстоять против мистраля. Он проносится по долине Роны с воем, как дикий зверь, все сметая на своем пути. Мне просто смешно слушать про ураганы во Флориде, которым американцы дают женские имена. Они не знают, что такое наш sacr vent[12], задувающий порывами со скоростью двести километров в час, когда температура опускается ниже нуля, так что аж душа замерзает. Я думаю, это из-за мистраля все провансальцы такие упрямые и скрытные. Мы становимся словно каменными, чтобы устоять против ветра. Думаешь, Плувены не тоскуют по своей бедняжке Адели после чуть не двадцатилетней разлуки? Конечно же, они меня вспоминают, только виду не показывают. Стоит им хоть чуть-чуть размякнуть, и они умрут от горя. Я их понимаю, ведь я сама такая. — Она перестала есть и мечтательно уставилась на противоположную стену, словно читая на ней повесть о своем прошлом.

— Maman[13], — сказал Мистраль, положив ей руку на плечо, — когда-нибудь мы вместе навестим Плувенов. Я же их никогда не видел, хотя и во мне течет их кровь.

— Откуда у тебя такие мысли? До сих пор тебя хватало только на рождественские поздравления, да и то открытки писала я, а ты только подпись ставил, — удивилась Адель, не на шутку встревоженная грустным настроением сына.

— Я должен уехать, и мне важно знать, что, где бы я ни был, есть нить, связывающая меня с моими корнями, — ответил он.

— Что это значит, ты должен уехать? — Адель отказывалась его понимать.

— Я познакомился с механиком гоночных машин. Он из Модены. Его зовут Сильвано Ваккари. Он предложил мне работу у себя в мастерской. Для меня это очень важный шанс, — объяснил Мистраль, глядя на мать с бесконечной нежностью. Ему не хотелось, чтобы она думала, что, уезжая, он наносит ей обиду или покидает навсегда.

— Когда-нибудь ты свихнешься со своими моторами! — рассердилась Адель. — Только и знаешь, что копаешься в машинах да гоняешь на них как угорелый. Видно, тебя в детстве сглазили. Я ночей не спала, тряслась, когда же ты домой вернешься, а ты все гонял на мотоцикле. Когда запаздывал, я уже видела, как ты лежишь, раздавленный, где-нибудь на обочине. Помирала по сто раз, пока ты носился на своих проклятущих железках. Потом ты познакомился с этой рыженькой из Каннучето, дочкой Гвиди, я уж было подумала: ну, слава богу, хоть теперь поумнеет. А ты, оказывается, решил преподнести мне эту чудную новость.

Для Адели это был еще один жестокий удар. После смерти мужа она стоически переносила одиночество и лишения, забывая о себе ради любви к Мистралю. Когда Талемико погиб, ей было всего двадцать три года, и подруги спрашивали:

— Специалистка, почему бы тебе снова не выйти замуж?

Она героически несла все тяготы вдовства, даже когда молодая кровь заставляла мечтать о присутствии мужчины в ее постели. Адель гасила свои желания, хоронила их под пеплом разума и воли. У нее был Мистраль, своенравный, строптивый, прелестный, обожаемый ребенок, заполнявший всю ее жизнь. Разве он смог бы вынести рядом с собой присутствие чужого человека? А вдруг отчим окажется скор на расправу? Она никому бы не позволила поднять руку на сына. Кроме того, в течение нескольких лет после смерти Талемико она жила безумной надеждой: а вдруг в один прекрасный день он вернется? Его лодка разбилась, но тело так и не было найдено. Много ночей ей снился один и тот же сон: Талемико возвращался к ней, ложился в постель и обнимал ее. Ей хотелось, чтобы сон никогда не кончался, но всякий раз она просыпалась в одиночестве и в отчаянии.

Однако рядом с ней спал маленький Мистраль. Глядя на сына, она находила в себе силы прожить новый трудный день. Мальчик рос, Адель рассказывала ему об отце, порой всплакивая. Однажды, стараясь утешить мать, Мистраль обнял ее за шею и сказал: «Когда я вырасту, мамочка, я буду работать, заработаю много денег, и ты у меня станешь важной дамой. Все у нас будет, как папа хотел». Она принялась покрывать нежными поцелуями ручонки сына, уже тогда исцарапанные и перепачканные машинным маслом, ведь он начал возиться с велосипедами и мопедами чуть ли не с тех пор, как научился ходить. Он разбирал их, ремонтировал, совершенствовал и вновь собирал.

Какой-нибудь полуразвалившийся мотороллер интересовал Мистраля куда больше, чем школьная программа.

— Мне очень жаль, Адель, — говорила ей учительница Сандра Амадори. — Мистраль очень умен, но учиться не хочет.

Она возвращалась домой и осыпала его горькими упреками на живописной смеси французского с романьольским диалектом. Но когда испачканные детские ручки тянулись ее обнять, гнев пропадал, Адель забывала о плохих отметках и прижимала его к себе. Эти почерневшие от масла, тянущиеся к ней ручонки были ей дороже всего на свете.

По окончании восьмилетки никакая сила в мире не могла его заставить продолжить занятия. Примо Бриганти взял его на работу к себе в мастерскую. Мистраль приходил с утра пораньше и работал с таким же рвением, с каким другие мальчишки осаждали игральные автоматы. По вечерам хозяин был вынужден буквально гнать его домой: у Мистраля всегда находилось какое-нибудь неотложное дело, чтобы подольше задержаться в мастерской. Все свои заработки он тратил на сломанные мопеды, ремонтировал их, доводил до ума, а потом перепродавал. Он ничего не читал, кроме спортивных журналов, стены его комнаты были сплошь увешаны фотографиями Нуволари, Варци, Фанджио, Меркса, Аскари, Стюарта и других гоночных асов.

Он знал, что ему никогда не стать одним из них: ведь для участия в соревнованиях «Формулы» нужно было быть богатым. Но он надеялся занять место главного механика в какой-нибудь престижной команде.

Весной, как только ему исполнилось восемнадцать, Мистраль сдал экзамен на водительские права и тут же купил полуразвалившуюся малолитражку, которую превратил в настоящий красный «болид», ставший предметом зависти для всех его друзей. Обо всем об этом Адель успела вспомнить, сидя за столом напротив сына и все еще надеясь услышать, что он пошутил, что никуда и никогда он не уедет.

— У тебя есть Мария, — настаивала она. — Есть любимая работа. Неужели тебе мало?

— Мария хорошая девушка, — согласился он.

— Так чего ж тебе еще нужно? — нахмурилась Адель.

— Она особенная. Второй такой нет и никогда не будет. Но вот работу я могу найти и получше. Думаю, если бы отец был жив, он бы меня поддержал, — сказал Мистраль, пристально глядя на мать.

Она опустила голову, последние слова сына задели ее за живое. Впервые в жизни Мистраль попрекнул ее именем отца.

— Мистраль, — вздохнула Адель, сокрушенно качая головой. — Проклятый ветер. Надо же, я сама наградила тебя таким именем. Ты подобен ураганному ветру, который, говорят, срывает даже уши у ослов, все опрокидывает и переворачивает: людей, предметы, чувства. Никто и ничто не может его остановить.

Мистраль уехал на рассвете следующего дня. Его мать еще спала, и он оставил на кухонном столе записку: «Maman, сегодня ночью я слышал, как ты плакала. Мне тебя очень жалко, и поэтому я еще больше тебя люблю».

4

Вывеска была несколько помпезной, но броской и запоминающейся. Крупно выписанные имена Ванды и Марко короной венчали выведенную курсивом по желтому полю надпись помельче: «Salon de beaut»[14]. Французское название было не просто данью местной моде, отражавшей международный престиж прославленных морских курортов. Салон Ванды и Марко, хоть и расположенный в небольшом живописном прибрежном городке, по праву считался — на зависть аналогичным заведениям в Римини и Форли — самой шикарной дамской парикмахерской во всей Романье. Королевой стрижки и укладки была она, Ванда. Марко же был всего лишь дорогостоящей игрушкой, декоративным, хотя и не лишенным функциональности украшением. Посетительницам нравился этот романьольский кот, неутомимо гоняющийся за любыми юбками, не разбирая возраста и состояния. На Марко смотрели как на местный аттракцион, и он охотно, с ленивой, томной грацией разыгрывал полностью отвечавшую его сути роль великовозрастного шалопая, считая, что вносит свой вклад в процветание семейного предприятия. Красавец был на двадцать лет моложе жены, настоящей уродины, но это не мешало ему быть преданным спутником ее жизни.

Ванда была для него курочкой, несущей золотые яйца. День за днем росла и округлялась откладываемая им сумма, вверенная рачительному попечению местного отделения банка «Касса Рурале», где Марко держал свой золотой запас, ожидая, пока он увеличится настолько, чтобы послужить своему хозяину трамплином для прыжка в один из престижных центров: в Болонью, например, или, еще лучше, в Милан. Чезенатико, полагал Марко, слишком тесен для него, здесь негде развернуться, хотя и это куда лучше Альферо, убогой деревушки, затерянной в Апеннинах, откуда он был родом и где появлялся время от времени, демонстрируя родственникам и знакомым, считавшим его непутевым, какое астрономическое расстояние отделяет его от них. В «Салоне красоты» Марко служил украшением витрины, являя собой типичный образчик курортного мотылька, лишенного каких-либо талантов, если не считать неутомимости в перепархивании с цветка на цветок.

Ванде было пятьдесят пять лет, но выглядела она старше. Лишенная эмоциональных порывов и эротической фантазии, хозяйка салона с материнским снисхождением взирала на шашни мужа, позволяя ему развлекаться и пребывая в счастливой уверенности, что ни одной женщине, как бы она ни была молода и красива, не увести ее ненаглядного. Марко зависел от нее во всем, именно поэтому ему дозволялось свободно распускать хвост — особенно перед солидными и состоятельными посетительницами — и осыпать их тягучими, как патока, комплиментами. Изящно изгибая стан, Марко целовал ручки, бросал убийственные взгляды сердцееда, а главное, с непревзойденной грацией и непринужденностью представлял к оплате головокружительные счета за услуги, по которым клиентки платили не моргнув глазом, никогда не забывая о щедрых чаевых для персонала.

По утрам, пока Ванда открывала салон, ее муженек позволял себе еще пару часиков понежиться в постели. Она следила, чтоб никто из служащих не опаздывал, расставляла повсюду вазы со свежими цветами, все раскладывала по местам, проверяя каждую мелочь, и заботилась о том, чтобы ее салон, даже в самых темных и скрытых от посторонних глаз уголках, сиял ослепительной чистотой. Уборкой занималась главным образом Мария, она всегда появлялась на работе первой, хотя ей приходилось ездить на велосипеде из Каннучето. Мария была самой молодой из служащих и считалась ученицей. Войдя в парикмахерскую, она торопливо переодевалась в карамельно-розовый халат с вышитыми на груди именами Ванды и Марко, затем, вооружившись тряпкой и бутылкой спирта, протирала зеркала и полочки, уставленные разнокалиберными склянками, до блеска начищала раковины для мытья головы, смахивала пыль с кожимитовых кресел цвета слоновой кости, после чего уходила в заднюю часть салона, где мыла и очищала от волос гребешки, щетки и бигуди.

В этот жаркий сентябрьский вторник Ванда заметила нечто необычное в лице девушки. Она не напоминала обиженного ребенка, а скорее походила на женщину, смертельно раненную предательством. До этого дня Мария всегда выглядела довольной. Ванда знала, что сама возможность вырваться из Каннучето, где она чувствовала себя пленницей, делает Марию счастливой, хотя в настоящий момент ее обязанности в парикмахерской были более чем скромными. Хозяйка салона питала к ней особую симпатию: будучи самой красивой из работавших у нее девушек, Мария тем не менее умела обращать в шутку ухаживания Марко, который буквально раздевал ее глазами.

— Давай-ка я провожу тебя домой после работы, — регулярно предлагал прекрасный Марко, подкрепляя свои слова заискивающей улыбкой.

— Перестаньте паскудничать, а то рано или поздно Ванда с вами разведется, — неизменно отвечала Мария.

— Брак — дело святое, — восклицал он в смятении, — церковь не признает разводов!

Марко приводила в трепет одна лишь мысль о том, что он может остаться без своей дойной коровы. Сама же Ванда, никогда ничего не упускавшая из виду, по достоинству ценила ответ девушки.

Но в это утро Марии было не до шуток, она даже не пыталась скрыть свое дурное настроение. Мельком бросив взгляд на Ванду, поглощенную наложением косметики, девушка вдруг словно впервые увидела жуткие гримасы, которыми сопровождались «реставрационные работы», и ей стало противно.

Ванда почувствовала скрытую неприязнь Марии и решила прощупать почву.

— Ты что, язык проглотила? — спросила она, не переставая возиться перед зеркалом со щеточками, карандашами и кисточками.

— Может быть, — буркнула Мария, яростно натирая и без того уже блестящую раковину.

— Сердечные дела? — наугад предположила Ванда.

— Встала утром не с той ноги, вот и все.

Она скорее дала бы себя четвертовать, чем доверила бы этой женщине, все превращавшей в сплетни, трогательную и невинную историю своей любви к Мистралю, едва распустившейся и тут же оборванной торопливым прощанием. Она уже выплакала свои первые слезы, и теперь болезненная пустота давила ей на сердце.

В это утро Мария, как всегда, проехала мимо гаража Примо Бриганти и на минуту попыталась обмануть себя: а вдруг Мистраль не уехал? Она слезла с велосипеда, подошла к воротам и, заглянув внутрь, увидела ноги хозяина, копавшегося в подбрюшье какого-то автомобиля. Он тоже заметил ее и высунул голову из-под машины.

— Уехал, бездельник, — сообщил он, догадавшись о причине ее появления.

— Я надеялась, что он передумает, все не хотела верить, — призналась она, краснея.

— А я так сразу поверил, — прокряхтел Примо, поднимаясь на ноги и одаривая ее отеческой улыбкой. — У этого негодника руки золотые, конечно, рано или поздно он должен был найти работу получше. Мне жаль тебя.

— Это не так уж важно, — гордо ответила Мария, проглотив подступающий к горлу ком.

— Умница. Вот так и надо. Свято место пусто не бывает. Какого черта! — напутствовал Примо, видя смятение в ее глазах.

В эту минуту в салоне появился представитель косметической фирмы, расточающий улыбки, шутки и комплименты. Он прервал допрос, который Ванда была намерена учинить Марии, в самом начале. Вслед за ним пришли остальные девушки, и начался обычный рабочий день. Суматоха, типичная для летнего сезона, сменилась более спокойным распорядком, оставлявшим место для болтовни и обмена сплетнями с постоянными посетительницами.

Первой прибыла синьора Серра, одна из самых уважаемых клиенток. Она была родом из Болоньи и вышла замуж за доктора Клаудио Серру, считавшегося в Чезенатико одним из столпов общества. Он переехал сюда после получения диплома в Пизанском университете. Он был молод, хорош собой, нравился пациенткам, и за ним вскоре закрепилась репутация сердцееда, совершенно им не заслуженная. У доктора Серры был безошибочный подход к мнительным дамам, находившим у себя кучу воображаемых недугов. Одно его присутствие вселяло уверенность и способствовало выздоровлению. Не ограничиваясь выписыванием лекарств, он умел их выслушать, поговорить с ними, успокоить. Когда, подойдя к сорокалетнему рубежу, доктор решил жениться, его мнительные пациентки восприняли это как личное оскорбление. У молодой синьоры Серры, свежеиспеченной выпускницы университета, получившей диплом фармацевта, было два серьезных недостатка: она была красива и родилась в Болонье. Доктор Серра даже испугался, что растеряет всех своих пациенток. Но ничего страшного не случилось: благодаря своему врожденному добродушию прекрасная аптекарша из Болоньи сумела завоевать симпатии, уважение и восхищение клиентов своего мужа.

Ванда встретила ее с королевскими почестями, отвела в раздевалку, приняла и повесила на «плечики» костюм и блузку, а взамен протянула клиентке свежевыстиранный и тщательно отглаженный розовый пеньюар.

Потом она усадила синьору в кресло. Тем временем пришли и другие клиентки; насыщенный ароматами шампуня, кремов и лосьонов воздух заполнился приглушенным щебетанием.

Далекая от всей этой веселой суеты, Мария была целиком погружена в мысли о своей несчастной любви и с болью вспоминала пустынный берег, поникшие пляжные зонтики, низкие волны отлива, бегущие в открытое море, и руку Мистраля, сжимавшую ее пальцы. Она почувствовала, как слезы неудержимо подступают к горлу, и бросилась в кладовую в задней части парикмахерской. Согнувшись в тесном помещении, словно зародыш в материнской утробе, она укрылась от легкомысленного и праздного веселья внешнего мира. Однако именно там ее и нашел Марко.

— Ты что тут делаешь? — спросил он.

Девушка посмотрела на него с возмущением.

— Я плохо себя чувствую, — ответила она, пытаясь проскользнуть мимо него и уйти.

Марко заступил ей дорогу. В салоне продолжался оживленный разговор.

— Да погоди же ты минутку. Похоже, в тебя бес вселился, — проговорил он вполголоса.

— Так и есть. Дайте мне пройти, — она рассердилась не на шутку.

— А если я тебя не пущу? — спросил Марко с похотливой улыбочкой.

Не удостаивая его ответом, Мария решительно направилась к двери. Марко толкнул ее к стене и яростно стиснул в объятиях, осыпая жадными поцелуями и в то же время одной рукой разрывая и стаскивая с нее трусики.

Оглушенная мерзкими ласками и гадкими словами, которые муж Ванды нашептывал ей на ухо, Мария почувствовала головокружение, к горлу подкатила тошнота. Унизительное ощущение беспомощности ранило ее даже больше, чем насилие само по себе. Этот мужчина решил воспользоваться ею, потому что считал ее ничтожеством. В ее помутившемся сознании возник просвет, и она поняла, что ей не на кого рассчитывать, не к кому обратиться, чтобы заставить Марко отказаться от своих намерений: она одинока и беззащитна, с ней можно делать что угодно. Вот поэтому и Мистраль бросил ее. Она ничего не значила, ее как бы и вовсе не было.

Огромные, отвратительные причиндалы мужчины были наставлены на нее, как пистолет, и Мария уже готова была покориться. Он пытался овладеть ею в тесном пространстве кладовой, а она оставалась неподвижной, охваченная апатией и вялостью. Никто не придет ей на помощь, даже если она закричит, звать кого-либо бесполезно. Болезненный спазм сковал ее, мешая сопротивляться, и то, что она сделала в следующую минуту, было чисто инстинктивным, не обдуманным заранее жестом. Она вцепилась ему в мошонку и стиснула изо всех сил. Нечеловеческий вопль прервал болтовню в салоне, и неотразимый сердцеед согнулся пополам, как проколотый бурдюк с вином. Прибежала Ванда, следом за ней появилась синьора Элена Серра. Их глазам предстало омерзительное зрелище.

Мария укрылась в объятиях синьоры Серры.

— Это животное, — всхлипывала она, давясь рыданиями.

— Настоящее животное, — согласилась жена доктора Серры, глядя на посиневшую физиономию Марко. В престижном «Салоне красоты» воцарилась гробовая тишина. Работницы и клиентки сразу же догадались обо всем, что произошло. Ванда швырнула еле разогнувшемуся мужу пиджак и молча указала на запасный выход. Он проковылял к дверям с убитым видом.

— Позор! — раздался суровый, как приговор, голос Элены Серры.

Остальные клиентки и сотрудницы молчали, прекрасно понимая, что у них еще будет время всласть посудачить о случившемся, и только Ванда решила высказаться безотлагательно. Следуя общераспространенным фарисейским представлениям о морали, она твердо усвоила для себя, что если мужчина — вечный охотник, то женщине, если она не шлюха, вовсе не обязательно становиться дичью. Поэтому она повернулась к Марии с видом неумолимого судьи:

— Сними халат. Надевай свои обноски и убирайся. Ты уволена.

Парализованная новым незаслуженным оскорблением, девушка была не в силах спорить. Она освободилась из объятий синьоры Серры и повиновалась. Ванда вернулась в салон с горящими от праведного негодования глазами.

— Спектакль окончен, — объявила она. — Эта поломойка из кожи лезла вон, чтобы его соблазнить, а он, дурак набитый, и попался, как карась на уду.

Она была безумно зла на мужа, но считала своим долгом помочь ему спасти лицо.

Единственной особой, высказавшей свое возмущение тут же, на месте, не откладывая в долгий ящик, стала синьора Серра. Кое-как причесав волосы, она повторила «Позор!», обращаясь на сей раз к самой Ванде, и навсегда покинула парикмахерскую. «Салон красоты» Ванды и Марко лишился одной из самых преданных и уважаемых клиенток. Но злые языки уже заработали, и теперь сплетне, обрастающей, как снежный ком, домыслами и фантастическими подробностями, предстояло распространиться по всему городу.

Мария со слезами вернулась в Каннучето, встреченная приветственным лаем Лилы и Москино, выражавших ей, как всегда, свое внимание и любовь. Они умолкли, лишь увидев, что она поставила велосипед в сарай, обошла кругом дом и исчезла в поле среди высоких стеблей кукурузы.

5

Посреди кукурузного поля открывалась прогалина, поросшая высокой, выцветшей на солнце травой. Обессиленная, разбитая, Мария опустилась на этот душистый ковер. Воображая себя жертвой заговора злых сил, она уже видела, как ее семья берет сторону Ванды и Марко, а она остается в одиночестве, безо всякой защиты, потому что она сама во всем виновата. Увольнение без предупреждения служило тому самым наглядным доказательством. А как же насилие? Это тоже ее вина. Ведь из всех девушек, работавших у Ванды, лишь она одна заставила Марко потерять голову. В глазах людей у насильника всегда найдется оправдание. Она знала, что ничем не заслужила такого бесчестья, но ее семья, когда узнает, наверняка решит, что она сама искала приключений себе на голову.

Мария чувствовала себя кругом виноватой, свинцовая тяжесть давила ей на сердце. Ее словно опутали липкой, темной паутиной, она несла на себе печать греха. Попытка вырваться на простор из убогой деревушки привела к тому, что она замарала себя грязью. До чего же невыносимо трудна жизнь! Даже самое простое намерение осуществить невозможно. Ну как, например, добраться до своей комнаты, если для этого непременно надо пройти через набитый посетителями обеденный зал? Она была сейчас просто не в состоянии взглянуть в глаза родителям, братьям, бабушке, не говоря уж о посторонних. Ей казалось, что все по ее лицу догадаются о случившемся.

Вспомнив о Мистрале, пустившемся догонять свою мечту, Мария поняла, что ее жизнь лишена смысла. В восемнадцать лет она погибала, увязнув, как в болоте, в этом враждебном мире. А ведь ей не меньше, чем ему, хотелось улететь отсюда на крыльях.

— Мистраль, Мистраль, зачем ты уехал? — прошептала она, уставившись невидящим взглядом на увенчанный плюмажем кукурузный початок. По щекам у нее катились слезы.

Сорвав метелку с початка, Мария зажала ее между носом и верхней губой, превратив в пару пышных рыжеватых усов. Этой игрой она забавлялась еще в детстве, неизменно вызывая веселый смех у подруг, и даже сейчас ей удалось улыбнуться сквозь слезы. В этот момент раздался шорох: кто-то пробирался среди кукурузных стеблей. Девушка насторожилась и вскоре увидела вышедших на прогалину мужчину и женщину.

— Моретта! — воскликнула Мария, узнав изящную, стройную девушку с гладким и смуглым, как орех, лицом под густейшей копной иссиня-черных волос в мелких завитках. Ее небольшие круглые глазки-вишенки хитро поблескивали, сочные губы приоткрывались в улыбке настолько откровенно нахальной, что ее можно было счесть наивной.

На Моретте была короткая плиссированная юбочка и облегающая блузка с большим вырезом, а на ногах — желтые лайковые сапожки. В ушах покачивались крупные и броские золотые серьги. Она была дочерью Бенито Моранди, учителя начальной школы в Каннучето, женившегося на женщине из Эритреи. Моретта, которую все в деревне за глаза называли «черномазенькой», как пелось в старой песне, модной во времена Абиссинского похода[15], несмотря на разницу в возрасте, была закадычной подружкой Марии.

Когда Мария переходила в шестой класс, Моретта уже закончила среднюю школу и посещала курсы косметологов в Римини. Иногда они встречались в деревне, и Моретта с многозначительным видом говорила:

— А знаешь, в Римини всегда идет дождь.

Римини представлялся Марии городом чудес, волшебным местом, бросающим экзотический и сказочный отблеск на все, что с ним связано.

— Что за глупости, — хмурилась она, — в Чезенатико тоже бывает дождь.

— Да, но в Римини всегда дождь, — твердила Моретта, веселясь от души.

Все местные парни кругами ходили вокруг Моретты, а она не обращала на них ни малейшего внимания. Дочь учителя Бенито говорила Марии, что когда-нибудь уедет и обоснуется в Болонье, а может, даже в самом Риме или в Милане, потому что только в одном из этих больших городов девушка может повстречать свой счастливый случай. Мария слушала ее, не споря, и мечтала, что когда-нибудь она сама тоже пустится в вольное плавание. В один прекрасный день Моретта действительно уехала. Говорили, что она работает в институте красоты в Болонье, встречается с важными особами, что она, должно быть, разбогатела, раз посылает отцу деньги на ремонт его домика. Мария надеялась когда-нибудь вновь повидаться с Мореттой, но никак не ожидала встретить ее именно в этот день на кукурузном поле.

Моретта стала еще краше, экзотическая внешность делала ее похожей на фотомодель. Они обменялись взглядами, улыбнулись и бросились друг дружке на шею. Потом Мария взглянула на мужчину, сопровождавшего ее. Лет под сорок, длинные волосы и пышные баки с проседью, делавшие его похожим на латиноамериканца. Он был в костюме цвета спелой сливы, полурасстегнутая рубашка обнажала поросшую курчавыми волосами загорелую грудь, украшенную массивным медальоном на золотой цепи. Его вид не внушил Марии доверия.

Положив руку на плечо Моретты, он посмотрел на Марию с явным интересом.

— Твоя подружка очень мила, — заметил мужчина, не сводя глаз с девушки.

— Это Рокко, — торопливо глотая слоги, как человек, говорящий полуправду, объяснила Моретта, — мой жених.

Мария почувствовала себя неловко под пристальным взглядом незнакомца.

— Это Мария, младшая дочка Гвиди, — продолжала Моретта, представляя их друг другу. — Мы с Рокко ждем, пока освободится столик. Твой ресторан набит битком.

— И вы решили подождать здесь, в кукурузе? — удивилась Мария, подумав, что на площадке под навесом из дикого винограда ждать было бы гораздо удобнее.

— Ну, ты же знаешь, как это бывает, — пошутил Рокко, — неодолимый зов дикой природы и все такое прочее. Ну а ты что тут делаешь с такой плаксивой рожицей? — спросил он с заметным сицилийским акцентом. — Жениха в лесу потеряла?

Мария не ответила.

— Не вмешивайся не в свое дело, — одернула его Моретта. — Сходи-ка лучше погляди, не освободился ли наш столик! — Ей хотелось воспользоваться случаем для доверительного разговора с подругой.

Мужчина кивнул и скрылся по направлению к ресторану. Моретта ласково обняла подругу за плечи. Ей было двадцать два, она была на четыре года старше Марии.

— Мы только что приехали, — объяснила она, — прямо из Болоньи.

— Правда?

— Представляешь, мы еще не были у папы. Мой бедный папочка, если бы он узнал, что я здесь и даже не показалась ему на глаза, он пришел бы в ярость.

Мария уставилась на нее в недоумении: учитель Бенито, человек кроткий и бесхитростный, души не чаял в своей единственной дочери.

— Ну, понимаешь, — продолжала Моретта, — если бы я приехала к полудню, ему пришлось бы готовить обед. Он все принимает так близко к сердцу, что я предпочитаю являться домой поевши. Что скажешь?

Мария кивнула, не испытывая особого желания о чем-то ее расспрашивать. Она прекрасно поняла, чем занималась Моретта с этим мужчиной на кукурузном поле. Ее это не интересовало. Сама она никогда не уединялась для подобных вещей ни с Мистралем, ни с другими мальчиками до него, и теперь об этом приходилось только сожалеть. Мария даже подумала, что, если бы ее отношения с Мистралем были более интимными, как знать, может быть, он бы не уехал.

— Видела твоего братца Антареса. Он сказал, что ты работаешь у Ванды в Чезенатико. И вдруг я застаю тебя здесь, в поле, да еще с такой похоронной физиономией. Я тебя просто не узнаю, подружка, — говорила Моретта.

— Годы меняют людей, — грустно заметила Мария.

— С каких это пор ты стала так рассуждать? — спросила Моретта, по-прежнему улыбаясь.

Мария взглянула на подругу и вспомнила старый школьный двор, окруженный тополями, где они встречались на большой перемене. Моретта заметно выделялась среди других девочек более смуглой кожей.

Дети судачили о «негритянке», стараясь, впрочем, говорить вполголоса, чтобы не услышали учителя, особенно ее отец, ведь он был у них классным руководителем. Разговор шел о готовности Моретты играть в кое-какие игры, например, в доктора. Сама Мария, хотя и была младше, оказалась как-то раз вовлеченной в эту игру, но почти тотчас же сбежала в ужасе под веселый смех друзей. Она помнила, что говорил о Моретте один закоренелый второгодник, самый тупой в классе, но зато самый искушенный в разного рода гнусностях. В то время она не слишком хорошо поняла, о чем речь, когда он сказал, что Моретта всегда на все готова, потому что «у негритянок это в крови». Смысл этих слов дошел до нее лишь много лет спустя, и теперь она улыбнулась старому воспоминанию.

— Все слезки выплакала? — улыбнулась Моретта.

— У меня настроение меняется с ветром, — пояснила Мария в оправдание себе.

В жарком полуденном воздухе витал неуловимый аромат конца лета. Мария набралась духу и спросила:

— А ты раньше занималась с ним любовью?

— То же мне «любовь», — пренебрежительно фыркнула ее подруга. — Так, перепихнулись на свежем воздухе. — Она беспечно рассмеялась.

— Ну и как это? — поинтересовалась Мария, мучительно краснея.

— Что «как»?

— Заниматься любовью? — выпалила Мария единым духом.

— Ну, брось, ты что, шутишь? Тебе уже восемнадцать, и ты задаешь мне такие вопросы?

Мария не ответила.

— Ты хочешь сказать, что ты еще ни разу… — Моретта просто лишилась дара речи.

— Я девственница, — еле слышно пролепетала Мария.

— Нет, правда? — Моретта все еще не верила.

— Я никогда этого не делала, — подтвердила Мария.

— Заниматься любовью, — принялась объяснять Моретта, — значит удовлетворить желание, заполнить пустоту. Это может быть чудесно или скучно, как придется. Но никогда не бывает так, как ты мечтала. Приходится каждый раз самой что-то придумывать. Это верный способ получше узнать своего кавалера. Или понять, что ты в нем ошиблась. В общем, раз на раз не приходится, понятно?

— Я хочу узнать о настоящей любви. Какая она? — Мария думала о своем.

— Откровенность за откровенность. Я тебе честно скажу: Любви с большой буквы просто не существует. Бывает, встречаешь какого-нибудь типа и говоришь себе: вот она, великая любовь моей жизни! А потом оказывается, что это не так, и твоя великая любовь съеживается и опадает, как лопнувший воздушный шарик, — горько призналась Моретта.

— Не верю. Не может быть! — не сдавалась Мария.

— Скажи-ка, а ты часом не влюблена?

Мария внезапно сменила тему разговора:

— Сегодня утром Ванда меня уволила.

— Ты что-то натворила?

— Ее муж набросился на меня, а я дала ему сдачи, — объяснила Мария.

— Ты говоришь о Марко? Знаю я его, настоящая скотина, — заметила Моретта. — Потрясающе! Хотела бы я там быть и все видеть! — Она покатилась со смеху.

— Это было не смешно.

— Да что ты вообще здесь делаешь? Каннучето, Чезенатико… Ты тут тратишь себя впустую. В город, вот куда тебе надо ехать! Ты — лакомый кусочек и, уж конечно, можешь рассчитывать на кое-что получше.

Моретта изменилась с годами и уже не казалась Марии такой славной, как в детстве. Ее раздражала появившаяся у подруги развязная манера разговора, и уж совсем не понравился этот ее «жених», жуликоватый и вульгарный. Кроме того, Мария никак не могла примириться с тем, что Моретта сказала о любви: лопнувший воздушный шарик. Что приключилось с Мореттой? Почему она так переменилась?

— В деревне говорят, что ты работаешь в институте красоты в Болонье. Это правда? — спросила она напрямик.

Моретта скорчила прелестную гримаску.

— Мало ли что в деревне говорят! В самом начале я и правда работала в институте красоты, но теперь у меня собственное дело на улице Оролоджо и прекрасный дом, где всегда найдется местечко для подруги. Понадобится помощь — звони. Мой номер есть в справочнике.

Они вышли на обочину дороги и увидели Рокко, махавшего руками Моретте. Подруги торопливо попрощались, Мария вновь скрылась в гуще кукурузных стеблей и пряталась там до тех пор, пока в ресторане не осталось посетителей.

Она провела эти часы в мыслях о годах своего детства. Это была целая вереница воспоминаний, вызванных к жизни появлением Моретты. Ей вспомнились голоса на школьном дворе, ласковые лучи весеннего солнца, ее грезы наяву, волнение и нежность свиданий с Мистралем. Как хорошо было бы уснуть рядом с ним в этот жаркий сентябрьский полдень. Но она уже знала, что никогда его больше не увидит и что сама уедет отсюда далеко-далеко.

6

Мария вошла в кухню как раз в тот момент, когда ее братья снимали белые рабочие фартуки. Было время послеполуденного перерыва. Антарес в этот час отправлялся в бар сыграть партию на бильярде, а Эней собирался навестить свою невесту. Отец наводил порядок в кухне, мать, опершись локтями на стойку, подсчитывала выручку и старательно заносила доход в большую амбарную книгу. Бабушка проверяла продукты в кладовой, прикидывая, что нужно прикупить, чтобы пополнить запасы. Тут же был и поваренок Элиа, начищавший до блеска кастрюли и сковородки. Появление Марии в три часа дня удивило всех.

— Что случилось, почему ты не у Ванды? — спросила мать.

Почувствовав на себе любопытные взгляды родных, девушка смутилась. Она не знала, с чего начать рассказ о случившемся, и избрала самый короткий путь: правду.

— Я к Ванде больше не пойду, — ответила она, с трудом подавляя тошноту, вызванную застоявшимися кухонными запахами.

— Слава тебе господи! — истово воскликнула Роксана, положив ручку на гроссбух и с восторгом глядя на дочь.

Бабушка, вернувшись из кладовой, уселась на самый прочный табурет, способный выдержать ее немалый вес, сплела пальцы на животе и задумчиво наклонила голову.

— Почему ты туда больше не пойдешь? — спросил Адельмо.

Мария беспомощно посмотрела на отца.

— Меня уволили, — сказала она с тяжелым вздохом, ожидая дальнейших расспросов. — Без предупреждения. Не дали даже положенных десяти дней.

Адельмо подошел к дочери и, положив руки ей на плечи, прямо взглянул в глаза. Великан и силач, он был добр и мягок душой, но, если ему наносили оскорбление, мог превратиться в дикого зверя.

— Что случилось? — тихонько спросил он.

Мария вспыхнула, сердце неистово колотилось у нее в груди.

— Марко, муж Ванды, набросился на меня, как зверь, — объяснила она, удерживая слезы.

Широкое добродушное лицо Адельмо окаменело.

— И что же дальше? — Он говорил по-прежнему тихо.

Все остальные слушали молча.

— Ничего. Он закричал, потому что я стала защищаться, — торопливо объяснила Мария, умолчав о подробностях. — И тут вмешалась Ванда. Там была жена доктора Серры, она вступилась за меня и пристыдила Марко, а Ванда стала его оправдывать и сказала, что, если бы я не вертела хвостом, он не зашел бы так далеко.

— Это правда? — ледяным тоном спросил Адельмо.

Мария посмотрела отцу прямо в глаза.

— Нет, — ответила она просто.

— Я так и знал, — улыбнулся великан, гладя ее по волосам. — Милый мой Рыжик. Моя упрямая, непослушная, честная девочка.

Адельмо Гвиди не стал возмущаться вслух, но она знала, что этим дело не кончится. Ее отец никогда не оставлял неоплаченных счетов.

Растроганная Роксана подошла к дочери, крепко обняла ее и прошептала на ухо:

— Они тебя обидели, но ты не должна чувствовать себя виноватой.

— Выброси все это из головы, — поддержал ее Адельмо. — Считай, что это был дурной сон. Разве не так, мальчики? — обернулся он к сыновьям.

Братья кивнули и встали рядом с отцом.

Бабушка, так и не тронувшись со своей табуретки, тихонько покачала головой: за обиду надо было отплатить.

— Ну, мы пойдем прогуляться, — объявил Адельмо, снимая рабочий фартук.

Женщины и поваренок Элиа, припав к окну, увидели, как мужчины семьи Гвиди сели в «Альфа-Ромео» и укатили.

* * *

В этот вечер доктор Серра собирался поужинать с женой в ресторане. У них уже был заказан столик на двоих в небольшом элегантном ресторанчике в Чезене. Настойчивый звон колокольчика и яростный лай его собаки прервали приготовления к выходу. Он не ожидал посещений в этот час и спросил себя, какого черта звонит, не переставая, этот проклятый колокольчик. Снизу донеслись возбужденные голоса. Потом его жена, раскрыв дверь спальни, заглянула внутрь и сказала:

— Спустись в кабинет, нужна твоя помощь.

Врач спустился и оказался лицом к лицу с отекшей и изуродованной до неузнаваемости физиономией Марко Брины. Нос у неотразимого дамского угодника распух, глаза совершенно заплыли от кровоподтеков, одна бровь была рассечена и кровоточила. Ванда поддерживала мужа, не давая ему упасть.

— Что случилось? — спросил доктор Серра, надевая белый халат.

— Он упал, доктор. Поскользнулся и упал с лестницы, — объяснила Ванда.

— Почему же вы не обратились в пункт «Скорой помощи»? — удивился врач, жестом приглашая Марко лечь на кушетку.

— Ну, вы же понимаете, доктор… Они задают слишком много вопросов, — смущенно оправдывалась Ванда.

— А главное, они ни за что бы не поверили в историю с падением с лестницы. Но зато они по крайней мере сделали бы ему рентген. Синьора Серра заглянула в дверь кабинета:

— Я отменила заказ в ресторане. Могу я чем-нибудь помочь? — Она говорила участливо, но с тонким сарказмом в голосе.

— Спасибо, я справлюсь сам. Но, боюсь, понадобится время, пока все заживет.

С этого дня Марко Брина стал другим человеком. Пока не сошли синяки и отеки, он не показывался в «Салоне красоты», однако и впоследствии, когда все зажило, стал ограничиваться случайными посещениями. Суровый урок, преподнесенный ему отцом и братьями Гвиди, пошел впрок. Прекрасный Марко, не знавший удержу Казанова, покоритель сердец, которым Ванда так гордилась, примирился с куда более прозаической ролью верного мужа.

* * *

Долгое романьольское лето закончилось. Утихли скандалы, опустели отели, деревня вернулась к своей обычной жизни. С тяжелым сердцем, тоскуя по Мистралю, Мария согласилась работать в кухне ресторанчика. Бабушка научила ее секретам приготовления отличных домашних блюд и чудесных сладостей. Мария больше ни разу не была в Чезенатико. Сама мысль о том, что придется проехать мимо автомастерской Примо Бриганти, приводила ее в трепет. Но она была слишком горда, чтобы справляться о Мистрале у его матери.

Захваченный своей новой работой, Мистраль написал ей всего три открытки, которых Мария так и не увидела: ее мать перехватила и порвала послания, прежде чем дочь смогла их прочесть. На всех трех была одна и та же фраза: «Все время думаю о тебе». В ноябре, когда начались холода и густые туманы, Эней женился на своей портнихе. Мария горько плакала при мысли о том, что на месте молодой невестки и брата перед алтарем могли бы стоять они с Мистралем. Никак ей не удавалось выбросить из головы этого проклятого парня с его трижды проклятыми моторами.

Наступило Рождество. В ресторане развесили украшения и стали готовиться к празднику. В эту ночь произошло то, о чем часто сообщают газеты в разделах черной хроники. В просторной кухне крестьянской усадьбы взорвался баллон сжиженного газа (вероятно, бракованный), и весь дом взлетел на воздух. В живых осталась только Мария: она спала на самом верху, в той части дома, которая оказалась наиболее удаленной от эпицентра взрыва.

Ей пришлось провести несколько дней в больнице, а когда ее выписали, она отправилась на кладбище, чтобы прочесть молитву над могилой родных и положить цветы на надгробный камень. У нее не было сил плакать.

Марии сказали, что на похороны, состоявшиеся, пока она была еще в больнице, в глубоком шоке, в город приезжал Мистраль. Он уехал в тот же день, ему надо было срочно возвращаться на работу.

У нее не сохранилось никаких воспоминаний о происшедшем. Она знала лишь, что осталась одна-одинешенька и теперь могла рассчитывать лишь на собственные силы. Надо было как-то жить дальше.

Сегодня

1

Год 1972-й запомнился жителям Каннучето не историческими визитами американского президента Ричарда Никсона в Пекин и в Москву и не тринадцатью миллионами голосов, завоеванных демохристианской партией на парламентских выборах. Его вспоминали как черный год, когда взрыв газового баллона уничтожил в ночь под Рождество всю семью Гвиди. Даже в годы войны в жизни деревушки не случалось такой страшной трагедии. Только Мария чудом уцелела в этой бессмысленной бойне, но несчастье наложило неизгладимый отпечаток на всю ее жизнь.

Прошло более двадцати лет, но и теперь Мария вспоминала о далекой трагедии, не смыкая глаз у постели Мистраля в госпитале в Милане. Она чуть не подпрыгнула, когда чья-то рука коснулась ее плеча. Подняв голову, она узнала доктора Спаду.

— Ах, это ты! — воскликнула Мария, облегченно переводя дух.

— Тебе пора уходить, — сказал врач с улыбкой, но не допускающим возражений тоном, твердо вознамерившись заставить ее немного отдохнуть. Он говорил тихо, словно боясь потревожить сон Мистраля.

— Чем я могу ему повредить, если останусь? — робко возразила Мария.

— Ты можешь повредить себе самой. К тому же больничный распорядок этого не разрешает, — солгал Маттео Спада, чтобы убедить ее покинуть палату.

Мария кивнула с покорным вздохом. Врач помог ей подняться со стула.

Как только они вышли в коридор, Мария, крепко ухватившись за руку друга, спросила:

— Когда он очнется?

— Послушай, Мария, Мистраль в коме. К счастью, все симптомы, которые нам удалось выявить, указывают на то, что его состояние может стабилизироваться. Другими словами, развитие болезни идет в благоприятном направлении. Но делать прогнозы еще слишком рано.

— Ну хоть самые приблизительные, — не отставала она.

— Я хочу, чтобы ты точно знала, как обстоят дела, — ответил доктор Спада. — Когда он проснется, ты это сразу заметишь. Он откроет глаза и начнет стонать.

Мария попыталась взбунтоваться.

— Если ты не позволишь мне остаться с ним, — заявила она, — я этого никогда не узнаю.

— Еще слишком рано, поверь мне. Он может очнуться через пару дней, а может и через неделю. Но только не сейчас. И не надо уповать на чудо. Ты меня понимаешь?

Мария покорно кивнула, хотя то, о чем говорил Маттео, лежало за пределами ее разумения. Она вела себя точно так же, когда была маленькой и родители пытались заставить ее рассуждать по-взрослому, разделить их точку зрения. Она соглашалась, оставаясь при своем мнении. На лице врача она заметила признаки глубокой усталости. Узнав, что с момента аварии в Монце Маттео так и не сомкнул глаз, она ласково провела рукой по его щеке.

— Давай вернемся в гостиницу, — предложила она. — Наверняка Флоретта сняла номер и для тебя.

Не воспользовавшись главным выходом, осажденным толпой репортеров и телеоператоров, они прошли по усыпанной гравием дорожке вдоль старинной каменной ограды и через калитку вышли на оживленную, забитую машинами улицу. Такси найти не удалось, и они торопливо направились в гостиницу пешком.

Марии казалось, что она видит дурной сон и никак не может от него очнуться.

— Который час? — спросила она у Маттео, потеряв счет времени.

— Час приема лекарств. У меня давление, — напомнил он, ведя ее к небольшому бару на проспекте Порта-Романа. Маттео было уже за пятьдесят, он страдал гипертонией. Неудачный эпизод с женитьбой на прекрасной Розильде, слишком молодой, темпераментной и необузданной для него, закончился двадцать лет назад. Это был жестокий удар, от которого ему нелегко было оправиться.

В баре вкусно пахло свежеприготовленной пиццей. Мария опять ощутила болезненный спазм в желудке, к горлу подкатила тошнота.

— Где туалет? — пробормотала она, зажимая рот ладонью.

Маттео довел ее, поддерживая под руку, до уборной и подождал за дверью на случай, если ей понадобится помощь. Он услышал, как ее вырвало. Накануне в госпитале у Марии уже был приступ рвоты, но тогда он приписал это воздействию стресса. Теперь же ему пришло в голову, что тут замешаны другие, возможно, более серьезные причины, и он мысленно дал себе слово в ближайшие же дни подвергнуть ее настоящему серьезному обследованию. Мария вышла из туалета белая как бумага.

— В чем дело? — спросил Маттео, подставляя ей стул.

— Не знаю. Во всяком случае, все уже прошло. Мне лучше, — сказала она.

— Я заказал тебе горячего лимонада.

— Я его терпеть не могу, — поморщилась Мария, содрогнувшись от отвращения, которое испытывала еще ребенком, когда мать заставляла ее пить лимонадный пунш. — Но раз ты считаешь, что это пойдет на пользу, я выпью.

В углу, на высокой подставке стоял телевизор, цветные кадры мелькали, непрерывно сменяя друг друга, и вдруг диктор объявил о начале специального репортажа о Мистрале и его аварии. Мария тут же подняла глаза к экрану.

Последовало краткое изложение биографии гонщика, начиная с первых шагов его спортивной карьеры. Вот Мистраль и его жена Шанталь спускаются по трапу самолета в Полинезии, а местные красотки вешают им на шею цветочные гирлянды. Мистраль молодой, загорелый, веселый. Шанталь — настоящая красавица. Затем были продемонстрированы более свежие кадры, снятые на вилле в Модене, точнее, в окружающем ее парке. Видеоряд сопровождался комментарием, к которому Мария прислушалась: «Здесь вы видите чемпиона с его нынешней спутницей, Марией Гвиди, родившей ему ребенка». И наконец диктор сообщил главную новость: «По решению супруги-француженки Мистраля Вернати осмотрит нейрохирург Жан-Луи Кустадье. Жена пилота объявила, что после консультации с врачами Миланского госпиталя профессор Кустадье может принять решение о переводе пациента в Париж».

Мария похолодела. Она стремительно встала и, повернувшись к Маттео, сказала:

— Немедленно возвращаемся в госпиталь. Я не позволю Шанталь увезти его отсюда, даже если она наймет целую армию адвокатов. Если надо, я возведу стену перед палатой Мистраля, но не дам ей его забрать.

2

Вернувшись в госпиталь, они не смогли уклониться от атаки журналистов, засыпавших их градом вопросов.

— Это правда, что Мистраля увезут в Париж?

— Разве у нас в Италии плохие врачи?

— Его бывшая жена использует это как предлог, чтобы его удержать?

— Это правда, что мать Мистраля здесь?

— Вы будете оспаривать решение жены?

Мария и Маттео стремительно прошли к лифту и поднялись на третий этаж.

Флоретта Руссель бросилась им навстречу. Она была взволнована и встревожена.

— Слава богу, вы здесь!

— Мы примчались, как только услышали по телевизору о планах Шанталь, — торопливо объяснила ей бледная от страха Мария.

— Что происходит? — спросил Маттео.

— Главврач хочет переговорить с тобой немедленно, — ответила Флоретта.

— Где он?

— У себя в кабинете.

— Побудешь пока с Марией? — Маттео боялся оставить ее одну.

— Не могу. Я немедленно еду в Париж.

Маттео сразу же ушел, не вдаваясь в дальнейшие разъяснения. Флоретта взяла Марию под руку и отвела ее в глубокую оконную нишу.

— Послушай меня хорошенько, Мария, — начала она вполголоса. — Я еду в Париж повидаться с профессором Кустадье.

— Ты его знаешь? — удивилась Мария.

— Довольно близко, — Флоретта усмехнулась в ответ.

— Но что это даст? — безнадежно вздохнула Мария. — Похоже, этот профессор в отличных отношениях с женой Мистраля. Наверное, он уже на пути сюда. Мистраля нельзя трогать. Этот переезд может его убить, я знаю.

Флоретта посмотрела ей прямо в глаза:

— Успокойся. Кустадье в Париже, и Мистраля никто никуда не увезет.

— Эта женщина — сущий дьявол, — проговорила Мария сквозь рыдания. — Она способна на любую подлость. Ей надо во что бы то ни стало завладеть имуществом Мистраля. Если он умрет, как законная жена она унаследует все.

— С другой стороны, Кустадье может убедить итальянских врачей своим авторитетом. Не забывай, Шанталь сумеет осуществить свой план, только если какое-нибудь медицинское светило одобрит перевозку пациента, — спокойно и трезво возразила Флоретта. — Мне нужно срочно вылетать, если мы хотим, чтобы у всей этой истории был хороший конец.

— Мне поехать с тобой? — предложила Мария.

— Нет, — решительно воспротивилась Флоретта. — Твое место здесь. Подожди меня. Я вернусь сегодня же вечером, самое позднее — завтра.

Они обнялись, и Флоретта вышла из комнаты решительным и легким шагом.

* * *

Флоретта Руссель приехала в аэропорт Линате и сразу направилась в сектор, зарезервированный для частных самолетов. Пилот «Фалькона-50», принадлежавшего Мистралю, уже ждал ее. Флоретта, как всегда, была сама элегантность. На ней был брючный костюм из шелка-сырца темно-синего цвета, под мышкой она несла плоскую кожаную сумку-папку. Один из служащих подбежал к ней, чтобы взять папку, но Флоретта повелительным жестом отослала его. Протокольные мероприятия по приему особо важных персон в этом привилегированном секторе аэропорта волновали ее так же, как и прошлогодний снег.

— Когда взлетаем? — деловито спросила она пилота.

Молодой летчик приветствовал ее легким поклоном. Красивый, щегольски одетый, он был кенийцем.

— Хоть сейчас, — ответил он.

Флоретта протянула ему свой паспорт. Подошел стюард, мужчина ярко выраженного латинского типа.

— Синьора желает чего-нибудь особенного на закуску? — почтительно осведомился он.

— Меня вполне устроит пара бутербродов с ветчиной, — на ходу бросила Флоретта, направляясь к самолету.

— И разумеется, как обычно, бутылка «Перрье»[16]? — улыбнулся стюард, шагая рядом с ней.

Флоретта легко поднялась по ступенькам трапа, вошла в самолет и села в задней части салона. Она застегнула ремень безопасности, положила на столик свою папку и раскрыла ее: это был современный компьютер-блокнот. Пока экипаж готовился к взлету, она, не откладывая, принялась за работу: написала несколько пресс-релизов, редактируя и меняя кое-какие детали в зависимости от характера агентств, которым они предназначались. Хотя она была полностью поглощена своим делом, у нее не шла из головы Шанталь, ее коварство, ее подлый план, нацеленный на захват имущества Мистраля ценой его жизни. Флоретта люто ненавидела эту женщину, свою бывшую подругу. Годы превратили Шанталь в бессовестную стяжательницу, не останавливающуюся ни перед чем. Однако на этот раз она отхватила кусок не по зубам. Флоретта питала к Мистралю и Марии чувство сестринской привязанности и готова была все свои силы положить на их защиту. К тому же новый поворот событий затрагивал ее собственные интересы. Ведь если бы Мистраль умер, она потеряла бы свою завидную должность, поэтому, защищая его, она боролась и за свое благополучие. Речь шла, разумеется, не о деньгах, работа у Мистраля стала важной частью ее жизни, и за это она готова была драться, как тигрица.

Кроме того, когда тебе перевалило за сорок, не так-то легко найти нового работодателя. Флоретта не собиралась предлагать свои профессиональные способности для обслуживания чьих-то иных интересов. Однако она была настроена оптимистично, полагая, что у нее есть туз в рукаве, и надеялась сорвать банк, разыграв свою козырную карту в нужный момент.

Закончив работу, она закрыла компьютер и, откинувшись на спинку кресла, произнесла вслух:

— Вот теперь я не прочь перекусить.

Стюард, сидевший рядом с пилотом, услышал ее слова и поднялся, чтобы накрыть стол для закуски. Застелив столик белоснежной льняной скатеркой, он расставил тарелки, стакан, приборы и вытащил из дорожной сумки-холодильника упакованные в целлофан бутерброды с ветчиной. Рядом с прибором он положил безупречно чистую салфетку, и Флоретта принялась за еду, мысленно еще раз уточняя распорядок дел, которые ей предстояло сделать в Париже.

Прежде всего она намеревалась отправиться в агентство «Пабли-Ассошиэйтед», занимавшее целый этаж особняка прошлого века на Елисейских Полях. У Флоретты была назначена встреча с главным редактором, с которым ее связывала многолетняя дружба. Его необходимо было проинформировать во всех деталях о сложившейся ситуации, в том числе о серьезном и ничем не оправданном риске, грозившем Мистралю в случае переезда в Париж.

Сразу же после этого надо было повидаться с Шарлем, ее сыном, неожиданно решившим жениться. У Флоретты не было никаких принципиальных возражений против такого решения, но ей хотелось поближе узнать будущую невестку, чтобы, насколько это вообще возможно, удостовериться в том, что ее сын сделал правильный выбор.

И наконец, она собиралась уединиться в своей любимой мансарде, откуда были видны крыши Парижа, чтобы спокойно переговорить с профессором Жан-Луи Кустадье.

* * *

Жан-Луи Кустадье уже разменял шестой десяток и тем не менее сумел сохранить все свое юношеское обаяние. Он был редкостно одаренным нейрохирургом, однако ему не удалось бы стать номером первым в своей профессии, если бы не удивительное врожденное умение поддерживать на высоте свою репутацию. Секрет его успеха крылся в целом наборе одному ему известных компонентов, которыми Жан-Луи манипулировал с ловкостью алхимика. Его лекции в университете собирали полные аудитории учеников и коллег: превосходное знание предмета он сочетал с образной, доходчивой и увлекательной манерой изложения.

Жан-Луи Кустадье был из семьи бедняков. Отец-рабочий и мать-вышивальщица, надрываясь и губя собственное здоровье, дали сыну образование, и результаты превзошли все их ожидания. Мать Жан-Луи внушала ему с детства, что в поисках успеха не следует слишком церемониться.

— Если при восхождении на вершину кто-то сорвется вниз и разобьется, не стоит делать из этого трагедию. Главное — победить, победить любой ценой, — повторяла мадам Кустадье. — Есть люди, которым на роду написано падать, но есть и такие, кому суждено добраться до самого верха.

Утвердившись на Олимпе, он купил родителям домик с садом в пригороде и обеспечил им безбедное существование. Большего им не требовалось.

Шанталь не случайно остановила свой выбор именно на нем: ей нужен был лучший из лучших специалистов, и она не сомневалась, что Кустадье подыграет ей.

* * *

Услышав звонок у входной двери, Флоретта открыла без колебаний. Она не сомневалась, что это он.

— Я опоздал? — спросил Жан-Луи, остановившись на пороге.

— Как всегда, — ответила она, жестом приглашая его войти.

— Извини.

— Это глупое кокетство стало частью твоей легенды.

Нейрохирург пропустил колкость мимо ушей. Казалось, он побаивается острого язычка Флоретты.

— К сожалению, я не всегда распоряжаюсь своим временем, — произнес Жан-Луи смиренно.

— Прибереги свое вранье для тех, кто настолько наивен, что еще принимает его за чистую монету.

— Дурное настроение не портит твоей красоты, — он решил прибегнуть к лести, чтобы ее задобрить. — Ты обворожительна.

— На меня твои мадригалы не действуют, дружок.

Она слишком хорошо его знала, чтобы поддаться на его заигрывание. Кроме того, она сама пригласила его, и он, несмотря на свою обычную необязательность, поспешил прийти. Это было очко в ее пользу, и она не собиралась его упускать.

— Садись, — пригласила Флоретта.

Вошла темнокожая служанка и молча поставила на стол две чаши с охлажденными креветками в розовом соусе.

Жан-Луи взглядом знатока оценил бутылку шампанского в серебряном ведерке со льдом. Прежде чем раскупорить ее и разлить вино в бокалы, которые протягивала ему Флоретта, он взглянул на этикетку: «Онфлер» урожая 1982 года.

— Ну, теперь я могу узнать, зачем ты меня вызвала? — насмешливо спросил он.

— Нам надо поговорить о ней, — ответила Флоретта, указывая на бутылку. — О Шанталь Онфлер.

— Немая сцена, — усмехнулся Жан-Луи, стараясь подавить раздражение, которое вызывало у него это имя. — Прямо как в театре.

— Шанталь потребовала консилиума для своего мужа Мистраля. И возглавить этот авторитетный совет поручено тебе.

Жан-Луи ухватился за последние слова Флоретты, как потерпевший крушение хватается за качающийся на волнах обломок мачты.

— Это вопрос врачебной этики, — заявил он, пытаясь уйти от разговора. — Я не могу обсуждать с тобой свои профессиональные проблемы.

Флоретта распрямилась, как сжатая пружина.

— «Бабушка, а почему у тебя такие большие зубы?» — ехидно продекламировала она. — Не рассказывай мне сказку про Красную Шапочку, прибереги ее для своих студентов, если они тебе еще верят.

— Ты несправедлива, — возразил хирург.

— Сколько миллионов Шанталь тебе обещала? — спросила Флоретта прямо. — Ну давай, признавайся. Сколько дает тебе графиня?

— Я твердо убежден, что подобное начало ни к чему хорошему не приведет. Вряд ли нам стоит продолжать этот разговор. — Его раздражение наконец вышло наружу.

— Жан-Луи, много лет назад мы с тобой любили друг друга. И ты этого, конечно же, не забыл, иначе тебя бы здесь не было. Прошло больше двадцати лет, наши пути разошлись. Но нас связывает кое-что такое, чего нельзя зачеркнуть. Я говорю о нашем сыне, которого ты даже не захотел увидеть, боясь себя скомпрометировать. У тебя была одна забота: поддерживать отношения с дочкой заведующего кафедрой, проложившей тебе дорогу к вершинам карьеры. Узнав, что я беременна, ты бежал от меня как черт от ладана. Я приняла это как должное, не создавала тебе проблем, сама справлялась со всеми своими трудностями, никогда ничего от тебя не требовала. Мне и в голову не приходило тебя шантажировать. Надеюсь, хоть в этом ты отдаешь мне должное? — спросила Флоретта с усмешкой.

Хирург опустил глаза, рассеянно следя за пузырьками, всплывающими и лопающимися на поверхности в бокале шампанского, который он держал в руке. Мысль об отвергнутом сыне точила и мучила его все эти годы.

— Несомненно, — с трудом выговорил он наконец.

— Ну а теперь я прошу тебя об одолжении. Я никогда не делала этого раньше и не собираюсь делать в будущем. Я не прошу тебя отказываться от консилиума, но ради бога, не дай увезти Мистраля Вернати из Италии, предоставь его заботам миланских врачей и женщины, которая его любит.

Жан-Луи облегченно перевел дух.

— Расскажи-ка мне все с самого начала, — предложил он, поставив бокал на стол.

Флоретта улыбнулась и отпила большой глоток освежающего игристого напитка.

3

Жан-Луи Кустадье решил взять с собой в Милан молодого ассистента, одного из самых способных своих учеников, племянника министра иностранных дел. Великий хирург чрезвычайно высоко оценивал профессиональные способности молодого человека, но даже будь его помощник полным тупицей, он все равно держал бы его при себе, чтобы использовать в нужный момент. Жан-Луи родился с инстинктом охотника, как другие рождаются с талантом поэта. Достигнув высот научной карьеры, он все еще продолжал искать новые возможности для продвижения вперед. Дальнейшее восхождение к вершине пролегало через политику и могло привести его к высокому креслу в министерстве здравоохранения. С этой целью он уже начал изучать наиболее оптимальные подходы, и его юный ассистент являлся составной частью стратегии.

Неустанную работу Жан-Луи по устройству собственного будущего прервало появление Флоретты, единственной женщины, которая была ему дорога и согрела его жизнь любовью. И с ее приходом воскресла старая проблема, загнанная вглубь, но так и не изжитая: его сын, который — будь на то его воля — вообще не появился бы на свет. Сын, о существовании которого он знать ничего не хотел в течение стольких лет, теперь возник перед ним, словно из-под земли.

Внезапная бледность и испарина, выступившая на лбу, так сильно изменили его привычный невозмутимый облик, что молодой ассистент не на шутку встревожился.

— Что-то не так, профессор? — спросил он с профессиональным участием, стараясь не напугать учителя еще больше.

В салоне первого класса было много пустых мест. Приветливая белокурая стюардесса подошла узнать, не желают ли господа чего-нибудь выпить. Жан-Луи решительно отказался.

— Все в порядке, — ответил он помощнику. — Все дело только в том, что я слишком мало сплю и совершенно не высыпаюсь. — Он откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза.

Ему хотелось остаться наедине с мучившей его проблемой: Флоретта Руссель и сын, от которого он отрекся ради карьеры.

Прошло больше двадцати лет, и вот теперь этот сын постучал в дверь его совести и востребовал свои права. Ребенок, в жилах которого текла его кровь, вырос и стал взрослым, а он ни разу не задумался о нем за все эти годы. Какой он теперь? На кого похож? На мать или на отца? Доведись ему встретить юношу на улице, он его и в лицо-то не узнает. Требовалось время, чтобы все осмыслить и попытаться понять.

Воркующий голосок стюардессы объявил о скорой посадке в аэропорту Линате. Со свойственной ему выдержкой и собранностью, выработанной годами суровой умственной дисциплины, Жан-Луи отбросил посторонние мысли и сосредоточился на предстоящем консилиуме у постели Мистраля Вернати, то есть на том, что являлось насущным в данную минуту. Графиня Онфлер встретила его в аэропорту. Жан-Луи Кустадье всегда был подвержен воздействию женских чар и, пока она, сидя в автомобиле, мчавшем их к городу, говорила о Мистрале, не сводил глаз с ее изящно сплетенных, длинных и стройных ног.

Графиню Анриет-Шанталь Онфлер сопровождал ее собственный адвокат Анри Жироду, совладелец юридической конторы «Руссель, Мандражье и Жироду», которая специализировалась по международному частному праву и считалась одной из лучших во Франции. Всю дорогу говорила только она, выражая опасение, что курс лечения, прописанный больному в госпитале в Милане, ничего, кроме вреда, не принесет его здоровью. Жан-Луи внимательно слушал, сохраняя полнейшую невозмутимость.

— Единственное, чего я хочу, это перевезти Мистраля в Париж, — подчеркнула Шанталь, — пока эти некомпетентные итальянцы не угробили его окончательно.

Вновь обретя свое обычное самообладание, Жан-Луи слушал ее с непроницаемым видом и без комментариев. Он дал слово Флоретте, что сделает все от него зависящее, чтобы не допустить перевода гонщика в другую больницу. Он дал ей это обещание с легким сердцем и с чистой совестью: высоко ценя знания и опыт итальянских коллег, профессор не сомневался, что в Миланском госпитале Мистраль находится в надежных руках.

— Вы прекрасно понимаете, профессор, что по закону ближайший родственник, а в нашем случае таковым является законная супруга, — подчеркнул адвокат Жироду, — имеет право выбрать для пострадавшего лечебное заведение, представляющееся ему наиболее подходящим.

Хирург продолжал слушать, ничем не выдавая своих мыслей и лишь предвкушая удовольствие от встречи со старым другом и коллегой Альдо Салеми, которого не видел много лет.

— Я считаю, что главное сейчас как можно скорее осмотреть пациента, — произнес он наконец, чтобы прервать затянувшееся молчание, и посмотрел на часы. До назначенного времени оставалось еще полчаса.

Они прибыли в госпиталь с небольшим опозданием, вызванным автомобильными пробками в центре города, где движение было особенно сильным.

Встреча с Альдо Салеми в отделении интенсивной терапии, куда Шанталь и ее адвокат допущены не были, прошла сердечно. Жан-Луи сразу же отметил, что Мистралю обеспечены лечение и уход на уровне самых современных, первоклассно оборудованных клинических центров. Несмотря на коматозное состояние, в его здоровье наметились явные признаки улучшения, хотя осмотрительные врачи, наученные многолетней практикой, проявляли пока лишь сдержанный оптимизм в своих прогнозах.

— Десять часов спустя после операции мы отметили спонтанные дыхательные движения и удалили трубку из трахеи. Теперь больной дышит самостоятельно, — пояснил Альдо Салеми. — Отека мозга, к счастью, удалось избежать.

— Признаки выхода из комы? — спросил француз.

— Суди сам, — ответил Салеми. — Зрачки наконец-то выровнялись, реагируют на свет. Сухожильные рефлексы пока отсутствуют. Повторную томографию собираемся сделать прямо сейчас.

— Отлично, — кивнул Кустадье.

— Можем подождать результатов у меня в кабинете, — предложил Салеми, — если не возражаешь.

Жан-Луи дружески хлопнул его по плечу и улыбнулся в ответ на улыбку итальянца:

— Лучше не придумаешь.

Через несколько минут Салеми и Кустадье сидели, удобно устроившись в креслах, и вели дружеский разговор, какой обычно завязывается между коллегами, которые давно знакомы, уважают друг друга и годами не видятся.

— Как твоя жена? — спросил Жан-Луи.

— Относительно неплохо, если не считать проблем с климаксом. Перспектива старения приводит ее в ужас, она стала очень нервной. Целыми днями пропадает в гимнастических залах, институтах красоты, у дантистов и парикмахеров, а вечера проводит перед зеркалом, истязая себя каким-то средневековым пыточным приспособлением, правда, работающим от сети, которое надо прикладывать к особым стратегическим точкам на лице, чтобы не было морщин. Похоже, эта дьявольская штуковина, так называемая «пассивная гимнастика», действительно помогает. Во всяком случае до сих пор ей еще не приходилось прибегать к подтяжкам. Ну а твоя жена? — спросил он в свою очередь.

— Мы редко видимся, — ответил Жан-Луи. — Я мало бываю дома, остаюсь в клинике под любым предлогом. Всегда ведь найдется пациент, который требует особого внимания. Мы оба притворяемся, что верим в эту отговорку, и таким образом избегаем неприятных объяснений и ссор. Забавная все же штука — жизнь, — добавил он, покачав головой. — Я всю душу положил на то, чтобы купить себе престижный дом в центре Парижа, обставил его дорогой мебелью, картинами, старинными коврами. Нанял отличных слуг, профессионалов высочайшего класса, и теперь все мне завидуют. Но сам я при этом сплю в комнатенке, смахивающей на монашескую келью, а по утрам мне приходится зависеть от любезности дежурной медсестры, чтобы получить на завтрак чашку более или менее сносного кофе.

За разговором время прошло незаметно. Оба они бессознательно оттягивали, насколько возможно, наступление неприятной минуты, когда предстояло перейти к главному предмету встречи: переводу Мистраля в Париж.

— Если бы можно было начать сначала, что бы ты изменил в своей жизни? — спросил Салеми.

— Наверное, ничего, — задумчиво ответил Кустадье, — а может быть, все. Время учит ценить многое из того, чего просто не замечаешь, пока молод. Например, вот такие короткие встречи, доверительные разговоры со старым другом.

— Вот именно, — кивнул Салеми. — Но, увы, делу время, потехе час, и этот час истек, пора вернуться к работе. Так что ты решил? Заберешь чемпиона к себе? — спросил он напрямик.

Жан-Луи поднялся с кресла и сказал:

— У меня и в мыслях этого не было. Ему и здесь хорошо. Он в отличных руках.

Альдо Салеми улыбнулся другу:

— Это именно то, чего я от тебя ждал.

— Пойдем, надо довести это решение до сведения заинтересованных лиц, — подытожил француз.

— И все же, если жена потребует перевода, мы не сможем этому помешать, — вздохнул итальянец.

— Никто не отнимет у тебя твоего чемпиона, — возразил француз.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Доверься мне, — невозмутимо обещал Жан-Луи, не вдаваясь в подробности.

Томография обозначила значительное улучшение состояния больного. Три дня спустя после операции гематома практически исчезла. Кустадье подверг Мистраля новому тщательному осмотру.

— Ты еще более дотошен, чем я думал, — довольно усмехнувшись, заметил Альдо Салеми.

— Надо же мне оправдать астрономический счет за консультацию, который я представлю графине Онфлер.

— Есть у тебя прогнозы относительно выхода из комы?

— Мы можем полагаться только на статистические данные, но ты не хуже меня знаешь, что их значение весьма относительно. Они хороши для медицинских конгрессов. Ну а так, на глазок, думаю, дня через три-четыре он должен прийти в себя.

То, что произошло, когда оба специалиста покинули отделение интенсивной терапии, всех застало врасплох, кроме Жан-Луи. У входа в отделение их поджидала Шанталь со своим адвокатом. Они уже начали проявлять признаки нетерпения.

— Итак, профессор, вы его видели? — набросилась на него Шанталь, даже не пытаясь скрыть свое возбуждение.

— Я осмотрел его со всем возможным вниманием. Я подверг его самому тщательному обследованию, — заверил ее хирург.

— Значит, вы согласны со мной? Моего мужа необходимо перевезти в Париж!

Жан-Луи не ответил.

— У вас какие-то сомнения? — насторожилась Шанталь.

— Нет. Это как раз тот редчайший случай, когда я могу поставить диагноз с математической уверенностью.

— Когда же мы отправляемся? — спросила она с довольной улыбкой.

— Мы? Хоть сию минуту, но ваш муж останется здесь. Его тут прекрасно лечат, и перевозить его сейчас, когда он явно идет на поправку, было бы чистейшим безумием и немалым риском.

Шанталь поглядела на него в растерянности. Она не верила своим ушам.

— Вы хотите сказать, что возражаете против перевода моего мужа в Париж?

— Я считаю своим долгом отговорить вас от рискованного мероприятия, которое может прервать процесс медленного, но неуклонного выздоровления.

Поглощенная разговором, Шанталь не заметила, что двойные стеклянные двери за ее спиной распахнулись, позволяя большой группе репортеров, должным образом проинструктированных Флореттой, с огромным вниманием и в полнейшей тишине выслушать отчет о результатах консилиума. По ходу дела они заносили записи в блокноты.

— Мистраль Вернати не останется здесь больше ни минуты! — вскричала Шанталь срывающимся от волнения визгливым голосом. — Я его жена, и я подпишу требование о переводе. Всю ответственность я беру на себя.

Журналисты наперебой забросали ее вопросами, фоторепортеры защелкали вспышками, ослепительно засияли галогенные лампы, создававшие освещение для телекамер: все объективы были направлены на разъяренную Шанталь.

4

Шанталь покачнулась под натиском этой внезапной и неожиданной атаки. Адвокат Жироду наклонился и что-то прошептал ей на ухо. Она затравленно озиралась по сторонам в поисках выхода, но бежать было некуда.

Ловушка захлопнулась, она оказалась в западне. Белые халаты бригады профессора Салеми сомкнулись перед ней, а сзади наседала толпа репортеров, слепя ее вспышками магния и забрасывая безжалостными вопросами.

Истерический выкрик Шанталь вызвал неуправляемую цепную реакцию, бумерангом ударившую по ней самой.

Флоретте больше ничего не пришлось делать. Шанталь продемонстрировала свои истинные цели — она стремится завладеть состоянием мужа и в достижении этого не остановится ни перед чем. Она сама призналась, что готова, вопреки совету ею же приглашенного врача, подвергнуть жизнь мужа смертельному риску.

Появились Мария и Адель. Медики, журналисты, фотографы образовали коридор, чтобы дать им пройти. Женщины направились в отделение интенсивной терапии.

Воспользовавшись моментом, Флоретта объявила о пресс-конференции, назначенной на три часа дня в отеле «Плаза».

— Вы получите исчерпывающую информацию о состоянии здоровья Мистраля и о новой стратегии команды «Блю скай» в связи с приближающимся розыгрышем «Гран-при» Португалии, Японии и Австралии. Полагаю, — добавила она, — что все идет наилучшим образом.

Шанталь и ее адвокат, сопровождаемые сестрой милосердия, покинули здание через черный ход, после чего в хирургическом отделении, ввергнутом в хаос их появлением, удалось наконец навести порядок.

Флоретта столкнулась лицом к лицу с Жан-Луи. Они улыбнулись друг другу, и она едва слышно шепнула одно только слово: «Спасибо».

Нейрохирург обратился к своему ассистенту, стоявшему в группе медиков из бригады Альдо Салеми:

— Встретимся в аэропорту через два часа.

Молодой человек кивнул в знак согласия.

Жан-Луи взял Флоретту под руку, и они вместе направились к выходу.

— Ты получила, что хотела? — спросил он.

— Дела у Мистраля обстоят именно так, как ты сказал?

Это была ее типичная манера — отвечать вопросом на вопрос.

— Если только весь мой опыт меня не обманывает, твой чемпион поправится и, надеюсь, будет здоров, — торжественно объявил он.

— Ты снял камень с моей души, — Флоретта была счастлива.

— Но я бы не хотел, чтобы графиня настаивала на своем требовании о переводе в другую клинику, — предупредил Жан-Луи уже на выходе из здания.

— Ты думаешь, она решится сделать это вопреки твоей рекомендации? — изумилась Флоретта с несвойственным ей обычно простодушием.

— Можно прибегнуть к консультации какого-нибудь другого специалиста и найти посговорчивее, — возразил он.

— Шанталь не посмеет пуститься в новую авантюру, — отрезала Флоретта, вновь обретая свою железную хватку.

Шофер компании «Блю скай» ждал их на автостоянке перед госпиталем.

— В аэропорт, — распорядилась Флоретта.

— А я-то думал, у нас есть еще пара часов, — разочарованно протянул хирург, садясь в лимузин.

Двадцать лет прошло с тех пор, как они в последний раз сидели вот так, рядом, в машине.

— Спасибо тебе за все, что ты сделал для Мистраля, — сказала она.

— Уверяю тебя, если бы у меня была хоть тень сомнения относительно методов, применяемых итальянскими медиками, я ничем не смог бы тебе помочь и твой гонщик сейчас был бы уже на пути в Париж. Так что благодарить меня не за что.

— Расстанемся друзьями? — Она протянула ему руку.

Он взял ее руку в свои и поднес к губам. Жан-Луи Кустадье потребовалось больше двадцати лет, чтобы наконец понять, что Флоретта для него по-прежнему желанна.

Единственная женщина, которую он когда-либо в жизни любил, была матерью его сына.

Машина остановилась у дверей зала вылета. Жан-Луи увидел своего ассистента, бродившего по залу со скучающим видом, и, взяв Флоретту под руку, направился с ней к залу для особо важных персон в надежде, что молодой человек его не заметит.

— Мне очень хотелось бы спасти хоть что-нибудь от нас двоих. По-твоему, это невозможно? Думаешь, уже слишком поздно? — спросил он робко. — А знаешь, я только теперь понял, что всегда любил лишь тебя одну.

— Ты всегда любил лишь себя одного, — возразила она с горечью в голосе. — Да еще свою карьеру. Но рано или поздно всему приходит конец. Жаль, что ты только теперь это понял. Не стоит сожалеть об упущенных возможностях, это пустая трата времени.

Он сделал еще одну попытку:

— Ты абсолютно исключаешь даже малейшую возможность проявления искренности с моей стороны?

— Вряд ли в шестьдесят лет ты мог настолько измениться. Единственное, чему ты научился, так это прислушиваться к голосу совести. Но все равно, громче всего в тебе говорит эгоизм. Ты вдруг понял, что сын, от которого ты отрекся еще до его появления на свет, сегодня уже взрослый, и тебе захотелось его вернуть. Нет, Жан-Луи, поздно начинать все сначала.

— А ты, я вижу, все та же тигрица, готовая вцепиться в глотку.

— Я всего лишь мать, вставшая на защиту своего сына. Если Шарль существует, то исключительно благодаря мне.

— Я только хотел с ним познакомиться, — произнес он умоляюще.

— Забудь об этом, — ответила она резко.

Ей вспомнился разговор с сыном в Париже. Шарль решил жениться на сокурснице по университету и строил радужные планы на будущее, не задумываясь о том, откуда взять средства на их воплощение.

— Я хочу получить от жизни то, чего всегда был лишен: семью, — бросил он ей с вызовом. — Разве я требую слишком многого?

Флоретта растерялась перед таким натиском. В эту минуту, впервые с тех самых пор, как Шарль появился на свет, она поняла, насколько ее сыну не хватало отца, той атмосферы мужской любви, дружбы, защиты и поддержки, которая накладывает отпечаток на всю жизнь ребенка. Однако теперь, когда их сыну исполнилось двадцать лет, преподнести ему отца в качестве новогоднего подарка — нет, это могло лишь усугубить проблему, а не решить ее.

Жан-Луи прервал ее размышления:

— Ты говоришь, его зовут Шарлем, верно?

— Да. И что это меняет? — тотчас же ощетинилась Флоретта. — Шарлей в Париже пруд пруди. Это ничего не значит. Ты никогда не станешь ему отцом. Настоящим отцом, которого у него никогда не было. Теперь уже слишком поздно, — добавила она с грустью.

Жан-Луи решил зайти с другой стороны:

— Он, наверное, учится?

— На первом курсе университета.

— Бьюсь об заклад, что на медицинском. — Он надеялся, что угадал.

— Это ничего не меняет. Абсолютно ничего, — с досадой ответила она.

— Видимо, гены сказываются. От наследственности не уйдешь.

— Бога ради, Жан-Луи. Давай-ка сменим тему, — Флоретта рассердилась не на шутку.

Он развел руками:

— Наверное, ты права, лучше оставить все, как есть, — он улыбнулся.

— Что это тебя так развеселило? — подозрительно нахмурилась Флоретта.

— Я просто спрашиваю себя, может ли случиться так, что таинственная и неисповедимая сила судьбы приведет его именно в мой институт.

— Который ты собираешься покинуть, — напомнила она.

— Ты сущая ведьма, — сокрушенно вздохнул Жан-Луи. — Откуда ты знаешь?

— Мне известно, что ты собираешься заняться политикой.

— Это всего лишь слухи.

— Как же, как же. Чтобы узнать правду, достаточно дождаться следующих выборов.

— Я бросил бы все, если бы у меня были ты и Шарль, клянусь тебе.

— А как же твоя драгоценнейшая супруга?

— Она прекрасно обходится и без меня, — горько усмехнулся он.

— Ну а ты?

— Я очень одинок.

Громкоговоритель пригласил пассажиров, вылетающих в Париж, к выходу на посадку. Флоретта взглянула на часы. До отправления оставалось тридцать минут.

— Я тоже одинока, — призналась она. — И так было всегда.

— Позволь мне хотя бы надеяться, — умоляюще попросил Жан-Луи, вставая.

— Я не могу тебе этого запретить.

Он взял протянутую ею руку и поцеловал.

— Спасибо за помощь, — еще раз повторила Флоретта.

— Я ничего особенного не сделал.

— Ты спас Мистраля. Ты же знаешь, я люблю его, как брата.

Она посмотрела ему вслед и улыбнулась. Казалось, что-то оттаивает у нее внутри. Однако в настоящий момент ей предстояло решить, что делать с сыном, а также заняться возвращением чемпиона на трассу.

5

Медленно и неохотно Шанталь всплывала из таинственных глубин сна к убогой и враждебной действительности, поджидавшей ее за порогом царства грез. Она попыталась вновь погрузиться в манящий покой забытья, но не смогла. Снотворное исчерпало свою силу, и ей ничего другого не оставалось, как взглянуть в лицо новому дню, сулившему одни лишь неприятности и разочарования.

— Merde![17] — выругалась она, садясь в постели.

Она проснулась в роскошном номере «люкс» миланского «Гранд-отеля». Ночная рубашка из бледно-розового шелкового крепа соскользнула с плеча, обнажив великолепную грудь, но некому было полюбоваться ею. Накануне вечером она легла в постель в состоянии, близком к истерике, отказавшись от услуг Марка-Антонио Аркури, молодого модельера с Сицилии, красавца бисексуала, умевшего с одинаковой страстью и искусством любить и женщин, и мужчин.

В свое время графиня Анриет-Шанталь Онфлер переманила чудо-мальчика у фирмы «Блю скай», заплатив за это целое состояние.

Джанни Штраус, владелец «Блю скай», деливший радости постели и познавший блаженство с прекрасной сицилийской «двустволкой», был глубоко уязвлен этим пиратским похищением и ждал только удобного случая, чтобы нанести коварной Шанталь удар возмездия. В определенном смысле Джанни и Шанталь были родственными душами. Оба они смешивали секс с работой и не выносили соперничества. Оба принадлежали к тому типу людей, которые видят в других только орудие укрепления своей власти или средство достижения удовольствия. Накануне Шанталь потерпела сокрушительное поражение. Все точно сговорились ей навредить: итальянские врачи, лечившие Мистраля, светило французской медицины, к которому она обратилась за консультацией, спортивные журналисты и светские хроникеры, буквально растерзавшие ее вопросами. И что еще хуже, она восстановила против себя общественное мнение. Все были на стороне Мистраля и его любовницы, Марии Гвиди.

Мало того, даже ее собственный адвокат, поддержавший ее план по переводу Мистраля в Париж, теперь заявил, что выходит из игры, и бросил ее на произвол судьбы, свалив всю вину за провал операции на ее недальновидное поведение.

Чтобы разрядить накопившийся гнев, она обрушилась с проклятиями на Марка-Антонио, который накануне вечером проводил ее в отель и всеми силами пытался облегчить ее страдания. Шанталь в ярости выставила его за дверь, и молодой человек отреагировал на это загадочной улыбкой. Он давно уже научился невозмутимо переносить перемены настроения у сильных мира сего, которых обслуживал. Прекрасно сознавая силу своих чар и будучи человеком весьма неглупым, он был уверен, что Шанталь, как и другие до нее, прибежит к нему, моля о блаженстве, которое он столь щедро умел дарить.

Оставшись одна, Шанталь вновь принялась перебирать в уме все детали, казалось бы, беспроигрышной стратегии: воспользоваться своими правами законной жены, чтобы воссоединиться с мужем. У нее и в мыслях не было склеивать обломки любви, которой между ними никогда не существовало, но она собиралась извлечь максимальную выгоду из сложившейся ситуации. Идеальным решением для нее была бы смерть чемпиона при транспортировке в другую больницу. Это позволило бы ей унаследовать все его состояние. В самом худшем случае пришлось бы уступить какую-то часть незаконному сыну, родившемуся у Марии Гвиди, но это были бы сущие крохи в сравнении с колоссальным наследием Мистраля. Все остальное отошло бы к ней. Шанталь испытывала крайнюю нужду в деньгах. Экономический спад, продолжавшийся уже около двух лет, нанес ощутимый удар по ее коммерческой деятельности. Ее модные салоны, расположенные на центральных улицах нескольких мировых столиц, работали в убыток. Правда, за последний год она открыла свои магазины в странах Восточной Европы, но чтобы вернуть вложенные деньги и получить доход, требовалось немало времени и труда. Наследство Мистраля могло бы решить значительную часть ее проблем. Если же он вылечится, придется возобновить судебную баталию, чтобы не давать ему развода. Это тоже требовало немалых денег, а главное, времени, но вот времени-то у нее как раз и не было.

Ей нужны были деньги, и немедленно.

Горничная принесла утренние газеты, уделившие много места ее поведению накануне в госпитале. Ее просто распяли на кресте. Мария Гвиди победила, в то время как она, Шанталь Онфлер, оказалась буквально раздавленной под тяжестью своих же собственных неосмотрительных заявлений.

Шанталь была разбита на всех фронтах и теперь испытывала то же чувство, которое овладевало ею после крупного проигрыша в казино: волчий голод и неукротимую жажду секса. Она позвонила и заказала завтрак.

— Что желаете? — вежливо спросил официант.

— Все, — ответила она сухо и, дав отбой, тут же перезвонила в номер Марка-Антонио.

— Иди сюда, — это был недвусмысленный приказ.

Встав под душ, она подставила тело под тугую струю ледяной воды, потом отвернула до предела горячий кран и принялась докрасна растираться жесткой махровой рукавичкой. Шанталь очень гордилась своей белоснежной кожей и тщательно оберегала ее от воздействия солнечных лучей, чтобы, не дай бог, не испортить это бархатное чудо. Она придерживалась жесточайшей диеты, исключавшей жиры и углеводы, а позволив себе съесть шоколадку, мучилась угрызениями совести целую неделю.

Закутавшись в розовый пеньюар и вернувшись в спальню, она обнаружила Марка-Антонио в своей постели.

— Я хочу спать, — пробормотал он.

— Спи, — ответила Шанталь голосом, полным желания.

Она бросила жадный взгляд на поднос с завтраком, появившийся, как по волшебству, на стеклянном столике, потом вновь посмотрела на молодого человека, и у нее не осталось сомнений в том, какой голод острее.

Переступив через упавший к ее ногам пеньюар, Шанталь забралась в постель и прильнула к Марку-Антонио, потом откинула простыню и принялась покрывать быстрыми, жаркими поцелуями мощный ствол его пениса. Прилив крови вызвал медленную, величественную эрекцию. Казалось, напрягшийся член вибрирует и живет своей собственной жизнью отдельно от неподвижного, погруженного в дремоту тела. Шанталь ласкала его, словно шелковым коконом обволакивая изумительную упругость, по которой ее язычок стремительной ящеркой сновал вверх и вниз. Это прикосновение доводило ее до экстаза. Она медленно оседлала его и позволила ему проникнуть внутрь. Марк-Антонио оставался по-прежнему неподвижным, пока Шанталь сосредоточенно и целеустремленно искала ту самую точку, в которой нарастающее желание разрешилось бы неудержимым оргазмом. Всякий раз, когда ей казалось, что заветная цель близка, Шанталь отдалялась от нее, чтобы затянуть как можно дольше томительную сладость ожидания.

Оргазм потряс все ее существо внезапно накатившей взрывной волной острого блаженства. Потом буря улеглась, она почувствовала себя насытившейся и обессиленной. И вот тут мужчина схватил ее и прижал к себе.

— Мне больно, — жалобно захныкала Шанталь.

Он ее не слушал. Стиснув ее так, что она не могла больше двигаться, он подмял ее под себя и грубо овладел ею, причинив острую боль.

— Хватит, перестань, — рыдала Шанталь.

Не говоря ни слова в ответ, он остервенело терзал ее с жестоким сладострастием, думая лишь о собственном удовольствии. Когда, пресытившись, он откатился от нее и блаженно вытянулся на белоснежной простыне, она скорчилась, как раненое животное.

Он даже не посмотрел в ее сторону, поднялся с постели и вышел из номера, довольный собой, завернувшись в махровый халат.

Шанталь чувствовала себя оскорбленной, опозоренной, раздавленной. А ведь она была нежна с ним, она не заслужила такого жестокого и унизительного обращения. Но с ней всегда бывало так: все ее обижали и унижали, хотя сама она дарила только любовь.

Первым ее врагом стала ее собственная мать. Шанталь была совсем еще крохой, когда однажды услышала, как мать говорит одной из своих подруг:

— Она, конечно, очень мила и, когда я беру ее на руки, жмется ко мне, как брошенный котенок. Но мы с Андре так хотели мальчика! Что ж тут поделаешь? Мы не виноваты. С тех пор как родилась Шанталь, мы перестали заниматься любовью. У нас просто ничего не получается. Поэтому у нас никогда не будет других детей, и нам придется довольствоваться этой приблудной кошкой. Для нас это большое горе.

Слова матери глубоко ранили ее, отравили ее сознание. Сама не понимая почему, она стала причиной несчастья своих родителей.

Она заболела и много дней пролежала в лихорадке, словно вызванной тяжким чувством вины, омрачившим всю ее жизнь.

Шанталь выздоровела и по мере своего взросления стала все больше походить на мальчика. Графу Андре, казалось, импонировало ее поведение, он даже стал называть ее Жоржем, именем, которое хотел дать так и не родившемуся сыну. Он смотрел сквозь пальцы на вульгарную жестокость ее игр, на розыгрыши в самом дурном вкусе, жертвами которых чаще всего становились слуги. Во время парадных обедов она залезала под стол, покрытый достающей до полу скатертью, и забавлялась, заглядывая дамам между ног. Так она обнаружила, что некоторые из них не носили нижнего белья. Таинственное темное пятно, маячившее там, где кончалась смутная белизна ног, источало волнующий и сладкий запах, от которого у нее кружилась голова.

Однажды Дафна, ее подружка, едва переступившая порог отрочества, застала Шанталь врасплох за ее порочной игрой. С этого момента между ними возникло тайное взаимопонимание. Они стали прятаться, предаваясь вдали от посторонних глаз первым опытам извращенного секса. Возбужденные ласками Шанталь, соски Дафны набухали и твердели, поцелуи, которыми они обменивались, вызывали у обеих вспышки болезненного наслаждения. Им не нужно было слов, нездоровая страсть, толкавшая их в объятия друг друга, разгоралась с неистовой силой при каждой новой встрече. Они не упускали ни единой возможности уединиться, придумывая все новые и новые запретные забавы.

Как-то раз граф Андре застал их в момент интимной «игры в четыре руки» под концертным роялем своей жены.

— Sale putain![18] — воскликнул он, схватив дочь за руку, выволок ее из-под рояля, надавал пощечин и запер в комнате.

В доме разразился грандиозный скандал. Целую неделю ее продержали на хлебе и воде, причем она вынуждена была съедать свой паек в парадной столовой, стоя на коленях, пока мама и папа, обслуживаемые официантами, обедали тут же, за столом, повернувшись к ней спиной.

Это были ужасные дни для маленькой Шанталь. Она не испытывала ни малейшего стыда за то, что ее отец называл грехом и позором. По окончании недельного наказания ее удалили из дома и отправили в богом забытое место, затерянное в Пиренеях, в какой-то жалкий коллеж. Там она возобновила свои мужские игры с некоторыми соученицами, но никто ничего не заметил, а скорее всего не захотел замечать: ведь имя Шанталь Онфлер придавало солидность убогому пансиону. Она вышла оттуда, когда ей исполнилось четырнадцать, и была вновь принята в семью, но ей поставили условие, что она должна вести себя в соответствии с требованиями своего высокого положения. Первым, кого она повстречала в отчем доме после родителей, был кузен Станис, который вместе с ней бесчинствовал и хулиганил, когда они были детьми. Теперь Станису уже стукнуло шестнадцать, он вырос и похорошел.

— Ты все еще лесбиянка или я могу тебя трахнуть? — приветствовал ее кузен.

Шанталь не смутилась.

— Все, что ты можешь, это трахнуть себя в задницу, — ответила она ледяным тоном, хотя чувствовала себя глубоко униженной. В ту же ночь она переспала с помощником садовника. Он был почти слабоумным, но славился своими мужскими качествами. Опыт оказался неудачным. Она сделала ему щедрый денежный подарок. Он сунул деньги в карман и изнасиловал ее. Измываясь над плачущей девушкой, он называл ее Непорочной Девой и уверял, что она прекраснее Святой Цецилии. Позже она узнала, что Непорочной Девой и Святой Цецилией звали двух известных в городе шлюх.

Назойливый телефонный звонок прервал поток ее воспоминаний. Звонила из Парижа Сюзанна Боннар, звезда французского кино, королева элегантности, ее задушевная подруга в течение многих лет.

— Я видела газеты, — взволнованно проговорила она. — Что за кашу ты заварила, chere?[19]

— Мне просто не повезло с адвокатами. Они никуда не годятся, — ответила Шанталь, стараясь вновь обрести свой бойцовский дух.

— Это уж точно, — заметила Сюзанна. — Они тебя выставили в самом невыгодном свете. Французская пресса тоже плохо о тебе отзывается.

— Придется мне подать в суд на моего адвоката, но для этого надо сначала найти другого, — невесело пошутила Шанталь.

— Забудь все эти глупости. Люди со временем все забывают. Через пару месяцев никто и не вспомнит об этой истории, — посоветовала кинодива.

— Я просто в бешенстве. Меня же буквально растерзали на части, понимаешь? — не сдавалась Шанталь.

— Я подберу твои черепки. Уж для тебя-то в моей постели найдется теплое местечко, сокровище мое. Почему бы тебе не вернуться домой? — предложила Сюзанна.

У нее была репутация пожирательницы мужчин, но в самом тесном кругу ближайших друзей все знали о ее интимной связи с Шанталь.

— Ты хоть понимаешь, что теперь дела зашли слишком далеко и мне придется дать Мистралю развод?

— Ну, это только в том случае, если он выживет, — напомнила актриса. — Давай надеяться на лучшее. У тебя еще есть шанс остаться вдовой.

Шанталь ухватилась за эту слабую надежду. Ей удалось улыбнуться, и она с жадностью набросилась на завтрак.

6

Между Марией и Аделью не возникло никаких разногласий, они сразу же достигли договоренности: Адель будет проводить дневные часы у постели сына, а Мария будет подменять ее ночью. Они хотели быть рядом с ним в ту минуту, когда он выйдет из комы. Врачи считали, что ждать осталось уже недолго. Журналисты сняли осаду после скандала, который устроила Шанталь. В вестибюле госпиталя остались дежурить лишь два-три репортера. Они ограничивались тем, что приветствовали Марию, всякий раз задавая один и тот же вопрос: «Как там наш чемпион?» Ответ тоже был неизменным: «Надеемся на лучшее. Есть признаки выздоровления».

Графиня Онфлер исчезла с той же быстротой, что и появилась.

В это утро, вернувшись из госпиталя, Мария решила позволить себе несколько часов поспать, пока ее дети отправились гулять с Рашелью в парк Гуасталла. Она рассчитывала проснуться как раз к обеду, чтобы вместе с ними поесть и провести остаток дня. Мария была совершенно измучена. Под глазами у нее обозначились черные круги. И в довершение всего в это утро, перед уходом из госпиталя, доктор Спада заставил ее пройти полный медицинский осмотр и направил на анализы. Мария согласилась скорее из нежелания спорить с другом, так много сделавшим для нее, чем по убеждению в необходимости обследования, и теперь, вернувшись в гостиницу, мечтала лишь об одном: лечь в постель и уснуть. Однако на пороге гостиничного номера дорогу ей с озабоченным видом преградила Флоретта.

— Послушай, Мария. Там, в гостиной, кое-кто хочет с тобой поговорить.

— Кто это? — встревожилась Мария.

— Знаешь, я сама никак не могла решить, стоит ли пригласить его подождать или выставить вон, но в конце концов все-таки подумала, что это следует решать тебе самой.

— Кто это? — повторила Мария.

— Рауль Ромеро, — ответила Флоретта.

Несколько мгновений Мария колебалась, ее одолевали противоречивые чувства. Все эти дни она заставляла себя не думать о нем, хотя ей рассказали во всех деталях о бурной сцене между Ромеро и Джанни Штраусом во время совещания в гостинице «Вилла д'Эсте» сразу после инцидента с Мистралем. И вот теперь он здесь. Мария знала, что молодой пилот пришел просить у нее прощения.

— Я поговорю с ним, — кивнула она и направилась в гостиную.

Он стоял спиной к двери и смотрел в окно на безостановочное движение машин на улице.

— Привет, Рауль, — окликнула его Мария.

Он рывком обернулся и поглядел на нее затравленным, почти отчаянным взглядом. Мария вспомнила, как они познакомились у гаражных боксов на автодроме в Индианаполисе. Она была с Мистралем, а он, «Эль Дьябле»[20], как его окрестили журналисты, готовился к заезду.

— Эй, Ромеро, — позвал его Мистраль. Рауль обернулся к ним со своим обычным вызывающим видом. — Хочешь поужинать с нами сегодня?

Рауль тут же его узнал, но продолжал смотреть по-прежнему настороженно.

— С какой стати? — спросил он, надевая перчатки.

Из-за оглушительного рева моторов им приходилось почти кричать.

— Хочу познакомиться с тобой поближе, — не теряя дружелюбия, ответил чемпион.

Только после этого на губах молодого гонщика появилось некое подобие улыбки.

— Ладно, — кивнул он, садясь в машину.

И вот теперь Мария сказала:

— Я на тебя зла не держу.

— Зато я держу, — ответил он. — Я себя ненавижу.

— Извини, Рауль, — прервала его Мария, — мне надо поспать, а не то я просто свалюсь.

Он подошел поближе, протягивая к ней руки.

Мария улыбнулась и обняла его.

— Я люблю Мистраля, — прошептал Рауль.

— Я знаю, — ответила она.

— Ты же знаешь, как это бывает, когда участвуешь в гонке и хочешь победить, — продолжал Ромеро.

— Конечно, знаю, — грустно улыбнулась она.

— Я часами бродил как проклятый вокруг больницы, по крохам выспрашивал информацию у врачей, старался не попадаться на глаза репортерам, все надеялся тебя увидеть, но боялся посмотреть тебе в глаза, — объяснил Рауль прерывающимся от волнения голосом. — И еще я должен тебе сказать, что, если Мистраль вернется на трассу, я опять буду состязаться с ним на равных, как в тот раз, — добавил он, помолчав.

Мария кивнула:

— Именно поэтому Мистраль тебя и выбрал среди многих перспективных пилотов.

— Я уезжаю в Португалию. Хочу попросить у тебя одну вещь, — проговорил он робко. — Можешь одолжить мне шлем Мистраля? Тот, что был на нем в Монце?

Мария держала его на полке в спальне. Она взяла его и протянула Раулю.

— Я буду работать за нас двоих, — обещал аргентинец.

Мария улыбнулась и проводила его до дверей.

Больше говорить было не о чем. Мария словно изменилась за эти несколько дней. Мысль о том, что она может потерять Мистраля, сделала ее более зрелой, заставила осознать свою уязвимость. И тем не менее она сумела найти в себе силу, о существовании которой доселе даже не подозревала.

На юного Ромеро эта ситуация тоже повлияла, даже вопреки его собственной воле. Он как бы нравственно вырос и повзрослел. Он не раз видел пилотов, изуродованных страшными авариями. Ни один из них не был его другом: Рауль был убежден, что у него вообще нет друзей, только соперники, которых надо победить. Случай с Мистралем заставил его понять смысл и ценность дружбы. Возможно, его карьера стала клониться к закату именно в этот момент, когда он начал давать волю чувствам.

Они обнялись на прощание. Мария, совершенно обессилевшая, еле добралась до спальни и, рухнув в постель, погрузилась в глубокий сон без сновидений.

Ее разбудило нежное прикосновение детской ручки к волосам. Она попыталась удержать мягкие обрывки сна, бессознательно смешивая их с теплым и ласковым ощущением, возникшим наяву. Еще не вполне проснувшись, она уже знала по запаху душистого мыла, что ее дети забрались в постель, чтобы быть поближе к маме. Несколько минут она лежала неподвижно, наслаждаясь тишиной, казавшейся особенно мирной благодаря легкому детскому дыханию. Потом тихонько вытянула руки и прижала их к себе.

— Мы не хотели тебя будить, — сказала Фьямма.

— Мы только хотели вместе с тобой бай-бай, — объяснил Мануэль.

— Ну, раз теперь мы здесь, все вместе, давайте закроем глазки крепко-крепко, — принялась убаюкивать их Мария.

В ту же минуту она остро, до болезненности, ощутила, как ей не хватает близости Мистраля.

— Кто-нибудь звонил из госпиталя? — спросила она.

Мария знала, что Адель дежурит возле него. Если бы появились хоть какие-нибудь изменения, ее бы немедленно известили. Дети успокоили ее. Потом Мануэль сказал:

— Мы с Рашелью уже поели, потому что Флоретта опять уехала. Она сказала, что возвращается в Париж и скоро тебе позвонит.

Когда надо было передать сообщение, это всегда делал Мануэль, хотя ему только-только исполнилось пять. Фьямма могла все выслушать и запомнить, но, когда нужно было пересказать услышанное, начинала нервничать, путаться в словах и запинаться. Она хорошо умела передавать собственные чувства и ощущения, но логические связи давались ей с трудом. Когда Мария спросила у нее, что случилось с Флореттой, почему она уехала, девочка ответила: «Кажется, она влюблена».

— Почему ты так решила? Она сама тебе сказала? — с любопытством стала расспрашивать Мария.

— Нет, я сама догадалась. Вот здесь, внутри, — пояснила девочка, крепче прижимаясь к матери.

— И поэтому ты так волнуешься? — осторожно решила выяснить Мария.

— Я никак не могу понять одну вещь, мама, — призналась Фьямма, набравшись смелости.

— Давай обсудим, может, мы вместе разберемся, — предложила мать.

— Я хочу знать, сколько у меня братьев, — выложила Фьямма единым духом.

Так вот в чем дело, подумала Мария. На Фьямму произвела впечатление встреча с Джанни Штраусом. Надо ей все объяснить немедленно, не откладывая.

— У тебя два брата. Мануэль, который младше тебя, и Джанни Штраус. Он старше, совсем взрослый человек.

— Ты говоришь о том синьоре в золотых очках, правильно? — уточнила Фьямма.

Мария кивнула.

— А ты — его мама? — спросила девочка.

— Ну как я могу быть его мамой, если он старше меня? Его мама — это одна синьора, уже довольно пожилая, — объяснила Мария, стараясь говорить спокойно.

— А почему же ты в то утро сказала этому синьору, что я его сестра?

— Потому что его отец — это и твой отец. Я тебе уже объясняла, помнишь?

Фьямма попыталась ухватить суть всех этих сложных рассуждений.

— Ты мне сказала, что моего папу зовут Петер Штраус, но моя фамилия — Гвиди, как у тебя, потому что папа умер раньше, чем я родилась. Поэтому он не смог дать мне свою фамилию, так? Но ты мне не говорила, что у меня есть брат с золотыми очками, — размышляла Фьямма.

Она говорила с трудом, нужные слова никак не шли на язык.

— Ну, так я теперь тебе говорю. Разве это не все равно? — спросила Мария.

— Брат — это ведь очень важно. Вот Мануэль мой брат, и я это знаю. А Джанни Штраус? Разве это не важно? — упрямо стояла на своем девочка.

— Иметь брата — это всегда важно, даже если вместе с ним не живешь.

— Но ведь мой папа Мистраль. Правда, мама? — Фьямме очень хотелось обрести уверенность.

Мария кивнула. Мануэль слушал их, не вмешиваясь и делая вид, что его глубоко заинтересовал орнамент на шелке, которым было затянуто изголовье кровати. Он водил по замысловатому узору пальчиком, изображая сквозь зубы шум несущегося на полной скорости автомобиля.

— Что-то я никак не пойму всю эту историю, — призналась наконец Фьямма.

— Может, было бы проще, если бы я рассказала тебе все с самого начала, — вздохнула Мария.

— Почему же ты не рассказываешь?

Мария хотела отговориться тем, что сейчас неподходящий момент, что она еще не готова объясняться с дочерью на эту тему. Но раз уж Фьямма стала расспрашивать ее с такой настойчивостью, значит, откладывать больше нельзя. На ночном столике рядом с постелью зазвонил телефон, и Мануэль проворно схватил трубку. Мария вздохнула с облегчением: спасительный звонок избавил ее от необходимости приступать к слишком длинному и трудному объяснению.

Сын протянул ей трубку.

— Это Маттео. Хочет с тобой поговорить.

— О боже! — воскликнула Мария, понимая, что, раз уж Маттео звонит ей из госпиталя, значит, что-то случилось с Мистралем. — Только, пожалуйста, не говори мне, что у тебя плохие новости, — сказала она в трубку.

— То, что я должен тебе сообщить, это скорее хорошая новость, — осторожно начал он.

— Мистраль вышел из комы? — живо перебила его Мария.

— Речь не о нем, а о тебе. Я получил результаты твоих анализов.

— Да? Ну и что же? — разочарованно протянула она.

— Мария, ты ждешь ребенка, — ответил врач.

7

В состоянии Мистраля наступило заметное улучшение. Несколько раз в течение дня Мистраль Вернати реагировал на удары каучукового молоточка. Проведя с ним весь день, Адель сообщила эту новость Марии, пришедшей сменить ее на ночь. Потом в палату заглянул дежурный невролог и проинформировал ее во всех деталях.

— Думаю, ждать уже недолго.

— Может быть, даже сегодня ночью? — с надеждой спросила она.

— Это не исключено. Время от времени я буду его стимулировать. Но вы и сами можете это сделать.

— Каким образом?

— Зовите его по имени, говорите с ним, если не уснете.

Мария целыми ночами только этим и занималась, лишь изредка позволяя себе немного поспать. И теперь она вновь дала себе слово говорить с ним всю эту долгую ночь, которую им предстояло провести вместе. В палате, вместо стула, поставили рядом с кроватью удобное кресло. Спинка была откидная, и при желании можно было вытянуться, как на постели. Поэтому, оставшись одна после ухода врача, Мария постаралась устроиться поудобнее, потом осторожно положила руку поверх руки Мистраля и тихонько сообщила ему великую новость.

— Знаешь, дорогой, я уже несколько дней не могу удержать в себе пищу. Сначала Маттео думал, что это от испуга. Я столько страху натерпелась после твоей аварии. А дело оказалось вовсе не в этом. Держись, любовь моя, потому что эта новость — настоящая бомба. Ты скоро снова станешь отцом. Я беременна, Мистраль!

Мария умолкла, надеясь уловить какую-нибудь реакцию, но ее не последовало, поэтому она продолжала:

— Беременность еще в самой начальной стадии, понимаешь? Сейчас наш ребенок еще мал, как горошина, и слава богу, а то и он бы тоже натерпелся страху из-за того, что случилось с его отцом. Но он скоро вырастет. Он родится в мае. Май — хороший месяц. Правда, дорогой? Как ты думаешь? Знаешь, я уже решила: если будет девочка, назовем ее Аделью, в честь твоей матери. А если мальчик — он будет Мистралем, как ты. Мистраль-младший. Отлично звучит, правда?

Ей отвечало лишь приглушенное эхо ее собственного голоса. И все же Марии казалось, что он ее слушает. В палате, как и на всем этаже, царила полнейшая тишина, лишь изредка через окно, выходившее в коридор, Мария видела проплывающие мимо, как привидения, белые халаты. Все вокруг было погружено в сон. Она понимала, что больница — это дом скорби, но все же в эту ночь на ее душу наконец-то снизошел покой. Вероятно, ожидание материнства включило механизм биологической и психологической защиты ребенка. И конечно, свою роль сыграло ее глубокое убеждение в том, что Мистраль уже преодолел самую тяжелую стадию болезни и вступил на путь выздоровления. Мир уже не казался ей таким враждебным. Но возможно, все объяснялось гораздо проще: она наслаждалась минутой умиротворения как неожиданным подарком судьбы. Как бы то ни было, в эту ночь Мария чувствовала себя хорошо и была почти счастлива.

Вошла молоденькая, хорошенькая, улыбающаяся медсестра. Она сердечно поздоровалась с Марией, хотя видела ее впервые.

— Надо сменить капельницу, — объяснила она.

Мария хотела подняться, но девушка жестом остановила ее.

— Не тревожьтесь, синьора, сидите, я сейчас. — Точными, скупыми, тренированными движениями она заменила опустевшую колбу на новую. — Наш чемпион уже пошел на поправку. Вы же знаете, верно?

— Я только что говорила с дежурным врачом, — ответила Мария.

— Мы вам его вернем здоровым, синьора. Будет как новенький, — радостно щебетала девушка, возясь с ампулой, иглой и шприцем.

— Я тоже начинаю в это верить, — кивнула Мария.

— Хотите чашечку хорошего кофе? — спросила медсестра. — Пройдите к нам на кухню, моя напарница как раз начала его варить.

— Очень соблазнительное предложение, — улыбнулась Мария, — но мне бы не хотелось оставлять Мистраля одного.

— Да это же всего на минутку! С ним ничего не случится.

— Вдруг он проснется, а рядом — никого?

— Сейчас посмотрим, — сказала медсестра и, поднеся руки к лицу Мистраля, звонко хлопнула в ладоши. — Видите? Никакой реакции. Если бы он собирался проснуться, то уже открыл бы глаза. Вы можете спокойно оставить его одного на несколько минут.

Мария согласилась пойти за медсестрой на кухню. Ей не хотелось казаться неблагодарной, к тому же она подумала, что чашка хорошего кофе действительно поможет ей взбодриться и не заснуть.

На кухне за столом сидел мужчина в компании еще одной медсестры. Просторное помещение было ярко освещено и напоено ароматом кофе, почти вытеснившим запах лекарств. Кофеварка «эспрессо», уже перевернутая, стояла в центре стального подноса, на котором выстроились в ряд белые фарфоровые чашечки.

Мужчина встал при ее появлении и приветственно улыбнулся:

— Вы жена Мистраля. Я вас узнал по фотографиям в газетах.

Вид у него был какой-то отрешенный, и Мария стала спрашивать себя, кто же он такой. Словно в ответ на вопрос, который она так и не решилась задать вслух, он объяснил: — Я каждую ночь сюда прихожу выпить чашечку кофе. Я дежурю у постели моей дочки.

Мария присела к столу, и, пока медсестра разливала кофе по чашкам, мужчина продолжил свои объяснения:

— Говорят, Мистраль уже поправляется. Я очень рад. Он мне нравится. Он настоящий чемпион. Классный пилот, просто потрясающий ас. Супер. Надеюсь, он вернется на трассу. Видеть его в деле, это, я вам скажу, зрелище для богов. Второго такого, чтоб так отдавал себя публике, на всем белом свете нет.

Мария кивнула с улыбкой.

— А как здоровье вашей дочери?

— Она в коме уже сорок дней. Попала под обвал в горах. Отправилась на чудесную экскурсию, а кончилось все трагедией. Но я не теряю надежды. Каждую ночь сижу рядом с ней и все говорю, говорю. Даже музыку даю ей послушать. Знаете, она учится играть на фортепьяно. Совсем недавно начала, но уже разучила «Колыбельную» Брамса. Каждую ночь я по многу раз проигрываю ей эту колыбельную. В один из этих дней она проснется.

Мария почувствовала, как болезненно сжалось сердце. В голосе несчастного отца, цеплявшегося за призрачную надежду, слышалось поразительное мужество.

— Я тоже в это верю, — сказала она ласково. — Я уверена, что ваша дочь проснется. Как и Мистраль.

Она вернулась в палату взволнованная и растроганная до глубины души. Спокойное достоинство, с которым этот человек переносил свое горе, вселило в нее уверенность и жизненную силу.

Удобно устроившись в кресле, она начала говорить и говорила без остановки почти час. Временами она спрашивала:

— Ты меня слышишь? Если ты слышишь мой голос, прошу тебя, дай мне знать.

Ответом ей было молчание, казавшееся особенно глубоким из-за его размеренного дыхания. Глядя на его неподвижное лицо, на глубокие синеватые круги у него под глазами, она продолжала надеяться.

Несколько раз за ночь приходил врач. Он проверял давление и рефлексы, но Мистраль все еще был погружен в глубокий сон. Мария взглянула на часы. Было четыре часа утра. В семь придет Адель, чтобы сменить ее, и начнется новый день ожидания. В какой-то момент, обессилевшая и оглушенная своей собственной беспрерывной речью, Мария задремала. Ее разбудил неожиданно раздавшийся пронзительный вой сирены кареты «Скорой помощи». Мария встряхнула головой, чтобы прогнать остатки сна. Чувствуя себя виноватой за эти несколько минут забытья, она опять терпеливо, с бесконечной нежностью, возобновила свой прерванный монолог. Потом ее охватило отчаяние, захотелось взбунтоваться, ударить всем телом в глухую стену молчания, за которой он укрылся от нее, и тогда она закричала в полный голос:

— Мистраль, почему ты мне не отвечаешь? Дай мне знак, скажи что-нибудь, или я перестану говорить. Мистраль, ты меня слышишь?

Он широко раскрыл глаза и взглянул прямо на нее. Мария посмотрела на него, побледнев от ужаса, зажав себе рот рукой, чтобы заглушить рвущийся из груди крик, потом вскочила на ноги.

— Значит, ты меня слышишь, любовь моя, — прошептала она и изо всех сил стала жать на кнопку звонка, зовя на помощь.

Прибежала медсестра. Мистраль тем временем уже прикрыл глаза и, казалось, вновь погрузился в глубокий сон.

— Но он посмотрел на меня, клянусь вам, — возбужденно твердила Мария, боясь, что ей не поверят.

— Он на минуту пришел в себя, — заметила медсестра, стараясь ее ободрить. — Это еще один шаг к выздоровлению.

— А вы не думаете, что нужно немедленно сообщить доктору? — Мария была охвачена неудержимым волнением. Она одержала важную победу: заставила Мистраля на мгновение открыть глаза. Это был долгожданный добрый знак.

— Доктор сейчас будет, — обещала медсестра.

Пришедший врач выслушал взволнованный рассказ Марии.

— Он открыл глаза, доктор, я закричала, и он открыл глаза. Совсем ненадолго, на две-три секунды, не больше. Но он узнал меня, я уверена.

— Я тоже в этом уверен, синьора. А теперь успокойтесь, надо довольствоваться тем, что есть.

Он склонился над больным и щелкнул пальцами над ухом, не скрытым повязками. Мистраль вновь поднял веки.

— Вы видели, доктор? Вы видели? — Мария уже почти рыдала.

Мистраль закрыл глаза и опять провалился в забытье, в котором пребывал уже много дней.

— Полагаю, добрая чашка чаю не повредит нам обоим, — предложил врач. — А потом продолжайте разговаривать с ним, если, конечно, у вас еще остались силы. Мы действительно кое-чего добились. Прогресс налицо.

Было половина пятого утра, когда Мария с чашкой горячего чая в руках вновь начала говорить с Мистралем.

8

Мистраль услышал, что его кто-то зовет, но он все еще плыл в густом удушливом тумане, из которого, сколько ни старался, никак не мог вырваться. Кто-то звал его по имени. Всем своим существом он стремился прорваться сквозь бесконечную пелену облаков. Наконец ему удалось вынырнуть из непроглядного молочного моря, и он увидел ее.

Это была Мария. Мистраль протянул к ней руки, но не смог до нее дотянуться. После нескольких безуспешных попыток он опять провалился в мягкую белую перину. Он устал, голова раскалывалась от невыносимой боли. Мистраль закрыл глаза, надеясь, что так станет легче, и вновь поплыл в густом тумане. Вдруг оказалось, что он опять за рулем своего «болида», несущегося, как ракета, по длинному туннелю. Вдали виднелся свет, возможно, всего лишь иллюзия, ведь светлая точка, к которой он мчался, оставалась далекой, как мираж, хотя он чувствовал, что летит с небывалой скоростью, до упора нажимая на педаль акселератора. При этом его поражало полное отсутствие вибрации, словно машина летела по воздуху. Как чудесно! Вот так бы гнать и гнать без конца… Только бы рев двигателя не отзывался острой болью в голове. Мистраль вновь открыл глаза и увидел склонившегося над ним человека в белом халате. Кто это? Что ему нужно? На миг Мистраль растерялся, но потом сумел разглядеть рядом с незнакомцем лицо Марии и успокоился. Мария повторяла: «Вы видели, доктор? Вы видели?» Что такое необыкновенное нужно было видеть? Он снова провалился в густой, плотно окутывающий туман, но продолжал слышать зовущий его голос: «Мистраль! Мистраль!» Ему еще раз удалось открыть глаза, и туман исчез. Он увидел белые стены какой-то полутемной комнаты и вновь узнал склоненную над ним Марию. Ее лицо было залито слезами.

— Где мы? — проговорил Мистраль едва слышно.

— Скажи мне, как ты? — спросила она, рыдая.

— Ужасно. Голова болит. И еще спина, и руки, и ноги. Как будто по мне прошел паровой каток, — пожаловался он.

— Все примерно так и было. Ты попал в аварию. Помнишь? А сейчас мы в больнице, — сквозь слезы попыталась объяснить Мария. — Лежи тихо. Худшее уже позади.

— У меня и горло болит. Не могу глотать, и говорить трудно, — прошептал Мистраль, обессиленно закрывая глаза.

— Тогда молчи. Я буду говорить за тебя. Скоро придет твоя мать, но мы еще можем пару часиков побыть вдвоем. Только ты и я. Я хочу рассказать тебе кое-что, чего никогда раньше не говорила…

В мире огромном и страшном

1

В чудовищном взрыве в ночь под Рождество 1972 года Мария потеряла все, что составляло ее жизнь: родителей, братьев, бабушку, дом и все имущество семьи. Дальние родственники предложили ей свою помощь, но она предпочла принять гостеприимство учителя начальной школы Бенито Моранди, отца Моретты.

— Какое-то время можешь пожить у меня, а потом мы вместе поищем, где тебя устроить. Придется что-нибудь придумать, — сказал он, словно извиняясь. — Я вдовец, живу один, люди начнут болтать бог знает что. Но пока оставайся здесь. И постарайся ни о чем не думать. Твои родители были славные люди. Твои братья учились у меня в школе. А уж твою бабушку я век благодарить буду за ее обеды да за истории про прежнюю жизнь. Это ж была не женщина, а просто кладезь премудрости. И то немногое, что я могу для тебя сделать, — это мой долг.

Учитель Бенито был добрым человеком. Он жил как будто вне времени, в мире, населенном литературными персонажами, с которыми вел нескончаемые беседы, словно встретившись за стаканчиком вина в трактире. Он мог целыми страницами цитировать наизусть произведения великих итальянцев.

Гораздо раньше, чем можно было ожидать, компания, застраховавшая ресторан и усадьбу, выплатила Марии страховку, и она оказалась владелицей значительного капитала. Бенито, никогда в жизни не видевший столько денег сразу, посоветовал ей обратиться к своему другу Санте, директору местного отделения банка «Касса Рурале», который помог бы ей разместить страховую премию наилучшим образом, чтобы деньги приносили максимальный доход. Деньги в банке придали ей уверенности и позволили принять решение на будущее.

Настал день, когда Бенито сказал ей:

— Я вижу, ты места себе не находишь. Могу я тебе чем-нибудь помочь?

— Нет, учитель. Просто нам пора прощаться.

— Куда же ты поедешь? — спросил он.

Сам он был закоренелым домоседом и покинул свой дом только раз, когда пришлось пройти кровавые этапы войны. Его горизонт замыкался местным пляжем и причалом.

— Хочу поехать в Болонью. Прошлым летом Моретта приглашала меня к себе, — ответила Мария, вспомнив золотой сентябрьский денек, теперь казавшийся таким далеким, и встречу с дочерью учителя на кукурузном поле.

Учитель Бенито рассеянно закручивал пальцами длинные волоски косматой брови.

— Моя Моретта, — начал он осторожно, — странная девочка, и я никак не могу найти с ней общий язык. Видишь ли, я прекрасно знаю, что в ее жилах, помимо моей романьольской крови, течет африканская кровь ее матери. Жену свою, упокой господь ее душу, я любил, но никогда не понимал. В ее душе были потайные уголки, куда мне не дано было заглянуть. Вот говорят, все мы равны, все дети божьи, но нет, поверь мне, все мы разные. Моя Моретта и не белая и не черная, а что она такое, я и сказать не могу. Поэтому я и не знаю, подходящая она компания для тебя или нет, ведь ты теперь одинока, и защитить тебя некому. Да и не с этого надо начинать, давай-ка поставим вопрос по-другому: ты уже решила, кем хочешь стать, что будешь делать в жизни?

— Я только об этом и думаю, учитель, но ответа не нахожу. Поэтому я сказала себе, что мне надо уехать. Если я попаду в большой город, где много незнакомых людей, может, мне и удастся понять, чего же я хочу, — попыталась объяснить Мария.

На самом деле в голове у нее царила полная путаница. Пережив несчастье, уничтожившее всю ее семью, и медленно оправляясь после психологической травмы, только начиная постепенно осознавать всю горечь утраты, она жестоко страдала от одиночества. Ей не хватало долгих бесед с бабушкой, споров с родителями и даже ссор с братьями. Лишь теперь она начала понимать, что они служили ориентиром и помогали ей найти направление в житейском море. Теперь она начала скучать даже по кухонным запахам, которых всегда терпеть не могла. Мария спрашивала себя: «Неужели надо потерять родных и близких, чтобы наконец понять, насколько они тебе дороги?»

— В Болонье я могла бы найти работу в каком-нибудь ресторане. Я многому научилась от бабушки и теперь знаю кое-какие маленькие секреты, — сказала она.

Учитель Бенито Моранди понял, что Мария твердо решила уехать, и в глубине души почувствовал облегчение. Она пробыла в его доме всего несколько дней, но ему они показались вечностью. Присутствие этой девушки, хотя она была молчаливой и работящей, нарушило размеренное и неторопливое течение его собственной жизни.

На следующий день, к вечеру, Мария пошла на кладбище. Вся ее семья лежала под одним общим камнем. На мраморной плите черными буквами была высечена короткая надпись: «СЕМЬЯ ГВИДИ — ДЕКАБРЬ 1972». Мария долго простояла над могилой в этот холодный и ненастный январский вечер, не в силах ни плакать, ни молиться. Она смотрела на надгробную плиту, сознавая, что под ней все ее родные, прах, отошедший к праху. Они не могли ни выслушать ее, ни ответить, но она продолжала стоять неподвижно, словно стремясь вобрать в себя их тепло и близость из-под холодных могильных камней.

— Эй вы там, послушайте, я запираю ворота. Вы что там делаете? Вы что, ночевать тут собираетесь? — окликнул ее кладбищенский сторож.

Мария очнулась и, бросив последний взгляд на могилу, торопливо направилась к выходу.

— Я думал, вы решили здесь заночевать, — повторил сторож, не узнавший ее издали из-за густого тумана. Когда Мария подошла поближе, он принялся извиняться. — Помилуй, господи, да это же Мария, дочка Гвиди! — воскликнул старик.

Она улыбнулась ему, и он смутился еще больше.

— Ты уж прости, дочка, что я на тебя накричал, но в этом проклятом тумане никого не узнать, — объяснил сторож.

— Не беспокойтесь, Агония, — успокоила старика Мария, называя его по фамилии, как нельзя лучше подходившей к теперешнему состоянию ее духа. — Просто я не думала, что уже так поздно.

Он проводил ее до выхода и, закрыв за ней ворота, запер их на большой, висящий на толстой цепи замок.

— Ну что ж, когда такая славная девчушка, как ты, вдруг ни за что ни про что остается совсем одна, тут немудрено и совсем запутаться, — заметил он ей в утешение.

— Не стоит об этом говорить, — прервала его Мария. — Все равно уже ничего не изменишь.

Сторож покачал головой:

— Все-таки легче, когда есть с кем словом перекинуться. Тебя тут не было, ты в больнице лежала, так вот знай: на похороны твоих родных вся деревня собралась, все, начиная с мэра. Все забегаловки позакрывали, такой был траур. Приехал фотограф из «Карлино»[21], журналисты были, даже телевидение. А уж народу понаехало! Видимо-невидимо. Из Чезенатико и прямо из Форли. И даже Специалистка пришла со своим сыном Мистралем.

Услыхав это имя, Мария вздрогнула. Старик сторож продолжал рассыпаться в подробностях, живописуя печальную церемонию, на которую пригласили даже оркестр, но она больше не слушала. У нее в ушах отдавались слова Агонии: «…И даже Специалистка пришла со своим сыном Мистралем». Она не вспоминала о нем с той самой трагической ночи, но теперь и его имя примешалось к ее горестным переживаниям. Зачем он вернулся? Искал ли он ее? Может, его потрясло известие о взрыве? А может, просто приехал навестить свою мать?

Они вышли на центральную площадь, и здесь Мария прервала пространный рассказ Агонии:

— До свидания, и спасибо, что проводили меня.

На прощание он стал выражать соболезнования, которых Мария уже не услышала. Войдя во двор домика учителя, она села на велосипед и прямиком поехала в Чезенатико, не обращая внимания на туман и холод, от которого щеки у нее горели, а ноги замерзали. Когда она подъехала к дому Адели на площади Консерве, сердце выскакивало у нее из груди. Поставив велосипед на подставку, она постучала в низкую деревянную дверь. Адель приняла ее со своей обычной суровой сдержанностью.

— Мне сказали, что вы были на похоронах моей семьи, — начала Мария, — я бы хотела вас поблагодарить.

— Заходи, — сказала Адель, посторонившись, чтобы дать ей пройти в кухню, где был включен телевизор, а керосиновая печка распространяла приятное тепло.

— Я знаю, что Мистраль тоже был на похоронах, — сказала Мария. У нее застучало в висках от резкого перепада температуры.

— Я сварю тебе кофе. Хочешь? — спросила Адель, догадавшись, куда клонит Мария.

— Еще бы! Я вся окоченела. Спасибо, — поблагодарила девушка, подходя поближе к печке.

Адель повернулась к ней спиной и принялась возиться у плиты. Мария собралась с духом и продолжала:

— Мне бы очень хотелось снова повидать Мистраля. Поблагодарить и его тоже.

— Мне тоже иногда очень хочется его повидать. Но с тех пор, как он уехал, я видела его только раз. Это я просила его пойти со мной на похороны. — Адель поставила перед ней дымящуюся чашку кофе и сахарницу.

— Он вам не говорил обо мне? — спросила Мария, опуская глаза.

— Мария, — Адель строго взглянула на нее, — чем скорее ты выбросишь его из головы, тем лучше. Он цыган. Сегодня здесь, завтра там. На него нельзя положиться. Ветер — он и есть ветер, его не удержать.

— Я только хотела спросить, говорил ли он обо мне, — не отставала Мария.

— Нет. Но это ничего не значит. Он мне никогда ничего не рассказывает. Я знаю, что он заходил к тебе в больницу, когда ты еще была без сознания.

— Значит, он думал обо мне! — с надеждой воскликнула Мария.

— Он думает только о своих моторах. Для девушек у него и времени почти нет. Пей свой кофе, а то остынет.

Уходя, Мария все же унесла в кармане пальто адрес Мистраля. Адель объяснила ей, что он снимает скромную меблированную комнату без телефона, но она, если захочет, сможет ему написать.

На следующее утро дома поселка и бескрайние просторы полей покрылись инеем. Люди поеживались от острых укусов мороза. В этот день Мария простилась с учителем Бенито и села в поезд, шедший из Чезенатико в Болонью. В руке она несла чемодан с немногими вещами, купленными на распродаже в единственном магазине готового платья в Каннучето. Моретта Моранди ожидала ее к полудню. Однако, приехав в Болонью, Мария позвонила с вокзала и предупредила, что задержится на несколько часов. А потом села в поезд и отправилась в Модену.

Она действовала инстинктивно, даже не задумываясь о том, что будет делать дальше. Уж если Мистраль счел нужным навестить ее, когда случилось несчастье, значит, он все еще ее любит.

Дом Мистраля находился прямо рядом с вокзалом. Это было довольно приличное шестиэтажное здание. У дверей ей преградил дорогу швейцар, похожий на неаполитанского мастифа.

— Я ищу синьора Вернати, — скромно сказала Мария.

Прежде чем ответить, привратник смерил ее долгим подозрительным взглядом.

— А вы кто такая будете? — спросил он сурово.

— А как по-вашему? — рассердилась Мария. — Я та, кто стоит перед вами и спрашивает синьора Вернати.

— Он уходит рано утром, а возвращается поздно вечером, — злорадно ответил швейцар. — Сейчас он на работе.

Только-только пробило полдень, и Мария подумала, что ждать на улице до темноты было бы непосильной задачей для кого угодно.

— Вы знаете, где он работает? — спросила она.

— Знаю, но сообщать такие сведения посторонним не полагается.

Появление этой незнакомки, такой красивой, такой печальной, такой замерзшей, не предвещало, как ему казалось, ничего хорошего для парня, которого он едва знал, хотя тот и жил в доме уже несколько месяцев. А вдруг эта девушка из-за Мистраля попала в беду?

Мария, будучи отнюдь не дурой, поняла, что добиться от него хоть какого-нибудь толку она сможет, только если сойдет с пьедестала.

— Послушайте, я приехала из Чезенатико. Мне надо ему посылку передать от матери, — солгала она, указывая на чемодан.

Уловка сработала.

— Значит, вы земляки! — смягчился швейцар.

— Да. И, кроме того, я спешу, через час мне надо успеть на поезд в Болонью, — добавила Мария, чтобы ситуация показалась более правдоподобной.

— Ну, в таком случае, — уступил наконец швейцар, — вы его найдете вон там, в конце улицы. Там есть такой молочный бар. Он там обедает, сейчас у него перерыв. А мастерская, где он работает, — как раз напротив, под железнодорожной насыпью.

Кивнув на прощание, Мария направилась по указанному адресу. Бар оказался типичной дешевой забегаловкой для непритязательных посетителей, в нем было накурено и шумно. Она огляделась, поочередно рассматривая множество незнакомых лиц, и наконец заметила его. Он сидел за столом в углу у окна, и с ним были еще какие-то парни. Однако внимание Мистраля было целиком поглощено сидевшей рядом темноволосой девушкой, не сводившей с него влюбленного взгляда. Мария решила про себя, что его подружка очень красива, хотя и чересчур сильно намазана, и возненавидела ее всей душой, потому что Мистраль обнимал ее за плечи и, казалось, никого, кроме нее, не замечал.

К ней подошла полная официантка в несвежем фартуке и спросила, не желает ли она что-нибудь заказать.

— Нет. Не сейчас, — смутилась Мария. — Я, наверное, вернусь попозже.

Она вышла на продуваемую холодным ветром улицу и направилась к вокзалу. Чемодан вдруг показался ей неподъемным, а на глазах выступили слезы.

2

Поезд прибыл на вокзал в Болонье. Время было уже послеобеденное. Мария вышла из вагона и сразу же почувствовала себя потерянной в толпе спешащих, подгоняемых холодом пассажиров. Тут были и шумные группы молодежи, и люди средних лет, сгибающиеся под тяжестью разнокалиберных чемоданов и тюков, и напуганные дети, с отчаянным ревом цепляющиеся за материнские юбки, и носильщики с нагруженными доверху электрокарами, зигзагом прокладывающие себе путь в толпе пронзительным криком: «Дорогу! Дорогу!»

Громкоговоритель беспрерывно возвещал о прибытии и отправлении поездов.

Марии вспомнились муравейники в полях вокруг усадьбы. В детстве она часами ворошила эти холмики, раскапывая белые личинки, зачатки будущих поколений, и сея хаос среди упрямых обитателей развороченного концом палки жилища, копошащихся с яростным упорством в раскиданных комьях земли в поисках места, где можно было бы выстроить новое гнездо.

Она встревоженно огляделась вокруг, так и не решив, идти ли ей к выходу или же остаться ждать прямо на платформе под навесом. Ей было не по себе среди мелькающих чужих лиц, и она пыталась найти глазами хоть что-то надежное и знакомое, чтобы почувствовать себя не такой брошенной и одинокой. Из Модены она позвонила Моретте и сообщила, когда прибывает ее поезд.

— Я встречу тебя на вокзале, — обещала ей подруга.

Но теперь Моретты нигде не было видно. Перрон опустел, и Мария, держа в руке дешевенький фибровый чемоданчик, стала спускаться по ступенькам подземного перехода по направлению к выходу. На автостоянке она остановилась и вновь принялась оглядываться, ища подругу. На Марии было пальто, напоминавшее военную шинель, шерстяной шарф скрывал ее великолепные рыжие волосы, а на лице у нее было печальное и испуганное выражение потерявшейся девочки, не знающей, куда идти.

По рассказам земляков из Каннучето она составила для себя образ большого города, похожего на волшебную сказку, и расписала его в самые радужные тона. Теперь, когда мечта наконец стала явью, единственной краской, царившей вокруг, оказалась унылая и безнадежная серость. Густейший поток машин, проносившихся мимо в обоих направлениях, лишь усиливал у нее ощущение потерянности. Едкий запах выхлопных газов щипал ей горло, вызывая сухой, раздражающий кашель. На другой стороне улицы находилась большая гостиница, но вид у нее был вовсе не такой шикарный, как описывали клиентки из салона Ванды. Марии она показалась убогой и грязной. У нее ни за что не хватило бы смелости войти в такое место одной, хотя она не могла пожаловаться на отсутствие денег.

В памяти с неумолимой силой возник образ бабушки Джанны. Мария вспомнила все ее намеки и советы, которым упрямо отказывалась следовать, пока старуха была жива. Теперь же — в этом она была уверена — они могли бы ей помочь пережить трудную минуту. Двое мужчин уже вертелись вокруг нее с недвусмысленными намерениями, пока еще не переходя к активным действиям, но явно взяв ее на мушку. Мария стояла неподвижно, поставив у ног чемодан и старательно делая вид, что не обращает на них внимания.

Ей вспомнились слова бабушки: «Весь мир — одна большая деревня. Но я точно знаю: чем больше город, тем больше в нем греха». Проблема греха в эту минуту мало ее занимала, просто она осознала, что нужно немедленно принять какое-то решение, иначе она попадет в беду.

Как раз в тот самый момент, когда Мария почувствовала себя окончательно преданной и брошенной на произвол судьбы, к ней спешно направилась молодая, красивая, очень хорошо одетая дама. Ее волосы, гладко зачесанные назад, были собраны на затылке изящным узлом. Под расстегнутым пальто мужского покроя виднелся безупречно элегантный серый костюм. На ногах были модные туфельки на низком каблуке. И лишь черты лица не изменились: к ней спешила ее подруга, ее Моретта, столь непохожая на девушку, которую Мария встретила прошлым летом на кукурузном поле за своим домом. Сердце у нее радостно забилось. Она тоже заулыбалась и бросилась навстречу подруге. Они обнялись, и ее страхи, мрачные мысли, одиночество — все исчезло без следа.

— Прости, что опоздала, — извинилась Моретта. — Я попала в жуткую пробку. Все в порядке? — спросила она с беспокойством.

— Теперь — да, — облегченно вздохнула Мария.

— Теперь? А раньше? — хитро прищурилась Моретта.

— Я была в отчаянии, — призналась Мария с доверчивостью ребенка.

— Ну, тогда поехали домой. Здесь окоченеть можно, — на ходу бросила Моретта, подводя ее к кремовому «Мерседесу». В машине с обтянутыми белой кожей сиденьями было тепло, как в гнездышке. Марии показалось, что она не столько садится в автомобиль, сколько погружается в волшебный сон. Она ощутила запах довольства, ее охватило тепло, ласкающее тело и согревающее душу. Ей хотелось немедленно обрушить на Моретту все скопившиеся у нее вопросы, но, взглянув на подругу, как будто лишившуюся своей прежней жизнерадостной болтливости, Мария не решилась заговорить первой.

— Зачем ты ездила в Модену? — спросила Моретта.

— Хотела повидать одного парня из Чезенатико.

— Это настолько важно, что стоило туда ехать?

— Для меня — да.

— А теперь?

— Теперь это уже не так важно, — грустно призналась Мария.

«Мерседес» медленно плыл в потоке машин, особенно плотном в час «пик».

— Но ты хоть повидала его? — настаивала Моретта.

— Да. Он был с другой.

— Типичный случай.

— Что ты такое говоришь? — удивилась Мария.

— Так всегда бывает, — заверила ее Моретта.

— Ты хочешь сказать, что все мужчины одинаковы?

— В каком-то смысле. Женщина всегда ждет своего принца. Любящего. Верного. Преданного. Потом идет искать его и находит в постели с другой.

— Точно! — подтвердила Мария.

— А ты с ним далеко зашла?

— До самого конца. Я его любила.

— Значит, ты с ним переспала? — уточнила Моретта.

— Вовсе нет, — живо возразила Мария. — Но я все время думала о нем, посвятила ему все свои мечты. Разве это мало?

Моретта усмехнулась наивности подруги.

— Ты отдала ему многое, но не все. Но, как бы то ни было, все страдания достаются только нам, женщинам.

— Я больше не хочу об этом говорить. Это не имеет смысла. Того, что было, уже не вернешь.

Подруга кивнула. Мария с восхищением следила за тем, как ловко Моретта крутит баранку, лавируя в потоке машин, и ей нравилось быть рядом с этой сильной и решительной женщиной, которой можно было доверить все свои огорчения. Они пересекли мост через Рено, въехали на улицу, ведущую к холмам, по направлению к храму Мадонны Сан-Лука, и свернули на бульвар, по обеим сторонам которого росли толстые, раскидистые платаны. Наконец небольшая, усыпанная гравием аллейка привела их к воротам довольно элегантной виллы современного вида, особенно по сравнению с соседними строениями. Судя по стилю, она могла быть выстроена в пятидесятые годы. Ее окружал огромный сад, уже освещенный в сгущающемся сумраке. В переливчатом свете фонарей все вокруг казалось призрачным.

— Вот мы и приехали, — объявила Моретта.

Мария неохотно покинула роскошный лимузин, в котором ей было так хорошо и уютно.

— Я поставлю машину в гараж, — пояснила подруга.

Марии пришлось подождать ее у крыльца, и через несколько минут они вместе поднялись по ступеням к входным дверям. На пороге появилась служанка в голубом фартучке. Кожа у нее была темная, как у Моретты, на вид она производила впечатление плотной, коренастой домохозяйки.

— Добрый вечер, синьора, — запинаясь, проговорила служанка.

— Ты вышла замуж? — шепотом спросила Мария у хозяйки дома.

— Придержи язык, — не разжимая губ, ответила Моретта, чтобы не услыхала прислуга. — Это Челина, — представила она темнокожую косноязычную женщину, — она помогает мне поддерживать порядок в доме. А это моя любимая подруга Мария.

— Добро пожаловать, синьорина Мария, — сказала женщина, энергично подхватив чемодан гостьи.

Потом она помогла Марии освободиться от пальто и шарфа, пока та ошеломленно оглядывалась по сторонам, подавленная великолепием отделанного мрамором и зеркалами просторного холла. Ковер устилал весь пол от стены до стены, мраморная лестница вела на второй этаж.

— Синьорина сразу пройдет в свою комнату? — спросила Челина.

— Нет, мы сначала выпьем чаю в малой гостиной, — ответила Моретта, распахивая одну из дверей.

Они вошли в небольшую комнату, освещенную огнем зажженного камина. Стены, отделанные светлым деревом, прекрасно гармонировали по тону с узором из голубых цветов и зеленых веток в обивке кресел и миниатюрного дивана. Последовав примеру Моретты, Мария устало опустилась в одно из кресел. Ей бросились в глаза ее собственные деревенские башмаки на толстой микропористой подошве, уродливо выделявшиеся на мягком ковре. Она чувствовала себя совершенно чужой и нелепой в этой изысканной обстановке.

— Честно говоря, я предпочла бы не чай, а большую чашку кофе с молоком и с хлебом. И я с удовольствием выпила бы его на кухне, — призналась она, преодолевая неловкость.

— Ладно, пей кофе с молоком и, если хочешь, на кухне, — согласилась Моретта. — А что касается твоего первого замечания, — нет, я не замужем. Челина зовет меня синьорой, а мою кошку называет герцогиней. Есть еще вопросы?

Они прошли по служебному коридору и попали в большую, белую с голубым, сверкающую чистотой кухню. Марии показалось, что она вновь очутилась в кухне своего родного дома, только здесь не было застоявшихся запахов пищи.

— Вы что, никогда здесь не готовите? — удивилась она.

— Челина не любит готовить. А я почти никогда не обедаю дома, — объяснила подруга, открывая огромный холодильник. Она вынула пакет молока и приказала прислуге приготовить кофе.

На столе появились глубокие белые фаянсовые тарелки, и подруги, оставшись одни, с удовольствием принялись за хлебную похлебку с кофе и молоком, вкус которой напомнил обеим их детство.

— Сколько лет я не ела на ужин хлебной похлебки! Даже забыла, как это вкусно, — воскликнула Моретта.

— Я умирала с голоду. А теперь мне гораздо лучше, — ответила Мария.

— Устала? — участливо спросила Моретта.

— Ну, не настолько, чтобы не задавать вопросов. Мне бы хотелось все о тебе узнать.

Подруга, усмехнувшись, уклонилась от ответа.

— А как насчет горячей ванны? — предложила она. — Что скажешь?

— Еще бы!

— А потом сам бог велел выспаться хорошенько.

— Что же может быть лучше? — довольно кивнула Мария.

— Ну, тогда начнем с ванны, — подытожила Моретта.

Низко наклонив голову, Мария не двинулась с места.

— В чем дело? — встревожилась Моретта.

— Мне кажется, я веду себя слишком нахально.

— В каком смысле?

— Я практически навязалась тебе в гости, а ты распахнула мне двери этих царских хором. Как мне тебя отблагодарить?

— Не говори глупостей. Мы же выросли в одной деревне. Вместе ходили в школу. Не говоря уже о том, какое несчастье с тобой приключилось.

— Да, несчастье, — тихо повторила Мария, и ее глаза наполнились слезами. — Я в Романью больше не вернусь.

— Ты просто устала, — пыталась утешить ее Моретта.

— Я больше никогда не вернусь в Романью.

— Не спеши, дай себе время подумать, прежде чем принимать решение, — посоветовала Моретта.

— Мне есть на что жить, и я могу спокойно подыскивать себе работу. Ты мне поможешь, правда?

В доме царила полная тишина. Было отчетливо слышно тиканье настенных часов и приглушенное жужжание холодильника.

Моретта ласково погладила ее по волосам.

— Я приготовила тебе комнаты над гаражом. Считается, что это квартира сторожа, но никакого сторожа у меня нет. Квартира очень удобная. Можешь жить там сколько захочешь.

— Ты хочешь сказать, что во всем этом огромном доме не найдется местечка для меня? — удивилась Мария.

— Место есть для всех, но только не для такой девочки, как ты, — ответила хозяйка дома.

— Такой, как я? — переспросила Мария, пораженная и немного обиженная.

— Ты чистая, вот в чем все дело. А я нет, — холодно отрезала Моретта, не повышая голоса и не изменяя выражения лица.

— Ты что, шутишь? — ахнула Мария.

— Я говорю совершенно серьезно.

— Почему же ты пригласила меня сюда?

— Ну, может, я просто хотела еще раз повидать ту девочку, какой была сама, когда уезжала из Каннучето в Болонью. Если бы можно было время повернуть вспять, я, наверное, осталась бы жить с папой. Может быть, стала бы учительницей, как он. А теперь вся моя жизнь летит к чертям.

— Я тебе не верю. Этого не может быть, — горячо запротестовала Мария. — Я вижу перед собой потрясающую женщину. Богатую, светскую, очаровательную.

— Это всего лишь видимость. Нет, я не пример для подражания. И не смогу, что бы ты там ни воображала, послужить тебе опорой, — Моретта говорила прерывающимся от волнения голосом, горько глядя прямо в глаза Марии.

— Так кто же ты? — растерянно спросила та.

— Я шлюха, — призналась Моретта.

— Ты хочешь сказать, что выходишь на панель и ловишь мужчин?

— Хуже. На меня работает много девушек. Мы шлюхи высшего класса. Наши клиенты — важные господа. Ты даже не представляешь, насколько важные. У меня целая контора в Болонье. По связям с общественностью.

Моретта расплакалась, как маленькая, и Мария, обняв ее, принялась утешать.

— Расскажи мне все по порядку, Моретта, — прошептала она, крепко прижимая подругу к себе.

3

Обе девушки уселись на диване, Моретта вытерла слезы и принялась спокойно, во всех подробностях рассказывать о том, что случилось с ней за прошедшие годы.

Окончив учебу, она начала систематически просматривать рекламные объявления в «Карлино». Ей не терпелось поскорее удрать из родной деревни. Она получила диплом учительницы начальной школы, но у нее и в мыслях не было идти по стопам отца. Ни за что на свете Моретта не стала бы растрачивать свою молодость, принося ее в жертву куче сопляков от шести до десяти лет. Однако на первое время ей пришлось пойти в школу в угоду отцу, и Бенито с гордостью представил ее своим коллегам:

— Это моя дочка, она продолжит семейную традицию.

Коллеги посмотрели на нее свысока и, презрительно усмехнувшись, пожали плечами. Школьный директор Освальдо Марини посоветовал девушке никому из них не доверять и объявил, что он сам готов протянуть ей руку помощи, если его квалификации, как он многозначительно выразился, окажется для этого достаточно. Моретте даже в голову не пришло поинтересоваться, о чем идет речь, и в конце концов она покинула Каннучето, так и не узнав, к чему относится эта самая квалификация, игравшая столь значительную роль в истории директора вверенной ему школы.

— Эта школа — настоящий гадюшник, милая моя девочка. Если бы не моя квалификация, было бы еще хуже, — повторял ей Освальдо Марини.

Узнав о том, что она спит и видит, как бы уехать в Милан, или в Болонью, или в другой большой город, он отечески улыбнулся ей и сказал:

— Ничего хорошего ты не найдешь ни в Милане, ни в Болонье. Что здесь, то и везде, уж ты мне поверь. Голливудские бордели у нас тут тоже есть. Есть у нас и шлюхи, и педики. Так что, если надумаешь уехать, дай мне знать.

Тем временем Моретта в поисках работы продолжала вычитывать рекламные объявления в «Ресто дель Карлино». Она рассылала повсюду письма и каждый день с нетерпением дожидалась появления почтальона. Ее отец Бенито, готовый на любые жертвы ради ее счастья, понял, какое нетерпение сжигает его дочь, и пожелал своей «черно-белой девочке» наилучшего разрешения ее проблем.

— Лети на простор, — говорил Бенито, — но помни, в небесах есть ястребы, не знающие жалости, а на земле полно негодяев, готовых растоптать тех, кто слабее.

Когда наконец от одной фирмы пришло по почте приглашение на собеседование, Моретта стала прыгать от радости, а Бенито вздохнул с облегчением. Письмо было на фирменном бланке с изящной надписью: «Альма. Институт красоты. Улица Массимо д'Адзелио, 17, Болонья».

— Ты твердо решила уехать? — спросил Бенито.

— Я хочу этого больше всего на свете.

— Очень надеюсь, что они примут тебя на работу, — заключил отец.

Он готов был скорее жить в разлуке с дочерью, зная, что она счастлива в Болонье, чем видеть ее тоскующей и томящейся в Каннучето. Моретта крепко обняла его в надежде, что он избавит ее от традиционного отцовского напутствия.

— Веди себя хорошо, — начал Бенито.

— Да, папа.

— Будь честной. Если ты будешь уважать самое себя, другие тоже будут тебя уважать. Но если что-то пойдет не так, помни: здесь твой дом, и он ждет тебя… Веди себя так, чтобы я мог тобой гордиться.

Моретта простилась с ним ласково и тепло, призвав всю любовь, какую способно было вместить ее сердце. Ее дед, участник фашистского похода на Рим, наградил сына именем своего дуче, но сам Бенито, человек добрый и великодушный, был чудаковатым мечтателем не от мира сего и не имел особых политических пристрастий. Моретта торжественно поклялась ему, что никогда не сделает ничего такого, чего надо было бы стыдиться. Бенито поверил ей и постарался сдержать переполнявшие сердце слезы.

— Пиши мне, — сказал он ей на прощание. — Вот, держи, это тебе, — и он протянул ей «Приключения Пиноккио»[22], книгу, содержавшую, на его взгляд, всю мудрость, накопленную человечеством, все заветы, к которым молодежи стоило только прислушаться, чтобы избежать житейских опасностей и соблазнов.

Моретта, конечно, поблагодарила отца за подарок, но она была в том возрасте, когда не слушают говорящих сверчков: ее душа жаждала полета и приключений.

В Болонье она с головой окунулась в работу и проявила себя способной ученицей. Альма, хозяйка института красоты, по достоинству оценила прилежание и упорство девушки, отличавшейся к тому же блестящим умом.

— Я довольна тобой, — как-то раз доверительно сообщила ей Альма. — Но постарайся не перетруждаться. Наши силы небеспредельны.

— Но я получаю удовольствие от работы, — возразила Моретта.

— Должна признать, что мы, романьольские женщины, не такие, как все. Я родом из Сант-Арканджело. И кто бы мог подумать, что когда-нибудь весь высший свет Болоньи будет обслуживаться у меня?

Альма была одной из самых видных и уважаемых представительниц парикмахерского искусства. Дважды в год она ездила в Париж на курсы усовершенствования к самому Карите.

— У Кариты причесывается бывшая персидская императрица Сорейя, сестра шаха, и даже Элизабет Тейлор. Ты только представь себе, я видела у Кариты самого Ричарда Бартона! Он сидел в уголке и пил виски, пока причесывали его взбалмошную Лиз! — рассказывала Альма.

Когда она, возвращаясь из Парижа, привозила последние новости, клиентки просто штурмовали ее салон, чтобы поскорее сделать себе наимоднейшие прически, попробовать новую косметику и разузнать из первых рук парижские сплетни. От них Моретта узнала об исключительных талантах Миранды Маэстри, владелицы миланского института красоты, расположенного в самом центре города, на престижной улице Монтенаполеоне, где обслуживались такие знаменитости, как Рафаэлла Карра[23] и Джулиана Де Сио[24]. Директрисы дамских журналов, жены знаменитых журналистов и крупных издателей посещали салон Альмы, готовясь к светским приемам. Моретта работала как одержимая, жадно впитывая все услышанное, и твердила себе самой, что тоже сумеет стать знаменитой. Она перенимала у Альмы ее мастерство, и Альма гордилась ею. Уж это было получше, чем вдалбливать алфавит соплякам в Каннучето и повышать квалификацию у Освальдо Марини.

Первое время Моретта спала в меблированной комнатке в пригороде Сан-Ладзаро, которую снимала вместе с продавщицей обувного магазина. Она экономила на еде, на одежде, на карманных расходах, буквально на всем, только бы скопить нужную сумму и открыть собственное дело. Чтобы совершить большой скачок, ей, по ее расчетам, нужно было десять лет. Ей нравилось мечтать. Ее экзотическая красота влекла мужчин, они слетались к ней как мухи на мед, и это вносило в ее жизнь приятное разнообразие по сравнению с тем, к чему она привыкла в деревне, где смуглокожесть доставляла ей одни лишь неприятности. Всякий раз Моретта влюблялась неожиданно, страстно и отдавалась очередному избраннику целиком, без притворства и без слез. Узнав, что ее возлюбленный с кем-то обручен или женат и обременен детьми, она бросала его и заводила нового любовника. На свои романы она смотрела как на приятные и ни к чему не обязывающие развлечения.

Пережив таким образом несколько приключений, Моретта начала понимать, что избрала не лучший способ устроить личную жизнь, однако решила, что для нее это не так уж и важно. Но однажды она завела роман с мужчиной, который заставил ее задуматься о браке, и осторожно намекнула ему на эту отдаленную возможность.

— Я никогда не женюсь, потому что все бабы — шлюхи, — заявил он.

— И первая — твоя мать! — вскричала оскорбленная Моретта.

Спор перешел в рукопашную, и счет оказался не в ее пользу.

Потом она познакомилась с Рокко Лигуоро, с тем самым, который был с ней, когда Мария встретила их на кукурузном поле позади усадьбы. Он любил прихвастнуть, делал вид, что он крутой, но за нею бегал, как мартовский кот. Родом он был из Катании[25] и всегда имел при себе много денег. Он торговал коврами и тканями в лавке на улице Уго Басси, ездил на «БМВ» с кондиционером и помог ей найти квартирку в городе. Моретта на собственном горьком опыте поняла, что разговор о замужестве, по крайней мере для одинокой женщины вроде нее, — не самый верный путь к успеху. Она ждала развития событий, больше не мечтая о великой любви и посвящая все время и силы овладению ремеслом, чтобы стать в своем деле такой же великой мастерицей, как Альма. Ей уже было ясно, что главное в жизни — иметь хорошую работу, доставляющую удовольствие и приносящую доход. А большая любовь… Придет — хорошо, не придет — еще лучше. Найти мужчину для удовлетворения своих сексуальных аппетитов не составляло для Моретты никакого труда. Эпоха стыдливости и целомудрия отошла в прошлое, студенческая революция 1968 года не прошла незамеченной. Однако, движимая чисто крестьянской хитростью, она не делилась своими тайными мыслями с Рокко. Хотя мир и стал другим, ее часто сменявшиеся ухажеры, казалось, этого не замечали: все как один они были эгоистичны, ревнивы и мстительны.

Но однажды случилось чудо. Графиня Марианна Грютер, жена банкира из Цюриха, давала прием, на который были приглашены многие официальные лица, и пожелала, чтобы ее обслужили на дому. Постоянно проживая в Швейцарии, Марианна половину жизни проводила в Италии. Она была родом из Болоньи, здесь жили ее родственники и друзья, фамилию Грютер она носила по мужу, а по рождению принадлежала к семейству богатых местных землевладельцев Грозоли.

По личной просьбе именитой клиентки Альма послала к ней Моретту, владевшую удивительным искусством так укладывать волосы, чтобы подать в самом выигрышном свете уже увядающую красоту графини. Моретта была допущена в спальню знатной дамы, которой легкая простуда не позволяла выйти на улицу, и сотворила у нее на голове настоящий шедевр.

— Когда откроешь свою собственную парикмахерскую, я буду твоей первой клиенткой, — обещала графиня. — И ты прекрасно знаешь, — добавила она с милым кокетством, — что вслед за мной придут и все остальные.

— Желаю госпоже графине здоровья и долголетия, — пошутила девушка, — потому что ждать придется очень-очень долго.

— Ты правда этого хочешь? — спросила Марианна.

— Больше всего на свете.

— Сколько же тебе нужно? — осведомился граф Грютер, вошедший тем временем в спальню жены, чтобы полюбоваться ее прической.

— Чтобы открыть парикмахерскую? — переспросила Моретта.

Банкир кивнул.

— Нужно целое состояние, — вздохнула девушка.

— И что ты под этим подразумеваешь? — улыбнулся он.

— По моим расчетам, на лицензию, аренду и все прочие расходы потребуется двадцать миллионов лир.

Все эти подсчеты она производила и перепроверяла уже сотни раз. Граф Грютер, импозантный шестидесятилетний господин, покачал головой и повернулся, собираясь уйти, но остановился на пороге, что-то прикидывая в уме. Вновь подойдя к девушке и глядя ей прямо в глаза, он сказал:

— Завтра утром приходи в Коммерческий банк. Спроси доктора[26] Сантарини.

— И что потом? — пролепетала Моретта.

— Зайдешь к нему в кабинет, вежливо поздороваешься и скажешь, что тебе нужно.

— А он вызовет охрану и отправит меня в психушку, — возразила девушка, не веря своим ушам.

— А ты попробуй, тогда и увидишь, что будет.

— Не шутите так со мной, я ведь могу и умереть, — взмолилась Моретта.

— Делай, что тебе говорят.

Банкиру, привыкшему ворочать миллиардами, названная девушкой сумма представлялась довольно скромной.

— Ну, допустим, он настолько безумен, что даст мне все эти миллионы. Но как и когда я их верну?

— А это уж твое дело.

Моретта растерянно взглянула на банкира:

— В чем тут подвох?

Он разразился звучным смехом:

— Я делаю подарок жене. Ты тут вообще ни при чем, и никакого подвоха здесь нет. Она хочет, чтобы у нее был свой собственный дамский мастер, а я хочу, чтобы моя жена была довольна и счастлива.

На следующий день Моретта все рассказала Альме.

— Я давно уже разучилась верить в сказки, — заметила девушка, пересказав во всех подробностях историю, которая могла изменить всю ее жизнь. — Что же мне теперь делать?

— То, что я сейчас скажу, не в моих интересах, детка, но вот тебе мое слово: если ты не ухватишь на лету эту чудесную возможность, я разобью в кровь твою смазливую мордашку. Удача приходит раз в жизни, а ты рискуешь ее упустить.

Так для нее началась новая жизнь, похожая на волшебный сон. Доктор Сантарини принял ее как королеву, и в тот же день она стала обладательницей всей необходимой суммы. Мечта превратилась в реальность. После долгих поисков она нашла просторное помещение в старинном особняке на улице Оролоджо. Все девушки, работавшие у Альмы, выразили готовность последовать за ней на новое место, но Моретта не хотела создавать трудности женщине, проявившей к ней такое дружеское расположение и научившей ее секретам ремесла. Поэтому она наняла персонал, находя прекрасных мастериц в различных местах. Она работала не покладая рук, и через несколько месяцев ее заведение превратилось в самый современный косметологический центр в Болонье. Графиня Грютер, верная своему слову, стала ее первой клиенткой и своим присутствием заменила целую рекламную кампанию. К концу года, по расчетам Моретты, она могла начать возвращать заем.

Но когда все, казалось, уже шло наилучшим образом, произошло событие, наглядно показавшее Моретте, насколько в этой жизни могут быть опасны непредвиденные случайности. Судьба любит забавляться, подстраивая людям каверзы, обрушивающиеся на голову как гром среди ясного неба. Случай частенько действует, как пьяный хулиган, все сокрушающий на своем пути.

Однажды летним утром, задолго до открытия парикмахерской, Моретта в прекрасном настроении шла на работу. Проходя мимо газетного киоска на Пьяцца-Маджоре, она увидела на первой полосе «Ресто дель Карлино» громадный заголовок: «МАРИАННА И САВЕРИО ГРЮТЕР ПОГИБЛИ В АВИАКАТАСТРОФЕ, НАПРАВЛЯЯСЬ НА САФАРИ В АФРИКУ».

Ее словно оглушили. Через несколько дней она уже рыдала на плече у Альмы:

— Наследники требуют немедленно вернуть долг!

— Ты пробовала поговорить с ними?

— Я только этим и занимаюсь с того самого дня, как случилось несчастье.

— А они?

— Ничего не хотят слушать. — Моретта понимала, что попала в такую беду, из которой сможет выбраться, только закрыв или переуступив свое дело.

— Я снова возьму тебя к себе, — тут же предложила Альма.

— Спасибо, но дело не в этом. Я не хочу потерять свой счастливый случай.

— Представится другой, — Альма не знала, что еще сказать, чтобы ее утешить.

Моретта была близка к помешательству. В письмах к отцу она уже успела похвастаться своими профессиональными успехами. Бедная девушка прекрасно знала, что отец никогда не станет ее попрекать или злорадствовать, но не сомневалась, что односельчане будут долго перемывать ей косточки и смеяться над ее разбитой мечтой.

Лихорадочно перебирая в уме все мыслимые и немыслимые возможности выпутаться и спасти свое предприятие, она вспомнила одну из преподавательниц, с которой сблизилась еще на курсах косметологов в Римини, умную, энергичную, блестяще образованную женщину, управляющую фабрикой по производству косметики. После уроков они часто болтали, как близкие подруги, и преподавательница рассказала девушке, что когда-то, давным-давно, ее бросил муж. Оставшись совсем одна, без гроша в кармане, она нанялась на должность разъездного представителя фирмы, производившей ароматические вещества, и изъездила всю Италию вдоль и поперек, наматывая километры за километрами в грязных, зловонных вагонах третьего класса. Вместо заработка она получала комиссионные с продажи товара. Какое-то время ей везло, и она, заняв деньги под векселя, закупила оборудование для фабрики. Потом везенье кончилось, и она просрочила платеж по нескольким векселям. У нее ничего не осталось, кроме слез, чтобы оплакивать потерю.

Как-то раз, разговорившись в поезде с хорошо одетым и приличным на вид господином, она поведала ему о своих горестях. Он отечески обнял ее за плечи и доверительно прошептал на ухо, что в обмен на ее снисходительность мог бы уплатить по одному из векселей. Настоящий галантный кавалер.

— А ты? — спросила Моретта.

— Я переспала с ним, а он дал мне денег, чтобы уплатить по векселю. Услуга за услугу. Я даже не спросила, как его звали. Взяла деньги безо всякого смущения и побежала спасать свое имущество от секвестра.

— И ты не чувствовала себя виноватой?

— Нет, только усталой. С какой стати я должна была чувствовать себя виноватой? Я тебе точно скажу: каждая женщина прячет между ног клад, который в любую минуту можно обратить в звонкую монету, а мы сидим на нем и боимся им воспользоваться из-за дурацких баек о чести и нравственности. Не говоря уж о том, что иногда при этом лишаем себя удовольствия.

У Моретты было много любовников, но она ни разу не продавала себя за деньги, наоборот, некоторые из ее кавалеров залезали к ней в карман, пользуясь ее добротой. Конечно, понятия о нравственности и чести могут быть растяжимыми до бесконечности. Продолжая мучиться в поисках выхода, она решила обсудить свои проблемы с Рокко. В последнее время их роман был уже на исходе, Моретта даже начала подозревать, что у Рокко появилась другая девушка, но выяснять подробности не стала, ей было просто не до того. Иногда они вместе ужинали в каком-нибудь загородном ресторанчике, а потом проводили вместе ночь, скорее по привычке, чем по страстному влечению.

— Вот дура, — добродушно выбранил ее Рокко, выслушав рассказ о свалившихся на нее невзгодах. — Почему ты мне раньше не сказала, чего дожидалась?

— Я и сама не знаю, зачем я все это тебе рассказываю, — честно призналась Моретта.

— Двадцать миллионов — это, конечно, не шутка, но и не конец света.

— Ты так считаешь? — прошептала девушка, готовясь к новому разочарованию.

— Деньги я тебе найду, — сказал Рокко.

— Ты? — изумленно переспросила она.

— Я. И хоть сейчас, если хочешь.

— Не надо шутить, Рокко, это не тот случай.

— Раз я говорю, что ты можешь на меня положиться, значит, так и есть, — твердо заверил он.

— А как я тебе их верну? — спросила она, стараясь удержать выпрыгивающее из груди сердце.

— Мы так давно знакомы, разве это ничего не значит? — упрекнул он ее. — Подумай о своей работе. У тебя процветающее дело, все на мази, от клиентов отбою нет.

— Не думала я, что ты такого высокого мнения о моей работе.

— А вот и ошиблась. — Рокко помолчал с минуту. — Давай договоримся так, — продолжал он наконец, — я оказываю тебе дружескую услугу. Мы же друзья. Значит, когда-нибудь, если мне понадобится помощь, я обращусь к тебе.

Моретте уже доводилось слышать о принципе «ты — мне, я — тебе», о связанных с ним опасностях — тоже, но она была в таком положении, когда выбирать не приходится. Ей надо было во что бы то ни стало спасти свое предприятие. Она ухватилась за предложение Рокко и, не глядя, подписала несколько долговых обязательств, которые, как он объяснил, нужны были просто на всякий случай. Расплатившись через банк с наследниками графа Грютера, она вновь с головой бросилась в работу. Все-таки жизнь — не такая уж скверная штука, решила Моретта, а друзья и вправду познаются в беде.

Как-то вечером, когда она собиралась закрывать свой косметический салон и уже попрощалась с последней из уходивших домой служащих, появился Рокко Лигуоро, сам не свой от волнения.

Моретта поцеловала его в щеку:

— Давай повеселимся и хорошенько отдохнем.

Рокко рухнул в кресло, опустив на пол у ног чемоданчик-«дипломат».

— У меня неприятности, — начал он.

— Что случилось? — У Моретты мурашки побежали по спине от скверного предчувствия.

— Много чего.

— Рассказывай. Мы одни, здесь больше никого нет.

— Это слишком долгая история, у меня нет времени. Надо рвать когти, и ты должна оказать мне услугу.

— Ну, говори же!

— Спрячь подальше этот «дипломат» и никому ни слова. Сохрани его для меня, я его заберу, когда вернусь.

— И мне, конечно, нельзя спросить, что там внутри.

— Именно так.

— Ладно, — сказала она, спрятала чемоданчик в кладовой, где держала запас расходных материалов, и закрыла дверь на ключ.

Прошло несколько дней, о Рокко не было ни слуху ни духу, и ей до ужаса захотелось узнать, что же скрывается в таинственном «дипломате». Газета «Ресто дель Карлино», как будто напрямую связанная с ее судьбой, взяла на себя труд сообщить Моретте в своем очередном выпуске последние новости о человеке, который в тот момент спас ее от разорения. Газетная «шапка» на полосе уголовной хроники не оставляла сомнений: «РОККО ЛИГУОРО ЗАСТРЕЛЕН В МАФИОЗНОЙ РАЗБОРКЕ МЕЖДУ БАНДАМИ НАРКОДЕЛЬЦОВ».

День выдался дождливый, и на Моретте был голубой клеенчатый плащ. Она опрокинула на себя чашку кофе, которую в эту минуту собиралась выпить в баре. Посетитель, державший в руках роковой номер газеты, протянул ей несколько бумажных салфеток, но Моретта бессвязно пролепетала, что ей ничего не нужно: все можно смыть водой и вообще ничего страшного не произошло. Однако произнося все это, она была в ужасе и дрожала как осиновый лист. Купив газету, она прочла заметку целиком, потом бегом кинулась к себе в салон, чтобы убедиться, что чемоданчик все еще там, где она его спрятала.

— Ну почему на меня всегда все шишки валятся? — бормотала она, трясущимися пальцами перебирая коробки с косметикой.

Наконец Моретта нашла его. Сколько раз она спрашивала себя, что же там, внутри, и сколько раз уже готова была его открыть! Теперь, прочитав газетную заметку с кратким, но исчерпывающим изложением биографии Рокко, она уже точно знала, что найдет в «дипломате» и откуда взялись деньги, которые он широким жестом ей ссудил.

Открыв проклятый чемоданчик, Моретта обнаружила множество пакетиков, аккуратно свернутых из газетной бумаги и заклеенных липкой лентой. Она взяла один из них, разорвала бумажную упаковку, и в руках у нее оказался целлофановый мешочек. Казалось, в него насыпали муки, но девушка прекрасно понимала, что это не так.

— Наркотики, — пробормотала она, и сердце у нее упало.

Несколько долгих секунд она простояла, словно окаменев, с мешочком в руках. Беспорядочные, панические мысли вихрем кружились у нее в голове.

Моретта была убита стыдом и страхом. Огромным усилием воли она заставила себя двигаться, закрыла «дипломат», вышла из кладовой и прошла в ванную. Разрывая пакет за пакетом, девушка высыпала все их содержимое в унитаз и несколько раз спустила воду, потом вымыла и вытерла до блеска все вокруг, уничтожая самые малейшие и даже воображаемые следы порошка. Газетную бумагу и целлофановые обертки она засунула в мусорный ящик.

В конце концов, хоть и чувствуя себя усталой и разбитой, Моретта ощутила некоторое облегчение от того, что поступила правильно. Она ни разу в жизни не имела дела с наркотиками, несущими отчаяние и гибель, и теперь поклялась себе, что впредь будет держаться подальше от типов вроде Рокко Лигуоро. Все. Хватит. Кончено. Она этот «дипломат» в глаза не видала. Рокко мертв, и дело с концом. Теперь нужно постараться выбросить из головы даже самые смутные воспоминания об этой прискорбной истории. Моретта стала работать с еще большим усердием, и это помогло ей немного успокоиться. Когда в уме всплывало воспоминание о пакетиках с порошком, ее охватывала дрожь, но она старалась взять себя в руки и мысленно повторяла: «Все в прошлом. Больше ничего не случится. Можно считать, что мне повезло».

Но ей не повезло. Однажды в ее салоне появились двое мужчин, пожелавших с ней побеседовать. Это были полицейские.

Они замучили ее бесконечными вопросами, желая знать, какие отношения связывали ее с Рокко и что ей о нем известно. Она рассказала все, умолчав лишь о «дипломате». Они ушли после двухчасового допроса, но на прощание велели ей никуда не отлучаться и быть в распоряжении полиции на случай дополнительного выяснения обстоятельств. Моретте никогда раньше не приходилось сталкиваться с органами правопорядка, но, проводив агентов до дверей, она сказала себе, что ей вроде бы удалось убедить их в своей полной непричастности к уголовной деятельности Рокко.

Это убеждение все-таки не избавило ее от мрачных мыслей и страха перед «дополнительным выяснением обстоятельств». Ее терзали скверные предчувствия. Каждый день она внимательно просматривала газету и прочитывала от корки до корки все публикации по делу о перестрелке, в которой погиб Рокко. Моретта боялась быть замешанной не столько из-за себя — так как считала себя в общем-то ни в чем не виноватой, — сколько из-за отца. Она не могла не думать о Бенито Моранди, о наивном простодушии сельского учителя начальных классов, о его бесконечной доброте, о порядочности, не изменявшей ему ни на минуту на протяжении всей жизни.

Она шла по улицам, и ей казалось, что за ней следят. Моретта не знала, кто идет за ней по пятам, полиция или ее собственная нечистая совесть. Наконец, по прошествии нескольких дней, ей удалось немного успокоиться и прийти в себя настолько, что она решила сходить в кино. В «Модерне» шел фильм с Полом Ньюменом, актером, который ей нравился. Нравились ей и картины, в которых он обычно снимался. Моретта пошла в кино в надежде немного отвлечься и хоть ненадолго оставить за порогом вечно терзавшие ее страхи. Она села в первом ряду, самом безопасном для одинокой женщины. Но как только свет в зале погас, в кресло рядом с ней уселся мужчина. Она оперлась на противоположный подлокотник, готовая встать и уйти, если он начнет приставать, но не успела даже двинуться с места. Мужчина наклонился к ней и прошептал ей на ухо:

— Я друг Рокко.

Моретта застыла от страха. Первые ряды были практически пусты, их тихий разговор никто бы не услышал.

— Какого Рокко? — Она попыталась вывернуться.

— Мы вас хорошо знаем, — сказал незнакомец не терпящим возражений тоном, — гораздо лучше, чем вы знали своего приятеля. Давайте не будем терять время.

Моретта замолчала, не отводя глаз от фигур, мелькавших на экране, но в действительности ничего не видя и не слыша. В ее ушах отдавались лишь холодные и острые, как нож, слова незнакомца. Она могла бы закричать, позвать на помощь, но страх парализовал все ее существо.

— А теперь выходите из кинотеатра, — приказал мужчина. — Поверните на улицу Риццоли, я пойду за вами. Я вам скажу, где мы сможем спокойно поговорить.

Моретта покорно, как автомат, стала выполнять приказание. Голос незнакомца, ровный и неумолимый, наводил на нее ужас, как наточенная бритва, приставленная к горлу. Она вышла, повернула на улицу Риццоли, потом незнакомец поравнялся с ней и взял ее под руку. Они перешли на другую сторону улицы. Стоял сентябрь, на небе медленно угасал последний свет. Улицы были непривычно пустынны: в этот час люди обычно ужинали. Мужчина открыл заднюю дверцу стоявшего у обочины автомобиля и заставил ее сесть, а потом сам занял место рядом с ней.

— Поехали, — приказал он водителю.

Моретта повернула голову, чтобы его разглядеть. Он был довольно молод и даже хорош собой, по виду — типичный южанин, черноволосый и черноглазый, с ослепительной и холодной улыбкой. Она ожидала увидеть квадратную челюсть, свирепый взгляд, злобно сжатые губы, но реальный облик похитителя показался ей еще более страшным. О водителе она могла судить только по мощному борцовскому затылку, переходившему прямо в плечи. Девушку била крупная дрожь.

— Куда вы меня везете? — спросила она, с трудом выговаривая слова.

— Остынь, — приказал незнакомец, внезапно переходя на «ты». — Нам просто надо кое-что обсудить.

Машина неторопливо продвигалась по направлению к ярмарочному комплексу.

— Я хочу домой, — запротестовала Моретта.

— Все хотят домой, — отозвался мужчина. — Мы не собираемся тебя держать, только отдай нам чемоданчик, ну, тот, что Рокко оставил тебе на хранение. И не ври, что он тебе ничего не давал, потому что я могу и осерчать. — Он говорил медленно, цедя сквозь зубы каждое слово. — Нам нужен этот чемоданчик, ясно? И чем скорее ты его отдашь, тем скорее попадешь домой. Смекаешь?

В первый момент Моретте пришло в голову придумать какую-нибудь отговорку. Если она будет все отрицать, ее, наверное, изобьют до полусмерти. Если скажет правду, ей скорее всего придется еще хуже. Выхода нет. Вранье и запирательство не помогут.

— Ну, так где чемоданчик? — торопил ее мужчина. — Он у тебя?

— Да, он у меня, — ответила девушка, — но он пуст.

— Пуст?

— Я выкинула содержимое в сортир, — призналась Моретта, решив говорить правду.

Ответ был жестоким и молниеносным. Тяжелая, узловатая рука обрушилась на ее лицо, из разбитой губы потекла струйка крови.

— Подлая вонючка, — прошипел бандит.

Острая боль пронзила ей ухо. Она провела по нему рукой: ладонь оказалась липкой от крови. Щека горела огнем, невыносимая боль расползалась от уха к левому глазу. Этот гад знал, куда бить, чтобы было больно.

— И ты думаешь, я поверю? — спросил он с угрозой.

— Это правда, — настаивала Моретта, глядя ему в глаза.

Он поверил ей. Ничего другого ему не оставалось.

— Ты хоть представляешь, сколько денег пустила коту под хвост?

— Понятия не имею. Я ничего не смыслю в наркотиках, — сказала девушка.

— Допустим. Но в деньгах-то ты кое-что смыслишь. Рокко дал тебе взаймы, — напомнил мужчина. Очевидно, он знал о ней все.

— Двадцать миллионов, — уточнила Моретта.

— Пятьдесят, — поправил он. — У нас твоя расписка под долговым обязательством.

— Какой же я была дурой! — воскликнула она в бессильной злобе на самое себя. Человек, которого она считала другом, надул ее самым постыдным, самым примитивным образом. В эту минуту весь ее страх вдруг исчез.

— Ладно, раз ты так говоришь, пусть будет пятьдесят, — вздохнула Моретта. — А теперь можешь выдать меня полиции, посадить в тюрьму, убить, в общем, делай что хочешь. Денег у меня все равно нет, проси, не проси.

— Заем, да плюс пропавший товар, на круг выходит, ты нам должна двести миллионов. И нам они нужны, ясно? — проговорил он неожиданно мягко.

— И что же я должна делать? — обреченно спросила она.

— В свое время узнаешь. Первым делом ты продашь свой бизнес на улице Оролоджо. Покупатель у нас есть. Твой косметический салон стоит двадцать миллионов. Они пойдут на уплату процентов по твоему долгу, — объяснил негодяй.

— Мой салон сегодня стоит в три раза дороже! — возмутилась Моретта. — И ты это знаешь. — Она начала плакать, понимая, что выбора у нее нет, что, связавшись с этими людьми, она увязла по горло.

Они выпустили ее из машины где-то на окраине. Перед тем как закрыть дверцу, мужчина произнес:

— Меня зовут Антонино. Запомни это имя.

Ей долго пришлось идти пешком, прежде чем встретилось такси, которое отвезло ее домой. Вечер Моретта провела в четырех стенах, прижимая к разбитой щеке пузырь со льдом, не в силах примириться с мыслью о том, что придется терпеть этот шантаж. Она понимала, что, обратившись в полицию, подпишет себе приговор. Поэтому ей пришла в голову идея спастись бегством. Она вернется в Каннучето, к отцу. Упаковав чемоданчик, Моретта вышла из дому прямо на рассвете. Такси как будто поджидало ее.

— На вокзал, — сказала девушка.

Расплатившись с шофером, она направилась к кассе. Очередь была небольшая, двое впереди нее, она стала третьей, еще кто-то подошел сзади. И этот четвертый сказал:

— Домой захотелось, птенчик? Какой смысл? Твой отец пребывает в добром здравии. А может, ты хочешь, чтобы он заболел? Или умер?

Моретта не стала даже оборачиваться, чтобы посмотреть в лицо говорившему. Она отошла от кассы, вышла из здания вокзала и пешком направилась домой. Оставался единственный выход: подняться на шестой этаж дома, где она жила, прыгнуть вниз и обрести покой. Однако, вернувшись к себе, бедняжка почувствовала, что ей не хватает мужества выполнить этот план.

За несколько быстро промелькнувших недель она поменяла профессию. Всегда рядом был кто-то, подсказывающий ей каждый следующий шаг. Кто-то помог открыть новое дело, кто-то снабдил ее деньгами.

В роскошном особняке на улице Независимости, неподалеку от Пьяцца-Маджоре, Моретта открыла агентство «Паблик Рилейшнз М». Это «М» было ее буквой: Моретта Моранди. У нее была небольшая и вполне солидная контора. Она обзавелась даже секретаршей, и та научила ее пользоваться картотекой, в которой содержались имена, адреса и характеристики множества девушек, работавших по вызову. В каждом «личном деле» имелась фотография. Моретта стала управляющей нового агентства. Ей подыскали и новое жилье: виллу в пригороде, сданную в аренду какой-то швейцарской компанией.

Вилла была очень удобной и идеально подходила для некоторых важных клиентов, больше всего на свете ценивших конфиденциальность.

Моретта стала по-новому одеваться и причесываться. Она превратилась в современную молодую даму. Вокруг нее, как осенние листья, кружились хороводом чеки со множеством нулей, а она ограничивалась лишь тем, что запирала их в сейф и дожидалась, пока придет Антонино, чтобы их забрать. Одним словом, все устроилось наилучшим образом. У нее была работа, вилла, прислуга, шикарная машина. К ней вернулось хорошее настроение. И все же, услышав по телефону голос Марии, она почувствовала ком в горле. Моретта вспомнила чистый, невинный взгляд подруги, и ей захотелось вновь повидать ее, вновь увидеть себя прежнюю, какой она была когда-то, давным-давно.

4

— Теперь ты понимаешь, почему я ничем не могу быть тебе полезной, — заключила Моретта, обеими руками сжимая руки Марии.

Наступила ночь. Перестук маятника в пустом, затихшем доме, казалось, отмерял глубину их одиночества.

Мария была не способна высказать какое-либо мнение или суждение об услышанной от подруги истории. Единственное, что пришло ей на ум, был вопрос:

— Что же с нами будет?

— Что касается меня, то ничего хорошего я не жду. Ну а ты, маленький Рыжик, беги отсюда куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого дома и от моей жизни.

— Не могу. Я слишком устала, — ответила Мария, подавив зевок.

— Пойдем, — позвала ее Моретта. — Тебя ждет постель. И теплая ванна, как я и обещала.

Они вышли в сад. Туман рассеялся, голые ветви деревьев были освещены луной. Подруги бегом пересекли посыпанную белым гравием дорожку и подошли к гаражу. Поднявшись по наружной железной лестнице, они оказались в маленькой квартирке. Здесь было очень уютно, Моретта специально постаралась, чтобы ее подруга чувствовала себя как дома. В кухне было полно еды, в ванной — множество приятных мелочей, украшающих жизнь женщины. В просторной комнате с большими светлыми окнами она увидела двуспальный диван-кровать, телевизор, проигрыватель, радиоприемник с будильником. Пол из обожженной глины был покрыт большим шерстяным ковром веселой расцветки. Всюду стояли лампы под абажурами, на окнах висели кружевные занавески. Особенно гостеприимный вид придавали комнате свежие цветы в вазах. Мария и вообразить не могла более комфортных условий. Она отдавала себе отчет в том, что попала в подозрительный притон, откуда — как и советовала Моретта — надо было бежать без оглядки. И все же она сказала:

— Здесь так красиво.

— Ну, здесь, конечно, не дворец, но это единственное, что я могу тебе предложить, — заметила Моретта.

Мария поставила на пол чемодан, раскрыла его и принялась распаковывать свой скромный багаж.

Подруга следила, как она аккуратно развешивает в шкафу свои простенькие платьица.

— Здесь никогда никто не жил, — пояснила Моретта. — Квартира предназначалась сторожу, но мне сторожа не требуются. И так есть кому за мной присмотреть.

Мария ее больше не слушала. Ей хотелось только одного: уснуть. Но Моретта еще не закончила свой рассказ. Отведя подругу в ванную, она поднялась на край ванны и отодвинула одну из панелей на потолке.

— Послушай меня внимательно, — сказала она, — тут есть тайник. Видишь?

Глядя снизу вверх, Мария увидела за отодвинутой панелью углубление. Моретта извлекла из него картонную коробку и протянула ее подруге.

— Здесь десятки магнитофонных записей.

Мария вопросительно посмотрела на нее.

— Я записываю телефонные переговоры некоторых людей. И то, что говорят мои гости, когда приходят на виллу. На этом многие могут погореть. Понятно?

Девушка кивнула.

— Если со мной что-нибудь случится и ты об этом узнаешь, вернись сюда, где бы ты ни была, хоть на другом конце света, возьми эту коробку и отнеси ее в полицию.

— Зачем?

— Затем, что я тебя об этом прошу. И больше тебе ничего знать не нужно.

— С тобой ничего не случится, — с тревогой возразила Мария.

— Случится. Будь уверена, — мрачно предрекла Моретта.

В эту ночь Мария спала очень крепко, глубоким сном без сновидений. Когда утреннее солнце проникло сквозь занавески и она открыла глаза, ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, где она, и вспомнить события вчерашнего дня.

Вспомнив, она начала плакать. Такое же чувство было у нее, когда, совсем маленькой, она потерялась в Форли, на проспекте Республики. Вся семья поехала туда на большую ежегодную ярмарку. Звучала музыка, кругом были лотки со сладостями, карусели и много-много народу. Мама держала ее за руку, а бабушка приговаривала:

— Давайте держаться все вместе, а то растеряем друг друга в толчее.

На этой ярмарке было столько чудес, что Антарес и Эней, ее старшие братья, никак не могли устоять на месте, и отцу приходилось то и дело награждать их подзатыльниками, чтобы слушались.

— Мы хотим сахарной ваты, — ныли мальчики.

Каждому досталось по палочке, обмотанной целым клубком белых и легких, как хлопок, волокон сладкой сахарной ваты. Маленькой Марии тоже дали такую палочку. Мама выпустила ее руку только на минуту, чтобы вынуть деньги из кошелька, и вот тут-то Мария оказалась одна среди толпы незнакомых людей. Она по-прежнему сжимала в руке палочку с сахаром, не зная, что с ней делать. Девочка совершенно растерялась и испугалась до полусмерти. Всеобщее веселье, музыка, смех, гомон стали враждебными, страшными. Она почувствовала себя еще более одинокой, чем мальчик с пальчик, брошенный в лесу. Она, такая маленькая и беззащитная, тоже оказалась в лесу, где стволами деревьев были чьи-то гигантские ноги. Больше она ничего не видела. Кто угодно мог наступить на нее и раздавить в любую минуту. И тогда она начала плакать тихо и жалобно.

Кто-то постучал в дверь. Она вытерла слезы краем простыни, но не ответила. В двери повернулся ключ, послышался голос Челины, пожелавшей ей доброго утра. Она сделала вид, что только что проснулась, и села в постели.

Служанка держала в руках ворох одежды, ее косноязычная речь была оживленно-веселой.

— Синьора посылает вам платья. Она говорит, что ваши не годятся для такой красивой синьорины, как вы. Сейчас приготовлю вам завтрак, — все это она произнесла единым духом, без знаков препинания, развешивая одежду на спинке стула.

Мария прошла в ванную и закрыла за собой дверь. Встав на край ванны и поднявшись на цыпочки, она дотянулась до передвижной панели на потолке и отодвинула ее. Коробка с бобинами была на месте. Когда она вышла из ванной, стол в кухне был уже накрыт и завтрак готов. Челина убирала постель.

— А где синьора? — спросила Мария.

— Уехала. Сегодня хорошая погода, солнце светит. И есть одна большая новость, — с веселым видом ответила служанка.

— Правда? — удивленно спросила девушка.

— А вы не знали? Целое событие!

— Что же именно?

— Январь кончился. Начался февраль, — объявила Челина, зажимая себе рот рукой, чтобы сдержать смех.

Мария подумала, что только такая женщина, как полоумная Челина, может работать в этом доме. Возможно, Моретта остановила на ней свой выбор именно из-за ее умственных, очень скромных, возможностей.

— Ты всегда такая веселая, Челина? — спросила она.

— Я иногда плачу, но я, как и вы, синьорина, никому об этом не рассказываю. Все равно никто меня не жалеет, когда мне грустно.

Приступая к завтраку, Мария решила, что, пожалуй, была не права, недооценив Челину.

— Чем можно заняться сегодня утром? — вновь обратилась она к служанке, не особенно рассчитывая на ответ.

— На столе в гостиной лежит сегодняшняя газета. Синьора говорит, что там есть интересные объявления. Она их отметила карандашом. Вам надо съездить в город. Остановка автобуса прямо за воротами виллы. До центра полчаса езды.

Среди одежды, присланной Мореттой, Мария выбрала что попроще: юбку и свитер. Впрочем, они были отличного качества. Потом она надела пальто и вышла.

В тот же день, следуя одному из газетных объявлений, она нашла себе работу: представлять продукцию одной косметической фабрики на стенде во время ежегодной Болонской ярмарки. Приступать нужно было в конце недели, работать в течение пятнадцати дней. Нашла она и жилье: однокомнатную квартирку в университетском квартале. Но она освобождалась только к концу февраля. Марии много пришлось ходить в этот день. В полдень она перекусила в пиццерии, а всю вторую половину дня бродила по центру. Ей понравился этот нарядный, красивый город с длинными аркадами, узенькими средневековыми улочками и ярко освещенными магазинчиками.

Мария долго бродила и много размышляла. В конце концов она убедила себя, что ни в коем случае не повторит судьбу Моретты. Все, что для этого нужно, — держаться подальше от мужчин. После разочарования, пережитого с Мистралем, она никогда больше ни в кого не влюбится. На виллу Мария вернулась к вечеру. Моретта уже ждала ее.

— Сегодня вечером, — объявила подруга, — у меня гости. Никто из них не должен знать, что ты здесь, так что запрись, а главное, не зажигай свет. Что бы ты ни увидала и ни услыхала — держи рот на замке.

5

В окнах нижнего этажа виллы горел неяркий свет. Приглушенные розовыми абажурами огни создавали уютную и интимную атмосферу. Приемник, настроенный на станцию, транслирующую симфоническую музыку, работал едва слышно. Изысканные, плоские, как пиалы, вазы с белыми цветами наполняли просторную гостиную запахом жасмина. Вся обстановка была выдержана в псевдовосточном вкусе: диваны, ковры, низенькие столики и пышные подушки. Был тут и сервировочный столик на колесиках, уставленный ликерами, шоколадными конфетами и прочими сладостями. В ассортимент входили даже засахаренные фиалки. Моретта потрудилась на славу. На верхнем этаже все тоже было устроено в наилучшем виде: постели в спальнях застланы свежими шелковыми простынями, на ночных столиках в изящных серебряных блюдечках уже ждали клиентов щедрые порции белого порошка. Великолепное взбадривающее средство должно было прийтись по вкусу и гостям, среди которых ожидались некий видный политический деятель и даже один действующий министр, и обслуживающим их девушкам.

Она особенно тщательно причесалась и накрасилась, надела длинное белое, плотно облегающее шелковое платье и посмотрела на себя в зеркало. У нее было великолепное, идеально сложенное тело, достойное быть запечатленным на обложке любого из модных журналов. Образ, глянувший на нее из серебристой зеркальной глубины, можно было смело назвать маленьким шедевром.

Моретта отодвинула штору на окне своей комнаты и поглядела на квартирку над гаражом. Она была темна и казалась необитаемой. Но Мария была там и сейчас, конечно, смотрела в ее сторону. У Моретты сжалось сердце при мысли о подруге, вынужденной сидеть в темноте и в одиночестве, наедине со своими печальными мыслями. Ситуация, что и говорить, малоприятная даже для нее самой, привыкшей жить ложью, компромиссами, сделками с совестью. Мария не заслуживала подобного обращения. С другой стороны, сегодняшняя вечеринка свалилась на Моретту как снег на голову в тот самый момент, когда она ничего особенного не ожидала и занималась в конторе своими обычными заявками: одна девушка для коммерсанта из Монако, группа сопровождения для двух прославленных хирургов, приехавших в Италию на конгресс и остановившихся в «Бальони». И тут вдруг поступил телефонный звонок от Джанфранко Фантини, секретаря видного политического деятеля.

— Мы заедем к тебе поужинать пораньше вечером, договорились? — спросил он.

— Сколько вас?

— Я, мой начальник и еще один гость.

— Важная шишка?

— Министр. Сама понимаешь.

— Сделаю все, что смогу. Как всегда.

— На этот раз придется тебе попотеть, — предупредил секретарь.

Моретта насторожилась.

— Не морочь мне голову, Джанфранко, говори прямо.

— Министр не придерживается гетеросексуальной ориентации.

— Где ж ты раньше был? И где прикажешь искать «голубка» прямо на сегодняшний вечер?

— Ну, милая моя, уж если ты этого не знаешь… Боюсь, я ничем не смогу тебе помочь.

— Нет чтобы выдался хоть один спокойный денек, — возмутилась Моретта. — Ладно, увидимся вечером, — вздохнула она, примирившись с судьбой.

— Да, и последнее: где угодно достань засахаренные фиалки и каштаны для министра. Он их очень любит, — добавил секретарь перед тем, как повесить трубку.

Моретте пришлось основательно покрутить телефонный диск, прежде чем она сумела найти нужных людей, свободных в этот вечер.

Она в последний раз посмотрелась в зеркало. Все было готово. Не хватало только гостей и сопровождающих. Для нее самой единственным приятным моментом на предстоящий вечер была встреча с Джанфранко, вежливым, симпатичным, образованным парнем. Она спустилась на первый этаж и прошла на кухню. Там хлопотала Челина.

— Синьора сегодня вечером очень красивая, — заметила служанка.

— Ты хочешь сказать, что в другие вечера я уродина?

— Нет, я хочу сказать, сегодня синьора особенно красивая, — польстила служанка, одарив ее восхищенным взглядом.

— Тебе пора домой, — напомнила хозяйка.

— Я хотела приготовить что-нибудь на ужин вашей подруге. Подумать только: одна, в темноте, без горячего! — принялась оправдываться Челина, считавшая сытную и горячую пищу основополагающим элементом бытия.

— Пахнет вкусно. По-моему, все уже готово, — заметила Моретта.

— Это правда очень вкусный соус. Вам бы понравилось.

— Иди домой, Челина, я сама все закончу.

— Ладно, пойду, — улыбнулась служанка.

Отнеся ужин Марии, Моретта вернулась в комнаты гостей и проверила записывающую аппаратуру. Она знала, что совершает ошибку, принимая эти меры предосторожности, но разве вся ее жизнь не была ошибкой? Она научилась никому не верить и защищаться всеми возможными средствами.

Единственным человеком, которому она доверяла, была Челина. Служанка относилась к ней с обожанием, а главное, при своих ограниченных умственных способностях не задавала Моретте лишних вопросов. Девушка еще раз отогнула край шторы и опять посмотрела туда, где была квартирка Марии. Там было темно и тихо.

* * *

Мария чувствовала себя вовсе не так плохо, как представлялось Моретте. Она была скорее возбуждена множеством свалившихся на нее новых впечатлений. Ей очень понравился приготовленный Челиной ужин, который Моретта принесла ей на подносе. Она с большим аппетитом съела и «перышки»[27] в томатном соусе, и паровую телятину, а затем уселась в кресло у окна в гостиной, наблюдая за освещенным садом. Это было настоящее зрелище, как в кино. Приятно было думать, что она может все видеть, сама оставаясь невидимой. Спектакль начался с прибытием голубой малолитражки. Машина обогнула виллу и остановилась возле гаража, прямо у нее под окном.

Из малолитражки вышли трое: две женщины и мужчина. Они были молоды, хорошо одеты и веселы. Молодой человек, высокий и светловолосый, обнял за талию обеих девушек, и они, перебрасываясь шутками и смеясь, все вместе направились ко входу. Моретта встретила их на крыльце. Они весело поздоровались и скрылись в доме.

— Конец первого действия, — тихо сказала Мария.

Пока ничего особенно волнующего не произошло, но мало ли что еще могло случиться! Все необходимые компоненты кровавой драмы были налицо: ночь, пустынный сад, призрачные ветви деревьев, загадочная вилла, таинственные гости. Мария не могла видеть того, что происходило за освещенными окнами: тяжелые шторы были плотно задернуты. Но воображение у нее разыгралось, и она с минуты на минуту ожидала услышать в ночной тишине душераздирающий крик. При мысли об этом крике, повисшем в воздухе, ей стало не по себе. Вскоре подъехала еще одна машина, на этот раз куда более роскошная и большая, настоящий лимузин. Проехав по дорожке, она остановилась рядом с малолитражкой, прямо у дверей гаража. Вышли трое мужчин. Прежде чем направиться к вилле, они огляделись по сторонам. Один из них был относительно молод, с модной прической, второй, настоящий великан, был лыс, он двигался легко и ловко. На третьем была шляпа, на вид он казался довольно тощим, походка у него была какая-то скованная. Они прошли под фонарем, и в этот самый момент третий поднял голову. Мария хорошо рассмотрела его лицо, у нее возникло ощущение, что она уже видела этого человека раньше. Ну да, она видела это лицо много раз по телевизору и на фотографиях в газетах. Очень известный политический деятель.

— Черт побери, — пробормотала она в полном замешательстве. Моретта и вправду вращалась в высшем свете. Мария покинула свой наблюдательный пост у окна и укрылась в постели. Хватит с нее, насмотрелась. Пожалуй, она увидела даже слишком много и больше ничего не хотела ни видеть, ни знать. Она надеялась, что сможет заснуть, но сон все не шел, в голове неотвязно теснились мрачные мысли. Она беспокойно ворочалась под одеялом с боку на бок, мучаясь чужим стыдом, от которого никак не могла избавиться.

В конце концов Мария поднялась и, вернувшись к окну, вновь выглянула из-за занавесок в большой, погруженный в молчание сад. Она заметила двух мужчин, едва различимых в темноте. Крадучись, хоронясь в тени лавровых кустов, две приземистые, коренастые фигуры в ветровках пробирались по саду. Один из них вышел на открытое место. В руке у него был фонарик. Мужчина подошел к машинам, оставленным у гаража, и сделал знак товарищу подойти поближе. Они принялись рыться в перчаточном отделении обоих автомобилей. Марии ни на минуту не пришло в голову, что речь идет о ворах. Было ясно, что эти двое следят за гостями Моретты. Ей стало страшно. А вдруг они попытаются проникнуть к ней в квартиру? Что ей тогда делать? А вдруг они обнаружат, что за ними тоже следят? Она вздохнула с облегчением, увидев, что они удаляются. У нее возникла мысль, что надо бы предупредить подругу, но она сидела взаперти и не могла выйти из своего убежища. Тогда Мария решила, что всему есть предел: не будет она ждать месяц, чтобы переехать, она покинет этот дом завтра же утром и навсегда забудет Моретту и ее темные делишки.

6

В громадной гостиной виллы гости расположились свободно и непринужденно, попивая шампанское и время от времени закусывая тартинками. Политический деятель и министр вели пустяковый, даже легкомысленный разговор, по привычке сохраняя важный вид государственных мужей.

Моретта пыталась развлечь молодого американца, лишь несколько месяцев назад приехавшего в Италию и работавшего демонстратором мужского платья. Его звали Санни, и у него не было ни лиры, но зато была уверенность, что его творческие возможности рано или поздно проявятся и помогут ему прорваться, завоевать место под солнцем. Пока же, в ожидании решающего поворота судьбы, он не брезговал случайными и хорошо оплачиваемыми связями с состоятельными клиентами независимо от пола и внешности.

Министр делал вид, что слушает обращенные к нему слова политика, чтобы не слишком явно проявлять интерес к партнеру на вечер, но исподтишка бросал жадные, нетерпеливые взгляды на молодого американца.

Джанфранко, верный секретарь и мастер на все руки, единственный из всей компании, казалось, скучал. Он уселся поглубже в кресло в уголке, подальше от других, и пил виски, откровенно позевывая. Моретта подошла и наклонилась к нему.

— Почему бы тебе не присоединиться к остальным? Твое поведение можно назвать антиобщественным. Займись делом, глядишь, и время быстрее пробежит, — посоветовала она шутливо.

— Надеюсь, вечеринка надолго не затянется, — ответил он, бросив взгляд на часы.

— А ты не хочешь выбрать девушку и отправиться наверх? — предложила Моретта.

— Я устал. Знаешь, как Супермен, когда на него наводят порчу. В некоторых ситуациях я теряю всю свою силу и становлюсь безобидным, как котенок… — Он пытался отшутиться, но явно неудачно.

— Послушайся меня, будь умницей. Оставь свои нравственные терзания и выбери одну из этих девушек, — настойчиво повторила Моретта.

— Если бы я мог выбирать, то выбрал бы тебя, — искренне признался он.

Она поцеловала его в щеку:

— Я очень польщена. Будь на то моя воля, я пошла бы за тобой на край света.

— Я тебя люблю, Моретта, — молодой человек вдруг стал серьезен и взглянул на нее с нежностью. — Я так много о тебе знаю и восхищаюсь тобой.

— Только не надо рвать страсти в клочки, а то я заплачу, — девушка предпочитала сохранить шутливый тон, в то же время спрашивая себя, кто мог рассказать ему о ней.

Джанфранко вращался в мире волков, где на каждом шагу можно было угодить в капкан. Прежде чем остановить выбор на агентстве Моретты, он, несомненно, должен был собрать о ней информацию. Но кто в его окружении знал ее настолько хорошо, чтобы рассказать ему историю ее жизни?

— Мы не в том возрасте, когда влюбляются. Все, что мы можем себе позволить, это немного отвлечься, когда время есть, — добавила она.

— Все-таки лучше, чем ничего.

— Хотя потом остается оскомина?

— Это у меня всегда есть, — грустно вздохнул молодой человек.

— А ты не преувеличиваешь?

— Тот, кто днем разыгрывает интеллектуала, а ночью работает сводником, не может быть доволен собой.

Моретту стал раздражать этот неожиданный поворот разговора.

— Лучше об этом не думать, — оборвала она его. — Постарайся найти достойное оправдание своему образу жизни, а то тебе будет совсем плохо.

— Думаешь, меня утешает мысль, что эти двое еще хуже меня? — спросил он, намекая на политика и министра.

— Вот тут позволь с тобой не согласиться. Разница между ними и нами не так уж велика, — возразила девушка.

— Они мать родную продадут, лишь бы не потерять свои кресла. Воровство, подкуп, шантаж и прочее, — произнес он негромко.

— Ты не можешь стоять над схваткой, это не решение. — Она сокрушенно покачала головой. — Что ты хочешь этим сказать?

— Каждый из нас имеет свою цену, — с горечью вздохнула Моретта.

Джанфранко взглянул на нее с возмущением.

— Ты сама не понимаешь, что говоришь, — от обиды он даже немного повысил голос.

— Может быть, и так. Но, похоже, ты сегодня слишком много выпил. Я хочу сказать, что, если уж мы забрались в эту лодку и знаем, куда гребем, спорить о том, кто хуже и кто лучше, глупо и несерьезно. Никто не заставлял нас стать такими… — Вдруг она осеклась, заметив, что политический деятель направляется к лестнице, ведущей на второй этаж, в компании обеих девушек.

— Как всегда, ненасытен, — ядовито заметил Джанфранко.

— Он из тех, кто знает, чего хочет, и не тратит время на жалобы и сожаления.

Молодой американец подошел к министру, и между ними завязался оживленный разговор по-английски. Но, когда министр сделал робкую попытку погладить его, молодой человек инстинктивно отдернул руку.

— Что-то не так, ангел мой? — спросил министр.

— Все в порядке, — ответил Санни. Похотливый жест вызвал у него невольную реакцию отвращения, которую он не сумел сдержать.

— Что я за человек, по-твоему? — министр забрасывал его вопросами, не давая времени ответить. — Ты считаешь меня симпатичным? Может, я тебе понравлюсь, когда познакомимся поближе? Ты мне нравишься. Такого, как ты, невозможно забыть.

Санни понял, что с этим типом ему нелегко будет отработать свои деньги.

— У меня нет выбора, — пояснил он.

— Что ты думаешь о гомосексуалистах? — продолжал министр.

— Я давно уже научился никого не судить.

— Ты бесподобен. Я хотел бы забыться в твоих объятиях.

Санни мучительно покраснел и опустил глаза. Ему хотелось оттолкнуть этого выродка и убежать подальше, чтобы вдохнуть всей грудью свежий ночной воздух.

— Это у тебя в первый раз? — министр сверлил его водянистыми голубыми глазами. — Будет прекрасно, если ты начнешь со мной. — Он перешел на шепот. — Ну, давай, сжалься над несчастным стариком. Скажи, что ты не совсем ко мне равнодушен. Я отдам за это все, что угодно.

Хотя у Санни уже имелся опыт гомосексуальных контактов, этот фарисей вызывал у него дрожь омерзения. Он знал, что в финале его ждет кругленькая сумма с единичкой и шестью нулями, но, чтобы ее заработать, надо было испить горькую чашу до дна. Поэтому он выдавил из себя улыбку и предложил:

— Пошли наверх.

Министр дернулся, словно в него попала пуля.

— Ты груб, мальчик мой, — жалобно захныкал он.

— К чему юлить и лицемерить, даром тратить время, раз мы оба знаем, зачем мы здесь, — прервал его Санни, потеряв терпение. Ему хотелось поскорее покончить с этим делом и получить деньги.

— Это не лицемерие, это восторг ожидания. Увы, нынешняя молодежь не умеет его ценить. Когда я был молод, у меня был друг, великий писатель и поэт, чуткая, возвышенная душа. Он умел ценить красоту слова, возводящего физическую близость в степень духовного слияния. Дай мне возможность узнать тебя поближе, и я тебе помогу, я раскрою в тебе внутренние достоинства, о которых ты и сам не подозреваешь.

Санни едва сдерживался. Ему все больше хотелось сбежать, но старик вцепился в него как клещ.

— Знаешь, я ведь человек влиятельный. Я могу быть тебе очень полезен. Я помогу тебе сделать карьеру. У меня повсюду друзья, особенно в тех местах, где решается судьба таких многообещающих молодых людей, мечтающих завоевать свое место в обществе, — министр так и сыпал словами, пытаясь заинтересовать юношу заманчивыми посулами и тем самым скрасить убожество и мерзость своих поползновений.

— Хватит ломать комедию. Если ты собираешься и дальше терять время, я ухожу. Если хочешь перейти к делу, пошли наверх, — грубо оборвал его молодой американец.

Министр сокрушенно вздохнул:

— Ты даже не пытаешься казаться милым. Хоть для виду.

— Я в твоем распоряжении, — ответил Санни. — Идем со мной, если ты этого хочешь.

— Ты просто неотразим, — прошептал старик, направляясь вслед за ним к лестнице.

* * *

Санни не любил попусту жаловаться на судьбу; поднимаясь на второй этаж, он досадовал прежде всего на самого себя. Зачем он так глупо себя повел? Зачем стал разыгрывать недотрогу? Это ведь не романтическое свидание, где уж там. Простая сделка, купля-продажа, обыкновенное «туда-сюда». Что толку выражать недовольство? Секс для Санни никогда не был проблемой. Когда подворачивался случай, он делал это с женщинами. Мать-природа не поскупилась, произведя его на свет. Его постельные партнеры всегда были от него в восторге. Покинув родительскую ферму в Орегоне и переселившись в Нью-Йорк, он быстро сообразил, что его внешность и мужские достоинства возбуждают мужчин даже больше, чем женщин. Это позволило ему с легкостью проникнуть в мир моды, то есть туда, где рынок секса чрезвычайно богат, где котировки достигают астрономических высот, а конкуренция особенно жестока. Каждый день, как грибы под дождем, появляются все новые и новые молодые таланты, готовые удовлетворить прихоти влиятельных людей.

Получив заманчивое предложение от одной фирмы в Риме, он оставил Нью-Йорк и вскоре вошел в узкий круг приближенных одного из известнейших римских модельеров. Это был поистине выдающийся человек, придирчивый и требовательный как в работе, так и в постели. Санни всей душой отдался новому приключению, но прославленный мастер оказался слишком бережливым: он делал эффектные, но не всегда ценные подарки и почти не давал денег. Таким способом он удерживал возле себя своих любимцев.

Его тактика, безусловно, приносила плоды, но в случае с Санни она не сработала. Молодой американец просто не знал, что ему делать с шелковыми рубашками, золотыми запонками и шикарными клюшками для гольфа.

В душе он по-прежнему оставался фермером и, если бы не постоянные ссоры с отцом-самодуром, ставшие совершенно невыносимыми, наверное, не уехал бы из Орегона. Практичная крестьянская натура и на новом поприще заставляла его все оценивать прозаически и конкретно. Ему нужны были деньги, чтобы приобрести новую ферму или хотя бы выкупить долю у своего старика и быть с ним на равных. Его отец был деспот, но отнюдь не дурак, а мать, обожавшая своего единственного сына, только о том и мечтала, чтобы он вернулся домой. Получая от него редкие письма, она всякий раз плакала от умиления, надеясь на скорую встречу.

Этого упрямого мальчишку, принесшего свое обаяние в мир, полный обещаний, но скупой на конкретные результаты, нелегко было объездить. Поэтому после бурного разрыва с гениальным модельером из Рима он покинул столицу и переехал в Болонью, где его агентство пообещало ему работу по полному графику, но уже не в поднебесных сферах высокой моды, а в области готового платья.

Он стал вращаться в кругу моделей средней руки. Заработки были приличными, работа менее изматывающей, к тому же появилась возможность подрабатывать на свиданиях по вызову. Такого рода встречи для него обычно устраивали манекенщицы, коллеги по работе. Вот и в этот вечер одна из девушек Моретты предложила ему принять участие в вечеринке на загородной вилле. Сумма вознаграждения была просто фантастической. Он согласился.

И вот теперь, оставшись один на один с министром, Санни изо всех сил старался ему угодить, но клиент попался капризный, как никогда. Ему хотелось, чтобы его осыпали бранью и хлестали по щекам.

Изучая новый язык, Санни первым долгом, как это обычно бывает, освоил сквернословие и непристойности; при желании он мог извергнуть на собеседника целый водопад цветистой и замысловатой ненормативной лексики.

Но вот к садизму он был не приучен и на отчаянные призывы клиента отвечал твердым отказом.

— Я слизняк, ничтожество, я никчемная тварь, — рыдал министр. — Ты должен меня ударить, выплюнуть мне в лицо все свое презрение. — Он слез с кровати и рухнул на колени перед молодым человеком, плача, как ребенок. — Ты должен меня наказать за всю мою мерзость. Бей меня! Прошу тебя, — умолял он, цепляясь за ноги юноши. Тот высвободился, твердо решив положить конец гнусному спектаклю, и начал одеваться. — Почему ты меня покидаешь? Я этого не переживу.

— Подумаешь, какая потеря! — Санни был вне себя.

— Я заплачу сколько скажешь.

— Иди ты в задницу! — в сердцах послал его Санни. Белый порошок, которого он нюхнул, едва войдя в комнату, не оказал должного действия. Нервы у него были натянуты до предела.

Министр вытащил из кармана толстую пачку банкнот. Санни никогда в жизни не видел столько денег разом. Старик рассыпал их веером по простыне.

Молодой человек продолжал одеваться, не испытывая ни малейшего желания переменить решение. Ему не нужны были эти деньги.

Когда старик вновь попытался уцепиться за него, Санни схватил его за плечи и оттолкнул изо всех сил.

— Оставь меня в покое, гнида, а то убью! — закричал он, наклоняясь, чтобы завязать шнурки.

Министр тяжело повалился навзничь, ударившись головой о мраморный пол.

— Я убью тебя! — повторил юноша. — Ты меня слышишь?

Он выпрямился и только тут заметил, что старик лежит на полу неподвижно.

Санни действительно убил его.

7

Было два часа ночи. В маленькой квартирке на улице Арко-де-Толомеи в Риме, не умолкая, звонил телефон. Хозяин квартиры, оглушенный лошадиной дозой снотворного, максимальной дозой, дозволенной домашним врачом, лечившим его в течение многих лет и хорошо знавшим своего пациента, крепко спал и никак не мог проснуться. Хрупкие природные механизмы, погружающие человека в целительный сон, износились, не выдержав напряженного ритма жизни и постоянного стресса. Он существовал исключительно на транквилизаторах.

Наконец, все еще заторможенный лекарствами, он протянул руку к ночному столику и на ощупь, опрокинув стоявшие на нем вещицы, дотянулся до телефонной трубки.

— Да, — произнес он сонным голосом.

— У нас неприятности, — объявил собеседник на другом конце провода. Голос был хорошо знаком обитателю римской квартиры.

— Лоренцо? — спросил он, называя агентурную кличку, присвоенную министру, невольной жертве импульсивного Санни.

— Именно, — ответили ему. — Он в нокауте. Окончательно и бесповоротно.

— В гостях?

— Да.

— Политические проблемы?

— Нет, постельные.

— Возвращайтесь в гостиницу, — приказал человек из Рима.

— А Лоренцо?

— Я о нем позабочусь, — и хозяин римской квартиры повесил трубку.

Потом он включил свет на ночном столике и сел на кровати. Голова была как ватная, тупая боль в желудке, мучившая его годами, внезапно обострилась. Он подобрал с полу бутылочку «Маалокса», отвинтил крышку и с отвращением глотнул прямо из горлышка мерзкой на вкус, беловатой, как разведенный мел, жижи. Через несколько минут боль от застарелой язвы желудка, обострявшаяся всякий раз, когда он нервничал, утихла.

Еле волоча ноги, он прошел к себе в кабинет, отыскал в настольной записной книжке нужный номер и набрал его.

На первый же звонок ответил женский голос.

— Передайте трубку вашему мужу, — приказал он.

Женщина, давно привыкшая к этому тону и к подобным приказам, не раз будившим ее по ночам, тотчас же исполнила, что было велено.

— Кто это? — недовольно пробормотал в трубку Антонино.

— Ты лучше спроси, кем ты будешь, если немедленно не уладишь заваруху, устроенную твоей подружкой, — угрожающе произнес голос из Рима. — Чтоб через полчаса Лоренцо был у себя в постели, в гостинице. Пусть все думают, что он спит. А ты тем временем выясни, как было дело, и распорядись соответственно.

— А девчонка?

— С этой проблемой ты тоже справишься.

Он повесил трубку и поплелся обратно в спальню. Ему стоило нечеловеческих усилий держаться на ногах. Но он знал, что придется немедленно проинформировать шефа. Дело было даже не в субординации, хотя шеф являлся его прямым начальником. Главное состояло в том, что только шеф мог расхлебать заварившуюся кашу. Пользоваться телефоном было запрещено: шеф не любил рисковать. Поэтому пришлось одеться и тащиться через весь город, который, к счастью, в этот час словно вымер. Он вышел из такси на Пьяцца-дель-Пополо, пешком направился к улице Корсо, прошел по ней, еле волоча ноги, несколько кварталов и наконец свернул налево, на улицу Томачелли. Позвонив у парадного подъезда пышного палаццо в стиле барокко, он вынужден был дожидаться, пока ему откроют. Он прекрасно знал, что его лицо взято на прицел видеокамерами и что никто его не впустит прежде, чем он будет опознан.

* * *

Моретта совершенно выбилась из сил. Она монотонно, как автомат, отвечала на вопросы, которыми забрасывал ее Антонино.

— Ты все сделала как надо. Тебе не в чем себя упрекнуть, — заключил он по окончании допроса.

Американец рыдал, уронив голову на спинку стула. Он был сломлен и чувствовал себя потерянным, как ребенок. Тело министра было уже вынесено и увезено в машине двумя неизвестными. Неподалеку от гостиницы они разыграли падение на обледеневшем тротуаре, потом один из них подбежал к швейцару и попросил помочь перенести бездыханное и уже начавшее коченеть тело в гостиничный номер. На загородной вилле осталась Моретта с двумя девушками, американец и Антонино. Отбросив свою обычную агрессивность и злобу, он был на сей раз настроен на редкость миролюбиво.

Моретта смотрела на него в страхе.

— Я знаю, Моретта, в том, что произошло, нет твоей вины. Но, когда принимаешь таких именитых гостей, надо все-таки знать, кто будет их обслуживать.

— Меня предупредили только за пару часов, пришлось положиться на девушку, которая сказала, что хорошо его знает. Он вовсе не буйный. Просто этот клиент вывел его из себя. Это был несчастный случай. С кем угодно могло случиться, — оправдывалась Моретта.

— Ну конечно. Это был несчастный случай. Я уверен, все забудут, что они вообще здесь были.

— Девушки хотят вернуться домой, — еле слышно попросила Моретта.

— Все верно. Не будем дожидаться следующей амнистии, чтобы их отпустить, — пошутил Антонино. — И пусть заберут с собой американца. Ему бы следовало вернуться на родину. Здешний воздух ему вреден.

Вскоре молодой человек и обе девушки уехали на своей малолитражке. Моретта всеми силами пыталась их успокоить, но американец был в отчаянии. Напуганный до смерти, он ничего не хотел слушать и лишь твердил одно:

— Первым же рейсом улечу в Нью-Йорк. Хочу забыть Италию и эту жуткую историю.

Девушки поклялись, что никогда в жизни больше не согласятся участвовать в такого рода вечеринках. Было еще темно, когда они свернули на улицу Эмилия, по направлению к городу. Все трое молчали. Слышалось только урчание двигателя.

Девушка, сидевшая за рулем, нажала на педаль тормоза, чтобы повернуть направо, но тормоза не сработали. Быстро сообразив, что к чему, она принялась переключать скорости и сумела остановить малолитражку у самого берега реки Рено. Когда машина встала, она затянула ручной тормоз.

— В чем дело? — испуганно спросил Санни.

— Тормоза, — ответила девушка.

— А что с ними? — встревожился американец.

— Не работают.

— Только этого нам и не хватало. — Он дрожал, как лист на ветру.

Позади них остановилась другая машина, из нее вышел красивый молодой человек и подошел поближе к малолитражке.

— Есть проблемы? — спросил он.

— Теперь, когда вы здесь, думаю, у нас их не будет. — Девушка за рулем одарила его обворожительной улыбкой.

— Ну, раз так, давайте приниматься за дело, — весело предложил он. — А что случилось?

— Тормоза, — объяснила девушка. — Они отказали.

— Посмотрим, смогу ли я вам помочь, — сказал незнакомец, сунув руку в правый карман пальто.

Он вытащил пистолет с глушителем и наставил его прямо в лоб хорошенькой манекенщице. С едва слышным звуком пуля прошила голову девушки, убив ее на месте. Санни и вторая красотка не успели даже прореагировать: в один миг их постигла та же участь.

Молодой человек спрятал пистолет в карман, сел в машину, закурил сигарету, настроил радио на ночной музыкальный канал и направился в центр города.

* * *

Антонино ласково потрепал Моретту по щеке:

— Успокойся, девочка моя. Все будет хорошо. Давай, поспи немного, а потом отправляйся в контору, как обычно. В твоей жизни ничего не случилось.

Моретта кивнула и проводила его до дверей. Пока она обнимала его на прощание, Антонино сунул руку ей под подол.

— Жаль, что у нас нет времени, — сказал он, чувствуя, как его «малыш» оживает.

— Жаль, — солгала Моретта. Меньше всего в эту минуту она думала о сексе.

— Вскоре нанесу тебе визит вежливости, — пообещал он на прощание.

Моретта поднялась на второй этаж. В спальнях было уже убрано, Антонино помог ей вымыть пол в комнате, где произошло несчастье. Простыни они сожгли в камине. Убедившись, что все в порядке, она пошла к гаражу и поднялась в квартиру к Марии. Ее подруга крепко спала.

— Проснись, Мария, — позвала Моретта.

— Что случилось? — спросила Мария, протирая глаза спросонья.

— Давай быстренько вылезай из кровати и одевайся, — приказала Моретта. — Мы едем в город.

Мария выглянула в окно. Новый день возвещал о себе слабым, едва заметным светом на горизонте.

— В такую рань? — жалобно спросила она, потягиваясь, как котенок.

— Давай по-быстрому, — торопила Моретта.

— И куда же мы поедем?

— В городе есть студенческое общежитие сестер-урсулинок. Я тебя провожу. Тебе нельзя здесь оставаться.

Мария откинула одеяло и вскочила на ноги.

— Сегодня ночью я видела двух мужчин, они осматривали машины твоих гостей, — сообщила она.

— Воры?

Мария надолго задумалась, прежде чем ответить:

— Нет. Мне показалось, что они что-то вынюхивают.

— Что еще ты видела?

— Ничего. Я заснула как подстреленная.

— Ладно, проехали, — Моретта вдруг крепко обняла подругу. — Наверное, мы видимся в последний раз.

— Ты всегда так шутишь с утра пораньше? — криво усмехнулась Мария.

— Больше ко мне не приходи. Обещай мне. Но не забывай, что я просила тебя об одолжении. Если со мной что-то случится, отнеси пленки, что я тебе показала, в полицию.

— Ничего не случится, — возразила Мария. — Я уверена, что мы с тобой увидимся очень скоро.

Когда они выехали на дорогу, движение было уже довольно оживленным. Моретта то и дело поглядывала в зеркальце заднего обзора. Она была уверена, что кто-то за ней следит, и сбавляла скорость, чтобы пропустить вперед подозрительные машины.

— Тебе деньги нужны? — спросила она Марию после долгого молчания.

— Денег у меня полно, — ответила та, — и к тому же я нашла работу.

— Отлично.

— Мне очень помогли эти объявления в газете. Спасибо, что ты их отметила.

Моретта остановила машину у здания прошлого века прямо за церковью Сан-Петронио.

— А если сестры скажут, что не могут меня принять? — спросила Мария.

— Для таких, как ты, Рыжик, у них всегда найдется место, — ласково усмехнулась подруга.

— Удачи тебе, Моретта, — Мария обняла ее на прощание.

— Это как раз то, чего мне не хватает.

Моретта села в машину и стремительно сорвалась с места. Ей хотелось как можно скорее уехать, чтобы ненароком не навредить ни в чем не повинной подружке.

На улице Уго Басси она остановилась, чтобы купить газету.

«СМЕРТЬ НА ЛЬДУ. МИНИСТР ПОСКОЛЬЗНУЛСЯ В БОЛОНЬЕ», — гласил громадный заголовок. В статье сообщалось множество подробностей.

Моретта с облегчением перевела дух. Антонино и его люди замазали это грязное дело.

8

Впервые в жизни Моретта приехала в контору к восьми утра. Обычно она появлялась там не раньше одиннадцати. Сунув ключ в замочную скважину, девушка заметила, что замок закрыт не на положенные четыре оборота, а лишь на один. Она вошла совершенно бесшумно.

Она была уверена, что накануне вечером заперла дверь как обычно, у нее уже выработался рефлекс, автоматическое движение, повторявшееся каждый день. Войдя, она настороженно осмотрелась. Вестибюль был пуст. Моретта нажала выключатель, и два торшера зажглись, осветив декоративные растения в больших расписных майоликовых вазах, стены, отделанные искусственным веронским мрамором, и круглый стол в центре, инкрустированный цветочным орнаментом тоже из яркого искусственного мрамора. Немного успокоившись, она отодвинула скользящую дверь стенного шкафа, сняла пальто и повесила его на вешалку. Тревога не покидала ее, все чувства были обострены до предела. Крадучись, оглядываясь, она осторожно приоткрыла дверь своего кабинета и зажгла там свет. Все было спокойно, вся обстановка в полном порядке, каждая вещь — в этом она не сомневалась — на том же месте, где она оставила ее накануне: письменный стол, телефон, цветы в венецианской вазе, два диванчика, картины на стенах. И тем не менее Моретта ощущала в воздухе явственное присутствие угрозы.

Она прошла в кабинет Джованны. Секретарша еще не пришла, в ее комнате тоже царил порядок и стояла полная тишина. Мозг Моретты лихорадочно работал, перебирая различные предположения, которые действительность опровергала, но внутреннее чутье подсказывало ей, что она в опасности.

Вернувшись к себе в кабинет, она села за стол и протянула руку к телефону. На второй гудок трубку сняли, и она услыхала голос отца.

— Привет, — ласково сказала Моретта, — как поживаешь?

— Хорошо. Не ожидал услышать тебя в такой ранний час, — отвечал учитель Бенито. — Что-нибудь случилось? — спросил он встревоженно.

— Все в порядке, папа. Просто хотелось услышать твой голос и сказать, что я тебя люблю, — Моретта была растрогана.

— Приятно начинать день, услышав такие слова, но только мне кажется, нам бы следовало говорить их друг другу почаще, — пошутил он. — Я тоже тебя люблю, доченька.

— Я на днях приеду тебя навестить, — обещала девушка.

— Надеюсь. Помни, это твой дом. Да, кстати, — вдруг спохватился Бенито, вспомнив о Марии, — как там эта девчушка?

— Она нашла работу и живет в католическом общежитии для студентов, — сообщила Моретта, гордясь тем, что ей удалось так хорошо устроить подругу.

— Рад слышать. Она славная девочка.

— Знаю. Пока, папочка, до скорого, — попрощалась она и повесила трубку.

Потом Моретта бросила взгляд на дамские часики «Ролекс» у себя на запястье. Восемь двадцать. Ровно через десять минут ее отец в своем старом, поношенном пальто и вечно запыленных башмаках пересечет площадь и войдет в школу, неся под мышкой старый портфель с исправленными диктантами своих первоклашек. Начнется новый день, привычная работа, единственная работа, которую он умел делать и любил больше самой жизни.

В маленькой начальной школе еще не установили батарей центрального отопления, и каждый класс обогревался керосиновой печкой.

Моретта будто вновь увидела обшарпанные стены, ломаные-переломаные парты, потрескавшиеся классные доски, географические карты на стенах и джутовые циновки на окнах, поднятые на зиму и всегда опущенные летом.

Припомнив все до мельчайших подробностей, она почувствовала подступающие слезы. Как бы ей хотелось освободиться от страхов и тревог, отравивших всю ее злосчастную жизнь! Только теперь она поняла, что в маленькой романьольской деревушке, в этой сельской школе, среди бедных людей она похоронила свое счастье. Сдержав готовые прорваться рыдания, Моретта вновь схватилась за телефон.

Она позвонила на виллу, решив поговорить с Челиной. Ей необходимо было удостовериться, что в доме все в порядке, но в трубке постоянно слышались частые гудки «занято». Это было очень странно. С кем могла так долго болтать по телефону с раннего утра замкнутая и несловоохотливая Челина?

Наконец она положила трубку и стала ждать. Большие настенные часы пробили девять. Джованна все еще не появлялась. Зазвонил телефон, и Моретта ответила. Звонок был из Падуи, ей сообщили о прибытии трех видных специалистов по торговому и налоговому законодательству.

— На сколько приборов накрывать? — задала она обычный вопрос.

— На шесть персон, — ответили ей и сообщили название гостиницы. Это было обычное мероприятие, требовались лишь некоторые уточнения.

— В котором часу? — спросила она с привычной деловитостью.

— В десять.

Моретта напомнила собеседнику, что оплата производится вперед и что в новом году тарифы возросли на десять процентов.

Открыв большой ящик с картотекой, она обнаружила, что он пуст. Картотека исчезла. И тогда Моретта начала дрожать. Вскочив на ноги, она распахнула дверь комнаты секретарши в надежде, что Джованна уже пришла.

Ее не было.

Она позвонила девушкам, приезжавшим на виллу вчера вечером, но ни одна из них не вернулась домой.

Тогда она набрала другой заветный номер.

— Попросите Антонино, — сказала Моретта, когда на другом конце ей ответил женский голос.

— Он уехал.

— Вы не скажете, когда он вернется?

— Может, завтра, а может, через неделю. Не знаю.

Моретта поняла, что попала в капкан, который вот-вот захлопнется.

Она вышла из агентства, села в «Мерседес», включила зажигание и погнала машину, то и дело взволнованно поглядывая в зеркало. Ее не покидало ощущение, что за ней следят. Выехав на дорогу, ведущую за город, к вилле, она на мгновение заколебалась, ощущая разлитую вокруг опасность, от которой невозможно было скрыться.

У нее оставался только один выход: отправиться в Каннучето, вернуться в старый дом отца. Там она наконец-то окажется в безопасности, со своим отцом, среди своих земляков.

Моретте казалось, что это единственный разумный выход, мысль о том, что она поступает правильно, придала ей уверенности. Ее жизнь изменится, твердила она себе. Она все начнет сначала. Немного успокоившись, Моретта не сразу заметила грузовик, ехавший следом. Она не успела испугаться — грузовик резко увеличил скорость и через секунду, прижав ее к парапету моста, столкнул «Мерседес» в пустоту.

В это солнечное зимнее утро жизнь и мечты Моретты были погребены под толщей воды на каменистом дне реки.

* * *

Челина поставила кружки с кофе на кухонный стол.

— Сколько тебе сахара? — спросила она.

— Один кусок, — ответил Антонино.

Они выпили молча. Потом женщина заговорила:

— Закрываем лавочку?

— Не раньше, чем отыщем пленки. Мы нашли магнитофоны в спальнях, значит, должны быть и пленки с записями, — возразил он.

— Я все обыскала, — сказала Челина. — Может, она увезла их с собой сегодня утром. Или передала этой девчонке.

— Сначала перевернем весь дом. Действовать надо методом исключения. Если в доме их нет, найдем девчонку. Ты знаешь, куда она уехала?

Челина покачала головой:

— Я о ней ничего не знаю. Ее нелегко будет найти.

— Никто не исчезает без следа, — нахмурился Антонино.

— Пожалуй, одна зацепка есть. Она нашла работу по объявлению в газете, которую я еще не выбросила. Моретта отметила несколько объявлений карандашом.

— Прекрасно. Давай займемся делом. Прочешем виллу частым гребнем и квартиру над гаражом тоже, — решил Антонино.

9

Марии казалось, что она живет в мире грез. Павильон косметики на ярмарке в Болонье представлял собой гигантскую выставку кремов, эссенций, бальзамов, помад, суливших женщинам неземную красоту и очарование. Работа представлялась ей забавой, за которую к тому же еще и платили. Десятки крупнейших фирм выставляли свою продукцию в этой грандиозной витрине.

На стендах работали очень красивые и элегантные девушки. Некоторые обладали большим опытом ярмарочных презентаций, другие делали лишь первые шаги. У большинства были весьма поверхностные представления о товарах, которые они рекламировали. У Марии, в отличие от них, была возможность использовать знания, приобретенные во время ученичества в салоне Ванды в Чезенатико. Она многое могла рассказать о средствах по уходу за волосами и о технике их применения. В течение нескольких дней из простого гида она превратилась в консультанта и в этом звании продолжала работать.

Держась вежливо и достойно, она предлагала посетителям, большинство которых были специалистами в данной отрасли, образцы шампуней, лаков, бальзамов для укрепления волос, красок, составов для химической завивки. Уход за волосами требовал времени и бесконечного терпения в применении старых и новых средств, от бычьего костного мозга до экстракта плаценты, от крапивного сока до кокосового масла.

Первоначально, сама того не подозревая, Мария была принята на работу не столько благодаря своей компетентности, сколько из-за красоты густых, шелковистых волос, казавшихся наиболее убедительным наглядным доказательством эффективности представляемых ею косметических продуктов.

У двух девушек, работавших вместе с ней, тоже были великолепные волосы: у Сандры черные, как ночь, у Лореллы золотистые, как спелая пшеница.

Мария оказалась самой юной и наименее образованной из них, остальные две были студентками университета. Тем не менее знания, приобретенные в парикмахерской Ванды, позволяли ей с большой уверенностью представлять потенциальным покупателям разного рода притирания, не всегда приносящие обещанный результат, но по крайней мере помогающие поддерживать в душе потребителя великую иллюзию. Клиентки, улыбаясь, выслушивали ее журчащий монолог и жадно впитывали убедительные, проникающие в подсознание слова.

— А у вас… волосы свои или крашеные? — спрашивали они, умирая от зависти к ее красоте.

— Свои, — с гордостью отвечала Мария.

— Разрешите? — просили самые смелые, протягивая руку к роскошным рыжим локонам и начиная верить в чудодейственную силу шампуней и ополаскивателей.

Мария часто вспоминала о Моретте. По сто раз на дню у нее возникало желание позвонить, но она не решалась нарушить данное обещание. Когда Моретта сочтет нужным, она сама с ней свяжется. И тогда они снова встретятся.

В католическом общежитии ей было хорошо. Узнав ее трагическую историю, сестры окружили ее вниманием и заботой, возносили за нее молитвы. Под защитой этих стен, рядом с монахинями, искренне ее любившими, Мария обрела покой.

Однажды утром, листая газету, она прочла заголовок на странице происшествий: «МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА ПОГИБЛА В СТОЛКНОВЕНИИ С ГРУЗОВИКОМ».

«Еще одна дорожная трагедия», — подумала Мария, даже не подозревая, что речь идет о Моретте, и принялась вновь переворачивать газетные листы, ища страницу экономических объявлений в надежде загодя найти новую работу к тому времени, когда ярмарка закроется.

Сандра подошла к Марии и сказала:

— Ты что, не видишь, что у тебя появился воздыхатель?

Мария хотела обернуться, но подруга прошипела ей на ухо:

— Не шевелись.

— Ты меня напугала, — вздрогнула Мария.

— Вот теперь можешь обернуться, — разрешила Сандра.

Мария увидела его у стенда «Л'Ореаль»: красивого, смуглого, в пальто из верблюжьей шерсти с синим шелковым кашне.

— Похоже, у него денег куры не клюют, — предположила Лорелла.

— Откуда ты знаешь? У тебя глаза-рентгены? — развеселилась Мария.

— Элементарно, детка. Можешь сама прикинуть: пальто, костюм, в общем, от ботинок до шляпы этот тип носит на себе никак не меньше миллиона.

— Ты серьезно? — изумилась Мария.

— С гарантией.

Мария была довольна. Работа ей нравилась, зарабатывала она прилично, коллеги относились к ней с симпатией и сочувствием, а теперь, в довершение всего, появился еще и поклонник, молодой красавец, с которым она охотно пошла бы разок куда-нибудь вечером, хотя бы только для того, чтобы узнать, кто он и откуда, каковы его намерения.

* * *

Сотрудник спецслужбы, имевший долгую беседу с шефом в ночь, когда погиб министр, сошел с поезда в Болонье, подошел к газетному киоску и, купив экземпляр «Мессаджеро», сложил его так, чтобы название сразу бросалось в глаза. После этого он сунул газету в карман пальто.

— Добрый день, — приветствовал его подошедший на условный сигнал Антонино.

Человек из Рима смотрел на гангстера ничего не выражающим взглядом.

— Я Антонино Катания, — представился молодой человек таким тоном, словно заявил: «Я — Джеймс Бонд, агент 007».

— Тогда пошли, — ответил сотрудник спецслужбы.

Они вышли из здания вокзала и пересекли площадь. Разговор шел на ходу.

— Мы недовольны, — начал человек из Рима. — Не так-то легко было свернуть дознание по факту смерти министра. И тем более увести в сторону расследование по делу об убийстве манекенщиц. А теперь у нас проблемы с этой Моранди. Я же велел лишь нейтрализовать ее, а не прикончить.

— Она слишком много знала. В доме мы обнаружили звукозаписывающую аппаратуру. Она решила сплутовать. Ее нельзя было оставлять в живых, это было опасно, — объяснил Антонино.

Для агента спецслужб это оказалось новым и весьма тревожным фактом.

— А записи?

— Исчезли. Мы прочесали весь дом и контору тоже.

— Ну так ищите дальше. Эти пленки не должны гулять по рукам. Оказывается, дела обстоят еще хуже, чем мы думали. Вы ее убрали, вместо того чтобы заставить ее говорить. По-моему, это полный идиотизм.

— Пришлось спешить, она была непредсказуемой, — стал оправдываться Антонино.

— Опять вы наступаете на грабли. Эту Моранди вы выбрали сами. Не надо было иметь дело с непредсказуемыми, — ледяным тоном возразил человек из Рима.

— Ну, если мы будем разбираться, кто в чем виноват, кто-нибудь обвинит вас, что вы выбрали меня, — обиженно заметил Антонино.

— Именно это и происходит в данную минуту, болван, — прошипел агент. — Так что займитесь делом, — добавил он уже спокойнее.

— Есть один кончик, за который можно ухватиться. Одна девчонка, некая Мария Гвиди, подружка Моранди, ее землячка. Она жила во флигеле, когда все случилось. Возможно, она знает все, а может, и ничего. Может, пленки с записями у нее, раз их больше нигде нет. Она уехала на следующее утро. Мы нашли ее. Работает на ярмарке и живет в католическом пансионе.

— Это мина замедленного действия. Надо заставить ее говорить, — приказал агент.

— А потом? Вы опять скажете, что хватит убивать? — насмешливо спросил Антонино.

— Вот именно. Четыре трупа из-за одного дегенерата с министерским портфелем — это уже многовато. Даже слишком. Найдите пленки и заставьте девчонку говорить. Если она ничего не знает, достаточно ее припугнуть, и она будет молчать. Если ей что-то известно, предупредите меня, я сам решу, что делать. Надеюсь, я выразился достаточно ясно, — сказал сотрудник спецслужбы.

За разговором они вернулись к вокзалу. Агент направился к составу, отправлявшемуся в Рим. Антонино уехал на своей машине.

* * *

Мария попрощалась с коллегами и сошла с автобуса на остановке Пьяцца-Маджоре. Было восемь вечера, когда она направилась к общежитию, торопливо шагая по крытой галерее. Навстречу ей попадались лишь редкие прохожие, спешившие домой к ужину, подальше от пронизывающего ледяного ветра, вихрем несущего пыль и мусор.

У дверей кондитерской Дзанарини, уже наглухо закрытой опускающимися железными ставнями, кто-то крепко схватил ее за руку выше локтя. Вместо того чтобы сопротивляться, Мария застыла на месте. Рука в перчатке зажала ей рот. Ее затолкали в автомобиль.

Машина отъехала, и она почувствовала, что сидит между двумя мужчинами. Пытаясь отогнать от себя этот кошмар, Мария покрепче зажмурила глаза. Но рука в перчатке, зажимавшая ей рот, была не сном, а явью. Она открыла глаза, но крик, рвавший ей грудь, вылился лишь в глухое мычание.

Другой человек залепил ей глаза пластырем.

Грубый голос с незнакомым акцентом угрожающе произнес:

— Сиди тихо, и ничего с тобой не случится. Хочешь орать — ори, все равно никто не услышит. — Они выехали за город, машина остановилась в поле у заброшенного, по виду хуторского строения.

Марию вытащили из машины и потащили внутрь. Она ничего не видела и лишь ощущала невыносимую вонь промерзшего, нежилого помещения. Ее толкнули на койку и привязали за запястья и лодыжки.

Потом наступила тишина.

Мария не смогла бы сказать, сколько времени провела она на морозе с завязанными глазами, спрашивая себя, зачем ее похитили. Наконец дверь открылась и вошли еще какие-то люди.

— Ну, теперь мы немного поболтаем, — произнес хриплый голос.

— Отпустите меня, — стала умолять она. — У меня нет родственников, нет друзей, нет денег. Я не та, кого вы ищете.

— Как тебя зовут? — спросил другой голос.

— Мария Гвиди, — ответила она.

— Все правильно. Именно тебя мы и ищем. Нам надо кое о чем тебя спросить, а ты нам ответишь. Потом мы тебя отпустим, только не вздумай врать. Это неправда, что у тебя нет ни друзей, ни денег. Ты унаследовала кругленькую сумму после смерти родных.

— Как видишь, мы неплохо осведомлены, — произнес первый — тот, что говорил с хрипотцой. — А что касается друзей, разве тебе ничего не говорит имя Моретты?

— Мне холодно. Развяжите меня, пожалуйста. Отпустите меня. — Девушка была в ужасе.

Ладонь, тяжелая, как лопата, обрушилась ей на лицо.

— Я задал тебе вопрос. Тебе ничего не говорит имя Моретты? — с угрозой повторил мужчина.

— Моретта — моя подруга, — дрожащим голосом произнесла Мария.

— И что ты делала у нее в доме?

— Спросите у нее самой, — ответила девушка.

Еще одна страшная пощечина заставила ее резко запрокинуть голову. Она почувствовала невыносимую боль в ухе, а из носа теплой струйкой потекла кровь.

— Не заставляй нас терять терпение, — вновь пригрозил тот, что ударил ее. — Что ты делала в доме Моретты?

— Я никого не знала в Болонье. Она согласилась приютить меня на две ночи, пока я искала жилье.

— Что произошло на вилле за эти две ночи?

— Понятия не имею. Я спала в квартире над гаражом, — еле слышно отвечала она.

— Это нам известно. А почему же она поселила тебя во флигеле?

У Марии хватило сообразительности и присутствия духа изобрести правдоподобную историю, чтобы умолчать о том, что она знала и видела. Только так она могла надеяться на спасение.

— Моретта сказала мне, что у нее есть любовник, большой богач, и он иногда проводит у нее ночь. Она не хотела, чтобы я им мешала, — с ходу выдала Мария, стараясь держать себя в руках.

Несколько мгновений все молчали. Девушка дрожала, как осиновый лист.

— Сколько тебе лет? — спросил новый голос.

— Восемнадцать.

— И ты все еще веришь в сказки? Или думаешь, что имеешь дело с идиотами? — это опять заговорил тот, с хриплым голосом. — А ну, говори, кого ты видела в доме у своей подружки?

— Служанку, — сказала она и услышала в ответ смешок.

— Не ври. Там побывала куча народу, на этой самой вилле. И если ты скажешь, что ничего не знаешь, я очень, очень рассержусь, — предупредил он.

Но Мария поняла, что надо стоять на своем и все отрицать. У нее не было другого выбора.

— Не знаю. Я правда ничего не знаю, — повторила она, готовясь к новым ударам.

Однако тот же голос задал новый вопрос:

— Моретта дала тебе на хранение пленки с записями, когда отвезла тебя в город?

Мария, хоть и была сильно избита и охвачена ужасом, сразу поняла, о чем они говорят.

— Моретта отвезла меня в общежитие и сказала, чтобы я ее больше ни о чем не просила. Ничего она мне не давала, спросите ее, она сама вам скажет.

Послышался дребезжащий хохот. Потом один из ее мучителей объявил:

— Твоя подружка в морге, так что ответить на наши вопросы она не сможет.

— Это неправда! — с плачем воскликнула Мария.

— Хочешь составить ей компанию? — спросил мужчина с хриплым голосом.

Несколько долгих минут Мария оставалась неподвижной, как камень. Потом отчаянный, леденящий душу вопль вырвался из ее горла. Она вложила в этот крик всю свою ярость, словно он мог помочь ей вырваться, освободиться от сковавшего ее страха. Она кричала что было мочи и билась, пытаясь разорвать путы на руках и ногах.

В этот отчаянный миг она вспомнила об обещании, данном подруге, вспомнила слова Моретты: «Если со мной что-нибудь случится, ты заберешь пленки из тайника и отнесешь их в полицию». Опять у нее перед глазами прошли гости, приехавшие на виллу, и двое неизвестных, которых она видела, когда они обыскивали машины во дворе. Ее затянуло в водоворот, из которого она не могла выбраться. Ее жизнь не стоила и пули, готовой вот-вот оборвать ее. Эти люди собирались ее убить, и она ничего не могла сделать, чтобы им помешать.

Она продолжала из последних сил кричать и вырываться в отчаянной попытке бунта против жестокости. Платье задралось у нее на бедрах.

— Давай, давай, брыкайся, посмотрим, как ты сложена. Подставочки у тебя подходящие, — издевательски заметил мужчина с хриплым голосом.

— Классные ножки, а характер прямо бедовый, — загоготал другой.

— Заткни ей пасть, а то я с ума сойду, — приказал охрипший.

— Будет сделано, — радостно отозвался еще один.

Подойдя к Марии, он разорвал на ней платье и белье.

— Посмотрим, сможет ли эта штука тебя утихомирить, — сказал он, набрасываясь на нее.

Он грубо проник в нее одним жестоким ударом. Остальные возбужденно следили, окружив кушетку.

— Надо же! Она была целкой! — воскликнул первый, поднимаясь и застегивая брюки.

— Это плохо? — засмеялся другой.

— В первый раз вижу, чтобы шлюха была целкой, — развеселившись, заметил первый.

Все трое грубо изнасиловали ее по очереди.

— Нам надо избавиться от нее? — спросил один из них, когда все было кончено.

— Она получила хороший урок. Как раз то, что нужно, — покачал головой Антонино, помня о приказе на сей раз не доводить дело до крайности. — Иглу принес? — спросил он.

— Конечно, — с готовностью ответил другой, вытаскивая из кармана шприц.

— Вкати ей дозу покрепче, да не перестарайся, — приказал Антонино.

Сообщник передал ему шприц.

— Проспит до утра, — обещал он.

Антонино приблизил губы к уху Марии и прошептал:

— Ты нас не знаешь, но мы знаем о тебе все. Не вздумай хитрить — пожалеешь. Только попробуй обратиться в полицию, мы тебя снова возьмем и все начнем сначала. Но ты уже не вернешься домой. Мы тебя отправим прямо в ад. Надеюсь, ты меня поняла?

Мария его даже не слышала. Она лишь почувствовала, как игла входит ей в руку. Потом волна блаженства мгновенно окатила ее с головы до ног, и все страдания исчезли.

10

Петер Штраус был одержим великой мечтой: построить самую прекрасную в мире клинику. Этот проект не был плодом внезапного порыва щедрости, он преследовал вполне эгоистическую цель: создать хорошо укрепленный медицинский плацдарм, где можно было бы укрыться в случае необходимости. Однако практическое воплощение идеи намного перекрыло первоначальный замысел, и теперь клиник, построенных его финансовой компанией и оборудованных по последнему слову техники, насчитывалось уже около десятка. Все началось с того, что его домашний доктор предупредил Петера о повышенном кровяном давлении. В то время ему едва исполнилось сорок лет, теперь было уже под пятьдесят. В его заболевании, несомненно, были повинны стрессы и беспорядочное питание, а для решения проблемы достаточно было наладить строгий распорядок жизни. Но Петер Штраус решил перестраховаться и обеспечить себе если не бессмертие, то по крайней мере работоспособность на долгие годы.

План по укреплению собственного здоровья оказался делом фантастически прибыльным.

Петер Штраус боялся болезней. Мысль о смерти временами не давала ему спать. Еще одной панически пугавшей его перспективой было похищение. Преступный бизнес, имевший целью похищение людей, работал быстро и надежно. Штраус сумел на всю жизнь сохранить почти полную безвестность. Его лицо никогда не появлялось на страницах газет. Его имя произносилось шепотом в международных финансовых кругах и не было известно широкой публике. Криминальные организации были, вероятно, осведомлены о размерах его состояния, но никто не пытался покушаться на него, поскольку войти в контакт с человеком, подобным Петеру Штраусу, было очень и очень непросто: для это требовалось собрать огромное количество самых разнообразных сведений, но он окружил себя плотной завесой тайны. Проникнуть сквозь нее было невозможно.

Кроме того, Штрауса постоянно защищала целая армия телохранителей.

Он никогда не спал две ночи подряд в одном и том же месте. Только в Чернобьо, на озере Комо, где располагалась его постоянная резиденция, он позволял себе оставаться более или менее подолгу под защитой отряда охранников. В тот вечер он направлялся в Болонью на деловую встречу. Он ехал с шофером на бронированном лимузине «Альфа-Ромео», за ним следовал такой же автомобиль сопровождения.

Шофер первым заметил неподвижное тело женщины, лежавшее на обочине дороги. Люди охраны вышли из машины и приблизились к Марии.

— Она пьяна. Или наширялась, — заметил один из них.

— Что будем делать? — спросил другой.

Петер вылез из машины и попросил фонарь, чтобы получше рассмотреть девушку.

— Мы не можем оставить ее здесь. Отнесите ее в машину. Мы отвезем ее в клинику, — решил он.

Обе машины на полной скорости помчались к клинике «Салюс», и Марию поручили заботам двух санитаров, которым сам Петер Штраус объяснил, при каких обстоятельствах ее подобрали.

— Сейчас мы ее осмотрим, проверим, что с ней, — сказал дежурный врач, пока медсестра бережно вкатывала в медицинский кабинет носилки на колесиках, на которые уложили Марию.

— Я подожду здесь, — решил Петер.

Обезображенное побоями лицо девушки, выхваченное из темноты светом электрического фонаря, пробудило в нем глубокую жалость, и теперь он просто не мог оставить юную незнакомку, не оказав ей помощи и участия.

Петер огляделся в огромном приемном покое пункта «Скорой помощи», где страждущие вверяли свое здоровье и жизнь медикам, ожидая их приговора. Двое охранников встали у него за спиной. Он отпустил их взмахом руки:

— Встретимся у выхода, когда я разузнаю побольше об этой девушке.

Затем он стал искать место, где бы присесть. Петер Штраус был не из тех, кто может где бы то ни было остаться незамеченным. Сто двадцать килограммов его веса были гармонично и пропорционально распределены на ста девяноста сантиметрах его роста, но все же он с трудом устроился в одном из пластмассовых кресел, стоящих у стены. Ему было непривычно находиться среди простых людей. Он жил в другом мире, мире бизнеса, деловых встреч, конкуренции. В этом громадном холле он чувствовал себя потерянным. Мужчины и женщины, в тревоге ожидавшие известий о судьбе своих родственников, знакомились, завязывали разговор, начинали делиться своими горестями, заставляя его еще острее ощущать, насколько он далек от них. Вдруг он вспомнил слова молитвы «Отче наш», и в эту минуту окружавшие его люди стали ему как будто ближе. Он понял, что слишком долго жил в разреженном воздухе, среди высокогорных льдов своей экономической империи, окруженный фальшивыми улыбками и льстивыми комплиментами завистников.

А ведь когда-то и он был одним из таких людей. Он создал свое колоссальное состояние практически из ничего, в беспощадной и упорной борьбе за успех.

— Я родился в бедности, — с гордостью повторял он окружающим, — и всем, что у меня есть, обязан только самому себе.

Двери кабинета, в котором находилась девушка, распахнулись, один из врачей сделал ему знак войти. Штраус был выше его на целую голову.

— Как она? — спросил Петер.

— Она вне опасности.

— Хорошая новость.

Врач кивнул, соглашаясь, но потом добавил:

— Однако ее здорово отделали. Состояние тяжелое.

— Насколько тяжелое?

— Ее изнасиловали, накачали наркотиками и избили так, что в ухе лопнула барабанная перепонка.

— Сделайте все возможное, чтобы она поправилась, — приказал Петер Штраус.

Врач пристально посмотрел на него.

— Есть еще одна деталь. На первый взгляд она может показаться незначительной, но это не так. Она была девственницей. Поэтому вы понимаете, какая это психологическая травма для девушки.

Петер Штраус приблизился к Марии, лежавшей на переносной койке пункта «Скорой помощи», и взглянул на нее с нежностью.

— Она похожа на ангела, — тихонько заметил он.

Девушка на мгновение приподняла веки, но ее взгляд был отсутствующим и пустым.

— Кто мог причинить ей столько зла? — спросил Петер, вглядываясь в опухшее от побоев лицо Марии.

— Наверное, этого мы никогда не узнаем, — ответил молодой врач.

— А может, и узнаем, и даже скорее, чем вы думаете, — неожиданно зло ответил финансист.

— Придется сообщить об этом случае в полицию, — напомнил доктор.

— Выполняйте свой долг.

— Эта история наверняка попадет в газеты. Не исключено, что будет упомянуто ваше имя.

— Сколько ей может быть лет? — задумчиво спросил Штраус.

— Не больше двадцати.

— Она из Болоньи?

— Неизвестно. Документов при ней нет, а говорить она пока не может.

— Когда же она придет в себя?

— От физических повреждений, я думаю, она оправится через несколько дней. А вот преодолеть психологическую травму… Для этого потребуется много времени.

— Понятно, — кивнул Петер, прощаясь с врачом и бросая последний взгляд на Марию.

Вопреки обыкновению он в эту ночь спал мало и скверно. Перед глазами у него стояло это обезображенное побоями ангельское лицо. Петер чувствовал себя необъяснимым образом вовлеченным в дело, вроде бы вовсе его не касавшееся. К жалости, которую он ощущал к девушке, примешивалась жажда мести. Он еще не знал как и когда, но был уверен, что найдет обидчиков этой несчастной девочки и заставит их заплатить за зло, которое они ей причинили.

* * *

Петер провел ночь в номере «люкс» отеля «Бальони». В десять утра его секретарь объявил ему о прибытии месье Огюстина Панглотта по кличке Нос, которой его наградили за удивительную способность распознавать и классифицировать запахи. В этом сложном и необычном искусстве Панглотт был непревзойденным мастером, и производители пахучих эссенций дрались за него, не считаясь с ценой. Он был первым, кто понял и вовремя оценил всю важность феромонов, летучих веществ, придающих духам мощный эротический заряд. Сотрудники Штрауса месяцами вели переговоры с этим капризным гением, так как финансист решил запустить на рынок новые духи «Блю скай» в сочетании с коллекцией одежды под той же маркой. И вот теперь договор был готов к подписанию. Петер приехал в Болонью, чтобы все завершить.

— Он там, в гостиной, ждет вас, — торопил его секретарь.

— У меня нет желания с ним встречаться, — сказал Петер, просматривая утренние газеты.

Секретарь был явно обескуражен. Никогда прежде Петер Штраус не вел себя с ним подобным образом.

— Что же мне ему сказать? Встреча была назначена загодя, и Панглотт специально приехал из Ниццы, — настаивал он.

— Пусть договор подпишут наши юристы. Мне сегодня с утра нужно заняться другими делами.

Оставшись один, Петер позвонил в клинику «Салюс», чтобы справиться о девушке с рыжими волосами. Ему ответил заведующий отделением, куда поместили Марию.

— Как она? — спросил Петер.

— Она еще в шоке. И абсолютно ничего не помнит о происшедшем, — объяснил врач.

— В полицию сообщили?

— Они проводят расследование. Теперь по крайней мере мы знаем, кто она такая, — сказал доктор.

— И кто же она? — нетерпеливо спросил Петер.

— Порядочная девушка с трагическим прошлым, — доложил врач. — Живет в пансионе сестер-урсулинок. Это они сообщили о ее исчезновении. Работала она на ярмарке в Болонье, в одном из павильонов. Вчера вечером вернулась в город с двумя коллегами, рассталась с ними на Пьяцца-Маджоре и направилась к себе в пансион, но так туда и не вернулась. Когда память к ней вернется, она сама нам расскажет о том, что произошло.

— Как ее зовут? — поинтересовался Петер.

— Мария Гвиди.

— Мария, — тихо повторил финансист. Так звали его мать. Петер считал, что нет на свете женского имени прекраснее этого. — Позаботьтесь о том, чтобы девушка ни в чем не нуждалась. У нее должно быть все. Я имею в виду не только обычное лечение, но и психологическую помощь. И еще, доктор, поручите кому-нибудь принести ей цветы. От моего имени. Пусть их будет побольше и пусть выберут самые лучшие. Позже я заеду ее навестить, — добавил он и повесил трубку.

Теперь Петеру стало лучше, и он почувствовал себя готовым к встрече с непревзойденным месье Огюстеном Панглоттом. Идея выпуска духов «Блю скай» вдруг показалась ему захватывающе интересной. В ангельском лице Марии Петер увидел символ нового продукта.

Поэтому он ворвался в салон, где проходили переговоры, в самом хорошем настроении.

— Как мы продвигаемся? — спросил он у своих советников, сидевших за столом.

— Мы не продвигаемся, мы зашли в тупик, — ответил адвокат.

Это сообщение не изменило настроение Петера. Он был счастлив. Ему уже виделось лицо Марии на огромных настенных щитах, которым предстояло украсить стены всех городов мира: «Блю скай»: мечта ангела».

Сегодня

1

Мария проговорила без остановки около двух часов, сидя у постели Мистраля, который после короткого пробуждения, казалось, вновь погрузился в бессознательное состояние. Она очень устала, но готова была вновь продолжить свой нескончаемый монолог, вдохновленная надеждой вернуть его к реальности. Где он сейчас? Где витают его мысли? Он дышал, его сердце билось, мозг функционировал, но он все еще был где-то далеко.

Она рассказала ему все, даже такие детали своей жизни, о которых прежде умалчивала.

В какой-то момент ее охватило неодолимое желание потрясти его за плечо. Мария поднялась с кресла и, стоя у постели, принялась звать Мистраля по имени, повторяя его снова и снова. Она кричала, грозила, что, если он не проснется, она оставит его.

Прибежала медсестра и стала ее успокаивать.

— Идемте со мной, прошу вас, — повторяла девушка, пытаясь уговорить ее выйти из палаты.

Мария была в отчаянии. У нее опускались руки, она чувствовала, что устала биться лбом в эту стену молчания.

Медленно, тяжело Мистраль повернул к ней голову и открыл глаза.

— Мария, — проговорил он едва слышно, но отчетливо.

— Я здесь, любовь моя, — прошептала она, склоняясь над ним, нежно пожимая ему руку и ощущая слабое ответное пожатие. — Как ты себя чувствуешь? — ласково спросила Мария.

Мистраль опять закрыл глаза, и его лицо исказилось болезненной гримасой.

— Мне больно, — ответил он с трудом.

Мария оглянулась на медсестру, взглядом моля о помощи.

— Мы прогоним эту боль, — пообещала она, улыбаясь, чтобы его подбодрить.

Вошел дежурный врач и, подвергнув Мистраля тщательному осмотру, остался доволен результатом.

— Вы хорошо себя ведете, — похвалил его доктор, еще раз проверяя пульс.

Гримаса боли исказила лицо Мистраля.

— Где у вас болит? — спросил врач.

— Особенно голова, — ответил Мистраль, — и живот.

— Ну, это уж слишком. Или живот, или голова, — пошутил доктор.

В эту минуту вошла Адель. Как только она появилась в отделении интенсивной терапии, ей сообщили, что Мистраль наконец вышел из комы и начал говорить. Обливаясь слезами, она поминутно просила подтвердить, что ее сын действительно проснулся, что он будет жить. Она осталась в коридоре и села, чтобы выплакать, облегчить слезами все накопившиеся чувства: страх, ожидание, надежду и радость при известии о счастливом исходе. Наконец, успокоившись и утирая слезы, она вошла в палату и крепко обняла Марию, шепча ей на ухо:

— Иди домой, отдохни. Я побуду здесь.

Мария подошла к кровати и, целуя в лоб Мистраля, сказала:

— Я вернусь скоро-скоро.

Он улыбнулся, провожая ее взглядом.

Адель подошла к сыну и погладила его по щеке. Обернувшись к врачу, она спросила:

— Я могу побыть с ним?

— Только не утомляйте его, — посоветовал доктор и вышел вместе с медсестрой.

— Вечно ты доставляешь мне одни огорчения, — упрекнула она сына, когда они остались одни. — Вот послушался бы моих советов…

Вошел профессор Салеми, нейрохирург, делавший Мистралю операцию.

— Вы жалуетесь на боли, Мистраль, — начал он.

Мистраль лишь улыбнулся доктору.

— Жаловаться — это неотъемлемое право больного, — продолжал хирург. — А облегчение боли — наша святая обязанность, — добавил он. — Боль скоро пройдет, я вам обещаю. Но сейчас вам нужен покой. — Он многозначительно взглянул на Адель, и она поняла этот взгляд.

— Вы меня выставляете за дверь? — спросила она с покорной улыбкой.

— Господь с вами, я бы не осмелился. Это просто совет врача.

— Я дам ему отдохнуть, — обещала Адель, провожая врача к двери. Потом она села в кресло в ногах кровати и заглянула в лицо своему мальчику.

В глубине души она была уверена, что именно ее молитвы вкупе с теми, что возносил настоятель монастыря капуцинов и все ее друзья из Чезенатико, сыграли решающую роль в чудесном выздоровлении сына.

Теперь в ней крепло убеждение, что все завершится благополучно.

И еще Адель подумала, что Мария действительно необыкновенная женщина.

За прошедшие дни у нее была возможность убедиться в том, как глубоко Мария страдает, как любит она Мистраля, как правдива и чиста ее душа. Возможно, размышляла Адель, союз с Мистралем был не такой уж ошибкой, как она привыкла считать. Напротив, теперь она бы не удивилась, услышав, что эти двое и вправду созданы друг для друга.

Ее сын, доставивший ей столько горя со своей проклятой страстью к большим скоростям, оказался не таким скверным мальчишкой, как она думала. Но чтобы понять некоторые вещи, развеять предубеждения, отказаться от глубоко укоренившихся представлений, чтобы уяснить, что каждому уготована судьбой своя дорога, по которой он должен пройти сам, пришлось пережить страдания и боль.

Только в этот момент Адель начала понимать, как она ошибалась, осуждая Мистраля. Ее непослушный, не желавший учиться сын, этот безалаберный и упрямый мальчишка, пошедший наперекор ей, оказался человеком порядочным и щедрым, этот кумир толпы жил скромно, словно стесняясь своего богатства и успеха. Она представила себе, как радовался бы такому сыну ее Талемико, как он гордился бы Мистралем, если бы был жив, если бы не оставил ее так рано. Все эти размышления помогли ей примириться с собой и с миром. Давно она не испытывала этого чувства.

Вернувшись в гостиницу, Адель вошла в номер и тихонько приоткрыла дверь в спальню Марии. Измученная усталостью, Мария глубоко спала в полутемной комнате. Ее лицо было спокойным и умиротворенным. В эту минуту Адель почувствовала, что полюбила ее, как дочь.

Она отправилась на поиски внуков, игравших, как оказалось, в гостиной с Рашелью.

— Одевайтесь, детки. Сегодня бабушка поведет вас на прогулку, — объявила Адель, чувствуя настоятельную потребность принять деятельное участие в жизни Марии и ее детей.

— Куда мы пойдем? — спросил Мануэль.

— Мой безошибочный нюх подсказывает мне, что тут неподалеку есть магазин, где продают игрушки. Много-много разных игрушек. Пойдем, поищем этот магазин.

Фьямма широко раскрыла свои слегка раскосые восточные глаза, удивившись предложению бабушки. Она умоляюще взглянула на Адель, боясь огорчить ее, и прошептала:

— Я бы хотела остаться здесь.

Адель крепко обняла ее:

— Может, тебе нехорошо?

— Мне хорошо, — заверила ее девочка.

— Хочешь заняться чем-то другим?

Фьямма чмокнула бабушку в щеку и сказала:

— Ты всегда со мной обращаешься так, будто я больна.

— Тебе и вправду так кажется? — мысленно Адель дала себе слово впредь быть повнимательнее и следить за собой в общении с этой удивительной девочкой, приводившей ее в замешательство.

— Да, именно так, — уверенно кивнула Фьямма.

Адель рассмеялась:

— Ах ты, маленькая плутовка!

— Не такая уж маленькая, — с достоинством возразила девочка.

— Ты права, — согласилась Адель, — и мы, конечно, сделаем, как ты хочешь. Ты всегда умеешь настоять на своем. Хорошо, оставайся дома и жди нас.

— Ладно, — сказала Фьямма.

— Только не буди маму, — предупредила Адель.

Убедившись, что бабушка и младший братик покинули гостиницу, Фьямма приступила к выполнению давно намеченного плана.

Она вытащила из кармана визитную карточку, прошла в гостиную, схватила телефонную трубку и набрала номер.

— Говорит Фьямма Гвиди, — представилась она собеседнику, снявшему трубку на другом конце. — Мне надо поговорить с господином Джанни Штраусом.

2

Марк-Антонио Аркури, приехавший в Милан следом за Шанталь Онфлер, узнал, что Джанни Штраус тоже в городе. Несколько дней он безуспешно разыскивал Джанни в домах и клубах, которые тот обычно посещал, но так и не сумел его найти. И вдруг, совершенно неожиданно, столкнулся с ним на пороге знаменитого ресторана «Кова». Джанни выходил из бара в компании американского адвоката, с которым Марк-Антонио познакомился еще в ту пору, когда жил на Манхэттене и сотрудничал с «Блю скай».

Модельер-сицилиец одновременно и желал и опасался этой встречи. Два года назад они с Джанни расстались после бурной ссоры на почве ревности.

Марк-Антонио работал в это время модельером в «Блю скай» и делил постель с Джанни Штраусом, но тот стал тайно, за его спиной, встречаться с аргентинским пилотом «Формулы-1». Узнав об этом, Марк-Антонио почувствовал себя оскорбленным до глубины души. Примерно в то же время на его горизонте взошла звезда первой величины: Шанталь Онфлер. Они случайно познакомились на одном из приемов, и она сразу же принялась обхаживать молодого красавца. Графиня была богата, знаменита, обворожительна и владела фирмой, производившей модную женскую одежду. Для него это был великолепный случай, для нее тоже. Ей давно уже хотелось заполучить модельера, который придал бы ее фасонам более современный и свободный стиль. Очень скоро они перенесли свое сотрудничество в кровать, и тут Марк-Антонио, много месяцев ожидавший случая поквитаться, подстроил все так, чтобы Джанни их застал. Вспыхнул грандиозный скандал. В результате Марк-Антонио остался с графиней и последовал за ней в Париж.

Увы, блестящий профессиональный вклад сицилийского модельера не сумел защитить фирму Шанталь от экономического кризиса, охватившего всю отрасль. Самые слабые были сбиты с ног и унесены течением. Даже такой компании, как «Блю скай», пришлось закрыть несколько магазинов в разных странах, однако приобретенный с годами запас прочности позволил ей удержаться на плаву, проводя более гибкую рыночную политику.

Империя Шанталь, напротив, угрожающе зашаталась. Да и сама она со своими капризами успела надоесть Марку-Антонио. Ему захотелось вернуться к Джанни Штраусу хотя бы на работу, если не в постель.

Лимузин, стоявший у входа в ресторан, поджидал финансиста и его адвоката. Встретившись взглядом с глазами Марка-Антонио, Джанни Штраус послал ему широкую улыбку.

— Увидимся позже в гостинице. Сейчас я занят, — торопливо попрощался он с адвокатом, усадил его в лимузин и дождался, пока тот отъехал. — Отлично выглядишь, — заметил финансист, поворачиваясь к модельеру и пожимая протянутую руку.

— Ты больше не сердишься? — насмешливо спросил Марк-Антонио.

— А почему я должен сердиться? — притворно удивился Джанни и зашагал по улице Сант-Андреа.

— Разве ты не был зол на меня? — повторил молодой сицилиец, следуя за ним.

— Вероломство составляет часть твоей привлекательности. Я всегда принимал тебя таким, какой ты есть, — ответил Джанни.

— Главное, не делать из этого трагедию, — усмехнулся Марк-Антонио, вспоминая, какими оскорблениями они обменялись два года назад в Нью-Йорке.

— Я тоже так считаю, — согласился Джанни.

Марк-Антонио хлопнул его по плечу и весело рассмеялся:

— А как у тебя дела с неотразимым Ромеро? — Слухи о романе наследника великого Петера Штрауса с молодым аргентинским гонщиком были излюбленной темой разговора в спортивных кругах.

— А как графиня? — в свою очередь спросил Джанни.

— Несносная женщина.

— Ты это говоришь, просто чтобы доставить мне удовольствие.

— Я ее не выношу, — повторил модельер.

— Мир велик. Места хватает всем. Стоит лишь лечь на другой курс.

— Я узнал о несчастье с Мистралем, — переменил тему Марк-Антонио. — Удивительно, как он остался цел. Хвала Всевышнему.

— Насколько я знаю, он уже вне опасности.

— Это ведь Рауль подсек его, верно?

— Да, вроде бы. Жуткую профессию они себе выбрали.

Они шли рядышком, болтая, как старые друзья.

— Ты скучал по мне? — спросил Марк-Антонио.

— Ужасно, — признался Джанни.

— Я бы с радостью вернулся к тебе на работу, — модельер ответил откровенностью на откровенность.

— Шанталь придет в бешенство, если услышит, что ты говоришь, — заметил финансист.

— Я решил ее оставить, — заявил молодой человек.

— А она об этом знает?

— Пока еще нет. Она ждет меня в гостинице, чтобы вернуться в Париж. Мы с ней поцапались, — объяснил Марк-Антонио.

— Ей будет тебя не хватать, — злорадно засмеялся Джанни.

— Обойдется. Ей больше нравятся женщины. А таких парней, как я, она при желании найдет с дюжину на любом углу, — равнодушно пожал плечами сицилиец.

— Но второго такого гениального модельера ей не найти.

— Ты думаешь? Иногда я сам себе кажусь мыльным пузырем. Не думаю, что я так уж много значу, поверь мне.

— Вижу, на тебя нашла стихия самобичевания. Я понимаю. Со мной тоже такое бывает. Я возвращаюсь в Нью-Йорк прямо сегодня. Дневным рейсом, — проговорил Джанни с напускной небрежностью.

— Ты мне так и не ответил, — напомнил Марк-Антонио. Он был как на угольях.

— Встретимся в аэропорту, — предложил Джанни с довольной улыбкой. — В час, — уточнил он, останавливая встречное такси.

Он был уже в машине, когда зазвонил его переносной радиотелефон. Ответив, он услыхал в трубке дрожащий и немного гнусавый, словно слегка простуженный, детский голосок:

— Говорит Фьямма Гвиди. Мне надо поговорить с господином Джанни Штраусом.

— Я слушаю, — ответил он. — Ты меня ищешь?

— Да, синьор, — подтвердила девочка. — Мне очень нужно с вами поговорить.

В его жизни было два момента, заставлявших его испытывать чувство вины: его извращенность и вот эта девочка, дочь его отца, о существовании которой он всегда старался забыть.

— Когда? — спросил он просто.

— Прямо сейчас. Если вы приедете ко мне в гостиницу, я буду вас ждать в той комнате, где телевизор.

— Постараюсь не заставлять тебя долго ждать, — обещал Джанни. — Изменим маршрут, — обратился он к шоферу. — Едем в отель «Плаза».

3

Фьямма сидела в середине голубого диванчика, сложив руки на коленях и не сводя неподвижного взгляда с Джанни Штрауса, направлявшегося к ней по полутемному телезалу, совершенно пустому в этот час. На ней были «вареные» джинсы и голубая футболка с надписью «Я люблю Нью-Йорк». Ему казалось невероятным, что девочка с болезнью Дауна проявила такую незаурядную изобретательность. Правда, надо было признать, что над ней здорово потрудились врачи. Всячески способствуя развитию ее природных задатков, они совершили настоящее чудо и превратили Фьямму в необыкновенное существо.

— Привет, — сказал Джанни, подходя к ней.

— Привет, — ответила она, не трогаясь с места.

— Ты хотела со мной поговорить? Я пришел.

— Мама велела мне уйти, когда вы в первый раз пришли нас навестить. Но мне надо знать, что у меня за брат, которого я совсем не знаю. Я немножко путаюсь в словах, кажется, я что-то не так сказала, вы меня извините, синьор, — начала она.

Джанни сел в кресло рядом с ней и протянул ей руку для рукопожатия. Она в ответ протянула свою.

— Рад познакомиться, сестренка, — улыбнулся он, блеснув очками в золотой оправе. — Я тоже немножко стесняюсь. Знаешь, мне сорок лет, и у меня плохой характер.

— Ну, характер — это такая штука, что тут никто не виноват. Это ведь от рождения, верно? — рассудительно заметила Фьямма.

— Я знал, что ты есть, но ни разу тебя не навестил, — покаянно признался он.

— Мама мне еще не рассказала про нашего отца. То есть, я хочу сказать, про Петера Штрауса. Но она все время очень устает. Каким был наш отец, синьор? — с трогательным простодушием спросила девочка.

— Он был великим человеком. Он очень любил Марию, а я ей завидовал. И моя мать тоже, — он сам поражался тому, с какой легкостью нашел общий язык с этой малышкой.

— Когда кто-то умирает, его обязательно называют великим человеком, — возразила Фьямма.

— Мистраль жив. Но он тоже великий человек.

— Это правда. Я думаю, мама может полюбить только особенного человека. Но вы мне так и не сказали, какой был Петер, — напомнила она, возвращая его к волнующей ее теме.

— Он был великаном. Думаю, он весил больше ста килограммов. Настоящая гора. У него были светлые волосы и голубые глаза. И он был очень строгий. Должен признаться, я его всегда побаивался. Он создал огромное богатство только благодаря своему таланту. Он родился в бедном маленьком доме на реке Лиммат, в Цюрихе. Его отец работал в каменоломне, а мать была прачкой. Он не хотел учиться, говорил, что его всему научила жизнь. Когда ему было двенадцать, он сел в Генуе на торговый пароход и отправился в Южную Америку. В тридцать лет он был уже богат и женился на моей матери. Она австрийка и сейчас живет в Инсбруке. Она была замечательной пианисткой. Но их брак никогда не был счастливым. Когда отец умер, мне досталось в наследство колоссальное состояние, и теперь я с трудом стараюсь его сохранить. Понимаешь, он был предпринимателем, а я нет. Беру ссуды в банках, чтобы залатать дыры, но стоит мне заткнуть одну, как тут же где-то открывается другая. Наверное, скоро я просто все продам. Что ты еще хочешь знать, Фьямма?

— Что это за город, где родился наш отец? — спросила она.

— Ты никогда не была в Цюрихе?

— Я была во многих местах, но я не все хорошо помню. Как это говорят? Память — мое слабое место.

— У каждого есть свое слабое место, — попытался утешить ее Джанни.

— У меня их много. Люди на меня глазеют, потому что я не такая, как другие. Я все время чувствую разницу между собой и остальными, но стараюсь быть похожей на них. Это прямо наказание. Я очень устаю, потому что все время стараюсь. Когда я встречаюсь с незнакомыми, мне все кажется, что я сама не своя. Сейчас я уже подросток. Мне двенадцать лет. Мама говорит, что это чудесный возраст. Но это неправда. То есть, я хочу сказать, для меня это не так. Я все время стараюсь казаться довольной. Каждое утро, когда я открываю глаза, мне так тяжело начинать новый день. Мне надо делать зарядку, чтобы не растолстеть, а потом ингаляции, потому что я легко простужаюсь. И никогда я не могу съесть то, что мне нравится, потому что надо соблюдать диету. Конечно, это помогает: я хорошо дышу, легко двигаюсь, и у меня нет ни капли жира. Но я никогда не стану красивой, как моя мама. У меня на одну хромосому больше, чем нужно, зато многого другого мне не хватает. — Никогда раньше Фьямме не приходилось держать такую длинную и членораздельную речь.

Она говорила медленно, с трудом подбирая нужные слова. Потом, переведя дух, посмотрела на человека в золотых очках. Он ничего не говорил и сидел, опустив глаза.

— Наверное, я сказала что-то не так, — прошептала она. — Извините меня, синьор.

Она поднялась с дивана, собираясь уходить. Он крепко схватил ее за руку, чтобы удержать.

— Не уходи, Фьямма. Не сейчас. Я тебя не знал, но я уверен, что наш отец гордился бы тобой. Ты молодчина.

— Моя мама тоже так говорит, потому что она меня любит. А теперь мне правда пора идти.

— Мне жаль с тобой расставаться. Если хочешь, мы скоро снова увидимся. Но только при одном условии: если ты перестанешь называть меня синьором, — сказал Джанни.

— Я постараюсь, синьор, — обещала девочка.

Из холла гостиницы до них донеслись возбужденные голоса.

— Уверяю вас, синьора, никто из нас ее не видел, — говорил кто-то.

— Адель, как ты могла уйти и оставить ее одну? — Это был голос Марии, она сердилась на бабушку.

— У этой девчушки больше мозгов, чем ты думаешь. Раз она ушла, значит, были на то причины. Она вернется, не беспокойся, — мощный голос Адели перекрывал все остальные.

— А если ее похитили? Если кто-то причинил ей вред? Надо сообщить в полицию, — взволнованно говорила Мария.

В эту минуту Фьямма вышла из телезала. Следом за ней шел Джанни.

— Я здесь, мамочка, — простодушно сказала она.

Мария распахнула объятия, и Фьямма побежала к ней.

— Я хотела познакомиться со своим братом, — прошептала она на ухо матери.

— Об этом мы после поговорим, — прервала ее Мария, крепко прижимая дочку к груди.

* * *

Мистраль быстро поправлялся. Природа наградила его несокрушимым здоровьем, и он хорошо поддавался лечению. Больше всего неприятностей ему доставляла голова, однако с течением времени боль стала слабеть и отступать.

Как-то, зайдя в палату, Мария застала его погруженным в мрачные мысли.

— Что случилось, любовь моя? — спросила она ласково.

— Я ничего не помню об аварии. Но, кажется, это именно так и бывает, — ответил Мистраль.

— А что ты вообще помнишь о чемпионате?

— Что я был впереди, а Рауль шел за мной по пятам. Потом я увидел небо, а потом ничего.

— Тебе очень повезло, — заметила Мария.

— Это еще как посмотреть. Я же готовился в пятый раз победить на чемпионате мира.

— Будет еще случай, — утешила она его.

— А ты как, девочка моя? — Он попытался улыбнуться в ответ.

— Я счастлива. Человек, которого я люблю, вернулся к жизни, — торжественно объявила она.

— А дети? Как они?

— Они в гостинице, с ними все в порядке.

— Мария, мне очень жаль, что все так получилось. Если бы я умер, тебе остались бы одни лишь жалкие воспоминания.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что я жил только собой и своими моторами. А ты, дети, моя мать — все вы были всего лишь довеском к моей жизни, приятным времяпрепровождением в перерывах между гонками.

— Ну, это уж ты загнул. И не надо меня недооценивать. Я никогда бы не смогла полюбить такого эгоиста.

— Клянусь тебе, я больше никогда не брошу тебя одну. Перед твоим приходом я спрашивал себя, любил ли я тебя по-настоящему или просто использовал.

— Этим вопросом чаще мучаются женщины, а не мужчины, — усмехнулась Мария.

— Что слышно о Рауле? — спросил он, чтобы сменить тему.

— Он выиграл «Гран-при» Португалии. Попросил у меня твой шлем.

— Дурной знак. Он становится сентиментальным.

— Я тоже так подумала. Но, как бы то ни было, шлем я ему дала.

— Я не был таким мягкосердечным в его возрасте, — задумчиво проговорил Мистраль. — К счастью, Рауль совсем не глуп.

— Ты ведь любишь его, верно?

— Примешивать чувства к соревнованиям, когда хочешь победить, это худшее из всего, что только можно придумать.

— А знаешь, ты становишься что-то уж больно словоохотливым.

— Это новая, доселе неизвестная черта моего характера.

— Мне нравится тебя слушать, — призналась Мария.

— Но, честно говоря, сейчас я немного устал.

— Подождем, пока к тебе вернутся силы, — улыбнулась она.

— Как-нибудь я расскажу тебе, что было, когда я уехал из Чезенатико на работу в Модену, к Сильвано Ваккари, в ту мастерскую под железнодорожной насыпью. Там было темно, грязно, и холод стоял собачий, что летом, что зимой. И все равно это было самое прекрасное место, какое я когда-либо видел.

— Вот в тот раз я тебя и застала в молочном баре с довольно-таки задрипанной девицей, которая висела у тебя на шее, — попрекнула его Мария.

— Злопамятна, как слон. Но на этот раз ты меня не выведешь из себя. Я правда очень устал.

Мария погладила его по лицу. Мистраль закрыл глаза, надеясь уснуть. Ей показалось, что он засыпает, но это было не так. Он погрузился в воспоминания.

В мире огромном и прекрасном

1

Мистраль приехал в Модену, когда солнце стояло уже высоко в небе. Он вышел из здания вокзала и осмотрелся. Кругом было тихо. Он спросил дорогу у одного из таксистов.

— А вы что, собственно, ищете? — поинтересовался тот.

— Мастерскую Сильвано Ваккари, — ответил Мистраль.

— Что ж вы сразу не сказали? Вот, прямо по этой улице. Сильвано работает вон там, — пояснил таксист, — в сотне метров от вокзала.

Мистраль воображал себе необъятные цеха, много света, образцовый порядок, а оказался на пороге какой-то темной, грязной норы. Внутри было тихо. Где-то в глубине этой пещеры горел огонек, и ему вспомнился Мастер Джеппетто во чреве акулы, а сам он показался себе маленьким Пиноккио, идущим на свет, чтобы найти отца. Он понял, что почти незнакомый ему Сильвано Ваккари после первой же встречи стал для него чем-то вроде отца, своего-то он не помнил. Только вот в глубине пещеры, в узком конусе света вместо Сильвано он увидел женщину. Маленькая, хрупкая, она сидела за столом, заваленным бумагами и мелкими запчастями. Перед ней стоял мужчина, но это был не Сильвано. Они разговаривали. Голос у женщины был тонкий, пронзительный, сварливый. Оба лишь на мгновение обернулись к нему, а потом, не обращая на него ни малейшего внимания, вернулись к своей оживленной перебранке.

— Уж если мне выставляют такой километровый счет, могу я, по крайней мере, узнать, за что? Что сотворил Сильвано с моей машиной? — говорил незнакомец.

— Тут все написано, — отвечала женщина, тыча пальцем в листок бумаги. — А может, Сильвано сделал и еще кое-что. Ты же его знаешь, он не всегда говорит, что делает.

— Твой муженек тот еще фрукт, — согласился мужчина.

— Мне ли не знать! Когда он хочет развлечься — никаких денег не жалеет, а как надо взимать плату за работу, его и след простыл, за всем я должна смотреть! Но, как бы там ни было, ты проверил свою «Джульетту»[28]? Все в порядке? — спросила женщина.

— Конечно, все в порядке, — признал собеседник.

— Задний мост все еще вихляет?

— Нет, все отлично пригнано, — заверил ее мужчина.

— Тогда плати. У тебя денег — лопатой не перекидать, а ты споришь с бедной женщиной из-за какой-то жалкой десятки, — возмутилась она.

— Да ладно тебе, Роза. Ты же хитра, как черт. Сильвано повезло, что у него такая жена, — пробурчал клиент, выписывая чек.

Мистраль слушал, а сам тем временем рассматривал «Джульетту-1300», оставленную прямо у входа в мастерскую. У него слюнки текли при виде такой машины, и когда клиент, расплатившись, прошел мимо, юноша взглянул на него с завистью. Обладатель сокровища сел в свою машину, повернул ключ в замке зажигания, и мотор завелся. Мистраль подумал, что ни один человек на свете не смог бы выразить словами то, что хороший механик слышит в урчании такого двигателя: поэзию совершенства. Он нерешительно вошел в мастерскую и увидел Сильвано Ваккари, вылезающего из машины, покрытой брезентом.

— Здравствуйте, — сказал Мистраль. — Я думал, что вас нет.

Ваккари выглядел совсем не так, как в тот день, когда Мистраль увидел его в первый раз в Чезенатико, в компании красивой девушки. Он был в засаленной спецовке, лицо и руки выпачканы в масле. На Мистраля он сперва взглянул недоверчиво, но потом узнал его и улыбнулся.

— Значит, ты все-таки приехал, — воскликнул Сильвано, крепко хлопнув его по плечу. — А это моя Роза, — продолжал он, знакомя Мистраля с женой. Вблизи у нее оказалось остренькое лисье личико с хитрыми блестящими глазками. — Это тот самый мальчик, о котором я тебе рассказывал. Как, ты говоришь, тебя звать?

— Мистраль Вернати, — ответил юноша, протягивая руку Розе. Он был немного смущен неожиданным приемом. Сильвано его понял.

— От некоторых клиентов приходится прятаться, чтобы они платили. Я их поручаю жене, она у меня крутая, хотя на вид и не скажешь.

Мистраль улыбнулся, услышав эти слова.

— Ты впервые в Модене? — спросила Роза.

— В общем, да, — рассеянно ответил Мистраль. Брезентовый чехол, покрывавший машину, в которой прятался Сильвано, стал сползать, открывая сверкающую «Феррари».

— Тебе есть где остановиться? — спросил Сильвано.

Мистраль отрицательно покачал головой.

— В двух шагах отсюда сдается комната. Плата умеренная. Если хочешь устроиться прямо сейчас, моя Роза тебя проводит, — предложил механик.

— Я хотел бы начать работать. Комнату сниму вечером, — возразил Мистраль.

Его не интересовало, где он будет спать. Гораздо важнее было как следует узнать мастерскую. Он раскрыл свой саквояж, вынул спецовку, натянул ее на себя и шутливо вытянулся по стойке «смирно» перед весело следившими за ним супругами Ваккари.

— Гляди в оба, Нано, — сказала женщина, обращаясь к мужу, — мне кажется, ты нашел себе парня, который оставит тебя без работы.

Роза Ваккари правильно его оценила. Мистраль учился с поразительной быстротой, при этом отнюдь не рассчитывая на Сильвано, который вовсе не спешил раскрывать ему секреты своего мастерства. К некоторым машинам он близко не подпускал своего молодого помощника. Иногда Сильвано оставался работать ночью, а спать уходил утром, лишь бы не показывать Мистралю, какие усовершенствования он вносит в механизм гоночных автомобилей.

— Запомни, непосвященные должны держаться подальше от магического круга, когда в нем колдует главный жрец, — любил повторять Сильвано. — Придет время, и я сам тебе все объясню, сам все покажу, не беспокойся, за мной дело не станет.

— Я хочу учиться, — стоял на своем Мистраль.

— Ремеслу научить нельзя, его можно украсть. И потом, надо самому изобретать, как ты изобрел мембрану для насоса моей машины. Вот и продолжай в том же духе.

Иногда Мистраль вставал среди ночи и отправлялся в мастерскую. Железный ставень был опущен, но он знал, что Сильвано работает внутри. Как-то раз он распознал по звуку работу двигателя «Фульвии-1600», мощность которого Сильвано, должно быть, довел до ста шестидесяти лошадиных сил.

«На пределе прочности», — подумал тогда Мистраль.

Потом он возвращался к себе и ложился спать, чтобы на следующее утро вновь взяться за метлу и заняться уборкой. Ему приходилось подавать мастеру нужные инструменты, пока Сильвано священнодействовал над моторами, как хирург в операционной. По вечерам вынутый из машины и оставленный на рабочем столе двигатель надо было обязательно накрыть брезентом.

— Зачем? — спрашивал Мистраль.

— Затем, что, если придет владелец машины, он захочет узнать, что я делаю, а я не хочу ему рассказывать.

— Стоит ему поднять капот, он все равно увидит, что мотора нет, — возражал юноша.

— А я ему скажу, что послал мотор на завод для регулировки.

— А он поверит?

— Конечно, нет. Но это не важно. Он ведь знает, что, когда я верну ему машину ко дню гонок, она будет работать, как часы. И это все, что ему положено знать.

Мистраль спрашивал себя, все ли механики действуют так же, как Сильвано. Но даже в этих неблагоприятных условиях он каждый день узнавал много больше, чем мог бы вообразить.

Клиенты Сильвано, все без исключения, были людьми состоятельными, но мастер был к ним беспощаден, если они запарывали двигатели.

У Розы был неистощимый запас анекдотов о муже.

— Как-то раз приезжает один тип на «Феррари» и говорит: «Я — Бернард Голландский». Сильвано, не глядя на него, отвечает: «А я — император японский». А потом оказалось, что он и вправду муж голландской королевы.

Мистраля эти колоритные истории забавляли, а Сильвано, слыша их, выходил из себя. У него была мечта: сконструировать самый мощный в мире гоночный мотор, который был бы одновременно и самым легким.

— Он тратит все, что зарабатывает, на эту свою манию, — жаловалась Роза.

Мистраль знал, что на самом деле Сильвано тратит немалую часть заработков на своих шикарных милашек, помогавших ему чувствовать себя молодым. Но Роза делала вид, что ничего не замечает.

Облегчать вес машин, сочетая предел мощности двигателя с пределом выносливости, — это был конек Сильвано.

— Ты же знаешь, — объяснял он Мистралю, пока они работали, — правила соревнований допускают только некоторые виды разгрузки. Но я своим клиентам даю суперлегкие машины. Однажды мне удалось уменьшить вес «Фульвии-2500» на два центнера.

Он и сам знал, что привирает, но так приятно было мечтать.

— Это дозволяется?

— Да как тебе в голову взбрело? Это категорически запрещено. Но все это делают.

Пришла зима. В мастерской можно было окоченеть от холода, но Мистраль и Сильвано согревались у костра своей страсти. Увидев, с каким увлечением мальчик отдается делу, Сильвано оттаял и начал понемногу открывать ему свои секреты. Мистраль послушно следовал за ним, как танцор за звуками музыки.

Это были прекраснейшие дни, недели, месяцы его жизни. И так продолжалось до тех самых пор, пока мать не сообщила ему в телефонном разговоре о трагедии семьи Гвиди.

— Они все взлетели на воздух, — сказала Адель.

— Все? Никто не спасся? — Мысленно он видел Марию в голубом платье в цветочек на обочине дороги в Каннучето: хрупкую фигурку на фоне полей. Она послала его к черту задрожавшим от гнева и слез голосом. С тех пор Мистраль ее больше не видел. Он послал ей несколько открыток, все, на что был способен, учитывая скудость образования и отсутствие опыта в писании писем. Она не откликнулась. Но он продолжал ее любить.

— Только Марии удалось спастись, — ответила мать. — Она в больнице.

— Я приеду тебя навестить.

И он, не откладывая, сел в поезд, отправлявшийся в Чезенатико.

В больнице оказалось множество посетителей, желавших видеть Марию, но врачи никого к ней не пускали, потому что она была в шоке. Однако Мистраль отыскал приятеля, работавшего санитаром, и тот провел его в палату.

Он заговорил с ней, но она, казалось, ничего не слышала. А может, просто не захотела с ним разговаривать.

Мистраль понял, что Мария знать его не хочет, и решил больше о ней не думать. Ему даже пришло в голову, что он избежал большой опасности и что не стоит впредь подвергать себя такому риску: ведь эта девушка была не из тех, с кем можно весело провести вечерок, чтобы потом забыть, ему же не нужны были прочные привязанности или моральные обязательства. Мистраль предпочитал компанию женщин, не осложнявших ему жизнь.

Однажды вечером, когда он возвращался домой, его остановил швейцар:

— Ну что, получили посылку из дому? — спросил он.

Мистраль взглянул на него в недоумении.

— Сегодня утром тут была одна девушка. Сказала, что из вашей деревни и что у нее для вас посылка. Я направил ее в бар, где вы обедаете. Это было как раз около полудня, — принялся объяснять швейцар.

— Я никого не видел, — торопливо прервал его Мистраль. Его нередко разыскивали молодые женщины под самыми невероятными предлогами.

Он уже начал было подниматься по лестнице, но потом передумал и вернулся к дверям.

— А как она выглядела? — спросил он у швейцара. — Очень красивая, синьор Вернати. Просто красавица. Высокая, бледная, рыжие волосы и чудные зеленые глаза.

— Мария! — воскликнул Мистраль.

Потом он припомнил, что в тот день в баре был с Микелой, служащей «Гадзетты»[29], с которой они частенько обедали вместе. Зная Марию, можно было предположить, что она будет от этого не в восторге. В тот вечер он не переставая спрашивал себя, зачем она искала его в Модене.

Если она его еще любит, почему не откликнулась, когда он пришел навестить ее в больнице? Он решил на следующий день позвонить матери. Может, Адель сможет ему кое-что объяснить.

Наутро его разбудила Роза Ваккари. Лицо у нее было еще более вытянувшееся, чем обычно, а глаза покраснели от слез.

— Сегодня придется тебе открывать мастерскую, — сказала она. — У Сильвано случился инфаркт, его увезли в больницу.

— Подожди меня, Роза, я оденусь через минуту и пойду с тобой.

— Ты лучше займись работой, — зло рявкнула на него Роза. — А обо всем остальном я позабочусь. Этому ублюдку стало плохо не в моей постели! Вчера вечером он был в пансионе «Астория» с этой потаскухой Розильдой, женой доктора Спады. Ты ее знаешь? — Она говорила прерывисто, ее била неудержимая дрожь.

— Успокойся, Роза. Никакой Розильды я не знаю, — солгал Мистраль, хотя ему было отлично известно, что у Сильвано давние постельные отношения с хорошенькой женой доктора Спады, являвшегося, помимо всего прочего, постоянным клиентом мастерской Ваккари. — Ладно, о работе я позабочусь, ты не волнуйся, — пообещал он.

— Пусть только поправится, — зловеще пообещала Роза, пока они выходили на улицу. — Я синьору Сильвано голову отрежу.

Во всей этой суете мысли Мистраля устремились по другому руслу.

2

Новость об инфаркте, сразившем Сильвано Ваккари во время пребывания в номерах «Астория» в обществе прекрасной Розильды, не обошла стороной ни одного из клиентов мастерской и распространилась со скоростью того самого снежного кома, что катится с горы, обрастая все новыми и новыми подробностями, как и положено настоящей, жгучей, скандальной, соблазнительной сплетне. Единственным человеком, которого сенсационное сообщение, казалось, вовсе не затронуло, был доктор Маттео Спада, муж Розильды, постоянный клиент Сильвано. Он специально приезжал прямо из Форли, чтобы отладить двигатель своей «Фульвии-1600». На следующий день после разоблачения неверности жены он объявился в мастерской.

— Нечего на меня глазеть, как на марсианина, — начал он, обращаясь к Мистралю, — проверь-ка лучше машину. Слышишь, мотор троит?

Мистраль слышал, но у него не укладывалось в голове, как этот человек может вот так запросто, как ни в чем не бывало, появиться на территории противника. Доктор Спада пользовался репутацией отличного кардиолога. Он работал в больнице в Форли, но была у него и частная практика в Модене. У него лечился, по слухам, сам Энцо Феррари. Он любил автомобили и часто повторял: «Мотор — это сердце машины. Хороший механик подобен врачу-кардиологу».

— Слышу, что троит. Вы загнали свою машину, — угрюмо буркнул Мистраль.

— У меня произошла размолвка с Розильдой, надо было развеяться, — с обезоруживающим спокойствием признался доктор Спада. — А теперь все устроено. Ей — налево, мне — направо, разошлись, как в море корабли. Что касается твоего работодателя, он уже сам себя наказал. Долго проваляется на койке, и это еще в самом лучшем случае. Но эту мастерскую я оставить не могу. Я видел, как ты работаешь. Я тебе доверяю.

Так они стали друзьями. Маттео было сорок лет, Мистралю не было еще и двадцати. Со временем отношения у них сложились как у отца с сыном.

Прошла зима, весной Сильвано вернулся в мастерскую. Он сильно сдал, похудел и осунулся. На нем была новая белая спецовка. Когда в мастерскую заглядывали клиенты, он делал вид, что работает. На самом деле всю работу выполнял Мистраль. Засиживаясь в мастерской до утра, он облегчал шасси, дозировал добавки, увеличивал октановое число горючего, сверлил отверстия в плоскостях, изучал регулировку рессор, чтобы облегчить вес автомобиля.

Сильвано наблюдал за ним, давал советы, потом садился за стол, пригорюнившись, и начинал жаловаться на жизнь.

— Я конченый человек, — говорил он Мистралю. — Вот посмотри на мою Розу: теперь, когда я больше не хожу к девкам, она прямо расцвела. А я едва дышу, цепляюсь за жизнь зубами.

— Твой счет в банке тоже расцветает, — ворчала Роза, услышав слова мужа.

— А вот моя зарплата не меняется, — как-то раз заметил Мистраль.

Он положил глаз на «Альфу» одного из клиентов, узнав, что тот намерен ее продать. Ему очень хотелось купить машину, но денег не хватало.

— Теперь ты намерен меня шантажировать? — спросил Сильвано, приходя в ужас от одной мысли, что мальчик может его бросить.

Мистраль догадался, о чем он думает, и пожалел о своих словах.

— Считайте, что я сморозил глупость, — сказал он, вновь принимаясь за работу.

— А ведь он прав, — возразила Роза. — Он уже не подмастерье.

Итак, зарплата Мистраля была удвоена, и он решил переговорить с обладателем «Альфы», сыном фабриканта. Его звали Гвидо Корелли, он участвовал в ралли и неизменно приходил к финишу последним, а затем приводил в мастерскую к Сильвано машины с угробленными двигателями, которые проще было выбросить, чем починить.

Вину за неудачу он возлагал исключительно на погоду или на Сильвано.

— Я надел противозаносные шины, а дождя так и не было, — говорил он. — А ты навесил мне две дополнительные фары, вот аккумулятор и подсел.

В глубине души он сам понимал, что он «лопух», но веселее было участвовать в гонках, чем работать на трикотажной фабрике отца.

— Стало быть, тебе нужна моя «Альфа», — сказал Гвидо Корелли, выслушав Мистраля.

— Если назовешь разумную цену и согласишься на уплату в рассрочку, — уточнил Мистраль.

— Да я ее тебе подарю, — воскликнул Гвидо, — но только при одном условии. Подготовь мне «болид», чтобы выиграть ралли в Сан-Ремо.

— Я подарю тебе перышко, бегущее со скоростью гепарда, — обещал Мистраль. Он всем нутром желал заполучить эту «Альфу».

Целый месяц он трудился над машиной Гвидо, уменьшая вес и увеличивая мощность двигателя. Часто ему приходилось задерживаться в мастерской по вечерам. Он слушал советы Сильвано и кое-что придумывал сам.

— Ты уже ощипал ее, как цыпленка, — с удовлетворением заметил его работодатель.

— Я могу еще больше облегчить вес, — уверенно заявил Мистраль.

— Нет, не можешь. От нее и так уже остались кожа да кости.

— Нет, могу. Уменьшу количество лопастей. Из восьми сделаю четыре. Четырехлопастной вентилятор весит вдвое меньше, а охлаждает точно так же.

— Боже милостивый! — схватился за голову Сильвано. — Такого даже я не смог бы придумать!

Впервые увидев Мистраля в Чезенатико, он сразу понял, что малыш просто пропадает в этой дыре. Теперь ему пришло в голову, что, пожалуй, и его собственная мастерская слишком тесна для этого мальчугана. Моторы были у Мистраля в крови.

Через месяц «болид» был готов.

— Ну, вот тебе перышко, я свое слово сдержал, — сказал Мистраль, передавая машину Гвидо. — Ты ей только скомандуй «вперед», и она понесет тебя, как ветер.

— Что ты с ней сделал? — с любопытством спросил владелец.

— А вот уж это секрет фирмы, — вмешался Сильвано. — Наши маленькие хитрости.

— Ты только сядь за руль и ласкай ее, как любимую женщину. Лучшую в твоей жизни, — посоветовал Мистраль.

— Еще чего не хватало! Механик будет меня учить, как баранку крутить! — обиделся Гвидо.

— А почему бы и нет, если на кону стоит твоя «Альфа»? — возразил Мистраль без тени улыбки. — Ты обращаешься с машинами как с дешевыми девками, — продолжал он, решив, что хороший урок не помешает. — А у них есть душа, неужели ты не понимаешь? Да знаешь ли ты, что, побывав в Маранелло[30], Росселлини[31] сказал: «Самое большое наслаждение в жизни мне дала не женщина, а суперлегкая модель «Феррари». Услыхав это, его жена Ингрид Бергман просто заплакала.

— Давай не будем отклоняться от темы, — оборвал его Гвидо. — Языком молоть все мастера. Ты сам-то хоть раз участвовал в гонках?

— Много раз. В картинге и в мотокроссах. Я не мог себе позволить приобрести машину. Но в твой «болид» я вложил все, чему научился у Сильвано. Хотелось бы испытать его вместе с тобой, — предложил Мистраль.

— Ты учти, Мистраль на мотоцикле приходил первым! — крикнул им вслед Сильвано, пока они садились в машину.

— Это правда? — спросил Гвидо, заводя мотор.

— Да так, пару раз, — скромно потупился Мистраль. — К тому же это были местные гонки.

Они выехали из города и покатили по сельским дорогам. Машина летела как ракета. Пилот ощущал ее вибрацию и сам дрожал вместе с ней.

— Ты слишком сильно гонишь на поворотах, — предупредил Мистраль. — Вот видишь? Тебя начинает заносить, ты врезаешь по тормозам, покрышки летят к черту. Стерлинг Мосс[32] говорил, что пилот должен уметь выравнивать повороты, превращая их в головокружительную прямую. Это очень верные слова. Для каждого виража есть своя идеальная траектория. Ее надо чуять нутром. Но вообще-то это целая наука, и тебе придется ей учиться, — Мистраль пытался вдолбить в голову Гвидо то, что видели его собственные глаза и ощущали его ноги. Гвидо вдруг резко затормозил прямо перед поворотом и остановил машину.

— Вылезай! — заорал он.

Мистраль от неожиданности утратил дар речи. В глазах Гвидо полыхала бешеная злоба.

— Вылезай, — повторил он, отстегивая предохранительный ремень Мистраля.

Мистраль понял, что перегнул палку. Он прочитал это на лице Гвидо.

Он вылез из машины и, пока она с ревом уносилась прочь, крикнул вслед:

— Эй, я хочу получить твою «Альфу»! Выиграй этот заезд, черт тебя побери!

* * *

Впервые за всю свою карьеру гонщика Гвидо пришел вторым на ралли в Сан-Ремо. А машина, когда он после соревнований привел ее в мастерскую, все еще была на ходу и даже в приличном состоянии.

— Я оставлю ее тебе, приведи ее в порядок, — сказал он Мистралю. — В следующий раз я выиграю.

— Не сомневаюсь, — кивнул Мистраль.

— Да, кстати, — спохватился Гвидо, — «Альфа» твоя.

Так у Мистраля впервые в жизни появился быстроходный автомобиль.

— Я хочу кое-что подправить в моей «Альфе», — сообщил он Сильвано.

— Только не в рабочее время, — изрек механик.

— Может, в воскресенье? — попросил юноша.

— Мистраль, ты меня беспокоишь, — нахмурился Сильвано.

— Почему?

— Я бы не хотел, чтобы ты вбил себе в голову идею стать гонщиком. Ты нужен мне здесь, в мастерской.

— Я мог бы делать и то и другое.

— Возможно. Но я все сделаю, чтобы тебе помешать, — пообещал Сильвано.

— Ну что ж, это справедливо. Когда хочешь чего-то добиться, надо хотеть этого всем сердцем. Так что я смогу проверить, действительно ли я хочу стать гонщиком.

3

Доктор Маттео Спада, разведясь с женой, постепенно привык к одиночеству. Ему не хватало самозабвенной и порывистой страстности Розильды, которая не только своим любовникам, но и мужу отдавалась душой и телом, щедро делясь радостью любовного наслаждения.

От брака с Розильдой у Маттео остался сын, теперь ему было восемь лет, он жил с матерью, но большую часть выходных проводил с отцом.

С наступлением сезона автомобильных гонок, если погода была хорошей, Маттео стал возить мальчика на автодром в Варано, заражая его своей страстью к гоночным автомобилям.

В это весеннее воскресенье он приехал на автодром, когда соревнования по «Формуле Италии» уже начались. Нелегко было найти подходящее место стоянки для его «Феррари». Машина стала единственной и весьма дорогостоящей любовью его жизни, пламенным объектом желания, доставлявшим ему почти сексуальное наслаждение.

Случайные женщины, иногда согревавшие его постель, делали все возможное, чтобы его развеселить, но ни одну из них невозможно было даже сравнить с пылкой Розильдой. Ему оставалось лишь утешаться мыслью, что нельзя иметь в жизни все.

Чтобы поставить «Феррари» надежно и удобно, он решил на этот раз не следовать привычному маршруту и наконец нашел место, заметно возвышавшееся над трассой. Не самая идеальная парковка, но зато теперь он мог следить за состязаниями, не теряя из виду свой драгоценный автомобиль.

Он помог сыну вылезти из машины и заметил чуть поодаль полускрытый тополями катафалк, стоявший впритирку к металлической сетке ограждения автодрома.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — воскликнул Маттео, прибегнув к древнейшему из заклинаний от дурной приметы. Вместе с сыном он приблизился к катафалку. Это было монументальное сооружение с давно вышедшими из моды плюмажами и позолотой.

На крыше уникального транспортного средства устроились трое молодых людей, наблюдавших за гонкой, как из королевской ложи, и попивавших кока-колу.

Доктор Спада узнал Мистраля.

— Ты что делаешь там, наверху? — закричал он.

— Привет, доктор, — весело кивнул молодой механик. — Прекрасная гонка. Залезайте к нам, отсюда лучше видно.

— На гроб с покойником? — ужаснулся доктор.

— Покойника мы уже отвезли на кладбище, — заверил его один из молодых людей. — Залезайте к нам, тут отлично видно, прямо как по телевизору.

— Его зовут Мизерере[33], — представил приятеля Мистраль. — Вообще-то его зовут Серджо, но поскольку у его отца похоронная контора… А это Фабио по прозвищу Кофеин.

Мальчик поглядел на отца умоляющим взглядом олененка Бэмби. Три оболтуса на крыше катафалка казались ему героями приключенческого фильма.

— Пап, можно мне забраться наверх? — захныкал он.

— Ладно, поднимайся. А вы, трое, держите его крепче! — крикнул парням Маттео.

Они подняли малыша наверх и вернулись к прерванному занятию: вновь принялись оживленно комментировать ход гонки.

— Будь я на месте этой клячи, — надрывался Мистраль, — я бы ему показал, как входить в вираж на полном газу!

— Ты посмотри на шестого! Смотри, как берет повороты. Как будто телеграммы посылает, — возбужденно гудел Мизерере.

Доктор Спада больше не следил за гонкой. Он не сводил глаз с Мистраля, натянутого, как струна, и понимал, что душой молодой механик не здесь, не с ними, что он вживается в ситуацию, мысленно пересаживаясь в каждый из «болидов», участвующих в состязании. И пока на трассе, под неистовые вопли толпы, с переменным успехом продолжались соревнования, Маттео окликнул его:

— Мистраль, ты хотел бы стать гонщиком?

— А кто бы не хотел? — ответил Мистраль.

— Пожалуй, нам с тобой надо будет переговорить с глазу на глаз. Я на днях заеду к тебе в мастерскую, — пообещал врач.

Гонка закончилась. Доктор Спада попрощался с Мистралем и его друзьями и уехал вместе с сыном. Трое парней забрались в катафалк и отправились домой.

— О чем это твой друг доктор собирается с тобой говорить? — спросил Мизерере, сидевший за рулем траурной колымаги.

— Откуда мне знать? Он вообще чудак. Меня это особо не колышет, — соврал Мистраль.

Хотя в действительности ему не терпелось узнать, что задумал доктор, он вовсе не собирался делиться своими соображениями с приятелями.

— Он спросил, хочешь ли ты стать гонщиком, — не отставал Кофеин. — Мой отец знаком со Спадой, он говорит, что доктор слов на ветер не бросает.

Они ехали с максимальной скоростью, какую можно было выжать из погребальной колесницы, и с жаром предавались своим мечтам.

— Спада знаком с Энцо Феррари. Спорим, он устроит тебя на работу в Маранелло! — восклицал Мизерере, уже видевший друга членом престижного клана Феррари.

— Да нет же, он спросил, хочет ли Мистраль стать гонщиком, а не механиком, — возражал Кофеин. — Разве не так, Мистраль?

— Мне кажется, мы строим замки на песке, — покачал головой Мистраль.

— Ну и что? Мечтать не вредно! — засмеялся его приятель.

— Это для вас не вредно: над вами не каплет, и есть кому о вас позаботиться. А у меня все не так. Мне самому приходится сводить концы с концами. Мой отец не был владельцем фабрики по производству кофейных автоматов или хозяином похоронной конторы. Он умер, когда мне не было и двух лет, и с тех пор мне приходится самому заботиться о себе, — сухо заметил Мистраль тоном человека, не желающего, чтобы его жалели.

— Нам приходится гнуть спину в семейном бизнесе, такая тоска! А ты смог выбрать работу по душе. Есть разница? — возразил Кофеин.

Мистраль опять покачал головой. Его мысли и чувства эти двое, сыновья сытых буржуа, при всем желании не могли не то что разделить, но даже вообразить. И все же они были дружной троицей. Их объединяла страсть к моторам. По вечерам, после окончания рабочего дня, Кофеин и Мизерере неизменно появлялись в мастерской под железнодорожной насыпью. Если Сильвано не было, Мистраль впускал их и, не прерывая работы, вместе с ними строил грандиозные планы на будущее. В один прекрасный день они откроют салон по продаже и техобслуживанию спортивных автомобилей. Это будет настоящий дворец. Мистраль станет директором, а они — рекламными агентами. Все это были не более чем сны наяву даже для Мизерере и Кофеина, получавших скромную зарплату от своих отцов, которые считали сыновей ни на что не годными бездельниками.

Мистраль переживал трудное время. Он давно добивался возможности участвовать в ралли, но не мог найти спонсоров. Его собственные сбережения были очень скромны, их в любом случае не хватило бы для покрытия расходов. Единственным человеком, знавшим о его мечте, был Сильвано, но Сильвано не имел ни малейшего желания ему помочь.

С тех самых пор, как у него случился инфаркт, Сильвано жил в страхе, что юноша его оставит. Мистраль понимал его опасения и сочувствовал ему, но твердо решил, что в конце концов обязательно уйдет. Счастливый момент настанет. Он не знал как и когда, но предчувствовал, что так и будет. В этом случае Сильвано придется закрыть мастерскую.

Когда они подъехали к кладбищу, вблизи которого располагалось похоронное бюро Чентаморе, Мизерере рывком затормозил катафалк: он увидел своего отца. Тот бежал к ним, размахивая кулаками. Парни вылезли из машины, Мизерере, как профессиональный боксер на ринге, стал уклоняться от сыпавшихся на него ударов. Гробовщик не уставая призывал проклятья на головы трех шалопаев.

— Ты позоришь всю нашу семью! Приволок с собой пару дефективных! В конторе лежит покойник, родственники агонизируют, а где катафалк? Гуляет где-то по окрестностям с тремя выродками на борту. Я вам яйца поотрываю, вот как бог свят!

— Простите, синьор Чентаморе, это я один во всем виноват! — Мистраль старался выгородить друга.

— Заткнись! — оборвал его гробовщик.

Мистраль и Фабио поняли, что вмешиваться действительно не стоит: друг Мизерере на данный момент был потерян для человечества.

— Что теперь будем делать? — спросил Фабио.

— Я возвращаюсь в мастерскую. Буду перебирать мотор моей «Альфы», — сказал Мистраль.

— А почему бы не заехать ко мне? Предков нет дома, а моя сестра устраивает вечеринку. Будет куча девочек. Поехали, повеселимся, — стал соблазнять его приятель.

У Мистраля не было постоянной девушки. Порой он месяцами жил как монах. Ему было просто не до любви. Сильвано Ваккари иногда принимался его упрекать.

— Помни, малыш, кто не успел, тот опоздал, — говорил он. — Мне бы твои годы! Я был грозой квартала в доброе старое время. Теперь-то я развалина, конченый человек.

Сильвано сильно изменился. Мистраль видел, как он слабеет и все больше сдает прямо на глазах. Иногда в мастерскую заглядывал доктор Спада. Забывая, что Сильвано когда-то наградил его рогами, он вынимал из сумки стетоскоп:

— А ну-ка, присядь, давай послушаем твое сердце. Главное, не падай духом. Это вредно для здоровья.

А потом выписывал лекарства и назначал лабораторные анализы. Оба они глубоко тосковали по прекрасной Розильде и не испытывали злобы друг к другу.

И вот теперь Фабио приглашал Мистраля провести вечер в веселой компании.

— Ладно, поехали к тебе, — решил он, с улыбкой вспомнив Маргериту, сестру Фабио, хорошенькую смугляночку с пышными формами и ненасытным темпераментом.

Вечеринка в доме Фабио была в полном разгаре: проигрыватель врублен на полную мощность, повсюду напитки и бутерброды, с десяток подвыпивших, развеселых танцующих пар.

Когда вошел Мистраль, на несколько секунд воцарилось молчание. Кто-то выключил проигрыватель, пары перестали танцевать. В кругу этой молодежи Мистраль был кумиром: девушки находили его неотразимым, парни завидовали ему, ведь он испытывал самые шикарные и быстрые машины, проходившие через мастерскую. «Он силен», — говорили о нем сверстники, выражая в двух словах все свое уважение, восхищение и зависть. Он нравился всем, потому что не задавался, не важничал, не совал нос в чужие дела, мало говорил и много слушал. Маргерита бросилась ему на шею и поцеловала в губы. Ей хотелось заставить ревновать своего кавалера, но дело было не только в этом: Мистраль ей действительно нравился.

Молодой механик принял столь горячее приветствие с присущей ему скромностью, широко улыбнулся, а потом, заметив среди присутствующих Гвидо Корелли, обратился к нему:

— Привет, давно не виделись.

— Я завязал с гонками, — ответил Гвидо.

Мистраль не стал приставать к нему с расспросами. Маргерита пригласила его танцевать.

Фабио с жаром, во всех подробностях пересказал ход гонки в Варано, потом поведал о возвращении в город на катафалке и о том, как погорел бедный Мизерере, павший жертвой праведного гнева своего отца.

— Давай погуляем сегодня вечером? — предложила Мистралю сестра Фабио.

— Мне не хочется выяснять отношения с твоим парнем, — уклонился он.

— Скажи уж лучше, что у тебя другая, — обиделась юная хозяйка дома.

— Это не так. И ты это знаешь.

— Значит, я тебе просто не нравлюсь, — с вызовом бросила Маргерита. — Почему бы не сказать прямо?

— Я скажу тебе прямо. У меня голова занята другим. Мне очень жаль, — ответил Мистраль, чувствуя себя дураком, потому что Маргерита ему нравилась. Но она была из состоятельной семьи и воспитывалась в очень строгих правилах. Он знал, что не следует водить компанию с девушками, которые могли бы создать ему проблемы.

— Тогда, будь добр, оставь меня. И чтоб ноги твоей больше не было в моем доме! — в сердцах воскликнула девушка.

Мистраль ушел потихоньку, ни с кем не прощаясь. На улице его окликнули. Обернувшись, он увидел, что его догоняет Гвидо Корелли.

— Прогуляемся? — предложил он.

— Ну, если хочешь… — протянул Мистраль. Он вдруг почувствовал себя подавленным и понял, что только работа в мастерской могла бы поднять ему настроение.

— Год назад я купил «болид» у Репетто, конструктора из Алессандрии, — начал Гвидо.

— Я этого не знал, — ответил Мистраль.

— Я его прятал в гараже, — объяснил Гвидо. — Не хотел говорить отцу. У меня был план записаться на чемпионат. А потом прошло время, и я понял, что в соревнованиях у меня нет будущего. Я хочу продать машину. Это бриллиант чистой воды, поверь мне. Сто семьдесят пять километров в час. Легкая, быстрая, как самолет. Просто чудо. Тебя интересует? — спросил он.

Они шли, гуляя под портиками. Приближался час ужина.

— Что за вопрос? У меня денег нет, ты же прекрасно знаешь! — потерял терпение Мистраль.

— Я не прошу денег. Хочу лишь знать, интересует ли тебя эта машина.

— Что у тебя на уме?

— Хочу познакомить тебя с моим стариком. У меня есть план.

— Не тяни резину, Гвидо, — теперь Мистралю стало по-настоящему интересно.

— В соревнованиях по «Формуле Монцы» участвовать будешь ты. На моей «Репетто» напишем название трикотажной фабрики моего папаши. Он моторы терпеть не может, но реклама есть реклама, в этом он знает толк. Как тебе такой план?

— Знаешь, ко мне вернулось хорошее настроение. И когда же мы встретимся с твоим отцом?

На следующий день в мастерской появился доктор Спада. Он начал издалека, посокрушался, что ему уже не двадцать лет, сказал, что хоть и выбрал себе замечательную профессию, при этом пришлось пожертвовать другой, которую он любил еще больше: автомобильным спортом.

— Я не решился пойти на риск, понимаешь? — признался он. — Но так и не смог излечиться от этой страсти, она все еще меня точит в глубине души. Поэтому я сказал себе: то, чего не смог добиться я, сможет сделать парень вроде тебя. У тебя есть желание стать гонщиком и есть способности, но нет денег. Я нашел тебе спонсора. Это мой пациент из Пармы. Его фамилия Маливерни, у него колбасная фабрика. Он тоже сходит с ума по гонкам.

Лицо Мистраля осветилось улыбкой, растянувшей рот от уха до уха.

— У меня уже есть «болид» для участия в «Формуле Монцы», — объявил он.

4

— Я тебя одного не оставлю, — сказал Сильвано.

— Два года назад ты клялся, что не поставишь ни лиры на мое будущее в качестве гонщика, — усмехнулся Мистраль.

— Только дураки упорствуют в своих ошибках.

— У тебя на все готов ответ.

— Годы и страдания делают человека мудрым. Позволь мне сопровождать тебя в Монцу.

— Я поеду один, — решительно ответил юноша, и Сильвано понял, что настаивать бесполезно.

— Думаешь, не выдержит? — Он прижал руку к груди на уровне сердца.

— Да ты здоровее меня! — торопливо соврал Мистраль. — Нет, дело не в этом. Просто я хочу быть один. Я даже друзьям ничего не сказал.

Сильвано сделал несколько шагов к дверям, но потом обернулся:

— Тебе страшно.

— С чего ты взял?

— Иногда все кажется таким простым, а как приглядишься поближе, оказывается ужасно сложным. Когда наступает великий момент, испытывать страх совсем не зазорно.

— Ты все правильно угадал, Сильвано. Мне страшно. Когда я гонял на мотоциклах, это было просто детской забавой. А теперь люди вкладывают в меня деньги. И все это будет в Монце, а не где-нибудь. Разве можно сравнить автодром в Монце с проселками у нас в Чезенатико?

Мистраль был охвачен целой бурей противоречивых мыслей и чувств.

— Не беспокойся, — посоветовал Сильвано, протягивая ему конверт.

— Что это? — спросил Мистраль.

— Деньги. И ради бога, доставь мне такое удовольствие, возьми их тихо и мирно, если не хочешь, чтоб я тебя придушил. — Сильвано твердо решил помочь юноше, и Мистраль не стал спорить, понимая, как это важно для них обоих.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— Вот теперь я вижу, что ты созрел для гонок, — с гордостью заметил Сильвано.

Мистраль мысленно взмолился, чтобы его наставник оказался прав. Он хотел спросить, откуда у Сильвано взялась такая уверенность, но почувствовал, что лучше не затрагивать эту тему.

— Что касается этих людей, которые тебя финансируют, — продолжал Сильвано, — как бишь их теперь называют? Ах да, спонсорами, вот как. Так вот, попомни мои слова: можешь на этих типов положить с прибором. Они не добренькие дяденьки. Они кровопийцы. Настоящие пираты. Они тебе предложат выписать счет, где будет проставлена вдвое большая сумма, чем они в действительности на тебя потратили. Потом они ее вычтут из декларации о доходах. Ты за них не беспокойся, они всегда в барыше.

Махинации спонсоров не были секретом даже для такого новичка, как Мистраль, но это ничуть не умаляло в его глазах того факта, что они поставили на него, оказали ему доверие.

Он установил «болид» на специальную платформу во взятом напрокат грузовике, на прощание крепко обнялся с Сильвано и пустился навстречу судьбе.

* * *

Настал вечер. Асфальтовая трасса автодрома в Монце, теперь, когда он видел ее своими глазами, освещенную мощными прожекторами, казалась декорацией из научно-фантастического фильма. Мистраль полными легкими вдохнул запах горючего, его любимый запах, и представил себе, как эскадрильи звездолетов приземляются вокруг него на асфальтовой ленте, ведущей прямо туда, где рождались и куда устремлялись все его мечты.

Его маленькая «Репетто» на этой бесконечной дорожке напоминала игрушку, брошенную избалованным ребенком.

В соревновании участвовало около сотни гонщиков, разделенных на четыре заезда. Первые шестеро из каждого заезда должны были выйти в финал.

Мистраль с напряженным вниманием наблюдал за пилотами, суетившимися вокруг своих машин. Это были опытные «зубры», ветераны, знавшие трассу как свои пять пальцев. У каждого из его конкурентов было не меньше двух человек обслуживающего персонала, за ними стояли большие деньги.

— Да это же Мистраль! — с приветливой улыбкой воскликнул один из пилотов, столкнувшись с ним лицом к лицу.

Мистраль его узнал, это был Пино Бьянкини, сын владельца гостиницы из Чезенатико. Гонки были его жизнью.

— Что ты тут делаешь? — спросил он Мистраля.

— Участвую в состязаниях, — улыбнулся тот.

— На кого работаешь?

— Я сам по себе.

— Шутки шутить собираешься?

— Я собираюсь победить.

Бьянкини посмотрел на него как на ненормального.

— Я знал тебя как хорошего механика, но не знал, что ты психопат.

— Зато теперь знаешь.

— Ты хоть представляешь, что тебя ждет?

— Я очень впечатлительный и предпочитаю об этом не думать.

— С трассой знаком?

Мистраль отрицательно покачал головой.

— Я вижу ее в первый раз, — откровенно признался он.

Бьянкини поглядел на небо, вдруг начавшее хмуриться. Упали первые капли дождя.

— Через десять минут здесь будет потоп. Рекомендую сменить покрышки, — посоветовал он.

— Ты не мог бы одолжить мне домкрат? — попросил Мистраль.

— У тебя что же, и механика нет?

— Я же тебе, кажется, уже сказал: я тут один как перст.

— Нет, вы только посмотрите на этого ненормального! — воскликнул пилот. — Домкрат я тебе, конечно, дам, но прими вместе с ним бесплатный совет: возвращайся домой подобру-поздорову.

Начался дождь, и Мистраль, вкатив машину на постамент, заменил шины «пирелли» на «гудрич», более подходящие для мокрого покрытия. Он трудился в одиночку, под проливным дождем, глотая слезы гнева и обиды. Он был последним в очереди, его, конечно же, выбьют на первом же повороте. Мистраль не знал, чем закончится его великое приключение, но в одном был уверен твердо: домой он не вернется.

— Ехать придется по мокрой дорожке. К тому же я не знаю трассы, — повторил Мистраль, возвращая домкрат приятелю. — Окажи мне услугу. Позволь проехать с тобой пару-тройку кругов. В самом начале.

— Ты твердо решил?

— Если ты проведешь меня по первому кругу, я помяну тебя в своих молитвах, — пошутил Мистраль.

— Я тебе уже сказал, что тебе следует делать, но раз уж ты туговат на ухо, так и быть, я окажу тебе услугу. Три круга, Мистраль. Тащу тебя на себе три круга, а уж дальше выпутывайся сам.

Мистраль вымок до нитки, но зато теперь у него хотя бы появился ориентир. Они стартовали для пробного пробега. Мистраль прилепился к задним колесам Бьянкини, изо всех сил стараясь не терять его из виду. Пино гнал по прямой и сбрасывал скорость на поворотах. Мистраль следовал за ним все пять кругов.

Когда они вернулись в боксы, он поблагодарил Пино.

— Ты был очень добр. Ты ведь ради меня сбавлял на поворотах?

— Я гнал во всю мочь, — признался Пино Бьянкини. — Мне так и не удалось от тебя оторваться. Ты молодчина.

— Я могу и улучшить показатели.

— Странный ты тип.

Мистраль пришел первым в своем заезде и первым в финале. Мотор его «болида», за которым он ухаживал, как за ребенком, к концу соревнований все еще пел. Пело и его сердце, когда он вернулся в бокс. Он выбился из сил, умирал от жажды, но он победил и сейчас улыбался болельщикам, которые хотели знать, кто он такой, откуда взялся этот никому не известный одинокий волк, вырвавший победу у именитых соперников.

Пино Бьянкини поджидал его у прохода.

— Спасибо, — улыбнулся Мистраль. — Без тебя у меня бы ничего не вышло.

Бьянкини поглядел на него, улыбнулся в ответ, а потом так врезал правой, что у Мистраля подогнулись колени и он рухнул на пол.

Склонившись над ним, Пино сказал:

— На этот раз считай, тебе сошло с рук, но больше не пытайся взять меня за задницу.

После этого он повернулся и ушел.

Усталый, с пересохшим горлом и ноющей болью во всех костях, Мистраль все-таки был счастлив. Он с трудом поднялся на ноги, потирая подбородок, и расхохотался как сумасшедший. Защелкали вспышки фотоаппаратов.

— За что он тебе врезал? — спросил кто-то из присутствующих.

— Поцапались из-за женщины, — беспечно ответил Мистраль, продолжая смеяться.

— Победа в первой же гонке, — заметил один из репортеров. — Какие ощущения?

— Это похоже на сон.

— Можешь сказать, как тебя зовут?

— Мистраль Вернати, — с гордостью отчеканил он.

— Где твой механик? — спросил репортер.

— Мой механик — это я! — радостно ответил юноша.

— Не хочешь рассказать мне свою историю? — продолжал журналист.

— В другой раз. Когда мне перестанет казаться, что я сплю.

Дождь прекратился, влажный ветер обвевал его разгоряченное лицо. Автодром пустел. Мистраль ничего не запомнил из церемонии награждения. Ему казалось, что он живет в волшебном сне. Он ставил машину на платформу грузовика, когда позади него раздался голос:

— Первоклассная гонка, сынок.

— Сильвано!

Они обнялись.

— Ты и в самом деле думал, что я брошу тебя одного в такую минуту?

— Мне просто повезло.

— Для победы одного везения мало.

— Поехали домой, — предложил Мистраль.

— Я говорил с журналистами, — предупредил Сильвано. — Рассказал им историю твоей жизни. Завтра прочитаешь о себе во всех газетах.

— Ты уверен?

— Конечно. Кстати, что это ты там плел насчет женщины? Тебя, говоришь, нокаутировали из-за женщины? Ну и куда же она девалась?

— Как-нибудь в другой раз расскажу. Так мы едем домой или нет?

— Все тебя ждут в лучшем отеле Монцы. Там твои друзья Кофеин и Мизерере, и моя Роза, и доктор Спада, и Гвидо Корелли, и этот колбасник Маливерни. Тебя ожидает праздничный прием. Нет, не просто праздничный: триумфальный!

5

Первая праздничная вечеринка Мистраля оказалась последней для Сильвано Ваккари. Легендарный механик, сборщик и доводчик гоночных автомобилей скончался через несколько недель после победы. Он умер во сне и, по словам Розы, даже ничего не почувствовал. Кто уж точно ничего не почувствовал, так это сама Роза: она спала рядом с ним и только утром заметила, что ее «проклятущий» муженек закрыл глаза навечно.

Роза и Мистраль, самые близкие Сильвано люди, обнялись и долго-долго плакали. Во время похорон выяснилось, что Сильвано оставил по себе добрую память. В Модене нечасто собиралась на кладбище такая толпа народу. Все пришли: друзья, клиенты, бывшие его подружки и просто любопытные.

Похороны посетила и прекрасная Розильда, появившаяся по такому случаю под руку с бывшим мужем. Роза расплакалась у нее на плече, и Розильда нежно обняла ее. Озлобление и ревность потеряли всякий смысл перед порогом смерти. Сильвано был хорошим человеком и отличным механиком, и таким его запомнили все.

Маттео Спада обратился к Розе с участливыми словами:

— Помни, ты всегда можешь рассчитывать на меня.

— К счастью, мне есть чем себя занять, у меня много дел, — ответила вдова, утирая слезы. — Буду по-прежнему вести счета в мастерской. Работа прежде всего. Буду заботиться о доме. Мастерская теперь принадлежит Мистралю. Такова была воля бедного Сильвано.

Это объявление никого не застало врасплох, последняя воля покойного была известна всем. С другой стороны, Мистраль теперь, как никогда, нуждался в деньгах: приходилось нести расходы на соревнования. Он находился на том этапе, когда начинающему пилоту необходимо регулярно участвовать в гонках и хоть иногда побеждать, чтобы не дать себя забыть. Он бросил жалкую комнатенку в меблирашках и перебрался в большую квартиру Розы на проспекте Адриано. Собирая свои пожитки в большие картонные коробки, Мистраль наткнулся на книгу, подаренную ему Марией в то лето, когда они познакомились. Это была «История любви»[34] с трогательной и наивной надписью: «Мистралю, который, как ураган, унес мое сердце. Мария».

— Мне эта книжка не понравилась, — признался он ей тогда.

— Почему? — Она немного растерялась.

— Что-то в ней не так. Все вроде бы верно, история трогательная до слез. Но, если как следует присмотреться, она похожа на машину в руках неумелого шофера. Мотор захлебывается, потому что водитель слишком сильно гонит. Ну, словом, она неискренняя, вот и все.

— Ты ничего не понимаешь в любви! — рассердилась Мария.

Теперь он как бы вновь увидел широко распахнутые изумрудно-зеленые глаза Марии, услышал ее нежный, волнующий голос. Закрыв книгу, Мистраль спрятал ее среди самых дорогих ему предметов: портретов чемпионов автомобильных гонок, моментальных снимков, запечатлевших его ребенком на руках у матери, парадной фотографии Адели и Талемико в день их свадьбы, спортивных трофеев, завоеванных на мотокроссах.

В этой коробке хранилось все его прошлое, его мечты, и туда же было помещено воспоминание о Марии, о свежем луговом запахе ландыша, витавшем вокруг нее. После их несостоявшейся встречи в Модене он больше ничего о ней не знал. Она словно растворилась в воздухе. И вот понадобился этот переезд на новую квартиру, чтобы воспоминание о ней вернулось и властно захватило все его мысли.

В последовавшие за переездом дни он принялся наводить порядок и в мастерской Сильвано, стараясь все в ней привести в соответствие с собственной индивидуальностью. У Мистраля была прямо-таки маниакальная страсть к чистоте и порядку. Среди старых бумаг он нашел в столе какой-то иллюстрированный журнал и, рассеянно перелистывая его, наткнулся на рекламную страничку с фотографией: юноша и девушка, оба красивые, улыбающиеся, держат на сомкнутых ладонях изящный пузырек с духами. Подпись под фотографией гласила: «Blue sky» pour lui et pour elle»[35]. Молодой человек на фотографии был типичным южанином: жгучий брюнет с загорелой кожей и темными глазами. Лицо девушки, обрамленное огненно-рыжими волосами, светилось необыкновенной, почти ангельской красотой.

— Мария! — изумленно ахнул Мистраль.

Он был уверен, что это именно она, еще больше похорошевшая и преображенная опытным гримером. Только взгляд, запомнившийся Мистралю взволнованным и страстным, на рекламной фотографии казался спокойным и умиротворенным.

Журнал был двухлетней давности. В самом низу страницы мельчайшим петитом было напечатано: «Рекламное агентство «Идеалинеа». Милан. Фотостудия Гавацци».

Вооружившись телефонным справочником, Мистраль принялся искать номера рекламного агентства и фотографа. После многочисленных безуспешных попыток он решил оставить агентство в покое и сосредоточился на фотостудии. В свои вопросы он вкладывал столько страсти, что секретарша приняла его за маньяка.

Потребовалось все его упорство, чтобы наконец добиться встречи с Итало Гавацци, который прекрасно помнил рекламную кампанию духов «Блю скай» и ее участников.

— Модели были найдены случайно, — сказал ему фотограф. — Он — какой-то бродяга из Штатов, перекати-поле. Она родом из Романьи. Очень молчалива. Должно быть, каким-то образом связана с одним из руководителей «Блю скай». У меня сложилось такое впечатление, что он всю кампанию затеял в расчете на ее ангельское личико.

— Имя вы помните?

— Руководителя «Блю скай»?

— Нет. Имя девушки.

— Не то Мара, не то Мария… Точно не помню.

— А вы не знаете, где ее можно найти?

— Мне бы следовало сказать «нет», потому что мы не даем телефонных номеров наших сотрудников. Но вы мне симпатичны, поэтому я вам скажу, что я сам ее искал, хотел поручить ей новую работу, и обратился к Джордано Сачердоте, директору агентства «Идеалинеа». Возможно, он сможет вам что-нибудь сообщить об этой девушке.

— Я уже пробовал. Мне не дали никакой информации да еще и обругали.

Итало Гавацци засмеялся.

— Джордано Сачердоте, когда я к нему обратился, сказал мне, что эта модель больше не работает. Что она позировала для рекламы духов, чтобы оказать любезность владельцу «Блю скай», самому хозяину, понимаете? После этого она сразу бросила профессию, хотя могла бы преуспеть и заработать кучу денег.

— Ясно, что ничего не ясно, — обреченно вздохнул Мистраль, прощаясь с фотографом.

В тот вечер он вернулся домой мрачнее тучи.

— Ты смахиваешь лицом на танцора фламенко. Такой же отчаянный и сердитый, — заметила Роза.

— С чего ты взяла?

— Неприятности на работе? — ответила она вопросом на вопрос.

— С работой все в порядке.

— Могу я тебе чем-нибудь помочь?

— Это чисто личное дело.

Роза дулась на него целый вечер. Она любила этого мальчишку как родного сына и была до глубины души оскорблена тем, что он не делится с ней своими секретами.

— Завтра я еду в Милан, — объявил он.

— Я же не могу открыть мастерскую без тебя!

— Придется на денек оставить ее закрытой.

— Тебе когда-нибудь говорили, что у тебя невозможный характер? — возмутилась Роза.

* * *

Не зная города, Мистраль с большим трудом нашел представительство рекламного агентства, после чего ему пришлось столкнуться с еще более значительными сложностями, чтобы добиться личной встречи с доктором Джордано Сачердоте.

Битых два часа он проторчал в скучной приемной. Иногда мимо проходили служащие, смотревшие на него как на забытую кем-то старую рухлядь.

Наконец появился смуглый молодой человек ниже среднего роста и уже с брюшком. Он был похож на гнома. Первое впечатление усиливалось благодаря крупному носу и хитрому выражению глаз.

— Это вы ищете девушку с рекламы духов «Блю скай»? — спросил он с такой едкой иронией в голосе, что у Мистраля тут же возникло нестерпимое желание съездить ему по физиономии.

Джордано держался непринужденно, а его элегантная одежда облагораживала и смягчала даже эксцентричную внешность обитателя лесов. На нем была рубашка с монограммой и ультрамодный галстук с причудливым восточным орнаментом. Не остался незамеченным и золотой «Ролекс» на левом запястье.

— Да, это я. Я ищу Марию Гвиди, — сказал Мистраль.

— Да вы на каком свете обитаете? — насмешливо спросил директор рекламного агентства. — Вы находите фотографию в журнале двухлетней давности, полагаете, что узнали изображенную на ней женщину, и обращаетесь ко мне, словно в бюро находок!

— Мы были друзьями. Мне хотелось бы ее повидать, — принялся объяснять Мистраль, не исключая в дальнейшем и тактики применения силы. У него просто руки чесались взять за горло этого мерзкого карлика.

— А вы, собственно, чем занимаетесь? — осведомился Джордано.

— Если я вам скажу, что я автомеханик, что это изменит в нашей жизни?

— Очень многое. У нас, по крайней мере, появится разумная тема для разговора, а это не так уж мало. Зарубите себе на носу: мы с вами можем побеседовать о чем угодно, но только не о Марии Гвиди.

— А кто вам мешает говорить именно о ней? Может, с ней что-то случилось?

— Почему бы вам не остыть и не сбросить обороты? Я видел ее только один раз, эту вашу Марию, — пояснил Джордано. — Мы вместе работали над запуском духов. Дальше — тишина. Полный вакуум. Вам придется примириться, синьор… синьор…

— Вернати. Мистраль Вернати.

— Так вот, синьор Вернати, постарайтесь уяснить себе, что вы приехали сюда понапрасну. И это не самое худшее, что могло бы с вами случиться.

— Вы от меня что-то скрываете, — вспыхнул Мистраль.

— Послушайте, мальчик мой, — продолжал Джордано, — вы, я вижу, человек незаурядный. Вы могли бы и сами — после соответствующей подготовительной работы — позировать для какой-нибудь фотографии. Но прежде чем приступать к новому делу, вам следует избавиться от навязчивой идеи по имени Мария Гвиди. Забудьте о ней, — дружеским тоном посоветовал специалист по рекламе.

— Она была моей девушкой, — сказал Мистраль.

— Считайте, что Мария вам приснилась, — улыбнулся Джордано.

Когда до него наконец дошло, что от этого недомерка он ничего, кроме обидных шуточек, не добьется, Мистраль вышел из кабинета, хлопнув на прощание дверью.

Вернувшись в Модену, он принялся за работу, но работал мало и плохо. Вечером, поглядев на себя в зеркало, он припомнил слова Розы: «Ты смахиваешь лицом на танцора фламенко. Такой же отчаянный и сердитый». Встречаться с друзьями ему не хотелось, было не то настроение. Мистраль попытался напиться, но его стошнило, как подростка.

Потом наконец моторы, вечная, всепоглощающая страсть, отвлекли его внимание и помогли полностью забыться. Он повесил вырванную из журнала страницу на стене в своей комнате и, глядя на нее по вечерам, перед тем как лечь спать, молился, чтобы Мария ему приснилась.

6

Она словно вышла из кадра какого-то американского фильма: высокая, стройная, длинные и прямые волосы, тонко очерченное лицо, линялые джинсы и шелковая блузка. На шее у нее болтались две старомодные «лейки М-5». Она не сводила с него глаз.

— Это Дженни Кинкейд, — сообщила Кармен, подруга Роберто Герреро, колумбийского пилота «Формулы-1». Герреро был другом Мистраля. — Она хочет с тобой познакомиться, — добавила Кармен.

— Я что, сорвал банк? — засмеялся Мистраль.

— Не исключено. Она работает в английском журнале «Драйвинг», — уточнила Кармен. — Только будь осторожен, она из тех, кто разводит чернила ядом.

Мистраль поднялся, чтобы пожать ей руку и пригласить присесть к их столу. Они находились в кафе «Бурбон» на центральной площади города По[36], то есть на самой границе с Испанией. Пилот доедал свой первый завтрак.

— Мне нужно заглянуть в гостиницу, — тактично сказала Кармен, пока Дженни усаживалась напротив Мистраля.

— Увидимся! — крикнул он на прощание ей вслед.

Дженни внимательно разглядывала гонщика. С тех пор, как он начал участвовать в гонках, Мистраль уже привык ловить на себе настойчивые и зазывные взгляды девушек, вращавшихся в околоспортивной среде. Одних привлекали его храбрость и мастерство, других — его репутация неприступного героя-одиночки, но в любом случае на всех действовала его мужественная красота. Однако чем вызван интерес Дженни Кинкейд, глядевшей на него с откровенным любопытством, понять было не просто.

— Я бы хотела сделать несколько снимков и взять у тебя интервью для моего журнала, — она перешла к делу, не теряя времени даром.

— В моей жизни ничего такого интересного нет. — Он сразу же попытался остудить ее пыл. — А моя карьера, если все пройдет хорошо, начнется завтра. Так что смотри сама, стоит ли терять на меня время.

Стояло чудесное июньское воскресенье, солнце сияло в чистом, прозрачном воздухе. Весь город был охвачен волнением: в понедельник после полудня на местном автодроме должен был состояться розыгрыш Большого приза. Старинная столица Наваррского королевства была оккупирована гонщиками, механиками, журналистами, болельщиками и просто любопытными.

— Все зависит от точки зрения, — заметила Дженни.

— По-моему, ты провела бы время куда разумнее, если бы сходила на экскурсию в королевский замок, — посоветовал Мистраль.

— Меня больше интересует один пилот, работающий по десять часов в сутки в автомастерской в Модене, который платит за бензин, покрышки, пробный пробег и техобслуживание из собственного кармана и имеет в качестве менеджера владельца небольшой колбасной фабрики.

— Ты знаешь обо мне все, — удивился Мистраль.

— Почти. Знаю, что ты выиграл чемпионат по «Формуле Монцы» и занял второе место в «Формуле Италии». Этот колбасник Маливерни оплачивает тебе услуги механика, грузовик и прицеп. Все субсидии спонсоров и доходы от работы в мастерской ты тратишь на право участия в гонках. Мне кажется, из этого можно сделать отличную историю для моих читателей.

— Не стану тебе мешать ее писать. — Он был решительно настроен закончить разговор.

— Но в ней кое-чего не хватает. Женщин и любовных похождений, — уточнила она.

Мистраль глянул на нее исподлобья:

— А может, их и вовсе нет.

— Думаю, ты просто скрываешь пикантные подробности, — лукаво намекнула Дженни.

— Я тебе открою всю правду: на самом деле я «голубой», вставший на путь исправления, — пошутил он.

— Да нет, на «голубого» ты не похож. Ты слишком уверен в себе и абсолютно лишен двусмысленности. — Она взялась разубеждать его так деятельно и энергично, словно приняла его слова всерьез.

Мистраль закончил завтрак.

— Ты слишком доверяешь внешнему виду, — сказал он.

Дженни закинула ногу на ногу и положила на колено руку с длинными точеными пальцами.

— Кармен говорит, что с женщинами ты не церемонишься.

— Кармен много чего знает. Слушай, ты со мной только время теряешь. Поговори с ней, получишь всю информацию из первых рук.

Девушка отодвинула свой стул и принялась снимать Мистраля крупным планом.

— Подозреваю, что в прошлом у тебя была печальная история, оставившая глубокие шрамы.

— Хочешь погадать мне по руке, цыганка?

— В этом нет нужды. Достаточно посмотреть тебе в глаза. Ты так занят прокладыванием себе дороги в этом мире, среди стольких конкурентов, что даже не замечаешь проходящих мимо женщин.

— Тебя я сразу заметил, — признался Мистраль.

— Я вне конкурса, — объявила Дженни.

— То есть ты не соблюдаешь правил? — спросил он, передразнивая ее.

— Вопросы задаю я, — властно напомнила она.

— Ладно, — кивнул Мистраль.

Он поднялся, выудил из кармана брюк банкноту и положил ее на стол.

— После обеда у меня испытания. Вечером лягу пораньше, потому что завтра с рассветом мне надо быть на трассе. Если выиграю, свожу тебя на три дня в Биарриц, — предложил он. — Согласна?

Она глядела на него, не говоря ни слова в ответ.

— Ну конечно, согласна, — не отступал Мистраль. — Тебе тридцать лет, за плечами развод, есть сын, оставленный на попечение дедушки и бабушки в Кенте, и довольно нелепый, путаный роман с женатым редактором твоего журнала. Так почему бы не развлечься, когда представляется случай?

— И все это без гадания по руке? — криво усмехнулась Дженни.

— Достаточно посмотреть тебе в глаза, чтоб понять, что ты поедешь со мной в Биарриц. Если, конечно, я выиграю.

— Может быть. — Она поглядела на Мистраля с любопытством и вновь принялась фотографировать его своей старой «лейкой».

— Что значит «может быть»? Может быть, я выиграю или, может быть, ты поедешь со мной?

— Сам решай. Кстати, у моих родителей нет дома в Кенте, они живут в Йоркшире. А в остальном, что касается моей биографии, надо признать, ты неплохо играешь в «угадайку», — признала Дженни.

— С тобой не соскучишься, — заметил он, целуя ей руку на прощание.

* * *

Это был оглушительный успех. А начиналось все очень и очень скверно. Посреди первого круга, на узком крутом повороте Роберто Герреро пошел на обгон и прижал его слева так, что машина Мистраля коснулась бордюрного камня, стремительно развернулась на сто восемьдесят градусов и лишь чудом удержалась на дороге. У Мистраля хватило мастерства и сообразительности, чтобы прижаться к обочине и пропустить вперед остальные машины, избежав таким образом почти неминуемого столкновения. Он вышел из «пробки» последним, с разрывом в сорок шесть секунд.

Полный круг занимал в среднем минуту и пятнадцать секунд. Мистраль моментально просчитал в уме время и влился в общий поток, чертыхаясь от злости. Потерю сорока шести секунд на такой крутой и извилистой трассе восполнить практически невозможно, обгоны — тем более на первых двадцати кругах, когда пилоты работают в наилучшей форме и с максимальной отдачей, — особенно нелегки. И все же жизнерадостность его натуры возобладала над печальными итогами подсчетов.

Мистраль знал, что на виражах ему нет равных и что именно на извилистых участках придется показать класс. На четвертом круге он обошел пятерых конкурентов, шедших последними, а на двенадцатом вступил в дуэль с Джонни Чекотто, бывшим чемпионом мира по мотокроссу.

Мистраль безусловно превосходил Чекотто в скорости и все же никак не мог улучить момент и найти место для обгона. Он шел по пятам целый круг, ошибся в переключении скоростей на подъеме и потерял почти секунду. На следующем круге он опять нагнал Джонни, и тот, увидев, что не может превзойти соперника, поступил как настоящий друг: дал ему дорогу. Этот благородный жест Мистраль запомнил на всю жизнь.

На двадцатом круге, пока он обходил другого конкурента, Мистраль заметил голубой флаг: кто-то впереди него обгонял его ближайшего соперника. Отмашку дали для Бутсена, шедшего вторым после Герреро. Ему предстояло обойти Бутсена и броситься в прямую атаку на Герреро.

Герреро был метров на пятьдесят впереди и никому не собирался их дарить, даже лучшему другу.

На пятидесятом круге Мистраль шел за ним вслед и мчался как одержимый. Его шины начинали сдавать, но он не снимал ноги с педали акселератора, прекрасно зная, что и Герреро надел такую же резину, а значит, по всей вероятности, должен испытывать те же проблемы.

Он пошел в решительную атаку на узком повороте, в том самом месте, где колумбиец едва не выбил его с трассы на первом круге. Друг увидел его в зеркальце заднего обзора и понял, что не сможет и дальше загораживать ему дорогу, не рискуя вызвать аварию: на это уже не было ни места, ни времени. Ему ничего иного не оставалось, кроме как строго следовать выбранной траектории и гнать машину во всю мощь в надежде удержать преимущество.

Мистраль обогнал его на выходе из виража и пересек финишную черту, выиграв нос.

Это была фантастическая победа, он испытал высшее блаженство, делая круг почета в гордом одиночестве, оглушенный громом аплодисментов, предназначенных на сей раз исключительно и только ему. Толпа скандировала его имя, наполняя весь автодром многоголосым эхом.

До боксов, выстроенных в парке напротив железнодорожного вокзала По и напоминавших караульные будки, он добрался из последних сил. Его поджидала группа поклонников и несколько журналистов, но в тот самый момент, когда он мог бы насладиться приветствиями толпы возле пьедестала почета, на котором должно было состояться награждение, силы оставили Мистраля. Ему немедленно оказали помощь и отнесли на носилках в медпункт. Его организм был обезвожен, руки свело судорогой.

Мистраль был настолько измучен, что почти час пролежал на носилках с иглой капельницы в вене. Наконец он понемногу пришел в себя и, покидая медпункт, с удовольствием заметил лукавую улыбку Дженни Кинкейд.

— Три дня в Биаррице, — напомнила она ему.

— Но за руль сядешь ты, — ответил Мистраль.

Дженни была удивительно хороша в ослепительном зареве заката, смягченном легкой грустью наступающей ночи. — Я тебе покажу, что такое скорость, — пообещала она.

Рядом с ними возник запыхавшийся от бега администратор соревнований.

— К телефону, — выдохнул он, обращаясь к Мистралю.

— Кто меня спрашивает?

— Энцо Феррари.

— Энцо Феррари? — переспросил он, не веря своим ушам и решив, что ослышался.

— Он самый, — подтвердил, едва дыша, администратор гонок.

— Невероятно! — воскликнул Мистраль, всплеснув руками от изумления.

— Ну так что? Ты решил? — торопила его Дженни.

— Скажите ему, что я уже уехал, — улыбнулся Мистраль, усаживаясь в потрепанный «Остин-Моррис» Дженни Кинкейд.

Если Энцо Феррари действительно им заинтересовался, он найдет способ связаться с ним еще раз.

— Поехали, Дженни. Нас ждет Биарриц.

Дженни посмотрела на него, как на марсианина:

— Теперь я вижу, что ты действительно необыкновенный человек, Мистраль Вернати, — сказала она, заводя мотор.

7

Мистраль был счастлив. Он выиграл еще одну гонку, рядом с ним была красивая и желанная женщина, и теперь он загорал в саду отеля «Пале», самого дорогого и элегантного в Биаррице. В будущем сезоне он будет участвовать в соревнованиях «Формулы-1» в составе «О'Доннелл», весьма солидной английской команды. Предварительные переговоры завершились рукопожатием между ним и менеджером команды Джонни Грэем. Теперь Грэй ждал его в Англии для подписания контракта.

«О'Доннелл» была неплохой машиной, но, чтобы стать конкурентоспособной, ей нужен был классный пилот вроде него и новая рама. Мистраль знал, что идея с алюминиевым кузовом безнадежно провалилась, но Грэй обещал ему совершенно новый «болид», способный произвести революцию в автомобилестроении. Инженер-конструктор команды был родом из Штатов и принимал участие в создании «Геркулеса»[37], а теперь должен был использовать драгоценный опыт при разработке нового кузова.

— Я не прошу верить на слово, сам все увидишь, — заверил его Грэй.

Поговорили они и о деньгах и сошлись на цифре довольно скромной в сравнении с заработками пилотов, уже завоевавших себе прочное положение, но показавшейся Мистралю просто астрономической. Обо всем об этом он теперь вспоминал, улыбаясь собственным мыслям, и Дженни, растянувшаяся на лежаке рядом с ним, заметила улыбку у него на губах.

— Попробую угадать, о чем ты думаешь, — весело предложила она.

— Даром потратишь время. Ничего интересного я тебе сообщить не смогу.

Со стороны бассейна, утонувшего в зелени сада, доносились радостные вопли детей, игравших в воде.

Подошел официант, чтобы узнать, желают ли они обедать в саду.

— Нет, спасибо, — ответила Дженни. — Мы через час уезжаем. — Она не сочла нужным посвятить его в свои планы.

Выждав, пока официант отойдет подальше, Мистраль обиженно спросил:

— Как же так?

— Три дня в Биаррице. Забыл? Каникулы окончены, — ошеломила его Дженни.

— Как быстро они промелькнули, — с грустью вздохнул Мистраль.

— Время бежит быстро, когда тебе хорошо, — заметила она.

— Ты оказалась отличной учительницей английского, — прошептал он на ухо Дженни, гладя ее по спине.

— Тебе не кажется, что это довольно банальный комплимент? — Она притворилась разочарованной.

— Искусство лести мне никогда не давалось, — признался Мистраль.

— Уж если на то пошло, в иронии ты тоже не силен, — засмеялась Дженни.

— Я тебя разочаровал. Мне очень жаль. А ты была необыкновенной во всех отношениях, — вздохнул он.

— Вот так-то лучше! Комплимент всегда приятен женщине, — лукаво улыбнулась Дженни.

— Это что, английская поговорка?

— Международная и во-о-от с такой бородой! — расхохоталась она.

Мистраль подумал, что вскоре предстоит расплачиваться за гостиницу и это обойдется ему в кругленькую сумму. Да, отдых в Биаррице оказался дорогим удовольствием, но дело того стоило. Ему придется потратить все свои сбережения и аннулировать кредитную карточку. Дженни об этом никогда не узнает.

— Знаешь, что я тебе скажу, Дженни Кинкейд? Завидую тому, кто тебя любит. Что касается меня, надеюсь вскоре снова тебя повидать. — Он подумал в эту минуту о предстоящей поездке в Англию для подписания контракта с «О'Доннелл».

— Ты хочешь сказать, что будет следующий раз?

— Надеюсь, что очень скоро, — пообещал он.

Они распрощались в По в тот час, когда последние лучи заката догорали на горизонте.

Он готовился к отъезду в Модену, она — в Лондон.

— Я напишу о тебе хорошую статью, — сказала Дженни на прощание.

— Сохрани для меня экземплярчик. Вот выучу как следует английский и смогу оценить ее по достоинству, — ответил он.

Они обнялись, и через секунду Мистраль уже не думал о ней.

* * *

Энцо Феррари вновь вышел с ним на связь в июле, и на этот раз Мистраль отправился в Маранелло. Было жарко, как в преисподней. Волны горячего воздуха плясали над корпусами сборочных цехов. Как только он вошел в ворота храма мирового автомобилизма, к нему подошел высокий худощавый молодой человек с живыми и проницательными глазами.

— Я Ренцо Карони, управляющий «конюшни» Феррари. Мы вас ждем, — начал он приветливым и уверенным тоном.

Они обменялись энергичным рукопожатием.

— Просто не верится, что я здесь по приглашению великого человека, — признался Мистраль.

— Значит, у вас есть для этого данные. Командор[38] не теряет времени с людьми, к которым не питает уважения, — сказал Карони, широким жестом приглашая Мистраля укрыться от африканской жары в здании конторы.

Мистраль сочувственно улыбнулся сопровождающему, но задержался во дворе, не желая переступать порог здания. Ему нравилось осматриваться вокруг, любоваться заводскими корпусами, в которых создавались шедевры мировой автомобилистики. Тут он увидел, как в дверях одного из цехов появились двое мужчин и женщина. Одного из вышедших во двор он сразу узнал: это был Энцо Феррари. Несмотря на почтенный возраст, он шел энергичным шагом. Второй был светловолосым великаном, своим обликом он напомнил Мистралю древнего викинга. Между ними шла молодая дама. Высокая, тоненькая, она грациозно и легко переступала по раскаленному асфальту заводского двора, как манекенщица по подиуму на показе высокой моды.

Ее стройный стан был туго стянут шелковым платьем, желтым в черный горошек. На ногах — черно-желтые босоножки на головокружительном каблуке, на руках — длинные желтые перчатки выше локтя. Волосы были спрятаны под широкополой шляпой из черной соломки, большие солнечные очки скрывали глаза и часть лица.

Мистраль был очарован красотой женщины. Может, это особа королевской крови, подумал он.

Эта женщина казалась существом не от мира сего, и в то же время, когда она в сопровождении двух мужчин прошла в нескольких метрах от него, Мистралю почудилось в ней что-то странно знакомое.

— Ослепительна, — прошептал он ей вслед, провожая глазами всех троих. Они явно направлялись к воротам.

— Здесь, в Маранелло, бывает много красивых женщин, — заметил Карони.

— Вы ее знаете? — встрепенулся Мистраль.

— Я знаю его. Он предприниматель из Цюриха, его зовут Петер Штраус, — объяснил сопровождающий и добавил: — Давайте все-таки войдем внутрь, здесь расплавиться можно. Командор будет через минуту.

Мистраль неохотно дал увести себя в контору, хотя дуновение прохладного кондиционированного воздуха немедленно принесло ему чувство облегчения.

Они вошли в небольшой конференц-зал, уставленный кожаными креслами и диванами. Все стены были увешаны фотопортретами прославленных гонщиков.

— Хотите чего-нибудь прохладительного? — спросил Карони.

— Нет, спасибо. Ничего не нужно, — ответил Мистраль, рассматривая фотографии в рамках.

— Командор придает большое значение знакомству с вами, синьор Вернати. Скажу вам больше: не ссылайтесь на меня, но вы один из очень и очень немногих людей, с кем он пожелал встретиться лично.

Великий Энцо Феррари вскоре присоединился к ним и сразу же покорил Мистраля своим сердечным радушием.

— Я очень рад наконец-то встретиться с вами, — сказал он, крепко пожимая руку гонщику. — Мои люди положили на вас глаз уже очень давно. Я слышал о вас прекрасные отзывы. Это правда, что вы и в двигателях разбираетесь?

— Я давно уже с ними работаю. Меня можно считать приличным механиком, особенно если требуется скрутить проволочкой пару старых железок, — пошутил Мистраль.

Феррари сел в кресло, жестом приглашая Мистраля занять место напротив себя. Молодой человек ощутил на себе его изучающий взгляд, проницательный и острый, но не почувствовал смущения.

— Я ценю скромность в молодежи. Не люблю бахвальства, — продолжал Феррари. — Но я пригласил вас в Маранелло, конечно же, не по этой причине. Нет, никак не по этой, — добавил он, покачивая головой. — Я, как и любой конструктор гоночных машин, люблю находить пилотов, достойных меня и моих «болидов». В этом я похож на Чаплина. Вы меня понимаете? Я создал себя самого и окружающий меня мир по своему образу и подобию. Когда я выпускаю новую спортивную машину, то немедленно начинаю искать пилота, который смог бы играть на ней, как на скрипке. Поэтому должен сразу же предупредить вас: в тот самый момент, когда гонщик вступает в команду Феррари, мы с ним заключаем нечто вроде брачного договора, и этот договор предусматривает совместное владение имуществом из расчета пятьдесят на пятьдесят. Если бы у меня не было превосходных гонщиков, я ничего не сумел бы создать. С другой стороны, хороший пилот может проявить свои лучшие качества, только если работает со мной. Видите ли, синьор Вернати, я утверждаю, что автомобиль — это сумма технологии, вершина инженерной мысли, но если за рулем сидит идиот, все усилия, ушедшие на его создание, можно считать потраченными впустую.

— Вы очень ясно выразились, командор, — улыбнулся Мистраль, припоминая множество анекдотов, окружавших имя великого чудака.

— Давайте вернемся на грешную землю. К нам с вами, синьор Вернати. Мое предложение таково: вы становитесь членом моей команды. Поверьте, вы никогда об этом не пожалеете.

Мистраль вспомнил о рукопожатии, которым обменялся с Джонни Грэем при заключении договора, хотя фактически еще ничего не было подписано: он только собирался съездить в Англию. Участвовать в гонках на «Феррари» — это была золотая мечта любого пилота.

Старик преподносил ему уникальную возможность на серебряном блюде. Ему хотелось биться головой об стену, настолько невыносимо было разрываться между желанием принять заманчивое предложение и намерением сдержать слово, данное англичанам. Он не решался заговорить, и Феррари, нахмурившись, взглянул на него с подозрением.

— В чем дело, Вернати? Можно подумать, я вам сделал непристойное предложение, — пробормотал он сквозь зубы.

— Ваше предложение даже слишком заманчиво, — отозвался Мистраль.

— Невеста не может быть слишком хороша. Говорите прямо, молодой человек, — Феррари начал не на шутку сердиться. — Я предпочитаю самую горькую правду самой сладкой лжи.

— Я связан словом с командой «О'Доннелл», — выпалил Мистраль на одном дыхании.

Старик смерил его долгим испытующим взглядом:

— Только словом или подписью? — спросил он.

— Для меня рукопожатие равносильно подписи, — отрезал молодой человек.

В маленьком зале воцарилось тяжелое молчание. Ренцо Карони переводил взгляд с великого старика на молодого гонщика, все более утверждаясь в мысли, что эти двое созданы, чтобы идти по жизни рука об руку.

— Мне безумно хочется вытолкать вас отсюда к чертовой матери, — взорвался Феррари и тут же поспешил добавить: — Но я этого не сделаю. Такая верность слову заставляет меня думать, что я не ошибся на ваш счет. Вы действительно молодец. Жаль, что нам не суждено работать вместе, но больше всего я жалею вас. «О'Доннелл» никогда не доставит вам такого удовлетворения, какое вы могли бы получить от езды на «Феррари», — изрек он, поднимаясь на ноги. Директор «конюшни» тут же поспешил последовать его примеру.

— Я очень надеюсь, что вы ошибаетесь, командор. Но пока я могу лишь заверить вас, что знакомство с вами доставило мне огромное удовольствие, — сказал Мистраль с твердостью в голосе.

— Я никогда не ошибаюсь. И черта с два я вас выпущу отсюда просто так. Не надейтесь! Сейчас я вам покажу завод. Пусть вас помучит сознание упущенной возможности, — улыбаясь, заключил Феррари.

Пока они выходили из зала, Мистраль с напускной небрежностью заметил:

— Какая удивительная красавица сопровождала сегодня вашего клиента.

— Да уж, лакомый кусочек. И не болтлива: ни слова лишнего! Мы два часа провели вместе, так она и голоса не подала ни разу. Кроме «Здравствуйте», я ничего от нее не услышал, — заметил Феррари.

— Вы знаете, кто она?

— Конечно. Она загадочная женщина. Таинственная незнакомка. Вот уже четыре года она с Петером Штраусом, но никто о ней ничего не знает.

8

Мария узнала его с первого взгляда, и ее сердце учащенно забилось. За четыре года Мистраль совершенно не изменился, в то время как она, по крайней мере внешне, стала неузнаваемой: из деревенской девочки превратилась в элегантную светскую женщину. А он так и остался мальчишкой с непокорным хохолком волос на макушке, ну, может, немного возмужал и похорошел, но сохранил прежнее выражение обаятельной бестии. И становился настоящим героем в мире автомобильного спорта.

Она пристально следила за его карьерой гонщика. В эти самые дни она увидела опубликованную в одном журнале фотографию Мистраля в обществе хорошенькой английской журналистки. Фото было сделано «скрытой камерой» в Биаррице при помощи мощного телеобъектива, заставшего парочку в явно любовной позе на бровке бассейна при отеле «Пале».

Мария обращала взгляд в прошлое, но выплывавшие из него воспоминания не всегда были ясно различимыми. Одного только Мистраля она помнила совершенно отчетливо.

Пройдя почти рядом с ним у выхода из конторы завода в Маранелло, Мария ощутила устремленный на нее пристальный взгляд Мистраля, и ей стало не по себе. Словно ища защиты, она взяла под руку Петера Штрауса и вновь пошла вперед.

Чуткий к малейшим изменениям в настроении Марии, Петер заметил, что с ней происходит нечто необычное.

— Что-то не так? — заботливо спросил он, пока они садились в машину.

— Все в полном порядке, — ответила она, стараясь успокоиться.

Петер бережно, с удивительной для такого великана деликатностью, снял с нее солнцезащитные очки и заглянул ей в глаза.

— Девочка моя, что происходит? — спросил он с отеческим участием.

Мария сделала полупризнание:

— Призраки прошлого.

Петер обнял ее за плечи, приписывая внезапную перемену в ее настроении мрачной туче, укрывшей непроницаемой завесой страшный эпизод пережитого ею насилия. Он знал, что ее душевное равновесие полностью не восстановится до тех пор, пока не развеется эта черная туча.

Мария искренне ценила терпеливые и настойчивые попытки Петера Штрауса вывести ее из состояния самоизоляции, в котором она укрылась от мира. Понадобилось много месяцев, чтобы убедить ее вновь взглянуть в лицо жизни. Она доверилась этому доброму человеку не по собственному выбору, а как раз наоборот, потому что выбирать не приходилось. Так потерпевший крушение хватается за любой обломок, лишь бы выплыть.

Когда ее выписали из клиники в Болонье, Петер дал ей убежище в своем доме на озере Комо, на сказочной грандиозной вилле. Ничего прекраснее Мария в жизни своей не видела и даже вообразить не могла, что такие великолепные дома бывают на свете. Величавое спокойствие огромного озера нравилось ей и помогало обрести мир в душе. Мария мало говорила о себе. Из-за потери памяти у нее не сохранилось воспоминаний о последних трагических событиях, включая все, что было связано с ее кратким пребыванием у Моретты на загородной вилле в Болонье. В ее сознании зиял черный провал, она постоянно чувствовала себя подавленной и скованной.

Иногда Марии казалось, что в густой пелене тумана, обволакивающей ее память, открывается просвет, но эти краткие вспышки ничего не проясняли и лишь пугали ее до смерти.

— Вы боитесь воспоминаний, — говорил ей психиатр, заботам которого Петер доверил ее по рекомендации своего личного врача. Опытный психотерапевт швейцарской школы по имени Роберто Бергонци успешно помог многим пациентам справиться с не менее тяжелыми проблемами. — Вычеркнуть из памяти неприятные события, что ж, это своего рода форма психологической защиты, но она создает значительные трудности для вас, — объяснял он.

После целого года регулярных визитов к врачу Мария не продвинулась ни на шаг: она по-прежнему ничего не помнила, глубоко укоренившийся в ее душе необъяснимый страх вызывал у нее депрессию.

— Не думаю, что мне удастся выздороветь, — как-то раз призналась она психиатру.

— Но вы же хотите вновь обрести самое себя? — спросил доктор Бергонци.

— То, чего хочу я, не имеет значения, — ответила Мария с горькой иронией. — К сожалению, и то, чего хотите вы, тоже не влияет на ход вещей.

Врач ободряюще улыбнулся ей:

— Желание вылечиться — это отправная точка для разрешения проблемы, но мы должны продолжать работать вместе, и я уверен, что в один прекрасный день память вернется к вам, а страх, терзающий вашу душу, исчезнет навсегда.

Петер уговорил ее принять участие в рекламной кампании по выпуску духов «Блю скай». Мария позировала у знаменитого фотографа. Она сделала это из благодарности, но ее состояние ухудшилось.

Петер ухаживал за ней, как родной отец. Он брал ее с собой в деловые поездки, нанял ей учителей, чтобы она научилась играть в теннис, кататься на лыжах, ездить верхом. Специальные преподаватели, носители языка, обучали Марию английскому и французскому. Все это она делала успешно, но без особой охоты. Среди немногих вещей, воспринятых ею с энтузиазмом, была эта поездка в Маранелло. Марии нравились скоростные машины, особенно марки «Феррари». Чтобы доставить ей удовольствие, Петер приобрел для нее последнюю модель «Феррари».

— Машины напоминают мне об одном парне, в которого я была влюблена, — как-то раз призналась она ему.

— У него тоже была быстроходная машина? — спросил Петер, старавшийся с максимальной осторожностью и тактом разузнать о ней как можно больше в надежде помочь Марии разогнать тени, омрачавшие ее прошлое.

— Всего лишь переделанная малолитражка, — неохотно ответила она и быстро сменила тему разговора.

Лимузин и машина сопровождения выехали на автостраду Дель-Соле[39].

Мария молча сидела рядом с Петером. Он смотрел на нее с нежностью. Все чаще при виде Марии Петер испытывал желание. Этот ангел, которого он подобрал растерзанным на обочине дороги, завладел его сердцем.

— Мне хотелось бы съездить на кладбище в Каннучето, — вдруг сказала Мария.

— Курс на Болонью, — приказал Петер шоферу.

Через два часа они достигли родной деревни Марии.

— Ты уверена, что хочешь пойти одна? — с беспокойством спросил Петер.

Она с улыбкой кивнула и, выйдя из машины, уверенно направилась по дороге своего детства, вдоль которой тянулись по обеим сторонам высокие тополя, всей грудью вдыхая запах родной земли. Каннучето казалось местом, которого не коснулось течение времени. Немногочисленные местные жители, проезжавшие на велосипедах мимо незнакомой элегантной дамы, оглядывались на нее с любопытством.

Войдя на кладбищенский двор, Мария вспомнила ледяной сумрак январского вечера, когда она в последний раз посетила это печальное место, чтобы проститься с родными.

Кладбищенские дорожки были пустынны, неумолчно стрекотали цикады. Она подошла к могиле семьи Гвиди и остановилась, чтобы прочесть молитву. Затем сняла шляпу из черной соломки, положила ее у могильного камня, освободив массу мягких, пушистых рыжих волос, и преклонила колени.

— Прощайте, — прошептала она, — мама, папа, бабушка, Антарес, Эней, Луиза.

После долгого молчания Мария поднялась и направилась к выходу. Она шла медленно, разглядывая могилы по сторонам дорожки, и случайно ее взгляд упал на плиту, на которой были высечены имена Моретты и Бенито Моранди. Внезапно туман, застилавший ее память, рассеялся, и Мария вспомнила. Закрыв лицо руками и дрожа от ужаса, она вновь услыхала голоса своих мучителей, избивавших и насиловавших ее. Страх приковал ее к месту. Потом она очнулась и бросилась бежать, выбежала из ворот кладбища и кинулась к Петеру, ища защиты в его крепких объятиях.

— Я все вспомнила, — сказала она в слезах. — Теперь я могу рассказать тебе обо всем.

9

Наконец у Петера Штрауса оказались в руках все кусочки мозаики, из которых он намерен был сложить целостную картину событий. Он располагал несколькими важными уликами для установления личности насильников Марии. Она рассказала ему все, начиная со своего приезда в Болонью и до изнасилования на заброшенной сыроварне. Рассказала и о катушках с магнитофонными записями, в подробностях описав тайник, рассказала о смерти Рокко Лигуоро, о роли Антонино в этой трагической истории.

Петер внимательно выслушал Марию, ни разу не прервав, давая ей возможность наконец-то освободиться от мучивших ее кошмаров.

— Моретта знала, она говорила мне, что с ней непременно произойдет что-то ужасное. Она заставила меня пообещать, что я отнесу пленки в полицию, если с ней случится беда. Но прошло уже столько времени… Эти люди могли их обнаружить и уничтожить, — так закончила Мария свой длинный рассказ.

— Нам ничего иного не остается, как поехать и проверить на месте, — предложил Петер. — Давай съездим туда, на холмы. Как ты думаешь, сумеешь узнать эту виллу? — спросил он.

— Думаю, да. Но столько времени прошло… Там наверняка все изменилось, — возразила она.

— Попробовать стоит, — решил Петер. — Но я должен быть уверен, что ты в силах вернуться в это проклятое место, — заботливо добавил он.

— Если ты будешь со мной, ничто меня не испугает. За эти годы я научилась доверять тебе во всем. Ты мой единственный защитник, моя опора, Петер. Ты даешь мне уверенность в себе, — призналась Мария, прижимаясь к нему с доверчивостью ребенка.

Петер провел рукой по ее волосам и вновь почувствовал нарастающее влечение.

— Что с тобой? — спросил он с ласковым упреком, тихонько отстраняя ее от себя. — Становишься сентиментальной? Ты же сильная женщина. Ты всегда была сильной. А теперь у тебя больше нет причин для страха.

Петер предоставил Марии самой сесть за руль, когда они выехали в район загородных холмов, пытаясь найти виллу Моретты.

— Это здесь, — уверенно объявила она, останавливая машину. — Въехать можно вон через те ворота. — Она указала на массивное сооружение из кованого железа. — Вилла вон там.

Здание смутно виднелось за деревьями.

— Похоже, здесь никто не живет, — заметил Петер. И действительно, подъездная дорожка заросла травой, несколько фонарей было разбито, а ставни плотно притворены. — Вилла была собственностью Моретты? — спросил он.

— Она мне говорила, что вилла сдается внаем какой-то швейцарской фирмой. Может, войдем и поглядим, что к чему? — предложила она.

— В настоящий момент мы можем сделать только одно: вернуться домой. Все остальное потом.

Мария вновь завела мотор и тронулась по направлению к Болонье, чтобы выехать на автостраду.

* * *

Они вернулись на озеро к вечерней заре. За лимузином, как всегда, не отставая, следовала машина охраны. Вилла Петера Штрауса возвышалась на мягко закругленном холме и была окружена внушительной стеной со стальными воротами, которые открывались при помощи электроники и были снабжены системой видеослежения, определявшей личность визитера. К тому же вход на виллу денно и нощно охраняли двое часовых.

Подъездная аллея на большом отрезке огибала озеро, от которого была отделена каменной балюстрадой, увенчанной вазами, вырезанными из камня и украшенными орнаментом в виде цветочных гирлянд. Из них свешивались пышные побеги венерина волоса. Вазы чередовались с каменными львиными головами.

Затем дорога, вдоль которой тянулись великолепные вековые магнолии, толстые ивы и благоухающие лимонные деревья, начинала широкими поворотами подниматься вверх ко вторым воротам, вновь преграждавшим путь автомобилям. Над воротами возвышалась надстройка в виде изящной и легкой башенки, ее стены были увиты богато разросшимися ветвями бугенвиллей. Один из часовых включил электронное устройство, чтобы пропустить обе машины. Дом был окружен еще и третьей изгородью с охраняемыми воротами, расположенной вблизи мостика, ведущего в огромный итальянский сад. Сама вилла пряталась в глубине парка.

Когда Мария впервые увидела эти грандиозные крепостные сооружения, они показались ей чрезмерными. Но потом, познакомившись поближе с обстановкой дома и составив себе пусть даже весьма приблизительное представление о величине состояния Петера, она поняла, что все эти предосторожности просто необходимы. В самом деле, джинсы «Блю скай» были для Петера всего лишь детской забавой. Его интересы простирались от медных и серебряных рудников в Южной Америке до австралийского рынка шерсти и долевого участия в капиталах нескольких швейцарских банков. Штраус располагал воздушной флотилией, его корабли бороздили океаны. Все это происходило на условиях полной анонимности. В газетах его имя упоминалось чрезвычайно редко.

Что касалось его частной жизни, Петер установил раздельное проживание с женой через три года после рождения Джанни, их единственного сына. При этом ему удалось избежать скандала и светских сплетен.

Страстным увлечением Петера было коллекционирование произведений искусства. Он скупал по всему миру картины, скульптуру, антиквариат, и все это было сосредоточено в залах громадной виллы на озере Комо.

— Искусство никогда не вызывает у меня разочарования, чего не могу сказать о людях, — часто говаривал Петер. — Знаешь, Мария, — признался он ей однажды, — мне нравится собирать в надежном месте эти исторические реликвии. Я веду с ними разговор, они не дают мне скучать и спасают от одиночества.

Он был богат и могуществен, но при этом разрывался между жаждой жизни и страхом смерти. Прошлое терзало его, напоминая о несведенных счетах, умножая в его душе сомнения и вопросы, на которые он не находил ответов.

— Эта вилла кажется специально выстроенной для того, чтобы восполнить чье-то отсутствие, — как-то раз сказала ему Мария.

— Может быть, твое отсутствие, — ласково подсказал Петер.

Она ничего не ответила.

На вилле время как будто остановилось: мебель, гобелены, утварь — все было выдержано в классическом стиле XVIII столетия.

— Все, что ты здесь видишь, — объяснил ей Петер, — вывезено с берегов Луары, точнее из замка графов Марэ де Ларошфуко, сгоревшего во время революции. Владельцы предусмотрительно эвакуировали всю обстановку прежде, чем их дом был сожжен. Впоследствии мебель, ковры, гобелены, картины, серебро, посуда были частично проданы, а в остальной части раздарены. Ну а я, со свойственным мне упрямством, нашел план замка и множество подробных зарисовок внутреннего убранства, годами вел поиски, покупал на аукционах, у антикваров и у частных лиц по всему миру, но в конце концов в точности воспроизвел всю обстановку.

— Удивительно и странно, — заметила Мария.

— Именно так. Если смотреть со двора, это просто очень большая, но безликая вилла. Внутри же это роскошный замок XVIII века. Один из самых прекрасных, — заявил он с гордостью.

Любуясь чудесным заходом солнца, исчезавшего в водах озера, Мария и Петер пешком пересекли итальянский парк. Когда они вошли в вестибюль виллы, на землю уже опустились вечерние тени, а в чистом небе ярко и отчетливо засиял лунный серп.

Мария поднялась на второй этаж. Ей выдался трудный день, полный переживаний, зато она наконец-то чудесным образом сумела вырваться из-под свинцовой тяжести, гнувшей ее к земле и причинившей столько страданий за последние четыре года. Войдя к себе, Мария решила принять душ и надеть, как она в шутку выражалась, вечерний туалет.

Завернувшись в длинный белый шелковый халат, она прилегла на диване с обивкой из стеганого бархата. Мысленно вновь пробегая события прошедшего дня, перевернувшие всю ее жизнь, Мария опять, как уже бывало не раз, спросила себя, какую, в сущности, роль играет ее присутствие в жизни Петера Штрауса. Она не была ему ни дочерью, ни подругой, ни любовницей. Уже не раз она ощущала, как все ее существо словно ломается под бременем неуверенности. Но потом приходил он, крепкий, как скала, и все ее сомнения пропадали. Однако она не желала быть лишь канарейкой в золотой клетке, куда поместил ее Петер.

В этот день ее душевное равновесие подверглось тяжкому испытанию. Но Мария отметила, что время не изменило и не ослабило силы чувства, которое она испытывала к Петеру.

Она наугад взяла книгу с полки и открыла ее: это был томик стихов Джона Донна.

Мечтая о тебе, тобой владею,

Вся наша жизнь, вся радость лишь в мечтах.

«Какая высокая и благородная мысль», — думала Мария, чувствуя в то же время, что не может целиком ее принять. Возможно, она мечтает о Мистрале, потому что не может им завладеть. Ну а если бы сумела, стала бы она от этого счастливей?

Пока Мария задавала себе этот и другие вопросы, на которые не находила ответа, раздался стук в дверь. Это был Петер. Каждый вечер, когда они оставались на вилле, он заходил навестить ее перед сном.

— Не помешаю? — спросил Петер.

— Присядь, — ответила Мария, обрадовавшись его приходу: Петер отвлек ее от безнадежных и мрачных мыслей.

— Что ты читаешь? — Петер сел в ногах дивана.

Она протянула ему томик, и он открыл его наугад. На полях страницы было написано карандашом его имя рядом со следующими строчками:

Слон — дивное творение природы,

Он столь же безобиден, сколь огромен.

Петер чистосердечно рассмеялся:

— Приятно, когда тебя сравнивают со слоном. Это то, что ты думаешь обо мне? — спросил он с любопытством.

— Это то, что Джон Донн думает о слоне, — сказала она, избегая прямого ответа.

— Отсюда видно, как мало он знает об этих животных: разъяренный слон может повергнуть в ужас всю округу, — заметил Петер, возвращая ей книгу.

— Я очень устала, — Мария решила переменить тему.

— У тебя сегодня выдался тяжелый день. Ты вновь пережила трагические минуты. Обсуди все это завтра с психиатром.

— Я к нему больше не пойду.

— Что-то не так? — встревожился Петер.

— Нет, все в полном порядке. Просто я поняла, что настал момент, когда надо взять себя в руки и посмотреть, удастся ли мне справиться собственными силами.

— Решай сама, — поощрил ее Петер. — Я завтра уезжаю. Меня не будет несколько дней. Давай отложим все до моего возвращения. Согласна?

— Я подожду тебя.

— А ты не хочешь поехать со мной?

— Предпочитаю остаться дома, если не возражаешь. Честное слово, я совершенно без сил.

Петер вновь взял книгу и прочел вслух:

Я дважды глуп: влюблен и это чувство

В элегиях печальных изливаю.

— Я должна тебе верить? — робко спросила Мария.

— Нет. Зверюга моего тоннажа, да еще в таком возрасте, не может говорить о любви, не рискуя показаться смешным. Спокойной ночи, ангел мой. — Он на прощание поцеловал ее в волосы.

— Ты не можешь показаться смешным. Я никогда в жизни не встречала более серьезного и внушающего доверие человека, чем ты. И бывают минуты, когда я нахожу тебя очень привлекательным.

Но этих слов Петер Штраус уже не услышал: он вышел из комнаты, погруженный в печальные мысли, и отправился по длинному коридору в свои апартаменты.

10

С тех пор как Мария вошла в его жизнь, Петер Штраус помолодел телом и душой. В детстве он любил сидеть на берегу реки и бросать плоские камешки, пуская «блинчики» по воде, пока его мать стирала белье богатым людям. Руки у нее были сработаны до костей, иногда, даже в сильную жару, ее от усталости начинала бить дрожь.

— Что с тобой, мамочка? — спрашивал он в тревоге.

— Ангел пролетел и задел меня крылом, — отвечала она, чтобы его успокоить.

— А где он теперь? — мальчик принимался оглядываться в поисках чудесного видения.

— Не знаю, малыш. Кто ж это может знать? У ангелов большие крылья. Они тебя задевают и тут же улетают далеко-далеко.

Мария стала его ангелом. Она была рядом уже долгое время, но ему казалось, что когда-нибудь, рано или поздно, она исчезнет, улетит далеко-далеко. Однако она не исчезала, она ждала его с робкой улыбкой, с трепетно бьющимся сердцем, со своей чистой душой, которую кто-то попытался, но не сумел запятнать.

Казалось, он уже много лет назад и думать забыл об ангелах своего детства, но вот появилась Мария и вновь напомнила о них, вновь заставила его мечтать о любви.

Ему вспомнились слова Махатмы Ганди. Великий мудрец, никогда не отвечавший злом на зло, безропотно сносивший любое насилие, не прощал надругательства над женщиной. «Если кто-то изнасилует твою жену, твою мать или твою сестру, — говорил он, — ты должен отплатить». Обуреваемый мыслями о любви и мщении, Петер направился в свою цюрихскую контору. Штраус намеревался во что бы то ни стало отыскать разгадку Марииной истории.

Он перепробовал все мыслимые и немыслимые комбинации, чтобы найти дом Моретты или связанных с ней людей, но безрезультатно. В Болонье по этому адресу не было недвижимости, принадлежавшей какой-либо из швейцарских компаний. Тогда он решил сделать перерыв в своих поисках и позвонил в Инсбрук.

— Дом Фукс, — отозвался женский голос.

Петер удрученно покачал головой. Он звонил на виллу, где жила его жена с их единственным сыном Джанни. «Гастролерша», как он ее называл, предпочитала носить свою девичью фамилию.

Когда они познакомились, а было это уже более четверти века назад, она с восторгом согласилась на брак, избавлявший ее самое и всю ее семью от тисков аристократической нищеты.

Но когда богатство вошло в привычку, Петер, этот грубый мужлан, лишенный прочных корней и глубоких традиций, стал постепенно все больше раздражать Марианну. Она начала попрекать его отсутствием хороших манер, неотесанностью, «уличными», как она говорила, выходками. Постепенно она отдалялась от Петера, всячески давая ему понять, что он будет наихудшим из отцов для их ребенка. Так они, по обоюдному согласию, пришли к раздельному проживанию.

Теперь Джанни уже вырос. Он переходил из школы в школу, всюду демонстрируя весьма посредственные результаты. Сын не унаследовал ни музыкального дара своей матери, ни деловых талантов отца. Его можно было назвать бесхребетным молодым человеком.

При встрече отцу и сыну, помимо традиционного обмена любезностями, в сущности, нечего было сказать друг другу. И все же Петер любил его и терпеливо ждал, когда же Джанни отбросит плохо скрываемое презрение по отношению к отцу и между ними возникнет взаимопонимание. Петер вспоминал крепкий старый дом, где родился, залитый солнцем летний двор, вой ветра снежными зимними ночами, полыхающую огнем осеннюю листву. Вспоминал измученную трудом мать, добрые улыбки родителей, их светящиеся любовью глаза. Ну а его сын, маленький Джанни, что он запомнит из своего детства и отрочества?

— Говорит Штраус. Передайте трубку моему сыну, — приказал он экономке.

— Молодой синьор отдыхает, — ответила женщина.

— Ну так разбудите его, — упрямо проговорил он.

Ему пришлось дожидаться, пока наконец в трубке не послышался глухой со сна голос Джанни.

— Здравствуй, папа.

— Привет, сынок, — ласково поздоровался Петер. — Как у тебя дела? — В эту минуту он вновь увидел сына ребенком лет четырех-пяти, когда он повез его в Вену покататься в парке Пратер на знаменитом «чертовом колесе».

— Нормально, а в чем дело? Тебя что-то не устраивает? — Джанни немедленно перешел в оборону.

Петера многое не устраивало, включая, например, то, что вот уже полгода его сын никак не мог сдать выпускной экзамен. Этот печальный факт Марианна не смогла утаить от мужа, но он решил не обсуждать его с сыном в телефонном разговоре.

— На следующей неделе я еду в Штаты. Чисто деловая поездка. Ты бы не хотел меня сопровождать? — предложил Петер.

— А я уже запланировал поездку в Грецию, — капризно протянул Джанни. — Но если это приказ, я поеду с тобой.

— Это всего лишь приглашение, — Петер решил не настаивать.

— Тогда я предпочитаю съездить в Грецию с друзьями, — обрадованно отозвался Джанни.

Петер тяжело вздохнул.

— Как поживает твоя мать?

— Готовится к поездке в Лос-Анджелес. У нее концерт с Зубином, — ответил Джанни, фамильярно называя знаменитого дирижера Зубина Мету по имени. Ему нравилось напоминать отцу о том, в каком изысканном кругу вращается его мать. — Он сам ее пригласил.

— Понятно. Пожелай ей успеха от моего имени. Когда же мы сможем увидеться? — спросил Петер.

— Ты не возражаешь, если я приеду на озеро в августе? — в знак примирения предложил Джанни.

— Я буду тебя ждать, — сказал Петер и повесил трубку.

Потом он сделал еще несколько телефонных звонков, стараясь не вспоминать натянутый разговор с сыном, и наконец вновь вернулся к поиску информации в компьютере. Он изменил исходные данные и стал с нетерпением дожидаться ответа. И опять машина сообщила об отсутствии каких-либо сведений. Похоже было, что вилла Моретты не является собственностью ни одной из швейцарских компаний. Отсюда напрашивался один-единственный вывод: полученная от Марии информация была ошибочной.

И все же необходимо было найти владельцев этого дома, чтобы начать поиск, который позволил бы ему обнаружить связь между некими преступными группировками и представителями государственной власти.

Если Мария не ошиблась, если ее подруга сказала ей правду, компьютер непременно должен был выдать ему ответ.

Послышался стук в дверь. Это пришла Элиза Капочча, его секретарша. Сама она являлась уроженкой Цюриха во втором поколении, но ее семья была родом из Агридженто[40].

— Добрый день, синьор, — начала она, вынимая блокнот.

Штраус нацарапал на листке бумаги адрес виллы в Болонье.

— Попробуйте отыскать владельцев этой недвижимости. Я бьюсь над этим уже час, но все без толку. Вроде бы речь идет о какой-то швейцарской компании.

Часа два он занимался делами, прежде чем в кабинет вернулась Элиза Капочча.

— Я получила информацию, которую вы искали, синьор, — сообщила секретарша.

— И что же?

— Недвижимость принадлежит нам. То есть вам, синьор Штраус.

Петер похолодел. Ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осмыслить новость, разорвавшуюся у него в мозгу подобно бомбе.

— Я хочу знать все подробности, — проговорил он наконец.

11

Вилла в Болонье была приобретена в 1965 году компанией «Блю билдинг», расположенной в Лугано. Агентство по сдаче внаем недвижимости находилось в Риме, на улице Кондотти, в самом центре города. Судя по документам, в данный момент вилла была арендована фирмой «Ориентал Карпетс», управляющим которой значился Антонино Катания.

— Антонино Катания, — вслух повторил Петер.

— Я не понимаю, синьор, — растерянно произнесла Элиза Капочча. Она всегда ощущала трепет в присутствии своего могущественного шефа.

— Попросите моего пилота подготовить самолет. Я немедленно вылетаю в Рим, — приказал Петер.

Он думал в эту минуту о Марии, поруганной, избитой, истекающей кровью, брошенной умирать на обочине дороги. Какими глазами посмотрит она на него, если узнает, что бордель Моретты Моранди был его собственностью?

* * *

Когда он прибыл в римское агентство на улице Кондотти, на месте никого не оказалось, за исключением секретарши.

— Мне нужен Джулиано Манкузо, — сказал Петер, нервно растирая онемевший от напряжения подбородок.

— Вам назначено? — неприветливо осведомилась девушка, не поднимая глаз от бумаг, которые сортировала по ящикам письменного стола.

Петер чувствовал себя усталым и расстроенным, ему хотелось как можно скорее прояснить дело. Ответ секретарши привел его в неистовство.

— Ничего мне не назначено, — пророкотал он, — но если через десять минут вы мне не разыщете и не доставите сюда Джулиано Манкузо, мой вам совет — соберите все свои манатки и закройте эту дверь с той стороны.

— Да вы с ума сошли! — завизжала девица. Она стала красной и уставилась на него в ужасе.

— Вот первые разумные слова, которые я от вас услышал. Все верно. Я сошел с ума.

— Могу я, по крайней мере, узнать, кто вы такой? — спросила она, постепенно приходя в себя и вновь обретая привычный самоуверенный тон.

— Петер Штраус.

— Петер Штраус? — прошептала секретарша чуть слышно.

— Да, Петер Штраус, хозяин этой лавочки, — уточнил он.

После нескольких лихорадочных телефонных звонков Джулиано Манкузо, дыша, как загнанный пес, ворвался в контору, захлебываясь извинениями и оправданиями. Как по волшебству, на большом столе перед Петером появились все документы, относившиеся к вилле Моретты Моранди.

— Кто подписывал ежеквартальные чеки арендной платы?

— Вирджилио Финолли, — пролепетал в ответ директор агентства.

— Однако договор об аренде был оформлен с фирмой «Ориентал Карпетс» Антонино Катании. Как же так? — продолжал допытываться Петер.

— Понятия не имею, — с убитым видом ответил Манкузо.

— Доктор Манкузо, дом в Болонье необитаем и пришел в запустение. Вам не кажется странным, что этот синьор Катания через посредство Финолли платит за недвижимость, которой не пользуется годами?

— Боюсь, мне нечего вам сказать. Это прискорбный факт. Мы позаботимся о том, чтобы обследовать дом, и, в случае необходимости, потребуем возмещения ущерба. — Вы не позаботитесь ровным счетом ни о чем. С этой минуты решением проблемы займусь я сам.

— Да, конечно, синьор.

Оставив его с разинутым ртом, Петер повернулся на каблуках и вышел. В дверях он столкнулся с секретаршей. Она возвращалась из туалета вся зареванная.

* * *

Сотрудник спецслужбы только что вернулся в свою мансарду на улице Арко-де-Толомеи. Он совершенно выбился из сил. Пора было расставаться с этим уютным гнездышком. В его возрасте, если живешь на шестом этаже, без лифта уже не обойтись. Телефон звонил, не умолкая, и он скрепя сердце снял трубку.

— Могу я поговорить с синьором Финолли? — спросил голос на другом конце провода.

— А вы-то сами кто? — грубо ответил он.

— Не думаю, что я ошибся номером, — сказал позвонивший насмешливым тоном, — и не считаю нужным представляться, потому что через десять минут, когда я приду к вам в дом, вы, возможно, припомните, что где-то меня уже видели, — добавил незнакомец, вешая трубку. Сколько врачи ни внушали ему, что бояться нечего и что его положение стабильно, «как в танке», один такой телефонный звонок — и давление у него сразу подскочило.

Агент положил трубку на рычаг и провел носовым платком по лбу, покрывшемуся испариной.

Он подошел к двери и посмотрел в «глазок». На площадке никого не было. Он открыл, и тут же ему показалось, что на него обрушилась гора. Кто-то схватил его за ворот. Двое вооруженных мужчин ворвались в маленькую квартирку, Петер втащил хозяина внутрь и швырнул его в кресло, нависая над ним всей своей колоссальной тушей.

— А вот теперь поговорим, — объявил он.

— Кто вы? Что вам от меня нужно? — дрожащим голосом пробормотал агент спецслужбы. Пот лил с него градом.

Двое телохранителей рыскали по квартире, переворачивая все вверх дном, обрывая провода и выводя из строя записывающую аппаратуру. Они сложили в холщовый мешок блокноты с записями, магнитофонные пленки, два пистолета. Потом кивнули Штраусу, давая понять, что все в порядке.

— Из чистого любопытства, синьор Финолли, — начал Петер неожиданно мягко, — давайте совершим небольшое путешествие во времени. Перенесемся на несколько лет назад. Расскажите мне об одной девушке из Болоньи. Ее звали Моретта Моранди. Вы ее припоминаете?

Агент вздрогнул. Он понял, что ложь принесет ему лишь новые неприятности, но никак не мог определить, что представляет собой эта троица, ворвавшаяся к нему в дом. Полицейские, шантажисты, грабители? Только в одном он не сомневался: они не намерены шутить.

— Я никогда ее лично не встречал. Никогда с ней не разговаривал. Для меня это всего лишь имя. Услужливая девушка для ночных увеселений некоторых лиц, — неуверенно ответил он.

— Каких лиц? — настаивал Петер.

— Зачем вы меня спрашиваете, если сами все знаете? — слабо запротестовал Финолли.

— Мне хочется услышать это именно от вас, — сказал Петер, не теряя спокойствия. Потом он повернулся к своим охранникам и приказал: — Нам с этим синьором необходимо побеседовать с глазу на глаз. Подождите меня на лестнице.

Когда они остались одни, сотрудник спецслужбы, наконец-то узнавший Петера, поглядел ему в глаза с вызовом:

— Что бы я вам ни сказал, вы мне все равно не поверите. Ваши люди уже завладели документами, которые я собирал все восемь лет, что занимаюсь этой грязной работой. Можете с ними ознакомиться, если пожелаете. Но учтите, знать некоторые вещи вредно для здоровья. А теперь, пожалуйста, оставьте меня в покое.

— Вы омерзительный тип, — заметил Петер.

— Думаю, что и вы не лучше, — Финолли решил защищаться по принципу «сам дурак». — Вы великий Петер Штраус. Тот самый, который из ничего стал колоссом международного капитала. Такую карьеру не сделаешь, не запачкавшись.

— Не читайте мне мораль, синьор Финолли. Кто бы говорил, но только не вы.

— Я в таком положении, что могу позволить себе все, что угодно. С этой минуты моя жизнь не стоит ни гроша. И ваша, смею вас уверить, — тоже.

— Кто такой Антонино Катания? — продолжал Петер, пропустив предупреждение мимо ушей.

— Подонок, — ответил Финолли.

— Ваши оценки меня не интересуют.

— Исполнитель. Торговец наркотиками. Доносчик. Сводник. Убийца. Член мафии.

— Это он убил Моретту Моранди?

— Он и его друзья.

— Назовите имена.

— Я их не знаю. В нашем деле чем меньше знаешь, тем дольше живешь. И вам предстоит самому в этом убедиться, синьор Штраус, — зловеще предупредил агент.

— Меня ваши угрозы не пугают, синьор Финолли. Почему вы продолжали оплачивать аренду виллы, на которой никто не живет?

— Таков был приказ. Я ведь тоже исполнитель, — пожал плечами Финолли.

— Ключи, — потребовал Петер, властно протягивая руку. — Верните мне ключи от виллы.

Финолли отдал ему ключи. Он побледнел, его сотрясал озноб.

Петер вышел к своим охранникам, ждавшим его на лестнице.

Оставшись в одиночестве, агент спецслужбы заметил, что брюки у него мокрые. И тогда он заплакал. Он все еще плакал, пока его дрожащие пальцы набирали заветный телефонный номер.

Когда в трубке раздался знакомый голос, Финолли сказал:

— Петер Штраус. Он добрался до меня. Взял мой архив. Теперь ему многое известно.

* * *

В самолете, на обратном пути в Болонью, Петер ознакомился с материалами, захваченными у Вирджилио Финолли. Он полагал, что ему все известно о мире политики и его интригах. Теперь оказалось, что он не знал ровным счетом ничего. Даже самая извращенная фантазия не смогла бы породить столь отвратительной картины. Секретный агент подробно задокументировал множество преступлений, совершенных сознательно и преднамеренно. Марии не повезло: она по чистой случайности столкнулась с этими людьми, и они надругались над ней. Но, к счастью, она осталась жива, и теперь он был рядом, чтобы ее охранять.

Петера мучили мысли о происшедшем, но он не представлял, что худшее еще впереди. Внутренняя обстановка виллы все еще хранила признаки былой роскоши, несмотря на ущерб, нанесенный теми, кто перевернул все вверх дном в попытке отыскать пленки, о которых рассказала Мария. Люди Петера не понимали, почему хозяин так волнуется из-за этой развалюхи, но не сомневались, что у него есть на то веские основания. Они привыкли не задавать вопросов и выполнять его приказы без обсуждений. Ведь они служили ему годами, и Петер ни разу не заставил их пожалеть об этом.

Они бродили по дому как призраки. Уже в саду Петер сказал:

— Я выставлю этот дом на продажу. Вся выручка пойдет на благотворительность. Надеюсь, таким образом нам удастся смыть хоть часть этой грязи.

Он повел их к невысокому зданию гаража. Они поднялись по железной лестнице на второй этаж, в квартиру. Попав внутрь, Петер убедился, что все соответствует описанию, данному Марией. При мысли о том, что она была заложницей в этом гнусном месте, он снова ощутил глухую ярость. Квартирка над гаражом тоже выглядела так, словно по ней пронесся ураган. Антонино все перевернул вверх дном, ища катушки с записями. Но так и не нашел того, что искал, подумал Петер, увидев, что потолок в ванной цел.

— Кажется, это панельный потолок, — заметил он вслух, обращаясь к одному из своих людей. — Посмотрим, сумеешь ли ты сдвинуть одну из панелей.

Телохранитель встал на край ванны и принялся выстукивать по потолку костяшками пальцев.

— Тут есть полость, — подтвердил он, сдвинул панель и засунул руку внутрь. — Тут что-то лежит.

Он вытащил картонную коробку и протянул ее Петеру. Открыв ее, Петер увидел те самые катушки с магнитофонными пленками, о которых говорила Мария.

Вечер он провел в гостинице, прослушивая записи, сделанные Мореттой. Теперь ему было известно гораздо больше, чем Мария могла бы вообразить. Узнал он и имена сообщников Антонино Катании. Но это были всего лишь имена. Он не знал, где их искать.

На руках у него была информация, наводившая на него ужас. От нее надо было избавиться как можно скорее. Когда, ближе к рассвету, Петер уснул, последней его сознательной мыслью была мысль о Марии. Он обещал ей достать эти записи, чтобы она сама могла отнести их в полицию, сдержав таким образом обещание, данное подруге. Но он не хотел, чтобы она вновь оказалась замешанной в эту историю. Так, впервые в жизни, Петер решил солгать ей.

12

Вилла, выстроенная в неоклассическом стиле, стояла на склоне невысокого холма над Бонье. Портал из туфового камня венчал вход в трехэтажное здание, возвышавшееся над бескрайними виноградниками. Здесь, под щедрым солнцем Прованса, созревали лучшие местные сорта винограда, предназначенные для тонких вин, умножавших славу семейства Онфлер.

Мистраль никогда раньше не бывал в доме, подобном этому, обставленном великолепной старинной мебелью и увешанном драгоценными полотнами.

Шанталь пригласила его на выходные.

— Теперь мои родные смогут наконец познакомиться с тобой и убедиться воочию, что ты нормальный человек. А то они склонны считать всех, кто не принадлежит к их кругу, инопланетянами.

Зачарованным взглядом Мистраль разглядывал утварь, ковры, серебро, терракотовые скульптуры и хрустальные люстры необыкновенной красоты.

— Этот дом похож на сказку! — воскликнул он.

— Это наш загородный особняк. Ты еще не видел наш дом в Париже, — небрежно бросила она.

Мистраль отдал свой саквояж одному из слуг и последовал за Шанталь во внутренний дворик, чтобы полюбоваться садом, террасами спускающимся вниз по холму и освещенным последними лучами вечерней зари.

— Ведь здесь ты выросла, верно? — спросил он, стараясь вообразить, как проходило детство Шанталь в этом прекрасном доме.

— Я росла в разных местах, — ответила она, — но, конечно, и здесь тоже. Но только не зимой, когда дует мистраль. Зимой здесь очень страшно.

— Я знаю. Силу этого ветра я несу в своем имени. И в сердце, — признался он и перевел разговор: — А где же ты жила зимой?

— В Париже, разумеется. В августе мы ездили на море. В декабре — в горы. Ну а кроме того, я много лет провела в коллеже, в Пиренеях. Жуткая дыра. Но настоящий наш дом, конечно же, здесь. Папа унаследовал его от своего отца, а дедушка от своего, и так далее.

— Понятно, — улыбнулся он, окидывая взглядом долину, представлявшую собой один сплошной виноградник.

Тут и там посреди зеленого моря возвышались островки крестьянских усадеб. В одной из них, должно быть, жили Плувены, родственники его матери. Он все еще помнил слова Адели, сказанные ему в детстве: «Когда-нибудь я отвезу тебя в Прованс познакомиться с твоими дядями и тетками». Но они так и не собрались съездить во Францию. Возможно, Адель не захотела вновь увидеть семью, позабывшую о ее существовании с тех самых пор, как она вышла замуж за рыбака из Чезенатико. Эти крестьяне из Прованса были суровыми, непреклонными людьми. Кто знает, может быть, и аристократы, такие, как Шанталь, были на них похожи?

— Тебе так понравился этот вид? — удивилась девушка, увидев его в глубокой задумчивости.

— Это ведь и моя земля, — неожиданно объявил Мистраль. — Моя мать родилась здесь.

— Ты что, шутишь?

— Я говорю совершенно серьезно.

— И поэтому тебя зовут Мистралем?

— Верно. Мою мать зовут Адель Плувен.

— В этих местах живет много Плувенов. Некоторых я знаю. Они у нас арендуют землю уже лет сто, а может, даже и больше.

— Это мои родственники, — улыбаясь, подтвердил Мистраль.

— Тебе это кажется забавным? — спросила Шанталь.

— Конечно. Вот бы удивились братья моей матери, если бы узнали, что их племянник в хозяйском доме ведет разговор с глазу на глаз с графиней Онфлер.

— И ты никогда здесь раньше не был?

— У меня эти места не вызывали особого интереса. По крайней мере, пока ты не появилась на моем горизонте, — признался он, обнимая ее за плечи.

— А что сказала бы твоя мать, если бы сейчас увидела тебя здесь? — прищурилась она лукаво.

— Моя мать обладает редкостным даром никогда и ничему не удивляться, — сухо ответил Мистраль.

Ему не хотелось говорить об Адели: любовное чувство к матери было так дорого его сердцу, что им невозможно было поделиться ни с кем.

— Значит, ты вырос двуязычным, — заметила Шанталь. — Теперь я понимаю, откуда у тебя этот деревенский акцент, когда ты говоришь по-французски. — Разговор ее явно забавлял.

— А я-то думал, что мой французский безупречен. — Он притворился обиженным.

— Ну, скажем, он почти безупречен, — снисходительно признала она.

— Увы, я не посещал аристократических коллежей, подобных тем, в которых ты провела свою юность.

— У меня о них сохранились самые мрачные воспоминания, — внезапно нахмурилась Шанталь.

— Ладно, будем считать, что мы поведали друг другу истории наших жизней, — подвел черту Мистраль.

— Прошлое мало что значит, меня больше волнует настоящее, — сказала она. — Пойдем, я провожу тебя в твою комнату.

Шанталь взяла его под руку и повела на второй этаж виллы, где были расположены комнаты для гостей. В комнате Мистраля были две застекленные до полу двустворчатые балконные двери с видом на бассейн, над которым с криками носились ласточки, иногда пикируя и касаясь крыльями воды, а затем вновь взмывая в небо, чтобы продолжить свой хаотичный полет до наступления темноты.

Мистраль прикрыл ставни, заслоняясь от последних лучей солнца, всегда вызывавших у него смутное ощущение беспокойства. Особенно не любил он осенние вечера, когда красота и смерть словно идут рука об руку. В Чезенатико, когда он был ребенком, Мистраль на закате уходил на берег моря, чтобы следить за полетом чаек. Вечернее небо так действовало на него, что он начинал плакать, свернувшись калачиком на песке и закрыв лицо руками.

Все началось в тот день, когда после ожесточенной и неравной (двое на одного) драки с мальчишками старше его годами он вынужден был спасаться бегством и убежал на пляж. Тут Мистраль как бы новыми глазами увидел море, поглотившее его отца Талемико, когда он был еще совсем маленьким. «Они пользуются тем, что у меня нет отца, он бы не дал меня в обиду», — думал он, утирая слезы. Ему отвечал лишь однообразный шум волн. В последних лучах заката они медленно катились к берегу и разбивались о прибрежный песок.

Шанталь подошла к нему и принялась нежно гладить его волосы и плечи.

— Ты что, играешь в «замри-умри-воскресни»? — спросила она, заметив его задумчивый вид.

— Я вспоминал далекие годы, — ответил Мистраль, обнимая ее.

— Давай попробуем, удобна ли эта кровать? — многозначительно предложила она.

— А мы не опоздаем к ужину? — У него не было настроения заниматься любовью.

— У нас еще есть несколько минут. И за этот краткий миг может случиться очень многое, — улыбнулась Шанталь и принялась расстегивать ему рубашку.

За столом Мистраль увидел и старую графиню Онфлер, grand-maman[41], как все ее называли. Она была не так уж стара, но почти совершенно глуха и обвиняла окружающих в том, что они шепчутся, чтобы не дать ей услышать, о чем разговор.

Мистраль чувствовал, что его терпят как чужеродное, хотя и безвредное на данный момент существо. Он был человеком без корней, без традиций, просто очередным капризом Шанталь. Ведя праздный светский разговор, члены семьи Онфлер пытались найти хоть какое-то оправдание присутствию среди них этого красивого парня без прошлого.

— Стало быть, вы участвуете в автомобильных гонках, — сказала grand-maman. Она очень мало ела, зато частенько прикладывалась к бокалу, которому зоркий официант не позволял пустеть. — В молодые годы я была знакома с одним итальянцем, он участвовал в «Милле Милья»[42]. Очаровательный молодой человек из очень знатной семьи. Граф Джованнино Лурани. Он ехал в паре с Джиджи Виллорези. Я даже припоминаю, что они ехали на «Мазерати», а впрочем, может быть, это была «Альфа-Ромео». Ее, кажется, сконструировал Марио Ревелли. Прошло столько лет, память иногда меня подводит. — На запястьях у старой графини звенели тяжелые золотые браслеты с подвесками. — А вы, э-э-э, как, вы говорите, ваша фамилия?

— Вернати, мадам. Мистраль Вернати, — ответил он, стараясь говорить громче.

— Что-то не припомню ни одного Вернати среди моих итальянских друзей, — скорбно вздохнула старая дама.

— Его мать француженка, — вмешалась ее невестка.

Шанталь заблаговременно снабдила мать нужными сведениями, но графиня дрожала при мысли, что рано или поздно ее свекровь вылезет с каким-нибудь бестактным вопросом.

— О, я нахожу это очаровательным, синьор Вернати. Откуда же родом ваши предки по материнской линии? — не унималась старуха.

Шанталь решила, что наступило время ретироваться.

— Мама, объясни ей сама, — сказала она, поспешно поднимаясь из-за стола. — Прошу нас извинить, бабушка. Мы и так уже припозднились, а нас еще ждут друзья в Бонье.

— Я все прекрасно понимаю. У вас, молодых, своя жизнь, вам надо веселиться. Но скажи мне только одно, радость моя. Ты неравнодушна к этому молодому человеку, или я ошибаюсь?

Граф смущенно закашлялся, графиня вся напряглась в ожидании ответа.

— Все гораздо серьезнее, grand-maman. Этот молодой человек похитил мое сердце, — вызывающе бросила Шанталь.

— Я так и поняла, я догадалась, — кивнула grand-maman, весьма довольная собой.

Когда они уже выходили из столовой, Мистраль услышал, как бабушка спросила:

— Какого он рода, этот юноша?

— Они ей скажут, что среднего, верно? — усмехнулся он.

— А вот и нет. Теперь, когда мама знает о моих намерениях в отношении тебя, она скажет бабушке, что ты из рода Плувенов, а grand-maman покачает головой, пожалуется, что стала забывать имена, и посетует на свою скверную память.

— Я себя чувствую полным идиотом, — признался Мистраль. — Но я не ожидал, что придется сдавать экзамен.

— А чего же ты ждал? В любом случае волноваться не стоит: тебе поставили проходной балл и перевели в следующий класс. Это я тебе гарантирую.

Не успели молодые люди выйти за дверь, как на ассамблее в столовой открылась общеполитическая дискуссия.

— Ну, что ты скажешь, Андрэ? — обратилась к мужу графиня. — Что нам ничего иного не остается, как сделать хорошую мину в надежде, что все закончится наилучшим образом, — сухо ответил граф.

— Ты думаешь, Шанталь решится выйти за него замуж? — ахнула его жена, не веря собственным ушам.

— По правде говоря, я молю бога, чтобы он решился жениться на ней, — возразил граф. — В общем и целом он производит впечатление славного малого. Хорош собой. У него есть будущее. И насколько мне известно, автогонщики со временем начинают вызывать общественный интерес, — заключил граф.

— Прекратите шептаться! — возмутилась старая графиня. — Кто вызывает общественный интерес?

— Мы говорим о Мистрале Вернати, grand-maman, — объяснила графиня, повышая голос.

— Разумеется, он вызывает интерес! Особенно с эстетической точки зрения, — с кокетливой улыбкой вынесла свой приговор grand-maman.

— Моя мать, как всегда, верна себе, — заметил граф.

— Но все-таки, могу я узнать, что происходит? Женится он на ней или не женится? — продолжала расспрашивать старая графиня.

На несколько минут граф погрузился в размышления. Когда он наконец заговорил, вид его был мрачен:

— Женится. Шанталь красива, и она из хорошего дома. Такие козыри крыть нечем.

— Только бы он не узнал до свадьбы, из какого теста она сделана, — вздохнула графиня.

Супруги Онфлер не чаяли дождаться той минуты, когда можно будет сбыть с рук свою дорогую доченьку, эту раскаленную головешку, которая давно уже обжигала им пальцы.

13

Петер позвонил в тот момент, когда она играла парную партию в теннис с телохранителями. Было уже сильно за полдень, с озера поднималась влажная дымка. Марии нравился теннис, она научилась вполне прилично играть. При игре в паре у сетки она была просто незаменима. Вот и сейчас она со своим напарником вела в счете. Один из садовников позвал ее:

— Синьорина, вас к телефону.

Голос у Петера был веселый:

— Прости, что прервал гейм.

— Ты спас двух своих парней от разгрома, — так же весело ответила она.

Он рассмеялся:

— Они проигрывают?

— У них нет ни малейшего понятия о рыцарском поведении, поэтому они ни за что не хотят мне уступить, — ответила Мария, вытирая разгоряченное лицо и шею махровым полотенцем. — И я тебе благодарна за эту маленькую передышку.

— Как ты? — с беспокойством спросил Петер.

— Я в отличной форме.

— Рад слышать.

— Ты нашел то, что мы искали?

— Это довольно запутанная история. Я все тебе расскажу по возвращении.

Петер не доверял телефонам и пользовался ими с большой осторожностью. Мария об этом знала и тоже научилась не доверять телефонному аппарату слова, которые могли быть подслушаны.

— Ну что ж, тогда я буду тебя ждать, — ответила она.

— Я еще не так скоро вернусь.

— А когда?

— Придется подождать еще несколько дней.

— Сколько скажешь. Я тебя обнимаю, — попрощалась она.

Внезапно Марию охватили тревога и растерянность. Эти ощущения были ей хорошо знакомы, но она надеялась, что уже сумела навсегда избавиться от них. Мысль о возможном рецидиве повергла ее в состояние, близкое к шоку. Необходимо было срочно поговорить с психиатром. Она позвонила к нему в миланскую приемную, заранее убедив себя, что доктора не окажется на месте. Кризис всегда начинался с этого: она падала духом, теряла веру, самые пустяковые дела представлялись ей непреодолимо трудными. Вопреки ее ожиданиям, оказалось, что доктор Бергонци у себя и даже не слишком удивлен ее внезапным звонком.

— Я опять погружаюсь во тьму, — заключила она свой рассказ о последних событиях.

— Давайте это обсудим, — предложил психиатр, внимательно ее выслушав.

— Через час, хорошо? — попросила она.

— Мне очень жаль. Через час у меня сеанс.

— Я дождусь, пока он кончится. Прошу вас, мне очень нужно с вами поговорить, — умоляюще произнесла Мария, охваченная мучительной тревогой.

Ей пришлось до восьми часов вечера дожидаться в приемной психиатра. Наконец врач принял ее.

— Присаживайтесь, — пригласил доктор, протягивая ей руку и указывая на кресло по другую сторону стола. — К сожалению, могу уделить вам только пять минут: я жду гостей к ужину.

Мария, вплоть до этой минуты находившаяся в состоянии безудержной паники, внезапно почувствовала себя лучше. Ее первые слова удивили даже ее самое:

— Я люблю Петера Штрауса.

— Это утверждение или вопрос?

— Это открытие, порождающее множество сомнений, — ответила Мария, ожидая комментариев, но их не последовало.

Он разжигал трубку, стараясь не обжечь большой палец настольной зажигалкой.

— Вопрос вот в чем, — вновь заговорила Мария. — Он кажется мне привлекательным и желанным, потому что он — Петер Штраус со всем своим богатством, или я просто цепляюсь за него, как за единственную реальность в мире хаоса? Я не уверена, что достаточно ясно выражаюсь…

Доктор проверил, как раскурена трубка, и по кабинету разлился пряничный запах табака. Трубка тянула отлично. Он сделал пару коротких затяжек и откинулся на спинку кресла, глядя на нее и не говоря ни слова.

Мария в это время пыталась сформулировать для себя следующий вопрос, и нужные слова не замедлили прийти.

— Неужели я не могу любить его за его душу, за то, чем он является, а не кажется?

Доктор Бергонци любовно погладил чашу трубки и взглянул на Марию с ласковой усмешкой.

— Почему вы с таким упорством усложняете себе жизнь?

— Я хочу быть честной по отношению к себе и к нему.

— Давайте на минутку оставим честность в стороне. Я тебя люблю, потому что ты мне нужен. Понимаете?

— Ты мне нужен, потому что я тебя люблю, — Мария моментально вывернула наизнанку его посылку.

— Ну вот, вы сами себе и ответили. Вы любите Петера Штрауса. Точка. Конец связи. Перестаньте себя изводить. Вы уже пережили положенную вам долю несчастий. Вам не кажется, что с вас уже довольно? — Он взглянул на часы: — Прошло уже пятнадцать минут. Я обещал вам пять.

— Я еще не закончила. — Мария судорожно уцепилась за подлокотники кресла.

— Продолжим разговор по дороге, — он взял свой саквояж и предложил ей последовать за ним из кабинета.

— Мне кажется, Петер смотрит на меня как на дочь. Все эти годы его отношение ко мне было чисто отеческим, — говорила она, пока они спускались по лестнице.

— С одной только небольшой разницей. Вы не дочь Петера Штрауса, а он человек одинокий. Поразмыслите об этом на досуге и сделайте свои собственные выводы, — посоветовал доктор, протягивая ей руку на прощание, когда они вышли на улицу.

14

В сопровождении своего друга, депутата парламента, Петер Штраус углубился в лабиринт узких улочек «вуччирии», знаменитого палермского рынка.

— Только землетрясение или тайфун могли занести тебя в Палермо, — пошутил сицилиец, зная, что Штраус считает этот город смертельно опасным. — Да к тому же еще без охраны.

— Ты почти угадал, — подтвердил предприниматель. — Тема деликатная и настолько страшная, что мне не с кем ее обсудить, кроме как с тобой. Тебе известно о тайных связях между политикой и мафией, проституцией и наркотиками, Квириналом[43] и спецслужбами.

— Мне ничего не известно, — сразу насторожился депутат. — До меня доходят разного рода слухи. Но это всего лишь слухи, не подкрепленные конкретными фактами. Никакими фактами. Никакими. Понятно? — Он побагровел и стал беспокойно оглядываться по сторонам, хотя в бурлящей атмосфере старинного палермского рынка никто не смог бы подслушать их разговор.

— Я располагаю конкретными фактами, — заявил Петер.

— Ты шутишь! — всполошился его друг.

— Никогда в жизни не был так серьезен. И так встревожен.

— И где же они, эти доказательства? — спросил депутат.

— Ты их скоро получишь. Я их тебе пришлю с курьером прямо на дом. Используй их по своему усмотрению. Можешь их даже уничтожить, если считаешь нужным, я не стану возражать. Однако с учетом того, в какое время мы живем, я бы их сохранил в надежном месте. Мало ли что может случиться, — многозначительно заметил Петер.

— Там есть конкретные имена? — Депутат перешел на шепот.

— Имена, факты, компрометирующие разговоры, записи телефонных звонков, фотографии, видеопленки.

Депутат продолжал настороженно оглядываться по сторонам. Он провел платком по лбу и по шее, вытирая пот, выступивший отнюдь не только из-за жестокой жары, удушливым колпаком нависшей над городом.

— Мое имя там тоже есть? — спросил он дрожащим голосом.

— Нет. Иначе меня бы здесь не было, — успокоил его Петер.

Сицилиец облегченно перевел дух.

— Знаешь, — сказал он, решив обезопасить себя заранее, — я не хочу видеть эти твои доказательства.

— Но кто-то же должен знать некоторые вещи! Рано или поздно придется вычищать авгиевы конюшни. Ты помнишь сказку «Новое платье короля»? Мне ее еще мама в детстве рассказывала. Когда король надел несуществующий наряд, его продажные придворные, а вслед за ними и простые люди, боясь прослыть дураками, стали расхваливать его новое платье, и это продолжалось до тех пор, пока маленький мальчик не воскликнул: «А король-то голый!» И тогда народ поганой метлой прогнал короля и его приближенных.

— Ну, и что все это должно означать? По-твоему, это я должен стать тем самым невинным младенцем, устами которого глаголет истина? Я не так невинен, Петер. И продажные придворные теперь уже не те, что в сказке. Они не позволят, чтобы их прогнали поганой метлой. Не надейся.

— Стало быть, ты тоже предпочитаешь ничего не замечать, — покачал головой Штраус.

— Именно так. Не видеть, не слышать, не знать. И вот что еще я тебе скажу: мы с тобой сегодня даже не встречались, — предупредил сицилиец.

— Подумать только! А я-то рассчитывал на твою помощь в жизненно важном для меня деле, — с горечью вздохнул Петер.

— Это имеет что-то общее с твоей документацией?

— Женщину, которая мне очень дорога, зверски избили и изнасиловали. Ее насильники должны умереть, — решительно объявил Петер.

— И ты, разумеется, не захотел обращаться в наши разложившиеся и коррумпированные правоохранительные органы. Так? — с насмешкой осведомился депутат.

— Нет, не так. Просто я думаю, что, если они еще на свободе, они ее убьют. Если же они в тюрьме, то рано или поздно выйдут оттуда и все равно попытаются ее убить. Только если они умрут, она сможет жить спокойно.

— Сообщи мне их имена, — вздохнул депутат, понимая, что просто так не отделается.

— Они записаны здесь, — Петер протянул ему смятый листок бумаги.

— Посмотрим, что тут можно сделать, — обещал депутат. — Вечером жду тебя к ужину. И запомни, мы с тобой сегодня еще не виделись. Я ясно выразился?

Петер кивнул. Он понимал страхи своего друга и в глубине души не мог его осуждать. Поэтому, явившись вечером к ужину в палаццо в стиле барокко, резиденцию депутата, он ни единым словом не намекнул на их утреннюю встречу. Только когда они прощались на пороге, друг, не говоря ни слова, сунул ему в руку листок бумаги. Это было краткое сообщение. Двое из обидчиков Марии были в тюрьме: один в Уччардоне, второй в Кастельфранко-Эмилии — по обвинению в распространении наркотиков и принуждению к проституции. Обоим оставалось сидеть около года. Третий, Антонино Катания, как оказалось, не имел судимостей, однако депутат сообщил его адрес: сыроварня в окрестностях Болоньи. Петер мог посчитаться с Антонино, но не с теми двумя, что сидели в тюрьме. Чтобы их достать, нужны были связи в криминальной среде, которых у него не было. Надо было ждать окончания их тюремного срока.

В эту ночь он спал мало и плохо. В какой-то момент его разбудил телефонный звонок. Это звонил его друг депутат.

— Я никак не мог уснуть, — начал он. — Думаю, и ты тоже.

— Прости, мне не хотелось создавать тебе проблемы, — извинился Петер.

— Теперь это уже неважно, так что выслушай внимательно и не перебивай. С теми двумя, что сидят в тюрьме, считай, уже покончено. Что касается третьего, тебе самому придется им заняться.

— Спасибо, — поблагодарил Петер.

— Не стоит. Когда-нибудь, при случае, окажешь мне ответную услугу. — Он попрощался и повесил трубку.

Человек, сидевший в Уччардоне, был найден задушенным подушкой на койке у себя в камере. Того, что сидел в Кастельфранко-Эмилии, пырнули ножом в драке, затеянной заключенными во время прогулки во дворе. Все эти сведения Петер узнал через несколько дней из газет.

Счеты с Антонино он свел на следующий день сам, в одиночку.

Взяв напрокат малолитражку, Петер добрался до сыроварни вблизи Болоньи. Машину он спрятал в густых зарослях бузины и стал вести наблюдение издали. Он заметил, что вокруг дома крутятся двое, затем подъехал третий на тяжелой, полугрузовой машине. Осторожно приблизившись к сыроварне, Петер наконец заглянул внутрь через запыленное стекло одного из окон. Не могло быть и тени сомнения в том, что здесь располагалась лаборатория по изготовлению наркотиков. А тощий и вертлявый тип, наполнявший картонный ящик пакетиками с белым порошком, был, конечно же, не кем иным, как Антонино Катанией. Петер не мог ворваться внутрь, так как мужчин было трое, а он один, к тому же скорее всего они были вооружены. Но удача была на его стороне. Двое — они, несомненно, были курьерами — вышли, таща в руках картонный ящик, набитый наркотиками, погрузили его в автомобиль и уехали. Антонино, оставшись один, занялся подсчетом полученных денег. Тогда Петер обогнул строение и внезапно распахнул дверь. Не ожидавший вторжения хозяин с завидным проворством вытащил финку. Петер был вооружен лишь собственной яростью.

— Ты Антонино Катания! — крикнул он, пригвоздив негодяя к месту испепеляющим взглядом.

Фактор неожиданности все-таки сыграл свою роль, потому что Антонино продолжал разглядывать его в полном недоумении.

— Какого хрена тебе надо? — прохрипел он.

— Убить тебя, — ответил Петер.

Антонино в ответ разразился презрительным смехом, однако по всему было заметно, как сильно он нервничает. Незваный гость, хоть и был безоружен, походил на сдвинутый с места Монблан.

— Правда? — насмешливо переспросил Антонино. — И за что же ты собираешься меня убить? Я тебя никогда в глаза не видел, засранец!

У Петера не осталось ни малейших сомнений в том, что Марию изнасиловали именно здесь, в этой сыроварне. Дикий крик взбешенного зверя разорвал ему грудь, он с голыми руками бросился на мерзавца и подмял его своей тяжестью. Застигнутый врасплох Антонино все же сумел пырнуть его ножом в предплечье, но Петер, не обращая внимания на рану, обеими руками схватил его за горло и стал душить. Преступник принялся судорожно хватать ртом воздух, однако Петер продолжал безжалостно сдавливать ему шею. Порез кровоточил, но он совершенно не ощущал боли. Жизнь Антонино Катании превратилась в легчайшее дуновение, вот-вот готовое оборваться.

И тут Петер ослабил хватку. Его противник потерял сознание, сам же он, напротив, пришел в себя и вновь обрел способность рассуждать здраво. Он не был убийцей. Он до сих пор ни разу никого не лишил жизни и не собирался делать это сейчас. Сняв с себя галстук, он заломил за спину руки Антонино и крепко связал их. На верстаке стоял телефон. Петер позвонил в полицию, продиктовал адрес сыроварни и сообщил:

— Здесь находится нарколаборатория. Вы найдете здесь и наркодельца. Его зовут Антонино Катания.

Он медленно опустил трубку на рычаг и вышел.

Ему оказали первую помощь в клинике «Салюс». Ночь он провел в Болонье, а наутро улетел в Соединенные Штаты, чувствуя, что должно пройти время, прежде чем он найдет в себе силы вернуться на виллу и ответить на вопросы Марии.

15

Петер вернулся на озеро, когда солнце начинало склоняться к закату. Мария радостно бросилась ему навстречу.

— Скажи, что тебе меня не хватало, — ласково попросил он, сжимая ее в объятьях.

— Мне тебя не хватало, — повторила она. — Не покидай меня больше, — ее голос звучал умоляюще, она спрятала голову у него на плече. Потом Мария подняла к нему лицо, а он наклонился и поцеловал ее в губы.

Это был их первый поцелуй, смягченный стыдливостью, верной спутницей самых искренних и чистых чувств.

— Ты мне нужен, потому что я люблю тебя, — призналась она.

Его лицо осветилось радостью. Крепко прижимая ее к себе, он прошептал:

— Если бы я не боялся показаться смешным, я тоже сказал бы тебе, что я тебя люблю.

— Тогда почему бы тебе меня не поцеловать? — тихонько спросила Мария.

Петер покраснел, как мальчишка:

— Не думал, что в моем возрасте еще могут происходить подобные вещи.

Несколько минут они стояли обнявшись и молчали, а затем медленно направились к вилле.

Экономка ждала их на пороге дома.

* * *

Для Марии это была первая ночь любви. Она испытала удивительно нежное, сладкое чувство, порожденное годами дружбы, взаимного уважения, своего рода обожания, которое питал к ней Петер, и ответной благодарности со стороны Марии по отношению к нему. Они занимались любовью с самозабвенным восторгом, прогнавшим все страхи, а потом улыбнулись друг другу, как подростки, очарованные чудесным открытием.

Мария не стала расспрашивать его о результатах предпринятого им расследования, Петер тоже старался избегать этой темы.

Они очень поздно спустились к ужину. Экономка накрыла стол на террасе, увитой страстоцветом, возле декоративного бассейна с кувшинками, в котором сновали японские кой[44], сверкающие в лунном свете подобно алмазам. Легкий вечерний ветерок шелестел листвой каменных дубов и доносил до них тонкое благоухание лимонных деревьев.

— Что с нами будет? — Глаза Марии радостно светились.

— «И жили они долго и счастливо», — произнес Петер. — Как в сказках.

— Навсегда? — спросила она.

— До конца наших дней, — провозгласил он с шутливой значительностью.

Подошел официант и вполголоса сообщил:

— Ваш сын едет сюда.

— Я пойду в свою комнату, — решила Мария.

— Поставьте еще один прибор, — приказал Петер официанту, ласково, но настойчиво удерживая ее за руку.

— Я не хочу, чтобы он чувствовал себя неловко, — настаивала Мария.

— Я слишком долго прятал тебя от него.

В эту минуту появился Джанни и наклонился, чтобы коснуться губами щеки отца.

Мария приветствовала его улыбкой.

— Какая радость и какая честь наконец-то познакомиться с загадочной женщиной, — промурлыкал молодой человек насмешливым, фатоватым тоном.

Мария пожала ему руку. Он был хорош собой и совершенно не похож на Петера. Только цвет волос был тот же. Джанни выглядел старше своих двадцати пяти лет.

— Надеюсь тебя не разочаровать, — ответила Мария.

— Это вряд ли возможно. У Петера Штрауса есть дар всегда выбирать лучшее. Например, мою мать. Вы ведь незнакомы с моей матерью, верно?

Мария бросила отчаянный взгляд на Петера, взывая о помощи. Но он был абсолютно невозмутим и продолжал есть с таким аппетитом, словно их и не было за столом.

— Конечно же, вы незнакомы с моей матерью, — продолжал Джанни все в той же издевательски-вкрадчивой манере. — Ведь вы с ней принадлежите к двум различным галактикам.

Сделав над собой усилие, Мария не ответила на провокацию.

— Почему бы тебе не поужинать с нами? — вмешался наконец Петер.

— Боюсь, что я прервал вашу приятную беседу. Мне не хотелось бы вам мешать, — возразил Джанни с многозначительной иронией.

— Сядь и съешь что-нибудь, — настаивал отец, не обращая внимания на тон сына.

— Предпочитаю прогуляться, — ответил Джанни.

— Делай что хочешь, — пожал плечами Петер. — Ты у себя дома.

— Внизу на стоянке я заметил потрясающую «Феррари». Пожалуй, прокачусь на ней, — решил молодой человек.

— Тебе придется спросить разрешения у Марии, — остановил его отец. — Дело в том, что потрясающая «Феррари» принадлежит ей.

Лицо Джанни скривилось в приступе еле сдерживаемой злости. Ему отец никогда в жизни ничего подобного не дарил.

— Что ж такого необыкновенного сделала эта прекрасная синьора, чтобы заслужить такой роскошный подарок? — выдавил он.

Петер сумел сдержаться.

— Хватит, Джанни, ты действительно переходишь все границы, — оборвал он сына.

Но молодой человек как ни в чем не бывало продолжал:

— Только не говорите мне, что вы с ним переспали, потому что я этому не поверю.

Она вскочила из-за стола, выплеснула содержимое своего бокала в лицо Джанни и стремительно бросилась к лестнице, ведущей в сад.

Петер поднялся и включил переговорное устройство. Он соединился с караульным помещением у ворот, где дежурила охрана:

— Синьорина уезжает. Пусть кто-то сопровождает ее, — приказал он.

Вернувшись на террасу, он застал сына в слезах.

— Прости, папа, — пролепетал Джанни, — я испортил тебе вечер. Теперь ты видишь, было бы лучше, если бы я не приезжал сюда.

Отец с усталым видом опустился на стул.

— Почему ты ведешь себя так? Эта девушка ничего плохого тебе не сделала. Ты ее не знаешь. Ты и меня не знаешь. Ты считаешь, что тебе все обо мне известно, а на самом деле не понимаешь ровным счетом ничего, — с горечью заключил он.

— Я же тебе сказал, мне очень жаль. Что еще я должен делать? Просить у нее прощения? Если хочешь, я так и сделаю.

— В один прекрасный день эта девушка станет моей женой. Поэтому лучше бы тебе уже сейчас научиться ее уважать, — ответил Петер.

16

Когда Шанталь попросила увезти ее с новогоднего вечера в Сент-Морице еще до полуночи, Мистраль понял, что она действительно серьезно больна. Она была бледна, лицо осунулось от недомогания.

— Увези меня отсюда, — сказала Шанталь, — мне плохо.

Впервые за долгие месяцы она обращалась к нему почти вежливо, потому что нуждалась в помощи. Мистраль отвез ее в их квартиру. Шанталь растянулась на постели.

— Я вызову врача, — решил Мистраль, глядя на нее.

— Не надо. Мне просто нужно отдохнуть.

— Откуда такая уверенность?

Шанталь нетерпеливо передернула плечами.

— Я плохо себя чувствую, а ты пристаешь ко мне со своими дурацкими вопросами. Вот все, что ты можешь! — Она не замедлила вновь перейти на свой обычный тон, холодный и враждебный.

Они были женаты уже два года; их отношения стремительно ухудшались безо всякой надежды на восстановление, и Мистралю приходилось только радоваться тому, что его жена крайне редко сопровождает его во время состязаний.

Иногда ему приходило в голову, что, если бы у них был ребенок, возможно, Шанталь уделяла бы меньше внимания и сил светским мероприятиям в компании своих обычных друзей, с которыми встречалась то в Сент-Морице, то в Акапулько, то на австрийских курортах, то на яхте, то на острове Кавалло. Будь у них ребенок, как знать, может быть, ее характер смягчился бы.

Шанталь тем временем опять скривилась от боли и обратилась к нему.

— Кажется, ты был прав, — сказала она. — Придется позвать врача. И не просто врача, а гинеколога. У меня выделения, и они все усиливаются. Я боюсь…

— Чего? — встревожился он.

— Кровотечения, — призналась Шанталь.

— Это у тебя в первый раз? — спросил Мистраль.

— Гинеколог предупреждал, что такая опасность не исключена.

— Но почему? Когда ты с ним говорила? — Мистраль все больше и больше нервничал.

— Пару дней назад. Когда я решила прервать свою первую и, надеюсь, последнюю беременность, — небрежно, словно речь шла о пустяках, ответила она.

— Ты беременна? — Мистраль пребывал в полной растерянности.

— Я была беременна. Теперь, к счастью, уже нет.

— Ты ждала ребенка, нашего ребенка, и ничего мне не сказала? — Он старался удержать себя в руках. — Ты уничтожила его. Убила. Ты это сделала, отвечай? Это был мой ребенок, и ты от него избавилась, не сказав мне ни слова! — Взгляд Мистраля затуманился от гнева и боли.

— Твой ребенок, — злобно прошипела она в ответ, — был прежде всего моим ребенком. А мне он был не нужен. Тебя это вообще не касается.

Мистраль размахнулся, чтобы ее ударить, но в последний момент опомнился. Сняв с ночного столика телефон, он протянул его Шанталь и сказал:

— Звони врачу. Что касается меня, советую тебе больше никогда не попадаться мне на глаза. Между нами все кончено.

Шанталь провожала его глазами, пока он выходил из комнаты, громко хлопнув дверью. Она знала, что никогда его больше не увидит.

* * *

Шанталь провела несколько дней в клинике. За ней преданно ухаживала Сюзанна Боннар, златокудрая богиня французского экрана, на которую Мистраль натыкался всякий раз, когда ему случалось провести пару дней дома с женой в Париже. Казалось, именно это воздушное существо заправляет всем в его доме. Мистралю не нравились отношения, установившиеся между двумя женщинами, но, когда он пытался выразить Шанталь свое неудовольствие по поводу навязчивого присутствия в доме ее подруги, она тут же начинала его третировать как пошлого обывателя, недостойного того золотого мира, в который он попал благодаря ей.

Мистраль уехал на рассвете. Он чувствовал себя наконец-то свободным и даже счастливым, но — хотя он давно уже понял, что с такой женой, как Шанталь, ни за что и никогда не сумеет создать даже подобия семьи, — ему никак не удавалось отделаться от мысли об этом нерожденном ребенке, о том, какое будущее могло бы его ожидать, если бы Шанталь отважилась завести ребенка.

Мистраль отправился в Южную Африку, где начал тренироваться для первых соревнований сезона, намеченных на март. Он сам себе установил строгое и жесткое расписание: мастерская, трасса, гимнастический зал.

Джонни Грэй присоединился к нему в Кейптауне в середине февраля.

— Я вижу, ты в отличной форме, — поздравил его менеджер команды. — Я хочу выиграть чемпионат, — сказал Мистраль.

Он работал с «О'Доннелл» два года подряд, завоевав сначала третье, а затем и второе место в мировой турнирной таблице. Всякий раз, всходя на пьедестал почета, он ощущал, с каким горячим энтузиазмом приветствуют его поклонники. Фирма и спонсоры были им вполне довольны. Но все эти превосходные результаты оставляли у Мистраля привкус горечи и разочарования. Ни третье, ни второе место его не устраивало. Он должен был быть первым. Он выстрадал для себя это право, он его заслужил, он рисковал ради него жизнью и теперь во что бы то ни стало хотел стать первым. Мистраль частенько вспоминал слова Энцо Феррари, брошенные ему в лицо в Маранелло: «О'Доннелл» никогда не даст вам такого удовлетворения, какое вы могли бы получить от езды на «Феррари».

Мистраль с вызовом взглянул на менеджера команды:

— Ты должен дать мне настоящий скоростной «болид».

— Я делаю все, что могу. Поверь, я прекрасно понимаю, что у меня есть пилот высшей категории, но, к сожалению, машина еще не обладает такими характеристиками, которые позволили бы ей вырваться вперед.

— Тогда я не возобновлю контракт, — открыто заявил Мистраль.

Он ожидал выражений возмущения и протеста, но вместо этого Джонни улыбнулся ему и дружески хлопнул по плечу:

— Ты прав. Ты не можешь быть вечно вторым, поэтому я все тебе скажу откровенно, как друг. Но только учти: не ссылайся потом на меня, потому что я буду все отрицать. «О'Доннелл» не может дать тебе конкурентоспособную машину. Мы дышим на ладан. Из-за бесхозяйственности в управлении фирма оказалась на грани банкротства. Мы продержимся этот сезон на деньги спонсоров, но ни цента не можем вложить в усовершенствование модели.

Еще в прошлом году, во время розыгрыша «Гран-при» Монте-Карло, некоторые фирмы установили на своих машинах турбокомпрессоры, многократно усиливающие мощность двигателя.

— А почему бы нам этого не сделать? — спросил тогда Мистраль у инженеров.

Единственной «новацией», которую внесла «О'Доннелл», была фальшивая емкость с двадцатью пятью литрами воды, установленная для достижения нормативного веса и выдаваемая за дополнительную систему охлаждения. После проверки воду сливали, и вес машины соответственно уменьшался.

— Раз уж мы дошли до дружеских признаний, скажи мне, Джон, что, по-твоему, произойдет, если я вообще откажусь от работы с вами прямо сейчас?

— Тебе придется заплатить неустойку.

Мистраль выдержал удар, не моргнув глазом.

— Другими словами, вы сдерете с меня три шкуры, — сухо констатировал он.

— Что-то в этом роде, — подтвердил англичанин.

— Раз уж ты мой друг, мог бы предупредить меня о положении дел еще осенью. Тогда я не стал бы возобновлять контракт.

— Тогда я еще не знал, что ситуация настолько серьезна.

— Понятно. Ну что ж, в конце концов, деньги — это всего лишь деньги, а всех денег, как известно, не заработаешь. По крайней мере, я к этому никогда не стремился. Я заплачу неустойку, даже если придется остаться без гроша. Но я должен победить, остальное меня не волнует.

* * *

В тот же день Мистраль позвонил в Париж Флоретте Руссель:

— Нам надо увидеться. В этом сезоне я не буду участвовать в гонках, но мне необходимо иметь товарный вид, потому что я решил выставить себя на продажу.

Для Флоретты эти слова прозвучали свадебным гимном.

— Считай, что я над этим уже работаю. Но ты должен мне все рассказать. Где встретимся? — деловито, как всегда, спросила она.

— В моем доме в Париже. Я приеду через два дня, — объявил он.

Год начался скверно, а дальше дела пошли еще хуже. В его парижской квартире на авеню Маршала Нея остались одни только голые стены: Шанталь вывезла всю дорогую обстановку, за которую Мистраль заплатил миллионы франков, милостиво оставив ему лишь матрац на полу в спальне да его спортивные трофеи.

Он продал парижскую квартиру, дом с конюшней на баскском побережье и яхту, пришвартованную в Каннах. Флоретта помогла ему реализовать все его имущество по максимально высокой цене, ни на минуту не прекращая создавать ему рекламу. Через несколько месяцев Мистраль стал самым вожделенным безработным пилотом на бирже труда. Он заручился поддержкой нескольких солидных спонсоров, готовых вкладывать миллиарды. Директора самых прославленных «конюшен», таких, как «Брэбэм», «Уильямс», «МакЛарен», «Эрроуз», бомбардировали его телефонными звонками, приглашениями на интервью, заманчивыми обещаниями, но Мистраль все не решался подписать контракт.

— Чего ты, собственно говоря, ждешь? — однажды спросила Флоретта.

— Энцо Феррари так и не дал о себе знать, — вздохнул он.

— Ах, вот чего ты хочешь! Ну, если тебя так привлекает Маранелло, я организую для тебя встречу, — заверила его Флоретта.

— Не надо. Пусть он сам меня пригласит, — заупрямился Мистраль.

— Как-то раз он уже тебя приглашал, и ты ответил отказом.

— Я тогда был связан моральным обязательством и объяснил ему все как есть. Сейчас я свободен. И ему это известно.

— Хочешь знать мое мнение? — спросила Флоретта. — Ты в Маранелло не продержался бы и месяца. Ты с норовом, и он тоже, а два петуха в одном курятнике не уживаются.

— Ты считаешь, что я должен вообще выбросить Феррари из головы?

— Ты же пилот, а не я, — ответила она уклончиво.

Мистраль понимал, что Флоретта права, и все же никак не мог решиться.

В один прекрасный день она сказала ему:

— Тут объявился один итальянец, специалист по рекламе, он хочет встретиться с тобой.

— Кто такой? — спросил он.

— Я мало о нем знаю. Его зовут Джордано Сачердоте. Он занимается рекламой «Блю скай». По-моему, неплохо соображает. Я заказала ужин в «Серебряной башне» на сегодняшний вечер. Он придет со своей женой Сарой, — объяснила она.

— И все эти торжественные приготовления ради какого-то типа, о котором ты почти ничего не знаешь? — удивился Мистраль.

— Я знаю о нем достаточно, чтобы тебе сообщить, что у него есть план купить «О'Доннелл» и что за ним стоит человек, который может дать любые гарантии: Петер Штраус, — выложила свои тузы Флоретта.

Петер Штраус. Это имя Мистраль однажды уже слышал. Он тут же вспомнил где и когда: в Маранелло, летним утром, когда Энцо Феррари пригласил его к себе. Ему припомнился человек огромного роста в обществе молодой и необыкновенно красивой женщины. Такая пара просто не могла остаться незамеченной.

— А этот Штраус и вправду так богат? — спросил он.

— У него столько денег, что он может купить себе все, что пожелает, — решительно заявила Флоретта.

— Ладно, пойдем познакомимся с его приспешником, — согласился Мистраль.

Когда они встретились в «Серебряной башне», гонщик сразу же понял, что Джордано Сачердоте не является ничьим приспешником. Он держался вполне самостоятельно и независимо, по всему было видно, что он знает, чего хочет. Кроме того, Мистраль вспомнил, что уже видел его однажды, когда работал механиком и отправился в Милан, в рекламное агентство, чтобы получить сведения о Марии.

Год начался скверно, но обещал завершиться наилучшим образом.

17

Все надежды и мечты рухнули разом: Мария поняла, что надо начинать с нуля. Ее воздушный шарик улетел. Одно дуновение ветра — и она опять оказалась в состоянии полной неопределенности. Сидя за рулем, она механически фиксировала километры, которые пожирала ее «Феррари», понимая, что перед ней стоит всего лишь одна действительно важная задача: как можно больше увеличить расстояние между собой и Петером, не пожелавшим пошевелить и пальцем, чтобы защитить ее от нападок своего дерзкого сына. Она не держала зла на этого испорченного, вздорного и, похоже, глубоко несчастного юнца. Она злилась только на великого Петера Штрауса, позволившего Джанни издеваться над ней.

Прошло столько лет с тех пор, как она оставила родные места, но ей так и не удалось где-то обосноваться, пустить корни, обрести надежную почву под ногами. Грубого вторжения Джанни хватило, чтобы открыть ей глаза на то, как она отчаянно одинока.

Заметив дорожный указатель, она поняла, что едет по направлению к Римини. Инстинкт направил ее по дороге к дому. Поворот на Чезенатико был недалеко. Она затормозила и остановилась на разъездной площадке. Заглушив мотор, Мария опустила голову на руль и разрыдалась. Плач на мгновение прервался, только когда дверца распахнулась, и она увидела огромную тень, склонившуюся над ней.

— Пойдем. Я отвезу тебя домой, — произнес знакомый голос.

— Уходи, Петер. У меня нет дома, — ответила она, давясь рыданиями.

— Я твой дом, — перебил ее Петер, силой поднимая ее с сиденья и неся на руках к своей машине.

— Оставь меня, — отбивалась она со слезами.

Петер крепко прижал ее к себе и поцеловал.

— У меня нет никого на свете дороже тебя, — прошептал он ей на ухо, — я не могу тебя потерять.

Мария перестала плакать. Человек, которого она любила, бросился за ней следом, и ей больше ничего не было нужно, как только укрыться у него на груди, ощущая спокойную силу его объятий.

* * *

Лето подходило к концу. Над озером в рассветные и закатные часы стали сгущаться первые туманы, в воздухе заметно чувствовалась свежесть. На вилле готовились к приему гостей, и экономка накрыла стол в обеденном зале, украсив его по-осеннему букетами георгинов, пышно расцветших в эту пору на клумбах в саду вокруг виллы.

— Любой пир должен быть в первую очередь пиром для глаз, — любил повторять Петер.

Поэтому званый обед был тщательно продуман и спланирован во всех деталях. В это сентябрьское воскресенье стол был застелен плотной скатертью из органди. На матовой поверхности ткани переливались шелковистым блеском вышитые гладью крупные георгины. Тот же цветочный мотив повторялся на расписанных вручную фарфоровых тарелках. Небольшие букеты георгинов в хрустальных вазах обозначали место каждого из гостей за столом. Мария и Петер расположились на открытой террасе и наслаждались полуденным солнцем, растянувшись на плетеных диванчиках. Из портативного радиоприемника доносились романьольские мелодии в исполнении фольклорного ансамбля.

Петер сделал все, от него зависящее, чтобы привить Марии тонкий музыкальный вкус, но симфонические концерты, на которые он ее водил, всякий раз вызывали у нее ностальгию по группе Казадеи[45], куда больше говорившей ее сердцу, чем все оркестры под управлением Риккардо Мути, Зубина Меты, Карло Марии Джулини и Адриано Марии Барбьери, вместе взятые. Великие дирижеры так и не сумели затронуть чувствительных струн в ее крестьянской душе. Она принималась объяснять Петеру, что простенькие вальсы, полечки, мазурки, весь этот «трендель-брендель», так много говоривший ее сердцу, ассоциируется у нее с залитыми солнцем полями, веселым смехом женщин, замысловатой божбой, которой пересыпали свою речь мужчины, с велосипедными звоночками и развевающимися юбочками девушек, крутящих педали, с летними ночами, полными светлячков, с голосами ее родных.

Петер улыбался, обнимал ее и говорил:

— Оставайся такой всегда, Мария. Ты самая правдивая женщина, какую я когда-либо встречал.

В это воскресное утро в конце лета, пока они ждали гостей, Мария закрыла книгу, которую читала, и целиком сосредоточилась на музыке. Ей вспомнилось другое, уже очень далекое сентябрьское воскресенье, когда она, укрывшись в густой тени страстоцвета на задней веранде старинной крестьянской усадьбы, накручивала на бигуди густые серебряные волосы своей бабушки Джанны. Из приемника, включенного на кухне, где ее родные готовили обед для посетителей ресторана, доносилась музыка, заполнявшая весь двор. Она вновь услыхала голос матери, спорившей с Антаресом, ее старшим братом, услыхала вдалеке рев автомобильного мотора и мысленным взором увидела дерзкий, цвета «вырви глаз» маленький «болид» Мистраля, резко затормозивший неподалеку от усадьбы.

Вспомнила она и смуглое лицо молодого человека, его волнующий голос, шептавший ей: «Ты мне очень нравишься».

Она никогда не рассказывала Петеру о своей первой любви. Порой у нее возникало искушение сделать это, но что-то удерживало ее. Неужели далекое воспоминание, до сих пор хранившееся в ее сердце в полной неприкосновенности, все еще настолько важно для нее? Рано или поздно она должна от него освободиться.

Мария бросила взгляд на Петера, заносившего пометки в блокнот. А что, если сказать ему прямо сейчас? Вдалеке послышался шум двигателя. Какая-то машина поднималась вверх по холму, к вилле.

— Петер, — окликнула она его.

— Да? — ответил он рассеянно, поглощенный своей работой.

— Кто-то едет сюда.

— Это друзья, — улыбнулся Петер, положив бумаги на стол.

Он подошел к ней, наклонился и поцеловал ее.

— Я их знаю? — спросила Мария.

— Его ты знаешь, это Джордано Сачердоте. С ним будет Сара, его жена, — ответил Петер.

Мария была знакома с Джордано Сачердоте, вернее, видела его пару раз, когда позировала для рекламного плаката духов «Блю скай».

Они встретили гостей и выпили аперитив на веранде, а затем прошли в обеденный зал и сели за стол.

Сара и Мария сразу же нашли общий язык и прониклись симпатией друг к другу, пока мужчины говорили о делах.

— Настал момент для возобновления массированной рекламной кампании «Блю скай» во всех странах мира, — начал Джордано.

— Я тут кое-что подсчитал. У меня выходит какая-то фантастическая сумма, — ответил Петер.

— У меня есть идея, — улыбнулся специалист по рекламе. — Она осенила меня как раз в ту минуту, когда я понял, что сыт по горло сидячей работой.

— Продолжай, Джордано, — оживился финансист.

— Я подумал о том виде спорта, который перемещается по всему миру. Он обеспечит появление марки «Блю скай» во всех газетах и на телевидении, но не за плату, не в рекламных вставках, а в качестве сенсационной новости, помещаемой на первую полосу.

— Куда ты клонишь? — Петер был явно заинтригован.

— Я имею в виду «конюшню» «Формулы-1», — Джордано наконец-то вытащил кролика из рукава. — Я уже провел исследование. Самым эффективным способом продвижения товара на рынок, обеспечивающим наибольшую отдачу при минимальных затратах, является участие в гонках «Формулы-1».

Теперь и Мария живо заинтересовалась разговором. Она отметила про себя долгое молчание Петера, размышлявшего над предложением Джордано.

— Мы уже выступали в прошлом в качестве спонсоров нескольких автогонщиков. И заметных результатов не достигли, — возразил он наконец.

— А все потому, что название нашей фирмы фигурировало в виде узенькой полоски на шлеме пилота. Если имя не написано на корпусе машины, никто его не упоминает по телевизору или в газетах. Но если «болид», участвующий в гонках, называется «Блю скай», это уже совсем другое дело, — Джордано говорил с жаром, не в силах передать словами воодушевление, светившееся в его глазах.

— И как далеко ты зашел в практическом воплощении своей идеи? — пришпорил его Петер, которого этот разговор начал забавлять.

— Я достиг немалого прогресса. Команда «О'Доннелл» к концу сезона будет объявлена банкротом. Я изучил всю процедуру. Чтобы присвоить команде имя «Блю скай», достаточно выкупить восемьдесят процентов имущества «О'Доннелл». На это уйдет восемь миллиардов. Два из них нам сразу же дает фирма «Дзета Утенсили» при условии, что мы заключаем договор с пилотом по их выбору. Мастерские находятся в Англии, в получасе езды от Лондона. Предприятие насчитывает сто двадцать человек персонала, годовой оборот можно довести до тридцати миллиардов, если, конечно, управлять с толком. В первых шести состязаниях, согласно правилам, мы имеем право выставлять только одну машину. Позднее можно будет заявить и вторую. Главный инженер у них — итальянец, зовут его Андреа Сориа. Отличный парень. Менеджер команды в настоящее время — некий Джон Грэй. Я мог бы его заменить. Я же тебе уже говорил: мне осточертела сидячая работа, — заявил Джордано.

Петер разразился столь редким для него взрывом искреннего смеха.

— Значит, ты хочешь, чтобы я выложил восемь миллиардов, чтобы ты мог поиграть в машинки?

— Что-то в этом роде. Как тебе такая мысль?

— Мысль замечательная. Но ты мне так и не сказал, кто этот пилот, ради которого «Дзета Утенсили» готова вложить в дело два миллиарда, — напомнил Петер.

— Ну, если уж на то пошло, есть еще два крупных спонсора и пара-тройка рекламодателей помельче. Так что, еще прежде, чем мы вступим в игру, нас профинансируют на четыре миллиарда, — продолжал Джордано.

— Я спросил, как зовут пилота, — повторил Петер.

— Лучший из лучших, настоящий ас. Его зовут Мистраль Вернати.

В этот момент Мария подносила к губам хрустальный бокал. Он выпал у нее из рук и со звоном разбился.

18

Достигнув вершины зрелого возраста, Петер Штраус наконец-то познал удовлетворение и счастье. Он преодолел свои страхи, навязчивые представления, мнительность, боязнь болезней. Марии удалось совершить чудо. Теперь он смотрел в будущее спокойно, с жадным энтузиазмом двадцатилетнего.

— Похоже, дело идет к тому, что у нас действительно будет «конюшня» в «Формуле-1», — сказал он как-то раз, ложась в кровать рядом с Марией.

— Решено? — спросила она.

— Я бы сказал, что да, — подтвердил он. — Это новая игра. С тех пор как ты со мной, похоже, жизнь готовит мне одни лишь приятные сюрпризы.

Петер, насколько мог, сократил свое рабочее расписание и проводил большую часть времени с Марией.

Когда ему приходилось путешествовать, он обязательно брал ее с собой.

— В следующем месяце съездим в Англию, посмотрим мастерские «О'Доннелл». И наконец-то познакомимся с легендарным Мистралем Вернати. Джордано превозносит его до небес.

Мария ответила не сразу.

— Я с ним уже знакома, — сказала она наконец.

— Ты никогда мне об этом не говорила.

— Разве я тебе не рассказывала о парне, который увлекался гоночными машинами?

Петер взглянул на часы.

— Если ты немедленно не выложишь мне все начистоту, через десять секунд я начну ревновать, — шутливо пригрозил он.

— Мы с ним были земляками. Встречались в юности. Потом он уехал, и мы потеряли друг друга из виду.

— Значит, тебе будет приятно вновь его повидать?

— Ничего подобного.

— Я должен заподозрить неладное? — насторожился Петер.

— Вовсе нет. Возможно, я была влюблена в него. Знаешь, как влюбляются в восемнадцать лет?

— А он?

— А он был влюблен в свои гоночные автомобили. Вот и все, — отрезала она.

— Я всегда подозревал, что в твоей жизни был кто-то еще до меня. Не думал, что это был Мистраль Вернати, но догадывался, что это какой-то гонщик, — сказал Петер.

— Откуда ты это взял?

— Видел, с каким увлечением ты следишь за хроникой автогонок, как тебе нравятся быстроходные машины, — объяснил он.

— Почему же ты никогда меня ни о чем не спрашивал?

— Доверие надо заслужить, к нему нельзя принудить, — заметил он, нежно погладив ее по щеке.

— А ты не хочешь спросить: может быть, я все еще его люблю?

— Ты все еще его любишь? — повторил Петер, чтобы ей угодить.

— Думаю, нет. Но это не так-то легко объяснить. Мистраль занимал много места в моей жизни, но это перевернутая страница. И я точно знаю, что человек, которого я люблю, — это ты.

— Я думаю, тебе следует возобновить знакомство с ним, — задумчиво произнес Петер.

— Зачем?

— Чтобы понять, не занимает ли он по-прежнему какое-то место в твоем сердце.

— А я и не знала, что в тебе есть садистская жилка, Петер. И мне это совсем не нравится, — ответила она, притворяясь раздосадованной.

— Но зато все остальное тебе во мне нравится, верно?

— Как человек, ты очень привлекателен, я даже нахожу тебя неотразимым. Но прошу тебя: не заставляй меня встречаться с Мистралем Вернати, — повторила она полушутя-полусерьезно.

— Это означает, что мне одному придется ехать в Англию, — вздохнул он жалобно.

— Я буду здесь ждать твоего возвращения. И горе тебе, если ты посмеешь упомянуть при нем о Марии Гвиди. Я не хочу, чтобы он знал, что я его иногда вспоминаю. Обещай мне.

— Клянусь, — торжественно пообещал Петер, прикладывая руку к сердцу. — Но тебе недолго осталось играть роль загадочной женщины. Потому что скоро ты станешь моей женой.

* * *

Антонино Катания вошел в тюремную комнату для свиданий, чтобы переговорить со своим адвокатом. Весь торс у него был затянут в жесткий корсет, поддерживающий поврежденный позвоночник. Петер Штраус здорово его отделал, но ни в малейшей степени не угасил в нем страстную жажду жить. Его осудили на шесть лет, но Антонино надеялся, что ему скостят срок за хорошее поведение. Кроме того, он стал искать среди своих многочисленных сообщников, оставшихся на свободе, кого-то, кто мог бы еще больше приблизить дату его выхода из тюрьмы. Так ему пришло на ум имя Вирджилио Финолли.

— Он может мне помочь, — говорил Антонино адвокату. — Делай что хочешь, но достань мне его хоть из-под земли. А потом я придумаю, как лучше к нему подобраться, чтобы он поработал на нас.

И вот теперь адвокат вернулся с ответом.

— Ты его нашел?

— И да, и нет.

— Что ты лепишь мне горбатого? Говори прямо! — рассердился Антонино.

— У меня для тебя плохие новости.

— Финолли умыл руки. Так? — предположил негодяй, все больше свирепея.

— Все гораздо проще и гораздо сложнее. Финолли тебе больше не поможет, ни сейчас, ни в будущем.

— Можешь ты мне толком сказать, в чем дело? — Характерный хриплый голос Антонино совсем зашелся от ярости.

— Вирджилио Финолли мертв. Он выбросился из окна прошлым летом.

— Самоубийство, — язвительно прошептал Антонино, ни на минуту не сомневаясь, что такова лишь официальная версия.

— Он был в глубокой депрессии. В его доме обнаружили целую аптеку успокоительных, снотворных и антидепрессантов, — сообщил адвокат. — Кто он, собственно, такой, этот Финолли, вернее, кем он был? — спросил он.

— Он был влиятельным человеком. Во всяком случае, производил впечатление, — с горечью ответил Антонино.

Он-то тешил себя надеждой, что сумеет выйти из тюрьмы через несколько месяцев, а теперь все его грандиозные планы рухнули, придавив его своей тяжестью.

— Можешь ты мне толком объяснить, кем он был? — настаивал адвокат.

— Я же сказал тебе, он был влиятельным человеком, — повторил Антонино после долгого молчания.

— Но не настолько влиятельным, чтобы помешать кому-то послать его в свободный полет из окошка, — возразил адвокат. — Мне сказали, что он был преподавателем на пенсии. Вел замкнутую и спокойную жизнь. В его квартире, когда в нее вошли, царил безупречный, прямо-таки казарменный порядок, — пояснил он. — У него не было ни друзей, ни родственников. Только жена, с которой он проживал раздельно. Ты твердо уверен, что он именно тот, кто мог бы тебе помочь?

С тех самых пор, как великан напал на него и едва не задушил, а потом передал в руки полиции за торговлю наркотиками, Антонино Катания не был твердо уверен ни в чем.

— До сегодняшнего дня я готов был поклясться, что это так. Но мы найдем другой выход, — торопливо добавил он, обращаясь к адвокату с бледной, дрожащей улыбкой и изо всех сил стараясь бороться с темной волной ужаса, накрывшей его с головой.

* * *

Депутат из Палермо столкнулся с министром на выходе из Монтечиторио[46]. Тот спросил:

— Ты не останешься в Риме?

— Нет. В этом богом проклятом городе я стараюсь не задерживаться ни минутой дольше необходимого. Я его не выношу.

— Давненько мы с тобой не говорили по-дружески, — заметил министр.

— Политика не оставляет места дружбе.

— Очень жаль.

— Было время, когда мы находили часок-другой, чтобы поболтать. Теперь едва успеваем поздороваться, — заключил депутат, с тревогой спрашивая себя, чего, собственно, добивается от него собеседник.

— Скверная у нас профессия, — посетовал министр.

— Так надо ее бросить, чего же проще? — усмехнулся сицилиец.

— Спрячь колючки, ежик! — насмешливо бросил министр.

— Кто бы говорил! — притворно возмутился депутат. — С тех пор как ты окопался в этом своем министерстве, к тому же еще без портфеля, тебя рукой не достанешь. Всех друзей растерял.

— А ты все тот же вечный ворчун. Мне бы хотелось пригласить тебя на ужин в тихое местечко, где мы могли бы спокойно поговорить.

— Ну, может, договоримся на следующий раз, когда я вернусь в Рим, — предложил сицилиец, пытаясь избавиться от навязчивого собеседника.

— Позволь мне хотя бы проводить тебя в аэропорт, — не отставал министр.

Они сели в одну машину, и депутату нехотя пришлось сказать:

— Я тебя слушаю.

— Я назову тебе одно имя: Петер Штраус, — начал министр.

— Если ты спрашиваешь, знаю ли я его, то ответ тебе известен: да, знаю. Что тебе еще нужно? С той самой роковой встречи с Петером на рынке в Палермо депутата не покидало ощущение смутного беспокойства. Друг приоткрыл ему глаза на страшные вещи, лишившие его сна.

— Чего хотел от тебя этот швейцарец? — спросил министр.

— А я смотрю, твоя агентура работает неплохо, — съязвил сицилиец.

— Мне известно, что вы встречались в Палермо. И это не было случайностью.

— Я должен так понимать, что за мной следят? — сухо осведомился депутат.

— Не за тобой. За ним. Его держат под наблюдением.

— И тебе, конечно же, известно почему.

— Разумеется. Насколько мне известно, он человек непредсказуемый. Его охраняет целая рота коммандос. Вроде бы даже невозможно прослушать его телефоны.

— Я вижу, ты проявляешь к нему повышенный интерес.

— Ошибаешься. Лично меня он совершенно не интересует. И если я тебя расспрашиваю о подробностях его жизни, то не из праздного любопытства, а по поручению человека, которого мы оба с тобой очень уважаем.

Сицилиец моментально определил, на какого именно уважаемого человека намекает его собеседник.

— Я ничего не знаю, — произнес он веско, как только догадался, о ком идет речь. И тотчас же поспешил заверить собеседника в своей лояльности: — Если что-то узнаю, незамедлительно сообщу тебе.

— Можешь не сомневаться в его и моей благодарности.

Министр проводил его до аэропорта, а затем направился в особняк в центре Рима.

Шеф принял его немедленно.

— Я повидался с другом, и мы поговорили, — доложил министр. — Могу вам гарантировать, что ему не известно ничего из того, о чем вы мне сообщили. Он действительно встречался с Петером Штраусом, но они говорили не о том, что вас интересует. Они знают друг друга много лет.

Шеф улыбнулся, близоруко блеснув толстыми стеклами очков.

— Теперь у меня чуточку отлегло от сердца, — произнес он нарочито любезным тоном. — Интересующий меня вопрос касается только Петера Штрауса.

— Я старался оказать вам услугу, так как я вам многим обязан. И готов возобновить поиски контактов, но не хочу знать, о чем идет речь.

— Понимаю, — снова улыбнулся шеф, провожая его по коридору до выхода.

Шеф изучал возможные подходы, чтобы прорвать боевое ограждение, которым окружил себя могущественный швейцарский финансист.

Вирджилио Финолли, сотрудник спецслужбы, перед тем как его ликвидировали, успел сообщить Петеру Штраусу об Антонино Катании и о проститутке, убитой в Болонье четыре года назад.

Теперь Катания сидел за решеткой, и шеф позаботился о том, чтобы он там и оставался до конца своих дней. Но компрометирующий материал, собранный Вирджилио Финолли, все еще находился в руках Петера Штрауса. Как швейцарец намеревается им воспользоваться? Штраус был хорошо защищен, но шеф отлично знал, что нет таких крепостей, которые нельзя было бы взять если не штурмом, то правильной осадой. Он усмехнулся, думая о том дне, когда светловолосый колосс на глиняных ногах рухнет в пыль по мановению его руки.

19

«Мерседес» затормозил и остановился у стальных ворот. Шофер дал себя опознать, представ перед системой электронного мониторинга.

— И-и-и раз, — отсчитывал Мистраль, пока лимузин преодолевал второй оборонительный эшелон. — И-и-и два. Не понимаю, то ли мы, как я подозреваю, въезжаем в Пентагон, то ли на виллу Штрауса, как утверждаешь ты.

Джордано Сачердоте ответил ему с улыбкой:

— Проверка еще не закончилась. Прежде чем мы доберемся до входных дверей, охрана будет знать, у кого из нас камни в почках, а у кого пошаливает печень.

Андреа Сориа и Маттео Спада были потрясены не меньше. Доктор Спада год назад оставил больницу в Форли и частную практику в Модене, чтобы целиком посвятить себя новой команде «Блю скай». В пятьдесят лет он наконец нашел способ соединить оба своих страстных увлечения: медицину и автоспорт.

Петер ждал их на ступеньках у подножия лестницы. Мистраль первым протянул ему руку.

— Не каждый день выпадает честь приветствовать у себя чемпиона мира в «Формуле-1», — сказал Штраус.

— Если бы не «Блю скай», у меня бы ничего не вышло, — сдержанно ответил гонщик.

— Я считаю, что решающую роль играет человек, а не машина, — с рыцарским великодушием возразил финансист.

Для чемпиона это был действительно незабываемый вечер. Волшебная атмосфера виллы очаровала его. Это была его вторая встреча с Петером Штраусом: первая произошла в ноябре в Рэмзгейте, когда прессе была представлена новая гоночная машина «Блю скай», настоящая жемчужина, спроектированная и изготовленная в рекордно короткие сроки с применением новейших технологий при практически неограниченном финансировании. На презентацию собрались журналисты со всего мира, все восхищались голубым «болидом».

Была там и Дженни Кинкейд.

— Время придает еще больше блеска твоей красоте, — приветствовал ее Мистраль.

Дженни взглянула на него с удивленной улыбкой:

— Для тебя это время тоже не прошло даром. Пообтершись в высшем свете, ты даже научился искусству лести, — сказала она насмешливо.

Мистраль торжествовал. Он подписал сказочный контракт с Петером Штраусом, и теперь наконец у него была исключительная по качествам машина.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросил он, вспомнив дни, проведенные ими вместе в Биаррице.

— Пишу статью о новой «Блю скай» и о ее пилоте.

— А потом? — не отставал он.

— Предвкушаю спокойную ночь и глубокий, восстанавливающий силы сон.

Мистраль переживал блаженные минуты торжества и не желал сдаваться без боя.

— Скажи, когда и где мы можем встретиться? Я за тобой заеду.

— По окончании работы я пойду домой, где меня ждет муж. И ночь я проведу с ним. Я вышла замуж, Мистраль, и очень счастлива.

Он воспринял удар стойко и мужественно.

— Я тоже побывал в браке.

— Знаю. Но вы расстались. У тебя уже есть другая женщина?

— Я свободен, как ветер, и, наверное, это надолго. — Он обнял ее, и она покраснела. Они расстались друзьями.

Теперь, вновь встретившись с Петером Штраусом, Мистраль вспомнил, как столкнулся с ним на заводском дворе в Маранелло. Вспомнил он и о таинственной прекрасной незнакомке в желтом, сопровождавшей его тогда. Финансист казался спокойным и довольным жизнью. А сейчас, год спустя после их встречи в Англии, он как будто даже помолодел. Может быть, благодаря стараниям этой таинственной незнакомки?

Позже, во время прогулки по саду в обществе Джордано, Мистраль попытался кое-что разузнать.

— А что, Штраус один живет в этом очарованном замке? — спросил он.

Джордано остановился на несколько секунд, пристально глядя в глаза Мистралю и не говоря ни слова.

— Что касается Штрауса, тебе надо усвоить одну простую вещь: он очень ревниво охраняет от посторонних свою личную жизнь. И я уверен, он бы страшно разгневался, если бы я рассказал тебе даже то немногое, что мне известно, — предупредил он друга.

Мистраль не собирался сдаваться без борьбы.

— Помнишь тот вечер, когда Флоретта Руссель организовала нам встречу в Париже, в «Серебряной башне»? — спросил он.

— Куда ты клонишь? — подозрительно прищурился Джордано.

— Мы с тобой познакомились гораздо раньше, в твоем агентстве в Милане, — напомнил Мистраль.

— Верно, — согласился Джордано.

— Я приходил к тебе, чтобы расспросить об одной девушке, о Марии Гвиди.

— Это я тоже помню, но только потому, что у тебя одно из тех лиц, которые не забываются. Ты тогда работал механиком, — уточнил Джордано, стараясь убедить друга, что прекрасно помнит тот далекий эпизод.

— Ты мне сказал, что Мария мне приснилась и что лучше бы мне ее забыть. Я был очень разочарован, но у меня осталось стойкое впечатление, что ты что-то знаешь, просто не хочешь мне говорить.

— Почему же ты спрашиваешь меня об этом только теперь?

— Действительно было что-то такое, о чем ты умолчал?

— Нет. Я сказал тебе все, что знал, то есть ничего. А что? Эта девушка была тебе так дорога?

— Теперь уже трудно сказать. Может быть, она и вправду мне приснилась. Наверное, это была единственная девушка, в которую я был влюблен по-настоящему. Это была чистая, невинная любовь. Так любят только в восемнадцать лет.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, и меня приятно удивляет, что наш твердокаменный чемпион, оказывается, не лишен романтики. Но только, ради бога, никому об этом не рассказывай. Из этого можно сшить историю, которая погубит твою репутацию, — пошутил менеджер.

Кто-то шел им навстречу. Джордано тут же сменил тему и заговорил о моторах.

Это была великолепная ночь, и Мистраль задержался в саду, чтобы полюбоваться красотой лунного света. Он поднял голову к фасаду виллы. Тут и там светилось несколько окон. В обрамлении изящной арочной лоджии с витыми колоннами он заметил женскую фигуру, обращенную к нему лицом. Она была полускрыта в тени, и он мог лишь гадать, та ли это дама в желтом, которую он мельком видел в Маранелло.

Внезапно, словно почувствовав, что ее заметили, женская фигура исчезла.

Мистраль присоединился к друзьям, понимая, что не может задавать вопросы. Загадка дамы в желтом так и осталась неразгаданной. Для него она стала наваждением.

20

Мария и Петер много путешествовали зимой и большую часть весны. Мария увидела и узнала много нового, но главное, она радовалась жизни рядом с удивительным, необыкновенным человеком. Иногда появлялся Джанни, и Петер начинал нервничать. Мария и Джанни как бы подписали пакт о ненападении. Она вскоре догадалась о гомосексуальных склонностях молодого человека, отец о них даже не подозревал. Процедура развода с Марианной Фукс шла своим чередом. Жена пошла навстречу его желанию. По условиям развода она должна была получить дом в Инсбруке и поистине царское содержание, позволявшее ей поддерживать тот уровень жизни, к которому она привыкла с тех пор, как вышла замуж за Петера.

Итак, вскоре должно было быть вынесено окончательное решение о разводе. Сразу же после этого Петер собирался жениться на Марии. По возвращении из Австрии, куда он ездил, чтобы подписать последние необходимые документы, Петер обнаружил, что на вилле его встречает одна лишь экономка.

— Синьорины нет дома, — сообщила она. — Она поехала в больницу Комо сделать анализы. — И, чтобы успокоить его, добавила: — Ничего серьезного. Это простая проверка.

Петера ее слова ничуть не обнадежили. Артериальное давление у него резко подскочило, он безошибочно узнал симптомы: головную боль и звон в ушах.

— Что же все-таки случилось? — спросил он в тревоге.

— Вот уже два дня бедняжку сильно тошнит. Приходил врач и решил проводить ее в больницу для обследования, — объяснила экономка.

В эту минуту зазвонил телефон. Петер, обычно такой невозмутимый, схватил трубку чуть ли не в панике. Это была Мария.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, стараясь сдержать дрожь в голосе.

— Никогда в жизни не чувствовала себя лучше. Просто я самую малость беременна, — радостно сообщила она.

— Слава тебе господи! — прошептал он. — Какая чудесная новость!

— Ты доволен?

— Я в восторге!

— Я на втором месяце. Сейчас вернусь домой и все тебе расскажу.

— Ни с места! Оставайся, где ты есть, — решил он. — Я сам за тобой заеду. Попроси врача меня подождать. Я хочу с ним переговорить. — Он был растерян, оглушен и счастлив. Ему хотелось обнять пожилую экономку.

Он бегом спускался по лестнице, когда его остановил начальник охраны.

— Мне необходимо с вами поговорить, синьор Штраус, — потребовал он обычно несвойственным ему, не терпящим возражений тоном.

— Да, конечно, — на ходу бросил Петер. — Когда я вернусь, мы все подробно обсудим, — обещал он.

Начальник охраны стоял на своем:

— Это неотложное дело, синьор.

Петер остановился и приковал его к месту немигающим взглядом.

— В данный момент у меня есть лишь одно действительно неотложное дело. Все остальное может подождать. — И он решительным шагом направился к автостоянке.

— Если синьор намерен выехать, я немедленно предупрежу моих людей, — нахмурился начальник охраны, не собиравшийся так легко уступать.

— В этом нет необходимости. Я поеду один, — сказал Петер, заводя мотор «Мерседеса».

Он подумал, что ребята, пожалуй, перестарались со своим вечным лозунгом: «Не доверяй никому и никогда».

Начальник охраны проворно обогнул машину, открыл правую дверцу и сел рядом с Петером, почти силой навязывая ему свое присутствие.

— Извините, синьор, я не позволю вам ехать одному. Только не теперь, после того что случилось, — предупредил он.

Петеру было неприятно это вторжение, но он сдержался.

— Что же произошло? — сухо спросил он.

— Охранники у главных ворот заметили двух подозрительных мотоциклистов, рыскавших по аллее конских каштанов, — объяснил начальник охраны.

— И что же дальше? — продолжал Петер, несколько сбавив тон.

— Я известил полицию, — ответил начальник охраны. Машина стремительно спускалась к главным воротам.

— Это все? — Петер, казалось, склонен был считать происшедшее безделицей.

— Разве этого мало? — возразил верный телохранитель, привыкший за годы службы к тому, что хозяин тревожится и по куда менее веским поводам.

— Может быть, мы придаем слишком большое значение сигналам, не заслуживающим подобного внимания, — заметил Петер. — В любом случае, спасибо, что предупредили меня. Теперь вы можете выйти, — добавил он с улыбкой.

Ворота раскрылись перед машиной.

— Мой долг — сопровождать вас, — настойчиво повторил телохранитель, не двигаясь с места.

— Выходите! — властно приказал Петер.

Слишком долго он жил в плену собственных страхов и под надзором своих охранников. Теперь, в пятьдесят пять лет, он наконец-то чувствовал себя свободным от навязчивых опасений. Его женщина ждала от него ребенка. Он готовился стать отцом, и радостное ожидание этого счастливого события не собирался делить ни с кем. Ему хотелось самому отвезти Марию домой, поговорить с ней о будущем, полном надежд. Для этого им нужно было остаться наедине.

— Выходите! — повторил он начальнику охраны.

Тот, не двигаясь, смотрел на него в смятении.

Наконец телохранитель нехотя повиновался, мысленно проклиная упрямство великого человека, буквально потерявшего голову по причине, о которой он не смел даже догадываться.

Петер сорвался с места так, что завизжали покрышки, пересек линию ворот, выехал на аллею конских каштанов, промчался по ней с бешеной скоростью и затормозил на перекрестке при въезде на шоссе. Он пропустил несколько машин, имевших преимущественное право проезда, не обратив внимания на тяжелый грузовик, стоявший у обочины. «Мерседес» тронулся, и грузовик столкнулся с ним, внезапно дав задний ход. Петер так и не увидел тягача, летевшего на него подобно бомбе. В эту минуту он думал о Марии, о ребенке, которого они вырастят и воспитают вместе. Он был на вершине счастья, когда закончилась его жизнь.

Сегодня

1

Ноябрь только начался, и три дня не переставая лил мелкий холодный дождь. Мария спустилась в подземный гараж с Фьяммой и Мануэлем. Дети уселись на задних сиденьях голубого «Типо»[47], а она села за руль. Они поднялись по короткому пандусу, выходившему в сад, и выехали на дорогу, по которой проносились машины. Брызги грязной воды летели из-под колес.

— Я хочу булочку, — захныкал Мануэль. — Хочу горячую булочку с кремом у булочника.

— У нас нет времени, — возразила Мария. — Если я остановлюсь у булочной, мы опоздаем в школу.

— Рашель каждое утро покупает мне булочку, и мы всегда приезжаем вовремя, — заупрямился мальчик.

— Я положила тебе в ранец яблоко, это гораздо лучше булочки, — сказала Мария.

— Терпеть не могу яблоки, — огрызнулся Мануэль.

— Яблоки полезные. Твоя сестра тоже съедает яблоко на перемене. Один разок и ты можешь потерпеть.

— Фьямма должна соблюдать диету, а я нет. И я хочу мою булочку! Мне полагается булочка! Понятно?

Мария почувствовала, что начинает терять терпение из-за своего непослушного сынишки. У нее руки чесались наградить его хорошим подзатыльником, но еще больше хотелось понять, в чем дело, почему он стал капризничать и ссориться с ней с утра пораньше. Впрочем, времени не оставалось ни на ссору, ни на выяснение отношений.

— Фьямма, ты можешь утихомирить своего братца? — спросила Мария.

Девочка наклонилась к Мануэлю и прошептала ему на ухо:

— Если ты не прекратишь, я все расскажу маме.

Мануэль тотчас же притих.

Мария остановила машину у входа в здание начальной школы. Мальчик вылез, накинув на голову капюшон от дождя, и бегом скрылся в подъезде, даже не попрощавшись с матерью.

— Может быть, ты мне расскажешь, какая муха его укусила? — обратилась Мария к дочери, когда «Типо» вновь влился в поток транспорта, направляясь к частному женскому институту, где Фьямма училась в шестом классе.

Девочка беспокойно заерзала на сиденье, закашлялась и принялась теребить «молнию» на своем плаще, но не ответила.

— Я задала тебе вопрос. Знаешь ли ты, что происходит с твоим братом? — повторила Мария.

Чувствуя себя припертой к стенке, Фьямма ответила шепотом:

— Он ревнует.

— Ревнует? Но кого? К кому?

— Тебя к ребеночку, который должен родиться.

Несколько дней назад Мария вернулась в Модену вместе с детьми и Мистралем, который теперь, со свойственным ему стоическим упорством, проходил долгий, изматывающий курс реабилитации. Она была на четвертом месяце беременности и, разумеется, поговорила об этом с детьми. Фьямма тогда обняла ее и спросила: «А можно мне тоже стать его мамой?» Мануэль никак не откликнулся на новость.

— Так вот что его беспокоит, — проворчала Мария. — Но почему он все тебе рассказывает, а мне ни слова?

— Честное слово, мамочка, он мне ничего не говорил. Это я сама сказала Мануэлю, а он только подтвердил. Я догадалась.

— Каким образом? — с любопытством спросила мать.

— Он говорит, что ему не нравится, когда в доме посторонние.

— Ты просто чудо, девочка моя, настоящее чудо! — с восторженной улыбкой воскликнула Мария. — Я постараюсь больше времени проводить с Мануэлем. Слишком долго я оставляла его одного. Но что же я могла поделать, когда ваш отец был так болен!

— Со мной ты тоже мало говорила в последнее время. Но я не ревную, мама. Я знаю, что ты меня любишь.

Они подъехали к школе, где училась Фьямма. Мария заглушила мотор, а ее дочь приготовилась выйти из машины.

— Погоди, — окликнула ее Мария. — Ты права, в последнее время я тебя совсем забросила. Это будет ужасно, если мы сегодня прогуляем школу и устроим себе выходной?

— Может, это и не ужасно, — задумчиво ответила Фьямма, — но ты же знаешь, я туго соображаю, мне труднее дается учеба, чем моим одноклассницам.

Однако Мария уже завела машину.

— Я хочу немного побыть с тобой, и чтоб не звонил поминутно телефон, чтоб не работал факс, чтобы друзья не вваливались в дом незваными, ну, словом, чтобы нас никто не беспокоил, — пояснила она.

— А куда мы едем? — захотела узнать Фьямма, уже почуяв сладкий вкус запретного плода.

— В кондитерскую, конечно! — решила Мария.

Они вошли в кафе-кондитерскую «Молинари», где Марию сразу же узнали.

— Две чашки шоколаду и пирожные с кремом, — заказала она, направляясь к угловому столику, самому укромному во всем зале.

Мария и Фьямма сняли плащи. Девочка лучилась радостью.

— А ты знаешь, мама, ты заказала как раз то, что мне больше всего нравится. Но я не должна этого есть. Мне нельзя.

— Мне тоже нельзя, — заговорщическим шепотом сообщила Мария. — Беременным женщинам категорически запрещено переедать, они должны соблюдать диету. Но я думаю, разок нарушить правила все-таки можно. Это пойдет нам на пользу.

— Мы — две великие грешницы, — торжественно провозгласила Фьямма.

Мария кивнула:

— Так приятно иногда согрешить!

Шоколад был горячим, сытным и вкусным.

— Мама, а ты правда хочешь этого нового ребеночка? — спросила Фьямма, жадно поднося ко рту трубочку с кремом.

— Что за вопрос? Конечно, хочу. Все мои дети были для меня желанными.

— И я тоже? — не отставала девочка.

— Особенно ты. Я ждала тебя всем сердцем. Ты была частью меня и человека, которого я очень любила, — ответила Мария с нежностью.

— А потом, когда я родилась и ты узнала, что я — даун, ты все равно меня любила?

Мария вспомнила свое отчаяние и то инстинктивное неприятие, которое она испытала к этому ребенку, когда через неделю после родов ей сообщили правду о патологии.

— Мне было страшно, Фьямма, — сказала она вслух. — Ты была такая слабенькая. И такая лентяйка! Ты даже не умела сосать молоко из моей груди. И ты была совсем не похожа на Петера и даже на меня. Только на лбу у тебя был чубчик рыжих волос, как у меня. Вот за этот чубчик я и назвала тебя Фьяммой[48]. В первые дни никто мне не объяснил, что ты не такая, как другие. Я смотрела в эти твои раскосые глазки, видела, как медленно ты двигаешься, и ничего не понимала. К тому же меня пугало, что ты никогда не плачешь. Казалось, ты хочешь умереть. Тогда я подумала: раз ты такая грустная, значит, я сама в этом виновата. Я очень много плакала и горевала, когда Петер умер. И мало мне было горя, так меня еще унизили, выгнали из дома твоего отца на озере Комо. Мне сказали, что дом закроют, и предложили денег. Я отказалась от денег, отказалась от всякой помощи и уехала, вернулась домой в Каннучето, туда, где я родилась.

— И тогда ты восстановила дом бабушки и дедушки? — спросила Фьямма, заставляя мать в сто первый раз пересказывать историю семьи Гвиди.

— У меня была в банке довольно солидная сумма, полученная от страховой компании после взрыва, — объяснила Мария. — Я эти деньги никогда не трогала, но в тот момент решила их использовать, чтобы заново отстроить дом и открыть ресторан.

— И ты так и сделала, да?

— Ресторан я открыла года через два после твоего рождения, когда мы с тобой уже были большими друзьями. Сначала, когда доктор мне объяснил, что ты не такая, как все, я все никак не могла понять. Я была одна, мне не на кого было опереться, я без конца плакала и чувствовала себя ужасно. Поэтому я оставила тебя в больнице, ведь тебе нужен был особый уход, а я в то время не могла тебе его дать.

Как только у меня немного прибавилось сил, я отправилась искать тебе няню. Рашель была вдовой, я попросила ее переехать ко мне, чтобы помочь растить тебя. Она согласилась, и тогда я поехала за тобой в больницу. Рашель стала тебе отличной няней. Она тебя баюкала, мыла, кормила. Я не знала, как взять тебя на руки, все боялась сделать что-то не так. Мне даже прикоснуться к тебе было страшно. Мне становилось все хуже и хуже, все тяжелее на душе, я пришла в отчаяние. Наконец однажды вечером Рашель сказала: «Я ухожу. Девочка в кроватке». И ушла, оставив нас с тобой одних.

Я вошла в твою спальню и склонилась над кроваткой. Ты смотрела на меня неподвижно, без улыбки и без слез. Не знаю, сколько времени мы оставались вот так, молча глядя друг на друга. Я надеялась, что в какой-то момент ты проголодаешься и, может быть, тогда заплачешь. Но ничего подобного не случилось. Наконец я не выдержала и, сделав над собой усилие, взяла тебя на руки. Ты была такая крохотная. Даже дышала с трудом. Тебе действительно нужна была помощь.

— Мы с тобой были одиноки. Две несчастные одинокие женщины, да, мама? — заметила Фьямма, с аппетитом опустошая тем временем чашку шоколада.

— Мы должны были помогать друг другу. Думаю, ты больше помогла мне, чем я тебе. Потому что, ухаживая за тобой, я сама начала жить и улыбаться. Я носила тебя в сумке на груди, как кенгуру, потому что ты должна была постоянно чувствовать мое тепло, а я твое. Рашель вернулась и стала жить с нами. Я прочла все, что только можно было найти о синдроме Дауна. Все, что там говорилось, я уже знала по наитию. Чтобы вырасти здоровой, тебе нужно было много любви. И вот ты выросла и стала умницей, моей чудной девочкой, — с гордостью заключила Мария.

— Да, но это было так трудно! — тяжело вздохнула Фьямма. — Как ты думаешь, я могу попросить еще чашку шоколада? — спросила она лукаво.

— Мы же сегодня решили грешить, так стоит ли останавливаться на полдороге? — Мария позвала официанта и заказала еще две чашки шоколада. — Лучше уж изредка совершить большой грех, чем грешить по мелочи каждый день.

— А мой отец тоже был сладкоежкой? — вдруг ошеломила ее Фьямма.

— Он был великаном. Огромным, как гора. И ему тоже нравились пирожные с кремом, как тебе.

— А я бы ему понравилась? — робко спросила девочка.

— Конечно. Ты, моя маленькая, всем нравишься. И Мистраль тебя обожает.

— Я знаю. Он мне всегда говорит, что я девушка его мечты, — похвасталась Фьямма. Она с жадностью выпила вторую чашку шоколада, а потом добавила: — Вчера, когда вас с папой не было, мне звонил мой брат. Синьор в золотых очках.

— И ты говоришь мне об этом только теперь? Что ему было нужно? — всполошилась Мария.

— Он приедет в Модену на будущей неделе. Он хочет повидаться со мной. Ты не возражаешь?

* * *

Мария долго недоумевала, не понимая, чем вызвано это внезапное внимание со стороны Джанни Штрауса к девочке, существования которой он раньше не замечал. Но в одном у нее не было сомнений: Фьямма проявила к нему живейший интерес, и Мария восприняла это как положительный знак, свидетельствующий об умственном созревании дочери.

Джанни появился ровно в назначенный час и объявил, что хочет видеть Мистраля, все еще являвшегося де-юре первым пилотом «Блю скай».

— Я вижу, ты слегка похудел, — сказал он Мистралю, вылезавшему из бассейна в подвальном помещении на вилле в Модене.

— А ты, я вижу, стал записным остряком! — бросил в ответ чемпион, заворачиваясь в купальный халат. От Мистраля действительно осталась одна тень. Ему нужны были долгие месяцы, чтобы обрести свою прежнюю спортивную форму.

— Как по-твоему, сможешь ты выйти на старт весной? — спросил Джанни.

Они вместе направились на первый этаж, вошли в гостиную, где горел камин, и сели перед огнем, как старые друзья.

— Я покончил с соревнованиями, Джанни, — начал Мистраль. — Ураганный ветер утих.

— Хочешь меня бросить? — спросил Джанни.

— А в чем дело? Мне говорили, ты собирался продать «конюшню» после аварии.

— Я передумал. «Блю скай» — это любимое детище моего отца. Продать «конюшню» — это все равно что предать его память. В общем, я ни за что не продам, если ты будешь участвовать, — объяснил Джанни.

— Говорю тебе, я завязал.

— Я тебе не верю. Не такой ты человек, чтобы отказаться от пятикратного чемпионства. В этом году тебе не повезло, но на будущий год все может быть иначе.

— Мне тридцать восемь лет. Я слишком стар для гонок, — задумчиво возразил Мистраль.

— Только не надо мне заливать. Ты не из тех, кто может выпустить из рук баранку из-за аварии, — стоял на своем Джанни.

— Ты слишком мало знаешь мир спорта. Наверное, поэтому ты и не можешь меня понять. Когда пилот попадает в аварию и не может объяснить себе, в чем же он ошибся, это означает, что он дошел до точки. А теперь извини, я тебя оставлю: меня ждет массажист, — попрощался Мистраль, поднимаясь.

— Еще минутку, Мистраль, — окликнул его Джанни. — Если ты решил завязать, чего же ты так стараешься привести себя в форму?

Мистраль ничего не ответил. Идя за ним следом, Джанни добавил:

— В любом случае, я приехал повидаться не только с тобой. У меня назначена встреча с Фьяммой.

— Знаю. Она ждет тебя в своей комнате. Ждет не дождется вот уже несколько дней, — ответил Мистраль, направляясь к гимнастическому залу.

Джанни Штраус огляделся. Ему никогда раньше не приходилось бывать в этом доме, и он не знал, где найти комнату девочки. Она бесшумно возникла на пороге и протянула ему руку.

— Добрый день, синьор, — сказала она тихо.

Джанни улыбнулся ей. Сегодня, в клетчатой плиссированной юбочке из шотландки и синем кардигане, она показалась ему выше ростом, чем в первый раз. Длинные шелковистые волосы были распущены, на лбу — небольшая челка.

— Ты сегодня такая хорошенькая, — сказал он, пожимая ей руку.

— Значит, в прошлый раз я не была хорошенькой?

— Сегодня ты еще лучше, — заверил ее Джанни.

— Вы тоже хорошо выглядите, синьор.

— Ты так и не сможешь назвать меня по имени?

— Я все никак не привыкну. Но я постараюсь. Пойдемте со мной, я провожу вас в свою комнату, — сказала она радушным тоном настоящей хозяйки дома.

У Джанни вообще не было ни малейшего представления о том, что такое дети, но комната Фьяммы поразила его. Он был уверен, что в мире просто не существует второй, подобной этой. Одна из стен просторной комнаты была сплошь зеркальной и отражала остальные, окрашенные в небесно-голубой цвет, разрисованные бело-розовыми облачками и малиновками в полете. На белой постели во множестве лежали подушки, украшенные ленточками и обшитые кружевом. В комнате стояли также кресла, обитые материей светлых, пастельных тонов, и книжные полки. Книги и коробки с играми были расставлены на них в безупречном порядке.

— Садитесь, — пригласила она, — нам сейчас подадут чай.

— А зачем эта зеркальная стена? — спросил он.

— Чтобы я могла себя видеть. Я очень часто смотрюсь в зеркало. Это мне помогает лучше узнать себя и контролировать свои движения. Я, можно сказать, выросла, глядя в зеркало. Для нас, даунов, очень важно иметь большое зеркало, чтобы все время смотреть на себя, — объяснила она, как учительница, дающая урок.

— Я всегда чувствую себя немного неловко, когда я с тобой, — признался он. Простодушие Фьяммы лишало его привычной уверенности в себе.

Фьямма восприняла слова Джанни как комплимент и улыбнулась.

— Вы хотели меня видеть. Почему? — спросила она, переходя сразу к делу.

— В прошлый раз мы говорили о нашем отце, — начал он. — У Петера Штрауса была огромная прекрасная вилла на озере Комо.

— Я знаю. Мне мама рассказывала. Она жила там несколько лет, пока наш отец был жив.

— Хорошо. Так вот знай, этот дом заперт с тех пор, как отец умер. Он для меня очень много значит, и не только потому, что там собраны великие произведения искусства. Этот дом — тоже своего рода зеркало. В нем отразился характер отца, его вкусы, его личность. Я сам мало его знал, ты его совсем не знаешь. Ты хотела, чтобы я рассказал о нем. Ну так вот, этот дом расскажет о нем больше и лучше, чем я или кто угодно другой. Я хочу сказать тебе, что он твой. Он принадлежит тебе по праву. Вот, держи. — Он вынул из кармана пиджака и протянул ей довольно плотный конверт. — Здесь акт о передаче права собственности.

Фьямма открыла конверт и вынула из него документ, состоявший из четырех машинописных страниц.

— Спасибо, — сказала она кротко. — Вы мне сделали большой подарок.

— Просто я хочу хоть отчасти исправить допущенную несправедливость. Конечно, это несколько запоздалый жест, но все же больше, чем ничего. Полагаю, впоследствии ты получишь и кое-что еще. Но пока я хочу, чтобы ты поехала на эту виллу. Вошла Рашель и сервировала чай. Следом за ней появилась Мария.

— Мамочка, можно нам съездить на озеро на пару дней? — спросила Фьямма. — Мой брат только что сказал мне, что вилла на озере Комо — моя.

— Только ты и я? — улыбнулась Мария, заговорщически подмигнув ей и старательно пытаясь скрыть волнение, которое вызвала у нее эта новость.

— Нам придется взять с собой Мануэля, а то он с ума сойдет от ревности, — сказала Фьямма.

2

В тот день Флоретта Руссель позвонила Мистралю из Парижа.

— Это правда, что ты признал свое поражение? Что ты выходишь из игры? Это правда? — начала она.

— А почему вдруг такой прокурорский тон? — отшутился Мистраль.

— Сам подумай! Ты же никогда не был дураком. Если ты так решил, у тебя, конечно, есть на то свои резоны. Но в любом случае, если ты все же передумаешь и решишь вернуться в спорт, на меня больше не рассчитывай. Я подаю в отставку, — торопливо сообщила она.

— Ты что, заболела? — ошеломленно спросил Мистраль, не в силах понять, как Флоретта после стольких лет могла решиться его оставить.

— Может быть, я свихнулась, но дело в том, что я больше не одна. Я живу с Жан-Луи Кустадье, — объяснила она.

— А кто это? — В голосе Мистраля прозвучало любопытство. — Ты говоришь так, будто я с ним знаком.

— Честно говоря, тебе бы следовало с ним познакомиться. Это тот самый нейрохирург, который помешал коварной Шанталь увезти тебя в Париж, когда ты был в коме. И по случайному совпадению он — отец Шарля, моего сына.

В тот вечер, ложась спать рядом с Марией в их общей спальне, он рассказал ей о телефонном звонке и добавил:

— Подумать только, за все эти годы Флоретта ни разу даже не намекнула на существование этого мужчины.

— По правде говоря, я тоже удивилась. Теперь понимаю, почему, когда Шанталь хотела увезти тебя отсюда, Флоретта улетела в Париж, а перед отлетом сказала мне, чтобы я не беспокоилась, что у Шанталь ничего не выйдет. Специалист, которому предстояло решить твою судьбу, был у нее в руках. Флоретта всегда отлично умела хранить свои тайны, — рассудительно заметила Мария.

— Женщины умеют держать язык за зубами, особенно когда речь идет об их личной жизни. Они поверяют тебе свои секреты, только когда ты на пороге смерти, — проворчал Мистраль.

— Это что, шифрованное сообщение? — спросила Мария, проводя рукой по его черным колючим, начинающим отрастать волосам.

— Наоборот, это сообщение совершенно недвусмысленное. Если бы я не готовился отдать концы, ты ни за что не открыла бы мне свое сердце, — прошептал он, обнимая ее.

— Неужели ты действительно слушал, когда я рассказывала тебе свою историю? — поразилась Мария, вспоминая бессонные ночи, проведенные в реанимационной палате госпиталя, когда она, не умолкая, рассказывала ему о своем прошлом.

— Мы столько лет провели в поисках друг друга, в ожидании встречи, и все это время моя жизнь шла своим чередом и твоя тоже. Когда случай едва не свел нас вместе, мы друг друга не узнали. Но я бы не стал ничего менять из того, что было. Даже мои ошибки мне дороги, они помогли мне повзрослеть. Зато я многое изменил бы в твоей жизни. Особенно то, из-за чего ты так страдала.

— Я была любима. И я не жалуюсь на плохое, раз оно привело к такому концу: ты здесь, со мной. На улице холодно, идет дождь, а я здесь, в этой большой кровати, рядом с тобой, обнимаю тебя, — шептала Мария. — Мне действительно повезло, — добавила она со вздохом. — Я до сих пор вспоминаю как чудо тот вечер, когда мы вновь встретились на пляже в Чезенатико.

— Это и вправду было чудо. Мне мама сказала, что ты вернулась в Каннучето и вновь открыла ресторан. Но я думал, что ты и знать меня больше не хочешь.

— А помнишь, как я на тебя набросилась чуть не с кулаками и спросила, какого черта тебе надо в такой час на этом пляже, когда я хочу побыть одна?

— Ты была так хороша в ту минуту, что у меня дух захватило. Я чуть не плакал и ругал себя на чем свет стоит. Ведь мне хотелось тебя поцеловать, но я стоял как пень и слов не находил, чтобы тебе ответить, — вспоминал Мистраль.

— Так скажи хоть теперь, что же ты делал перед заходом солнца на этом пляже? Ты мне тогда так и не ответил.

— Думал о Талемико Вернати, об отце, которого я совсем не знал, — ответил он и добавил: — А ты? Что ты делала на этом пляже в полном одиночестве перед заходом солнца?

— Думала о своей жизни. И вспоминала тебя и Петера, — призналась она.

— Ты меня так и не забыла, верно?

— Как я могла забыть? Это воспоминание я сохраню навсегда.

— Я знаю, Мария, — прошептал он ей на ухо, а потом наклонился и поцеловал в губы.

— В один из этих дней я хотела бы съездить на виллу Петера с тобой и с детьми. Она теперь принадлежит Фьямме. Ты это знаешь? — спросила она.

— Она тут же прибежала мне сообщить. Это было очень великодушно со стороны Джанни.

* * *

Мистраль отказался от поездки с ними на озеро Комо, сославшись на то, что ему необходимо поработать в мастерской. На самом деле ему не хотелось стеснять Марию, и он решил предоставить ей возможность свободно погрузиться в воспоминания. Сам же он вновь стал посещать «пещеру Вулкана» под сводами железнодорожной насыпи. По мере того как здоровье и силы возвращались к нему, Мистраль все острее ощущал потребность вернуться к своей первой страсти: работе с двигателями. Мастерская, когда-то принадлежавшая Сильвано Ваккари, а теперь перешедшая к нему, по-прежнему оставалась Меккой для автолюбителей, увлекающихся скоростными машинами. На то время, когда он не мог заниматься ею лично, Мистраль доверил ведение дел механику из Турина, выпускнику школы Тронкеро, такому же отличному мастеру, каким был Сильвано. Роза Ваккари продолжала исполнять административные обязанности. Теперь это была сварливая старушка, хрупкая на вид, но не потерявшая своей былой хватки. То лаской, то таской она вынуждала клиентов оплачивать астрономические счета и регулярно посылала подробные отчеты Мистралю. Он же старался поддержать высокий престиж мастерской, нанося частые визиты в «пещеру Вулкана».

Теперь он разрабатывал планы на будущее. В отличие от других прославленных пилотов, которые, оставив гонки, целиком посвящали себя заботам о своем имуществе, Мистраль решил переложить эту заботу на доверенных лиц. С того самого момента, как в прессу просочились первые сообщения о его уходе из большого спорта, его буквально завалили приглашениями на разного рода высокие должности. Мистраль отклонял их одно за другим. Он уже знал, что будет делать: вернется в мастерскую, возобновит знакомство со старыми друзьями, с Гвидо Корелли, сыном владельца трикотажной фабрики, подарившим ему его первую «Альфа-Ромео», с Мизерере и Кофеином, с которыми он когда-то вместе смотрел гонки с крыши катафалка. Теперь оба они возглавили семейные предприятия, но не утратили прежней страсти к моторам. Он хотел вернуться ко всем, кто любил его когда-то и верил в него. Он не разочаровал своих верных друзей и поклонников. Он стал легендой и хотел, чтобы его запомнили таким: четырежды чемпионом мира в «Формуле-1», взмывшим к небесам, не утратив своей славы.

Мария, уже на пятом месяце беременности, отправилась на виллу Петера с Фьяммой, Мануэлем и Рашелью. Во время путешествия Мануэль замучил ее вопросами. Он хотел знать, почему это Фьямма стала хозяйкой виллы, а он нет. Если Фьямма действительно его любит, могла бы и поделиться, канючил мальчик. Мария не знала, то ли ей смеяться, то ли сердиться.

— Мне кажется, ты не мой сын, — не выдержала она наконец. — По-моему, тебя подменили в роддоме, и ты попал к нам по ошибке. Мы с твоим отцом вовсе не такие жадные.

— Ну и что? Все равно вы теперь не можете меня прогнать, даже если я не ваш сын. Где были твои глаза, когда ты была в роддоме? А мне с вами хорошо, и я не собираюсь менять родителей, — запротестовал Мануэль.

Фьямма всю дорогу упорно молчала, отвечая односложно на вопросы матери и няньки. Она была взволнована и даже себе самой не могла объяснить, что с ней творится.

Когда Мария въехала в каштановую аллею, пошел снег. Она вздрогнула, узнав место, где машину Петера опрокинул грузовик.

У ворот не было охраны. Она вышла из машины и позвонила. Кто-то привел в действие дистанционное устройство, и ворота отворились. Остальные заграждения, установленные Петером для своей безопасности, были открыты. Когда они вышли из машины, старая экономка поджидала их. Было уже почти темно.

— Добро пожаловать, синьора, — она приветствовала Марию сердечной улыбкой, словно они расстались всего несколько дней назад, хотя прошло двенадцать лет.

— Это мои дети, — сказала Мария, указывая на них.

Старуха с особой теплотой взглянула на Фьямму.

— Синьор Штраус меня предупредил. Я ждала вас. Приготовила вам перекусить с дороги, — объявила она, провожая их во внутренние покои.

Ничто не изменилось с тех пор, как Мария покинула виллу. Фьямма взяла ее за руку и задержала на пороге, пока другие проходили в парадные залы очарованного замка.

— Что с тобой, девочка моя? — спросила Мария.

— Это ведь мой папа собрал все, что тут есть, в этих залах, правда, мама?

— Душа твоего отца во всем, что ты видишь вокруг, — ответила ей мать.

— Я не хочу есть. Хочу посмотреть его комнату и твою, мамочка, ту, в которой ты спала, когда жила здесь.

Они поднялись по парадной лестнице на второй этаж. Вилла содержалась в образцовом порядке, казалось, что здесь живут постоянно. Великолепно ухоженные растения в кадках все еще пышно разрастались у громадных окон, повсюду были расставлены букеты свежесрезанных цветов.

Фьямма оглядывалась вокруг, проводила кончиками пальцев по бархатной обивке кресел и шелковым подушкам. На столике в гостиной все еще лежали книги, которые Мария читала перед тем, как случилось несчастье: биография Людовика XIV, написанная Сен-Симоном, и томик стихов Джона Донна.

Мария провела ее в свою спальню.

— Можно мне лечь на твою кровать? — попросила девочка.

— Она теперь твоя. Можешь делать все, что захочешь, — сказала Мария.

Фьямма растянулась на постели, широко раскинув руки, словно пытаясь обнять просторное ложе. Мария, чувствуя, как к глазам подступают слезы, торопливо отвернулась к застекленной до полу балконной двери, выходившей на маленькую подвесную лоджию. Она выглянула в заснеженный сад и вспомнила ноябрьскую ночь, когда увидела Мистраля, бродившего по аллее, и, хотя любила Петера, была до глубины души взволнована, узнав его.

— Ты больше не будешь здесь жить? — спросила ее дочка.

— Думаю, нет. Здесь слишком много воспоминаний о другой жизни.

— Значит, я смогу иногда приезжать сюда даже одна, без тебя?

— Конечно, детка.

— Мама, а можно мне открыть твой шкаф?

— Не надо все время просить у меня разрешения. Делай все, что заблагорассудится, — ответила Мария. — Я оставлю тебя одну, если хочешь побыть здесь. Встретимся позже на первом этаже.

Она вышла из комнаты, намереваясь сойти вниз, но ее вдруг потянуло в другой конец коридора, на половину Петера. И она направилась туда.

Прикрыв за собой дверь спальни, Мария огляделась и убедилась, что все здесь осталось без изменений. Она провела рукой по мебели, по статуэткам, по рамам картин. Потом зажгла свет и села на кровать. На этой постели она впервые познала любовь, обрела в могучих объятиях Петера блаженство покоя и умиротворения, почувствовала себя защищенной от враждебного мира. На ночном столике были расставлены фотографии в рамках, изображавшие ее с Петером. Мысль о том, что можно ухватить ускользающий миг и вновь пережить далекие, давно ушедшие дни, доставила ей мимолетное радостное ощущение.

Мария поднялась и вытянула ящик большого комода. Она никогда не рылась в его вещах и не собиралась делать этого сейчас. Ей просто хотелось хоть ненадолго вернуть прошлое.

В ящике было несколько писем, перевязанных лентой: тоненькая пачка ее писем к нему, написанных в тех редких случаях, когда он бывал в отъезде и не брал ее с собой. Он сохранил их. Здесь же были его старые записные книжки, ежедневники, заполненные пометками, которые он делал своим удивительно мелким почерком. Обнаружив в ящике старинные серебряные часы-луковицу и черепаховый гребень, Мария подумала, что эти вещи, вполне возможно, принадлежали когда-то родителям Петера. Она закрыла верхний ящик и выдвинула нижний.

Здесь оказался объемистый пакет, перевязанный шпагатом. Мария взяла его в руки и поднесла к свету лампы. Надпись «Уничтожить» была сделана рукой Петера, его почерк она узнала сразу. Она развязала шпагат и развернула обертку. На ковер посыпались листки бумаги, фотографии, магнитофонные пленки. Прежде всего ее внимание привлекли именно фотографии: сразу было видно, что это моментальные снимки, сделанные скрытой камерой и запечатлевшие известных политических деятелей в обществе женщин. Одной из женщин была Моретта. Мария перебрала магнитофонные пленки, прочла несколько записок и поняла, что по крайней мере часть этих документов была взята из дома свиданий Моретты Моранди.

Стало быть, Петер, всегда отвечавший уклончиво, когда она заводила речь на эту тему, все-таки нашел коробку, спрятанную на вилле в Болонье.

Мария понятия не имела о том, как ему это удалось. Очевидно, он решил уничтожить найденную документацию. В этот момент часто терзавшее ее подозрение, что смерть Петера не была несчастным случаем, переросло в ее душе в твердую уверенность: Петер был убит, потому что каким-то образом перешел дорогу этим людям. Значит, в его смерти виновата отчасти и она сама. Сердце заколотилось у нее в груди мучительно и тревожно, а ребенок беспокойно заворочался в животе. Несколько минут Мария пролежала, свернувшись клубочком на ковре, не в силах подняться, судорожно сжимая и комкая пальцами проклятые листки, снимки, пленки, принесшие столько бед.

Детская ручонка легонько тронула ее за плечо. Это была Фьямма.

— Мамочка, что ты делаешь? — спросила девочка. — Почему ты плачешь?

Мария не ответила. Она собрала все в кучу, вновь упаковала в оберточную бумагу и перевязала шпагатом, как раньше, а потом поднялась на ноги.

— Пошли вниз, — сказала она наконец, взяв дочку за руку.

— А что там, в этом пакете? — захотела узнать Фьямма.

— Мусор, доченька. Всякая дрянь на помойку. Давай спустимся в кухню и бросим ее в печку.

* * *

Мария и Мистраль поженились январским утром в маленькой церкви при монастыре капуцинов в Чезенатико. Мария с гордостью несла свой величественный живот: ее третья беременность уже перевалила за середину. Церемония прошла очень скромно. Доктор Маттео Спада был свидетелем со стороны жениха, а Джордано Сачердоте исполнял роль посаженого отца и свидетеля со стороны невесты. Присутствовали лишь Фьямма, Мануэль, Адель и Рашель. В самый последний момент, когда они уже выходили из церкви, появилась Флоретта, специально прилетевшая из Парижа. Все отправились в дом Адели на площади Консерве. В маленьком скромном домике было тесновато, но уютно, а уж свадебный обед, приготовленный Специалисткой, оказался выше всяких похвал. Адель расточала улыбки.

— Дорогой Мистраль, — начала она приветственную речь, — я рада, что ты наконец-то остепенился. Ты женился на славной девушке, у тебя двое чудных детишек и на подходе третий. У тебя и вправду прекрасная семья. — Такое многообещающее начало заставило всех насторожиться. Чувствовалось, что это еще не все, и продолжение действительно последовало незамедлительно: — Но есть одна вещь, которая меня смущает, — продолжила свою речь Адель. — Мне говорят, что ты вернулся к своей прежней профессии механика. И я спрашиваю себя: неужели ты именно этим и хочешь заниматься? Почему бы не поискать солидной должности в каком-нибудь банке? Я уже знаю, что ты можешь мне ответить, и поэтому скажу тебе кое-что еще: ты — Мистраль, в душе у тебя живет ураганный ветер моего родного Прованса. И ты хочешь заставить нас всех поверить, что ураган утих, что он превратился в легкий сквознячок, обвевающий тебя и твоих близких? Это на тебя не похоже, сынок. Негоже так обманывать самого себя. Если ты не выиграешь свой пятый чемпионат, то останешься несчастным до конца своих дней. Ты сам это знаешь, знает твоя жена, знаем все мы. Мистраль, чего ты ждешь, чтобы вернуться к гонкам?

После этих слов наступило гробовое молчание. Мария, потерявшая дар речи от неожиданности, опомнилась первой:

— И это говоришь ты, Адель, именно ты? Как у тебя язык поворачивается говорить такие вещи?!

— Я уверена, что ты со мной согласишься. Уж кто-кто, а мы с тобой хорошо знаем нашего мальчика, — ответила Адель.

Мистраль протянул руки к матери и обнял ее.

— Ты всегда хотела, чтобы я бросил гонки. Почему же ты теперь вдруг передумала? — спросил он, глядя на нее с нежностью.

— Хочу, чтобы ты был счастлив. А ты не будешь счастлив, не завершив достойно свою карьеру.

— Ты, мама, как всегда, умеешь заглянуть мне в самое сердце, — улыбнулся Мистраль.

— Все, что говорит твоя мать, это правда? — в ужасе спросила Мария.

Мистраль не ответил, но она поняла, что ей по-прежнему придется дрожать за его жизнь.

Примечания

1

Вид съедобного моллюска. (Здесь и далее — прим. пер.)

2

Город в Ломбардии, в 15 км от Милана, прославленный многочисленными спортивными сооружениями, в том числе и суперсовременным автодромом.

3

Ежегодная 500-мильная гонка на деревянном автодроме в американском городе Индианаполисе, проводится с 1911 года.

4

Прославленный итальянский автомобилестроитель, родился в 1898 году в Модене.

5

Препятствие на трассе в виде длинных и узких ворот с выходом, смещенным относительно входа, заставляющее гонщика снизить скорость.

6

Микролитражный гоночный автомобиль без кузова для соревнований на небольших площадках (картингах).

7

Хотите потанцевать со мной, мадемуазель?

8

Бисквит с ликером, кремом и шоколадом.

9

Вареники с овощной начинкой в томатном соусе.

10

Эрмете Новелли (1851–1919) — актер театра и кино.

11

Хутор, сельский дом на юге Франции (фр.).

12

Проклятый ветер (фр.).

13

Мама (фр.).

14

Салон красоты (фр.).

15

Имеется в виду захват Италией Эфиопии в 1935–1936 годах.

16

Марка минеральной воды.

17

Дерьмо! (фр.)

18

Грязная шлюха! (фр.)

19

Дорогая (фр.).

20

Дьявол (исп.).

21

«Ресто дель Карлино»— популярная газета, издающаяся с 1885 года в Болонье.

22

Нравоучительная сказка Карло Коллоди (1826–1890), известная в нашей стране в свободном переложении А. Н. Толстого под названием «Золотой ключик».

23

Эстрадная певица.

24

Популярная в Италии телеведущая.

25

Город на Сицилии.

26

Почтительное обращение к человеку с высшим образованием.

27

Вид макаронных изделий.

28

Одна из самых престижных моделей марки «Альфа-Ромео».

29

«Гадзетта делло спорт»— популярное в Италии спортивное издание.

30

Город неподалеку от Модены, где расположены сборочные цеха автомобильного завода Феррари.

31

Роберто Росселлини — выдающийся итальянский кинорежиссер.

32

Знаменитый английский гонщик, родился в 1929 году.

33

Господи, помилуй! (лат.) — первые слова заупокойной молитвы.

34

Роман современного американского писателя Эрика Сигала, по которому в Голливуде был снят популярный одноименный кинофильм.

35

«Блю скай» для него и для нее». (фр.)

36

Город на юго-западе Франции, административный центр департамента Нижние Пиренеи.

37

Военно-транспортный самолет.

38

Обращение к человеку, имеющему большие заслуги перед государством и высокие правительственные награды.

39

«Дорога Солнца», магистральное шоссе, соединяющее Милан с югом Италии.

40

Город на Сицилии.

41

Бабушка (фр.).

42

Традиционная тысячемильная гонка через всю Италию.

43

Президентский дворец в Риме, в переносном смысле — правительство.

44

Вид декоративных аквариумных рыбок.

45

Популярный в Италии вокально-инструментальный ансамбль народной музыки.

46

Палата депутатов.

47

Крупнолитражная модель легкового автомобиля фирмы «ФИАТ».

48

Пламя (ит.).

Content

Ева Модиньяни
Рыжие волосы, зеленые глаза

Сегодня

1

2

3

4

5

6

7

Оманья 1972 год

1

2

3

4

5

6

Сегодня

1

2

3

4

5

6

7

8

В мире огромном и страшном

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Сегодня

1

2

3

В мире огромном и прекрасном

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Сегодня

1

2

Примечания