Ньюмен Бернард

Шпион

Введение

Пришло время сорвать со шпионажа сотканный вокруг него занавес из мифов и преувеличений. Уже опубликовано несколько сотен книг о секретных службах, но едва ли один процент из них можно назвать достоверными, некоторое количество основано на фактах, однако подавляющее большинство из них — плод самой дикой фантазии, хоть они и претендуют на то, чтобы называться “документальными”. Не так трудно определить, к какой категории относится та или иная книга — и средний читатель не так уж легковерен, как того хотелось бы писателю, стремящемуся к сенсационности.

В наши дни существует тенденция романтизировать все вокруг: потому простую историю следует так “набить” преувеличениями, чтобы она стала сенсацией. И, само собой разумеется, в каждой истории должен быть элемент секса — слишком многие из таких рассказов основаны на сексе. Ну что за история, в которой разведчику просто удалось похитить планы вражеского командующего?! В “правильной” истории обязательно должна быть красивая женщина, которая поможет разведчику, соблазнит адъютанта генерала или подсыплет снотворное ему в кофе. Когда-то, когда я был и моложе и серьезнее, я прямо-таки бушевал от ярости, когда мне в руки попадали такие книги, где столь вопиющим образом извращалась суть профессии, которую я избрал временно и почти не по своей воле. Теперь я просто воспринимаю их как легкое чтиво и всегда весело смеюсь, встречая на их страницах “красавицу-шпионку”.

Поймите меня правильно — я не утверждаю, что женщин-шпионок вообще не существовало. Нет, они были, хотя и не могли похвастаться выдающимися успехами. Была только одна Мата Хари — но и она не совершила и сотой доли того, что ей приписывается в беллетристике или тысячной доли того, о чем пишут (якобы) более серьезные авторы. И была лишь одна “фройляйн Доктор” — но и она не была ни красивой, ни соблазнительной, насколько мне известно.

Не столько сам пол делает женщин-шпионок столь безобидными, сколько характер их воспитания. Популярные писатели очень часто не учитывают, что разведчику необходимо хоть что-то знать о предмете своего шпионажа. Совершенно бессмысленно посылать женщину во враждебную страну, чтобы выведать детали новой гаубицы, если, встретив одновременно на дороге гаубицу и индийского йога, она не сможет отличить одно от другого. Такой разведчик или разведчица представляет собой скорее опасность, чем приобретение для страны, на которую они работают. Впоследствии я расскажу, как я сам сел в калошу, когда дело коснулось танков.

Главными недостатком как художественных, так и документальных книг о шпионах, на мой взгляд, является опускание мелких, но существенных деталей. Разведчик попадает во вражескую страну каким-то мистическим образом; иногда об этом моменте упоминается только вскользь — но обычно называется такой метод, который привел бы к его аресту через пять минут после высадки. Потом, спустя несколько дней, он уже может проникнуть во вражеский штаб под видом водопроводчика. А в этом штабе добродушный генерал как бы нарочно записывает все свои секретные планы на листке бумаги и оставляет этот листок на столе — едва ли не специально для того, чтобы его смог стащить наш “водопроводчик”. В таких книгах нет даже и попытки как-то снизойти до реальности, попытки воспроизвести реальные условия и детально описать сложившуюся ситуацию.

Переодевания и маскировка тоже всегда вызывают у меня смех. Шпион повсюду таскает с собой целый гримировочный набор и комплект подобранных фальшивых усов, бород и бакенбард. Авторам, которые пишут такое, следовало бы пройтись по улице в их родном городе, воспользовавшись гримом и нацепив кое-что из подборки фальшивых усов или бород, и посмотреть, что из этого получится. Конечно, маскировка иногда бывает нужна, умение изменить характер и манеры часто просто бесценно, но чисто физическое изменение внешности слишком ненадежно и чревато фатальными ошибками, чтобы принести хоть какую-то пользу человеку, любая ошибка которого может оказаться для него смертельной. “Британская Энциклопедия” (которую трудно назвать сенсационной) попала прямо в точку: “Фальшивые бумаги, переодевания, невидимые чернила и все прочие трюки, которые так любят шпионы в романах, могут составлять часть их оснащения, но на практике самым опасным и эффективным разведчиком является тот, методы которого наименее сенсационны. Когда его арестовывают, все его бумаги обязательно находятся в полном порядке, и сам он выглядит как самый внушающий доверие и не вызывающий подозрений человек в мире”. Мне очень хотелось бы порекомендовать всем, кто интересуется шпионами и их работой, прочесть именно эту энциклопедическую статью под заголовком “Военная разведка”.

В своей книге я попытался показать, насколько это было возможно, именно подробности моей разведывательной работы, рассказать не только историю о том, что я делал, но и как я это делал. Эта книга — не дневник военных лет, описывающий мою деятельность день за днем, потому что бывало, что неделями и месяцами не происходило ничего особо интересного для меня — особо интересного, я подчеркиваю, за исключением, возможно, того, что было бы любопытно только профессиональному военному. В этой книге я описываю только самые яркие и важные эпизоды моей карьеры в секретной службе.

Мне следует, пожалуй, заметить, что большую часть этой книги я писал много лет назад — почти сразу же после окончания войны. С тех пор я написал почти дюжину романов и путеводителей, и, естественно, поднаторел в литературном ремесле. С позиций сегодняшнего дня я, оглядываясь на мою первую попытку, вижу ее очевидные недостатки — медленную завязку, неуклюжие обороты, порой упущенные кульминационные моменты. Тем не менее, я, в основном, оставил рукопись в своем первозданном виде. Может быть, начало слишком скучное, но для меня было важным, чтобы качества, которые помогли мне стать разведчиком, были не просто названы, но и объяснены. Я думаю, что читателю важно узнать, почему и как мне удалось стать шпионом — ведь у вас благодаря некоторым книгам складывается порой впечатление, что когда Военному министерству требуются шпионы, оно публикует объявления в газете ”Таймс”! И я вовсе не сожалею, что иногда упустил кульминационные моменты — эта книга не сенсационная, и не привычная история.

Я писал свою историю не для публикации. В своей наивности я полагал, что она слишком деликатна и важна, чтобы рассказывать ее широкой публике. Но сейчас, когда каждый генерал и политик, принимавший участие в войне, утратив всякую сдержанность, высыпает на публику горы слов, в основном, направленных друг против друга, мне не нужно больше волноваться. Может быть, это даже к лучшему: из их разных — очень разных — историй историки напишут Историю. И в любом случае, я всегда был и остаюсь сторонником той теории, что лучшим способом для предотвращения будущей войны является изучение войны прошедшей.

Нужно сказать еще кое-что, прежде чем я перейду к самому рассказу. Когда я вернулся в Англию из Германии, я ловил на себе вопрошающие взгляды моих друзей. Я был шпионом. Если бы я был клерком в Военном министерстве или водителем грузовика в тыловой службе, я, вероятно, вернулся бы с честью, но я был шпионом. В глазах, глядевших на меня, ощущалось подозрение в чем-то бесчестном, и это меня страшно обижало. Я слишком хорошо знал, какая храбрость требуется для этой работы — не однажды случалось так, что моей храбрости мне едва хватало. Я вспоминал речь господина Джорджа Эллиотта, адвоката, защищавшего Карла Лоди, агента немецкой военно-морской разведки, сказавшего: “Я защищаю его не как жалкого труса или малодушного типа, а как человека, беззаветно преданного своей родине, ее истории, ее традициям. Его дед был замечательным солдатом, успешно отстоявшим крепость, которой он командовал, от атак Наполеона. И именно как солдат он предстал здесь перед судом. Я не буду молить об его пощаде. Мой подзащитный не стыдится содеянного им. Многие с радостью сделали бы для Англии то, что он совершил для Германии, и, возможно, как раз сейчас они это делают. Какова бы ни была его судьба, он встретит ее как храбрый человек”.

Когда Карла Лоди вели к месту казни, он спросил помощника начальника военной полиции, отвечавшего за ее проведение: — Я полагаю, вы не пожмете руку шпиону?

— Нет, — ответил британский офицер, — но я с радостью пожму руку мужественному человеку.

Я не стыдился своей профессии тогда, не стыжусь и сегодня. Разведка жизненно необходима армии; без нее тысячи бравых солдат бессильны. Это правило действовало повсюду с тех времен, когда Моисей послал своих шпионов в землю Ханаанскую, и до фельдмаршала Веллингтона, желавшего знать, что происходит по другую сторону холма. В девятнадцатом веке важность разведки возрастала в десять раз с каждым годом. В последней войне ее результаты имели огромное значение — на самом деле судьба британской армии во Франции изменилась в тот день, когда оптимистически настроенного шефа разведки сменил строгий реалист!

Есть банальная фраза о том, что правда порой бывает удивительнее вымысла. Это совершенно верно, и не только потому, что вымысел так редко оказывается правдой или хотя бы претендует на то, чтобы быть ею. Я всегда знал людей, считавших мою историю совершенно невероятной. Как я покажу, я провел последние три года войны не просто в Германии, но в германском Генеральном штабе! Англичанин в немецком Генштабе — это кажется невероятным абсурдом. Но уникальным мое достижение можно назвать только благодаря сравнительно высокому положению, которое я занимал. Немецкий шпион всю войну проработал в Лондоне в военной цензуре, собирая для своей страны бесценную информацию. [1]. Другой немецкий разведчик устроился переводчиком во французском военном суде, занимавшемся шпионскими процессами [2]. На Восточном фронте один русский офицер смог служить двум сторонам одновременно! Его история [3], несколько сумбурная в деталях, превзошла любую выдумку. Тем не менее, ее достоверность полностью доказана. Один немецкий капитан оставался во Франции как французский офицер — и прослужил более двух лет! Другой немец, капитан Пройссер, три раза внедрялся в британский штаб в Каире. Его коллега, майор Франкс, был даже отважнее: он частенько переодевался в форму британского штабного офицера и разъезжал в тылу Палестинского фронта; однажды, с огромным самообладанием, он даже инспектировал британский артиллерийский полк! [4] Но если кто-то из читателей, несмотря на эти параллели, все же засомневается в правдивости моего рассказа, есть дюжина очевидных методов, с помощью которых он может ее проверить.

Вероятно, мне следовало бы подчеркнуть, что такого рода поступки были, конечно, исключением. Большей частью шпион едва ли испытывал чувство хоть самого малого волнения, работа большинства из них была совсем неинтересной. Чем “нормальнее” и “обычнее” метод, тем уверенней и надежней результат. Позвольте привести в качестве примера один из моих собственных “опытов”, чтобы подчеркнуть значение простоты. В начале 1918 года я был, как я расскажу позднее, в немецком тылу. Я хотел переслать предупреждение о том, что генерал Оскар фон Хутиер и его армия переброшены с русского фронта на запад и концентрируются в районе Сен-Кантена. Как это сделать? Симпатические чернила — шифры — почтовые голуби? Я никогда не пользовался этими проверенными временем способами. Вместо этого я послал номер провинциальной баденской газеты по одному адресу в Швейцарии — вот и все. В этой газете было опубликовано письмо с соболезнованиями — обычное дело — адресованное родителям молодого немецкого пилота, сбитого за британскими позициями. И это соболезнование было подписано генералом фон Хутиером! Теперь проследите за ходом моих мыслей: если самолет был сбит за линией фронта, занятой британцами, значит, британцы наверняка смогли идентифицировать летчика. Если они теперь увидят эту заметку, то им станет ясно, что войска фон Хутиера занимают позиции недалеко от места, где погиб этот летчик. Потому я послал газету — не сделав в ней никакой отметки — в Швейцарию, откуда ее немедленно передали в нашу разведку. Там хитрые умы изучили каждую строчку и каждое объявление, зная, что газету прислали неспроста. И вскоре они сообразили, что к чему, сделали вывод, и место мартовского наступления на позиции Пятой армии не стало для нас неожиданностью. [5]

Может быть, кто-то из моих друзей прочтет эту книгу — мне кажется, им уже приходилось читать другие мои книги. И, может быть, они постыдятся тех подозрительных взглядов, которыми они “сверлили” меня. Я сделал свою работу, теперь я честно расскажу историю моей жизни как шпиона — успешного шпиона, добавил бы я, и обстоятельства этой работы газеты назвали бы словом “сенсационные”. Но это было скорее моей удачей, нежели заслугой. Человек, делавший скромную работу — наблюдавший за железной дорогой, подслушивавший разговоры солдат или матросов в барах, или отмечавший время прибытия и отплытия кораблей — он не знал никаких сенсаций, но хорошо послужил своей стране. Сотни людей в оккупированных Бельгии и Франции — среди них десятки женщин [6] — помогавших делу союзников, обычно в качестве “почтальонов”, то есть, передавая сведения, собранные разведчиками, выполняли опасную и неблагодарную работу. На самом деле, единственный шпион, который не заслужил ничего, кроме презрения, это шпион-наемник — нейтрал, занимающийся этим ремеслом за деньги, или еще хуже — человек, продающий свою страну. К первому я чувствую только презрение, второй не достоин и его — разве что жалости. Полковник Вальтер Николаи, руководитель немецкой разведывательной службы, часто говорил мне: — Шпионаж это занятие джентльменов. Это совершенно правильно — благородное происхождение тут не требуется, но само занятие обязательно требует необычайного патриотизма и особенной храбрости. “Марш шпионов” Редьярда Киплинга, вероятно, не самое удачное из его стихотворений, но выраженное в нем чувство вполне правдиво:

“Нет вождей, чтобы вести нас к славе,

Мы без них на врага наступаем.

Каждый свой долг выполнит сам,

Не слыша чужого шага.

Нет трубы, чтобы созвать батальоны,

Без трубы мы ряды смыкаем…

От края земли и до края земли… ”

ГЛАВА I

На самом деле моя история началась сорок пять лет назад, потому что, если бы мой отец никогда не встретил бы мою мать, то эту историю никто не смог бы поведать. Это звучит по-детски, но я имею в виду, что если бы мой отец женился бы на обычной английской девушке, то я родился бы самым обычным английским мальчиком, а не тем космополитическим “месивом”, каким я появился на свет. В то время мой отец со своим другом был в пешем походе в Шварцвальде. Нужно вспомнить, что для прошлых поколений Шварцвальд был любимым местом для пеших туристических походов. Англичане викторианской эпохи были очень консервативны в своих туристических предпочтениях на континенте, и новые маршруты были весьма редки. Мой отец и его друг слегка отклонились от обычной тропы, и пришли в маленький городок Донауешинген. Они хотели найти настоящий исток Дуная, а он официально располагался как раз в городке Донауешинген. Они нашли это место, отмеченное мраморным кольцом. Как раз в этот момент там были две немецкие девушки. У одной из них был ручной фотоаппарат — новинка и большая редкость в те годы. Они как раз решали, кому из них позировать перед камерой, а кому снимать, каждая хотела передать почетное место другой. Мой отец, немного говоривший по-немецки, предложил им свои услуги, чтобы сфотографировать их обеих вместе.

В деревнях условная мораль никогда не занимала такого места в жизни людей, как в городах, потому совершенно естественно мой отец с другом вступили в беседу с обеими немками. Когда после десяти минут разговора мой отец узнал, что фамилия одной из девушек — Ньюмен (вернее, на немецком языке, Нойманн), ему показалось, что такое совпадение никак нельзя упускать. Они вместе попили чаю в городке и, чтобы укрепить дружбу, их пригласили домой к одной из девушек. Все происходило быстро, даже для сравнительно свободных немецких нравов.

Оказалось, что другая девушка вовсе не обычная немка. Она была из эльзасского Страсбурга, принадлежавшего в те годы Германии. В Донауешинген она приехала в гости к двоюродной сестре.

Маленькая вечеринка в присутствии отца и матери местной девушки была веселой, беседа крутилась вокруг прелестей Шварцвальда. Эльзасская кузина, в свою очередь, заявила, что горы Вогезы на другой стороне долины Рейна по красоте ничуть не уступают Шварцвальду. Больше того, так как они намного реже посещаются туристами, любой пеший путешественник найдет там в каждой деревне очень дешевую и уютную гостиницу. На самом деле, отпуск на несколько недель обойдется вам там всего в несколько фунтов. Она дошла даже до того, что предложила моему отцу и его приятелю провести следующий отпуск именно в Вогезах. Так они и сделали. Они посетили и Вогезы, и Страсбург. В Страсбурге они собирались побыть всего два-три дня, вполне достаточно, чтобы осмотреть достопримечательности города. Но в конце отпуска мой отец вдруг заявил, что хочет остаться еще на несколько дней. Его другу пришлось вернуться в Англию в одиночку, и его не особо удивило, когда, приехав спустя две недели, мой отец заявил, что он собирается жениться на девушке, с которой они впервые познакомились у истоков Дуная.

Тут мне хотелось бы сказать пару слов о моей матери, потому что, как мне говорили, большинство моих достоинств я унаследовал именно от нее. Она была симпатичной, хотя и не особо красивой, и умной, хотя и без выдающейся мудрости. В любом случае, ее внешний вид и отношение к жизни очень отличали ее от англичанок того времени. Она был эльзаской — и очень любила подчеркивать это. Я и сейчас вспоминаю, как она со значением говорила: — Я не француженка, и не немка, я эльзаска! Когда мы спорили об Эльзасе и Лотарингии, она обычно объясняла, что нет ничего неестественного в том, что один и тот же народ живет по обоим берегам реки. И, если посмотреть внимательно, то это совершенно правильно. В старину, когда Европа только создавалась, орда людей пришла с востока. Когда они дошли до реки Рейн, то река вовсе не остановила их. Люди, обнаружившие прекрасные пастбища на правом берегу, естественно, сообщили об этом своим друзьям и родственникам, которые вскоре прибыли и поселились на левом берегу — или, что случалось куда чаще — сами захватили себе пастбища на правом берегу, выгнав своих сородичей на левый берег, где и те смогли найти себе землю. Потому на берегах Рейна (как и любой другой реки) вы найдете людей одной расы, одного происхождения, занимавших обе стороны речной долины. Моя мать любила говорить, что хотя Эльзас и был французским в течение нескольких веков, и французское влияние там очень сильное — и нужно вспомнить, что в те времена еще не было единой Германии, а только множество больших и мелких германских государств — но большая часть эльзасских семей, тем не менее, по происхождению были немцами. Я уже упоминал, что родственники моей матери жили в Шварцвальде. Они, конечно, много раз переезжали, но родство недавно было укреплено браком между дядей моей матери и одной девушкой из другого ответвления того же семейства.

Важным последствием родословной моей матери было то, что она прекрасно говорила и по-французски, и по-немецки. Говоря “прекрасно”, я имею в виду, что оба эти языка были для нее родными. Люди, живущие в Эльзасе, я полагаю, обладают талантом к языкам, потому что моя мать за несколько месяцев в Англии научилась говорить по-английски как настоящая англичанка.

Я не хочу, чтобы из вышесказанного вы сделали вывод о том, что моей матери нравилась немецкая оккупация Эльзаса. Ее раздражало, что Эльзас и всех его жителей без спроса оторвали от Франции и передали Германии как стадо овец, проданное на рынке. Немка по происхождению, она, тем не менее, повинуясь наследственному инстинкту двухвекового подчинения Франции, бунтовала в душе против немецкого правления. Она была готова согласиться с тем, что немцы управляли Эльзасом более эффективно, чем французы и даже с тем, что их правление было выгоднее местным жителям, но, тем не менее, она ненавидела это правление, так как оно основывалось на грубой силе.

Теперь мне нужно представить моего отца, потому что и от него я унаследовал многие черты характера. Он был тем, кого в то время называли фермером-джентльменом. Он сам презирал этот термин, поскольку в его глазах так могли именовать только любителя, а слово “любитель” уж никак не могло подойти моему отцу. Он был самым практичным и современным фермером в Центральной Англии. Уже очень много веков Ньюмены заселяли Лодстоун-Холл в Лестершире. Название звучит гордо — конечно, оно ассоциативно напоминает о Лоудстоуне, но на самом деле Лодстоун-Холл это просто очень большой фермерский дом, расположенный в центре нескольких сотен акров великолепной земли. Мой отец, на самом деле, был одним из последних людей, в ком можно было бы предположить желание жениться на иностранке или даже вообще когда-либо выехать заграницу. Да и выехал он только благодаря влиянию своего друга. А так как эта поездка привела к его браку, причем к очень счастливому браку, друг отца до самой его смерти был самым желанным гостем в его доме.

Одним словом, я родился в достаточно необычной семье — мой отец, типичный англичанин до мозга костей, один из представителей того среднего класса, который веками оборонял и возвышал Англию, мой мать — космополитка, часто повторявшая, что она женщина, не принадлежащая ни к какой стране. Она с большой радостью встретила мое появление на свет в 1893 году. Для нее я был не только плодом счастливого замужества, но и новой и прочной нитью, связавшей ее с Англией. После моего рождения она говорила: — Я родила англичанина, поэтому теперь я и сама англичанка. За мной быстро последовали сестра и брат — так и должно было быть, чтобы мы могли играть вместе. Мы были по-настоящему счастливой семьей.

Первые двадцать лет моей жизни не происходило ничего особо интересного. Я учился в школе и был таким как все. Я был сильным, здоровым мальчишкой и принимал участие почти во всех играх, не достигая, однако, первого места ни в одной из них. То же самое было со мной, когда я поехал учиться в Кембридж. Я учился хорошо, но не был лучшим студентом. В студенческую сборную Кембриджа я не попал, хотя и занимался крикетом и футболом. В последний год учебы, конечно, мне нужно было принимать решение. Чем заняться? У меня и в мыслях не было унаследовать отцовскую ферму, как бы выгодно это не было. Как бы ни печалился мой отец при этой мысли, но у меня не было никакой тяги к фермерству, в отличие от моего младшего брата — человека, явно рожденного для труда на земле. Еще подростком я пришел к выводу, что ферма должна достаться именно ему, а мне следует найти какую-то другую профессию. Тем не менее, даже моя мать, обладавшая артистическим темпераментом, была ошарашена, узнав, что я хочу стать актером. Действительно, в те годы это ремесло не пользовалось таким уважением, как сейчас. Я думаю, что не меньше четверти начинающих актеров сегодня — выпускники университетов. Но перед войной человек с высшим образованием на сцене был редкостью. Если бы мои родители немного поразмышляли, возможно, их удивление не было бы таким большим. Моя мать была певицей — причем даже выступала профессионально, а ее бабушка была оперной примадонной в годы Первой Империи. Кроме того, мать всегда поощряла актерские способности, которые находила в нас. Одним из самых любимых ее развлечений в зимние вечера была игра в шарады, в которой моя мать, сестра и я блистали, тогда как мой отец и младший брат не смогли бы произвести впечатления даже на муху.

Меня влек не только блеск сцены. Я был согласен с мыслью Чехова, что театр выше университетов, книг и любых других видов искусства. Я верил, что ничто не может заменить сцену во влиянии на душу человека. Когда я хотел поступить в театр, я думал не о провинциальной мелодраме типа “Отпусти меня, злодей”, но о настоящем действии. Я был молод и мечтал стать мастером характерных ролей — хотя даже в те предвоенные дни уже была тенденция забывать о том, что половина актерского искусства состоит в разнообразии, и классифицировать актеров и актрис по “типажам”, из которых им было не выбраться.

Мое актерское обучение было очень глубоким. Я не помню, существовали ли уже в то время театральные академии, но даже если они и были, я никогда о них не слышал. Мне удалось быть представленным великому мастеру сцены тех лет сэру Фрэнку Бенсону. Я присоединился к его знаменитой труппе на условиях чисто номинальной зарплаты, стремясь овладеть актерским ремеслом. Вначале ученичество показалось мне ужасно долгим. Месяцами я играл практически все роли широкого репертуара господина Бенсона. Часто я играл несколько ролей в один вечер — обычно, могильщика и двух разных солдат — но так как мой текст не превышал двух строчек (а бывало, что текста не было вовсе), мой выход на сцену не вызывал у зрителей фурора. Тем не менее, все это время я учился и научился многому. Я смотрел на старых актеров — как они добивались нужного эффекта, запоминал их трюки с речью, некоторыми из которых я восхищался, а некоторые — презирал. Я тщательно изучал их грим, в чем многие из них были настоящими художниками. Потому, когда пришел мой черед играть небольшие роли, я не думаю, что подвел труппу, а со временем можно было бы приступить и к главным ролям. Честно говоря, только несколько раз, когда исполнитель главной роли болел, мне выпадала удача сыграть главную роль. Но я именно этого и хотел — не только получить шанс показать миру, что я могу делать, но и показать самого себя. Спустя два года я был убежден, что стал актером. Я с сожалением оставил труппу, потому что время, проведенное с нею, было для меня очень счастливым, и приехал в Лондон, чтобы с головой броситься в театральную стихию Вест-Энда.

Все это время и еще несколько месяцев потом я практически жил за счет денег, присылаемых мне из дома. Даже после моего первого ангажемента в Вест-Энде я не мог написать отцу, что я уже прочно стою на своих ногах. Моя первая пьеса шла всего две недели! Вторая была намного лучше. Она шла целых пять недель, но, к сожалению, я попал в руки менеджера-мошенника и получил гонорар только за две недели. Зато третья попытка была значительно успешней. У меня была хорошая роль, неплохая зарплата, и пьеса шла довольно долго. Чего еще мог пожелать себе начинающий актер? Пресса писала обо мне хорошо, меня часто упоминали как “этого начинающего молодого актера Бернарда Ньюмена”. Когда я впервые прочел эту фразу, я тут же выбежал на улицу и купил себе новую шляпу!

Успешный показ пьесы завершился в конце июня 1914 года. Я решил, что заслужил себе отпуск. Мой менеджер пообещал мне хорошую роль в новой пьесе, которую собирались ставить в сентябре. В перерыве я решил с братом отправиться к нашим родственникам в Эльзас. Оттуда мы поехали в Шварцвальд, чтобы снова встретиться с нашими кузенами (которые уже не раз переезжали) из Бадена. Это было чудесное время, как мы и ожидали. Мы почти потеряли связь с Англией, путешествуя пешком по долинам Шварцвальда, затем возвращаясь в сосновые леса Вогез. Так длилось, кажется, до 29 июля, когда один из моих дядьев упомянул в разговоре о серьезном обострении обстановки в Европе, грозящем скорой войной. Удивленные, мы схватили газеты и узнали об австрийском ультиматуме Сербии. Нас это удивило, потому что последние статьи, которые нам довелось читать, вовсе не предвещали ничего опасного — на самом деле, сообщения об убийстве эрцгерцога Фердинанда сопровождались на удивление короткими комментариями. Два или три дня спустя мы почувствовали накопившуюся в атмосфере тревогу, и когда 1 августа один из моих кузенов получил мобилизационную повестку, мы пожали ему руку, пожелали удачи и направились по кратчайшей дороге во Францию, на ближайшую дружественную территорию. Ведь мы хорошо знали — как знал и любой разумный человек — что если Германия и Франция будут воевать друг с другом, Англия выступит на стороне французов.

Возвращение в Лондон заняло два дня, потому что мобилизация уже начала воздействовать на работу французских железных дорог. Через день после нашего прибытия в Лондон, Англия объявила Германии войну.

Я очень хорошо запомнил следующий день. Я был молод, активен и здоров и, как сотни тысяч таких же людей, страстно желал оказаться в гуще боя. Боялся я только одного — как и тысячи других — что война закончится до того, как я попаду на фронт. Следует вспомнить, что в те дни лорд Горацио Китченер был единственным человеком, думавшим о том, что война продлится не менее трех лет. Большинство из нас были уверены, что она закончится через шесть недель. Я как раз ожидал знаменитого призыва первой сотни тысяч новобранцев. Сначала я намеревался немедленно вступить в армию, но, подумав, отказался от этой идеи по причинам, которые я уже назвал. Я не собирался тратить время на монотонную муштру в казармах, пока другие солдаты воюют во Франции. Я не хотел оказаться одним из тех людей, которым останется лишь приветствовать возвращавшихся с фронта героев. Может быть, мой актерский опыт требовал некоторой лести. Итак, вечером 5 августа 1914 года я отправился в гости к моему старому другу по Кембриджу Уиллоби Мэйсону. Я обратился к нему, потому что он был человеком с живым воображением и, кроме того, работал сейчас в Министерстве иностранных дел, потому, как минимум, он должен был знать побольше меня.

Я нашел его в том же состоянии духа, что и у меня самого. Он был уверен, что война закончится раньше, чем мы попадем на нее. Но, как я и предполагал, у него были кое-какие идеи. Он вспомнил, что другой наш однокашник по Кембриджу выдержал самый строгий экзамен в мире — экзамен на поступление в первое отделение гражданской службы (лично я в свое время от этого экзамена в страхе уклонился) — и теперь служит в Военном министерстве. Мы немедленно позвонили Баркли, спросили его, что происходит, и каким образом мы могли бы поскорее попасть на службу в Экспедиционный корпус, который, как мы знали, как раз сейчас отправлялся во Францию.

Баркли был славным малым. В данный момент он ничего не мог нам рассказать, так как положение менялось прямо на глазах. Зато он пообещал дать нам знать, как только что-то выяснит, и сдержал слово. Два дня спустя он позвонил и сказал, что перспективы отправиться на фронт в рядах кавалерийского полка, для таких неподготовленных людей, как мы, к тому же надменно пренебрегших обучением в тренировочном лагере для офицеров-резервистов, равняются нулю, зато люди с головой на плечах, умеющие ездить на мотоцикле, очень нужны в качестве фронтовых связных. Это нам вполне нравилось.

Мэйсон и я уже много лет с удовольствием ездили на мотоциклах, Мы тут же двинулись к Старому Скотланд-Ярду, где был вербовочный пункт. Там стояла огромная толпа, все хотели поступить на службу в разные рода войск. Протолкнувшись сквозь толпу, мы пробились к сержанту-вербовщику и, дав ему неплохие чаевые, смогли попасть вне очереди к офицеру, занимавшемуся набором добровольцев. Спустя годы мы с Мэйсоном часто смеялись над собой, вспоминая, как давали взятку сержанту ради того, чтобы попасть в армию!

Во всяком случае, наша информация оказалась правильной. Посыльные-мотоциклисты были срочно нужны, и большая их часть должна была отправиться вместе с основными войсками. Офицер осмотрел нас с ног до головы, и, немного подумав, остался вполне нами доволен. Нам следовало пройти проверку умения водить мотоцикл, но для нас это не представило бы труда. На следующее утро нас направили в Олдершот, а через день мы приняли присягу как солдаты Армии Его Величества. Таким образом, Мэйсон и я попали в ряды Королевского инженерного корпуса и безмерно гордились сине-белыми повязками войск связи, повязанными на наших рукавах.

Я не буду описывать нашу жизнь мотоциклистов-посыльных в первые недели войны. Это была бы интересная история, но один из наших сослуживцев уже рассказал ее. [7] Возможно, это была самая замечательная часть жизни на войне. В ней было много возбуждающего волнения и как раз достаточно риска, чтобы возбудить аппетит без той нудной однообразной работы, которая является неотъемлемой частью судьбы пехотинца на войне. Однако я расскажу о двух случаях, которые хотя и не особо были связаны со службой посыльного-мотоциклиста, зато оказали влияние на мою последующую карьеру.

Первый случай произошел как раз в день нашего прибытия. Наш транспорт стоял бортом вдоль дока в Гавре. Царило очевидное замешательство, когда кони и повозки нашей бригады выгружались с корабля. Наш начальник оперативно-разведывательного отдела бригады руководил выгрузкой, и ему ужасно мешало то обстоятельство, что он совсем забыл французский язык, который когда-то очень давно учил в школе, но с тех пор им не пользовался. Даже сейчас он, вероятно, смог бы на французском попросить ручку у тетушки местного садовника, но никак не мог сказать дюжине французских чернорабочих, чтобы те пошевеливались и оттащили эти чертовы пустые повозки с пирса. Я поспешил ему на помощь. Возможно, если бы я был профессиональным военным, то никогда не осмелился бы даже приблизиться к такому высокопоставленному офицеру, как начальник оперативно-разведывательного отдела бригады. Но он несколько смущенно обрадовался моему предложению, узнав, что я говорю по-французски. Я выучил французский язык не в школе, а сидя на коленях моей матери. Мои первые фразы были не о тетушках садовника, это были маленькие сказки и детские стишки, с повторения которых я научился говорить еще в раннем детстве. Пока я рос, мой французский язык, благодаря усилиям моей матери, развился до наивысшего уровня, которого, скажу без ложной скромности, может достичь англичанин. Кроме того, во время моих путешествий заграницу я выучил еще много других слов, которым моя мать точно никогда не собиралась бы меня учить. Но именно такие слова мне и понадобились в данной ситуации. Я включил три-четыре крепких выражения в мою первую фразу, и потому эти французы в докерских блузах тут же принялись за работу с тем выражением любопытства в их глазах, которое полностью очаровало начальника оперативно-разведывательного отдела. Я занимался этой работой для него еще несколько часов, а по окончании работ он даже поблагодарил меня! А я ведь был всего-навсего младшим капралом (мне дали мою лычку, конечно, только в качестве “охранной грамоты”), что само по себе удивительно, хотя я тогда был слишком молодым солдатом, чтобы сообразить это.

Второй случай произошел в Ла-Ферте-су-Жуар, где-то недели две спустя. Битва на Марне была в самом разгаре; теперь мы уже не отходили, а наступали. Я прибыл с донесением в штаб бригады как раз в тот момент, когда на деревенскую площадь ввели группу пленных. На площади находилась мэрия, где и размещался штаб. Там был мой старый друг — начальник оперативно-разведывательного отдела бригады. Увидев меня на площади, он окликнул меня. Я поспешил к нему. — Я полагаю, вы говорите по-немецки не хуже, чем по-французски? — спросил он.

Ну, конечно, я знал немецкий, ведь, как я уже упоминал, моя мать считала немецкий своим родным языком. Кроме того, англичанину куда легче выучить на действительно хорошем уровне немецкий язык, нежели французский, и я думаю, что могу заявить (и через несколько месяцев мне пришлось это доказать на практике), что мой немецкий язык ничуть не отличается от языка настоящего немца. Потому я спросил начальника оперативно-разведывательного отдела, чем я мог бы ему помочь. — Я хочу задать этим фрицам целую кучу вопросов, — сказал он достаточно раздраженно. Впрочем, это было понятно, учитывая, сколько работы навалилось на него за последние дни. — Я хочу знать, из какого они полка, из какой дивизии, откуда они, что они пытались делать, когда мы взяли их в плен. У меня десятки вопросов. А все, что я могу их спросить, это фраза “Vo ist seinen regiment?”, которую я взял из словаря, но, черт побери, даже если они и поймут мой вопрос, то я все равно не пойму их ответы.

Легче задания для меня было не найти. Он задавал мне вопрос, а я его переводил. Я смело включился в работу. Я даже пытался распознать психологию каждого немца, которого допрашивал. Говорить с ним вежливо и добродушно или применять методы допросов “третьей степени”? Большинство пленных, конечно, отказывались рассказывать что-то, что имело бы хоть малейшее значение, но один или два из них то ли случайно, то ли от испуга выболтали несколько полезных деталей.

Мы отсортировали информацию, потом мне нужно было торопиться, чтобы вовремя доставить накопившиеся донесения. Когда я уходил, начальник оперативно-разведывательного отдела обратился ко мне. — Когда ваши фокусы на мотоцикле закончатся, — сказал он, — возвращайтесь ко мне с рапортом. Вы слишком полезны, чтобы заниматься этими дурацкими мотогонками.

Я вспомнил эти слова через пару недель. В это время фронт более-менее стабилизировался от Швейцарии до Северного моря. Волнующих поездок по стране, с риском в любую минуту напороться на вражеский патруль, уже больше не могло быть. Наши донесения становились регулярными и скучными. На самом деле, как говорил Мэйсон, мы перестали быть мотоциклистами-связными, а превратились в почтальонов. Очевидно, если начальник оперативно-разведывательного отдела бригады на самом деле всерьез имел в виду то, что он мне сказал, то как раз наступило время обратиться к нему. Так мы и сделали — мы, потому что я потащил Мэйсона с собой. Начальник оперативно-разведывательного отдела через полчаса беседы сказал, что нам нужно немедленно присвоить офицерское звание. Мэйсона следовало бы назначить в батальон, но он сказал, что постарается вытащить и его и меня на штабную работу. Это звучало великолепно, и мы ушли вполне довольными, потому что начальник оперативно-разведывательного отдела подал соответствующий рапорт. К сожалению, два дня спустя он был тяжело ранен во время посещения передовой.

Несмотря на это, наше представление на офицерские должности прошло без сучка и задоринки. Единственная часть его рекомендаций, на которую не обратили внимания, касалась возможности использования меня на штабной работе. Это меня не особенно расстроило. Когда я был связным, мне приходилось бывать в самых разных штабах. Из этого опыта я вынес впечатление, что офицеры этих штабов, как умные, так и болваны, все получали хорошее жалование и носили роскошные красные петлицы, но, как казалось мне, были столь же бесполезны, как и мелкие клерки. Некоторые из них даже не были хорошими клерками. Потому я с облегчением узнал, что Мэйсон и я получили офицерские звания и направлены в пехотный батальон. Помимо всего прочего, как я мог бы заниматься штабной работой, предварительно не изучив досконально обязанности обычного строевого офицера?

Нам дали всего два дня на оформление. Потребность во вторых лейтенантах была ужасающей. Нужно учесть, что небольшая британская армия потеряла практически всех своих строевых офицеров во время отступления от Монса, Битвы на Марне и на реке Эна, и особенно у Ипра. Мы оба некоторое время провели в учебном центре, но не получили серьезной подготовки, да и не стремились к ней. Теперь нам пришлось сесть и подумать о том, что мы забыли большую часть того, чему нас учили. Однако мы попытались за сутки вспомнить и выучить все, что могли. Сначала мы нашли старшего сержанта-пехотинца, чей батальон находился на отдыхе, дали ему десять франков и попросили его обучить нас военным командам. Потом мы с Мэйсоном отправились в поле, как можно дальше от всех, и начали муштровать друг друга по очереди. Если бы кто-то услышал нас, то умер бы от смеха! Один человек кричал другому: — В колонну по четыре, стройся!”, а другой пытался в одиночку исполнить эту команду! На поле мы нашли пару стогов сена, смастерили несколько импровизированных мишеней и провели “практические стрельбы”!

Мы с Мэйсоном присоединились к нашему батальону в самом лучшем расположении духа. Но не прошло и суток, как во всей Франции не было вторых лейтенантов в состоянии худшей депрессии, чем мы. Я не буду называть номер этого батальона, потому что большинство его офицеров погибли смертью храбрых в боях у Нёв-Шапель. Войдя в состав батальона, мы понимали, что нехватка офицеров в батальоне огромна, потому что он понес тяжелые потери под Ипром. Мы надеялись, что нас встретят с распростертыми объятиями, но вместо этого нас ожидал самый холодный прием, полный такого презрения, с которым нам никогда больше не приходилось сталкиваться. Когда мы вошли в дежурное помещение, адъютант надменно смерил нас взглядом, как богатая дама, высокомерно оценивающая дешевое манто из плохого меха. В столовой нас подвергли остракизму: мы были вторгшимися чужаками — “джентльменами на время”, пытавшимися примазаться к “элите”. Мэйсон, выходец из семейства, ничуть не уступавшего им по происхождению, и обладавший мозгами, на порядок более умными, чем подавляющее большинство из них всех вместе взятых, прямо дымился от ярости, и только его выработанное по опыту молодого дипломата чувство такта и терпения не позволили ему выразить свои чувства открыто.

Я не хочу, чтобы вы подумали, что все офицеры батальона были такими снобами; это не так. Но многие молодые офицеры, стремившиеся помочь своей стране, узнали, что это такое, когда их энтузиазм улетучивался за одну ночь, когда на них смотрели как на штрейкбрехеров, каким-то образом проникших в ряды профсоюза. Один из них куда ярче меня описал свои впечатления в своей книге [8]. Потому я добавлю лишь то, что последующие шесть недель были самыми гнусными в моей жизни — беспрерывным рядом снобистских нападок и намеков. Напомню, что это был 1914 год. Позднее отношения уже не были такими натянутыми. Но в тот момент я ненавидел моих коллег-офицеров куда сильнее, чем немцев. Я забыл об этом, потому что видел, как некоторые из них погибли. Довоенный кадровый офицер регулярной армии, может быть, и не особо отличался своими мозгами, но никто никогда не отказывал ему в мужестве и смелости.

Даже из тех миллионов солдат, которые служили во Франции позднее, очень немногие могут представить себе ужасы этой зимы 1914 года. Разумеется, никто никогда не готовился к позиционной войне, и наше оснащение оказалось совершенно неподходящим для жизни и борьбы в окопах. Траншеи представляли собой бессистемно вырытые ямы, часто просто утопающие в мокрой грязи. Я ненавидел эту грязь намного больше опасности для жизни. Помимо всего, во время отступления мы воевали, по крайней мере, в чистом виде. Теперь же, если кого-то ранило, он просто падал в жидкую грязь. Брустверы траншей делались из первого попавшего под руку материала — часто из тел наших погибших товарищей. Запах разлагающихся трупов, крысы, обгладывающие кости того, что раньше было человеком, шок, который я испытал, облокотившись на бруствер и заметив, как мои локти погрузились в расплывшуюся массу разложившейся плоти — все это моментально вывернуло наизнанку мой желудок. Я хотел было протестовать: это была не та война, которую я себе представлял. Где возбуждение, где напряжение боя? Зарыться в грязную дыру, пока пушки грохочут в трех милях от тебя — разве это была та романтика, которая веками заставляла мужчин становиться солдатами?

Мне было бы легче переносить эти невзгоды, если бы я находился среди друзей, но кроме старины Мэйсона у меня их не было. Было несколько замечательных людей среди сержантов — например, мой взводный сержант в конце войны уже командовал батальоном — но начальство выражало недовольство при возникновении даже самых слабых дружественных чувств: нужно было любыми силами поддерживать и укреплять довоенную “дисциплину”. У меня до сих пор стоит перед глазами выражение ужаса на лице нашего полковника, когда он прибыл на передовую на Рождество и нашел свой батальон на ничейной земле, братающийся с противником! Мне кажется, он был близок к припадку.

Кстати, я знаю, что многие люди сомневаются, было ли “Рождественское перемирие” на самом деле. Да, было. Из всех моих военных воспоминаний этот день запомнился мне ярче всего. Похоже, движение распространилось с юга: батальон за батальоном переползал через проволочные заграждения, встречаясь с немцами на ничейной земле. Обычно офицеры были вместе со своими солдатами: конечно, так же поступили и мы с Мэйсоном, потому что такую возможность невозможно было упустить. У меня тогда состоялся очень интересный разговор с одним баварским офицером, который был отрезан от своих на Марне, но спустя неделю, в течение которой он скрывался в лесах, ему удалось ночью вернуться через французские линии к своим. Он был очень удивлен, когда я заговорил с ним по-немецки; потом он отвел меня в сторону.

— Что вы хотите, чтобы я сделал для вас? — спросил он.

— О чем это вы?

— Ну как — вы ведь немец, правда? Вы здесь занимаетесь разведкой?

Это был, пожалуй, самый лучший комплимент моему немецкому языку, которым меня удостоили. Спустя некоторое время я посмотрел на все это совсем с другой точки зрения.

Этот немец на самом деле оказался славным малым. Он даже пригласил меня выпить с ним в его блиндаже, где представил меня своим коллегам-офицерам. Он показал мне пару идей, благодаря которым можно было бы сделать жизнь в траншее более достойной для существования человека, нежели для разведения в ней крыс. Больше всего меня заинтересовал его блиндаж: он был глубоким и надежным, с двумя выходами. Он мог выдержать любой обстрел, спрятавшись в нем во время бомбардировки, из него можно было внезапно выскочить при приближении вражеской пехоты. Позже, когда у меня появилось немного влияния, я время от времени предлагал нам скопировать наши блиндажи с немецких образцов. Но тогда мне сказали, что “глубокие блиндажи плохо действуют на боевой дух; солдаты будут чувствовать себя в них в безопасности и не захотят их покидать”. Я возражал — ведь немцы всегда выходили из своих блиндажей в атаку, а разве наши солдаты хуже немецких? Но все было бесполезно. Я думаю, что это решение стоило нам как минимум четверти миллиона совершенно бесполезных потерь.

Поздно вечером солдаты начали возвращаться в свои окопы. Я пожал руку баварцу, договорившись с ним, что ни мы, ни они не будут стрелять этой ночью. Мы обменялись визитными карточками и пообещали друг другу встретиться, когда война закончится. В 1920 году я действительно приехал к нему домой. Его мать показала мне два документа. Первым было письмо, датированное Рождеством 1914 года, где рассказывалось о встрече со мной на ничейной земле. Вторым была телеграмма из немецкого Военного министерства, сообщавшая об его гибели в бою 26 декабря 1914 год. Я вспомнил, как в тот день один из наших снайперов хвастался, что застрелил немецкого офицера. Такова война!

Но я отклонился от темы. Итак, мне предстояло вернуться в свои окопы. Тут я нашел нашего полковника с таким багровым лицом, какое я вообще не мог бы себе представить. Его усы и подбородок приняли от ярости совершенно невероятные формы. Я часто спрашиваю себя, не послужил ли мой полковник прототипом для героя карикатур господина Генри М. Бэйтмена. Тут мне досталось. Очевидно, я был первым офицером батальона, который выкарабкался из траншеи — вместо того, чтобы стрелять в неприятеля. Мне угрожали военным трибуналом, адом и вечным проклятием. Меня это не особенно беспокоило. Полковник уж никак не был в моих глазах ангелом, контролировавшим вход в преисподнюю. А что касается трибунала — ну что ж, тогда ему пришлось бы отправить под суд половину младших офицеров британского Экспедиционного корпуса. Как бы то ни было, он дал мне понять, что я ему совсем не нравлюсь. Мне пришлось стоять по стойке “смирно” и добавлять ”сэр” в конце каждого предложения, но я надеялся, что мне удалось создать в его глазах впечатление, что я добровольно смиряюсь со всем его гневом.

Мы с Мэйсоном делились сочувствием друг с другом всю эту ночь.

— Это становится невозможным, — сказал он. — Что-то должно произойти, или мне самому придется предпринять решительные действия. Какое мне светит наказание, если я съезжу в нос адъютанту?

— О, нет, лучше ударь полковника, — предложил я. — Они тебя все равно не расстреляют больше одного раза. Уж лучше бы я разъезжал на старом велосипеде, чем это…

— Только представлю, что я ушел из Министерства иностранных дел ради того, чтобы получать мелкие приказы от этих тупых выскочек, — пожаловался Мэйсон. — Теперь у меня была бы приличная работа. Вот Эмерсона послали в Румынию, чтобы он попытался втянуть ее в войну на нашей стороне. Вместо того чтобы заниматься высокой политикой, общаться с ведущими фигурами мировой истории, я оказался по колено в грязи, получаю приказы от людей, напоминающих мне червей, которые водятся в спелой горгонзоле! Я сыт по горло. О, Боже, сколько мне еще это терпеть, сколько?

Но наше избавление настало раньше, чем мы думали. И уж никак мы не могли предположить, в какой форме оно произойдет. 28 декабря нас отвели с передовой на постой. С нами был священник по имени Ноэль, один из тех энергичных людей, которые никогда не устают и не могут себе даже представить, что другие могут уставать. Но у него было золотое сердце, и мы простили ему его энергию, как и он, как мы надеялись, простил нам наш лексикон. Мы были очень разочарованы тем, как провели Рождество, как он предполагал (Рождественское перемирие он пропустил), потому почему бы нам вместо этого не встретить весело Новый год? Для солдат должен был быть устроен праздничный ужин — он купил трех свиней. (“К чему было беспокоиться? — спрашивал Мэйсон. — Почему бы не заколоть полковника?). Потом он снял у местного отделения Ассоциации молодых христиан маленький пансион для последующего концерта. Меня выбрали для исполнения главных ролей. Конечно, я согласился: Бог знает, у нас там было мало возможностей поразвлекаться. И если люди отдавали мне лучшее, что они могли, то я хотел бы тоже порадовать их тем, что умел делать.

В домик набилось почти на сотню человек больше, чем он мог бы вместить. В передних рядах сидели офицеры, даже полковник был похож на нормального человека. С ним были гости — штабники из бригады и дивизии и офицеры других дивизионных частей. Не было ни одного батальона, из которого не набралось бы артистов; у нас было двое достаточно хороших певцов, музыкант, игравший на гармонике-концертино, и ординарец, неожиданно проявивший свои таланты акробата — “человека-змеи”! У нас было полдюжины комедиантов. Самым большим успехом пользовался сержант, переодетый женщиной и исполнивший одну из песен Мэри Ллойд, и добавивший несколько куплетов, которые бы заставили Мэри покраснеть. Я сыграл несколько комических скетчей, которые приняли “на ура”, В одном из них я пародировал манеры полкового главного сержанта, и дом едва не завалился от смеха.

Во втором отделении я играл уже в серьезном скетче — мне даже кажется, что сюжет написал сам капеллан Ноэль. Мне, во всяком случае, пришлось переработать этот сюжет, чтобы он стал пригодным к исполнению на сцене. Я играл немецкого офицера, а Мэйсон — английского офицера, взятого немцами в плен. В пьесе были неплохие тексты и одна хорошая ситуация, так что я вложил в свои игру все, что умел. В конце представления командир дивизии вызвал меня к себе и похвалил. Он даже вспомнил, что видел меня на сцене в моем последнем спектакле в театре ”Ройалти”. Я заметил, как рассматривал меня наш полковник: для него актер был лишь немногим лучше обычного бродяги, но раз его хвалит сам командир дивизии…

Рядом с командиром стоял полковник с красными петлицами Генерального штаба. Я его не знал, но он поманил меня рукой.

— Вы так хорошо говорили по-немецки. Вы всегда так говорите или просто вызубрили текст для спектакля? — спросил он.

Я с уверенностью смог убедить его, что я вполне свободно владею немецким языком, я объяснил и причину этого.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра явитесь ко мне в штаб дивизии.

— Слушаюсь, сэр. А в котором часу?

— О, ну, давайте к ленчу?

Вы можете не сомневаться, что мы с Мэйсоном проговорили всю эту ночь в том маленьком одноэтажном домике, назначенном нам для постоя.

Когда я прибыл в штаб дивизии, то вдруг понял, что не знаю, к кому именно мне следует обратиться. Несколько вежливых слов, с которыми я обратился к ординарцу, прояснили ситуацию.

— О, это был полковник Хилтон, сэр. Он старший штабной офицер дивизии. Сменил на этом посту половника Майлза, который месяц назад получил под свое командование бригаду. Отличный офицер, но с жестким характером, этот полковник Хилтон.

Час спустя я согласился с этой оценкой. За ленчем мы говорили обо всем, кроме войны. Потом мы отправились в его кабинет.

— Садитесь, Ньюмен, — сказал он. — Вы когда-то думали о работе в разведке?

— Часто!

— Вот как! Он, казалось, был удивлен. — Ваш немецкий язык слишком хорош, чтобы не использовать его. Через день после того, как я прибыл сюда, я просил назначить мне офицера по разведке, мне его не дали. Возможно, мне его никогда не дадут. У половины наших дивизий во Франции вообще нет разведки. Сумасшедший дом! Армия без разведки — все равно, что воин без мозгов.

Я согласился.

— Я посмотрел ваше досье. Ваш командир батальона очень хорошо о вас отзывается.

Меня это позабавило. Я никогда не слышал, чтобы наш командир хоть о ком-то сказал бы что-то хорошее — и уж обо мне в последнюю очередь! Но я скрыл свое удивление: возможно, таким путем полковник пытается избавиться от меня — очень часто нежелательного человека убирают через повышение.

— И мне очень понравилось ваше выступление на сцене прошлым вечером, — продолжил офицер. — Я знаю, что вы профессиональный актер — и вы чертовски хороший актер. Вы не просто играли немецкого солдата — вы были во время исполнения немецким солдатом. У меня возникли идеи, с которыми я хочу поработать. Когда мы берем немцев в плен, мы задаем им много вопросов, но мало что от них узнаем. Догадываетесь, что я придумал?

У меня не было ни малейшего представления.

— Я одену вас в немецкий мундир и посажу в камеру вместе с остальными пленными — как пленного! Вы согласны?

Конечно, я был согласен. Такая работа была мне по душе. И под руководством какого интересного человека я буду работать — совсем не похожего на моего полковника.

— Конечно, вам нужно будет еще много поработать, — сказал он. — Офицер разведки должен обладать тремя качествами. Ум — он есть не у всех, но, как мне кажется, у вас он есть. Язык — тут у вас нет проблем, а ваши актерские способности делают вас еще более подходящим для этой работы. Ну, и военные знания. Вот их у вас нет. Потому вам нужно приступить к учебе немедленно. Я позабочусь о том, чтобы вы прошли что-то вроде краткого курса обучения для штабных офицеров. Я думаю, вы согласились вступить в эту игру?

Только после моего горячего одобрения я вспомнил о бедняге Мэйсоне.

— Я полагал, что вы хотите взять к себе нас обоих, сэр? — нерешительно спросил я. — Мой друг по батальону, Мэйсон. У него не такой хороший немецкий, но он мог бы быть очень полезным, он был чиновником в МИДе. Он может допрашивать пленных — было бы здорово, к примеру, если бы он допрашивал меня, перед строем остальных пленных. Он мог бы даже ругать и запугивать меня, тогда, если я бы отказался отвечать, это вызвало бы ко мне еще большее доверие у других немцев.

— О, это мысль! — согласился он. — Но я не смогу забрать двух полковых офицеров из одного батальона. Подождите, пока мы получим подкрепления, тогда я его вытащу. А сейчас я напишу вашему батальонному командиру письмо — по поводу вас.

Несмотря на лестную характеристику, данную им мне, полковник был взбешен, узнав, что меня переводят в штаб дивизии. Он не одобрял эти ”глупости”, когда молодых офицеров переводят в высшие штабы. Я сказал ему, что не собираюсь заниматься “глупостями”, что бы он ни понимал под этим словом. Мы хотим выиграть войну, я хочу помочь этому самым эффективным способом, которым могу. Есть сотни тысяч человек, с достаточной храбростью, чтобы стоять в грязных траншеях и быть убитыми неприятелем, но не так много тех, которые говорят по-немецки не хуже немцев. Он произнес еще много резких слов в адрес штаба и даже позвонил командиру бригады. Я не знаю, что ответил ему командир бригады, но беседа внезапно прекратилась.

В общем, когда я покидал батальон на следующий день, меня не провожали с оркестром. Я попрощался со своим взводом и с офицерами в столовой, сказал “до свидания” Мэйсону, полковник отсутствовал. Теперь я только с трудом могу вспомнить, как я его тогда ненавидел. Время смягчает воспоминания, и я всегда могу все простить мужественному человеку. Он пал смертью храбрых в 1918 году, в это время он уже командовал бригадой. Ему было приказано оборонять позиции до самого конца — и он сделал это.

Каких бы успехов я ни достиг в разведывательной работе, большей частью я должен благодарить за них полковника Хилтона. Его тщательность, любовь к деталям стали для меня хорошим уроком. Он был моим непосредственным начальником несколько недель, потом я изучал так называемую часть “Q” штабной работы — иными словами, квартирмейстерскую службу — вопросы поставок, снабжения и организации, в противоположность оперативной деятельности. К счастью, мне удалось проявить свои способности за первую неделю, когда я приступил к новой работе. Один из наших патрулей на ничейной земле напоролся на немецкий патруль. Наши убили троих и взяли в плен одного раненого немца. Хилтон и я поехали на машине в полевой госпиталь.

— Я предоставлю это дело вам, — сказал полковник. — Действуйте своими методами. Возможно, он из 38-го саксонского полка. А мне очень хотелось бы знать, когда их часть отведут в тыл на отдых.

Теперь взятый в плен солдат обязан сообщить только свою фамилию, звание и номер части, но ничего больше. Узнать все остальное — это задача офицера-дознавателя. Он может использовать разные методы: быть добродушным, быть грубым, делать вид, что все уже знает. Я решил скомбинировать первый и последний способы.

Солдат был ранен в ногу, рану уже промыли, вычистили и перевязали. Я попросил полковника Хилтона подождать снаружи. Я одолжил халат у одного из офицеров Королевской военно-медицинской службы. Потом я вошел в палату к немцу — как доктор. Ординарец убрал одеяло, и я с деловым видом осмотрел рану.

— О, все будет в порядке, — произнес я. — Для вас это конец войны, но вы выздоровеете через пару месяцев. Теперь давайте обсудим в деталях, что мы можем сообщить о вашем взятии в плен. Ваша фамилия, сколько вам лет?

Я постарался узнать подробности — атмосфера была непринужденной, потому что с ним хорошо обращались после взятия в плен.

— Тем не менее, вам все-таки не повезло. Вас ранили как раз перед тем, как ваш полк должны были отвести в тыл, — сказал я с видом знатока, когда записал все его личные данные.

— Как раз перед отводом, — воскликнул немец, потеряв самообладание. — Если точнее, даже уже после этого. Я был в составе патруля, прикрывавшего наш отход в тыл. Через десять минут и нам нужно было уходить, но тут мы напоролись на ваших солдат.

— Не повезло! Но все равно, вы уже не на фронте, — успокоил я его. — Теперь нам придется бороться за свои лавры, сражаясь с самой Прусской гвардией.

— Нет, это просто Прусская гвардейская резервная дивизия, — поправил он, вполне невинным тоном. — Теперь пришел их черед воевать здесь. Они стояли на позициях близ Реймса, где окопы чистые и сухие. Представляю, как будут ругаться их передовые части, когда увидят наши траншеи!

Я продолжал расспрашивать его, но он не смог сказать больше ничего полезного. Слишком умным он точно не был. Но полковник Хилтон был рад, когда я рассказал ему, что 38-й саксонский полк сменили на фронте прусские гвардейцы-резервисты, дислоцированные раньше у Реймса. Как раз это он и хотел узнать.

— Вы просто созданы для этой работы, — сказал он. — Актер и лингвист одновременно — великолепная комбинация для разведки! У меня родились некоторые планы. А пока я скажу командиру дивизии, как хорошо вы выполнили эту работу.

Далеко не всякий старший офицер выражает свою благодарность и доверие своему подчиненному, потому я был искренне благодарен полковнику.

Вскоре после этого первого моего успеха меня официально назначили офицером разведки дивизии, пока я все еще проходил курс обучения для штабистов. С этого момента я отвечал за сбор и анализ информации на участке фронта, занятом нашей дивизией. Я узнал, что в Англии совершенно не понимали, в чем заключается работа обычного офицера разведки. Я вспоминаю, как в момент моего окончательного перевода на службу в разведку (то есть, когда меня, наконец, перевели из моего полка в разведотдел штаба), одна пожилая милая дама, старый друг моего отца, увидев меня в новой форме с зелеными петлицами, спросила, чем я теперь занимаюсь. Когда я сказал, что я теперь офицер разведки (Intelligence Officer), она удивленно заметила: — Дорогой, неужели вам теперь все время придется быть интеллигентом?

Конечно, это просто вопрос игры слов, потому что слово “Intelligence” имеет в нашем языке слишком много значений, и “разведка” — только одно из них. Моя работа тоже была очень разнообразной и не всегда проходила без риска. В первую очередь мне пришлось следить за боевым духом наших собственных войск, что я осуществлял несколько неприличным методом — читая солдатские письма домой, прошедшие проверку полкового цензора. Кроме того, я получал информацию от наших соседних дивизий, корпусов и из штаба армии. Все это я обобщал каждый день в ежедневной сводке, которая направлялась во все части дивизии. Мои небольшие попытки как военного журналиста не были восприняты с такой серьезностью, какую они бы заслуживали в некоторых казармах, потому что популярным названием моих “баек” было “Комическая смесь”! Конечно, когда мы брали пленных, я был очень занят, порой терпел полную неудачу, но иногда собирал целые тома информации. Мои методы, как и у любого другого офицера разведки, были очень разнообразны. Большую пользу приносил мне актерский опыт: перед одним пленным я выступал как грубый полицейский, перед другим — как душевный друг, которому он мог бы довериться. Очень скоро я научился определять с первого взгляда характер моей добычи — половина успеха для офицера-дознавателя.

У меня не было больших угрызений совести при выполнении своей работы. Война не знает понятия “совесть”, и каждый человек на войне делает для своей страны то, что никогда не стал бы делать для себя лично. Если я сегодня, к примеру, встречу своего конкурента по бизнесу, мне и в голову не придет спаивать его, чтобы выведать его коммерческие секреты. Но именно так я часто поступал с немецкими офицерами, взятыми в плен. Я часто пользовался странными отношениями товарищества, возникшими между нашими и немецкими летчиками. Во время войны было обычным делом, когда немецкого летчика, сбитого над нашими позициями и попавшего в плен, приглашали к себе на обед летчики Королевского авиационного корпуса. Мне нравилось присутствовать на таких посиделках. Порой вражеский летчик, под воздействием доброго вина и хорошей компании становился намного более разговорчивым, чем следовало бы быть хорошему солдату. Один молодой человек действительно за бокалом вина рассказал о точном месторасположении аэродрома, с которого он взлетел. За этой информацией мы охотились уже несколько недель. Не стоит и говорить, что мы отреагировали немедленно, и аэродром был разбомблен через одну или две ночи.

Самым неприятным и опасным для меня было подслушивание. В сопровождении двух — трех пехотинцев я время от времени — обычно раз в неделю — выкарабкивался из наших траншей, переползал через ничейную полосу (ночью, конечно) и подбирался как можно ближе к немецким позициям. На передовых постах немцев обычно было двое — трое солдат. Я должен был подслушивать их разговоры, из которых мне порой удавалось узнавать полезные сведения. Но опасность этого задания была очевидной. Иногда мне приходилось подползать к патрулю на расстояние четыре — пять ярдов, чтобы услышать их беседу. Если бы меня обнаружили, сопровождавшие меня стрелки ничем не смогли бы мне помочь. Разве что они смогли бы оттащить мое тело назад, но мне это бы уже никак не помогло. Зима 1914–1915 года не принесла облегчения солдатам, которым приходилось ползать по полям Фландрии, превратившимся в грязь в несколько дюймов глубиной, и после того, как я вернулся из одной моей ночной вылазки, моему денщику пришлось два или три дня отстирывать мою одежду.

Так продолжалось до марта 1915 года, когда у меня появился шанс участвовать в операции, спланированной полковником Хилтоном — одной из тех, о которых он говорил мне при первой нашей встрече. Но как только я заметил признаки будущей битвы на горизонте, я стал готовиться к новому делу. Шанс подвернулся мне во время боев за Нёв-Шапель. 10 марта 1915 года после внезапной и мощной артподготовки наша пехота выдвинулась на позиции для атаки. Начало сражения, как обычно бывает, было для нас очень удачным, но позднее, в основном из-за плохой работы штабов, наступление захлебнулось. Успех был бы обеспечен эффектом внезапной и сильной артподготовки, но, к сожалению, верховное командование выучило только часть урока. Они учли необходимость мощного артиллерийского огня, но не учли эффект внезапности. Потому, как и при планировании последующих наступлений, они организовывали длительную и мощную артподготовку, в результате которой наступление пехоты никак не могло быть для немцев неожиданностью и не приносило никакого существенного результата.

Во всяком случае, мы взяли под Нёв-Шапель около двухсот пленных, и мне представился шанс. Пленных загнали в лагерь, окруженный колючей проволокой, я проник с ними туда, одетый в немецкую форму. Причем петлицы на мундире показывали, что я солдат полка, расположенного лишь в нескольких милях от места сражения, к северу от Фромеля, если быть точным. Потому не возникало никаких вопросов — я вполне мог бы попасть в плен на северном фланге, потому что никто из взятых в плен в первые дни сражения немцев понятия не имел о действительной протяженности участка фронта, на котором происходило наступление.

Моя стратагема оказалась вполне успешной. Сначала все мы молчали, ошарашенные поражением. Нас вызывали по одному на допросы к офицерам-разведчикам из разных дивизий, участвовавших в битве. Меня позабавило, когда я увидел, что меня допрашивать будет сам Мэйсон! Я до сих пор не знаю, как нам обоим удалось сохранить серьезное выражение лица, но я считаю этот эпизод одним из самых лучших образцов актерского искусства, которым нам когда-либо пришлось воспользоваться.

После допросов пленных снова загнали в барак и дали поесть. Затем у нас постепенно восстановилось присутствие духа, потому что сытый человек со временем забывает ужасы и унижения, которые ему пришлось пережить. Мы начали беседовать, обмениваясь впечатлениями о боях. Именно тогда и началась моя настоящая работа. Я присоединился к группе солдат, выглядевших достаточно интеллигентно. Постепенно я разговорил их. Конечно, они ни в чем меня не заподозрили и говорили вполне открыто, и, как им казалось, конфиденциально, о военных вопросах. Я не стану утверждать, что они вдруг раскрыли мне все секреты немецкого Генерального штаба. Такое бывает только в шпионских романах. Конечно, они ничего не знали о планах Генштаба, но зато знали, какие части располагаются поблизости, знали о состоянии тыла и снабжения, и один из них даже намекнул — а больше он ничего не мог бы сказать, поскольку сам слышал только намеки — что, мол, в ближайшем будущем немцы используют некое супероружие, которое поможет им прорвать Западный фронт. Он сказал, что на немецких заводах начато производство отравляющего газа, которым можно снаряжать артиллерийские снаряды, а обстрел ими приведет к ужасным последствиям далеко в тылу у войск Антанты. (Следует сказать, что я позднее передал это предупреждение в штаб армии, где его, правда, полностью прогнозировали. В то время производство химических снарядов казалось невероятным с технической точки зрения. Но интересно заметить, что и сами немцы не слишком верили в такую возможность. Они не предоставили изобретателю необходимых мощностей на фабриках для производства химических снарядов. Вместо этого газ использовался из специальных цилиндров, как это произошло месяц спустя под Ипром. Нужно сказать, что такие газовые баллоны оказались очень ненадежным оружием. Но это так, к слову.) Ограничусь тем, что полковник Хилтон был очень доволен результатами моего приключения, когда три дня спустя я снял немецкий мундир и переоделся в мою форму цвета хаки с зелеными петлицами.

Следующие несколько месяцев жизнь моя была очень разнообразной. Я не только исполнял свои обычные обязанности офицера разведки, но примерно шесть раз внедрялся в среду немецких пленных под видом немца. А если свежих пленных не было, я отправлялся в лагерь военнопленных глубоко в тылу во Франции, где пленные немцы занимались различными тыловыми работами. В таких лагерях, конечно, нельзя было получить много информации, но я думал о больших делах, и хотел с помощью мелких деталей выяснить, что мои предположения правильны. Я хотел влезть в шкуру немецкого солдата. Я знал его язык, но хотел выучить его современный разговорный сленг. Образованный англичанин, попавший во время войны в британскую армию, вначале понимал не более двух слов из трех, которые слышал у себя за спиной. Таким образом, от этих пленных я узнавал сленг, технические термины и значение сокращений, а также — и это было самым важным — самые современные и самые популярные ругательства. То, что моя деятельность была успешной, доказывает внезапное присвоение мне звания капитана и перевод в разведывательное управление Первой армии, которой командовал сэр Дуглас Хейг, ставший позднее Главнокомандующим. Именно в штабе Первой армии я впервые услышал о подготовке того, что впоследствии было названо битвой за Лоос.

Я немедленно начал изучать планы наступления, потому что и у меня возникли некоторые идеи. Нам следовало наступать к северу от Ланса, тогда как французы атаковали бы с юга. Между двумя участками наступления была “дыра” в несколько миль. Мы надеялись, что нам удастся охватить Ланс и развить наступление на незащищенные территории позади него. Весь успех операции, как я видел, зависел от того, успеем ли мы достичь незащищенных территорий позади двух линий обороны, пока немцы не подтянут резервы. Конечно, на месте были небольшие местные резервы, но с ними мы вполне могли бы справиться. Потому я начал изучать карты железных дорог. Железнодорожная схема в районе Ланса достаточно сложна, потому что это район шахт, и тут много боковых ответвлений, запасных путей, узкоколеек и прочих вспомогательных линий. Но сам Ланс был одним из самых важных пунктов, через который подкрепления могли бы попадать к месту сражения. Из Ланса они могли бы двигаться либо в район Юллюша либо в район Вими — в зависимости от ситуации. Было только две железные дороги, которые вели в Ланс, и по ним можно было перебрасывать любые подкрепления. Эти две дороги смыкались примерно в миле к северу от деревни Авион. И если вывести это место смычки магистралей из строя — хотя бы на сутки — в первый день битвы, тогда наше наступление могло бы достичь решающего успеха. Я рассказал об этой идее моему шефу, который не страдал недостатком воображения. Тем не менее, в этом вопросе он оказался пессимистом. Он сказал, что не видит, каким образом это можно было бы сделать, но он был не против дать мне возможность попытаться. Он предоставил мне всю возможную свободу для выполнения плана и пообещал любую помощь в его подготовке. И он выполнил свои обещания.

Это мое приключение началось недели за три до сражения. Мы взяли небольшую группу пленных в ходе небольшой атаки между Ла Бассе и Живанши. Как обычно, я незаметно присоединился к этой группе пленных, в немецкой форме. Среди немцев был один человек примерно моего роста и даже походивший на меня лицом. Еще важнее было то, что у него был необычный внешний признак — его волосы были настолько светлыми, что казались почти белыми. Такие свойства были мне на руку. Как обычно узнают человека? Не по его обычным чертам, а по какой-то одной, но необычной детали внешности.

Как только я его увидел, я понял, что именно он будет моей добычей. В последующем, когда мы сообщили немцам фамилии всех взятых нами в плен, об этом человеке не было сообщено ничего. А когда пленные в своих письмах домой писали, что Эрнст Каркельн был взят вместе с ними в плен, наша цензура задерживала эти письма на несколько недель, пока мой эксперимент не был закончен. Я собирался вернуться к немцам — под видом Эрнста Каркельна.

Три недели я прожил с этим человеком. Я доверился ему, и он говорил со мной откровенно. У него не возникало никаких подозрений. Да и откуда им взяться? Тем более что говорил я с ним не о военных делах, а только о личных. Он часами бесконечно мог рассказывать о своей семье — о девушке, которая ждала его, чтобы выйти за него замуж.

Он показывал мне ее фотографию и рассказывал все подробности о ней. Он говорил о своем батальоне — какие офицеры были добрыми, а какие — нет, какая древняя родословная у некоторых из них, причем в этих родословных, похоже, свиньи и коровы играли очень важную роль. Казалось, что не было ничего, что я не знал бы о нем. На самом деле спустя три недели я больше не был капитаном Бернардом Ньюменом, а стал рядовым Эрнстом Каркельном, из 138-го баварского полка.

Перед тем, как отправиться в лагерь военнопленных, я проинструктировал Мэйсона, чтобы он подготовил решение других проблем, связанных с моим планом. Как мне перейти линию фронта? Это было трудным вопросом. Возможно, удастся ночью переползти через нейтральную землю и добраться до немецких окопов. Но это было очень рискованно. Больше того, это не совсем точно соответствовало моим планам. Если мне удастся доползти до немецких траншей, причем немцы будут видеть, что я появился с английской стороны, они, несомненно, тут же отправят меня в мою часть, что никак не могло бы быть мне на пользу. Это было моим официальным доводом против такого метода переброски. На самом деле (теперь я могу в этом признаться) меня больше всего беспокоило то, что ползти мне придется с несколькими динамитными зарядами, и не требуется большого воображения, чтобы представить себе, что случилось бы, если бы случайная пуля вдруг задела бы мой ”багаж”.

Потому я решил воспользоваться самолетом, который высадил бы меня в немецком тылу. Такое уже удавалось раза три-четыре, когда мы высаживали агента разведки — или, если называть вещи своими именами, нашего шпиона. Трудность состояла в том, как вернуться назад с помощью этого метода. Но Мэйсон разработал детальный план вместе с очень храбрым молодым летчиком из авиационного корпуса и смог меня убедить, что у меня будут большие шансы на успех.

Правильный расчет времени был важнее всего. Как только я узнаю точный день начала наступления, мне следовало бы отправиться в тыл врага. Но я не собирался ничего предпринимать на железнодорожном узле, пока не наступит последняя ночь перед битвой. В противном случае повреждения будут исправлены немцами до того, как битва достигнет критической точки. В общем, план операции был таким. За три или четыре дня до битвы меня должны были перевезти на самолете и высадить в немецком тылу. Мой летчик совершил несколько разведывательных полетов и сообщил, что к югу от деревушки Буа-Бернар есть достаточно большой плоский участок земли, где он может легко и незаметно для постороннего глаза приземлиться. Он указал также на то — как и многие люди его типа, он очень верил в удачу — что само название этого места было бы для меня добрым знаком. Он, конечно, хотел бы немедленно взлететь, не заглушая мотор, и мне нужно было выпрыгнуть из кабины самолета уже в новой роли. Не стоит и говорить, что высадка должна была произойти ночью — в то время это было нелегкой задачей, особенно учитывая, что никаких наземных огней для ориентации летчика не было. Но летчик был храбрым парнем, на небе светил месяц, и он был уверен, что справится с работой. После высадки я становился Эрнстом Каркельном, немецким солдатом, возвращавшимся в свою часть после отпуска. Если бы меня спросили, у меня была наготове история — что я сел в Дуэ не в тот поезд и приехал в Аррас вместо Ланса. Мои документы были в полном порядке — об этом позаботилось наше разведуправление, а отдел по изготовлению фальшивых документов состоял из настоящих мастеров своего дела. А в качестве окончательной гарантии достоверности моей истории у меня были настоящие документы настоящего Каркельна, включая фотографию его девушки Ирмы. Я был даже готов описать все прелести Ирмы любому, кто меня бы о ней спросил.

Наступление, изначально планировавшееся на 15 сентября, было перенесено на 25 сентября. В ночь на 21 сентября я влез в самолет, и мой летчик, взлетев очень высоко, пересек немецкие линии. Он залетел очень далеко за место высадки, чтобы очень тихо и гладко приземлиться (он планировал, выключив двигатель) в месте, которое он выбрал. Несколько раз он сделал большой круг над полем. Никаких признаков жизни вокруг не было. Поднявшаяся луна давала достаточно света, и он решил садиться. Посадку нельзя было назвать мягкой. Вначале мне даже показалось, что он сломал колесо шасси, что было бы очень неприятно для него, потому что так он не смог бы взлететь. Однако быстрая проверка показала, что все в порядке. Он пожал мне руку, шепотом пожелал удачи, и через минуту самолет уже снова взмыл в небо. Теперь я остался один — англичанин, превратившийся в немца, уже не на английской, а на немецкой стороне. Я был возбужден, но достаточно уверен в себе. Я мог бы любому объяснить, кто я такой — кроме моего собственного полка, конечно, потому что там были уверены, что я погиб у немецких окопов. Я был рядовым Эрнстом Каркельном, человеком с необычно светлыми волосами.

Я пролежал в лесу до рассвета, потом храбро двинулся в сторону Ланса. Почему я должен прятаться? Разве немецкий солдат не имеет права ходить в своем собственном тылу? У Мерикура меня задержал военный полицейский. Я показал ему свои бумаги и рассказал ему свою историю о том, как я сел не на тот поезд. Его это вполне удовлетворило, и он разрешил мне идти дальше. Около полудня я добрался до Ланса. Первым делом мне нужно было найти место, где я мог бы пристроиться на день-два. Мой отпуск еще не закончился (на самом деле у меня было несколько подборок увольнительных документов с разными датами), потому у меня было достаточно времени, чтобы осмотреться вокруг и проанализировать возможности совершения диверсии.

У меня были адреса трех гражданских лиц, которые действовали в Лансе в качестве английских или французских агентов. Но я не рискнул обратиться к ним, потому что одно неосторожное слово могло бы разрушить все мои планы. Во всяком случае, я не был так абсолютно уверен в этих агентах, как некоторые из наших штабных офицеров. Однако я спокойно отправился пешком по этим адресам и взглянул на эти три дома. И когда я увидел, что один из них — маленький кабачок, где сидят и пьют восемь или десять немецких солдат, я, не колеблясь, вошел вовнутрь. Но даже там я не подал никакого намека, касающегося моей личности или моего задания. Все, что я сделал — спросил полную пожилую даму за стойкой бара, не может ли она посоветовать мне место для ночлега. Я подчеркнул, что мое увольнение еще не закончилось, а кому хочется возвращаться в траншеи на день раньше положенного срока? Мне нужно место, сказал я, где я мог бы отдохнуть в тишине. Я подчеркнул, что мне нужно именно тихое, спокойное место. Я шепнул ей, что не хочу, чтобы военная полиция узнала, что я остановился в Лансе. В противном случае они станут задавать мне много лишних вопросов — хотя у меня и есть вполне удовлетворительное объяснение. Она тут же сказала, что есть прекрасное место, где я мог бы устроиться. Девушка, живущая в этом доме — ее отец был железнодорожником — ненавидела военную полицию не меньше меня, потому что ей пришлось не один раз терпеть их приставания. Пожилая женщина сказала, что есть еще один дом, где я мог бы остановиться. В том доме есть две девушки, красивые девушки, и если бы я захотел — она вполне красноречиво подмигнула мне. Но в тот момент, когда она сказала слово ”железнодорожник”, мой мозг лихорадочно заработал. Очевидно, это было именно то место, которое мне требовалось.

Я кивнул в знак прощания солдатам, с которыми выпивал, и отправился в поисках ночлега. Мужчина был дома и ужинал. Он рассказал мне, что работает в ночную смену и как раз собирается идти на работу. Его жена болела и лежала в постели, потому всем занималась его дочь. Это была типичная девушка из рабочего предместья, не особенно красивая, но крепкая, высокая и очень активная. Ее звали Сюзанной, и она оказалась очень хорошим моим другом.

Я не выходил в этот вечер на улицу, потому что не знал, патрулируются ли улицы города ночью, а попасться в лапы патрулю мне совсем не хотелось. Вместо этого я остался дома и побеседовал с Сюзанной. Когда я сказал ей, что женщина из кабачка на углу порекомендовала мне обратиться к ней, она посмотрела на меня с любопытством. Вскоре после того, как мы поговорили больше часа обо всем на свете, она, хотя и держала между нами дистанцию, как и положено было француженке в общении с немецким солдатом, стала достаточно дружелюбной и вдруг воскликнула: — С каких это пор вы стали немцем? Я оторопел, пока она продолжала, в обвинительном тоне.

— Вы не немец, вы француз! Конечно, я горячо запротестовал, но она не хотела меня слушать — хотя я и говорил ей чистую правду — уж французом я точно никогда не был!

— Мы говорили о танцах, теперь скажите мне по-французски: “Я хочу двадцать раз танцевать с вами”. Я сказал это, и она немедленно издала вопль от восторга! — Я же знала это — сказала она, — ни один немец не скажет слово “danser” правильно и ни один не произнесет звук “v” в слове “vingt” так, как полагается. Во всяком случае, — продолжила она, уже в серьезном тоне, — если мадам Софи посылает ко мне кого-либо, то я знаю, что мне следует делать. Вы можете быть откровенны со мной, потому что я немедленно узнаю, если вы не тот, за кого себя выдаете.

Это, конечно, немного шокировало меня. Прежде всего, я пожалел, что не обошел десятой дорогой мадам Софи и ее чертову пивнушку, и не стал искать ночлег самостоятельно, не полагаясь на агентов французской разведки. Но получилось так, как получилось. Однако у меня не было причин сожалеть о том, что этот путь привел меня к Сюзанне.

Есть люди, которым веришь с самой первой минуты знакомства. Сюзанна была именно такой. Со временем я узнал, что она, хотя и не занималась разведывательной работой, время от времени доставляла донесения от мадам Софи кому-то в Дуэ. Так как она не вызывала никаких подозрений, то могла это делать, не опасаясь немецкой полиции.

Еще до конца вечера я решил доверить ей весь мой план. Тем более, каким-то своим инстинктом она и так уже догадалась, что я прибыл сюда неспроста. Если бы она была предательницей, она выдала бы меня немедленно. Но она предательницей не была.

Она согласилась, что ни отец, ни мать ее не должны ничего знать. Хотя мы хотели получить кое-какие сведения от ее отца, сделать это нужно было в простой беседе, не вызывая подозрений. Да, сказала она, он может рассказать нам все, что нужно. Он работал стрелочником на запасном пути в Авионе, в полумиле от главного узла, и работал там уже много лет.

На следующий день, спокойно прогуливаясь по дороге, проходящей параллельно железнодорожному пути, я осматривал окрестности. Мой первоначальный выбор места диверсии, который я сделал по карте, был очевидным. Следующим шагом было выяснение вопроса, насколько хорошо это место охраняется. Там была закрытая будка сигнальщика, и я заметил часового на посту. Но помимо этого одного человека, похоже, никто не смог бы мне помешать — до следующего поста было добрых четверть мили.

В этот вечер за ужином мы выспрашивали отца Сюзанны обо всем, что нам было нужно. Право задавать вопросы я доверил ей, потому что половину ответов она уже знала из предыдущих бесед, а также ей было хорошо известно, что именно нужно узнать мне. Вскоре я узнал много важных фактов. Во-первых, при прибытии эшелонов с войсками по северной линии Дуэ-Ланс, товарные эшелоны обычно перенаправляются на южную линию, которая ответвляется от магистрали Дуэ-Аррас в пяти милях к юго-западу от Дуэ. Я также узнал, что обычные поезда с грузами для дивизий прибывают строго по расписанию каждую ночь и очень редко отклоняются от назначенного времени, и то — разве что на несколько минут. Еще важнее было то, что часовой, охраняющий будку сигнальщика, всегда в два часа ночи заходит в будку к сигнальщику, когда тот готовит кофе, и пьет кофе вместе с ним. Он отлучается с поста всего на пять или десять минут, и все это время он может спокойно наблюдать за обстановкой просто через окно будки сигнальщика. Но все равно этот факт имел большое значение.

Таким образом, мои планы осуществлялись без всякой задержки — если не считать того, что меня разоблачила Сюзанна. Но как раз в тот день, когда я намеревался совершить диверсию, я очень испугался за свою жизнь. Я отправился в Ланс на прогулку примерно на час, собираясь подметить важные детали. Любой город в ближнем тылу обычно полон одиночных солдат, находящихся на улицах по какой-то причине. Военная полиция не может проверить их всех. Да полиция и не хочет делать этого, иначе она не сможет выполнять все прочие свои обязанности. Но как раз когда я возвращался к Сюзанне для последнего ужина, меня остановил унтер-офицер военной полиции. Он был очень дружелюбным — на самом деле, он разительно отличался от военных полицейских, с которыми я сталкивался в нашей собственной армии. И действительно, если учесть, что этот человек был немцем, а дисциплина в немецкой армии, как нам внушали, в десять раз строже, чем в британской, его манера заставила меня глубоко задуматься. Проверив мои бумаги, он, хотя и был полностью удовлетворен, тем не менее, сказал мне, что мне следует поторопиться, если я хочу вовремя добраться до своего полка, потому что я должен прибыть туда до полуночи — в этот час истекает срок моей увольнительной, которую я показал ему. Я уже упоминал, что у меня было несколько увольнительных документов с разными датами. Он был настолько добр, что даже показал мне кратчайший путь в Юллюш и объяснил, где я могу найти водителя грузовика, который как раз этим вечером должен был поехать туда с грузом колючей проволоки для склада инженерных частей. Конечно, я горячо поблагодарил его за информацию и совет и пообещал именно так и поступить. Потом я зашел в ближайшее кафе, чтобы выпить в последний раз, а затем двинулся в том направлении, которое он мне указал. Через полчаса я вернулся и пробрался в дом Сюзанны окружными переулками.

Кое-что в Лансе меня очень беспокоило. Наше наступление должно было готовиться в полной тайне, но все о нем знали. Даже местные резервисты были переведены в состояние боевой готовности, хотя я не видел признаков появления поблизости крупных армейских резервов. Возможно, было еще не поздно, хотя то ли слишком большое рвение и легко заметная подготовка (или скорее длинный язык кого-то в штабах или в политических кругах) с нашей стороны дали немцам понять, что готовится наступление. Когда я говорю о штабных кругах, я не обязательно имею в виду английские штабы. По моему опыту восемьдесят процентов информации, которую получали немцы, они добывали из французских штабов, потому что французские офицеры были слишком болтливы, а их политики остались неисправимыми даже в самые критические дни войны.

Примерно в час ночи я вышел из дома, готовый либо выполнить свою работу, либо умереть, либо сделать и то и другое вместе. Сюзанна хотела пойти со мной, но, конечно, я не хотел и слышать об этом. Эта работа не для женщин. Возможно, это работа и не для мужчин. Я спокойно добрался до железной дороги и спрятался в кювете возле нее, внимательно следя за часовым. Он дрожал от холода, расхаживая взад-вперед — ночь была холодной. На самом деле, мне в траншее было ужасно холодно, трава была мокрой, а мои ноги находились в воде. В два часа ночи произошло то, чего я ожидал. Я увидел, как открылась дверь в будке, и один из сигнальщиков выглянул наружу. Немец зашел вовнутрь. Я видел, как он пил кофе. Даже если было какое-то официальное попустительство для него, чтобы он мог попить кофе, он все равно нарушил устав, когда повернулся спиной к той половине пути, которую должен был охранять. Это и был мой шанс. Конечно, я все подготовил заранее. Очень быстро я подложил под ближайший рельс два заряда динамита и подготовил взрыватель. А потом я вернулся в свою канаву и продолжал наблюдение.

Я знал, что мне не придется ждать слишком долго. Грузовой эшелон должен был прибыть в половине третьего утра, но в этот раз он опоздал примерно на полчаса. Этот факт, однако, даже обрадовал меня, потому что я увидел другой поезд, приближавшийся по другому пути. Если машинисты будут предупреждены, он, возможно, остановится вовремя. В противном случае катастрофа была неизбежна.

Так и случилось. Я настроил взрыватель так, чтобы он не сработал, пока не пройдет паровоз. Конечно, это был небольшой заряд, ведь мне пришлось тащить его в рюкзаке, но и его вполне хватило, чтобы вырвать рельсы и опрокинуть вагоны набок. На самом деле это уже было серьезное крушение, потому что первый вагон перелетел через стрелку. А это значило, что пока линию не очистят, никакое движение по ней не будет возможно ни в том, ни в другом направлении. Я еще немного подождал: может быть, другой поезд прибудет вовремя? Нет, это было невозможно. Но он был всего в сотне ярдов и, не успев затормозить, с огромным грохотом врезался на полной скорости прямо в баррикаду из перевернутых товарных вагонов и платформ, лежавших по всей линии.

Столкновение удвоило эффект от взрыва. Со всех сторон с криками бежали люди. Я присоединился к ним. Не было никакой причины отказать себе в возможности увидеть своими глазами вред, который причинил я. Тем более, мне совершенно не хотелось, чтобы меня вдруг нашли спрятавшимся в канаве. Но еще до того, как я дошел до места, где сошел с рельс воинский эшелон и лежали перевернутые вагоны, ужасный взрыв отбросил меня назад. Мне повезло, что я упал на сравнительно мягкую почву. Несмотря на это, когда я встал, то увидел, что у меня из полудюжины ран течет кровь, хотя позже, после проверки, я убедился, что это были лишь царапины.

Что случилось? Вскоре это выяснилось. Паровоз воинского эшелона въехал как раз в середину платформы, груженной боеприпасами, и два или три вагона с тяжелыми снарядами взорвались. Сцена была ужасной. Мне хотелось прыгать от радости, потому что такие разрушения гарантировали задержку куда больше, чем на сутки. Даже при использовании сотен людей и десятков кранов на полный ремонт дороги ушло бы не меньше недели. Я сделал свою работу и сделал ее хорошо. Если бы я не был сентиментальным дураком, я немедленно исчез бы, отправился бы в Буа-Бернар, где меня бы забрал мой летчик и вернул домой. Но хотя я и прослужил в армии больше года, я остался гражданским человеком. Я просто не мог равнодушно смотреть на ужасающие последствия взрыва. В эшелоне было несколько сотен солдат, и большая часть их погибла или была ранена во время взрыва. Повсюду лежали истекающие кровью, кричащие от боли люди. Я не мог этого вынести. По глупости я дал волю добрым чертам моего характера — а на войне добрая сторона характера — плохой помощник. Я подошел к нескольким людям и попытался им помочь. Я снимал одежду с убитых, чтобы сделать повязки для раненых. Я работал с огромной скоростью. Каждые пять минут я говорил себе: — Ты идиот, тебе нужно уходить. Тебя поймают, будь уверен. Здесь любой человек вызывает подозрения. Они просто проверят документы всех, кто окажется в этом месте. Уходи поскорей, идиот! Но потом я замечал знак кого-то из беспомощных раненых бедняг и спешил к нему на помощь.

Когда ситуация была уже под контролем, я полностью выбился из сил. Душевное напряжение, физическая усталость и ужас от произошедшего очень сильно подействовали на меня. Теперь, конечно, на месте аварии были уже сотни людей, военные врачи принялись осматривать раненых. Ко мне подбежал ординарец и, увидев, насколько я измотан, не только настоял, чтобы я прекратил работу, но даже отвел меня к доктору, который перевязал мне раны и направил в госпиталь. Пока он перевязывал меня, к нему подошел майор, занимавшийся устранением последствий катастрофы. — Этот человек достоин одобрения, — сказал врач после короткой беседы. — Он очень много работал и очень помог раненым. Майор повернулся ко мне и спросил мою фамилию и номер полка, которые, конечно, мне пришлось назвать. Он пообещал, что мой полковник узнает о моем поведении и, возможно, как он подчеркнул, я буду представлен к награде. Теперь быть беде, думал я, сейчас меня отправят в госпиталь для дальнейшего лечения. Ну какой же я все-таки дурак! Почему я не послушался моего второго инстинкта, не пошел сразу же к Сюзанне, которая перевязала бы мне раны, а потом не отправился сразу в Буа-Бернар? Теперь меня отвезут в госпиталь, и как, черт побери, я выберусь оттуда?

В госпитале ко мне отнеслись удивительно хорошо. Возможно, водитель услышал слова о том, что я очень хорошо потрудился на месте аварии. Врач, который меня лечил, с огромным старанием занимался моими незначительными ранами. Потом меня уложили в постель, и я, несмотря на все мое нервное возбуждение, тут же уснул на целый час. Видимо, сказалась усталость. Когда я проснулся, я уставился на человека, лежавшего на соседней койке. Это был тот самый унтер из военной полиции, который советовал мне как побыстрее добраться в Юллюш!

Мне тут же понадобилось продумать варианты объяснений. Конечно, он спросил, почему я не поступил так, как он посоветовал. Я сказал ему, что заблудился и упустил человека с грузовиком. Но даже это не объясняло, почему я не пошел в Юллюш пешком. У меня не было объяснений, и я притворился, что все еще в замешательстве. Было очевидно, что у него возникли какие-то подозрения. Несомненно, ему и в голову не пришло, что я не тот, за кого себя выдаю. Но он заподозрил меня в том, что я намеренно не хочу возвращаться в свой полк. К счастью, он тоже слышал историю о моем поведении на месте аварии и даже намекнул мне, что эта история поможет мне выпутаться, если в моем батальоне меня обвинят в намеренном опоздании.

Возможно, он ждал, пока мой ум немного прояснится. Но, наверное, он ждал слишком долго, потому что внезапно поступил приказ немедленно освободить госпиталь. Ожидаемое наступление началось, и в течение ближайших часов госпиталь должен был быть готов к приему сотен раненых. Я, конечно, вовсе не мог считаться настоящим раненым. Мои царапины, если держать их в чистоте два или три дня, не принесли бы мне никаких хлопот. Потому мне выдали новую форму — моя старая вся пропиталась кровью — и вручили рекомендательное письмо к командиру моего полка. Таким образом, я снова выбрался на свободу и двинулся не в сторону Юллюша, а в сторону полкового склада в Карвене. В это время, как мне сказали, Юллюш уже был взят англичанами. Мне удалось при этих словах скрыть свою радость. (Увы, преждевременную!)

Во всяком случае, я был рад тому, что все посчитали катастрофу несчастным случаем, а не диверсией. Меня спас взрыв вагонов с боеприпасами, который своей мощью уничтожил все возможные следы того маленького взрыва, который сделал я. Потому я двинулся в сторону Карвена со спокойным сердцем, намереваясь как можно раньше повернуть на юг на встречу с моим юным летчиком Полмером.

Мне очень хотелось увидеть своими глазами замешательство в тылу немецкого фронта — я раньше думал, что монополией на неразбериху владеют англичане, но было очевидно, что и среди немецких командиров тоже есть теряющие голову болтуны. Войска направлялись на фронт по тем же дорогам, по которым отходили отступающие с фронта солдаты. Позднее я со многими немцами говорил на эту тему. Они рассказывали, какой неожиданностью было для них поражение, насколько они страдали из-за того, что англичане прорвали фронт и что «барышни-солдаты» (так они называли шотландских горцев в юбках-килтах) уже достигли пригородов Ланса. Я посмеивался в душе, сохраняя скорбное лицо. Было очевидно, что в месте прорыва был лишь минимум резервов, если наши наступающие войска достигли уже пригородов Сите Сент-Огюст. Потом нам стоило бы лишь бросить все наши резервы в развитие прорыва, и Ланс стал бы нашим. Позади города была открытая незащищенная земля — и никакие серьезные подкрепления не смогли бы оказаться там в ближайшее время.

С наступлением ночи я повернул на юг. Несколько раз я проходил через посты военной полиции, но никто не задавал мне вопросов, настолько большой была неразбериха в обстановке, вызванной столкновением приближавшихся к фронту резервов и отступающих с передовой частей, двигавшихся по всем направлениям. У меня не было карты и мне приходилось полагаться на память и интуицию, но в темноте я заблудился и оказался снова на окраине Ланса. Мне показалось, что тут что-то не в порядке. Если наши войска были утром в уже предместьях Ланса, то почему они сегодня не вошли уже в сам город? Потом мне в голову пришла другая мысль. Если наши войска в ближайшее время займут Ланс, то зачем мне прятаться в подвале, ожидая, пока придут англичане? Я решил зайти в дом Сюзанны за дальнейшей информацией.

Я так и сделал, но она сама ничего не знала. Она была очень обеспокоенной, когда увидела меня. Она полностью понимала, насколько опасно мое положение и просила меня поторопиться в направлении Буа-Бернара. Меня не нужно было торопить, потому что весь день я слышал приближавшийся к Лансу шум боя — но не знал, что на самом деле этот бой уже затих — потому я быстро отправился в свой одиночный поход. Тропа моя пролегала совсем близко от того места, где произошла катастрофа. Проходя мимо, я увидел офицеров, проверяющих пути с помощью больших фонарей и, к моему неудовольствию, свидетелем был унтер-офицер из военной полиции, который сейчас излагал свою версию событий предыдущей ночи.

Я тут же попытался свернуть, намереваясь обойти эту сцену как можно дальше, но моя удача изменила мне — этот унтер точно оказался моим камнем на шее. Он послал ко мне одного из своих людей. У него наверняка было хорошее зрение, раз он увидел меня с расстояния сотни ярдов, ведь хотя фонари были яркими, освещенность вовсе не напоминала дневную. В третий раз я столкнулся с этим человеком. Теперь, сказал я себе, мне не отвертеться. Пусть он не подозревал во мне диверсанта, зато вполне мог арестовать как дезертира. Именно так и произошло.

Офицеры старались выяснить причину катастрофы, потому что офицер железнодорожной комендатуры Ланса абсолютно был уверен, что причиной ее не был какой-то несчастный случай. Кроме того, мне не повезло еще раз — они нашли маленький обломок взрывателя, который остался неповрежденным после взрыва. Я увидел штабного офицера, державшего этот кусочек в руках. Он разглядывал его с большим любопытством. Но тут я сохранил спокойствие. С чего бы он подумал, что этот взрыватель имеет ко мне хоть какое-то отношение?

Но меня поджидал унтер-офицер со своим катехизисом. — Черт бы вас побрал, дружище, о чем вы себе думаете? — закричал он. — Вы снова сделали крюк и опять не подчинились приказам. Неужели до вас не доходит, что срок вашего отпуска уже закончился и теперь вас вполне могут арестовать как дезертира? Ну, что вы теперь мне скажете?

Я начал рассказывать длинную историю, как я добрался в Карвен, и узнал, что мой полковой склад был отведен в тыл, и никто не знал, где он теперь. Потому мне пришлось вернуться в Ланс, где я ожидал дальнейших распоряжений. Тут он стал подозрительным, вернее, он не поверил тому, что я всерьез пытался добраться до моего полка. Конечно, других подозрений у него не было. Он обратился к одному из штабных офицеров. — Этот человек, господин офицер, — утверждает, что склад 138-го баварского полка был вывезен из Карвена. Вы могли бы это подтвердить?

— Нет, это не так, — ответил офицер. — Я звонил туда как раз сегодня во второй половине дня.

Военный полицейский посмотрел на меня с кислой миной. — Я думаю, вам следовало бы пройти со мной, — сказал он. — Я передам вас моему шефу.

Без церемоний один из его людей и он сам повели меня в бюро немецкого бургомистра. В это время я не подозревал, как мне следует поступить, чтобы выкрутиться. Но знал, что малейшая ошибка тут же разоблачит меня. Вскоре зазвонил телефон. Бургомистр положил трубку на рычаг и повернулся ко мне: — Почему вы сказали, что ваш склад уже не в Карвене? Он все еще там. Я как раз говорил с адъютантом вашего полка.

— Тогда, возможно, я заблудился. Я пришел в то место, которое считал Карвеном, но там сегодня на дорогах такая сумятица из-за боев, что я вполне мог ошибиться.

Он снова потянулся к телефону, и я услышал только конец разговора, который сбил меня с толку, но подтолкнул к мысли, о чем мне нужно будет сказать в моей следующей фразе.

— Ваш полковой адъютант сказал, что вы пропали без вести пять недель назад, — произнес бургомистр.

— Это верно, — согласился я. — Англичане взяли меня в плен, но неделю назад я сбежал, а потом получил отпуск. Я как раз шел в свой полк. Скорее всего, адъютант просто еще не знает, что я сбежал.

Он задал еще много вопросов такого же плана, уточняя по телефону мои ответы у адъютанта. Наконец, он повернулся ко мне и сказал: — Очевидно, мне остается сделать только одно. Я отправлю вас под конвоем в ваш полк, где вы предстанете перед военным судом. Вам очень повезло, что у вас есть это рекомендательное письмо, потому что во время сражений военные трибуналы обычно выносят расстрельные приговоры без лишних разговоров.

Итак, я снова двинулся по дороге на Карвен, на этот раз в маленьком грузовичке под охраной вооруженного полицейского. Конечно, мне и в голову не пришло попытаться сбежать. Все время я сидел тихо, лишь изредка перебрасываясь парой слов с охранником, повторяя про себя все, что я знаю о человеке, под именем которого я действовал. Я был вполне уверен в себе, потому что от Эрнста я узнал все об его семье и его жизни. По его описаниям я узнал адъютанта, как будто бы знал его заранее, но мое сердце забилось сильнее, когда рядом с ним я увидел штабного офицера. Я видел его раньше — в свете фонарей на месте аварии. Именно он держал в руке маленький кусочек взрывателя!

Именно этот офицер и начал допрос. — Вы узнаете этого человека? — спросил он адъютанта.

— Конечно! Это рядовой Эрнст Каркельн, который считался пропавшим без вести после небольшого боя, который произошел пять недель назад.

— С тех пор вы его не видели? — сказал офицер.

— Нет.

— Вам никогда не сообщали, что он сбежал из плена, вы не отпускали его в увольнение?

— Нет, — подтвердил адъютант. — Точно не сообщали. Это меня удивляет. Если бы он сбежал, нам наверняка сообщили бы.

— Но вы полностью уверены, что это тот самый человек?

— Вполне, — ответил адъютант. — По крайней мере, я узнал его, когда увидел. Я не особо хорошо его знаю. Но его волосы ни с чем не спутаешь. Но если вы хотите удостовериться, давайте вызовем кого-то из унтер-офицеров, которым он подчинялся непосредственно.

— Да, но только тихо, — подчеркнул штабной офицер. — Давайте посмотрим, узнает ли он кого-то из солдат или офицеров своего батальона.

Это замечание очень испугало меня — я понял, что с этого момента он серьезно подозревает меня.

В любом случае, я прошел первое испытание благодаря своим волосам. Теперь я попытался изобразить что-то вроде сдержанного возмущения. — Но, господин офицер, это же абсурд! — воскликнул я, обратившись к адъютанту. — Конечно, это я, я — Эрнст Каркельн. Разве я не знаю вас, капитан Норден? Я не знаю унтер-офицера Люка и дежурного ординарца Хайде? А разве среди тех людей, что стоят на улице унтер-офицер с усами имбирного цвета — не унтер-офицер Туровен? Правда, я забыл, как зовут капрала, который стоит рядом с ним.

— Ну, это все правильно! — сказал адъютант. Но другой офицер по-прежнему был неудовлетворен. Он оказался проницательным человеком. Я это сразу понял, и он вызывал у меня уважение, хотя, конечно, я предпочел бы, чтобы он был на моей стороне, а не на стороне противника.

— Пошлите за кем-то из его друзей, — скомандовал он. Я ждал, с трудом скрывая беспокойство. Через пять минут я обрадовался, когда в кабинет вошли четыре человека, и троих из них я сразу узнал, благодаря описаниям и фотографиям, которые показывал мне мой «наставник». Больше того — я довольно много знал о них. Но вот четвертого, к сожалению, я не «узнавал». Было странно видеть, как их светлые глаза обрадовано уставились на меня. Лица их расплылись в улыбках, несмотря на присутствие двух офицеров. Конечно, они считали меня погибшим, потому что о моем пленении не сообщали.

— Вы знаете этого человека? — спросил их адъютант.

— Конечно! — они ответили в один голос. — Это Эрнст Каркельн.

— А вам эти люди знакомы? — спросил меня штабной офицер.

— Конечно! — воскликнул я. — Первый человек справа это Хайнрих Домнау. Его отец — пекарь в Мюнхене. Он женат, у него двое детей, но время от времени он забывает о жене. Если спросите, он вам расскажет интересную историю о борделе в Лилле. Хайнрих упрямо уставился в пол. Офицеры ухмыльнулись, и даже адъютант немного смягчился.

— Мне кажется, я слышал что-то вроде «он заметил», что-то о том, как у этого человека украли одежду, не так ли?

— Именно так. А следующий за ним — Йозеф Фридландер. Когда меня взяли в плен, он сидел на гауптвахте семь дней за то, что случайно разлил кофе для офицеров.

— Это так? — спросил штабной офицер. Адъютант подтвердил.

— А третий человек, — продолжал я, — это Петер Майр. Мы с ним служим в одном полку с самого начала войны. Он может рассказать обо всех кампаниях, которые мы провоевали вместе. Мы сражались с французами в Эльзасе, там его ранили, но вскоре он вернулся в полк. Потом нас перебросили в Аррас и оттуда сюда. Я могу вам рассказать любые подробности, если хотите.

Так я и поступил. Я спокойно рассказал им все детали полковой истории за всю войну, в том виде, конечно, как ее мог знать обычный рядовой солдат. Казалось, однако, что штабной офицер не сильно этим заинтересовался, и я понял, что я не преуспел, убеждая его. И я, и он хорошо знали, что такие подробности я мог бы узнать из других источников. Он прервал меня на полуслове.

— А четвертый человек? — спросил он. Тут он меня поймал. Я совсем не мог узнать четвертого человека. Я подумал обо всем, что мне рассказывал когда-либо Каркельн. Я пытался вспомнить детальное описание пятнадцати или двадцати человек и несколько кратких заметок еще о сотне других, но никто из них не был похож на этого человека. Ему было лет восемнадцать, и он тоже дружелюбно улыбался мне.

— Конечно, я узнаю его, — объяснил я, — но я просто не могу вспомнить, кто он. Меня сильно контузило, когда англичане взяли меня в плен, возможно, это чуть-чуть повредило моей памяти.

— Значит ли это, что вы вообще не знаете этого человека? — предположил штабной офицер. — Но ведь других вы знаете!

— Конечно, их я знаю, — протестовал я. — Его я тоже узнаю, но вот не могу сказать, кто он.

— Понятно, — сказал он. Потом он приказал четверым солдатам выйти из помещения. Остались только штабной офицер, адъютант и военный полицейский.

— Я думаю, Вам следует сознаться сразу, — сказал он. — Вы не тот, за кого себя выдаете. На самом деле, вы английский или французский шпион.

Вот к чему он клонит! Хотя я прекрасно знал в ходе всего допроса, насколько тонка моя линия защиты, но я все еще не полностью осознал, что он был настолько уверен в своих подозрениях.

— Послушайте, — продолжил он. — Прошлой ночью была ужасная железнодорожная катастрофа в Лансе, во время которой вы помогали раненым. Где вы были, когда произошло столкновение?

— Я уже объяснял раньше, — сказал я, — что у меня болел зуб, и я решил пройтись, потому что не мог уснуть. Я могу вам даже показать зуб, если вы хотите.

— о! — воскликнул он. — Нет сомнений, я предполагаю, что это было настоящее столкновение? Вы не слышали взрыв как раз перед тем, как сошел с рельс товарный эшелон?

— Совсем не слышал. Я видел, как валились на бок вагоны, а через пару секунд в них въехал другой поезд.

— О, — продолжил он. — Тогда вас должно быть удивит, когда вы узнаете, что рельсы под товарным поездом были взорваны.

— Я очень удивлен! — согласился я.

— Вы никогда раньше не видели такую штуку? Он положил передо мной на стол маленький кусочек взрывателя.

— Конечно, мне приходилось видеть такое, — заявил я, считая, что мне теперь следует быть очень храбрым. — Это похоже на кусочек взрывателя.

— Это и есть кусочек взрывателя, — произнес офицер. — Скажу больше — это английский взрыватель. И именно такой взрыватель был использован для подрыва рельсов. А что вы теперь скажете?

— Ничего, — запротестовал я. — А что мне говорить?

— Потому что, — продолжил он, подчеркивая каждое слово, — несколько ниток от таких взрывателей было найдено бургомистром Ланса в вашем мешке.

Это была бомба! Тем не менее, я подготовил объяснение и на этот случай. Он положил на стол несколько тонких хлопковых полосок.

— В этом нет ничего особенного, — заявил я. — Несколько месяцев назад мы захватили у англичан целую кучу такой взрывчатки, и многие из нас сохранили немножко таких взрывателей. Они очень нужны, если хочешь подорвать крысиную нору. Многие из нас любят охотиться на крыс, и для них это что-то вроде спорта.

— У вас на каждый вопрос есть ответ, — недовольно заметил он, — но вот последняя история не очень убедительна. Это правда, что вы захватили много английской взрывчатки? — спросил он адъютанта.

— Да, так и было, хотя я и не уверен, что среди трофеев были взрыватели. Нам досталось много винтовочных патронов и несколько странных самодельных бомб, сделанных из жестянок из-под повидла.

— Точно, — вмешался я. — Вот для подрыва таких бомб и используются взрыватели.

— Ну, хорошо. Оставим это на время. Но вы и теперь утверждаете, что не знаете этого четвертого человека?

— Нет, хотя наверняка я его знаю, — согласился я. — Только не могу сообразить, кто он.

— У вас осталась невеста в Мюнхене, кажется, ее зовут Ирма Донау? — предположил он.

— Это так, — согласился я. — У меня есть ее фотография. Я вытащил ее и показал ему.

— Вы давно знаете Ирму? — продолжал он.

— Да, конечно, — сказал я. — Мы помолвлены уже три года, но я знаю ее практически всю ее жизнь.

— А ее семью тоже?

— Конечно, — подтвердил я. — До войны каждым воскресным вечером я любил заходить к ним на ужин.

— Тогда как могло случиться, — крикнул он тоном триумфатора, — что вы не узнали ее брата, которого вы тоже должны были бы знать всю его жизнь?

Это был удар! Я внезапно вспомнил, что Эрнст очень мало рассказывал мне о семье Ирмы — скорее всего потому, что он не очень с ней ладил. Но теперь, если допустить, что это действительно был ее брат, тогда опасность для меня была очевидной. Стоило «отклеиться» лишь части моей второй маски, как штабной офицер одним рывком проник под нее и нарушил мою оборону. Любой полицейский скажет вам, что вы наполовину уже доказали вину человека, если сами уверены, что этот человек виновен. Я оказался в неудачном положении виновного человека. Брата Ирмы привели обратно. Штабной офицер конфиденциально беседовал с ним, а затем паренек начал расспрашивать меня о самых интимных подробностях прошлого Ирмы. Я немедленно растерялся. Я сделал вид, что я в замешательстве, что меня слишком сильно ударило, перед тем, как я попал в плен, потому у меня проблемы с памятью. Я знал, что это плохая история. Моя память была вполне в порядке, когда я вспоминал обо всех сражениях, в которых участвовал мой батальон. Она не могла так внезапно отказать мне. После двадцати очень нерадостных для меня минут штабной офицер отпустил брата Ирмы и повернулся ко мне.

— Я думаю, вам пора сбросить маску. Вы сработали очень хорошо и нанесли нам огромный успех. Тем не менее, мне кажется, вы сейчас полностью разоблачены. Улики неоспоримы. Вам придется предстать перед военным судом завтра или послезавтра.

Меня вывели из кабинета и посадили в барак под усиленной охраной. Я с трудом пытался представить, как я смог бы сбежать, но было похоже, что я полностью попал в ловушку. Единственным вариантом, чтобы хоть как-то объяснить мою потерю памяти — симулировать умственное расстройство. Но, к сожалению, все мои планы развалились на куски, когда я вошел в помещение, где должен был состояться военный суд. Там сидело три офицера — седой довольно пожилой полковник, молодой младший офицер и капитан. Стоило мне взглянуть на капитана, как меня прошиб холодный пот. Я уже видел его раньше — он был одним из баварских офицеров, с которыми мы братались во время Рождественского перемирия!

Узнает ли он меня? Я уже говорил, что в моей внешности не было ничего необычного, кроме цвета волос. Я вполне прилично вжился в роль другого человека. Узнает ли он меня? Ответ на этот вопрос последовал быстро. Как только мои конвойные поставили винтовки к ноге, он поднял голову от бумаг и посмотрел на меня. Я увидел выражение удивления на его лице. Я смотрел на него спокойно, не показывая никаких знаков того, что узнал его. Но для совпадения это было уже слишком: я почти мог видеть, как работает его ум — он знал, что я свободно говорю по-немецки, в то время у меня не было причин скрывать это. Выражение удивления сошло с его лица, теперь на нем можно было видеть только холодный расчет.

Заседание трибунала началось. Первые свидетели дали свои показания. Баварский капитан, казалось, не слушал их слов, он все еще напряженно думал. Внезапно, в перерыве между выступлениями свидетелей, он прошептал председателю суда что-то, от чего глаз того приобрели удивленное выражение.

— Можно это сделать? — услышал я вопрос капитана.

— Да, это возможно, — председатель несколько колебался. — Это необычно, но…

— Это уладит дело, или нет?

— Да, уладит. Хорошо, я согласен. Суд объявляет перерыв на один час.

Что происходит? Я теперь знал, что мое положение безнадежно. Существующих доказательств уже вполне хватило бы для смертного приговора, но если баварский капитан заявит, что узнал меня…

Меня ввели назад в зал.

— Они здесь? — спросил судья военного полицейского.

— Да, господин полковник. Комендант барака для военнопленных попросил, чтобы мы их ему вернули.

— Конечно, вернем. Наденьте их на подсудимого.

Я понял суть их плана, когда увидел, что полицейский вытащил британскую офицерскую фуражку и шинель. Я запротестовал — почему на меня насильно надевают вражескую форму? Но, естественно, это было бесполезно.

— Ну? — спросил председатель суда.

Капитан не сомневался. — Да, — сказал он, — совершенно верно. Он английский офицер. Мы беседовали с ним о время неофициального перемирия в Рождество. Я хорошо запомнил его, потому что он настолько хорошо говорил по-немецки, что один из моих коллег даже предположил, что, возможно, он один из наших агентов, работавших в британском тылу.

— У вас нет сомнений?

— Никаких, господин полковник. Только цвет волос он изменил — вот почему я вначале колебался. Но теперь я уверен. Если хотите, я выйду из состава суда и выступлю как свидетель под присягой.

Конечно, это был мой конец. Мне не стоит описывать оставшуюся часть процесса, потому что с этого момента результат был предрешен. На самом деле через полчаса я понял безнадежность ситуации и совсем опустил руки. Мне хотелось бы подчеркнуть, что со мной обращались вполне пристойно, суд был честным и предоставлял мне все возможности, чтобы задавать вопросы свидетелям. Но конечно, это мне никак не могло помочь. С огромным трудом я еще мог бы попытаться как-то объяснить косвенные улики, вроде фрагмента взрывателя, того, что я не узнал брата Ирмы, и еще парочки мелких ляпсусов, но один факт, что меня узнал немецкий офицер, делал все эти доказательства и мои объяснения малозначащими для суда. По крайней мере, если бы я признался, со мной обращались бы как с офицером вражеской армии, но не как с платным шпионом. Но я сам удивляюсь, почему инстинкт подсказывал мне, чтобы я не называл своего настоящего имени.

Председатель суда действительно обращался со мной достойно и порядочно. Он сообщил, что все мои желания будут исполнены в точности. Тем не менее, конечно, приговор мог быть только один — «признан виновным и приговорен к расстрелу на следующее утро».

Меня быстро отвезли назад в Ланс, где обычная гражданская тюрьма теперь использовалась немецкой военной полицией. Уже наступил вечер. Жить мне оставалось около двенадцати часов. Я сидел в камере и думал.

Странно, но я не чувствовал страха смерти. На самом деле, это не так необычно, как кажется. Во время боев я часто замечал, впрочем, что солдат боится не столько смерти, сколько боли. Я был в хорошем настроении, когда смирился с судьбой, ожидавшей меня следующим утром. Я был готов к смерти — и никогда прежде я не был столь спокоен. Во-первых, конец казался совершенно неизбежным, но я все равно, конечно, высматривал, не представится ли мне шанс для побега, пусть самый маленький.

Я не питал больших надежд. Моя камера была одной из многих, расположенных в длинном коридоре. Она была хорошо заперта, а дверь никак нельзя было выбить. В коридоре на посту стоял вооруженный солдат. Я засек время и выяснил, что он проходит мимо моей двери каждые десять минут. А так как я был интересным и необычным узником, он из любопытства каждый раз подглядывал за мной в дверной глазок, защищенный проволокой. Вероятно, у него был строгий приказ следить за мной. Потому, взвесив все, я решил, что пришел мой неизбежный конец. Мне оставалось лишь ждать смерти. Когда солдат проходил мимо моей двери, я позвал его и попросил привести ко мне начальника тюрьмы.

Он пришел. Это был очень приличный пожилой мужчина, который с сожалением смотрел на английского офицера, попавшего в такое положение. Было очевидно, что он восхищался тем, что я сделал. Он был уже старым человеком и, несомненно, война не приносила ему никакой военной славы. Он не выражал никакой злобы в мой адрес. Мы говорили о таких вещах, как боевой дух среди офицеров. Я рассказал ему, например, что немецкий офицер-подводник, потопивший наши корабли «Абукир», «Хог» и «Кресси» пользовался большим уважением среди британских моряков, несмотря на тот огромный ущерб, который он нанес нашему флоту. Начальник тюрьмы, со своей стороны, сделал все, чтобы последние часы моей жизни протекали для меня легко. Он сказал, что я могу заказать любую еду, которую пожелаю, и он с радостью исполнит все мои разумные желания. Так как я не мог попросить ничего из того, что могло бы мне помочь с побегом, я мог бы попросить только бумагу и перо, чтобы написать последние письма домой. Еще я попросил его достать мне английскую форму, чтобы меня расстреляли в мундире моей страны, а не чужой. Он пообещал мне сделать это. Когда он ушел, уже была глубокая ночь, а когда он вернулся с пишущими принадлежностями, все вокруг стихло. Что касается мундира, то он пообещал подготовить его к утру.

Именно он предложил мне то, что имело столь серьезные последствия, когда спросил, не хотел бы я перед смертью увидеть капеллана. Как ни странно, я сам никогда об этом не думал, хотя это обычное дело для человека, который готовится к смерти. Честно говоря, мне не столько хотелось увидеть священника как такового, поскольку я был уверен, что в свой последний час (как и в любое другое время) обычный человек точно также может общаться с Творцом наедине, как и с помощью любого постороннего человека. В любом случае, в моем положении я теперь был бы рад увидеть хоть кого-нибудь. Мне нужно было сделать еще несколько мелких распоряжений, а священник, как мне казалось, смог бы помочь мне лучше, чем начальник тюрьмы. На самом деле, ведь это его работа, потому я сразу согласился, что хочу его увидеть.

Ожидая священника, я начал писать последнее письмо домой. Только когда я дошел до середины письма матери, которая была для меня самым дорогим человеком на свете, я понял, насколько близко подошла ко мне смерть. Я ощущал тщетность и пустоту. То же самое я чувствовал раньше, когда я видел молодых людей идущих на смерть в бою — то, что моя жизнь потеряна напрасно. Конечно, я еще многое мог бы сделать для Англии и всего человечества, но теперь мне предстоит исчезнуть в пустоте. Я сделал кое-что, это правда, но я знал, что мог бы сделать намного больше. Я прекратил писать на середине письма и снова прошелся по камере. Неужели совсем нет возможности для побега? Может быть, возможно помилование в последнюю минуту? Ответ на оба вопроса был ясен — он мог быть только отрицательным. Даже если бы я сам строил камеру для заключенных, я не смог бы построить ее прочнее и надежнее, чем та, в которую я попал. Что касается помилования, то тот ущерб и человеческие потери, которые были результатом моей диверсии, не оставляли мне места для такой надежды.

Но в тот момент, когда в камеру вошел священник, у меня появился проблеск надежды. Начальник тюрьмы, введя его, оставил нас одних. Я спросил, сколько времени мы можем беседовать, на что начальник тюрьмы ответил, что время неограниченно. Несомненно, у меня было много мелких распоряжений, и капеллан с радостью пообещал заняться ими. Я очень сердечно поблагодарил его и сказал, что мои дела не займут у него больше часа, потому что мне не хотелось бы лишать священника ночного сна.

Еще до того, как начальник тюрьмы ушел, оставив нас одних, я критически оценил моего нового гостя, потому что с его появлением в моем мозгу возникла какая-то новая надежда. Священник был лет на десять-пятнадцать старше меня, не очень высокий и довольно щуплый. Внешне он совсем не походил на меня, хотя бы потому, что его волосы были темными, а мои были осветлены до почти белого цвета. Кроме того, у него были темные усы щеточкой — такая форма в то время была популярна и в английской, и в немецкой армиях. Еще он носил очки с толстыми стеклами. Несмотря на это, мой опыт актера уже через пять секунд подсказал мне, что с помощью краски для волос, накладных усов или волос и жидкого резинового клея я легко выдал бы себя за этого священника. Этого было достаточно, чтобы надежда прочно поселилась в моем сердце.

Он начал разговор со мной очень тихо и с большой симпатией. Конечно, он говорил о вопросах души, стараясь подготовить меня к вечности, с которой я столкнусь ранним утром. Я серьезно слушал, время от времени строго поглядывая на него. На самом деле я едва ли слышал хоть слово из его проповеди, все это время мой мозг лихорадочно работал. Мой план, который я разработал за пять минут, был, несомненно, жестоким, но мое положение было отчаянным. Даже если он сорвется, хуже мне все равно не будет.

Под предлогом, что мне нужно больше света, я передвинул маленький складной столик, которым меня снабдили. Часовой поспешил к двери, услышав звук двигавшегося стола, но я успокоил его, попросив принести для капеллана еще один стул. Он принес его, мы оба уселись за стол, под присмотром часового, и совершенно случайно вышло так, что мы оба сидели спиной к двери. Потом, еще до того, как часовой вышел из камеры в свое десятиминутное патрулирование, мы оба погрузились в письма, которые я писал, и я обратился к священнику с последними поручениями.

Я любой ценой должен был сыграть свою роль, хорошо ее продумав. Все должно было происходить за те десять минут, пока часовой удалялся от моей двери. Потому, когда часовой вернулся в следующий раз и взглянул через глазок двери, я сидел, нагнувшись к столу и охватив голову руками. Очевидно, я утратил присутствие духа, потому что капеллан разговаривал со мной серьезно, с симпатией и со словами утешения. Но стоило часовому отойти, я снова обрел силы. Тогда, беседуя со священником, я встал у него за плечом и начал упоминать несколько деталей, которые я записал, чтобы привлечь к ним его внимание.

Настал первый критический момент. В мыслях я вернулся назад на десять лет, когда я еще был мальчишкой в Лодстоун-Холле. В деревне жил браконьер по имени Зикки Портер. Ему столько раз приходилось представать перед местным магистратом, что он сам уже утратил счет наказаниям, к которым его приговаривали, хотя сам себя он любил называть «центурионом», намекая на то, что раз сто его точно штрафовали. Но, несмотря на то, что он столько раз отклонялся от пути, указанного человеческими законами, он был прекрасным человеком, очень популярным не только среди молодежи, но и среди пожилых людей, потому что он был чудесным человеком, которого к тому же обожали звери. В десяти милях вокруг не было ни одной собаки, которая, услышав призыв Зикки, не побежала бы к нему, бросив своего хозяина. Я восхищался им, и хотя я не стал бы раньше в этом признаваться, теперь могу сказать, что не однажды был вместе с ним в его ночных вылазках. Я даже совершил ужасное преступление, когда вместе с ним охотился на кроликов моего отца. И сейчас, когда я стоял за спиной у капеллана, я вспомнил об одном из советов, которые дал мне Зикки, когда одной осенней ночью мы вместе с ним сидели в засаде. Мы только что поймали кролика. Он взял кролика за уши, нанес ему короткий резкий удар, и кролик был мертв. Он показал мне, что на шее у кролика есть место, при ударе по которому кролик мгновенно и без мучений умирает. Тут же он объяснил, что у человека на шее тоже есть такое место, и если резко по нему ударить, то человек не умрет, но полностью потеряет сознание. Зикки даже показал это место на моей собственной шее — примерно на дюйм ниже мочки уха. Мне никогда не приходилось использовать этот метод убийства кроликов на человеке, не было подходящего объекта, но теперь этот способ оказался моей последней возможностью. Я мог бы уложить падре с помощью обычной борьбы, но тогда возник бы шум, потому я поставил все — включая свою жизнь — на способ убийства кроликов, который я узнал от Зикки.

Капеллан, склонившись над бумагами, подставил свою шею как раз так, как было нужно. Дважды я поднимал руку и дважды я колебался. Было ли это въевшимся в мои привычки запрещением поднимать руку на безоружного человека, особенно на служителя Бога? Но если человеку грозит верная смерть, такие запрещения легко подавляются. В третий раз, когда я поднял руку, моя совесть — или что-то другое — замолчала. Его лицо резко упало на стол, он больше не двигался. Способ Зикки действительно оказался удачным.

Теперь мне нужно было действовать быстро. У меня было не больше пяти минут. Очень спешно я снял со священника сутану и надел ее на себя, так же быстро я надел его очки с толстыми линзами. Потом я посадил его на мой стул, который мог видеть охранник, в той же позе — с головой, охваченной руками. Я повернул свою голову так, чтобы он не мог заметить мои волосы. На большее мне не хватило бы времени. Если вам тяжело представить, что все это заняло пять минут, попробуйте снять пальто с лежащего без сознания человека. Подошел охранник, взглянул в глазок, но не увидел ничего, что вызвало бы его подозрения. Все, что он мог видеть, это были я, все еще расстроенный, и капеллан, обращавшийся ко мне с меланхолическими словами утешения. Потом я заторопился. Если бы у меня был мой театральный гримировочный набор, то я справился бы с делом мгновенно, но у меня не было ничего, кроме нескольких предметов, лежащих на столе. Но ведь если у вас светлые волосы, и вы хотите сделать их темными, то можно воспользоваться простыми чернилами. Я бы не стал рекомендовать этот метод для обычного использования, но в условиях военной тюрьмы, где царил полумрак, такая перекраска могла оказаться успешной. Очень быстро я схватил бутылочку с чернилами, любезно предоставленными мне начальником тюрьмы, и вылил их себе на голову. Я обыскал карманы священника и нашел там маленькое стальное зеркало, которое носят многие солдаты. Результат был вполне удовлетворительным — в любом случае, достаточным, чтобы ввести в заблуждение неподозревающего наблюдателя.

Самой серьезной проблемой были усы. Накладные волосы стоят около шести пенсов за ярд, а резиновый клей стоит два пенса за бутылку. Дюйм накладных волос и капелька клея были для меня равны жизни и смерти. Но даже эти вещи, стоившие в общей сложности не больше фартинга, были для меня недоступны. Потому мне следовало найти замену. При этом усы должны были выглядеть достовернее, чем волосы, потому что волосы я скрыл бы под пилоткой. Я снова торопливо обыскал карманы капеллана. Нужно заметить, что за это время часовой еще раз подходил к моей двери — вы же помните, что мне приходилось делать всю свою работу в течение «десятиминутного интервала». Мне нужен был нож, потому что мой, конечно, у меня отобрали. К моей радости я нашел что-то получше. Капеллан был из тех офицеров, которые очень следят за собой, потому в кармане его жилета я нашел маленькие маникюрные ножницы. Я отрезал локон его собственных волос, потому что, хотя он и стригся коротко по военной моде, но носил довольно длинную челку. Вот из нее я и сделал себе усы.

Как прикрепить их? Как закрепить их хотя бы на три или четыре минуты, достаточные, чтобы выйти из тюрьмы? Клея у меня не было, но у меня были конверты, а на конвертах был клей. Мои пальцы, опытные в этом деле, легко порезали волосы на подходящую длину. Потом я облизал с дюжину конвертов, чтобы клей растворился, и приклеил волосы себе над верхней губой. Я придал «усам» правильную форму. Но продержатся ли они? Я прошелся по камере, повертел головой. Несколько волосков упали, но остальные держались. Я снова взглянул в зеркало. Да, результат был вполне нормальным. Я чувствовал большое возбуждение и укрепившуюся уверенность. Оставалась только разница в росте, но шинель должна была ее скрыть, потому что я мог слегка сгорбиться под ней, что было бы, конечно, заметно, если бы я шел без шинели.

У меня оставалось только несколько минут. Я быстро написал капеллану записку с извинениями за мое грубое поведение и собрал все свои бумаги. Заботливо я посадил его спиной к двери, опустил голову, охватил ее руками, так, чтобы цвет его волос нельзя было разглядеть сквозь дверной глазок. Когда охранник приблизился к двери, я встал, надел пилотку капеллана, и положил руку на плечо потерявшего сознание человека, произнося его собственным убеждающим голосом слова последнего утешения. Потом я подошел к двери, которую охранник мне открыл. Он с любопытством взглянул на позу, в которой лежал «заключенный».

— Оставьте его, — сказал я голосом капеллана. — Он очень ослабел, но сейчас он готов встретиться с Богом. Он храбро встретит свою судьбу.

Ничего не заподозрив, охранник закрыл за мной дверь и проводил меня по коридору к кабинету начальника тюрьмы. Я не стал заходить в кабинет, который был ярко освещен, но дал знак, чтобы мне дали мой пропуск. Я сообщил, что заключенный после моего посещения готов к встрече с Творцом, что он собирался написать еще пару писем своим родным, которые начальник тюрьмы, несомненно, отправит по адресу. Когда я стал уходить, он поблагодарил меня, затем, к моему удивлению, сказал: — Ну, хорошо, я сейчас пойду взглянуть на него в последний раз и попробую убедить его лечь спать. Он храбрый малый, и я знаю, что он мужественно встретит смерть, но человек, который бодрствовал всю ночь, обычно становится нервным. Я просто подойду и скажу ему пару последних слов.

Мне это совсем не понравилось. Я рассчитывал, что пройдет хотя бы час, пока мой фокус раскроют. Потому мне пришлось действовать еще быстрее. Я пожелал начальнику тюрьмы спокойной ночи, отдал честь, и один из его людей провел меня до ворот тюрьмы. Счастливый момент! Я стоял там под звездным небом и яркой луной. Я снова свободен! Невозможное стало возможным! Я сбежал! Но как долго продлится моя свобода? Как раз сейчас начальник тюрьмы идет к моей камере. Через пять минут, возможно, будет поднята тревога.

В этой экстремальной ситуации я подумал, как думал и раньше, о Сюзанне. Это было странно, сказал я сам себе, когда несся по почти безлюдной улице. Эту девушку я знал всего три или четыре дня и, тем не менее, был готов вручить в ее руки свою жизнь. К счастью, на земле есть такие люди, как она. Я с трудом заставил себя не думать о риске, которому подвергаю ее, потому что хорошо знал, что она сама вовсе не хотела бы. Чтобы я думал об этом. Но ее дом был всего в нескольких сотнях ярдов от тюрьмы. Я не стал стучать в дверь, зато постучал в окно ее спальни. Спала ли она? Я засомневался в этом, потому что через несколько секунд она уже была у окна, заговорив со мной шепотом. Довольно странно, что она не спросила, кто там. Казалось, что она ждала именно меня.

Она открыла дверь, и когда я вошел, она обняла меня. Она слышала, как и весь город, что страшное столкновение было делом рук английского офицера, переодетого немцем. Она также слышала, что на рассвете меня должны расстрелять. Это был самый подходящий момент, чтобы заплакать, но Сюзанна была слишком практичной для этого. На самом деле я никогда не встречал женщину с таким самообладанием. Двумя фразами я объяснил ей, что произошло. Мне не стоило объяснять мое нынешнее положение. К счастью, мы были только двое в доме, отец, как обычно, был на ночной смене, а ее мать, которая, как я рассказывал, тяжело болела, была отправлена в больницу двумя днями раньше.

Первым делом мне нужно было избавиться от одежды священника, которой я так эффективно завладел. В детективном романе герой, конечно, растворил бы ее в кислоте, или в чем-то столь же оригинальном, но у меня не было ни кислоты, ни времени. Кроме того, существовал вполне очевидный способ для уничтожения ненужной одежды, о котором, правда, вы не прочтете ни в одном романе. Сотни тысяч наших солдат, служивших во время войны во Фландрии никогда не забудут тех допотопных и грязных туалетов, которые в большинстве городков региона были единственным средством гигиены. В основном они представляли собой просто грязные выгребные ямы, которые время от времени очищали муниципальные машины, похожие на бензовозы фирмы «Шелл» с огромным шлангом, как у пылесоса. Если у вас был нос, вам не требовалось даже видеть такую машину, чтобы сообразить, какой работой она занимается. Я быстро скинул с себя шинель, пилотку и очки капеллана и бросил их в выгребную яму. Чтобы снять усы мне потребовалось лишь несколько секунд, они и так едва держались. Волосами я заниматься не стал — у меня не было времени, чтобы вымыть их тщательно, а иначе голова бы моя превратилась в пятнистый шар.

Все это заняло лишь несколько минут, но все равно нужно было торопиться. На другом конце улицы я услышал небольшой шум, и к нашему смятению мы увидели, что по улице движется немецкий патруль. Сюзанна приоткрыла дверь на пару дюймов и сообщила, что они, очевидно, обыскивают все дома на улице. Она слышала, как один солдат крикнул: — Я же говорил вам что видел, как он шел туда. Вот и в очередной раз нужно было действовать не медля.

Именно Сюзанна спасла ситуацию. Возможно, что я истратил всю свою фантазию на подготовку побега. Возможно, пьянящее чувство свободы притупило мой ум. Я стоял и дрожал. Честно признаюсь — не будь рядом со мной Сюзанны, я опустил бы руки. Но она быстро затащила меня в свою спальню. Мы не зажигали свет в доме. Даже когда я зашел в дом, света не было. Потому если немцы собирались прочесывать всю улицу, наш дом не вызвал бы у них особых подозрений.

— Быстрей раздевайся, — скомандовала она, — и прыгай в постель — со мной!

— Но зачем? — начал я.

— Предоставь это мне, — ответила Сюзанна, — раздевайся!

Я разделся. Одежду я бросил на пол. На мне, конечно, все еще была та немецкая форма, в которой меня арестовали. Я остался в одной рубашке и залез в кровать рядом с Сюзанной. Что за странная ситуация! Очевидно, я не был тем, кого можно было бы назвать человеком из этого мира — это был первый раз, когда я оказался в постели с женщиной, да еще при таких обстоятельствах! Но я не почувствовал никакого сексуального возбуждения, когда ощутил рядом с собой теплое тело Сюзанны — кровать была очень узкой. Мы услышали, как по улице приближаются солдаты, через пару минут должен был наступить момент истины. Я почувствовал, как дрожит Сюзанна рядом со мной.

— До тебя дошло, наконец-то? — прошептала она. — Ты немецкий солдат, а я проститутка. Играй свою роль. Дай мне возможность все объяснить им, а сам притворись немного пьяным.

Я с удовольствием передал ей эту роль, потому что полностью доверял ее уму и изворотливости. Патруль не заставил себя ждать. Они даже не постучали в дверь, а просто выбили ее ударом ноги. Не успели мы сообразить, что происходит, как они уже были в нашей комнате. Я начал играть свою роль: сел на кровать, тупо моргая глазами, оглядываясь вокруг, как будто человек, которого только что пробудили из тяжелого ступора, в который впадают люди, занимающиеся любовью.

Зато Сюзанна схватилась с ними не на шутку. Как вы посмели войти в комнату к даме без разрешения, бушевала она. Ее голос совсем утратил мягкость, и она полностью вжилась в роль профессиональной шлюхи. Потом я включился в игру.

— Да, ну что вы за козлы?! — жаловался я, как бы спросонья. — Разве парню нельзя немного поиграться с бабой, чтобы никто не врывался к нему среди ночи? Убирайтесь! Я снял девку на целую ночь, и я собираюсь поиметь ее!

Два солдата уставились на нас, но их удивление ничего не стоило в сравнении с тем, что они почувствовали через пару секунд, когда Сюзанна встала с кровати. Теперь все ее секретные прелести были как на ладони — с нее спала ночная сорочка и она стояла перед ними совсем голая, настоящая проститутка, низкая и бесстыдная.

— Вы — уходить! — приказала она им на том «птичьем» немецком, которым пользуются все «профессионалки» в немецком тылу. — Вы — уходить! Меня наняли на эту ночь. Вы — приходить завтра!

Солдаты глазели на ее молодое, красивое тело с приятными округлостями. Они даже видели признаки приглашения в ее глазах. У них самих зрачки вылезли из орбит. Они не привыкли к приему такого рода. Но один из них быстро взял себя в руки.

— Да, мадмуазель, — согласился он. — Мы завтра придем снова. Завтра ночью, ладно?

— Да, завтра ночью, — повторила Сюзанна. — Пять франков за всю ночь, или два франка за час, хорошо?

Мы услышали, как хлопнула сломанная дверь, когда они двинулись к следующему дому. Мир еще не видел солдат, более убежденных, чем эти двое. Патруль спустился вниз по улице, пока опасности удалось избежать. Я сидел на углу кровати, нелепая фигура в грубой армейской рубашке. Потом, когда Сюзанна повернулась ко мне, я обхватил руками ее теплое тело и поцеловал ее. Она прильнула ко мне, я поцеловал ее снова, и каждым моим словом давал ей понять, что во всем мире нет девушки лучше ее.

Мне нужно было оставить ее. Она уже достаточно много рисковала ради меня, но она и слышать не хотела, чтобы я ушел. Она вполне справедливо убеждала меня, что все улицы Ланса контролируются патрулями, что мне не удастся уйти из города незамеченным, и любой человек, которого увидят на улицах этой ночью, вызовет подозрения. Она настаивала на том, чтобы я оставался у нее весь следующий день. Потому остаток ночи я посвятил тщательному мытью волос. Совершенства я не достиг, потому утром, пока я прятался на чердаке, Сюзанна пошла к аптекарю и купила бутылочку краски для волос, превратившей меня в темно-русого человека.

Я просидел на чердаке весь день. Ничего не случилось. Хотя я знал о лихорадочной активности полиции в городе, нашу улицу больше не трогали. Вероятно, вокруг Ланса ночью установили оцепление, что еще больше усложнило бы мой побег, потому что именно следующей ночью я собирался покинуть дом Сюзанны. Ведь если бы меня нашли у нее, это означало бы смерть и для нее, и для меня.

Но пока я ушел, разыгралась еще одна сцена. Когда стемнело, в дверь постучал немецкий солдат и вошел без приглашения. Это был один из вчерашних патрульных. Он решил воспользоваться приглашением Сюзанны. Она ловко его выпроводила, но для меня, наблюдавшего за происходящим через щель в двери чердака, это было сущим мучением.

Раз шесть я порывался спуститься вниз, задушить этого поклонника плотской любви и затолкать его туда же, куда я выбросил шинель священника. Но и тут в моих чувствах было больше молодечества, чем разума. Солдату совсем не понравилось, когда Сюзанна выталкивала его прочь, выдумав на ходу историю, что ее, мол, уже «снял» на эту ночь один унтер-офицер. Солдат не уступал: почему он не может оплатить час ее услуг за два франка, пока не пришел унтер? Она, конечно, не хотела и слышать об этом. Тем не менее, в своей роли проститутки она не могла возражать, когда солдат поцеловал ее и полез к ней под ее плохое платье. У меня вскипела кровь, когда я увидел, как его уродливые пальцы ползают по ее круглой груди и сладострастно ласкали ее тело. Еще никогда порядочная девушка не играла такой роли, и никогда этот солдат не узнал, насколько близок он был к смерти, пока, проворчав, что чертов унтер всегда забирает самых лучших девочек, он решил, что лучше ему убраться, пока этот самый унтер не пришел.

Она поспешила ко мне, как только солдат ушел. Я обнял ее на этом темном и убогом чердаке, пока она плакала от всей души. Но у нее была настолько сильная воля, что она быстро собралась. Именно она вытерла пот с моего лба, потому что я думаю, что то суровое испытание, которое я пережил, стараясь сдержаться, было не меньшим, чем ее муки в лапах немецкого солдата. Затем мы принялись обдумывать последние детали моего побега. Ее отец всю ночь проспал в доме, но даже не подозревал о моем присутствии. Мы решили, что чем меньше людей будут знать об этом деле, тем лучше. Впрочем, он, сам того не подозревая, подал мне идею — своим внешним видом. Конечно, ведь железнодорожник мог бродить по городу с большей свободой, чем другие люди. Потому Сюзанна собрала кое-что из старой рабочей одежды своего отца. С наступлением темноты она пошла к той женщине из кабачка, которая в самом начале направила меня к ней, и попросила у нее пропуск, который, по требованию немецких властей, должны были носить с собой все гражданские лица на оккупированных немцами территориях. Теперь, переодетый и вооруженный, я был полностью готов воспользоваться своим шансом. Вспоминаю, что самым ужасным моментом для меня было прощание с Сюзанной. Она пыталась заставить меня пообещать, что я больше не буду пускаться в подобные авантюры. Я, в свою очередь, хотел убедить ее отправиться со мной, но она не захотела оставлять своего отца и особенно больную мать, потому я не стал настаивать. Потом я поцеловал ее в последний раз и незаметно выскользнул на улицы Ланса.

На посту «городской таможни» меня остановил военный патруль, но мои бумаги не вызвали у них вопросов, и два часа спустя я дошел до той поляны у Буа-Бернара, где летчик Полмер должен был забрать меня. Но прилетит ли он? Неужели он все еще каждую ночь прилетает сюда, надеясь встретить меня? Я ждал до условленного времени — часа ночи. Да, высоко в небе послышался треск аэроплана, но я не мог сказать, немецкий он или английский. Я не пытался подавать какие-то сигналы, самолет был слишком высоко. Но он спускался все ниже и ниже, и я понял, что Полмер не оставит меня. Я щелкнул газовой зажигалкой, которую Сюзанна купила для меня, потому что фонарик у меня, естественно, забрали при обыске. Спустя пять минут самолет остановился на зеленой лужайке. Спустя еще двадцать секунд я уже сидел в кабине, и мы немедленно взмыли в воздух, поднявшись на самую большую высоту. Так я вернулся домой.

Я заснул прямо на аэродроме, а на следующее утро отправился в штаб армии. Там меня встретили с радостью, все кинулись меня поздравлять. Они знали, что моя диверсия удалась, но не знали о моем аресте. Сам сэр Дуглас Хейг лично поздравил меня с успехом, а полковник Хилтон сообщил мне, что я буду представлен к Ордену за отличную службу (D.S.O). Так что, в общем и целом, я вполне мог бы быть доволен собой. Больше всего, впрочем, меня радовало, что я остался жив. Получив поощрительный отпуск на две недели, я сел в поезд, направлявшийся в Кале.

Тут мне хотелось бы вернуться к сюжетной нити этой части моей истории. Сюзанна — что стало с ней? Если бы это был обычный шпионский роман, то я, конечно, вернулся бы к Сюзанне после войны и женился бы на ней. Низшее общественное положение не стало бы для меня препятствием; она наверняка оказалась бы наследницей древнего рода. К сожалению, эта книга — не роман. Я действительно вернулся к ней, после того как британские войска заняли Ланс в последние недели войны. Я оторопел, увидев ее. Неужели это измученное создание, тощее и бледное, было той самой Сюзанной, округлые формы которой когда-то так возбудили солдат из немецкого патруля? Я не был врачом, но не нужно было обладать глубокими познаниями в медицине, чтобы понять, какая ужасная трагедия произошла с Сюзанной. Не только с Сюзанной, но и с сотнями тысяч несчастных гражданских лиц с тех бельгийских и французских земель, которые подпали под немецкую оккупацию. Все Комиссии по помощи всего мира не смогли бы спасти их. Четыре года на диете, состоящей из одного капустного супа, привели к полному истощению, а очень часто и к страшному туберкулезу. Когда я увидел Сюзанну, только глаза ее остались прежними — теми храбрыми, дружелюбными, умными глазами, завоевавшими мое доверие с первой минуты.

Я тут же поспешил с нею в госпиталь. Несколько дней спустя я вернулся и поговорил с дежурным врачом. Он сочувственно покачал головой и произнес самые печальные слова на свете: — Слишком поздно! Если бы вы привели ее хотя бы годом раньше, продолжал он, может быть, была бы какая-то надежда. Но сейчас — увы, болезнь достигла неизлечимой стадии.

Я спросил, не будет ли он возражать, если я обращусь еще к одному доктору, он только приветствовал это. Последний месяц войны я занимал одну сравнительно маловажную должность в британском штабе (я еще расскажу об этом). Очень известный медик — мировой авторитет в лечении туберкулеза — был бригадным генералом Королевской военно-медицинской службы в Трепорте. Я попросил его осмотреть Сюзанну, хотя в душе чувствовал, что его поездка окажется бесполезной.

Ум Сюзанны был настолько же живым, насколько ее тело стало хрупким. Я часто приезжал к ней в гости; у нее всегда была дружелюбная улыбка для меня. Лишь однажды она пала духом.

— Мне так хотелось бы жить, чтобы сохранить подольше мои воспоминания, — прошептала она мне. Мои глаза наполнились слезами, так же, как и ее.

Она умерла 27 июня 1919 года. В то время я был переводчиком на Мирной конференции и мог видеть ее почти каждый день. В тот вечер, казалось, она была в прекрасном настроении; я как раз в подробностях рассказал ей об условиях мирного договора, который немцы должны были подписать в Версале на следующий день.

— Значит, война закончилась! Ее голос был таким тихим, что мне пришлось напрячься, чтобы расслышать ее слова. — И Франция победила! Хорошо, мой Бернар, и мы ведь тут тоже немного помогли, разве не так?

Ничего не доставляло ей такого удовольствия, как разговоры о тех захватывающих днях в Лансе; потому я беспрестанно делился с нею своими волнующими воспоминаниями, пока она не уставала. Я погладил ее подушку и уложил ее спать. Знала ли она, спрашивал я себя, что ее конец близок? Она смотрела на меня так же, как вчера и позавчера, но при ее необычно крепком рукопожатии я почувствовал, как костяшки ее пальцев впились в мою ладонь. Когда я вышел из комнаты, она уже почти засыпала, продолжая улыбаться.

Моя машина ждала во дворе, водитель сообщил о поломке — двигатель никак не хотел заводиться. Он нашел причину поломки, но ему потребовалось с полчаса, чтобы ее исправить. Но как только непокорный мотор заработал, я увидел старшую медсестру, спускавшуюся по ступеням госпиталя. Она не произнесла ни слова, а только поманила меня к себе рукой. Я вышел из машины. Когда мы зашли в ее палату, Сюзанна уже умерла, но даже мертвой она сохранила свою улыбку.

Я вышел из госпиталя и пошел прочь — вперед, куда глаза глядят. Я забыл о машине. Я бесцельно бродил всю ночь, то плача, как ребенок, то разражаясь ужасными ругательствами.

Таким был настоящий финал моего приключения в Лансе. Я не думал тогда о последствиях: я получил орден за свою долю работы, Сюзанна за свою не получила ничего. Многие француженки и бельгийки получили британские военные награды — и выхлопотать награду для Сюзанны не представляло бы трудности. Моя вина, что этого не сделали, но никто из нас не думал о почестях такого рода. Но Англия — и Франция — не должны забыть о ней. Немногие женщины проявили такую храбрость и изобретательность в годы войны. В их почетном списке имя Сюзанны Бокийон по праву заслуживает одного из самых высоких мест.

Но стоил ли результат всех этих усилий? Стоил ли он того, чтобы я рисковал ради него жизнью? Миру теперь известна история сражения у Лооса — как шотландские горцы из 15-й дивизии перемахнули через 70-ю высоту и одним порывом достигли пригородов Ланса. Тут в немецких позициях была настоящая «дыра» — на сорока милях не было никаких достойных внимания укреплений. Почему же тогда битва была проиграна? Почему прорыв не был использован? Потому что подошли немецкие резервы? Нет, это произошло, потому что не подошли НАШИ резервы! Благодаря обстоятельствам, которые я опишу ниже, я слышал настоящую историю сражения за Лоос незадолго после конца войны. Я слышал, как сэр Джон Френч упрямо держал резервы под своим командованием и передал их Хейгу с многочасовым опозданием. Мой друг из штаба Хейга рассказывал мне, как молчаливый Хейг, обсуждая результаты сражения вскоре после его окончания, с необычайной горечью произнес, что если бы у нас поблизости была бы хоть одна дивизия в резерве, мы могли бы легко развить успех.

Когда я услышал обо всем этом, меня снова поразило ощущение тщетности. Ведь я рисковал своей жизнью (и едва не потерял ее!), пытаясь (и успешно) предотвратить подход немецких резервов, тогда, как на самом деле мы потерпели поражение из-за того, что у нас самих не было резервов! Пусть меня простят за то, что я думал — и высказывался — так жестко о работе штабов, занимавшихся этой операцией. Неудивительно, что британский метод ведения войны прозвали "выкарабкиванием".

ГЛАВА II

Пока поезд, везущий меня в отпуск, с грохотом катился по Франции, я напряженно думал — но не о тех немногочисленных беззаботных днях, которые мне предстояли, а о том, что будет, когда я вернусь. Что мне придется делать? У меня не было сомнений, что меня снова попросят отправиться в тыл к немцам. Ведь хотя мой успех едва не привел к моей смерти, у высших офицеров есть плохая привычка не задумываться о таких мелочах. Правда, в любом случае, если бы я захотел, то смог бы отказаться от такого задания. Человека нельзя насильно принуждать к такой работе — очевидно, что если он не согласится на нее добровольно, то ничто не помешает ему просто сдаться врагу. Во всех кругах понимали, что от человека, который в одиночку рискует своей головой, требуется совсем другая храбрость в сравнении с той, которую проявляет солдат, поднимающийся в атаку под мощным вражеским огнем — но рядом со своими товарищами. Поэтому самая рискованная разведывательная работа — во вражеском тылу — всегда выполнялась только добровольцами.

Потому я погрузился в размышления. Внес ли я уже свой вклад в победу на этой войне? Прежде всего, насколько мне было известно, еще ни одному англичанину доселе не удавалось добиться в этой специфической области того, что удалось мне. И что теперь? Следует ли мне отказаться от активной работы до конца войны и заняться чем-то более спокойным — например, допросами пленных — работой, с какой успешно могли бы справиться сотни других офицеров разведки, из которых никто не обладал теми дополнительными качествами, которые сделали меня пригодным для действий во вражеском тылу. Я долго спорил сам с собой по этому вопросу. Но когда на горизонте появился этот величественный старинный Дуврский замок, я забыл обо всех личных мелочах. Это была Англия, та Англия, которую всего неделю назад я не ожидал увидеть хоть когда-нибудь снова. Потому я отложил принятие решения. Сначала я хотел воспользоваться своим отпуском.

Моим первым естественным желанием было поскорее отправиться домой, но в поезде, идущем из Дувра до вокзала Виктории, я столкнулся с бригадиром из моей дивизии, который знал меня и слышал о моем поступке. Когда мы прибыли на вокзал Виктории, нас обоих ожидала телеграмма, в которой говорилось, что Его Величество Король устраивает прием следующим утром, на который приглашены и мы, причем нам следует явиться со всеми нашими наградами (бригадир за свои подвиги во время последнего сражения был удостоен Ордена Святого Михаила и Святого Георгия (C.M.G.)). Я смутился, потому что моя форма была старой, и я не представлял себя в достаточно достойном виде, чтобы быть представленным Королю. Бригадир (который доброжелательно настоял, чтобы я заночевал у него), знал неограниченные возможности Лондона лучше меня. Он сказал, что в городе есть великолепные магазины, где можно взять напрокат одежду на все случаи жизни — я думаю, там можно было бы даже достать торжественное одеяние придворного, если бы мне этого захотелось. Но это вряд ли заинтересовало бы меня. Мне кажется, это довольно глупый костюм; зато фирма, куда бригадир меня привел, тут же предоставила мне безупречный мундир. Таким образом, мне удалось попасть на прием, где Король удостоил меня рукопожатия, и я стал членом общества кавалеров Ордена за отличную службу.

Бригадир настоял, чтобы я остался у него еще на одни сутки, и я, учитывая, что у меня оставалось еще довольно много времени до конца отпуска, согласился, особенно после того, как он сказал, что его жена устраивает торжественный ужин в честь его возвращения, и там будет много видных военных. Потому этим вечером я отправился на эту вечеринку, которая проходила в его доме на красивой улице к северу от Гайд-парка. Я встретил там многих людей, имена которых были мне знакомы — людей, встретить которых раньше я не мог бы и мечтать. Довольно странно, но я забыл о них, хотя многие из них были всемирно известны, потому что бригадир, несмотря на свое сравнительно низкое звание в среде этих высокопоставленных военных, был выходцем из очень старого и видного военного рода и находился на самом верху социальной пирамиды.

Я подружился одним с капитаном из Королевского авиационного корпуса, от которого узнал, что у нас есть общий знакомый — молодой летчик Полмер. Капитан тоже, похоже, был членом семьи и знал тут всех. Когда гости входили в зал, он называл мне их фамилии и вкратце рассказывал о них, что мне было очень полезно, когда меня представляли официально. Среди гостей был один человек, которого я не забыл до сегодняшнего дня. С военной точки зрения он не особо выделялся из толпы. У него были погоны капитана, но внешне он был больше похож на типичного профессора, каким его изображают карикатуристы, чем на офицера. Высокий и очень худой, он выделялся только одной чертой внешности — огромным широким лбом, возвышавшимся над сравнительно маленьким лицом. Похоже, что природа вложила все свои усилия в его мозг и пренебрегла всем остальным. Рядом с ним была одна из самых красивых девушек, каких я когда-либо видел, одетая в чудесное платье, с невероятным шармом. Все мужчины не могли отвести от нее взгляд. Я повернулся к своему приятелю и спросил, что это за пара.

— Ах, тебе стоило бы познакомиться с ним, — сказал он. — Знакомство с ним окажется для тебя очень интересным. Он — человек будущего.

— А как его зовут? — спросил я.

— Гарт.

Это имя мне ничего не говорило. Как ни напрягал я свою память, но очевидно я никогда прежде его не слышал. Но как только этот Гарт покончил со своими официальными приветствиями, мой друг проскользнул к нему, отвел его в сторону и подвел в уголок, где мы сидели. Он представил меня ему, упомянув, что я был человеком, совершившим диверсию на железной дороге в Лансе — о чем, похоже, знали уже все. Гарт проявил большую заинтересованность, причем меня поразило, что он не стал рассыпаться в сентиментальных рапсодиях, как большинство других людей, беседовавших со мной, а сразу взял быка за рога, мгновенно поняв суть моего плана — важность задержки прибытия резервов на поле боя, не только в первый час, но в первые сутки сражения. Несколько казуистически он прокомментировал и другую сторону вопроса: насколько важно для атакующей стороны иметь под рукой достаточные резервы близко к фронту, чтобы использовать их для развития успеха именно в тот момент, когда у противника резервы отсутствуют.

Мне сразу понравился этот человек. Было очевидно, что вид его черепа не обманул меня. Мне показалось, что мозги буквально выпирают из него. Слушать Гарта было огромным удовольствием. Я несколько месяцев сталкивался со штабными офицерами и высокопоставленными генералами, скрупулезно обдумывавшими проблему, как захватить несколько квадратных ярдов земли. Казалось, что они неспособны подумать дальше, чем на пару миль вглубь немецкого фронта. А здесь был человек, видевший войну в далекой перспективе. Когда я слушал его рассуждения, я впервые видел войну в целом, а не в виде смеси отдельных интермедий. Я запомнил многое из того, что он рассказывал, намереваясь в свободное время глубоко обдумать его мысли. Иногда он цитировал видных авторитетов военного дела, но гораздо чаще Гарт высказывал свои собственные идеи. Особенно мне запомнилась та своеобразная проповедь, в которой он процитировал одну из аксиом Наполеона — что целью армии является ум вражеского командира. Это значило, что целью генерала является не столько нанести поражение или даже уничтожить войска противника, но, прежде всего, заставить своего оппонента потерять самообладание и уверенность в своих силах. Вы не выиграете войну, пока не убедите противника в том, что он потерпел поражение. Для этого даже не обязательно нанести поражение его армии. С другой стороны, даже если вы разбили его армию, это необязательно означает, что вы уже выиграли войну. Потому что война — это вопрос нервов, и очень часто вопрос выдержки и стойкости. Победитель первого сражения вовсе не всегда оказывается победителем всей войны. Греческий премьер-министр Элефтериос Венизелос знал кое-что, когда решил присоединиться к нам, потому что: “Англичане на войне всегда выигрывают одну битву — последнюю!”

В этом месте мне стоит сказать, что мой новый друг-летчик оказался совершено прав. Гарт действительно оказался человеком с большим будущим. Не только во время войны, когда он прекрасно командовал батальоном, что создало ему великолепную репутацию. С той поры он стал знаменит. Знаменит он и сегодня. Я могу даже сказать, что он самый известный военный писатель в мире. Он больше известен, как капитан Басил Генри Лиддел Гарт, знаменитый военный корреспондент газеты ”Дейли Телеграф”. [9]

Я часто снова и снова думал об этой беседе несколько следующих месяцев. Но сильнее всего я задумался над ней уже через пару дней, потому что стоило мне приехать домой, где меня радостно встретили, как моя мать в отчаянии произнесла: — Да, а ты слышал новость? Твой кузен Адольф попал в плен и сейчас содержится в лагере для военнопленных в Холипорте, в Чешире! Это было, конечно, интересно и чуть позже, но на той же неделе, я получил разрешение навестить его. Я думал, что мне было бы полезно узнать его точку зрения. Да, и во всяком случае, я очень любил Адольфа, с которым провел много счастливых недель. Теперь, когда он в плену, он уже никак не сможет нанести нам какой-то вред, потому я не думал, что, посетив его и сделав его пребывание в плену более приятным, я делаю что-то плохое для моей страны.

Я нашел его в Холипорте, улыбающегося и в хорошем состоянии духа. Он рассказал, как угодил в плен — он и остатки его роты попали в окружение близ Юллюша — странно, но он был тогда всего в пяти милях от меня, но ни он, ни я не подозревали об этом. Свой рассказ он завершил печальной фразой: — Да, мне чертовски не повезло, и самое худшее во всем этом, что это должен был быть мой последний бой.

— Почему, что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Меня назначили в штаб, — сказал он. — Да, меня направили на штабную работу и вполне вероятно, что мне больше никогда не пришлось бы воевать на передовой. Вот чертово невезение, согласись…

Когда я возвращался домой на поезде, я задумался. Адольф, военнопленный в Англии, получил назначение в германский Генеральный штаб. “Цель войны — ум неприятельского командира”. Так утверждал Гарт. Есть ли связь между этими двумя мыслями? ПРЕДПОЛОЖИМ, ЧТО Я, А НЕ АДОЛЬФ, ПОЛУЧУ ДОЛЖНОСТЬ В НЕМЕЦКОМ ГЕНШТАБЕ. Какие возможности тогда откроются передо мною! Я пришел в состояние настоящего возбуждения при этой мысли. Но тут ко мне вернулась моя природная осторожность. Я вспомнил, что всего несколько дней назад я был приговорен военным судом к смертной казни. Я отправился тогда в немецкий тыл в полной уверенности, что останусь неразоблаченным. Но всего лишь несколько мелких деталей поставили меня в тупик, едва не приведя к фатальному исходу. То же самое вполне может произойти снова — и в этот раз уже не будет капеллана, подвернувшегося мне в последний момент!

Тем не менее, идея прочно поселилась в моей голове. Я полагаю, что-то было в моей крови, что толкало меня вперед, заставляя не думать о более привычных формах участия в войне. Люди смешанного происхождения, как я заметил, редко строго придерживаются обычной точки зрения. Еще до того, как я доехал до дома, в голове у меня уже сложился в черновом виде план, и на следующий день я отправился в Лондон, нашел там моего друга-бригадира и попросил его свести меня с одним очень важным офицером в Военном министерстве, чтобы изложить тому свой план.

Мою идею тут же пренебрежительно отвергли: в Военном министерстве всегда были большие запасы холодной воды, чтобы остужать чересчур горячих “новаторов”. Достаточно вспомнить, как там отнеслись к созданию и использованию танка. Но с чем большим сопротивлением я сталкивался, тем с большим рвением я хотел воплотить мой план в жизнь. В очередной раз мне помогло мое происхождение. Блистательный, искрометный темперамент моей матери, скорее всего, поник бы, наткнувшись на такой холодный прием, но во мне было еще упрямство фермера из центральных графств Англии, бесценное наследство мое отца. Я послал телеграмму моему начальнику разведуправления в Штабе главнокомандования во Франции, и на следующий день он уже был в Лондоне. Мы вместе пошли в Военное министерство, и в этот раз там был человек более высокого ранга. Мой шеф согласился с предложенным планом во всех подробностях и настоял, чтобы, по крайней мере, мне дали возможность попытаться. Он подчеркнул, что ущерб в случае неудачи будет ничтожным (и верно — всего-навсего моя жизнь!), зато в случае успеха мы получим невероятные преимущества. Таким образом, мне предоставили некоторую свободу действий, и я начал разрабатывать детали своего плана.

В этот раз план основывался на вполне прочных предпосылках. В прошлый раз мне пришлось играть роль человека, почти мне незнакомого. Я мог разговаривать только о том, что он сам рассказал мне. И как оказалось впоследствии, именно это ограничение в значительной степени привело меня к провалу. Но о моем кузене Адольфе я знал почти столько же, сколько о самом себе. Я вполне разумно и с уверенностью мог рассказать о каждом члене его семьи и обо всех деталях его ежедневной жизни. Кроме того, благодаря родственным связям, я был очень похож на своего кузена. Стоит мне оказаться в Германии, и я сыграю его роль с полной достоверностью. Моим главным беспокойством и одновременно моей первой задачей было то, что я должен был попасть в Германию при таких обстоятельствах, которые ни в коем случае не могли бы вызвать подозрения. И я принялся за работу.

В лагерь в Холипорте внезапно пришло распоряжение о переводе Адольфа в Доннингтон-Холл. Это бы мой первый шаг. Адольфа вывезли из Холипорта под вооруженным конвоем, но в Доннингтон-Холл он так и не попал. Вместо этого, его отправили в военную тюрьму в Шотландии и содержали там. Мне было жаль Адольфа, потому что ни одно из его писем теперь не доставлялось домой — по очевидным причинам. И когда Адольф оказался в Шотландии, я занял его место в путешествии из Холипорта в Доннингтон-Холл. Охрана получила строгое предупреждение — ни в коем случае не проболтаться. Меня со всеми формальностями передали начальнику лагеря в Доннингтон-Холле, который был посвящен в тайну, но обращался со мной точно так же, как с любым другим пленным немецким офицером.

Адольфа необходимо было перевести, потому что занять его место непосредственно в Холипорте для меня было бы рискованно. Он вполне мог успеть завести там много знакомств, и меня легко бы разоблачили. Я избрал Доннинтгтон не просто так. У Военного министерства уже была информация, что два немецких морских офицера, содержащихся там, планируют побег. По этой причине их как раз собирались перевести в другой лагерь, с боле строгим режимом, но тут как раз подоспел я со своим планом. Ситуация была как раз для меня. Я узнал, что эти два моряка не были старыми друзьями, но объединили свои усилия ради побега. Один из них выдвигал идеи, а другой хорошо говорил по-английски. Теперь нужно было убрать второго немца, поскольку я знал, что тогда первый немедленно начнет подыскивать себе нового сообщника. А так как я собирался выдать свое знание английского языка во время беседы с охранниками, первая часть моего плана должна была осуществиться гладко.

В Доннингтоне меня приняли без малейших подозрений. Очень скоро я заметил офицера, разработавшего план побега, о котором уже было известно властям. Он был лейтенантом подводного флота по фамилии Фрайберг. Несколько дней ничего не происходило, и я спрашивал себя, не ускорить ли мне процесс, начав открыто говорить о своем желании сбежать. Но я решил все же подождать, потому что намного лучше было бы, если бы предложение исходило от него самого. К этому времени всем уже был известно, что я прекрасно знаю английский язык, и потому с первого момента я пробудил к себе его интерес.

Доннингтон-Холл, конечно, представлял собой старое английское поместье в Лестершире, перестроенное в целях содержания попавших в плен офицеров. Я давно знал это место, потому что оно располагалось всего в десяти милях от моего дома. Значительная часть большого парка была предоставлена офицерам для прогулок, но вокруг него было устроено несколько рядов проволочных заграждений. Побег был бы трудным делом, хотя в случае необходимости Военное министерство могло бы подыграть нам. Но я этого не хотел. Мне казалось, что лучше всего будет, если мы сбежим естественным путем.

Фрайберг попал в мою ловушку именно так, как мне хотелось. Однажды, во время прогулки вокруг дома, он подошел ко мне, и когда я был один, попросил меня встретиться с ним позднее, когда офицеры пойдут на ужин. Я, конечно, так и сделал, и он с большой осторожностью спросил, не собираюсь ли я попытаться сбежать. Естественно, я ответил утвердительно и спросил, есть ли у него какие-то идеи. Да, очевидно, план у него уже был, совершенно новый план. Если удастся выбраться из лагеря, он собирался отправиться к удаленному участку побережья, где его подобрала бы подводная лодка. Это было для меня совершенно новым. Я не ожидал услышать что-то настолько мелодраматическое. Тут же я узнал, что эту же идею неудачно попытался исполнить всего пару недель назад другой немецкий военнопленный, содержавшийся в лагере Диффринэйлд близ Денбая. Фрайберг вначале содержался в этом лагере в Денбае и обсуждал идею с Херманном Толенсом, до того, как тот попытался осуществить ее. [10]

Фрайберг уже успел основательно подготовиться. Несколько недель назад одного тяжелобольного немецкого офицера отправили домой, обменяв его на раненого англичанина, попавшего в плен к немцам. Через него Фрайберг передал записку в германское Адмиралтейство, попросив, чтобы немецкий флот отправил подлодку к тому самому месту, где Толенсу едва не удалось сбежать — в Грейт-Ормз-Хэд близ Ландудно. Он избрал это место, будучи уверен, что английские власти не ждали бы повторения подобной попытки в том же месте. Фрайберг получил ответ, замаскированный под письмо его сестры, в котором та сообщала, что будет рожать 29 октября. Конечно, это означало, что именно в этот день, вернее, в эту ночь, подлодка прибудет в назначенное место. Больше всего Фрайберга беспокоило время — уже наступило 20 октября. Он все приготовил для побега. Он даже достал пару ножниц для перерезания колючей проволоки, которые ему прислали из Германии спрятанными в головке сыра. Но как только власти пересели его партнера в другой лагерь, они тем самым выбили почву у него из под ног, поскольку Фрайберг почти ни слова не знал по-английски, а это значило, что его разоблачат задолго до того, как он доберется до Ландудно. Потому он попросил меня присоединиться к нему, и я согласился. Он очень нервничал, опасаясь, что нас раскроют или что хотя бы какая-то часть его плана провалится, но я заверил его, что у нас все получится — я сам этого очень хотел.

Должен сказать, что мой шеф выдержал целую битву с Адмиралтейством, прежде чем убедил их принять подготовленный план нашего побега. Адмиралтейство утверждало, что очень опасно позволить немецкой подводной лодке прибыть к нашим берегам незамеченной. Они хотели воспользоваться моей информацией и потопить или захватить ее — не принимая во внимание мой план. В конце концов, пришлось вмешаться одному очень высокопоставленному политику, заставившему моряков согласиться с тем, что мой план должен пользоваться приоритетом. Кроме того, как аргументировал я, если нам удастся сбежать при помощи этого плана, то и другие немецкие офицеры, возможно, соблазнятся такой же идеей, и тогда будет нетрудно использовать их в качестве ничего неподозревающих приманок, чтобы заманивать немецкие подлодки к нашим берегам и топить их.

Фрайберг очень обрадовался, когда я без колебаний согласился разделить свою судьбу с ним. Осталось решить только одну проблему — достать для меня одежду. За себя он не боялся, потому что мундиры немецких военных моряков очень похожи на английские и небольшими изменениями его мундир вполне можно выдать за наш. Но моя ситуация была совсем другой. У меня вообще не было подходящей одежды. С брюками трудностей не возникло бы, поскольку у Фрайберга была запасная пара, но полной формы он достать не мог. Кроме того, как оказалось, других моряков в лагере не было. Тогда я сделал ему следующее предложение. Я уже объяснил ему мое знание английского языка, когда упомянул о моем кузене, проживающем в Англии. Я посчитал разумным сразу сообщить об этом, чтобы когда этот факт раскроется он не вызвал бы излишних подозрений. А так как мой кузен жил недалеко от Доннингтон-Холла, я предложил попросить его посетить меня в лагере. Тогда, возможно, нам удастся украсть кое-что из его одежды. Потому я написал самому себе на мой собственный адрес и через два дня мой брат (выдававший себя за меня) приехал ко мне в гости. Разумеется, мы не воспользовались мелодраматическими методами — не было никакой «контрабанды» одежды или ее похищения. Но брат приехал в желтовато-коричневом плаще, который в те годы носили все. Стоил Фрайбергу увидеть этот плащ, как он сильно толкнул меня в бок. Я сделал вид, что понял его мысль, хотя на самом деле именно я попросил своего брата приехать ко мне в этом плаще. Потому, когда он поднялся, чтобы уходить, он спросил, может ли он что-то сделать для меня, я попросил его достать пару деликатесов. — Но, прежде всего, — сказал я, — мне хотелось бы получить какую-то теплую одежду, чтобы выдержать этот ваш жуткий климат, потому что, когда меня взяли в плен, на мне была только та форма, которая на мне и сейчас, и ничего из Германии для меня не поступало. Мой псевдокузен тут же нашел лучшее решение. Он просто одолжил мне свое пальто. Я очень горячо поблагодарил его и попросил не сообщать об этом караулу, чтобы те не подумали, что это все организовал я сам. После того, как он ушел, Фрайберг и я пожали друг другу руки и даже пустились в пляс от радости прямо в комнате. С этим плащом я мог безбоязненно пересечь всю Англию.

Несколько побегов из Доннингтон-Холла уже имели место, хотя, насколько мне известно, во всех случаях беглецы были пойманы. До самого последнего момента мы не посвящали других офицеров в нашу тайну, но нам пришлось сделать это. Нам требовался кто-то, кто помог бы нам при перекличке, чтобы после того как мы уйдем, у нас было больше времени до того, как поднимут тревогу. Детали нашего плана не были оригинальными, но, несмотря на все усилия охраны, она практически никак не могла бы помешать побегу. Перед вечерней проверкой мы спрятались на земле. Мы попросили нескольких пленных офицеров во время переклички сообщить, что мы больны и лежим в постели, затем двое наших товарищей незаметно ускользнув с плаца, залезли бы в наши постели, чтобы дежурный сержант во время проверки сообщения о нашей болезни не задавал лишних вопросов.

Была темная ночь, проливной дождь заставил охранников спрятаться в своих будках. После переклички, естественно каждый офицер должен был находиться в самом здании Доннингтон-Холла, и у проволочного заграждения парка осталось очень немного часовых, большинство из них размещались у внутренней ограды, охраняя сам дом. В половине шестого мы услышали из Холла веселый хор, распевающий «Германию превыше всего». Эта песня была сигналом для нас, что поверка прошла, не вызвав подозрений. Мы договорились, что во время утреней переклички два офицера снова симулируют нашу болезнь, перебежав из одной комнаты в другую — чтобы их посчитали дважды.

Мы подождали почти до полуночи, чтобы у заграждения не осталось никого, кроме немногочисленных часовых. Фрайберг не знал, что часовой, обычно стоящий на посту неподалеку от того места, где мы собирались перерезать проволоку, как раз этой ночью был переведен на другое место. Проволочное заграждение было прекрасно освещено яркими лампами, и прорваться через него было не так трудно, как может показаться, при условии, конечно, сто нам никто не помешает. Мы без больших трудностей перерезали проволоку. Правда, оставалась еще одна проблема — проволока электрической сигнализации, полностью окружавшей лагерь, но с нею мы справились, прорыв в земле узкий лаз под проволокой.

В два часа ночи мы были свободны. Фрайберг снова и снова благодарил свою счастливую звезду за то, что судьба подарила ему встречу со мной. Ведь я не только говорил по-английски, но и более-менее знал окружающую местность, с которой познакомился, несколько раз «посещая своего кузена», проживавшего всего в десяти милях. За ночь мы добрались до небольшого городка Коулвилла. Как только открылись магазины, я купил себе «штатскую» шляпу и билеты первого класса на утренний поезд до города Бертон-апон-Трент. Там мы провели остаток дня, дождавшись пяти часов вечера, когда через Бертон проходил прямой поезд в северный Уэльс, на который мы и сели. Все прошло прекрасно. Хотя однажды Фрайбергу пришлось понервничать. Одна пожилая дама, севшая в наш вагон в Кру, очень хотела побеседовать с Фрайбергом, чтобы получить от «британского морского офицера» информацию из первых рук. Но Фрайберг симулировал сильную зубную боль, и мне пришлось взять беседу на себя.

Мы прибыли к нужному месту на два дня раньше, потому я решил провести это время не в таком маленьком городке, как Ландудно, где на чужаков всегда обращают внимание, а в большом городе, где мы пользовались бы куда большей свободой. Мы прочли о нашем побеге в газетах, и Фрайберг хихикал, когда я перевел ему заметку, где предполагалось, что мы отправились в Лондон. Я засунул одну из газет в свой карман. В ней была моя фотография, а это могло стать очень важным доказательством. Потому два дня мы провели в Манчестере, посвятив их в основном посещению кинотеатров, где не только прятались от дождя, но и могли сидеть в темноте. Я даже сделал там несколько покупок, приобретя себе более подходящую одежду.

29 октября после полудня мы сели на поезд до Ландудно, прибыли туда до наступления темноты и сразу двинулись в Грейт-Ормз-Хед, зная, что нам придется вскарабкаться на скалу до ночи. По дороге к скале мы встретили только одного человека. Это был служащий береговой охраны, но вместо того, чтобы заподозрить нас, он отдал честь Фрайбергу, посчитав, несомненно, что это офицер флота Его Величества, осуществляющий тут какую-то таинственную миссию. Еще до полуночи мы решили подать сигнал. С помощью купленного мною в Манчестере электрического фонарика я просигналил договоренный знак. Ничего не произошло. Снова и снова мы посылали световые сигналы в сторону моря — ответа не было.

Я встревожился даже больше Фрайберга. Возможно, что-то пошло не так в самый критический момент? Может быть, немецкое Адмиралтейство после всего случившегося не рискнуло послать подлодку? Или, еще вероятнее, на подлодке произошла поломка или ее потопил британский сторожевик? Но пока мы оценивали все эти варианты, к нашему облегчению, мы увидели ответный сигнал с расстояния в две сотни ярдов от подножья скалы. К берегу приближалась маленькая складная лодка. Но скала была настолько крутой, что мы не смогли попасть на лодку. Был только один выход — спрыгнуть в ледяную воду и добраться до лодки вплавь. Расстояние составляло всего несколько ярдов, но для меня это было серьезной проблемой, потому что я более чем посредственный пловец. Когда мы добрались до лодки, оказалось, что эта хрупкая скорлупка просто перевернется, если мы попробуем забраться в нее из воды. Потому нам бросили веревку и матросы, стараясь грести как можно быстрее, потянули нас к подлодке «на буксире». Там нас немедленно подняли на борт, напоили горячим кофе и завернули в одеяло, потому что — поверьте мне — десять минут плавания в ледяной воде это не шутка!

Я пошел спать и проснулся на следующее утро со странным чувством веселья. Снова выполнение первой части моего плана увенчалось триумфом. Что бы ни произошло, Фрайберг уже готов поклясться своей жизнью перед всем миром, что я капитан Адольф Нойманн — и определенно не капитан Бернард Ньюмен. Я подумал о моем путешествии — самом странном путешествии, какое я когда-либо совершал. Оно заняло свыше десяти дней, потому что субмарина сначала пошла прямо на север, в обход Шотландии. Ее командир опасался рискованного перехода через пролив Ла-Манш. И вот, наконец, мы миновали минные поля и вошли в порт Вильгельмсхафен. Что ждет меня тут?

Я очень быстро определился с моими первыми действиями. Как только капитан подлодки сообщил о своем успехе в Адмиралтейство, оттуда пришла телеграмма с приказом нам обоим прибыть в Берлин, потому что сам Кайзер лично пожелал увидеть двух молодых офицеров, которым удался такой великолепный подвиг. Я почувствовал юмор ситуации, когда стоял навытяжку перед германским монархом, задававшим нам вопрос за вопросом. Всего пару недель назад Король Англии наградил меня Орденом за отличную службу. Теперь Кайзер Германии приколол мне медаль на то же самое место — Железный крест Германской империи! [11]

ГЛАВА III

Конечно, сначала мне предоставили неделю отпуска для посещения моей семьи. Не стоит и говорить, что Донауешинген был самым последним местом на земле, куда я стремился. Я мог быть спокоен в том, что мне удастся ввести в заблуждение случайных знакомых и даже армейских сослуживцев. Но стоит мне попасть в объятия семьи Адольфа — и через пять минут моя песенка будет спета! Потому я написал домой письмо, в котором объяснил, что мне действительно удалось вырваться из плена, но срочные дела по службе не позволяют мне пока вернуться домой — я остаюсь в Берлине. Сразу скажу, что до того, как я покинул Англию, вернее, до того, как я превратился в Адольфа в Доннингтон-Холле, я прошел ускоренный курс обучения имитации почерка. Под руководством эксперта я научился так копировать почерк Адольфа, что при самых больших усилиях нельзя было обнаружить разницу. Но даже если бы возникли вопросы, я всегда мог бы сослаться на рану на руке. Чтобы сделать это объяснение полностью правдоподобным, один очень умелый в таких делах врач сделал небольшой надрез на первой фаланге большого пальца правой руки. Это было не больше, чем повреждение кожи, но доктор ухаживал за ним так, что когда надрез затянулся, остался довольно большой шрам. Он, кстати, сохранился у меня по сей день. Этот шрам легко объяснял некоторые изменения моего почерка.

Конечно, мои первые хлопоты касались моей работы. Я надеялся, что то, что я попал в плен, не уменьшит мои шансы на зачисление в штат штаба, которое было обещано мне до битвы у Лооса. Видите, я уже даже думал в точности как Адольф. Я почти смог убедить себя, что я служил в его батальоне, и мне действительно было обещано назначение в штаб. Потому мои расспросы были хлопотливыми и настойчивыми. Я особо подчеркивал, что теперь буду вдвойне полезен в штабе, поскольку помимо моего знания немецкой армии, я уже знаю кое-что и об армии британской. Как бы то ни было, мне не пришлось волноваться, потому что когда мой отпуск завершился, и я прибыл в Военное министерство в Берлин, мне приказали, к моей тайной радости, немедленно явиться в Генеральный штаб, в то время располагавшийся в маленьком городке Шарлевиль-Мезьер, буквально сразу же на французской стороне франко-германской границы, на реке Мёз (Маас). Именно туда я и поспешил. Меня распирало любопытство — что мне придется делать? В какой отдел меня направят? Естественно, я надеялся попасть в оперативное управление, потому что там я получил бы самый лучший доступ к планам и намерениям немцев.

На этой стадии мне требовалось точно прояснить мое положение. Во всех практических вопросах я должен был выступать как немец. Моя жизнь зависела от того, смогу ли я успешно “влезть в шкуру” человека, роль которого я выбрал для себя. Любая оговорка, очевидно, оказалась бы фатальной и мне нельзя было еще раз рассчитывать на счастливый случай, который подвернулся мне тогда в Лансе. Здесь в спокойной атмосфере штаба не было суматохи и неразберихи, свойственных прифронтовой полосе. Тут все происходило с осмотрительностью, и я не смогу полагаться на удачу. Было понятно, что мне придется выполнять работу, на которую меня направили, и выполнять ее нужно будет хорошо, в противном случае мне просто не удастся задержаться на этой должности. В немецкой армии, в отличие от британской, для того, чтобы попасть в Генштаб недостаточно было происходить из хорошей семьи — нужно было обладать очевидными и неоспоримыми способностями и знаниями. Кроме того, офицер Генерального штаба обязан был пройти обучение в Академии Генерального штаба, где ему давали самое лучшее военное образование в мире. Это было одной из тревоживших меня трудностей. Адольф прошел такое обучение, а я нет. С другой стороны я уже пятнадцать месяцев прослужил солдатом! Что ни говорите, но пятнадцать месяцев в действующей армии для человека, умеющего смотреть и слушать, могут оказаться не менее ценными, чем даже три года в самом лучшем военном учебном заведении.

Я, разумеется, был обязан не подвергать мое положение риску по пустякам. Мне было бы легко собирать фрагменты информации, которая была бы ценной, нет, скорее бесценной, для британского и французского командования, но с самого начала я намеревался (и в категорической форме потребовал этого в Военном министерстве в Лондоне) рисковать своей работой и жизнью только в самых важных случаях. Пусть мне было не по нутру эффективно исполнять обязанности штабного офицера в армии противника и тем самым, возможно, помогать немцам лишать жизни англичан и французов. Но, несмотря на это, передо мной открывалась перспектива сослужить моей стране такую службу, которая намного перевесила бы такие небольшие беды, потому что, увы, чего стоит жизнь одного человека на войне? Погибший солдат — огромная потеря для его родных и друзей, но чтобы произвести впечатление на ум военного, вам следует говорить о смерти тысяч человек. Ради моей работы мне пришлось отбросить человеколюбие и превратиться в настоящего профессионального солдата, рассматривая, как настоящий полководец, людей так же, как пешек в шахматной игре. Если военный думает по-другому, если он позволяет человеколюбию взять верх над разумом, он не станет по-настоящему успешным командиром. Как раз в ту минуту, когда он должен быть жестоким и беспощадным, его сердце подаст голос вместо его ума, и сражение будет проиграно.

Потому я намеревался поступать следующим образом: выполнять свою работу хорошо и тщательно, в настоящей немецкой манере, и таким образом завоевать доверие моих начальников. Если мне это удастся, тогда однажды жизненно важная информация сама попадет в мои руки. В таком случае, но только в таком случае, я был готов рискнуть всем.

Это было бы сравнительно легко, если бы я не переживал из-за того, что мне придется переправлять в Англию целую кучу донесений. Как это делать? Помимо всего, с какой вероятностью противник при необходимости сможет выйти на след отправителя? И я совсем не доверял большинству агентов, действовавшим во Франции и в Бельгии. Из каждых трех агентов, возможно, один был искренним мужчиной (или женщиной!), занимавшимся шпионажем из любви к своей родине, а не ради британского золота. Но кто сможет мне сказать, кто из агентов является этим одним порядочным человеком, а кто — двумя другими? Поэтому вопрос связи — самый сложный для разведчика. [12] Я снова сошлюсь на обычный шпионский роман, в котором показано, как искусно — порой слишком искусно — шпион получает информацию, но совершенно опускается намного более серьезная проблема: как этот шпион передает собранную информацию в свой центр. С самого начала я решил, что только в самых чрезвычайных обстоятельствах воспользуюсь услугами сети организованных “почтальонов” и никогда не буду применять шифры и чернила для тайнописи, которые так любят шпионы из романов. Я разработал свои собственные методы связи — намного проще, чем описанные в популярной литературе, но очень эффективные, которые немецкие цензоры практически не могли бы разоблачить. Дальше все зависело от проницательности умных голов, которым эти сообщения направлялись. И следует сказать, в противоположность превалирующему сегодня мнению, Военное министерство НЕ было полностью заполнено идиотами от рождения. В действительности, каждое послание, которое я послал на родину, было правильно расшифровано и понято.

Мне приказано было явиться с рапортом к генерал-майору Цёлльнеру, начальнику штаба генерала Эриха фон Фалькенхайна, который, как известно, был начальником Генерального штаба. А это значило, что именно он был настоящим Главнокомандующим германскими войсками. Номинальным Главнокомандующим, конечно, оставался Кайзер, но его реальное влияние всю войну было ничтожным, и никто, похоже, даже не делал вид, что консультируется с ним. Тут, видимо, стоило бы объяснить нашему читателю особенности немецкого принципа командования. У каждой немецкой армии был командующий, которым был обычно кто-то из принцев либо весьма достойный генерал из какого-то старинного рода. В качестве помощника у командующего был начальник штаба, и во всех практических вопросах именно начальник штаба командовал армией. Если группы армий под командованием Германского Кронпринца и Баварского Кронпринца Рупрехта готовились к битве, то для обсуждения вопросов подготовки к сражению встречались не Их Королевские Высочества, а соответствующие начальники штабов. Уверен, что сейчас всему миру уже известны взаимоотношения между фельдмаршалом Паулем фон Гинденбургом и его начальником штаба.

Я не ожидал, что удача будет сопутствовать мне всегда. Меня направили не в оперативное, как я надеялся, а в разведывательное управление. Но, во всяком случае, это было практически ничуть не хуже, особенно в немецкой армии, где разведке уделялось очень большое внимание и к ее пророчествам и предупреждениям прислушивались куда больше, нежели в армиях стран Антанты. Я на своей шкуре испытал, как разведка британской армии проводила огромную работу и готовила удивительно точные прогнозы, которые, однако, полностью игнорировало оперативное командование. У французов положение было еще хуже.

Моим шефом оказался полковник Вальтер Николаи, возможно, самый успешный офицер разведки из всех стран, участвовавших в войне. Он принял меня очень тепло и объяснил, что попросил назначить меня именно к нему из-за моего знания Англии, которое я приобрел не только за несколько недель плена, но, прежде всего, благодаря посещениям моих английских родственников в довоенное время. Он также был наслышан о моем великолепном английском. Он проверил меня и остался вполне доволен. Затем я узнал, что моей работой будет именно та, которой я так хотел бы избежать — разведка против моей страны. Но, во всяком случае, дело было сделано — и, конечно, при необходимости я всегда мог бы незаметно опустить что-то жизненно важное из своих докладов.

Через несколько дней, которые я использовал для изучения рутинной работы в штабе, меня посадили в маленькую комнату вместе с двумя другими офицерами. Здесь мы занимались массой донесений, поступавших из немецких дивизий, корпусов и армий, действовавших против англичан. Тут были захваченные британские приказы, сообщения о частях на передовой, отчеты о допросах военнопленных и так далее. Моя работа первые пару месяцев состояла в идентификации различных британских дивизий на фронте, определения их номеров и если возможно — точного их расположения. Если у меня возникали сомнения, я всегда мог попросить немецкие армейские части немедленно уточнить неясности — обычно уточнение происходило в форме рейда с целью захвата пленного. Все мои опасения по поводу отсутствия образования в Академии Генштаба исчезли, потому что я уже делал подобную работу на британской стороне и был вполне уверен что смогу сделать то же и для немцев. На самом деле, еще в первые недели этой деятельности, я получил несколько благодарностей, Меня это очень обрадовало, потому что полковник Николаи был не из тех людей, кто расточает комплименты. Это был удивительно жесткий и никогда не устающий работник, и он требовал от своего штата следовать его примеру. У него не было места для лентяев или рутинно мыслящих людей. Ему нужны были люди с идеями, и он безжалостно прогонял всякого, кто не отвечал его стандартам. Потому я был очень доволен, что с самого начала произвел на него хорошее впечатление, потому что мне хотелось бы остаться на этой интересной должности. Конечно, кое-что обязательно должно было измениться в ближайшее время.

За первую неделю не случилось ничего, что потревожило бы меня. Все служащие в штабе офицеры никогда раньше не знали Адольфа, потому встретили меня без каких-либо вопросов. Подробности моего побега были хорошо известны по всей Германии, историю о нем опубликовали многие немецкие газеты, снабдим ее фотографией. Человек, изображенный на ней был одновременно похож и на меня, и на Адольфа. На всякий случай, чтобы вообще больше не возникало никаких вопросов, ко мне на короткое время в гости приехал после своего отпуска лейтенант Фрайберг, с которым мы вместе сбежали из плена, — он как раз ехал на базу подлодок в Вильгельмсхафене для дальнейшего прохождения службы. А так как оказалось, что он родственник начальника полевой железнодорожной службы Генерального штаба генерала Грёнера, то знакомства, с которыми Фрайберг помог мне, могли оказаться для меня бесценными. После его визита Генеральный штаб скорее заподозрил бы в чем-то самого Фалькенхайна, чем меня.

Но уже на второй неделе мне пришлось испытать первый шок. Я шел по улицам Шарлевиля от моего бюро в дом, служивший столовой, когда вдруг услышал за спиной торопливые шаги. Обернувшись, я увидел молодого офицера, сияющего от возбуждения. Он протянул руку и схватил мою, пожав ее так сильно, что мои пальцы заболели.

— Как здорово! — воскликнул он. — Разве это не потрясающе! Как раз тот человек, которого я искал!

Несмотря на то, что я очень долго беседовал с Адольфом обо всех его друзьях и знакомых и видел все оставшиеся при нем фотографии, я не мог вспомнить этого человека. Я никогда ничего о нем не слышал. Все, что я мог сказать с уверенностью — он не был одним из баденских знакомых Адольфа, иначе я встречал бы его до войны. Скорее всего, кто-то из его знакомых по армии. Впрочем, на такой случай стоит воспользоваться старым методом. Очень часто приходится сталкиваться с таким вот знакомым — с человеком, которого вы, вроде бы должны знать, но не можете точно вспомнить, кто он такой. Самый простой и очевидный выход — дать ему выговориться. Рано или поздно он скажет что-то, что даст вам ключ к его идентификации. Так я и поступил. Он, распираемый от восхищения, говорил без остановки. Он сказал, что прочел обо мне в газетах. Он еще раньше хотел лично поприветствовать меня, поздравить с назначением в Генштаб, но в тот момент был в отпуске. Только днем раньше он вернулся и теперь ждал моего обеденного перерыва, чтобы поймать меня. И вот как раз в обед он и встретил меня, сразу бросился ко мне — и так далее, и так далее.

Я не выдавал себя. Я разыграл такой же энтузиазм, как у него. Я очень старался не упоминать никаких имен и использовал только общие фразы.

— Ты все еще на прежней должности? — спросил я его, наконец.

— Нет, — ответил он. — Моя старая рана на ноге все еще беспокоит меня, потому мне пришлось перевестись на канцелярскую работу. Я сейчас руководитель канцелярии: очень важная работа — хотя совсем не та, о которой мы думали в тот день, когда мы впервые поднялись в атаку под Шарлеруа. Помнишь, как мы готовились получить Железный крест вместе? Теперь у тебя он есть, а у меня нет. Дружище, дружище! Не переживай. На войне возможно все.

Через две минуты я понял, кто он. Его звали Конрад Аммер, и как только он упомянул об этом, я вспомнил, что Адольф несколько раз рассказывал мне о нем. Он был молодым младшим офицером и служил под командованием Адольфа, но был серьезно ранен в бою в начале 1915 года. Теперь, очевидно, он тоже получил работу в штабе и как раз такую, которая меня очень заинтересовала — не обещая никакого выражения для индивидуальности, она открывала доступ ко многим важным тайнам германского командования. Как можно упустить такой подарок судьбы? Я договорился встретиться с Аммером этим же вечером. Все послеобеденное время я сидел, уставившись на листок доклада, которым должен был заниматься, но на самом деле я был погружен в свои мысли — каким образом воспользоваться открывающейся передо мной возможностью. Главное — не торопиться зря, мои первые шаги должны быть особенно тщательно продуманы. Я уже понял, что эта война продлится долго. Я знал, что Жоффр и Фош не согласились бы со мной, зато согласился бы Фалькенхайн. Потому если я с самого начала рискну всем, я, возможно, выиграю битву, но если война продлится еще два или три года, то эта победа не даст моей стране большого преимущества. Кроме всего, я с уверенностью мог бы сказать, что ни один английский агент не оказывался на такой удачной должности, которая досталась мне. Было бы глупо потерять такой шанс ради мелких шпионских сведений. Я все время думал о более значительных вещах. Не о краже планов или прочих мелочах, но о том, что говорил капитан Лиддел Гарт: цель битвы это ум вражеского командира. Мне потребовалось бы много времени, чтобы проникнуть на такую глубину, но я был уверен, что это можно сделать. За это время мне в руки могли бы поспасть другие фрагменты полезной информации, которые я смог бы передать своим без большого риска. Такой шанс попался на моем пути как раз перед Рождеством 1915 года.

Так как мой отдел занимался сбором и обработкой информации, а не отдавал приказы, я не мог ожидать, что на своей должности смогу получить какую-либо жизненно важную информацию. Потому я тщательно изучал возможности получения материала из канцелярии Аммера. Я близко с ним подружился, причем искренне, потому что он был очень славным парнем, и у нас вошло в привычку раз в день встречаться с ним в его бюро. Потому все его коллеги — а там было пятнадцать или шестнадцать служащих — перезнакомились со мной, хорошо запомнив мое имя и внешний вид, потому я мог заходить в его бюро без вопросов. В его бюро было три комнаты. В большем помещении сидели обычные клерки, в углу от него размещалась маленькая комната, где работали военные клерки. Здесь готовились самые секретные документы. Туда не мог входить никто, кроме Аммера, его личного секретаря и нескольких офицеров из Генерального штаба. Третья комната была кабинетом Аммера, соединявшаяся дверью со второй. Потому моей первой задачей было получить доступ в эту «тайную комнату». Это было легко, поскольку ею заведовал Аммер, а он был моим другом. Кроме того, мне очень помогало, что мой знаменитый побег из Англии сделал меня популярным среди канцеляристов. Ведь солдаты, занятые бюрократической работой, всегда с восхищением смотрели на людей, действительно рисковавших жизнью.

Дня за три до Рождества 1915 года мы с Аммером беседовали за ужином. Нас обоих ожидал отпуск. Я со своей стороны не стремился на отдых, но зато Аммер очень хотел уйти в отпуск. Он пожаловался, что похоже его надежды на отпуск окажутся напрасными, потому что его шеф, то есть Фалькенхайн, очень занят последние дни, собирая данные об обстановке и составляя прогнозы будущих операций. Все это, говорил Аммер, нужно будет напечатать и разослать множеству людей. А это очень ответственная работа, которую он лично должен контролировать. Аммер надеялся лишь на то, что Фалькенхайн сделает свою работу быстро.

Разумеется, меня это очень заинтересовало. Каждый раз, входя в офис Аммера, я старался держать глаза широко открытыми. Спустя два дня, когда я зашел к ним, чтобы вмести пойти на обед, Я застал его в конфиденциальном кабинете. Большой стол был завален бумагами, которые только что напечатал один из служащих. Аммер внимательно читал каждый листок, сверяя с образцом, лежавшим сбоку. Мне не нужно было быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, что это и есть тот самый доклад, о котором он говорил. Точно так же мне не нужно было быть Государственным министром, чтобы понять, насколько важен этот документ — вероятно, эта была та цель, ради которой я мог бы рискнуть своим положением.

— Что случилось? — спросил я Аммера, выглядевшего чрезвычайно озабоченным.

— О, этот чертов доклад Шефа, — сказал он. — Мне нужно закончить его сегодня вечером. Я боюсь, что мне придется сегодня отложить обед на час или даже больше.

— Могу ли я тебе помочь? — поинтересовался я.

— Мне очень бы этого хотелось, — вздохнул Аммер. — Но мне приказано не показывать его никому из моих служащих, кроме старшего доверенного писаря, потому мне приходится самому заниматься всеми оставшимися канцелярскими делами. Я как раз заканчиваю сверку текста, но теперь мне придется пронумеровать копии.

Я сел рядом с ним. Если бы только я смог достать одну из этих копий, как сделал бы шпион в романе! Но я тут же отказался от этой мысли. Это было просто невозможно. Все копии тщательно подсчитаны. Все должны быть пронумерованы и разосланы важным адресатам, которые перечислялись в секретном реестре. Пронумеровав копию, Аммер отмечал адресата в этом реестре. Похитить копию было нереально, но, по крайней мере, если я помогу Аммеру пронумеровать страницы, я смогу взглянуть на ее содержание.

Так я и поступил. Аммер называл мне номер из регистра, я писал его на верху каждого листа. На пишущей машинке было напечатано семь копий, и каждую нужно было пронумеровать отдельно. Я старательно выписывал цифры самым лучшим почерком — что позволяло, как минимум, задерживать свой взгляд на каждой странице. И когда я догадался о содержании доклада, у меня на голове едва волосы не встали дыбом от удивления. Да, это была информация наивысшей важности.

Однако все было не так просто. За время, пока я пронумеровывал все страницы, я достаточно хорошо запомнил то, что написал Фалькенхайн. Я немедленно понял, что для союзного командования эти сведения представляют жизненный интерес. Но для меня важно было получить хоть какое-то документальное доказательство моего донесения. Очень немногие разведки верят на слово агента — поскольку оно может быть только его мнением, каким бы надежным ни был этот агент. [13] Перед тем, как действовать на основе полученной информации, информацию нужно проверить. Как я говорил, стащить одну из копий не было никакой надежды, но я за время своих прежних посещений уже подметил аккуратность и опрятность, свойственные пожилому солдату, занимавшемуся этой канцелярской работой.

Обычно секретари используют копирку двумя способами, когда печатают длинный доклад. Некоторые пользуются только одним листом копировальной бумаги, подкладывая его каждый раз под листок, который печатается. Это, конечно, самый экономный метод. Другие используют целую коробку копировальной бумаги, подкладывая каждый раз свежую копирку под новый листок, который печатают. Преимущество этого метода состоит в том, что проверку можно оставить до конца процесса, и все исправления можно сделать без использования свежего листа копирки. Вот таким методом и пользовался этот пожилой солдат. Перед тем, как я пронумеровал различные страницы, мне пришлось вытащить шесть листов копирки, лежавших между разных страниц. Тут же мне пришла идея. Дойдя до последней страницы, я увидел, что на ней напечатано резюме — самое важное, что, по сути, содержалось в докладе. Не было ничего легче, кроме как, вытащив листки копирки, случайно уронить их на пол. Я тут же нагнулся под стол, чтобы поднять их, и незаметно подменил один листок из стопки. Другой, смятый, но вполне читаемый, я пристроил в моем ботинке. Когда все было сделано, я положил листы копирки на место и заменил их в коробке. Я был уверен, что никому и в голову не придет подсчитывать листы копирки.

Так и случилось. Закончив помогать Аммеру нумеровать копии, предназначавшиеся для рассылки, включая одну, направленную лично Кайзеру, и зарегистрировав их под теми номерами, которые я сам им присвоил, я с легким сердцем отправился обедать. Теперь у меня было что-то осязаемое и действительно важное, ради чего я подвергался риску несколько последних недель.

Но как передать это в Англию? В квартире, где я разместился на постой, этим же вечером я разгладил копирку и осторожно расправил ее, поместив между двумя толстыми книгами. Конечно, это был новый листок копирки, и использовали его всего один раз. Поднеся его к свету или к зеркалу, его можно было легко прочесть. Во всяком случае, у меня уже было достаточно полное представление о содержании всего доклада, которое я получил во время нумерации копий. Доклад, который я прочел — или, по крайней мере, поверхностно ознакомился — был одним из самых примечательных документов, появившихся во время войны. В нем Фалькенхайн рассматривал современную ситуацию на войне и ее перспективы. Он подчеркивал, что главным противником Германии является Англия, но достать до Англии не представляется возможным из-за мощи ее флота и непреодолимого для сухопутных сил морского пролива. Фалькенхайн считал, что Англия продолжает свою проверенную историей политику — содержать на континенте иностранную армию, чтобы та вела сухопутную войну вместо самих англичан. Только сейчас в роли этой армии выступали французы, а не немцы, как было сто лет назад, во время Наполеоновских войн. Потому, писал он, до того, как справиться с самой Англией, нам следует выбить у нее из рук меч, а этим мечом является Франция. Фалькенхайн также утверждал, что следует не проводить крупномасштабное наступление на Русском фронте — за которое выступали Гинденбург и Людендорф — а нанести вместо него опустошающий удар по французам. На последней странице было резюме его взглядов.

Там говорилось: «(В пределах нашей досягаемости) позади французского сектора западного фронта есть цели, для удержания которых французский Генеральный штаб был бы вынужден отправить на фронт каждого солдата, который у них есть. Стоит им поступить так, как французские войска истекут кровью до смерти — поскольку о добровольном отступлении не может быть и речи — достигнем ли мы при этом нашей цели или нет. Если они не станут поступать так, и мы достигнем наших целей, то это произведет огромное впечатление на боевой дух французов. Для операции, ограниченной таким узким участком фронта, Германии не придется истратить все свои силы в такой степени, чтобы забирать свои войска с других фронтов. Можно с уверенностью сказать, что Германия столкнется лишь с второстепенными наступлениями, которые ожидаются на других фронтах, и она действительно будет располагать достаточными войсками, чтобы ответить своими контратаками. Поэтому она будет совершенно вольна в желании ускорить или задержать свое наступление, усиливать или прерывать его время от времени, в зависимости от своих целей.

Цели, о которых я говорю теперь, — Бельфор и Верден.

Соображения, указанные выше, касаются обоих этих городов, и все же предпочтение нужно дать Вердену. Французские линии в этом пункте только на двенадцать миль отдалены от немецких железнодорожных коммуникаций. Поэтому Верден — самый мощный опорный пункт, с помощью которого при относительно небольших усилиях противник может попытаться сделать весь немецкий фронт во Франции и Бельгии непригодным для обороны. Устранение опасности, как второстепенная цель, было бы настолько ценным с военной точки зрения, что в сравнении с ней, так называемая "случайная" политическая победа в форме "очистки" Эльзаса путем нападения на Бельфор представляется несущественным вопросом». [14]

Единственной проблемой для меня была, таким образом, отправка листа копирки и моего донесения в Англию. Я напечатал по памяти все оценки, написанные Фалькенхайном, используя его дословные фразы, которые мог вспомнить. Много лет спустя я сравнил это донесение с оригинальным текстом документа и увидел, что я тогда очень хорошо сделал свою работу — возможно, мой актерский опыт способствовал быстрому запоминанию. Сообщение я переслал, очень стараясь не оставлять никаких признаков, которые помогли бы идентифицировать меня, на один адрес в Брюсселе, где проживал, пожалуй, самый предприимчивый разведчик нашей секретной службы. Для страховки я через три дня послал ему еще один экземпляр. [15] Но копирку я решил отправить сам, опасаясь доверить ее какому-либо посреднику, каким бы честным и ловким он бы ни был. Британская секретная служба в своей работе против Германии использовала резидентуры в Голландии и в Швейцарии. Там наши агенты работали под видом самых обычных торговцев — причем именно торговлей они и занимались в свое свободное время. Я хранил в памяти с полдюжины адресов, куда мог бы отправить письмо. Но, конечно, тут была опасность, что один из этих адресов уже раскрыт немцами, которые, разумеется, будут перехватывать и контролировать все письма, направленные туда. [16] Но случилось так, что старый друг моего отца работал техническим экспертом на большом электротехническом заводе фирмы «Маас и Ко.» в голландском городе Эйндховене — фирмы, известной сегодня всем в мире как производитель и радиооборудования, и электрических лампочек. Этот старый друг семьи никак не был, конечно, связан с какими-либо шпионскими делами, и не собирался этим заниматься, предпочитая самую спокойную и безопасную жизнь, которую только может вести человек. [17] Но до того как отправиться в Германию, я, на всякий случай, попросил своего отца написать ему письмо. В нем отец попросил его тут же переправлять любое поступившее ему письмо, которое он не понимал, в Англию. Я не слышал от отца, согласился ли его друг, но у меня не было в этом сомнений. Хотя этот пожилой джентльмен оцепенел бы от ужаса от одной мысли, что его используют в качестве шпиона, у него не было возражений против переправки писем, поступавших на его адрес.

Итак, мой план был таким. Я пригласил Аммера отпраздновать вместе Рождество, поскольку отпуск ему так и не предоставили, в одном отеле в Льеже. Там я написал одно или два письма, воспользовавшись конвертами и парой листов писчей бумаги с логотипом отеля. Я написал господам из фирмы «Маас и Ко.» под видом одного из их коммивояжеров, десятки которых, разумеется, работали в Бельгии и Германии даже во время войны. В письме я рассказал, что нашел очень важного клиента и намерен получить от него большой заказ — у большого концерна в Льеже произошла авария, и электрооборудование вышло из строя, потому требуется его полностью заменить. Я приложил полную электросхему и спецификацию требовавшегося оборудования и попросил их как можно быстрее прислать мне свою оценку, указав адрес, где я буду находиться через неделю. Чтобы все отделы оценочной секции могли работать сразу, написал я, я напечатал спецификации в трех экземплярах и приложил все три копии. Я сделал это, скопировав спецификацию из каталога электрооборудования — совершенно обычное дело для того, чтобы любая фирма могла сделать свое ценовое предложение. Тогда я приложил письмо к трем копиям спецификации, и случайно одну использованную копирку оставил между второй и третьей копией. Я надеялся (и предполагал), что цензор, когда откроет письмо, подумает именно так. Эта схема не давала абсолютной уверенности, но как казалось, давала хороший шанс на успех — по крайней мере, не меньший, чем обычные методы связи, которым я не особо доверял.

Так или иначе, но это действительно сработало. Друг моего отца получил письмо, очень удивился его содержанию, и вначале едва не воспринял его всерьез — пока не понял, что для коммивояжера абсурдом было бы направлять такой запрос ему, а не в коммерческий отдел, где должны были бы рассчитать цену. Потом он вспомнил о письме моего отца и тут же переслал непонятное послание в Англию. Два дня спустя мой отец отправился в Военное министерство с видом триумфатора, потому что природное любопытство, конечно, побудило его тщательно проверить лист копирки, а с расшифровкой у него тем более не возникло трудностей. Его не разочаровал и прием, оказанный им обычно столь флегматичным офицером разведки, который неожиданно расплылся в довольной улыбке, увидев маленький листок копирки, который положил ему на стол мой отец.

Возможно, не мне стоило бы об этом говорить, но этот случай раскрытия тайны был одним из самых важных в истории всей войны. Мало того, что был раскрыт план крупномасштабного наступления Фалькенхайна, но мне удалось даже дать его приблизительную дату — за недели окончательного определения дня начала операции. В своем сопроводительном письме я указал, что весь комплект оборудования обязательно будет поставлено до конца февраля.

Так что, когда из полевой открытки, посланной мне (якобы от брата-офицера, сидевшего в английском лагере для военнопленных) я узнал, что мой план удался, я откинулся на стуле в моем доме и громко хихикал. Я чувствовал, что мне действительно удалось сделать что-то важное. Ведь тут Фалькенхайн планировал застать французов в Вердене врасплох. Теперь мое предупреждение даст им, по крайней мере, шесть недель для подготовки. За это время они смогли бы так подготовиться, что буду в состоянии распылить и сорвать угрожающее им наступление.

Но что из всего этого вышло? Сейчас весь мир знает историю Вердена: как Жозеф Жак Жоффр сменил статус этой крепости, чтобы получить его гарнизон под свое непосредственное командование; как войска на месте видели признаки неизбежного наступления; как комендант Вердена, генерал Кутансо, разделял это мнение, но был немедленно отстранен, как только высказал его; как полковник Эмиль Дриан, депутат от Нанси и известный военный писатель, послал предупреждение прямо генералу Жозефу Галлиени, который был Военным министром; как Жоффр высокомерно отверг с порога эту идею в своем известном ответе (который может послужить стандартным примером смешной и глупой волокиты во всей истории), воскликнув: "Но так как эти предчувствия основаны на сообщениях, в которых утверждается о недостатках в состоянии обороны, я прошу вас определить их авторов. Я не могу быть партией по отношению к солдатам под моим командованием, предоставляя правительству по иным каналам, кроме субординационных, жалобы или протесты относительно выполнения моих приказов. Это сделано с намерением серьезно подорвать дух дисциплины в армии".

Что же это за положение вещей, при котором командующий предпочитает не получать вообще никакой иной информации, кроме той, которая поступает к нему исключительно официальным и бюрократическим путем!

Если Жоффр не прислушался к предупреждению полковника Дриана, конечно, тем более, он не прислушался бы и к моему. Мое донесение, вместе с копиркой, было вовремя передано французскому командованию с сопроводительным листом, где объяснялось, что эти сведения поучены от британского офицера, заслуживающего всяческого доверия. Вероятно, ошибку совершило наше Военное министерство. Им следовало послать мое донесение не Жоффру, а Галлиени. Тогда, возможно, срочно были бы предприняты решительные действия, потому что Галлиени был именно человеком действия, не одним из тех, кто спокойно уходит спать каждым вечером, что бы ни происходило на поле боя. Конечно, моя личная гордость была уязвлена, когда я узнал впоследствии, что риск, которому я подвергался, не принес никакой пользы, но особенно больно мне было слышать в последующие недели об огромных потерях, которые понесли храбрые французские «пуалю» по причине полной неготовности. Сегодня все знают, насколько близки были немцы к достижению своей цели — прорыву французской обороны. Каждый знает, как тонка была грань, отделявшая немецкое наступление от полного успеха — от победы, которая могла бы изменить ход всей войны. И как легко можно было бы избежать огромных потерь, которые понесли французы в дни этой отчаянной обороны! «Можно было бы» — самая печальная фраза на любом языке.

ГЛАВА IV

Но, конечно, о том, что мое предупреждение оказалось напрасным, я узнал только много недель спустя, А пока некоторое время после своего успеха я был самым счастливым человеком в немецком Генштабе. Я был уверен, что сделал действительно большую работу. Я ходил по Шарлевилю, как будто город принадлежал мне. В это время я был настолько уверен в себе, что не испытывал вообще никаких опасений. В любом случае, я теперь точно больше не был капитаном Бернардом Ньюменом, а капитаном Адольфом Нойманом. Для уверенности у меня были все основания. Я очень хорошо выполнял вою работу, и мои начальники, очевидно, были мной вполне довольны. Я не чувствовал никакого повода для тревоги. А теперь судите сами о степени моего удивления, когда поздно вечером после одного из посещений армии на передовой я прибыл на свою квартиру, а вестовой сообщил мне, что меня хочет увидеть мой отец!

Можете представить, насколько опасным был для меня этот момент. Как раз этого я никогда не ожидал. Отец Адольфа был майором, вышел в отставку задолго до войны, но потом был призван из резерва и командовал батальоном Ландвера (резервистов) на Русском фронте. Что же он делает здесь? Неужели что-то пошло не так? Но, естественно, мне пришлось немедленно собраться и войти в мою комнату, излучая удивление и радость. Сможет ли отец не узнать своего собственного сына?

Очевидно, он смог. Во всяком случае, отец Адольфа приветствовал меня именно как Адольфа — а почему он должен был поступать по-другому? Он уже говорил со многими моими друзьями. Вспомните, что не было ничего, что могло бы навести его на какие-то подозрения. Потому, почувствовав твердую почву под ногами, я перевел беседу от меня и спросил, почему он здесь. Его объяснение было совсем простым. Его бригаду отвели с Русского фронта для службы на бельгийской границе, потому что войска, занимавшиеся там охранной службой, не справлялись со своей задачей — препятствовать контактам через границу — и требовали себе подкреплений. Так как солдаты в бригаде «моего» отца были сравнительно старыми — во всяком случае, для солдат, поскольку им было уже за пятьдесят, их решили освободить от малозначительных боев с русскими и направить для решения этой задачи. Мой «отец» радостно хихикал при мысли о том, что теперь он будет всего в двадцати или тридцати милях от меня, потому что его штаб должен размещаться где-то в районе Лувена. Возможно, меня эта новость не так радовала, но я, во всяком случае, не подавал вида.

После недолгого разговора я попросил у него прощения, потому что мне нужно было явиться с докладом к полковнику Николаи. Он спросил, может ли он пойти со мной, потому что они с Николаи были знакомы еще с того времени, когда он сам был солдатом. Полковник очень тепло принял его, доброжелательно похвалил меня, и даже намекнул, что меня в самом ближайшем времени могут перевести на очень важную должность. Это обрадовало и меня, и «отца», хоть и по совсем разным причинам. Зато это очень помогло мне в другом аспекте. Мой «отец» упомянул, как сильно моя мать хочет увидеть меня. (Я тут не буду больше использовать кавычки и рассматриваю родителей Адольфа как своих.) Он был уверен, что я вскоре получу отпуск, но теперь я вполне естественно мог подчеркнуть, что меня ждет очень важная работа, и потому мне придется долго ждать, прежде чем я смогу поехать домой. Для моего отца долг офицера, несомненно, стоял на первом месте, потому он согласился без всяких вопросов. Он сам собирался в отпуск только после того, как разместит свой батальон на новом месте. На крайний случай, сказал он, он сможет сказать моей матери и сестре, что я здоров и у меня все в порядке.

Неделей спустя шеф рассказал мне о характере моей новой работы. Он всегда очень тепло обращался со мной. В полковнике Николаи не было ничего от предвоенного образа типичного прусского милитариста. Я непринужденно уселся, закурил одну из его великолепных сигар, слушая его небольшую лекцию о деятельности немецкой разведки — удивительно интересную лекцию, замечу я. Он объяснил мне, почему большая часть действовавших до войны немецких агентов в Англии была арестована немедленно после объявления войны. (Случайно я узнал, что количество этих агентов было сравнительно небольшим — возможно, одна тысячная от числа, существовавшего в воображении нервных старушек и одаренных богатым воображением газетчиков.) Потому Германии требовалось создать новую разведывательную сеть. Что касается морской разведки, то она работала достаточно хорошо, хотя несколько важных агентов были разоблачены и расстреляны, среди них знаменитый Карл Лоди, погибший геройской смертью в Лондонском Тауэре. Но что касается военной разведки сухопутных войск, то ее сети в Англии практически не существовало. До последнего времени это не было серьезной проблемой, поскольку Британская армия была сравнительно невелика, и ее действия не вызывали большой тревоги германского командования. Тут мне хотелось бы заметить, что управление немецкой разведкой радикально отличалось от нашего. У нас национальную службу разведки контролировало Военное министерство. В Германии разведкой управлял старший офицер разведки в Генеральном штабе, а германское Военное министерство осуществляло сравнительно слабый контроль над нею. Каждая из систем обладала своими преимуществами и своими недостатками.

Приблизившись к сути вопроса, полковник Николаи сказал, что он решил использовать для сбора информации в Англии агентов из числа граждан нейтральных государств. Ему не нравилась эта идея: как он всегда подчеркивал, шпионаж это занятие для джентльменов. Но немецких офицеров, способных заняться такой работой, было слишком мало. К сожалению, немец, пусть он и не выглядит как немец, обязательно разговаривает как немец, даже общаясь на иностранном языке. Даже сегодня, я полагаю, число немцев, способных говорить по-английски без всякого акцента удивительно невелико.

Но «нейтралы», конечно, были людьми другой категории. Они могли спокойно приезжать в Англию, если только их национальный паспорт был в порядке. Самой главной проблемой было найти среди них людей с достаточными способностями умом, желавших заняться таким делом. Именно такую работу я и хотел бы получить — съездить в Голландию, отобрать десять или даже двенадцать человек и предложить им подходящую плату, если они согласятся отправиться в Англию и выведать там то, что нас интересовало.

Вкратце он обрисовал мне наши основные вопросы. Они касались формирования в Англии новых армий, их дислокации и численности личного состава, что особенно интересовало правительство. Было уже известно, что армии Антанты планируют мощное наступление на Германию ближайшим летом. После предшествовавших боев за Верден было сомнительно, что французы смогут внести существенный вклад в это наступление, потому англичанам в основном придется вести его в одиночку. Нам нужны подробности — в первую очередь, сколько британских дивизий готовится к переброске во Францию.

Люди, которых я отбирал, должны были, разумеется, хорошо говорить по-английски. Нужно было сделать так, чтобы они были готовы пойти на риск, потому что умный человек вполне может собрать достаточно полезной информации, просто слоняясь вокруг военного лагеря, или даже сидя время от времени в пивнушках, расположенных вокруг казарм. Конечно, одно донесение, основанное на собранной таким образом информации, не принесло бы никакой пользы, но если собрать много таких донесений, то из этой мозаики вполне можно было бы «склеить» такую картину, которая много о чем бы сказала понимающему офицеру.

Вот такие указания я получил. Шеф увидел, что мне нравится эта работа, но не знал почему. Даже если бы попытался, он не смог бы подыграть мне лучше. Действительно, мне сейчас придется покинуть Генеральный штаб на некоторое время, но я, как минимум, могу быть уверен, что к моему предупреждению о Вердене прислушаются. Зато теперь у меня появлялась возможность бывать в нейтральной стране, откуда можно было отсылать целую кучу бесценной информации, в том числе и очень важные детали о деятельности немецкой разведки во Франции.

Но даже на этой стадии, однако, я был достаточно прозорлив, чтобы найти для себя заранее оправдание, которое могло бы оказаться необходимым. Я подчеркнул, что нейтралы, занимающиеся разведкой просто за деньги, не очень надежные люди. Полковник Николаи оценил мой комментарий: таким было и его собственное мнение. Он согласился, что поставил передо мной трудную задачу. Он знал, как трудно найти правильных людей и держать их под контролем. Он был бы очень благодарен мне в случае удачи, но не стал бы ругать меня за неудачу. Именно такой гарантии я и хотел, и несколько дней спустя, после обсуждения всех основных деталей этого предприятия с моим непосредственным руководителем, я пересек границу с Голландией с легким сердцем — и в гражданской одежде. Теперь и меня непосредственно могли бы арестовать как шпиона — хотя, конечно, даже в этом случае мне не угрожала бы смертная казнь. Но шпионаж в большинстве стран, даже когда он не направлен против данной страны, все равно является наказуемым преступлением.

Но что стоил такой риск после тех, которых я уже избежал? Помимо всего, для меня все было прекрасно подготовлено. Я теперь стал младшим партнером фирмы «Диркс и Ко.», главный офис которой был в Роттердаме. Туда я поспешил, и был должным образом принят управляющим директором. Мне предоставили отдельный кабинет, секретаршу — немецкую девушку, и почти неограниченный банковский счет. Вот так я начал свою работу. Причем и с этой работой я хорошо справлялся. В целом, из многочисленных претендентов, которые ответили на неопределенные запросы, которые я распространял по всем направлениям, я выбрал шестнадцать мужчин. Я обучал их в небольшой школе. И обучил их настолько хорошо, что из шестнадцати агентов не менее тринадцати были арестованы в Англии! Из них двенадцать были приговорены к длительным срокам тюремного заключения. Трем другим, которые убежали, удалось это благодаря официальному попустительству, потому что было очевидно, что они не смогут принести большого вреда, находясь под контролем, и информация, которую они соберут, как бы много ее ни было, фактически будет стоить не больше газетной сплетни.

Рассмотрев свое положение, я подумал, что оно, похоже, слишком подвержено риску и крупномасштабное. Несмотря на гарантии моего начальника, офицеру, который вернется с задания с одними лишь провалами, вряд ли предоставят снова важную работу. Потому я решил, что должен сделать кое-что отчаянное, чтобы оправдать мое назначение. “Шпионаж — занятие для джентльменов”, - вспомнил я любимую фразу моего шефа. Исходя из этого, я послал памятную записку полковнику Николаи, где написал, что попытки нейтралов меня настолько разочаровали. Хотя, конечно, попасть в Англию было для меня самой простой вещью в мире, я обязательно принимал все меры предосторожности. Я путешествовал как голландский купец и носил громоздкую одежду, типичную для таких людей. У меня даже был голландский паспорт. (Паспорта были совершенно бесполезны как методы идентификации, поскольку каждая воюющая страна обладала небольшой мастерской, которая могла изготовить любое количество паспортов любой другой страны — и изготовить с очень высоким качеством, так что только опытный эксперт, располагающий достаточным временем, смог бы, возможно, обнаружить различие.)

После прибытия в Англию, как только я удостоверился, что никто за мной не следил, я отправился к себе домой — где, само собой разумеется, мои родители очень удивились и обрадовались, увидев меня. Затем я надел мой собственный мундир и явился для доклада в Военное министерство. Там, естественно, меня тоже ждал самый теплый прием. Я не только получил подтверждение, что мое сообщение о Вердене было получено, но я смог еще предоставить много другой информации, особенно о работе немецкого штаба и также о количестве боеспособных дивизий на Западном фронте, включая подробные сведения о тех, которых должны были перебросить из России. Фактически, мой перекрестный допрос в Военном министерстве почти напоминал допрос третей степени по интенсивности, поскольку с полудюжину руководителей департаментов хотели поговорить со мной. Я даже имел честь довольно долго беседовать с самим лордом Горацио Китченером. Он был замечательным человеком. Как и Хейг, Китченер не был словоохотлив. Он сидел, смотря на меня целую минуту, которая для меня тянулась намного дольше, — а затем задавал вопрос одним предложением, состоявшим из всего пяти-шести односложных слов. Но многословие не самое главное, и когда я впоследствии обдумал это, то понял, что та полудюжина простых слов охватывала всю суть вопроса.

Я просил предоставить мне немного информации, которую я мог бы использовать, чтобы показать, какую хорошую работу я проделал. Об этом мы легко договорились. Три новых дивизии собирались отправиться во Францию. Всего через пару недель немцы в любом случае обнаружили бы их присутствие на фронте. Не было никакой разумной причины, почему бы не сообщить противнику эту информацию немного заранее — особенно, как я уже говорил, по той причине, что предстоящее нападение не было уже никакой тайной для немецкого командования, даже его точное место. Поэтому этот лакомый кусочек информации фактически не причинил бы делу союзников ни малейшего вреда, а мой очевидный блестящий успех, конечно, помог бы мне очень существенно укрепить свое положение.

Я приехал полностью по своей собственной инициативе и не имел никакой связи с секретной службой, уже организованной в Англии. Перед моим возвращением, однако, я позвонил одному человеку, имя и адрес которого я уже знал — именно он пытался передавать сообщения моих неудачных агентов. Странное совпадение, но этот человек был арестован как раз через день, после моего посещения его парикмахерской, которая была его прикрытием!

Мое возвращение в Голландию прошло без труда, и, проведя день или два в Роттердаме, где я «подчистил» свои дела, я помчался назад в Генштаб. При этом я не просчитался, предвидя, что мое приключение получило бы самое полное одобрение, если бы я возвратился с успехом. Пусть моя информация фактически была довольно скудной, это, тем не менее, было уже кое-что абсолютно определенное. Я видел эти три дивизии в их лагерях; я даже установил точную дату, когда их пошлют во Францию; я видел обучение солдат и сообщал, что они были довольно слабы в подготовке, уступая тем, которые сражались под Лоосом предыдущей осенью. Это, конечно, был мой преднамеренный обман, поскольку эти три дивизии были столь же хороши, как любые другие, которые Англия когда-либо отправляла на войну. Мне хотелось обратить внимание немецкого командование на плохое качество будущих наступающих войск, чтобы немцы выделили меньшее количество своих дивизий для отражения этого наступления. В данном случае, фактически, именно так и случилось, но, к сожалению, громоздкие планы британского командования и отчаянное сопротивление каждого, даже небольшого, немецкого подразделения полностью разрушило все надежды, которые я питал в этой связи.

Я, похоже, был обречен постоянно сталкиваться со сравнительными контрастами. Всего несколько месяцев назад я был представлен Королю Англии и Кайзеру Германии; теперь, только несколько дней спустя после долгого разговора с лордом Китченером, я уединился на целый час с самим генералом фон Фалькенхайном. Фалькенхайн мало чем отличался от Китченера во многих отношениях — он был более словоохотлив, но и у него был мозг профессионального военного — холодный и расчетливый. Я часто думал впоследствии это, если бы только у Китченера были преимущества Фалькенхайна. Каким изумительным Главнокомандующим стал бы он. Но тогда Китченер не знал абсолютно ничего об европейских делах. Сердцем и душой он был в его любимом Египте, и стоило нескольким сотням турок подвергнуть Египет опасности, как он готов был отвлечь целые армии для его защиты. Если бы он обучался по тем же принципам, что и Фалькенхайн — думавший всегда в терминах европейских, а не колониальных войн — и в особенности, если бы он (как, впрочем, и все наши другие генералы) с самого начала своей службы на должности младшего командира привык бы справляться с большими войсковыми соединениями вместо несчастных бригад и разношерстных дивизий, которые могли бы использоваться на маневрах, тогда история войны, возможно, была бы написана совсем по-другому

Как только мой доклад был готов, и я прошел неизбежный перекрестный допрос руководителей различных других отделов штаба, полковник Николай естественно предложил, что мне хотелось бы отправиться в отпуск. Это было странное положение: в немецкой и в любой другой армии 99,9 процентов офицеров и солдат всегда хотели получить отпуск. Недостаточное количество предоставляемых отпусков было главной причиной для жалоб на войне. А тут я, которому раз за разом едва ли не каждую неделю предлагали отпуск, отказывался от него! Все же рано или поздно мои постоянные объяснения отказа от отпуска большой нагрузкой на службе и военным рвением стали бы слишком неправдоподобными. Во время мимолетного визита в Англию я фактически уже сделал один предварительный шаг. Я посетил Адольфа. Бедный парень был вынужден провести остаток войны в тюрьме на острове Уайт. Его, конечно, не рассматривали как преступника; больше того, во многих аспектах он жил даже в лучших условиях, чем обычный военнопленный. У него была небольшая комната в крыле начальника тюрьмы и все виды привилегий — кроме одного. Хоть он и не знал этого, ни одно из написанных им писем никогда не попало к нему домой.

Я получил необходимое разрешение и посетил его в его тюрьме. Он, конечно, не мог понять, что все-таки случилось. Почему именно его отобрали для такого одиночного заключения? Я не мог сказать ему правду, но предположил, что он, должно быть, сам доставил себе неприятности в лагере для военнопленных — думал ли он когда-либо о попытке побега? Да, да, сказал, он конечно, думал. Каждый офицер думал об этом. Тогда, заметил я, он, вероятно, как-то раз проболтался об этом. Возможно, его подслушали, и это намерение стало известно британским властям. Это могло быть причиной его заключения. Адольф почесал затылок и предположил, что это объяснение, пожалуй, правдоподобнее любого другого ответа. Что сказал бы он, если бы узнал, что я фактически исполнял его роль в немецком штабе, этого я не знаю. Скорее всего, у него случился бы припадок ярости

Мне легко было разговорить его о доме, поскольку он был уже очень обеспокоен тем, что в течение прошлых трех месяцев он не получал никаких новостей — естественно, так как все его письма из дома автоматически приходили ко мне. Я предполагаю, что я был всегда тенью за макушкой Адольфа, и я уверен, что он не раскусил того, как я непрерывно высасывал из него информацию. Я задал ему много вопросов, намекая на то, что моя мать могла бы что-то узнать через своих родственников в Эльзасе. Таким образом, я задал ему кучу наводящих вопросов, пополняя то большое количество информации о нем и его домашней жизни, которой я уже обладал. Бедный старина Адольф! Он горько жаловался, что англичане украли все его частные бумаги и даже его бумажник с фотографиями. Он не подозревал, что эти бумаги лежат в моем кармане, что его документы и письма оказали мне огромную помощь, что именно собственноручно написанные им письма помогли мне научиться копировать его почерк, и что его фотографии помогли мне сохранить в моей памяти множество образов, которые я никогда не забуду. Я был рад развить эту тему, поскольку это открывало передо мной новые возможности. У него было две или три групповые фотографии сослуживцев по полку и так далее, и я думал, что мне стоило бы знать имена этих людей на тот случай, если я случайно столкнусь с ним. Я вспомнил свое временное замешательство, когда я в первый раз встретился с Аммером. Их лица я уже запомнил. Потому я сказал, что попрошу начальника тюрьмы вернуть Адольфу его фотографии и бумаги. Я ушел и очень скоро вернулся с целой стопкой фотографий, которые я, конечно, предварительно скопировал. Адольф был восхищен. Он походил на ребенка с новой игрушкой, снова и снова пересматривая фотографии. И тут я воспользовался возможностью, чтобы задать необходимые вопросы и получил на них ответы. В целом эти три часа, включая обед, которые я провел с Адольфом, были для меня необычайно полезны.

Мог ли я теперь рискнуть отправиться в отпуск? Я обманул отца Адольфа, это верно, но, как гласит пословица, глаза матери намного острее. Однако проблема разрешилась сама по себе. Приблизительно через две недели после своего возвращения я получил телеграмму от моего отца. (То есть, конечно, от отца Адольфа. Этот рассказ, похоже, становится немного запутанным). Моя мать была серьезно больна — сам он тут же получил специальный отпуск. Если бы я смог устроить это, поехал бы я с ним, встретившись с ним в Льеже на следующий день в полдень? Я не колебался ни мгновения. Эту возможность мне точно была послана небесами. Даже мать не заподозрила бы человека, которого бы ей как ее сына представил его отец, а раз моя мать больна, это не будет обострять ее критические способности.

Может быть, я уделяю слишком большое внимание этому вопросу, но друзья, которым я описал свои военные приключения, всегда больше всего спрашивают именно об этом моменте. Они могут понять, что я смог обмануть сослуживцев по армии, но не могут вообразить, как получилось, что меня приняла как Адольфа его собственная семья. На самом деле, как я подчеркивал, это было проще, чем кажется. Не одна английская мать была почти не в состоянии узнать ее собственного сына, когда он вернулся с войны, настолько он менялся — менялось его тело, иногда сгорбленное от усталости, иногда намного более здоровое, чем прежде, иногда развалина с издерганными нервами. Разве редки случаи, когда жены не узнавали их собственных мужей? Пусть я был почти на один дюйм выше Адольфа — хорошо, но разве армейская жизнь не могла привести к увеличению роста? Кроме того, по комплекции я был немного шире, так что простое различие в высоте не было настолько заметно. Мои волосы были того же цвета — для постороннего взгляда, во всяком случае — и, что было самое важное, мои глаза почти не отличались по цвету от его глаз. А ведь именно глаза составляют основной признак лица. Мой цвет лица был, конечно, более румяным, чем у Адольфа, но и здесь снова война была достаточным объяснением. Мое самое большое преимущество состоит, конечно, в том факте, что никто не имел ни малейшей причины для подозрений; все же я полагал, что удача, в конце концов, оказала мне хорошую услугу, подвергнув меня опасности и открыв затем новые возможности.

Я встретился с отцом в Льеже на следующий день. Он чрезвычайно волновался — я помнил, что он и моя тетя Гретхен всегда были людьми типа Дарби и Джоан. Поезд шел медленно и переводился на запасной путь, пропуская любой другой состав, идущий к фронту, и только в ранние часы следующего утра мы приехали домой. Там мы нашли мою мать, конечно, в достаточно плохом, но не совсем в таком безнадежном состоянии, как понял мой отец из телеграммы. Она была, однако, очень слаба и не могла держать глаза открытыми больше чем несколько минут. Хотя, конечно, я чрезвычайно сожалел о ней — я очень любил ее, даже до того, как она стала моей матерью — все же, хоть я надеялся, что она быстро выздоровеет, я благословлял ее болезнь, потому что она избавила меня от страха разоблачения. С сестрой у меня не было никаких проблем. Я знал ее достаточно хорошо, и Адольф много рассказывал о ней: письма, которые я получал из дома, были чрезвычайно полезны. Я знал мужчину, за которого она собиралась выйти замуж. Она тоже так сильно переживала за свою мать, что ей было просто не до того, чтобы в чем-то меня подозревать.

Откинувшись в кресле тем вечером, я совершенно расслабился. Все прошло слишком легко. Мне следовало бы знать, что как раз в такие моменты судьба обычно наносит свой подлый удар. Девушка-служанка — типична я миловидная баденская крестьянка — как раз убирала со стола. Я остался в комнате и курил сигару, отец и сестра уже ушли в спальню матери. Девушка закрыла за ними дверь, и я заметил, что она сделала это очень тихо. Уже одно это должно было бы насторожить меня, но то ли после хорошего обеда, то ли после столь успешного преодоления испытаний, которых я так опасался, я не знаю, но мой ум не проявил такой прозорливости, которой следовало бы ожидать. И когда девушка подошла ко мне на цыпочках и прошептала с широкой улыбкой: — Ханси встретит вас в кабинке для переодевания завтра утром в семь, — я, к сожалению, должен сказать, что выказал слишком сильное удивление.

Кто эта Ханси? Я ведь так старался узнать от Адольфа все возможное о его любовных приключениях, если они были. Я был вполне уверен в себе, что после моих бесед с ним, фотографий, которые я видел, и моих довоенных посещений его дома, вполне непринужденно смогу поговорить с любым из его друзей-мужчин. Что касается его женщин, если таковые вообще были, я не был так уверен. Были ли у него женщины? Я решил, что нет. Перед войной Адольф был естественно застенчивым, очень стеснительным и сдержанным молодым человеком. Во время любого из моих посещений не было даже намека на какой-то роман, благородный или нет. Он не был помолвлен, ничего не говорил о женитьбе и так далее. Я ведь столько информации выкачал из него во время моей последней встречи с ним.

— Очень трудно оставаться здесь одному, — сказал я ему. — Достаточно плохо сидеть без мужской компании, но еще хуже оставаться без женщин.

— О, женщины меня не волнуют, — Адольф ответил. — И никогда не волновали.

Я верил ему, потому что не было ни малейших свидетельств о хоть каких-то амурных его делах. Все же мне следовало бы знать, что даже у застенчивых, стеснительных мужчин бывают небольшие тайные романы; и в любом случае мне не следовало бы показывать свое удивление, даже если бы служанка прошептала мне, что в доме пожар. Человек, живущий в ситуации и обстоятельствах, подобных моим, должен быть всегда готов ко всему.

В тот момент, когда я так непреднамеренно поднял брови, я понял, что совершил ошибку, поскольку видел, что в ее взгляде на секунду отразилось удивление. Немедленно я опомнился — я ведь не просто так был раньше актером.

— Ах! — прошептал я. — Именно это меня так интересовало. Значит — завтра в семь часов утра! Хорошо! Я буду там!

Ее взгляд тут же изменился. Она снова заулыбалась, шаловливо взглянув на меня, пока она двигалась по комнате. Фактически, взгляд ее был таким милым, что если бы не ее собственное замечание, я подумал бы даже, что и у не самой была какая-то любовная интрижка с Адольфом. Однако это было очевидно не так; но кто же эта Ханси?

Я задумался, продолжая курить сигару. Как мне лучше всего поступить? Задать наводящие вопросы моей сестре? Но это могло бы привести только к новым осложнений, и в любом случае не принесло бы мне большой пользы — ведь Ханси достаточно распространенное время, и в небольшом городке могло бы быть сто девушек по имени Ханси. Нет, я решил, лучше всего самому прийти в кабинку для переодевания в семь утра и лично все проверить. По крайней мере, на сей раз я был предупрежден. Я знал, что я должен встретиться с кем-то по имени Ханси, и, скорее всего, это будет романтичным свиданием. Потому, перед тем, как пойти спать, я сказал отцу, что хочу завтра утром встать рано и пойти искупаться в озере. Отец вздрогнул от этой идеи — как я и рассчитывал — потому что было все еще очень холодно, а озеро наше питали воды рек, стекавших с горных вершин, где еще лежал снег. Но конечно, мне на самом деле совсем не нужно было купаться, нужно было только зайти в кабинку.

Следующим утром я был там достаточно рано, но Ханси пришла еще раньше меня. Я вошел в небольшую деревянную хижину и нашел ее там, жажда любви была написана у него на лице. По крайней мере, это точно не нуждалось ни в каком объяснении. Стоило нам оказаться там, как она бросилась ко мне, обняла, бормоча, срываясь в рыдания, как рада она меня видеть. Она бормотала об ужасах, которые принесла ей война, и так далее, и так далее — бормотания любви многих миллионов жен и матерей в те ужасные времена. Значит, вот что было тайной Адольфа! Ладно, он сделал довольно хороший выбор. Я должен отдать ему должное. Я прекрасно рассмотрел ее, поскольку она так близко прижалась ко мне, и я должен сказать, что она была очень красивой — немного пухлой, как многие девушки в Шварцвальде, но крепкая, здоровая, с чистым и приятным лицом. Но все же, почему Адольф ни разу даже не намекнул на нее? Однако сейчас следовало разыграть любовную сцену. Хорошо, я мог сделать и это! Я же все-таки сыграл Ромео и полдюжины других не менее романтичных ролей.

Я успокоил ее. Мои заявления привязанности были вполне обычны, но они очень хорошо удовлетворили ее. Тут важна манера, в какой вы говорите о таких вещах; даже уклончивая фраза может означать много, если правильно ее произнести. (Впрочем, это, пожалуй, самая большая трудность для начинающего драматурга — он пишет свои диалоги в слишком сильной манере, не учитывая, какую роль играет выдающееся мастерство актера, никогда не предполагая, что самая обычная фраза может казаться чрезвычайно сильной в устах человека, понимающего свою работу.) Конечно, Ханси хорошо подыгрывала мне, и я был абсолютно уверен, что у нее не возникло никаких подозрений. Было, конечно, необходимо узнать еще кое-что о ней, но это, несомненно, удастся мне со временем. Когда она преодолела первый шок от удивления и радости встречи, ее язык, естественно, начнет лепетать, и тогда я узнаю все, что нужно.

Увы, здесь это не удалось так легко. Она тут же прекратила рыдания, схватила меня за руку и воскликнула: — Ну, пошли! Пошли! Смотри, я принесла его сюда!

Она втянула меня через дверь в отделение кабинки, предназначенное для переодевания женщин. Там, к моему изумлению, я увидел местный вариант детской коляски, в которой отдыхал крепкий младенец, я думаю (хотя я неопытен в таких делах), приблизительно годовалый! Взяв меня за руку, Ханси гордо подвела меня к детской коляске. Ребенок спал. Она попыталась разбудить его, но я мягко остановил ее.

— Нет, нет, пусть спит! — прошептал я. Я был ей очень благодарен, что в своей фразе она дала мне признак пола ребенка; иначе я, возможно, сделал бы непростительную ошибку.

После того, как я с удивлением посмотрел на младенца, и назвал его всеми ласковыми именами, подходящими к такому случаю, мы снова ушли в соседнюю комнату, и любовная сцена продолжилась. Эта девочка, конечно, без памяти любила Адольфа, я подумал. Но он точно был настоящей темной лошадью, поскольку она лепетала про множество вещей, которые он говорил ей — используя фразы, которые я и представить не мог, исходящими из его уст. Но влюбленный мужчина может порой произносить такие слова, которые заставили бы его краснеть в любом другом случае.

— Ты же помнишь ту июльскую ночь? — спросила она. — Когда ты уже знал, что война близко? Как мы сидели там под горой у водопада, и как ты говорил мне, что любишь меня?

— Конечно, я помню, — прошептал я, крепко ее обнимая. — Неужели ты думаешь, что я смогу это забыть?

— О, это было так странно, — продолжала она. — Ведь ты всегда был таким тихим и сдержанным. Было так необычно слушать, с какой любовью и страстью ты тогда говорил. Да, я была удивлена.

И я был удивлен! Я никогда не подозревал, что Адольф способен на что-то подобное.

— Я любил тебя уже задолго до этого, — возразил я, — но боялся сказать об этом. Ты казалась мне такой красивой, а я, как ты сказала, был таким стеснительным.

— О, но почему ты должен был быть таким стеснительным? — проворковала она. — Ты человек благородного происхождения, а я служанка! Ох, как много горя принесла эта война, но, по крайней мере, мне она принесла счастье, потому что ты наверняка никогда не сказал бы, что любишь меня, если бы не эта мрачная тень близкой войны и тревожная атмосфера, которую она принесла. Я уверена, если бы не война, ты так и остался бы таким же стеснительным, чтобы любить меня, и я никогда не родила бы для тебя ребенка.

— Но ты ведь не слишком ругаешь меня теперь? — предположил я, начав понемногу понимать ситуацию.

— Ругать тебя? — воскликнула она. — Нет, конечно, нет! И за что, разве не я сама предложила себя тебе? Я набралась тогда храбрости и до сих пор едва ли не страдаю от стыда. Но я выбросила у себя это из головы, потому что эта ночь подарила мне тебя, а нашего малыша нам обоим. Ругать тебя! Почему, ведь это ты тогда сопротивлялся, говорил о женитьбе — разве не помнишь? Ругать тебя! За что, за самый счастливый момент в моей жизни — только ты и я?!

Положение становилось немного щекотливым. Она прильнула ко мне, снова переживая ту сцену у водопада — очень красивую сцену, очень естественную сцену, ту, которая наверняка разыгрывалась у тысячи водопадов и в сотне тысяч других мест на Земле в подобных обстоятельствах. Но было слишком очевидно, что она хотела именно повторения этой сцены здесь и сейчас. Признаюсь — я не знал, как поступить. Передо мной стояла очень красивая девушка, жаждущая от меня любви: моим долгом было дать ей эту любовь, чтобы поддержать свою роль. Но я больше думал об Адольфе. Разумеется, есть границы того, что может позволить себе разведчик; он может занять место человека, воспользоваться как своими его отцом и матерью, но может ли он поступить так же с его любимой? Я знаю, как решил бы эту проблему драматург викторианской эпохи, но его решение едва ли отвечало бы моим нынешним обстоятельствам. Мой ум долго потом горько волновал этот эпизод — я чувствовал, что это был самый грязный трюк, который сыграла со мной моя профессия.

Так как Адольф все еще жив и достаточно известен в его родном городке, мне придется согласиться с тем, что предать этот инцидент огласке было с моей стороны, вероятно, признаком дурного тона. Хотя, как вы это легко можете себе представить, это был один из самых волнующих и интересных моментов в моей карьере. Потому я должен сказать в этом месте, что я никогда не рассказал бы эту историю публике без полного разрешения со стороны Адольфа и — что еще более важно — его жены. Позвольте мне тут забежать немного вперед, чтобы проследить судьбы героев этого эпизода. После войны Адольфу потребовалось некоторое время, чтобы простить мне то, что я выступал под его именем. Но он был таким добродушным парнем, что не мог сохранять враждебные чувства долго. Потому мы уже много лет снова дружим и часто ездим друг к другу в гости. Сейчас Адольф состоит в счастливом браке — не с Ханси, а с девушкой своего круга. Очень жаль Ханси, потому что ее положение сейчас едва ли лучше, чем у мертвой. Во время налета английской авиации на Фрейбург она была в подвале дома, в который попала бомба. Подвал был набит людьми — их была дюжина или больше в очень небольшом помещении. Половина их погибла мгновенно, остальные были похоронены заживо. Представьте себе эту сцену — шестеро мертвых и шестеро живых, замурованных в темном подвале. Проходили часы. Выжившие потом описывали агонию, в состоянии которой они ожидали спасения, которого могло и не быть. Пока наконец-то подвал откопали — что произошло спустя двое суток, еще два человека умерли — от безумия! И Ханси не погибла, но сошла с ума.

Адольф сделал все, что только мог сделать мужчина. Он очень любил эту девушку — хотя, как мне кажется, этот ”амур” был лишь следствием эмоционального момента накануне неизбежной войны. Самые знаменитые психиатры Европы осматривали Ханси, но ничего не могли для нее сделать. Потому Адольф поместил ее в приватный пансион, где к ней относились со всем вниманием. Это все, что можно было сделать — пока человеку позволено быть столь же милосердным по отношению к своим сородичам, как к своим собакам.

Конечно, Адольф очень серьезно позаботился и о своем сыне. Мальчик получил первоклассное образование, как и у многих других “детей любви”, у него оказался прекрасный ум. Я без колебаний могу предсказать, что через немного лет он станет одним из самых блестящих физических химиков Германии — а это немало! И он вовсе не страдает от стыда, потому что носит фамилию Адольфа, и к нему относятся как к его сыну.

Адольф женился только в 1925 году. Когда я услышал от него эту новость, я засомневался в нем — пока не встретил его жену. После ужина в их доме — в той самой комнате, где когда-то служанка шепотом передала мне сообщение, послужившее поводом к этой драматической сцене — мне было немного не по себе, как любому, хранившему тайну другого человека. Но именно жена Адольфа обрадовала меня.

— Вы не спросили о сыне Адольфа, Бернард, — заметила она. Потом, видя мое замешательство, добавила: — Он вырос в славного мальчугана — очень похожего на отца. На следующей неделе он приедет к нам на выходные.

В порыве благодарности я встал и поцеловал ее: для меня было большим счастьем встретить девушку с таким здравым умом.

Позже тем же вечером я обсуждал с ними эти воспоминания, которые к тому времени я уже написал.

— Конечно, — сказал я, — я выбросил этот эпизод.

— Но почему? — спросила она. — Это же самый пикантный случай в вашем рассказе.

— Я согласен. Но…

— Вам не нужно думать об Адольфе, не нужно ведь, да, дорогой?

— Нет, конечно, я не возражаю, — согласился Адольф.

— Я больше думал о вас, чем об Адольфе, — сказал я. — У мужчины могут быть романы по разным причинам, и никто не подумает о нем плохого. Его девушке достается более трудная доля — но не самая трудная. Больше всего насмешек выпадает на долю обманутой жены. Вы, правда, не совсем обманутая жена, поскольку в то время вы еще не были замужем…

— Но я вовсе не обманута, — прервала она. — Адольф рассказал мне все задолго до того, как женился на мне. Но, Бернард, ваш рассказ очень важен — это история. История войны состоит из рассказов о войне, описывающих ее с тысяч точек зрения. Мы не должны искажать историю — так учил меня мой старый профессор — и ничто другое тоже не следует искажать. Кроме того, как ваш рассказ может повредить мне, если я уже давно признала ребенка Адольфа? Я не люблю уверток. Я люблю чистую правду.

В этом была вся Анни. Когда она взглянула на меня своими ясными честными глазами, я больше не колебался.

— Но имейте в виду, что вам нужно будет сделать то же самое! — шаловливо пригрозила она мне. — Помните, что вам тоже придется все рассказать вашей будущей жене, перед тем как вступить с ней в брак!

Потом мы печально помолчали, подумав о Ханси. Я подумал еще и о Сюзанне, но Ханси мне было жаль больше. Сюзанна просто умерла; а Ханси все еще страдает каждую ночь, переживая заново агонию того воздушного налета, прижимая к себе подушку вместо своего ребенка.

ГЛАВА V

15 сентября 1916 года состоялся дебют танка на войне. Танки оказались для немцев полнейшим сюрпризом — ни один другой секрет войны не охранялся так тщательно. Я это знаю точно, потому что хотя мы и получали расплывчатые намеки от наших агентов в Англии о том, что англичане готовят какое-то новое оружие, все усилия немецкой секретной службы проникнуть в эту тайну оказались тщетными. Хоть какую-то ценность представляли собой разве что донесения одного нашего агента о том, что англичане изобрели машину, которая может резать колючую проволоку. Этот агент не смог разузнать подробности и очевидно сам придумал их, пользуясь собственной фантазией. Он описал какого-то механического кролика, который может пролезать через ничейную полосу и разрезать проволоку каким-то непонятным способом.

Из сорока девяти танков, выделенных для атаки в этот знаменитый день, ставший одной из вех в истории этой войны и военного искусства вообще, только девять смогли с успехом выполнить свою задачу. И, как нам известно, эффект от этой атаки был огромен! Тут же возник спор — можно ли было раскрыть секрет танка, обладая лишь такими мелкими крупицами знаний? Если девять танков добились такого успеха, то что могли бы сделать девятьсот и так далее. Дебаты продолжаются по сей день. Пока многие говорят о том, что требовалось нанести немцам любой возможный удар, как только подвернется возможность, и пока дискутируют о необходимости испытать танки в условиях современной войны, в моем мозгу, во всяком случае, нет сомнений, что если бы мы продержали танк в секрете подольше, пока у нас не было бы хотя бы несколько сотен машин, тогда мы смогли бы использовать их в одном лишь наступлении, которое могло бы оказаться решающим.

Как я уже говорил, военные специалисты — и не только они — спорят над этим вопросом с самого начала. Но есть момент, с которым вы столкнетесь в любой из этих дискуссий — как случилось так, что немцы, получив первое предупреждение на Сомме во время слабой танковой атаки, не приняли никаких эффективных контрмер? Почему массированное танковое наступление у Камбре годом спустя оказалось для них таким неожиданным? Мне кажется, никто из спорящих пока не нашел приемлемого ответа на этот очень важный вопрос. Но я думаю, что то, что я сейчас скажу, будет им очень интересно.

Летом 1916 года в высших эшелонах германского командования произошли неожиданные и резкие изменения, которые оказали большое влияние и на мое положение, и на мои возможности по-прежнему оказывать полезные услуги Англии. Я помню, как одним августовским утром в мой кабинет ворвался полковник Николаи и приказал мне собирать вещи для отправки на Восточный фронт. Я был очень удивлен. Мне не приходила в голову ни одна причина для моего перевода на Восточный фронт. Какую пользу я мог бы там принести? (Я не упоминал, конечно, о том, что перевод на Русский фронт на восемьдесят процентов снижал эффективность мой разведывательной работы для Англии.) Но у полковника Николаи не было времени для дискуссий. Он просто отдал приказ, подчеркнув, что я получу полные инструкции уже в поезде. Он также подробно перечислил документы, которые мне следовало взять с собой. Со своей обычной тщательностью Николаи уже отсортировал эти бумаги для меня. Итак, несколько часов спустя я уже сидел в поезде, ехавшем на восток. Вместе со мной ехали три или четыре офицера из Генерального штаба, в более высоких званиях, чем я. Из разговора с ними я и узнал причину нашей миссии. Оказалось, что генерал Эрих фон Фалькенхайн, начальник Генштаба немецкой армии и реальный Главнокомандующий, практически уже попал в опалу. Кайзер утратил доверие к нему. (Я помню, что некоторые английские газеты того времени полагали, что падение Фалькенхайна было связано с британской победой на Сомме. Но это неверно. Фалькенхайн пал не из-за Соммы — где, как мы убедились на собственной шкуре, немецкая оборона была просто превосходной — а из-за неудачи под Верденом.) Если Фалькенхайна снимают с должности, то альтернативой мог быть только один военачальник — Пауль фон Гинденбург, чья слава после его победы над русскими под Танненбергом гремела по всей Германии. Конечно, мы прекрасно знали, что “Гинденбург” на самом деле означало “Людендорф”, хотя и сомневаюсь, что в те годы больше одного из трех немцев когда-либо слышали имя Эриха Людендорфа. Таким образом, цель нашего путешествия становилась понятной. Гинденбург и Людендорф должны были возглавить Генеральный штаб через несколько дней, как только они передадут командование Русским фронтом. Конечно, они хотели получить подробные сведения о положении дел на Западном фронте, и мы, представлявшие все отделы Генерального штаба, были направлены в Россию в их распоряжение, с тем, чтобы, вероятно, вернуться вместе с ними примерно через неделю.

Если у меня раньше и были какие-то сомнения относительно сравнительного положения Гинденбурга и Людендорфа, то они исчезли сразу же после прибытия. Гинденбург принял нас всех вместе, он был очень любезен и приветлив, сразу пригласив нас на обед. Но когда мы перешли к реальным делам, то уже Людендорф забрал нас в свой кабинет, выслушал наши доклады и долго расспрашивал. Только моя беседа с ним длилась больше трех часов. Я очень старался произвести на него наилучшее впечатление — не так часто младшему офицеру предоставляется такая возможность. Последующие события показали, что мне это удалось.

Я много раз видел Людендорфа в последующие дни и во время нашего путешествия обратно через Германию. [18] Он всегда был вежлив со мной, но каких-либо дружеских отношений у нас не возникло — слишком велик был разрыв в положении, а Людендорф, прежде всего, был истинно немецким офицером. Совсем по-другому обстояло дело с Гинденбургом. Со временем я почувствовала большую привязанность к этому генералу, представительному пожилому джентльмену, выделявшемуся скорее не военным гением, а высокими моральными качествами. Но Гинденбург редко задавал мне вопросы рабочего характера — всей практической стороной дел занимался Людендорф.

Забегая наперед, скажу, что Людендорф совершил крупнейшую ошибку в своей жизни, оставив генерала Макса Гофмана на Русском фронте. Я заметил, что сегодня самые проницательные военные ученые по праву считают, что из всех полководцев времен войны только Макс Гофман показал настоящие признаки военного гения. Таким же было мое представление о нем, хотя я видел его всего несколько дней. Мне за всю жизнь не приходилось сталкиваться с более острым умом. Пусть даже верно то, что условия на Восточном фронте нельзя сравнивать с положением на Западе, где Германия противостояла не плохо вооруженным и малограмотным новобранцам, а хорошо вооруженным и подготовленным армиям Англии и Франции, все равно я был в душе рад тому, что Гофман остался там. Из одного разговора я узнал, что Людендорф немного завидовал своему блестящему заместителю. Может быть, он не мог забыть распоряжения, сделанные Гофманом перед Танненбергом? Может быть, он подозревал, что историки будущего, присмотревшись внимательнее к обстоятельствам этого сражения, припишут великую победу не Людендорфу или Гинденбургу, а именно Гофману. Как бы то ни было, Гофман остался на востоке, получив важную должность начальника штаба Русского фронта.

Прибытие Гинденбурга и Людендорфа — или “HL”, как остроумно назвал эту комбинацию характера и мозга Уинстон Черчилль — означало огромные перемены в статусе разведывательного управления Генерального штаба. Правда, у нас не было никаких причин жаловаться — мы пользовались глубоким уважением — куда большим, чем наши оппоненты в британском штабе. Но Людендорф был человеком, который в огромной степени зависел от точных разведданных. И он не ограничивался разговором только с шефом. Мне повезло, что полковник Николаи не был завистливым человеком и не возражал, когда Людендорф напрямую вызывал меня для консультаций по одному — двум вопросам, на которых я специализировался — то есть, на организации британской армии, которая стала для меня любимым предметом изучения. Потому он задавал мне много вопросов о танках — я не буду использовать тут немецкое слово ”панцеркампфваген”, занимающее едва ли не целую строчку. Мы, конечно, делали все возможное, чтобы получить полную характеристику этих машин и подробности их конструкции. Людендорф, казалось, не был сильно обеспокоен — в конце концов, танки появились на фронте только в небольшом количестве, и было слишком мало немцев, видевших их в реальности, и вернувшихся живыми, которые могли бы распространять панический ужас. Тем не менее, было важно, что мы (то есть, Людендорф) должны были знать больше об этом новом факторе войны, каким бы несущественным он ни казался. Потому, естественно, наши агенты в Англии получили срочные инструкции собрать любую информацию, касающуюся чертежей и деталей конструкции танков. Я рассылал шифрованные письма с легким сердцем, будучи уверенным, что ни одному агенту не улыбнется удача. Я даже послал двух или трех специальных агентов для выяснения этих вопросов. Я доложил об этом как о доказательстве моего энтузиазма в этой области — вряд ли можно было поставить мне в вину, что всех людей, которых я послал, арестовали еще до того, как они получили возможность сделать хоть что-нибудь.

На этой стадии мне следовало бы рассказать об одной из моих ошибок. То, что эти неудачи были сравнительно редки за всю войну, объясняется не столько моими способностями, сколько защищенностью моего положения. Но однажды утром к своему удивлению я нашел в почте, адресованной лично полковнику Николаи, письмо от одного из наших агентов в Англии, в котором лежал полный комплект ”синек” основных агрегатов танка! Я был поражен! Лишь по счастливой случайности полковник Николаи отправился на несколько дней в отпуск, потому письмо попало мне в руки, в противном случае секрет обязательно стал бы известен немцам, и они смогли бы строить танки, сколько им было бы угодно.

Мне нужно было воспользоваться случаем. Я не был уверен, видел ли кто-нибудь другой это письмо, довольно толстое и поступившее в штаб из Голландии, но я не задумывался над этим. Если бы мне задали какие-то вопросы, то я придумал бы объяснения — может быть, письмо потерялось или что-то еще, но я, мол, никогда его не видел. Несколько дней я очень волновался из-за этого дела — наверняка агент попробует написать снова, возможно, требуя платы за свой невероятный “улов”. Нужно было быть очень неловким, чтобы не придумать подходящую “сказку”.

Но мне не стоило беспокоиться. Через неделю я получил записку от Мэйсона, который после тяжелого ранения прошлой зимой был переведен на штабную должность в Военном министерстве, где работал под руководством генерала Джорджа Кокерилла в отделе специальной разведки. Он разработал способ связи со мной через одного бельгийского торговца в Льеже. Было договорено, что эта линия используется очень редко. Хотя риск разоблачения казался минимальным, я не хотел рисковать своим положением ради мелочей. Письмо Мэйсона было, на первый взгляд, именно такой чепухой. Вряд ли с его стороны было мудро отсылать его, но чувство юмора Мэйсона было таким сильным, что он не смог устоять от соблазна. Единственным недостатком было то, что такая почтовая связь занимала много времени, и письмо пришло на неделю позже, чем чертежи, посланные немецким агентом.

— Прекрасная шутка! — писал Мэйсон. — Мы вычислили одного из ваших агентов, который самым детским способом хотел получить чертежи наших новых танков. Ну, хорошо, мы дали ему эту возможность! Мы сами позаботились об этом! Они наверняка вскоре прибудут к вам. Я рассчитываю лишь на то, что немцы угрохают миллионы фунтов на постройку танков согласно чертежам, которые переслал вам ваш агент, а потом мне так хотелось бы взглянуть на их лица, когда они увидят, что танки не работают!

Да, это было великолепной шуткой! Мне тоже хотелось бы посмотреть на лица ответственных за этот вопрос немцев в такой ситуации. К сожалению, я уничтожил все ”синьки” неделю назад! Я полагаю, что мне следовало бы больше доверять нашим властям дома — хотя множество моих земляков, знакомых с нашей бюрократией во время войны, простят мне мою ошибку в оценках.

Тем не менее, я был собой очень не доволен. Мне подвернулась возможность полностью дезинформировать немцев, а я из-за своей спешки сам ее утратил. Почему я не сохранил чертежи где-то в укромном месте, вместо того, чтобы порвать их и сжечь? Я сердито шагал по комнате, напрасно пытаясь стукнуть самого себя. Впоследствии, через две недели мне подвернулась новая возможность, чтобы восстановить свою репутацию, и я схватился за нее обеими руками.

Предложение исходило от самого Людендорфа. Однажды утром он вызвал меня и спросил, смог ли я узнать все подробности о танках, которые ему требовались. Мне пришлось признаться в неудаче — я был зол на самого себя все это время. Мне не нужно было объяснять ему все мои трудности. Он знал их лучше меня, но в конце разговора он дал мне тонкий намек. Необходимость узнать больше об этих машинах становилась остро актуальной и, пусть он не сказал больше, но я не ожидая, пока он закончит фразу (если он хотел ее закончить), тут же предложил, что я могу сам попробовать поехать в Англию и предпринять самые решительные действия в этом направлении.

Таким образом, я снова направился в Англию. И одним из самых досадных событий моей жизни стал мой разговор с Мэйсоном, когда я признался ему, что разрушил его прекрасный маленький план.

— Теперь, — сказал я, — мы должны придумать что-то не хуже, или даже более эффективное. Так что с этими танками? — спросил я. — На что они хоть похожи? Я вспомнил, что никогда не видел ни одного, хотя по приказу полковника Николаи выехал однажды на Сомму, чтобы проверить, возможно ли организовать атаку, чтобы отбить Флер вместе с брошенными танками, лежавшими там в долине. Но местный командир обоснованно заявил мне, что шансы на успех такой контратаки равны нулю. Правда, однажды я мельком все-таки видел танк, но это было с самолета, летевшего на высоте много сотен ярдов, что значило, что я фактически не видел ничего. Потому я забросал Мэйсона вопросами, и он предоставил мне всю информацию, которой располагал.

— Но не похоже, чтобы они были настолько хороши, — сказал он. — По крайней мере, Генштаб просто яростно высказывался против них.

— Что! — воскликнул я. — Но это же абсурд! Я понимаю, что 15 сентября в бою участвовали всего несколько машин, но даже они нанесли немцам огромный урон.

— Ну, — продолжал он, — такова их позиция. Форбс рассказывал мне, что из Генштаба поступил длинный доклад, в котором доказывалось, что танки — ненужное и плохое изобретение. Почему?! Я знаю, что мы передали Министерству боеприпасов заказ на изготовление тысячи машин, а этот доклад рекомендует отмену заказа, который, как мне кажется, уже почти выполнен. Впрочем, давай пригласим Форбса и поговорим с ним.

Вместо этого, по моему предложению, мы сами пошли в кабинет Форбса. Если можно, мне хотелось бы самому взглянуть на доклад. Мне дали его почитать. В докладе танки были раскритикованы в пух и в прах. Они неэффективны и бесполезны, говорилось там, если резюмировать все несколько тысяч слов. Доклад заканчивался предложением полной отмены всей программы танкостроения. Военное министерство действительно согласилось с этим докладом и обратилось в Министерство боеприпасов с требованием отмены заказа на производство танков. Англии очень повезло, объяснял Форбс, что департаментом танкостроения в Министерстве боеприпасов руководил “временный офицер” — майор Альберт Стерн, хорошо известный финансист, не испытывавший ”дисциплинарного ужаса”, который парализовал бы волю кадрового военного. Получив приказ об отмене выпуска танков, он через голову своего шефа обратился прямо к Дэвиду Ллойд Джорджу, который в то время был военным министром, и, убедив Ллойд Джорджа в ошибочности отмены заказа, Стерн холодно сообщил Военному министерству, что не готов принять к выполнению приказ о прекращении программы.

(Не стоит и говорить, что майор Стерн получил награду за свои бесценные действия. При самой первой возможности майора сняли с должности — и контроль над департаментом танкостроения оказался в руках адмирала, который никогда в жизни не видел танк! Именно таким путем Англия кое-как “выкарабкивалась” в этой войне.) [19]

История Форбса была интригующей, но еще до того, как он ее закончил, в моем мозгу уже родилась идея. Мне нужна была только копия этого самого доклада. А еще лучше — оригинал, подписанный очень высокопоставленным офицером Генерального штаба. Если бы я мог взять этот документ и привезти его в Германию, тогда я точно исправил бы свою предыдущую ошибку. Ведь располагая таким докладом, Людендорф наверняка бы сбросил танк со счетов как полностью неудачную машину — и тем больший сюрприз ожидал бы его, когда после выполнения программы постройки тысяч танков, эти сухопутные дредноуты снова появились бы на полях сражений.

Я высказал эту идею Форбсу и Мэйсону, и они с энтузиазмом согласились. Но, конечно, необходимо было посоветоваться с их руководителями, но, как я уже отмечал выше, не каждый офицер в Военном министерстве был дураком; тут работали многие блестящие умы Англии. Проблема состояла лишь в том, что им слишком редко давали шанс. Как бы то ни было, никто и никогда не обвинил бы генерал-майора Джорджа Кокерилла в отсутствии ума или прозорливости, и он с готовностью согласился с моим планом.

Мне хотелось бы увидеть лицо полковника Николаи, когда он получил мое письмо, в котором я просил его немедленно предоставить мне в помощь профессионального опытного взломщика! Мне пришлось подождать две недели, пока этот человек прибыл, которые я провел дома в качестве внеочередного короткого отпуска. Потом я вошел в контакт с одним из наших агентов в Англии, голландским евреем, проживавшим в Лондоне еще с довоенных лет, и не вызывавшим никаких подозрений. Я сообщил ему, что мне потребуется его помощь. Он заколебался. Он ведь, прежде всего, почтальон, сказал он. Его работа — пересылать донесения, а вовсе не заниматься какой-то активной деятельностью. Но я настаивал, и под угрозой выдачи его английским властям, мне удалось получить его согласие. Когда прибыл мой взломщик — он был швейцарцем и официально считался часовщиком — я был готов к делу. Я договорился с Форбсом и Мэйсоном, что оригинал доклада спрячут в Лондоне в доме помощника начальника Имперского Генерального штаба. В ночь, которую я назначил, вся семья в полном составе отправится за город. Дома останутся только дворецкий, лакей, повариха и две служанки. Эти люди ничего не подозревали о нашем плане. Было очень важно, чтобы все происходящее выглядело естественно.

Одной типичной ноябрьской ночью через Гайд-парк в направлении к Кенсингтону проехала машина. За рулем машины был голландец, переодетый шофером. Его работой было внимательно осматривать окрестности и предупредить нас в случае опасности с помощью сигнала звукового рожка. Взломщик и я проникли в дом. Это было легкой работой — немного есть домов, в которые не мог бы забраться даже обычный квартирный вор, если бы он этого захотел — и уже через несколько минут мы попали в подвал. Там и началась забава. Сначала в холле мы ошеломили лакея, и я до сих пор могу вспомнить его взгляд, полный детского изумления, когда он, отведя глаза от газеты, увидел дула двух револьверов, направленных на него. Мы не дали ему возможности произнести хоть слово. Через пару минут его скрутили, связали и затащили в соседнюю комнату. Одна из служанок оказалась второй жертвой, но, к сожалению, она успела закричать, прежде чем мы ее нейтрализовали. Это встревожило дворецкого, старика, но смелого человека, который, не обращая внимания на револьверы, храбро бросился к телефону. Нам пришлось выдержать серьезную схватку с ним. На самом деле, мы были вынуждены сильными ударами свалить с ног бедного старика, прежде чем он успокоился. Другие женщины, конечно, были легкой работой. Весь этот эпизод занял менее десяти минут — чего едва хватило, поскольку, когда мы осмотрели сейф, где хранился документ, мой друг взломщик заявил, что ему потребуется не меньше часа, чтобы его открыть.

Так он принялся колдовать со своими паяльными трубками. Я же решил обойти дом, чтобы проверить, все ли его обитатели еще беспомощны, а затем вернулся понаблюдать за работой взломщика — что, должен признаться, было очень интересно. Поработав несколько дольше, чем он рассчитывал — как и все по-настоящему хорошие мастера — он пробился сквозь стальную обшивку сейфа. Он пролез в дыру рукой и вытащил целую кипу документов. Я просмотрел их. Было очень важно, чтобы я сделал это, потому что взломщик тогда становился бесценным свидетелем в мою пользу, если бы мне вдруг начали задавать какие-то вопросы. Часть документов я сразу отложил в сторону как личные бумаги хозяина. Но затем я издал вопль радости и подбросил вверх небольшую пачку документов. Вот оно, объявил я ему. Доклад о танках, вместе с кучей фотографий! Да, наш босс будет нами очень доволен и, конечно, выразит свою благодарность в денежной форме. Взломщик довольно усмехнулся. Он, конечно, делал всю эту работу за деньги — за очень большие деньги в данном случае.

Несколько минут спустя мы уже были на улице и сидели в машине, направлявшейся к месту нашего укрытия — которое было не в Восточном Лондоне, а в отеле в Вест-Энде. Голландец был очень рад, что остался в стороне от всего этого — особенно, когда на следующий день он увидел сообщения в газетах, открыто написавших о пропаже важных документов из дома в Кенсингтоне. Многие корреспонденты добавили в передовых статьях немало суровых слов о преступной беспечности военных руководителей и так далее. Я забрал экземпляры этих газет с собой, когда на следующий день на пароходе возвращался в Голландию. Мой швейцарский часовщик плыл на том же корабле, но совершенно отдельно от меня.

Я чувствовал себя счастливым. Я не сомневался в эффекте, который произведет этот доклад. Хотя у меня не было чертежей, но было много фотографий танков. Они были интересны, но практически бесполезны. Ведь у танка, по сути, было всего два главных секрета: первый — мощный двигатель, занимавший такой небольшой объем, и второй — броня, специально разработанная экспертами Адмиралтейства — достаточно мощная, чтобы выдерживать пули и осколки, но сравнительно легкая, чтобы ее можно было применять на сухопутной машине. Конечно, ни одного клочка информации об этих двух тайнах нельзя было получить с помощью фотографий, даже если рассматривать их годами. Во всяком случае, после первой попытки на Сомме конструкция танка была существенно изменена, и новые машины очень отличались от тех девяти первопроходцев, карабкавшихся по покрытым жидкой грязью дорогам Флера.

Мне снова трудно описать реакцию на мое возвращение. Мой шеф пожал мне руку, и даже неэмоциональное лицо Людендорфа выражало какой-то намек на воодушевление. Он говорил со мной очень мало — он вообще был не из тех людей, которые расточают комплименты — но было видно, что он доволен. И героем всего был я. Потому я пришел к выводу, что мне теперь следует добиться перевода в оперативное управление Генштаба. Там я был бы во “внутреннем круге”, как говорится. Там я узнавал бы о намерениях Людендорфа из первых рук, а не через ничего не подозревавшего Аммера — теперь моего закадычного друга.

ГЛАВА VI

Среди потока беженцев, прибывших в Англию из Бельгии в августе 1914 года, была молодая девушка по имени Ортенз Журдэн из Антверпена. После того, как в Комитете помощи за ней поухаживали некоторое время, она поступила на работу швеей к одной даме, живущей в деревенском доме близ Гилфорда. В начале февраля 1917 года, однако, она с удивлением получила письмо с брюссельским штемпелем, написанное типичным континентальным почерком, но от человека, о котором она никогда ничего не слышала. Да и само письмо, на самом деле, было странной и непонятной смесью вещей, о которых она ничего не знала. Первые две страницы, исписанные мелким почерком, были полны семейных деталей, расспросов о том-то и том-то человеке, о беженцах в Англии, затем обрывки сведений о тех, кто остался в Бельгии — тот-то умер, у той-то родился ребенок, такая-то тоже скоро родит, и так далее. В последнем абзаце, скрытом в лабиринте всей этой болтовни, были несколько фраз, где говорилось, что семья решила вернуться в Камбре, потому что, как кажется, там теперь совершенно безопасно. Они вернутся, как ожидается, в середине марта, и надеются поселиться там в спокойствии, чтобы им никто не мешал. Немецкий цензор, конечно, открыл это письмо, но не заметил в нем ничего, что привлекло бы его внимание. Девушка наверняка порвала и выбросила бы письмо, если бы несколько месяцев назад ее не предупредили, что если она получит письмо, которое не поймет, ей следует просто отдать это письмо своей хозяйке. Так она и сделала, и через пару часов письмо было уже в руках Мэйсона в Военном министерстве — потому что хозяйкой девушки была теща Мэйсона, а я договорился о такой схеме связи с ним во время моего последнего посещения Англии.

Мэйсон много времени перечитывал письмо, пытаясь понять его с разных точек зрения. Он знал, конечно, что письмо от меня, и знал, что в нем есть какое-то донесение. Но ему никак не удавалось сообразить, где же это сообщение скрыто. Наконец, методом исключения, он нашел ключевую фразу.

К этому времени битва на Сомме завершилась. За счет потери почти полумиллиона человек мы смогли отвоевать несколько квадратных миль земли у мужественно оборонявшихся немцев. Ожидалось, что сражение возобновится весной, когда благодаря свежим атакам мы, возможно, захватим еще несколько квадратных миль сравнительно неважной территории. Хотя земля могла не представлять большой важности, утверждалось, что это война на истощение. Мы якобы были вынуждены атаковать немцев, и хотя наши потери во время наступления были велики, немецкие потери при обороне были выше. (Таковы были аргументы. Они, конечно, были совершенно ошибочны. На самом деле немецкие потери не составляли и половины от наших.) Но командование союзников не обратило внимания на большие изменения, произошедшие в высших эшелонах немецкого командования. Теперь немецкие армии уже не возглавлял осторожный Фалькенхайн. Вместо него ими командовал победоносный дуэт Гинденбурга и Людендорфа, попавших в Генштаб сразу после их триумфов на Восточном фронте.

Теперь самая большая разница между войной на востоке и войной на западе состояла в движении, в маневре. На западе, если одна из сторон продвигалась хотя бы на милю, это считалось значительной победой, тогда как на востоке совершенно нормальным было положение, когда армии отступали или наступали не на одну милю, а на пятьдесят или на сто. Удивительно, что ни британское, ни французское командование никогда не думали, что немецкий генерал может добровольно отдать кусок территории — потому что они сами наверняка никогда и не подумали бы о чем-то подобном. Но Людендорф был не из тех, кто обожествлял территорию, жертвуя ради нее жизнями тысяч людей, если эта территория не была действительно полезной для его целей. Вынужденный отступить с самых сильных своих позиций на Сомме, он не собирался продолжать бои на том месте, где остановился по воле случая, когда зима вынудила прекратить активные боевые действия. Нет, аргументировал он, давайте отойдем на более удобные позиции, которые сами себе выберем. В его плане было, однако, не только это. Он хорошо знал, что союзники готовят очень мощное наступление на весну. С достаточной уверенностью можно было утверждать, что хотя бы частично это наступление развернется на спорной территории на Сомме. Очень хорошо, утверждал Людендорф, давайте уйдем из этого сектора. Тогда все недели и месяцы приготовлений войск Антанты будут потрачены впустую. Если они хотят своего наступления, то им придется готовить новые атаки. Они поторопятся с ними, чтобы успеть к запланированным датам, и это будет просто случайное, бессистемное, неподготовленное наступление. Таковы были его аргументы, с которыми он обратился к своему штабу. Сегодня миру известно, насколько разумны и проницательны были его мысли.

Потому, когда 12 марта 1917 года британские патрули выдвинулись вперед с передовой, они очень удивились, не заметив никаких контрманевров со стороны противника. Потом, к своему огромному удивлению, они увидели, что немцы вообще ушли. После них остались только разрушенные деревни и опустошенные поля. Все немецкие войска, занимавшие этот участок фронта, уже обосновались на надежных позициях новой линии Гинденбурга, как ее назвали англичане, или линии Зигфрида, как она называлась официально немцами. Это был маневр, о котором я знал много недель раньше, и о котором предупреждал Мэйсона в своем письме. Если вы посмотрите на карту, вы увидите, что линия Гинденбурга проходила как раз через Камбре, и слова о том, что там все будет в безопасности, давали Мэйсону прекрасную подсказку. Генеральный штаб заметил и другие признаки готовящегося маневра, но не передал сведения о них в Военное министерство. Наши летчики, пролетая над немецкими позициями, докладывали об активности в районе дуги Ланс — Нуайон. Несколько наших агентов в немецком тылу сообщали о мобилизации французских и бельгийских рабочих на крупномасштабные земляные работы в том же районе, вместе с русскими военнопленными. Мое донесение только венчало эту гору сообщений. Но, учитывая положение, которое я занимал в немецком командовании, даже оно одно должно было послужить серьезным предупреждением для союзного командования во Франции. Но, к сожалению, и сейчас донесениям не поверили. Немало высокопоставленных офицеров в штабе сэра Дугласа Хейга были оптимистично настроены и фантазировали, что немцы, мол, сами позволят себя разбить так и тогда, когда этого пожелают союзники. Потому на поток поступавших сообщений просто не обратили внимания. По-прежнему планировалась атака для прорыва нынешнего фронта и, как утверждалось, эту атаку обязательно следует осуществить. Я полагаю, это была обычная ошибка во время войны во всех штабах всех воюющих стран — но особенно в британском штабе Ставки Главнокомандования во Франции — когда командование воспринимает только те сведения, которые вписываются в планы этого самого командования. Все остальное отбрасывается как невероятное, неточное или сомнительное. Если бы штаб хотя бы учился на своих ошибках, то не стоило бы так волноваться. На самом деле, возможно, мне даже посчастливилось, что я только после войны узнал, что на большую часть предупреждений, которые я — порой с риском для жизни — отсылал, просто не обращали внимания. Если бы я знал об этом, вероятно, я не подставлял бы свою голову с такой готовностью.

Но изменения в высшем командовании были не только на немецкой стороне. Нужно вспомнить, что в декабре 1916 года всегда оптимистичный Жоффр был переведен на тыловую должность, а генерал Робер Нивель, так хорошо проявивший себя под Верденом, занял его место. Жоффр считал, что, начиная с 1917 года, британская армия должна играть основную роль в войне. Но Нивель высмеял эту идею. Он заявил, что французская армия самая сильная в мире и должна играть первую роль в самой большой и окончательной победе, которая уже так близка. Хотя он был намного красноречивее своего предшественника, слова его звучали в том же духе, что и у Жоффра. Но в результате своей разговорчивости он обращался к прессе куда чаще Папы Жоффра, а так как французские газеты попадали к нам в Германию, мы вполне могли узнавать из них об его намерениях. Ученые и те, кто следил за событиями того времени, помнят, что Нивель всегда был сторонником внезапного мощного и всесокрушающего наступления. Не должно было быть никаких мелких атак, но одно генеральное наступление — мощнейший прорыв. Ну, предупрежден — значит, вооружен. Мы в штабе — который уже переехал в Крейцнах — согласились, что осталось уточнить только одно — место этого великого наступления.

Тем не менее, многие идеи Нивеля были хороши. Одна из них состояла в том, что солдаты, идущие в бой, должны больше знать о целях боя. Тогда, если командир будет убит или ранен, они не останутся совершенно беспомощными, как часто бывает. Они будут знать, что им нужно делать, и продолжат бой даже без командира. Лично я считал эту идею прекрасной, особенно в сравнении с альтернативным подходом, рассматривавшим солдат как пушечное мясо. Я согласен, что очень желательно, чтобы даже солдат или сержант имел разумное представление о цели и ходе боя. Но гораздо хуже, если он получает в свои руки полный комплект директив — в письменном виде!

Другая идея Нивеля была еще разумней. Он подчеркивал большую важность фактора внезапности. Теперь фактор внезапности рассматривается как один из важнейших факторов во всей военной истории, и ни один военный ученый не стал бы возражать Нивелю в этом вопросе. Но, тем не менее, вы не добьетесь внезапности, если будете говорить о ваших планах с каждым офицером, и особенно с каждым политиком, с кем вам придется сталкиваться. Однако первые сведения о плане будущего наступления просочились к нам не из последнего источника, они попали к нам почти невероятным образом. В середине февраля 1917 года немецкая Третья армия провела местную операцию в Шампани. Целью этого наступления было лишь небольшое локальное изменение позиции, потому что в результате сентябрьских сражений 1915 года Третья армия именно на этом участке оказалась на очень неудачной территории. Наступление было успешным, немцам удалось захватить две или три мили траншей. Документы, которые были взяты не только с тел погибших и из карманов пленных, но и найденные в блиндажах, сначала прошли проверку в штабе Третьей армии, а затем были направлены в Генштаб. Один из них, обнаруженный в блиндаже управления роты, оказался очень интересным. Это был приказ по дивизии, изданный командиром 2-й французской пехотной дивизии, датированный 29 января, в котором подробно сообщалось о предстоящем в апреле генеральном наступлении на участке фронта в районе Шмен-де-Дам. [20] Для нас это было совершенно неожиданной новостью, потому что согласно не утихавшим слухам, наступление должно было произойти где-то в районе Сен-Мийеля и южнее его сквозь Лотарингию.

Я был очень взволнован, прочитав этот трофейный документ. Сначала я был склонен отрицать его достоверность. Я мог бы сказать: — Это дезинформация. Французы, ожидая нашего местного наступления, специально оставили этот приказ, чтобы сбить нас с толку. Потому этот приказ — подделка. Наступление произойдет не в районе Шмен-де-Дам, нам следует ожидать его где-то на другом участке фронта. Это казалось вполне подходящим аргументом, и я был вполне уверен, что даже если мне не удастся убедить Людендорфа в правдивости этой бумаги, я смогу поколебать его доверие к ценности приказа. Но, к сожалению, меня самого тут же поразило такое же сомнение. Вспомните, что я никогда не встречался с Нивелем, не знал ничего о нем, кроме того, что прочитал в газетах стран союзников. Первые мысли, высказанные им в этих газетах, пусть обработанные, как это всегда бывает в прессе, все равно показались мне вполне разумными. Мне и в голову бы не пришло, что он мог бы совершить что-то такое самоубийственное. Думая так, я убеждал сам себя, что все это — на самом деле уловка. Этот Нивель, говорил я себе, из тех людей, кто мне по сердцу. Внезапность? Да, союзники должны использовать внезапность. И это один из его методов — ловкий трюк, чтобы немецкое командование перебросило подкрепления не на тот участок, где он будет наступать. Потому я решил держать свои мысли при себе и даже пошел другим путем — воспринял захваченный приказ без вопросов как полностью аутентичный и предложил заранее сконцентрировать резервы за участком фронта у реки Эна. Как я ругал сам себя потом, когда узнал, насколько жестоко я ошибся! Но тогда я едва ли мог ожидать, что союзное командование на самом деле использует методы, которые могли бы родиться разве что в мозгу полного идиота.

Как бы то ни было, несколько недель я чувствовал себя счастливым. Я был убежден, что приказ — уловка, и с удовольствием наблюдал за тем, как немцы стягивают резервы на ”неправильный”, как я полагал, участок фронта. Но 5 апреля 1917 года я уже не знал, как скрыть свое возбуждение. Я узнал, что предыдущей ночью Третья армия провела рейд на том же участке фронта. Среди захваченных пленных был французский сержант, командовавший патрулем на передовой. В его кармане был найден приказ с полным боевым расписанием всех войск к северу от Эны и с целями будущего наступления, расписанными для разных корпусов!

Еще никогда планы командующего так безнадежно не были выданы противнику. Что за невероятная глупость — хранить план сражения в кармане солдата на передовой, подвергавшегося там всем опасностям со стороны поисковых партий противника! Тогда я в первый раз понял и свою глупость. Тут уже не было ошибки, потому что теперь в наши руки попали и подробности подготовки к наступлению. Было слишком поздно, чтобы я смог дезавуировать содержание плана как блеф. Я мог лишь надеяться, что смогу остановить готовящееся наступление. В противном случае, было очевидно, что эти храбрые французы будут все перебиты как кролики из пушек и пулеметов, уже поджидавших их. Ведь немцам французский план был известен не хуже, чем самим французам. [21]

Пару дней спустя девушка-бельгийка, проживавшая близ Гилфорда, получила новое письмо. В этот раз Мэйсону потребовалось всего несколько минут, чтобы расшифровать его содержание. На первый взгляд, раньше бельгийская девушка якобы сообщала своей матери в Бельгии о своем возможном переезде. А это письмо было как бы ответом матери. Она строго запрещала своей дочке вообще переезжать. Вся эта идея опасна, писала мать. Ей вполне хорошо, там, где она сейчас. Почему бы не оставаться там? Тем более, у нее нет никаких возможностей, чтобы переезжать, утверждала мать. Но если она так настаивает, то пусть переезжает в какое-то другое место, но ни в коем случае не туда, куда она собирается. Нет, она и думать не должна о переезде на север, там очень нездоровая погода. Если уж ей так хочется, пусть лучше переезжает дальше на восток.

Мэйсон, как я уже говорил, быстро понял смысл послания. Ему было не трудно сообразить, что я имел в виду именно французское наступление, потому что англичане и так наступали на восток, тогда как французы собирались атаковать прямо на север вдоль реки Эны. Военное министерство, как и полагается, своевременно переслало мое предупреждение. Увы, судьба его была такой же, как и у большинства моих донесений, что я, правда, узнал только много позже. К сожалению, предупреждение снова попало прямо во французский Генеральный штаб, который теперь уже точно знал, что все его планы известны немцам. Ну, и что же они сделали? Ничего! Они просто не обратили на предупреждение никакого внимания. Они проигнорировали его как неубедительный факт, даже не сообщив о нем французскому правительству. Почему? Потому что командующий, готовивший это великое наступление, рассматривал его как свое собственное, как ребенок воспринимает свою игрушку. Для него оно уже перестало быть просто планом. Оно стало его страстью. Чем больше ему противостояли, чем сильнее возражали, тем с большей настойчивостью Нивель добивался его осуществления. Все возникавшие трудности следовало, поэтому, игнорировать. Любой противоречащий факт следовало замалчивать. И если в дальнейшем потребовались бы причины для тревоги, то их следовало объяснить тем фактом, что Нивель утратил доверие не только правительства, но и тех очень компетентных генералов, которые тогда служили под его командованием. Но он убеждал, зная, что его подчиненные генералы были уверены, что наступление окончится неудачей, точно зная, что немцы все знают об его планах. Уже этого самого по себе было достаточно. Он уже убедился за время войны, как крепка немецкая оборона, даже если атаковать ее внезапным ударом. Что же будет теперь, когда немцы предупреждены? Но он все равно не обращал ни на что внимания.

Французы начали наступление со своей обычной храбростью. Они дрались с воодушевлением, помня вдохновенные слова их командующего. Это должен был быть прорыв, великая последняя битва всей войны, которая должна была отбросить разбитых немцев к Рейну. Поднимаясь с легким сердцем из траншей, они не знали, что немцы знали все подробности плана их наступления. Потому к концу дня пятьдесят тысяч храбрых французов лежали мертвыми на самом кровавом поле боя в истории.

Последующий месяц был, вероятно, самым тяжелым и критическим месяцем войны для французов, быстро разочаровавшихся в обещаниях своих командующих, потерявших надежду на быструю победу и отказывавшихся продолжать сражаться. В десятках дивизий произошли бунты: в некоторых солдаты и младшие офицеры просто отказывались воевать, в других они были готовы обороняться в траншеях, но не наступать. Комментарий к этим событиям звучал бы очень необычно: боевой дух “пуалю”, французских солдат, выдержавших испытание самыми ожесточенными атаками немцев или их самой отчаянной обороной, сломался, наконец, из-за невероятной глупости их собственного командующего.

Вскоре после этого меланхолического эпизода я совершил свой следующий и последний визит в Англию за время войны. Такие поездки уже не выглядели нормальными, поскольку я был переведен в оперативное управление, но в этот раз поездка в Англию была связана с вопросом такой важности, что я сам предложил использовать мои особые качества и взять дело в свои руки. Кстати, дело касалось очень интересного момента — относительной личной безопасности лидеров стран во время войны. Если вы просмотрите список членов кабинетов министров всех основных воюющих стран, вы заметите, что вряд ли хоть один политик хоть как-то непосредственно пострадал от войны. На самом деле, многие сейчас утверждают, что если бы лидеры страны сами бы подвергались физической опасности, они вряд ли с такой готовностью и спокойствием посылали бы своих сыновей — и сыновей других людей в бой или вели бы свои нации к войне. Лично я не нахожу в этом аргументе большого смысла. Я встречал многих видных политиков из многих стран Европы, и хотя я мог бы обвинить их во многих недостатках, но очень немногих можно было бы назвать людьми, не обладавшими личной храбростью.

Но время от времени, мне приходится сказать, они действительно подвергаются опасности — не от обычных ударов войны, а от покушений. Как много англичан — или особенно англичанок, считали, что именно Кайзер являлся врагом мира, и если бы только его устранили, то война тут же прекратилась бы? Они удивлялись, что не нашлось ни одного храброго и изобретательного человека, который смог бы пробраться во дворец Кайзера и казнить человека, ввергнувшего Европу в это кровопролитие. (Идея эта, конечно, была совершенно ошибочной, потому что, как я уже говорил, влияние Кайзера во время почти всей войны было очень незначительным.)

Тем не менее, такая мысль, которую помнят все современники событий, действительно была широко распространена. И осуществление ее вовсе не было невозможным. Без большого труда можно было бы подобрать добровольца для такого дела, хотя оно и означало бы смерть для самого добровольца. Британское правительство на самом деле получало множество таких предложений, особенно в начале войны. Почему тогда их не приняли? Ответ прост. Повлияло бы устранение Кайзера на ход войны или нет, но, во всяком случае, оно сплотило бы всю Германию в едином чувстве ужаса и отвращения после такого страшного поступка. После такой мерзости, после такого бесчестного поступка, даже самые пацифистски настроенные немцы со всем душей и храбростью пошли бы на войну. А это нанесло бы очень серьезный удар по репутации британского правительства, если бы оно позволило бы совершить такое убийство законного монарха враждебной страны.

Точно так же и среди немцев было множество добровольцев, желавших убить важнейших политиков в странах Антанты. Но и тут все предложения отвергались по аналогичной причине. Обе стороны рассматривали такие предложения вполне хладнокровно — помимо прочего, почему нельзя убить Кайзера, если можно убить любого другого немецкого солдата — но немцы действительно отвергали эти предложения по той же причине, что и англичане. В середине 1917 года в Генеральный штаб в Крейцнахе поступило предложения, которое очень отличалось от всех прочих, поскольку исходило, очевидно, от очень образованного человека — остальные идеи обычно подавали малограмотные, хоть и фанатично настроенные энтузиасты. Этот же человек написал письмо на нескольких страницах, посвященных одному, весьма логичному аргументу. Он подчеркивал, что, несмотря на вступление в войну Америки, Британия остается главным противником Германии. Если бы только нам удалось потрясти Британию до основания, то мы вскоре добились бы победы. И, аргументировал он, во всех практических вопросах, Британия это теперь только один человек — премьер-министр господин Дэвид Ллойд Джордж. Потому он предложил, чтобы его отправили в Англию для покушения на Ллойд Джорджа.

Когда я внимательно изучил это предложение, меня поразили его полнота и точность — потому что, что бы ни говорили о Ллойд Джордже сейчас (и огромное количество людей, восхищавшихся этим политиком в годы войны, сейчас ругают его по причинам, пожалуй, не ясным им самим), все равно нужно отдать ему должное за то, что он делал в военные годы. И вам придется признать, как и этот немец, что последние два года войны именно Ллойд Джордж был Англией. Его положение во власти было беспрецедентным во всей британской истории. Давайте пофантазируем. Предположим, что господин Ллойд Джордж был убит летом 1917 года и посмотрим на всех оставшихся политиков. Можно ли было бы найти подходящую замену, подобрать государственного деятеля, который смог бы вести войну с такой же храбростью и обладал бы такими качествами, чтобы повести за собой весь народ. Подумайте о политиках того времени: Балфур, Боннэр Лоу, Роберт Хорн, Керзон, Асквит и так далее. Представьте себе кого-то из них на месте Ллойд Джорджа. Я не думаю, что это было бы возможно. Во время кризиса с нехваткой личного состава скандально известными стали слова «незаменимый человек», но из всех англичан того времени господин Ллойд Джордж наверняка заслужил этого звания больше всех других.

Как обычно, предложение было отвергнуто. Автор письма получил очень вежливый, но формальный ответ, в котором говорилось, что его предложение не может быть исполнено, и содержался совет, чтобы он не думал в дальнейшем об осуществлении своего плана.

Когда я отдавал это письмо на хранение в канцелярию — Аммер рассказал мне, что в начале войны такие предложения поступали просто пачками, так что он всерьез собирался заготовить одинаковый ответ, чтобы рассылать его всем энтузиастам — я подумал, что слышу об этом деле в последний раз. Но через две недели мне вдруг сообщили, что меня ожидает какой-то господин Шляйхер. Фамилия показалась мне знакомой, но она очень распространена в Германии. Однако уже через пару минут разговора, я понял, что мой гость — тот самый человек, который с такой логичной оценкой ситуации предлагал убить Ллойд Джорджа. Я посмотрел на него с некоторым удивлением. Он совершенно не был похож на классического террориста. Это был мужчина невысокого роста, не бойкий и нахальный, какими часто бывают низкорослые люди, но мягкий и скромный. Мне легко было представить, как третирует его здоровенная и грубая жена с сильным характером, но никак не мог подумать, что такой человек сам может использовать насилие — хоть физическое, хоть моральное. Ему было примерно пятьдесят лет, и это в сочетании с его физическим состоянием, без всяких сомнений говорило мне, что он не был ни в какой форме на военной службе.

Он объяснил, что он полностью удовлетворен письмом, которое получил. Он был убежден, что Ллойд Джордж был краеугольным камнем всего фронта противника. И стоит лишь вынуть этот камень, как фронт развалится. Он хотел знать, есть ли еще другие причины, по которым его предложение не может быть принято, утверждая, что наши аргументы его не убедили. Я согласился с ним на некоторое время и, подчеркивая каждое слово, сделав вид, что он меня убедил, чтобы постепенно отговорить его от этой идеи. Я предложил ему несколько других способов, которыми он мог бы помочь своей родине, потому что, очевидно, он был пленником патриотического комплекса. Казалось, что у меня все получается, и когда он уходил, я уже был уверен, что смог убедить его в опасности и невыполнимости его плана. Потому я даже не стал никому докладывать об его визите и тем более не сообщил о нем в полицию, чтобы за ним установили наблюдение.

Оцените сами мое удивление, когда неделю спустя я получил еще одно письмо от него, в котором было сказано, что он рассмотрел все мои аргументы, и после глубокого раздумья все равно остался при убеждении, что его предложение — самое лучшее. Он спокойно согласился с тем, что ни правительство, ни Генштаб не должны быть связаны с таким планом, потому он готов провести покушение самостоятельно. Он сам придумал способ, как попасть в Англию, с помощью своего кузена, консула в Швеции, и к тому времени, как придет письмо, продолжал он, он надеялся, что уже будет в Англии, и через несколько дней мир узнает, что самого большого врага Германии больше не существует.

Это ошеломило всех штабистов. Этот дурак своим поступком только поможет врагу, говорили офицеры. Очевидно, он не понимал, что может сделать полиция. Пусть даже ему удастся убить Ллойд Джорджа, английская полиция легко вычислит убийцу, определит способ, которым он попал в Англию, а стоит им узнать, что кузен убийцы — консул, то есть немецкий чиновник, вся ответственность за теракт автоматически падет на правительство Германии. Никто в мире не поверит, что убийца-одиночка смог совершить такое убийство, даже если это так и будет на самом деле.

Но что можно было сделать? Обратиться напрямую к британскому правительству мешали очевидные препятствия. Один офицер, правда, предложил передать предупреждение через Короля Испании или Королеву Нидерландов, но более высокопоставленные военные отвергли эту идею, поскольку такое предупреждение вполне могло быть неправильно интерпретировано. Во время совещания я заметил, что мой бывший шеф полковник Николаи смотрит на меня. Я знал его уже так долго, что сразу догадался, какая мысль родилась в его голове. Потому я не стал дожидаться приглашения, а сам выдвинул предложение: я поспешу в Англию и сам попытаюсь остановить этого идиота Шляйхера. Кроме всего прочего, если мы, предположим, предупредим британскую полицию об ожидавшемся покушении и просто пошлем описание Шляйхера, то это ничего не даст — таких невысоких и невыразительных людей в Англии тысячи. Конечно, верно, что его можно было бы заметить тогда, когда он высадится с парохода в английском порту, но его кузен консул наверняка снабдит его совершенно надежными документами — и, конечно, как швед, он без проблем пройдет любой пограничный контроль. Уже в ходе моей предыдущей беседы с ним, я выяснил, что он довольно прилично говорит по-английски, и стоит ему пройти сквозь сито проверки в английском порту, то для такого незаметного человека как он не будет ничего проще, чем затеряться среди сорока миллионов жителей Англии. Моей единственной надеждой — и я признаюсь, что в начале мои опасения были не слишком велики — было то, что премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа все-таки хорошо охраняют полицейские из Специального отдела Скотланд-Ярда, хотел бы этого сам политик или нет. Но телохранитель мог расслабиться, отвернуться, утратить бдительность — а ведь Шляйхер выглядел внешне настолько невинно, что вряд ли хоть кто-то заподозрил бы его в каких-то злых намерениях.

Потому без дальнейшего обсуждения было решено как можно быстрее отправить меня в Англию, где я должен был крутиться в районе, где часто бывает Ллойд Джордж. Там я наверняка мог бы увидеть Шляйхера, готовящегося к покушению — хотя никто из нас не имел ни малейшего представления, каким именно способом Шляйхер собирается совершить убийство. Если бы я обнаружил его, то мне предоставлялась свобода дальнейших действий. Если я смогу убедить его вернуться домой, то это было бы наилучшим решением. В Германии его посадили бы в тюрьму до конца войны. Но, конечно, если бы потребовали обстоятельства, я мог бы и нейтрализовать его, применив силу. Мне даже пообещали полное освобождение от ответственности перед законом, если мне, в крайнем случае, пришлось бы даже убить его — хотя тут я должен был напомнить, что такое обещание дает мало толку. Ведь убийство бы я совершил на британской земле, и судили бы меня по английским законам. И только в самом, действительно самом крайнем случае я мог бы выдать его британским властям. Тогда мне самому пришлось бы выкарабкиваться своими силами, поскольку англичане с полным правом могли бы арестовать меня как военнопленного, если не просто как шпиона. Я надеялся лишь на то, что, узнав, как я им помог, они, возможно, разрешили бы мне вернуться. Если даже эти мои предложения были бы отвергнуты, у меня была и четвертая идея — “подставить” Шляйхера как человека, совершившего какое-то незначительное преступление, что послужило бы причиной для его ареста и тюремного заключения.

Моей самой большой трудностью, однако, было попасть в Англию. Я, конечно, мог бы воспользоваться моим обычным путем через Голландию, но он занял бы больше трех дней, тогда как Шляйхер, если верить его письму, уже был бы в Англии. На помощь мне пришел Цвинк из штаба авиации. Уже несколько месяцев назад, как я знал, немцы начали проводить экспериментальные прыжки людей с парашютом с самолетов. (Сейчас это совсем обычное дело, но вспомните, что 17 лет назад парашютное дело было почти неизвестным с практической точки зрения, и такие прыжки были очень опасны.)

Для меня Цвинк достал специальный парашют, разработанный, но еще не прошедший последние испытания — хотя предварительные опыты показали его достаточную надежность, особенно если летчик или наблюдатель прыгал с достаточной высоты. И он предложил, чтобы я отправился в Англию на самолете, который, летя на большой высоте, мог бы безбоязненно пересечь все оборонительные линии на берегу и вокруг Лондона. Потом, на подходящем месте, над открытым пространством земли, летчик снизился бы до нужной высоты, и я спрыгнул с аэроплана — дальше все сделает парашют. Конечно, прыжок нужно было совершить ночью. Если бы мне не повезло, то я приземлился бы вблизи какого-то населенного пункта. На этот случай у меня была подготовлена “легенда” — он предложил мне лететь в форме британского летчика. Тогда ни у кого не возникло бы подозрений, и наоборот — мне оказали бы любую помощь, какую бы я ни попросил.

Я согласился со всем. Я и так очень хотел попасть в Англию как можно раньше. Я не разделял сомнения некоторых офицеров, полагавших, что меня арестуют сразу же после того, как я приземлюсь таким вот образом. Я прекрасно знал, что ничем не рискую. Меня беспокоил только сам прыжок с парашютом. Я обычный земной, чисто ”сухопутный” человек — даже на море я чувствую себя не в своей тарелке, но в воздухе мне всегда очень плохо. А теперь помимо и без того опасного полета, мне еще придется прыгать с парашютом — причем даже его создатель считал, что это рискованно. Но если, согласившись на такой способ, я выиграю двое суток, то это может означать жизнь или смерть для Ллойд Джорджа — то есть, удастся или нет предотвратить огромный ущерб для Англии. Я чувствовал, что обязан воспользоваться этой возможностью. Я настаивал лишь на одном — если только летчик не увидит с самолета мой сигнал о том, что я приземлился без проблем, то сразу же после его возвращения в действие должен был вступить альтернативный план — послать предупреждение британскому правительству через посредничество Короля Испании или любого другого видного посредника из нейтральных стран о готовящемся покушении с полным описанием примет Шляйхера.

Через час я уже был на аэродроме под Крейцнахом и карабкался в кабину мощного бомбардировщика, который, правда, в этом случае не брал на борт бомбы. До этого момента меня во всех подробностях научили пользоваться парашютом. Мне нужно было лишь на десять секунд не потерять головы — этого хватало — а парашют сделает все остальное. Когда мне это объясняли, звучало все очень просто, но когда настал момент прыжка, мое нервное напряжение было огромным. Я знаю, что в наши дни каждый пилот Королевских ВВС обязан уметь прыгать с парашютом и в ходе обычной своей подготовки совершает хотя бы один прыжок. Я не завидую их работе, хотя, конечно, сам парашют и методы прыжков за прошедшие годы значительно улучшились.

Поздним вечером мы перелетели линию английского побережья, идя на большой высоте, чтобы нас не могли заметить с земли. Затем летчик начал постепенно снижаться. На горизонте уже виднелись приглушенные огни Лондона — не яркие, как в мирное время, а скорее тусклая красноватая дымка, отличавшая Лондон от его предместий. Несмотря на все меры светомаскировки, я могу сказать по своему опыту, что совершить авианалет на Лондон было бы удивительно простым делом. Через пятнадцать минут пилот жестом показал мне, что мы на нужной высоте, и я приготовился к главному испытанию. Я нервно нащупывал лямки парашюта. Выдержат ли стропы мой достаточно большой вес? Откроется ли парашют — что за ужасная смерть, если он вдруг откажет! Я попытался собраться с силами.

— Успокойся, дурак, — сказал я самому себе. — Тебе нужно просто прыгнуть и не потерять голову на десять секунд. Просто спрыгни, посчитай до десяти, потом дерни за шнур, открывающий парашют. Тем не менее, смогу ли я в моем столь нервном состоянии, сохранить возможность думать и сосчитать до десяти? Это только кажется простым, а тому, кто захочет посмеяться над моим страхом, я просто рекомендую попробовать спрыгнуть с парашютом самому. Даже сегодня, по прошествии стольких лет, я содрогаюсь, вспоминая тот момент. Я подумал было о защищающих молитвах, но шум мотора был таким громким, что никто из богов не услышал бы моих просьб.

Мой летчик, с которым я встретился спустя много недель, согласился, что в тот момент, когда я готовился выпрыгнуть за борт самолета, выглядел я очень испуганным. “Испуганный” — недостаточно сильное слово. Я был просто в ужасе. Я думаю, что я не более нервный, чем любой другой человек на земле, но для меня этот эпизод был из ряда вон выходящим. Это занятие, конечно, мучительно для нервов, даже если вы уже привыкли к нему, но для меня тогда это было настоящей пыткой.

Вот и пришло время. Я спрыгнул и сразу начал считать до десяти. Казалось, что я закоченел от ужаса, летя вниз к пугающе быстро приближавшейся земле. Я очень хотел дернуть за шнур, еще не досчитав до десяти — в этом случае я наверняка бы грохнулся на землю за эти десять секунд! Но я подождал — хотя бы до девяти — и дернул за шнур, как меня учили. Но, к моему ужасу, я продолжал падать. Неужели парашют не открылся? В моих бедных мозгах пронесся вихрь ужаса и несколько секунд я вообще не мог думать. Когда же, наконец, мой мозг снова заработал, я увидел, что планирую вниз с вполне приемлемой скоростью. Надо мной, на фоне черного неба я увидел большой белый купол. Таким образом, как у того землекопа, выпавшего из окна на десятом этаже, у меня пока было все в порядке!

На самом деле у меня все было в порядке — за исключением того, что я не знал, что земля уже так близко. Потому приземляясь, я довольно сильно ударился и прикусил губу. Зато я был уже на твердой земле, что меня очень радовало, и еще больше — я был в Англии. Я в спешке снял с себя парашют, зажег фонарик и подал световой сигнал летчику, кружившему надо мной. Увидев сигнал, он тут же полетел на юг, и я остался один.

Я не представлял, в каком месте очутился. Во всяком случае — это был центр какого-то поля, и я слышал шум деревьев неподалеку. Местность была довольно холмистой, и по направлению полета нашего самолета я догадался, что это может быть где-то в Северном Даунсе. Было около полуночи, но мне хотелось немедленно двинуться в Лондон. Потому я прошел через два или три поля, пока не увидел деревенскую тропинку. Пройдя по ней, я уже дошел до главной дороги, как вдруг увидел сбоку довольно большой дом. В нем не горели огни — жители наверняка давно спали, но я без колебаний решил разбудить людей и постучал в дверь. Владелец дома сам подошел к двери, удивляясь, какого черта кто-то решил нарушить его мирный сон в этом самом тихом уголке Англии. Я объяснил ему, что я летчик Королевского авиационного корпуса, совершивший экспериментальный прыжок с парашютом, но, к сожалению, из-за ветра я не смог приземлиться в нужном месте, потому не смог найти ожидавшего меня человека из тыловой службы авиакорпуса. Может ли он подсказать мне, где я очутился, и не подскажет ли, где я мог бы найти машину, чтобы я поскорей добрался до Лондона и сообщил там о результатах испытаний?

Все это не прошло без всяких трудностей. Человек этот был, видимо, зажиточным, и у него в гараже была своя машина. Как и большинство представителей своего класса — английских деревенских землевладельцев — он был очень патриотично настроен. Двое его сыновей служили на флоте, а он сам был занят военно-административной работой какого-то рода в Уайтхолле. Он только попросил меня подождать, пока он оденется и сам отвезет меня в город. Предложив мне на выбор разнообразные напитки, он удалился, чтобы одеться. Хотя я, в общем-то, трезвенник, но могу сознаться, что это был один из немногих моментов в моей жизни, когда я не отказался от доброго бокала виски, быстро успокоившего мои нервы.

Как я узнал, приземлился я близ Оксфорда. Дорога в это ночное время была пуста. Мой хозяин знал путь, и примерно через час мы уже были в Уайтхолле. Он несколько удивился, когда я попросил его везти меня прямо в Скотланд-Ярд, а не в штаб Королевского авиационного корпуса на Стрэнде. Там я отпустил его, записав его имя и пообещав, что его в свое время отблагодарят за его бесценную помощь.

Я, естественно, хотел немедленно посвятить в мою тайну Особый отдел Скотланд-Ярда — мой разговор на эту тему с офицерами немецкого штаба был всего лишь “замыливанием глаз”. Я на самом деле считал, что моя основная задача состоит в том, чтобы перехватить Шляйхера, а поймать его я смог бы лучше, чем кто-нибудь другой. Но я, как минимум, хотел бы предупредить личную охрану Ллойд Джорджа, чтобы они были более бдительны. Первый человек, с которым я поговорил в Скотланд-Ярде, склонялся скорее к тому, чтобы не обращать внимания на мои предупреждения. Мне трудно ругать его за это, потому что подобные слухи о покушениях поступали в полицию едва ли не двадцать раз в день. Потому я попросил разрешения позвонить самому сэру Бэзилу Томсону, который, разумеется, в это время спал. Тем не менее, мне удалось дозвониться, и после пары моих слов он все понял. Мне пообещали всяческую поддержку, к моему предупреждению прислушались, и я должен сказать, что необходимые меры были приняты незамедлительно.

Сначала я спросил о Шляйхере. Попал ли он уже в Англию? Все документы, полученные из портов, были проверены, но там не было ничего о человеке, отвечавшем данным мною приметам. И конечно, если он и прибыл в Англию, то не под своим именем, а, несомненно, под каким-то другим, к тому же, вероятнее всего — под видом шведа. Я попросил немедленно переслать эти сведения во все порты, особенно на восточном побережье, указав, чтобы пограничные власти особое внимание уделяли такому человеку, прибывающему из Швеции. Как только он прибудет, его следует немедленно арестовать и сообщить мне. Вы видите, что я уже значительно отклонился от способов, предложенных мною в немецком Генштабе, но для меня главным была безопасность. Лишь бы Шляйхер попался в мои руки, а уж подходящую для Генштаба историю я смог бы придумать.

В документах, которые были в наличии, не было ни слова о прибытии человека, похожего на Шляйхера, но досье за прошедший день еще не поступили. После того, как я удостоверился, что личная охрана господина Ллойд Джорджа — он был в это время на Даунинг-стрит — проинформирована и усилена, я решил немного поспать, причем прямо в Скотланд-Ярде. Сразу скажу, что самому премьер-министру ничего не сообщали. Как я уже говорил, Скотланд-Ярд регулярно и очень часто получал сообщения об угрозе покушений, и если бы предполагаемой жертве сообщали обо всех них, то она постоянно сидела бы как на иголках. А как бы храбр ни был человек — а Ллойд Джорджа никто никогда не обвинял в недостатке храбрости — но если он постоянно думает о том, что пуля убийцы может вылететь в него из-за любого угла, его мозг просто не способен нормально заниматься другой работой. Однако я попросил, чтобы меня постоянно информировали о перемещениях премьер-министра следующие несколько дней, чтобы я имел об этом представление. Ведь если поблизости появится Шляйхер, я буду готов опознать его.

На следующий день ничего не произошло. В Скотланд-Ярде сообщили, что Шляйхер, вероятно, еще не прибыл в Англию. Досье подверглись более строгой проверке, но в них ничего не было о прибытии человека, внешне похожего на Шляйхера, к тому же бывшего шведом или другим скандинавом. Единственным лицом, походившим на описание Шляйхера, был чиновник американского правительства, посещавший Швецию по каким-то несущественным служебным вопросам и сейчас возвращавшийся в США через Англию.

Я провел на Даунинг-стрит весь день, на время я превратился в сотрудника Специального отдела Скотланд-Ярда. Ллойд Джордж всю первую половину дня был занят на совещании. Вечером он поехал в Палату общин, и я поехал с ним — хотя он этого не знал. Вокруг Уайтхолла было множество людей, но никого похожего на Шляйхера. Возможно, я просто глупо заблуждался, подумал я. Вдруг он лишь хвастался, когда писал, что собирается совершить покушение. С другой стороны, могло быть и так, что попасть в Англию оказалось для него труднее, чем он думал. А может быть, умный кузен раскусил его намерения и отослал его домой.

Но на следующее утро я испытал сильнейший шок во всей моей жизни. На Даунинг-стрит, 10 поступило много разных маленьких посылок, и личный слуга Ллойд Джорджа как раз рассортировывал их. Среди посылок была коробка с сигарами.

— Господин Ллойд Джордж любит хорошие сигары, как я слышал, — произнес я.

— Да, — ответил слуга, — любит, но я не знаю, откуда взялись эти. Я их точно не заказывал. Возможно, их прислал кто-то из его почитателей. Продолжая разговаривать, он открывал коробку. — Да, — сказал он, — и кто-то, кто хорошо знает его вкусы. Это его любимый сорт Достаточно странно, — продолжал он, — внутри нет никакой записки. Обычно вкладывают записки. Интересно, кто же их прислал?

Он взял крышку из коричневой бумаги и проверил ее. Не было никакой почтовой марки, посылку, видимо, передали лично. Он позвал слугу из холла.

— Как сюда попали эти сигары, Джордж? Кто-то оставлял с ними визитную карточку?

— Нет, — ответил тот. — Их принес посыльный. Просто попросил передать. Сказал: “Для господина Ллойд Джорджа” и убежал. Мне, конечно, следовало бы подписать квитанцию, конечно. Но ведь все в порядке, разве не так?

Дворецкий задал ему еще пару вопросов, но я уже не слушал. Я пристально вглядывался в адрес, написанный на коричневой бумаге. Самый лучший способ узнать национальность человека — это изучить его почерк, потому что в каждой европейской стране детей по-разному учат писать. Между почерком англичанина и почерком, к примеру, француза — огромная разница. Даже если они напишут одно и то же слово на одном и том же языке, всегда по манере написания отдельных букв можно определить страну, где учился писать тот или иной человек. То же самое касается английской и немецкой каллиграфии. И я, вглядываясь в адрес, заметил две или три особенности, ясно говорившие, что писал не англичанин. Больше того, для меня не было никаких сомнений — писал немец. Я тут же схватил коробку с сигарами.

— Мне нужно взять ее на время, — сказал я удивленному дворецкому.

— Но зачем, в чем дело? — спросил он. Возможно, такие вещи приносили ему дополнительный доход, я не знаю.

— Я неудовлетворен объяснением их происхождения, — ответил я. — Мне нужно узнать, откуда они взялись. Джордж! — позвал я слугу из холла. — Этот посыльный, кто он был? Вы его знаете? Из какой он фирмы?

— Обычный окружной посыльный из “Дистрикт Мессенджер”, - ответил тот. — У них контора на Трафальгарской площади. Он наверняка пришел оттуда. Я его часто видел, но не знаю его имени.

Я позвал одного из полицейских в штатском. — Возьмите Джорджа и отправляйтесь в бюро посыльной конторы, — приказал я. — Очень важно, чтобы мы выяснили, кто заказал у них доставку этого пакета.

Эта проверка не заняла много времени. Через полчаса полицейский вернулся — с тревожной новостью. Посылку попросил доставить невысокий добродушно выглядевший человек в синем костюме из сержевой ткани — человек, во всем отвечавший описаниям Шляйхера! Мое удивление еще больше возросло, когда через два часа правительственная лаборатория сообщила, что сигары были пропитаны ядом аконита!

Теперь я понял, что совершил элементарную и фундаментальную ошибку. Я совершенно недооценил способности моего противника. Я никогда не мог себе представить, что добродушный невзрачный человечек, которого я расспрашивал в Крейцнахе, заинтересуется вопросом, какие сигары больше всего любит Ллойд Джордж, не говоря уже о том, что попробует совершить покушение таким способом, которое я предотвратил лишь случайно. С этого момента нужно было переходить к решительным действиям. Шляйхер оказался не невинной овечкой, а умелым соперником. И относиться к нему нужно было соответственно.

Хотя Ллойд Джордж сам и не знал этого, но его домашнее хозяйство в ту ночь напоминало двор восточного правителя самых жестоких эпох. Прежде всего, перед тем, как подать обед, порцию каждого блюда — а у Ллойд Джорджа на обеде должны были присутствовать один или два важных гостя — давали на пробу одной из домашних кошек или собак, чтобы быть уверенным, что еда не отравлена. Я часто пытался представить себе, что подумал и сказал бы этот горячий и храбрый валлиец, если бы своими глазами увидел эту сцену. Но я не хотел ничем рисковать.

Премьер-министр никуда не выходил этим вечером, и когда он лег спать, я удовлетворился удвоенной охраной вокруг дома. Я не сильно опасался ночных покушений, потому что подходы к Даунинг-стрит буквально кишели полицейскими в форме и в штатском, и только дурак мог бы рискнуть проникнуть через их кордоны со злыми намерениями. А я теперь уже знал, что Шляйхер отнюдь не был глуп.

Была суббота. Планы Ллойд Джорджа на воскресенье еще не были точно известны, пока не закончился его ужин. Потом он сказал своему личному слуге, что собирается отправиться в свой деревенский дом в Уолтон-Хит завтра утром. Я тут же встревожился. Я знал кое-что о привычках Ллойд Джорджа — как он любит бродить в одиночку по холмам Суррея. А ведь эти места представляли собой прекрасное место для совершения покушения, как бы бдительна ни была охрана. Я подумал, что Шляйхер вполне мог быть осведомлен в какой-то степени о воскресных привычках премьер-министра — отправляться на отдых в Уолтон-Хит, если нет действительно важных государственных дел. Возможно, он узнал об этом из той же светской болтовни, откуда узнал и о любимых сигарах Ллойд Джорджа. Потому я решил, что следующий день может стать самым опасным.

Пока я раздумывал над этим, мне в голову пришла идея. Я взял телефон и попытался позвонить в мастерскую Кларксона, надеясь, что там кто-то работает над срочным заказом, несмотря на конец рабочего времени. Увы, она была закрыт, потому я позвонил Вилли Кларксону домой — ведь я хорошо знал его до войны. Каждый актер знал Вилли Кларксона. Я рассказал ему, что мне нужно, подчеркнув, что это очень срочно. И хотя он уже собирался идти спать, он тут же согласился вернуться на Уордур-стрит и снабдить меня тем, что мне требовалось.

Через час я встретился с ним там и видел, как этот превосходный мастер своего дела вовсю был занят работой.

Мой план был очевиден. Я хотел сам переодеться и загримироваться под Ллойд Джорджа и пойти на прогулку по Уолтон-Хит в надежде привлечь внимание Шляйхера. Что касается внешних данных премьер-министра, то для такого мастера, как Кларксон, превратить меня в Ллойд Джорджа было детской игрой. Через полчаса меня украсили вьющимися седыми локонами и косматыми усами — типичными внешними признаками Ллойд Джорджа в те дни. Я не мог использовать грим на открытом воздухе, но немного незаметной пудры и несколько темных линий добавили мне недостающие годы. Единственной моей трудностью было то, что я был значительно выше и крупнее, чем Ллойд Джордж. К счастью, я хорошо знал, что Ллойд Джордж любит носить на прогулках широкий плащ свободного покроя. Для меня не составило труда взять на время этот плащ у него дома, а в нем я, немного сутулясь, вполне мог бы играть человека более низкого роста. Впрочем, такие подробности не играли важной роли в таких обстоятельствах, поскольку Шляйхер видел премьер-министра только на фотографиях, то пусть он даже знает, что Ллойд Джордж невысокого роста, но уж точно не заподозрит разницу в росте в один или два дюйма.

После этого я искренне поблагодарил Вилли Кларксона, взял грим и спустился вниз, где меня ждала машина. Эта машина следующим утром сразу после завтрака последовала прямо за автомобилем Ллойд Джорджа до Уолтон-Хит. Я осторожно навел справки о планах премьер-министра на день. Мне сказали, что он, вероятно, будет отдыхать и читать в студии утром, хотя может и отправиться на небольшую прогулку для улучшения аппетита перед ленчем.

Люди из Специального отдела Скотланд-Ярда, действовавшие в качестве почти неизвестных и внешне незаметных телохранителей Ллойд Джорджа, были приятными ребятами, специально отобранными для такой деликатной задачи. Я выбрал себе в помощники одного из них, сержанта Маршалла, который был мне по душе, и рассказал ему о своих намерениях. Замаскировавшись под Ллойд Джорджа, я предложил Маршаллу совершить любимую прогулку Ллойд Джорджа по холмам, где меня легко мог бы увидеть Шляйхер. Маршалл — в штатской одежде — выглядел как местный торговец. Он должен был следовать за мной на расстоянии в сто ярдов и держать ухо востро. Договорившись об этом, я был полностью в себе уверен — уж с таким коротышкой, как Шляйхер, я вполне мог бы справиться своими силами. Однако, второй человек мне понадобится, после того, как я нокаутирую «террориста».

Маршалл был вооружен, а я нет. Я проинструктировал его, чтобы за револьвер он хватался только в самом крайнем случае. Мы не хотели привлекать внимания: если возможно, арест должен был состояться вообще незаметно. Прежде всего, сам Ллойд Джордж не должен был ничего заподозрить. Как я уже говорил, человек, управлявший государственным кораблем на бурном море 1917 года, не должен забивать себе голову вопросами личной безопасности, особенно если речь идет о покушении, исполнение которого может оказаться таким курьезным.

Меня отвезли в конец городка в закрытой машине, где не было домов. Ведь пусть я смог бы обмануть иностранца вроде Шляйхера, но уж никак не местных жителей, видевших премьер-министра каждую неделю. Тем более, я не мог бы в таком виде зайти в местный кабачок, владелец которого встречал Ллойд Джорджа сотню раз. Оглядевшись вокруг, я увидел, что поблизости нет людей, и перешел к исполнению моей роли. Надев большой бесформенный плащ Ллойд Джорджа и одну из его не поддающихся описанию шляп, которые он носил в ту пору, я энергично перепрыгнул через ручей Даунс. Мой грим, похоже, был безупречен. Я пошел, немного сгорбившись, но мне показалось, что такие детали Шляйхер не заметит. В ста ярдах за мной шел верный Маршалл, спокойно осматривавший окрестности, как будто ничего особенного не происходило.

Пять минут спустя я столкнулся с одним человеком — вероятно, местным садовником, возвращавшимся в городок. Увидев меня, он сразу снял шляпу и поздоровался. Я в ответ подарил ему знаменитую улыбку Ллойд Джорджа. Это придало мне дополнительную уверенность в себе.

Следующую милю я не встретил ни души. Я восхищался выбором премьер-министра, потому что низкие холмы вокруг Уолтон-Хит самое красивое место в радиусе пятидесяти миль от Лондона. Я решил, что если когда-то разбогатею, обязательно куплю себе дом в какой-то деревне поблизости.

Несмотря на восхищение окружающим мирным ландшафтом, я, конечно, не забывал о своей главной задаче. Время от времени я останавливался, чтобы Шляйхер, если он где-то поблизости, выдал себя. Только близ деревьев и кустарников я шел осторожно. За ними мог притаиться человек с револьвером — и хотя главной моей целью было спасти жизнь Ллойд Джорджа, я не собирался терять и свою. Как только я подумал, что избрал неправильный подход — мне следовало бы пустить Маршалла в ста ярдах передо мной, а не позади — я как раз оказался под Шляйхером!

Я проходил мимо большого дерева, ветви которого нависали над тропинкой. Я нарочно продолжал идти избранной мною походкой, поскольку не был уверен, что никто не подсматривает за мной издали. Увы, я не поднимал глаза вверх, снова недооценив своего соперника — серьезная ошибка, которую я совершил уже не однажды. Через секунду после того, как я прошел мимо дерева, я услышал позади топот ног. Я едва успел обернуться, как столкнулся со своим убийцей. Я сразу понял, что произошло. Он спрятался на дереве в ветвях, и спрыгнул, как только я прошел мимо.

Когда уже после случившегося я обдумывал свой тогдашний план, то пришел к выводу, что он был очень плох. Конечно, Шляйхер был уверен, что Ллойд Джордж ничего не знает об его намерениях. Потому, если бы он пошел по тропе впереди, или даже позади своей жертвы, то его никак нельзя было бы заметить, но любой должен был быть настороже, на случай нападения человека, внезапно прыгнувшего с веток дерева. Однако в тот момент мне некогда было думать об этом, потому что за долю секунды он прыгнул ко мне, и я заметил блеск стали в его руке. Впрочем, это меня немного успокоило. Никакая сила не может противостоять пистолетной пуле, но если он собирается зарезать меня ножом, ну, ладно, у меня хватит силы, чтобы справиться с двумя Шляйхерами.

Но я снова совершил ошибку. Левой рукой я схватил его правое запястье и крепко держал его, но он подпрыгнул вверх, замахнувшись левой рукой над моим правым плечом. Ноги его сомкнулись возле моих, он пинал меня и боролся с такой силой, которую я в нем никак не мог бы представить. Его правое запястье изгибалось с такой интенсивностью, что я едва мог его удерживать. Наконец, мне удалось так скрутить его, что он издал крик от боли, и нож выпал из его руки. Теперь, подумал я, все кончено.

Но я поторопился. С воплем ярости он сам бросился на меня, крепко вцепившись в меня ногами и руками. Я попытался оттолкнуть его — чтобы он оказался хоть в нескольких дюймах от меня, что позволило бы мне размахнуться для хорошего, нокаутирующего удара. Но как жестко я ни боролся, мне это не удавалось. Он присосался ко мне как пиявка и я старался лишь удерживать его, надеясь, что вскоре подоспеет Маршалл и отдерет этого человека-присоску от меня. Но Маршалл не появлялся. Я волновался бы еще больше, если бы знал, что он в спешке неверно рассчитал высоту перелаза, зацепился ногой за верхнюю ступеньку, упал, ударился и на время вышел из строя.

Пока я искал глазами Маршалла, мою шею пронзила острая боль. Пару секунд я был так ошеломлен, что не понял, что случилось. Потом я сообразил, что маленький мерзавец укусил меня и укусил очень сильно! Только в этот момент я понял, что Шляйхер был не скромным и мягким патриотично настроенным дураком, а обычным сумасшедшим. В этом уже не было сомнения — он дрался и царапался именно как сумасшедший. Одной рукой он вырвал клок волос с моей головы — к счастью, это был парик, а не мои собственные волосы, иначе это оказалось бы слишком больно. Другой рукой, согнув пальцы как когти, он пытался выцарапать мой правый глаз — лишь отдернув голову на дюйм назад, я избежал страшной раны. Но его ногти все равно оставили глубокие царапины на моей правой щеке.

Я решил, что это уже абсурд. Я был достаточно высок и силен, чтобы одной рукой поднять человека такой комплекции как у Шляйхера, сумасшедшего или нет. Нужно было предпринять что-то решительное или моя репутация пострадает окончательно. Потому я дал волю грубой силе и изменил стратегию. Все еще обнимая друг друга, как влюбленные мартышки, я отошел на пару ярдов назад, прислонившись спиной к дереву. Защитив таким образом спину, я применил старый прием, знакомый борцам во всем мире. Я со всей силы ударил его коленом между ног. Издав дикий вопль, он на мгновение ослабил хватку, и тут я, освободившись, нанес ему ужасный апперкот в подбородок. Такой удар нокаутировал бы даже тяжеловеса, и Шляйхер упал на землю как срубленное дерево. Я не стал испытывать судьбу и подбежал к нему. Теперь, кажется, я не промахнулся. В тревоге я оглянулся на тропу, как раз теперь мне нужна была бы помощь Маршалла. В любом случае я не мог возвращаться в Уолтон-Хит таким оборванным и окровавленным. Но моего помощника все никак не было видно, и у меня возникла ужасная мысль, что, возможно, у Шляйхера есть сообщники, ликвидировавшие охранника премьер-министра!

Я спустился на пару шагов с тропы, чтобы попытаться все-таки отыскать Маршалла. Я поступил, конечно, глупо, но я думал, что удар, который я нанес Шляйхеру, успокоит его надолго. Но внезапно я снова услышал за своей спиной какой-то шум. Обернувшись, я увидел Шляйхера, пытавшегося встать на ноги, и если у меня раньше и оставались какие-то сомнения, то сейчас они исчезли — этот человек был совершенно и безнадежно сумасшедшим. Он уставился на меня глазами не человека, а зверя — для многих зверей было бы оскорбительным такое сравнение. Я двинулся к нему, двинулся безжалостно, готовый ко всему.

Я был достаточно осторожен, чтобы не подпустить его слишком близко к себе. Руки у меня были длиннее, и когда он приблизился, я стал наносить ему удар за ударом. Я почувствовал, как под моим кулаком сломался его нос. Кровь хлынула оттуда и из пореза под глазом. Как только мне удалось буквально перевернуть его вверх тормашками, я уже собирался усесться на него, но он снова поднялся, рыча, как волк-людоед. Наконец, бросившись на меня с блокировкой как в регби, он сбил меня с ног, и мы вместе упали на землю. Но тут ему не повезло. Мне кажется, я уже упоминал, что мой вес достаточно велик, и я, падая, обрушился всем весом ему на живот, полностью подняв под себя. Он боролся до последнего вздоха, и у меня со своей стороны не было к нему никакой пощады. В такой ситуации не следует соблюдать боксерские правила маркиза Куинсберри. Он действительно отбивался коленями, прижав обе руки к своему брюшку, с хрипом в горле. Но, как раз когда он стал на колени, хотя это и могло быть позой мольбы, я наклонился и нокаутировал его снова. На сей раз я знал, что он не поднимется.

Через минуту я с большим облегчением увидел Маршалла, бегущего по тропе. Он проклинал самого себя за свою неловкость, которая на самом деле могла бы привести к куда более печальным последствиям. Однако, хорошо все, что хорошо кончается, как говорил Шекспир, и теперь наша работа была сделана. Продолжая бдительно следить за лежавшим на земле Шляйхером, Маршалл принялся за мои раны. Мы оба не были уверены в последствиях этого ужасного укуса на моей шее. Мы знали, что укус бешеной собаки опасен, а опасен ли укус сумасшедшего человека? Мы решили, что прямо сейчас оттащим Шляйхера в деревню, где можно будет тщательно обработать мои раны.

Когда мы попытались поднять его, я почувствовал, что у меня осталось совсем мало сил. Было ли это боязнью последствий укусов, или сама борьба отняла у меня больше усилий, чем я рассчитывал — и я должен сказать, что это приключение отнюдь не было приятным, особенно, когда я понял, что Шляйхер — безумец — но, когда я поднял свою жертву со своей стороны, у меня едва хватило силы, чтобы удержать его. Но Маршалл был человеком тренированным и в наилучшей форме, потому он схватил Шляйхера нельсоновским захватом и легко потащил его, закинув, как пожарный, на плечо. Мы не пытались привести его в сознание, для наших целей было лучше, чтобы он продолжал пребывать в бессознательном состоянии.

Мы прошли так с четверть мили, когда я внезапно увидел самого Ллойд Джорджа, поднимавшегося на холм. Очевидно, он совершал свою обычную утреннюю прогулку немного раньше, чем мы ожидали. Если бы он пришел на несколько минут раньше то у него наверняка бы случился ужасный шок — ведь он встретил бы самого себя, с кровавыми ранами на шее и на лице! В данном случае у нас было время лишь для того, чтобы связать Шляйхера за кустами, а мне остаться с ним. Маршалл остался на тропинке. Премьер-министр хорошо знал его, и если премьер-министру пришлось бы встретить кого-то на тропе, то это должен был быть человек, по меньшей мере, известный ему. Ллойд Джордж прошел мимо, весело поздоровался с Маршаллом и остановился, чтобы переброситься с ним парой слов. Затем он пошел дальше шлепающими шагами, так никогда и не поняв, что лежало за кустами, и не узнав — возможно до сегодняшнего дня — как близка тогда была его смерть.

Шляйхер так и не предстал перед судом. Как я и ожидал, он был признан сумасшедшим и поэтому невменяемым. Его направили в психиатрическую больницу Бродмор до конца его дней. Чтобы у меня была хорошая «легенда» для Генерального штаба в Крейцнахе, одна из ведущих газет напечатала короткую заметку о том, что человек, напавший на армейского офицера в Даунсе близ Уолтон-Хит, был признан сумасшедшим и направлен в Бродмор. Я вырезал эту заметку и взял ее с собой в Германию. Мне хотелось бы сейчас точно назвать номер и дату этой газеты, но по глупости я не сохранил ее и сейчас не могу вспомнить с уверенностью; но это было точно в сентябре 1917 года, а газета была «Дейли Телеграф».

По странному совпадению — а странные совпадения, несмотря на злоупотребления ими в романах, бывают и в жизни — Шляйхер умер вечером 11 ноября 1918 года, когда огромные толпы народа отдавали дань уважения человеку, которого он пытался убить. Интересным могло бы быть исследование — как изменился бы ход войны, если бы Шляйхеру удалось убить премьер-министра. У меня мало сомнений — если бы войну продолжал вести человек с меньшей энергией, чем Ллойд Джордж, она не закончилась бы в 1918 году. Возможно, что ее результат не был бы таким успешным с нашей точки зрения. Пусть даже нынешний мир довольно мало нам дал, кто знает, какова была бы наша судьба при возможной альтернативе!

ГЛАВА VII

Удостоверившись, что мои раны неопасны, пройдя неизбежный перекрестный допрос в Военном министерстве и договорившись с Мэйсоном о некоторых новых методах связи, я вернулся в Германию. Там мне был оказан блестящий прием. Мой рассказ — о том, как я переоделся в британского офицера, встретил Шляйхера, дрался с ним и нокаутировал его, как он был признан сумасшедшим и отправлен в сумасшедший дом — был, конечно, воспринят без вопросов, тем более — подкрепленный газетной вырезкой. Я был очень рад, что не только мой непосредственный начальник, но и сам генерал Людендорф дал мне понять, что доволен моей работой. Приглашение на ужин к генералу Гинденбургу было другим следствием моего небольшого подвига. Эти ужины у старого фельдмаршала мне всегда нравились. Я очень любил этого старика. (Я всегда буду вспоминать добрым словом фельдмаршала. После войны я время от времени видел его. В конце своей жизни он был уже глубоким старцем, в нем трудно было узнать победителя Танненберга и человека, чье мужество выстояло даже под ударами поражений последних дней войны. Несколько месяцев назад мне пришлось исполнить печальный долг, присутствуя на его похоронах. Я представлял там английскую газету. Я сидел в грандиозном мемориале, посвященном победе под Танненбергом; многие люди, сидевшие вокруг, были мне знакомы. Все еще живые немецкие полководцы военных лет присутствовали тут: все, за исключением Людендорфа.)

К этому времени я уже на постоянной основе трудился в оперативном управлении. Конечно, у меня была совсем невысокая должность, и я очень хотел подняться на одну или две ступеньки выше, чтобы получить лучший доступ к секретам. В немецких штабных кругах существовал очень хороший обычай, и я бы от всего сердца рекомендовал нашим штабам внедрить его у себя в случае новой войны. У немцев все младшие штабные офицеры должны были, время от времени, на несколько недель или месяцев направляться в строевые части, находящиеся на фронте. Преимущества этого способа слишком очевидны, чтобы его обсуждать. Так как я сейчас был у Людендорфа на хорошем счету, я полагал, что вскоре и мне придется пройти ”освежающий курс”. Напомнив, что я уже два года не служил в окопах и потому отстал от нынешних условий войны на передовой, я предложил ему отправить меня на фронт. Он согласился с тем, что мне следует пройти фронтовую практику без промедления, потому что по возвращении у него будет для меня новая работа. И вот через несколько дней я временно был направлен на фронт под Ипр на должность заместителя командира егерского батальона.

Битва, известная как сражение под Пассендейлом, была в самом разгаре. Стоило мне увидеть условия, в которых тут воевали, как я тут же пожалел о своем энтузиазме. Почему я не подождал пару недель, пока фронт не утих бы, как обычно бывает зимой, в ”патовом положении”. Я вспомнил, что наша зима 1914 года была больше похожей на ад, чем что-либо иное на всей земле, но в сравнении с тем горестным опустошением, в котором мы сражались сейчас, тогда война напоминала зеленые веселые пастбища. С немецкой стороны условия были невыносимые, но тут, по крайней мере, были крепкие, капитально построенные доты из бетона, заменившие ужасные траншеи. К моим землякам с противоположной стороны я не мог испытывать ничего, кроме сожаления. Ведь наше Верховное командование, похоже, так и не позволило себе подумать о том, что оно заставляет своих солдат воевать в условиях, которые, возможно, были бы пригодны для жаб и лягушек, но не для людей. Но мне не хочется задерживаться на этом печальном и достойном сожаления эпизоде — я достаточно задержался в этой грязи. Ее описывали довольно часто — хотя слишком часто ее так никогда и не смогут описать. Достаточно сказать, что Пассендейл почти сломал дух британской армии — то, что не смогли сделать никакие самые отчаянные атаки немцев или самая крепкая их оборона. На полях сражений появился новый военачальник; если русским в 1812 году помог победить Наполеона “Генерал Зима”, то в 1918 году немецкий генерал фон Цвель горько заметил: — Нас разбил не гений маршала Фоша, а “Генерал Танк”. А вот у Пассендейла в 1917 году англичанам наверняка нанес решительное поражение “Генерал Грязь”.

Через несколько недель меня досрочно отозвали из батальона. К тому времени битва под Пассендейлом окончательно перешла в стадию борьбы на истощение, а англичанам временно удалось захватить несколько квадратных миль совершенно бесполезной грязной земли: за эти несколько галлонов грязи мы заплатили такими людскими потерями, которые сложно даже подсчитать. Когда я прибыл в штаб корпуса, то получил приказ немедленно ехать на юг. Очевидно, фронт запылал на новом участке. Я узнал это с удивлением, потому что мы не слышали никакого шума от артподготовки, которая всегда возвещала о новой битве. Впрочем, когда я доехал до Камбре, то понял причину — ведь эта битва была крупнейшим танковым сражением, состоявшимся 20 ноября 1917 года.

Битва у Камбре стала предметом самых острых дискуссий — как никакое другое сражение войны. Неоднократно утверждается — и справедливо, что если бы только танки были использованы раньше и в большем числе — то полмиллиона погибших под Пассендейлом остались бы в строю, готовые развить успех первоначального прорыва, и тогда битва у Камбре стала бы крупнейшим успехом войны. Все это совершенно правильно. Но я все равно думаю, что даже если бы все так и произошло, то Камбре все равно не стало бы последним сражением войны. Мы не пробили бы немецкий фронт, а только прогрызли в нем еще один большой выступ. Но стоит вспомнить, что мы так долго вели позиционную войну, что забыли, как маневрировать — что и почувствовали на своей шкуре в следующем году. Кроме того, к тому времени Россия практически уже вышла из войны, и почти все немецкие дивизии перебрасывались с востока на запад. Возможно, именно прибытие одной из этих дивизий под Камбре и не дало англичанам добиться блестящего успеха.

Впрочем, что больше всего поразило меня в этом сражении — когда в первый раз союзникам удалось добиться внезапности — это поведение Людендорфа. Я никогда не видел его в лучшей форме. Он никогда так разительно не отличался от тех командиров союзных армий, оптимизм которых улетучивался с первыми поражениями. Когда результаты первого дня сражения стали известны, Людендорф открыто признал, что потерпел серьезное поражение, но тут же объявил своему штабу — и опосредованно всему миру — свои намерения, как истребить противника: вскоре нам пришлось убедиться в том, насколько удачно он исполнил это свое желание.

Еще во время последнего моего посещения Англии стало очевидно, что в ближайшем будущем Германия начнет перебрасывать значительные силы войск с Русского фронта. Это были одними из самых важных вопросов, интересовавших Военное министерство и Генштаб — какова численность перебрасывавшихся войск, где именно они будут сконцентрированы. Именно из-за этого я договорился с Мэйсоном о новых способах связи, чтобы он смог расшифровывать донесения, которые я ему посылал. Прежде всего, как я уже часто говорил, я не доверял никаким обычным «официальным» методам, тем более не верил я в использование фантастических шифров, которые только привлекли бы внимание умного цензора. Я предпочитал способ, который считал самым эффективным — то есть фрагмент донесения включался в совершенно безобидное личное письмо. И такие письма не должны были посылаться часто. От человека, читавшего подобные послания, требовались прозорливость и остроумие, но к тому времени мы с Мэйсоном настолько хорошо знали друг друга, что я мог быть совершенно уверен, что он докопается до самой сути того, что я ему напишу.

Я уже описывал один из способов, благодаря которому мне удалось послать предупреждение о приближающейся буре — как безобидная баденская газета выдала жизненно важную информацию. Примерно полудюжиной аналогичных простых способов [22] мне удалось переслать мои сведения в наш штаб, и когда 21 марта 1918 года началось первое крупномасштабное немецкое наступление на британские позиции, для англичан, это как минимум, не было неожиданностью. Район Аррас — Сен-Кантен называли в качестве участка будущего наступления многие мыслящие офицеры — за исключением сэра Генри Уилсона, который со своей оценкой, как обычно, попал пальцем в небо. А после получения моего подтверждения штаб был полностью готов. На самом деле, командующий Пятой армией — на которую и обрушился основной удар немцев — вполне четко показывает в своей книге, что хотя наступление и удивило его своей мощью, но сам факт наступления не был для него сюрпризом. [23]

Я очень хорошо запомнил 21 марта 1918 года, потому что именно в тот день я оказался в составе свиты, сопровождавшей Кайзера. Время от времени я являлся к Кайзеру с докладом, которые каждый вечер делал для него Гинденбург. Когда Кайзер находился поблизости от Генштаба — что бывало довольно часто — Гинденбург делал доклад о положении на фронтах сам, но когда Кайзер был далеко, один из штабных офицеров ездил с докладом к нему. Мне не однажды приходилось это делать.

Я знаю, что сейчас модно хулить Кайзера как едва ли не единственного врага мира, осуждать его за все. Хотя он, конечно, в определенной степени несет ответственность за развязывание войны, что, я думаю, никто не будет отрицать. Но лично я не считаю себя достаточно компетентным, чтобы обсуждать этот вопрос. С другой стороны, я могу со всей ответственностью утверждать, что он не сделал и сотой доли того, что приписывала ему молва во время войны. Я ведь уже упоминал, что его влияние на ход войны было удивительно слабым. С началом войны вся власть в Германии сосредоточилась в руках Генерального штаба. Рейхстаг и даже канцлер отошли на второстепенные роли.

Генеральный штаб в то время переехал в Спа, в Бельгию, а Авен служил нам своего рода передовым командным пунктом. Мы попали туда всего за пару дней до начала большого наступления. Я сыграл довольно значительную роль в проведении необходимых организационных мероприятий, особенно в организации взаимодействия пехоты и артиллерии. С восхищением наблюдал я за действиями генерала Георга Брухмюллера, выдающегося немецкого артиллерийского командира, вернувшегося вместе с Оскаром фон Хутиером после их блестящей победы под Ригой. Брухмюллер, как мне кажется, был

одним из самых скрупулезных людей, с которыми мне приходилось сталкиваться, но одновременно и одним из самых блестящих. Я никогда не знал другого человека, который был бы способен за секунду правильно представить себе картины происходящего на фронте, не бывая там, и мог с такой точностью предсказывать события. Я много раз работал с ним, и с каким сожалением я думал, что этот человек служит не на нашей стороне!

После полудня 21 марта 1918 года я на машине прибыл в Сен-Кантен. В машине были Кайзер и его адъютант, моей работой было присматривать за Кайзером и отвечать на любые вопросы. Мы проезжали через место, которое в то утро было полем боя. Вокруг лежали сотни не захороненных тел. Хотя британская позиция была захвачена, ее, очевидно, защищали с невиданной яростью, потому что я еще никогда не видел поля, засеянного таким количеством погибших немцев. В этот момент, должен сказать, у меня и в мыслях не было, что немецкое наступление продвинется так далеко. Я, конечно, ожидал, что немцам удастся захватить британскую передовую линию обороны. Это было обычным делом. Ведь и союзникам множество раз удавалось захватывать немецкие позиции. Но я, разумеется, предполагал, что у англичан в тылу есть вторая линия обороны. Я не догадывался о слабости британцев на этом участке фронта. Хотя наш боевой порядок насчитывал всего четырнадцать дивизий из состава Пятой армии, но я полагал, что как минимум еще дюжина других дивизий находится неподалеку, о которых мы точно не знали. Теперь я понял, как я ошибался.

Впрочем, вернемся к Кайзеру — потом что один случай того дня навсегда остался в моей памяти. Монарх с видимым сочувствием печально смотрел на погибших, лежавших вокруг. Было видно, как поразила его эта картина, хотя он видел подобное много раз. Он очень опечалился при виде погибших — не только немцев, но и англичан. Я видел, как он достал свой платок и накрыл им изуродованное лицо мертвого британского солдата. Конечно, на поле битвы этот жест не принес большой пользы, но, несомненно, это был достойный поступок, свидетельствующий об его истинных чувствах. Затем мы столкнулись с колонами британских военнопленных. Тогда у меня был первый шок, потому что я не догадывался, как много британцев пало в плен. В загородке из колючей проволоки находилась группа пленных английских офицеров, выглядевших очень изможденными и опечаленными, что легко можно представить. Кроме двух или трех пожилых людей, почти все они были совсем молодыми ребятами — очевидно, попавшими в армию сразу после школы, успев прослужить разве что пару месяцев. Какой печальный конец всем их мечтам о славе — оказаться запертыми как крысы в проволочной сетке! Неудивительно, что они сидели тихо, опустив головы.

Но Кайзер направился к ним и начал разговор — хорошо известно, что он превосходно знал английский язык. Он произнес маленькую речь в глубоко личном, душевном тоне. Он выразил сочувствие их несчастью. Но одновременно он похвалил их за храбрость, за то, как мужественно они обороняли свои позиции. Он подчеркнул, что самое горькое бесчестье войны — вражеский плен — часто достается именно на долю тех, кто проявили самую большую отвагу и до последнего защищали свои позиции, пока не были полностью окружены. На самом деле, это была очень хорошая и воодушевляющая речь, и он наверняка вдохнул мужество в сердца этих молодых парней, вставших от удивления, когда поняли, что с ними беседует сам Император Германии. Я навсегда запомнил этот день, и пусть некоторые люди ругают Кайзера, если им так нравится, но тогда по одному этому поступку я понял, что это порядочный и достойный человек.

Больше того, я убежден, что Кайзер был намного человечнее, чем многие думали. Если бы он в свои ранние годы не попал под влияние такого «железного человека», как князь Отто фон Бисмарк он мог бы стать совсем другим человеком. Если умного и амбициозного человека третировать как ребенка, возможно, что в тот момент, когда это будет возможно, он взбунтуется. Если бы князь Бисмарк проявил больше понимания, его правление, возможно, продлилось бы дольше — и тогда вся последующая история Европы пошла бы совершенно другим путем. Но, разумеется, это только мое личное впечатление от Кайзера, основывающееся всего на нескольких мимолетных встречах. У меня слишком мало глубоких знаний о нем, чтобы я мог позволить себе серьезно обсуждать эту спорную историческую личность.

Другой ведущей фигурой с немецкой стороны тоже был гуманный человек. Действительно, если вы спросите меня, в чем была основная разница между Гинденбургом и Людендорфом, то я отвечу, что именно в вопросе человечности. Потому что Людендорф был специалистом. Он был военным и не думал ни о чем другом. Он был беспощадным человеком, потому что беспощадной была война. Он, впрочем, вовсе не был злым человеком — наоборот, он всегда вел себя порядочно и откровенно. Но воспитан он был в старой прусской школе и не знал угрызений совести, если вопрос касался успеха или неуспеха его армий. Гинденбург, с другой стороны, хотя тоже в первую очередь был солдатом, был в то же время обычным человеком. Я заметил различие между этими двумя полководцами после случая, произошедшего в то же время. Когда я вернулся в Генштаб, я рассказал Гинденбургу о моей поездке с Императором и описал маленькую сцену, свидетелем которой я был. Это произошло в самом Сен-Кантене. Хотя фронт уже продвинулся вперед на несколько миль, город все еще был под британским огнем. Немецкие колоны, направляясь на передовую, блокировали обстреливавшиеся улицы, когда потоки раненых, медленно продвигались через город назад. Тяжелораненых несли британские военнопленные. Возле меня четверо очень усталых британских солдат опустили на землю носилки с раненым немцев, который что-то стонал. Один из англичан склонился над ним. Я тоже услышал, как немец звал свою мать. Он постоянно повторял лишь одно слово: — Mutter! Mutter! (Довольно странно, что как бы мужчины ни любили своих жен и детей, но в момент смерти они вспоминают именно о матерях.) Англичане поняли слово, поскольку и по-английски оно звучит похоже. Немец был уже почти без сознания, и один из англичан, с сообразительностью, типичной для «кокни», взял холодевшую руку немца в свою и мягко, нежно прошептал ему: — Мама! Да, мама здесь.

Когда я рассказал эту историю Гинденбургу, я увидел, как глубоко она потрясла его. Несколько минут старый фельдмаршал не мог говорить. Возможно, он думал о матери умирающего солдата, а возможно — и о матери того англичанина. А может быть, он задумался над тем, что война не самое главное в жизни, и что человечность намного важнее войны. Я не знаю этого, но знаю, что он долго любил впоследствии рассказывать эту историю другим. Я заметил даже, что она попала в его мемуары. [24]

Среди прочих, он рассказывал ее и Людендорфу — но тот и ухом не повел!

Через несколько дней меня очень обеспокоило быстрое отступление британских войск в районе Соммы. Теперь немцы, возможно, смогли бы нокаутировать войска союзников еще до прихода американцев. Потому немного позже я с большим облегчением услышал, что наступление немцев застопорилось. Мне было приказано прибыть на фронт как можно быстрее и самому посмотреть, что происходит — потому что в немецком Генштабе было принято направлять штабных офицеров прямо из Генштаба на любой участок фронта, где велись активные боевые действия. Сравните это со знаменитой запиской генерала Жоффра по поводу жалоб на недостатки укреплений Вердена!

Сейчас военные специалисты спорят, и наверняка будут спорить еще много десятилетий, об этой битве на фронте Пятой армии. Ее по праву можно назвать самым большим поражением, из всех, которые понесли обе воюющие стороны на Западном фронте. Точно так же очевидно, что оно едва ли не оказалось окончательным, потому что лишь поредевшие и наспех сколоченные подразделения в последние дни сражения противостояли наступавшим немцам, тогда как между англичанами и французами — и также между британскими Пятой и Третьей армиями — образовались большие бреши. Немцам нужно было лишь двигаться вперед, и Амьен оказался бы в их клещах. А с потерей Амьена и англичане к югу от него, и французы к северу только с огромными трудностями смогли бы удержать свои позиции. Если бы немцы на самом деле пошли сквозь Амьен, это значило бы, что противостоящие им силы союзников были бы настолько расщеплены, что брешь уже нельзя было прикрыть. Тогда разгорелись бы бои на двух фронтах, англичане пытались бы оборонять порты на Ла-Манше, а французы Париж, и в таких обстоятельствах немцы легко могли бы добиться решающей победы.

Но им этого не удалось. На своем пути они столкнулись лишь с несколькими тысячами страшно усталых и угнетенных людей. Каждый день по десять раз в британской обороне возникали бреши. Британский штаб собрал всех оставшихся людей, чтобы заполнить их. Повара, посыльные, клерки, рабочие — всех наскоро вооружили и бросили на передовую. Многие из них ни разу в жизни не стреляли, но это не помешало им великолепно проявить себя в этих ужасных обстоятельствах. Впрочем, никто не ожидал, что они продержатся перед лицом крупномасштабного наступления хорошо обученного, мощного и превосходящего своей численностью противника. Но они продержались. Почему? На этот вопрос должны были ответить историки.

Практически все из них старались найти объяснение в проверке технических деталей. Они подробно изучили все приказы, отданные в ходе битвы и события, последовавшие за этими приказами. Они использовали все методы анализа, сделав самые разные выводы — от разумных до абсурдных. Но все их исследования, на самом деле, касались только военной стороны битвы. Едва ли хоть один из них подумал о человеческой стороне вопроса. Но, как я покажу, именно человеческий, а не военный фактор подвел немцев в этот критический момент. [25]

Я оставил машину где-то в трех милях к востоку от Альбера и пошел пешком по дороге, готовый в случае любой опасности спрыгнуть в лабиринт траншей. На самом деле, никакими опасностями тут, похоже, не пахло. Со стороны трудно было даже себе представить, что сражение было в самом разгаре. Снаряды разрывались редко и как бы от случая к случаю. На британской стороне вообще не было признаков жизни. Внезапно я увидел нечто поразительное — случай, имевший огромное значение. В нескольких сотнях ярдов от меня немецкая рота маршировала к передовой. Немного справа от дороги стояло несколько бараков. Как только немцы дошли до них, все как один, они бросили строй и помчались к этим жалким домикам! Я видел, как стояли их офицеры, дико ругаясь, приказывая им вернуться в строй, но никто из солдат не слушался. Один офицер даже вытащил револьвер и угрожал пристрелить самого близко стоявшего к нему солдата, если он не вернется в строй, но и это никак не помогало. Когда я дошел до этого места, я увидел, что в одном из бараков была столовая, и солдаты без всяких угрызений совести буквально набросились на ее содержимое. В первый раз за всю войну я столкнулся с таким проявлением неподчинения в немецкой армии, и мне это показалось очень важным.

Но история еще не закончилась. Солдаты проходили мимо меня, груженые разного рода «сувенирами», собранными ими в ближнем британском тылу. В основном это была еда, но некоторые тащили с собой такие диковинки, как латунные краны! Когда я добрался до Альбера, то увидел еще более странные сцены. Солдаты носились по улицам пьяные в стельку, обливая себя и свою форму вином из бочек, которые выкатывали из кабачков на улицы. Другие искали добычу в брошенных домах, и сотни пытались прорваться в армейские столовые Экспедиционного корпуса возле вокзала. Стоило мне взглянуть на них, как я понял причину остановки наступления. Потому что по их погонам я сообразил, что это были солдаты и полки, которые должны были продолжать наступление — и, по мнению Генерального штаба, они должны были быть уже на полпути к Амьену!

Почему так случилось? Ответ очень прост. Мы хорошо знаем, как досаждали англичанам немецкие подводные лодки. Пришлось ввести систему рационирования продуктов, но в то же самое время, не было никаких признаков голода. Также и с материальной точки зрения был дефицит пусть многих вещей, но не жизненно необходимых. Теперь обратим наше внимание на положение в Германии в тот же период. С самого начала войны Германия была почти полностью изолирована от окружающего мира. Буквально сразу же после объявления войны британский флот установил блокаду, как клешни схватившую Германию за горло. Едва ли хоть один корабль мог бы попасть в Германию — за исключением тех, что шли из скандинавских портов на Балтике — не пройдя скрупулезную проверку наших морских офицеров. В результате уже в первые месяцы войны Германия начала страдать от дефицита многих жизненно важных товаров и сырья. Особенно тяжело это ударило по немецкой промышленности. К счастью для немцев, они очень талантливый народ, и в чем у немцев никогда не было дефицита — так это в талантах и изобретательности их ученых и инженеров, которые создали много невероятных вещей для замены того, что оказалось недоступным. Любой английский солдат может вспомнить о тех восхитительных вещах, которые немцы в последний год войны выпускали из бумаги — мешках для песка, веревках, канатах, вполне удовлетворявших всем требованиям.

Немецкое правительство пыталось воздействовать на общественное мнение своего народа, возмущавшегося этим дефицитом — который в последующем распространился и на продовольствие — заявляя, что хотя положение в Германии плохое, но в странах Антанты оно еще хуже, а в Англии вообще безнадежное. Подчеркивалось, что вряд ли хоть один пароход может достичь Британии благодаря действиям немецких подлодок, что пайки в британской армии сильно урезаны, что там нехватка всего, и так далее. Такие сказки было легко рассказывать и легко в них верить, и очень немногие немцы в начале 1918 года сомневались в том, что Британия испытывает сильнейшую нужду из-за действий немецкого подводного флота. Но теперь, внезапно прорвавшись в тыловые районы британских войск, немцы вдруг увидели, что все истории, которыми их пичкали так долго, просто сказки! Здесь, едва ли не на каждой миле были армейские столовые, горой набитые деликатесами, которые они с трудом могли себе представить. Склады ломились от самых разнообразных предметов снабжения, и их количество на порядок превышало то, которое получали немецкие войска. Здесь в баках для воды были латунные краны — используемые для самых обычных нужд — тогда как в Германии латунь стоила не меньше золота.

Пропаганда это опасное оружие, как бы умело ее ни использовали, и может поразить того, кто ею пользуется столь же сильно, как и того, против кого ее направляют. Ложь всегда возвращается на ночлег домой. Больше того, воздействие лжи намного сильнее и долговечнее, чем кажется. Путешествуя по Европе в наши дни, я узнал, что немцы простили англичанам очень многое из того, что те сделали во время войны, что принесло Германии такие большие человеческие потери, простили даже блокаду. Но кое-что они не забудут никогда — кампанию лжи, клеветы и очернительства, проводившуюся под именем пропаганды. Они забыли об успехах англичан на Сомме и под Аррасом. Они простили нас за то, что мы нанесли им поражение за сто последних дней войны. Но они не забыли и не забудут никогда то вранье, которое мы запустили в свет: о немецких зверствах, фабриках, перерабатывающих остатки человеческих тел и тому подобную ложь. Пули вредят только телу. Пропаганда ранит разум.

В этом случае, однако, пропаганда ударила бумерангом по своим создателям. Ведь ничто не вредит духу взрослого человека так, как внезапное осознание того, что ему врали как ребенку, что он, как ребенок, верил этой лжи, не подозревая, что вышестоящие лица, лидеры нации, водили его за нос. В таком случае человек становится зол, прежде всего, на самого себя, потом, делая естественный вывод, он переходит на другую сторону, теряет раз и навсегда любое доверие к своим начальникам. Замечу, что немецкая дисциплина, несмотря на все, что было о ней сказано и написано, все же не основывалась лишь на одной грубой силе. В очень большой степени на самом деле она основывалась на доверии солдат к своим офицерам — как это и должно быть в любой армии. (Впрочем, нужно обязательно добавить, что это доверие было целиком оправданным, потому что все противники Германии, даже французы, признают, что немецкая армия располагала самыми лучшими офицерскими кадрами в мире.)

Я считаю, что все согласятся с тем, что любая армия — даже состоящая из самых храбрых солдат — для того, чтобы добиться победы в войне должна располагать двумя важными вещами: хорошими офицерами и хорошим питанием. С генералами и старшими офицерами в Германии не было проблем, но вот с младшими офицерами проблемы были — к концу войны у немцев, как, собственно, и у союзников, наблюдалась страшная нехватка командиров младшего звена, причиной чего были, разумеется, большие потери. Однако даже тогда немецкий офицер был хорош, а унтер-офицеры, получившие офицерские звания, воевали великолепно. Но по причине тисков морской блокады, установленной британским флотом, продуктовое снабжение в Германии ухудшалось с каждым днем. Лишь румынская кампания осенью 1916 года несколько улучшила ситуацию, в противном случае Германию уже поставили бы на колени, несмотря на последовавший вскоре коллапс в России. Но в начале 1918 года положение становилось просто ужасающим. Во всех городах множество людей находилось на грани голода. Это был вопрос нехватки не денег, а именно самих продуктов. Важнейших продуктов и товаров не хватало, и хотя солдаты во все времена пользовались преимуществом в снабжении, в Германии приходилось время от времени урезать и их рацион, пока еда, которую немецкий солдат получал в последний год войны, перестала даже отдалено напоминать и по количеству и по качеству ту, которой его снабжали в начале войны. Но и теперь, несмотря на аксиому Наполеона о том, что путь к сердцу солдата лежит через его желудок, немецкий боевой дух был так силен, что он мог бы еще держаться так же долго, как вера немцев в то, что положение у противника еще хуже — потому что не было лучшего средства для успокоения изможденных, уставших от лишений людей. Но вот настал момент, когда открылась правда — момент прорыва в британские тылы, который показал сотням тысяч немцев, что британские солдаты не только не страдают от голода, но питаются и одеваются намного лучше их самих. Именно тогда вся пропагандистская конструкция распалась на куски, обрушившиеся на головы ее строителей. Сообщение о сценах в районе Соммы как молния пронеслось по всему фронту. Мы получали просьбы из дивизий, воевавших в Эльзасе, перевести их на участок на Сомме. Правда, эти просьбы очень редко удовлетворялись. При проверке выяснилось, что и офицеры, и солдаты в равной мере жаждут попасть в эту страну изобилия, о которой они так много слышали. (Капитан Лиддел Гарт остроумно, но справедливо предполагает, что британскому Верховному командованию стоило бы организовать для отобранных немцев “экскурсии в сопровождении гидов” по британским тылам, а потом послать их назад, чтобы те рассказали своим товарищам! И в этом предложении содержится куда больше, чем просто забавная шутка.)

За следующие несколько месяцев, как я уже говорил, я время от времени посылал сообщения Мэйсону, используя многочисленные и разнообразные способы, и передавал ему подробные сведения о планируемых операциях. Но в то же самое время я перестал в душе рассматривать это как мою основную задачу, какой бы важной она ни была. Ведь теперь я прочно укоренился в оперативном управлении. Я своей работой добился уважения Людендорфа (я думаю, что имею право заявить это), во всяком случае, он часто использовал меня в качестве одного из своих офицеров, выезжавших в целях контроля, консультаций и сбора информации на фронт, а эту работу он поручал только тем, кому безусловно доверял. Вот это и должно было открыть для меня возможность того, чего я так долго добивался. ”Ум вражеского командующего” — вот что было моей целью. Людендорф во всех практических вопросах был вражеским командующим. Теперь у меня, как минимум, был некоторый доступ к его уму. Мне следовало расширить эту брешь, чтобы он прислушивался к моим предложениям. Конечно, это нужно было сделать очень осторожно, и если я стану описывать все те мелкие шаги, которыми я старался ослабить доверие Людендорфа к его великолепной армии, то книга об этом превратится в невероятно толстый том. Причем эта книга окажется более интересной для психолога, нежели для обычного читателя.

Я, конечно, должен сказать, что мои предложения не имели бы большого веса, если бы не подкреплялись прочной фактической основой. Людендорфу не нужны были просто мнения, ему нужны были факты. К счастью, события весны 1918 года предоставили мне достаточно фактов: на самом деле на основе каждого факта всегда можно сделать как минимум два вывода. Я мог посетить дивизию, которая по какой-то причине недостаточно хорошо проявила себя в наступлении и сообщить о причинах этого и об условиях, в которых действовала дивизия. Мой доклад вводил Людендорфа в заблуждение, поскольку был написан с пессимистической точки зрения. Я был, конечно, очень осторожен и старался не переборщить. Все, что я мог — это заставить командира дивизии согласиться с моими выводами. А это было не так трудно, как я ожидал, потому что я обычно посещал дивизию сразу после большого сражения, когда боевой дух обычно падал до самого низкого уровня. Потому очень медленно и, как я надеюсь, тонко, я преувеличивал влияние уменьшенного продовольственного снабжения на боевой дух солдат. Я также преувеличивал инциденты, которые видел в районе Соммы, где оргии грабежей и мародерства помешали успеху наступления. Должен признаться, что вначале Людендорф верил этому с трудом. Для достижения того же эффекта я доложил ему о результатах посещения участка наступления ”Жоржетты” на реке Лис, где я снова видел, как солдаты грабят фермы, вместо того, чтобы атаковать противника, который существовал, видимо, лишь в умах полуголодных победителей. В этот момент уверенность у Людендорфа пошатнулась. Но после третьего майского наступления, когда немцы прорвались до Марны, я нарисовал ему такую же картину, подкрепив свой рассказ фотографиями, снятыми мной у Суассона, с пьяными солдатами, лежавшими у обочин дорог или носившимися по улицам, пока их офицеры напрасно пытались призвать к порядку людей, дорвавшихся до огромных запасов дармового шампанского — тогда мне удалось убедить Людендорфа. Хотя у него был чисто военный ум, но он понимал кое-что в человеческой психологии и знал, что такое положение вещей является в корне неправильным, помня, что таком и помыслить нельзя было в 1914 году.

Если бы мне хотелось представить лестный анализ моего влияния на ум Людендорфа, то лучше всего сослаться на его «Мемуары», где явно показано изменение его взглядов. Порой он противоречит самому себе, говоря в одной фразе и о победе, и о поражении. Но правда состоит в том, что уже в середине лета 1918 года Людендорф знал, что только чудо может принести Германии победу на поле боя. Однако он был совершенно уверен, что сможет продержаться до 1919 года, создав непреодолимую для противника оборону. Зная о критическом военно-политическом положении во Франции, он надеялся (и обоснованно), что еще до того, как американцы будут располагать во Франции достаточными силами, французский фронт может треснуть — и ради справедливости следует сказать, что в тот момент боевой дух французов отнюдь не был высок. Когда мы впоследствии обсуждали этот вопрос, то решили, что наше наступление следовало бы направить против французского, а не против британского фронта, потому что англичане, хотя в техническом смысле и уступали французам, превосходили их в боевом духе, обладая выдержкой, которой никогда не обладали романские народы. Но британский фронт продержался даже после того, как был прорван. Этого не произошло бы, если бы наступление было направлено против французов.

На эту тему я постоянно импровизировал, создавая варианты развития событий. В моих обобщениях докладов из армий или других соединений, я при первой возможности подчеркивал низкую мораль немецких войск. Меня волновал этот спор с величайшим военным умом, противостоящим мне, хотя и не осознающим дуэли умов, в которой мы оба участвовали. Мои предыдущие успехи, вроде эпизода в Лансе, я вспоминал скорее как мелодраматические сцены. А теперь началась реальная работа — работа для мозгов. Еще никогда я не писал так тщательно, как тогда, переписывая доклады, пока каждое слово в моем резюме не получало дополнительный тонкий подтекст.

Постепенно я заметил небольшой прогресс в моей работе. Людендорф уже не был таким уверенным в своих силах человеком, как всего пару месяцев назад. Теперь и его штаб не разделял его уверенности — поскольку я очень серьезно обсуждал все вопросы боевого духа со всеми ними. Другие приезжавшие в штаб офицеры подтверждали мои донесения. Они выражали свои оценки не так жестко, как я, но я умел извлекать из их сведений те подробности, которые подтверждали мои мысли. В начале июня мне удалось написать Мэйсону письмо, содержащее совершенно невинную фразу: «Наши дела обстоят пока довольно плохо, но, кажется, они вскоре улучшатся. Мне кажется, что ход событий принял другой оборот». Мэйсон говорил мне, что он посчитал в то время мой оптимизм преждевременным, потому что вторая битва на Марне как раз была в самом разгаре, и немцы захватили большие территории. Последнее наступление 15 июля еще предстояло, но когда оно началось, то завершилось полным провалом. Немецкая армия впервые в ходе своих атак 1918 года не добилась практически ничего. В эти дни Людендорф утратил инициативу, и она перешла к Фошу. Возможно, мой ум не был умом военного, и вероятно только мое желание, чтобы это произошло, позволило мне увидеть это изменения на три дня раньше Людендорфа. Он все еще забавлялся со своей идеей великого «последнего» наступления против англичан во Фландрии. Но его уверенность в себе значительно ослабла. Парой недель раньше он со всей определенностью заявил, что наступление на Марне было лишь второстепенным событием для отвлечения внимания, а настоящее наступление только должно начаться. А теперь он колебался, спрашивая себя, сможет ли он в реальности продолжать наступление. Естественно, я, как мог, постарался убедить его в правильности его решения, а 18 июля Фош помог мне в этом своим контрнаступлением, которое хоть и не смогло уничтожить немецкие силы в огромном выступе, образовавшимся в результате сражения, зато действительно, по крайней мере, оказало решающее влияние на будущий ход войны.

Эффект был ошеломляющим. Даже те среди моих коллег-штабистов, которые считали меня пессимистом, теперь были с очень печальными лицами. Они знали о потерях войск в предыдущем сражении и понимали, что от любой мысли о новом большом наступлении теперь придется отказаться. Я воспользовался полученным преимуществом и развивал его. Нас направляли в разные дивизии с целью проверки их состояния. Если у меня было хоть малейшее основание, то я докладывал, что дивизия в плохом состоянии и ей очень нужен отдых. Мои коллеги, возможно, не были так решительны, как я, но было совершенно верно, что очень многие дивизии были совершенно истощены. Все же, очевидно, линию обороны следовало удерживать. Об очень многих дивизиях Людендорфу сообщали, что они непригодны к активным боевым действиям, на которые он рассчитывал: в настоящий момент я даже думал, что он был почти напуган. Все же скоро он снова обрел самообладание. Он немедленно принял срочные меры. Еще больше мужчин призывалось в армию, отрываясь от гражданских занятий. Армию в России сокращали до минимума, каким бы опасным это ни казалось. Немецкие части отводились с Балкан, или, по крайней мере, сильно сокращались. Австрийцам пришлось готовиться предоставить немцам свои дивизии и артиллерию. Я не мог не восхищаться крепостью его духа, увидев, как мужественно он встретил кризис. Он не походил на некоторых других генералов, которых я знал, тех, кто приветствовал только те холодные факты, которые совпадали с их собственными теориями.

Свалившихся на него трудностей хватило бы, чтобы выбить из колеи любого человека. Во время контрнаступления союзников 18 июля, не все оборонительные позиции на немецком фронте защищались, как следовало — плохое питание, утрата доверия, пропаганда, все это вместе взятое, если хотите, заставили немецкого солдата утратить выдержку и тот дух, которым он так отличался в течение войны. Или, возможно, он чувствовал, что этот большой выступ опасен — что его легко можно было отрезать от его товарищей; или, еще более вероятно, он думал — как это случилось немного позже — что все эти наступления, в конечном счете, не принесли никакого толку. С ним произошло то же, что случилось с французами в 1917 году, когда Нивель обещал им немедленную победу и не дал ее. Для немецких солдат контраст был еще ярче, ведь они одержали огромные победы — победы, равным которым не было в течение всей войны. И все же мир, казалось, так и не становился ближе!

Нужно подчеркнуть, однако, что в то время Людендорф все еще был уверен, что сможет, по крайней мере, свести войну к ничьей: пусть он не добился бы победы, но зато он мог бы продавать вражескую землю, которую он захватил такой дорогой ценой, ярд за ярдом, что враг будет рад предложить ему приемлемые условия мира. Проходили дни, наступление противника не развивалось, и он еще больше укрепился в своем представлении. Но я постепенно и тонко старался разрушить его уверенность в собственных идеях. День за днём я желал, чтобы что-то произошло, потому что боялся, что аргументация Людендорфа окажется правильной — ведь если немцы и потерпели серьезное поражение, но, возможно потери союзников были столь серьезны, что они не смогут возобновить наступление! Если союзники собирались сидеть на месте и ждать американцев, то я думал, что его мнение о французах было более чем обоснованным, хотя бы результатами допросов недавно взятых в плен французских солдат, которые подтверждали все, что он говорил. Таким образом, его вера постепенно укреплялась убедительными аргументами.

Остаток июля прошел без малейшего кризиса в обороне. Немецкая армия восстановила свой дух до некоторой небольшой степени — на поверхности, во всяком случае — после мощного удара, который ей пришлось пережить. Людендорф с радостью наблюдал за очевидным улучшением состояния своих войск — он даже упрекнул меня за мой пессимизм несколько недель назад, и критиковал меня за недостаточное психологическое понимание, из-за которого я не смог понять, как быстро войска могут восстановить свою силу и дух, если им предоставят небольшой отдых. Выражая при нем свое самое живое удовлетворение, я на самом деле был всерьез обеспокоен. Положение выглядело так, как будто вся моя коварная работа уничтожалась: мой большой план терпел неудачу! Ум вражеского командующего было столь же тверд, как всегда. На прошлой неделе в июле, фактически, его уверенность в своих силах укрепилась настолько, что он приказал штабу заняться подготовкой к четырем новым свежим наступлениям — включая отложенное наступление во Фландрии. Правда, эти наступления были в очень умеренном масштабе по сравнению с его более ранними планами, но он считал, что они покажут лидерам стран союзников, что немецкая армия остается мощной боевой силой, и что она в состоянии отнять у Антанты всякую надежду на быструю победу, с американцами или без них. Нетерпеливо Людендорф ухватился за новую реорганизацию Западного фронта, согласно которой из Второй, Восемнадцатой и Девятнадцатой армий должна была быть сформирована новая группа армий, под командованием генерала Макса фон Бёна. И тут внезапно, как снег на голову свалилась неожиданная катастрофа.

Людендорф пишет в своих «Мемуарах»: — Не позднее первых чисел августа я смог сказать генералу фон Бёну, что надеюсь передать ему линию обороны, находящуюся в прекрасном состоянии. К сожалению, события показали, что я ошибался, и пока я все еще занимался этими исправлениями, на мою долю достался удар 8 августа.

8 августа стало черным днем для немецкой армии в истории этой войны, — так утверждал Людендорф в мемуарах. Что он имел в виду? Наступление генерала Генри Роулинсона к востоку от Амьена оказалось для немцев грандиозным сюрпризом — даже я, получая время от времени сведения от Мэйсона, не подозревал об этом плане. Неожиданность, конечно, оказалась сильным шоком, но Людендорфу и до этого приходилось неоднократно сталкиваться с сюрпризами. То есть, не неожиданность английского наступления заставила назвать этот день фатальным. Это наступление оказалось также крупной победой англичан. Британские войска продвинулись на двенадцать миль и взяли в плен 21 тысячу немцев — несомненно, это было их наибольшим успехом за всю войну — но значительно уступало успеху весеннего немецкого наступления. То есть, причина была и не в этом. Это сражение никак не ослабило немецкую оборону — оно просто выравнивало нос выступа Соммы — и ни в малейшей степени не угрожало немецким коммуникациям. Конечно, с этой точки зрения у Людендорфа не было ни малейшую причину для тревоги. Почему тогда он считает, что 8 августа стало черным днем немецкой армии? Я думаю, что смогу дать правильный ответ.

После получения первых сообщений, меня с одним или двумя другими офицерами штаба, работающими независимо, послали на место сражения, чтобы определить, что случилось и сообщить о ситуации. Я узнал, что хотя некоторые подразделения сражались хорошо, сопротивление других было очень слабым в сравнении с прошлыми немецкими стандартами. Их командиры были очень удручены — и я даже поощрял их в этом настроении. Я так играл на нервах одного командующего армией, что фактически только личное вмешательство Принца Рупрехта помешало ему отдать приказ о немедленном отступлении за Сомму.

Я выступал первым на этой сцене. Другие члены штаба в некоторых случаях посетили позже те же самые подразделения. И при этом они пришли к тем же выводам относительно настроений личного состава. Итак, я поторопился назад в Спа и сделал свой доклад. Поскольку выводы других офицеров не отличались, по сути, от моих, хотя, возможно, не были столь жесткими — я смеялся в душе, хотя на публике старался выражать глубокую печаль. Людендорф задал мне много вопросов, а затем молча сидел, напряженно думая. Я посмотрел на него и решил, что для меня пришел момент, чтобы сыграть одним из моих козырей — что толку быть актером, если не играть? И вот я охватил голову руками, нагнулся над своим докладом и сделал вид, что разрыдался. Сыграть плач нелегко — любой актер скажет вам это. Вам следует хорошо поработать над собой внутри, чтобы произвести любой реалистический эффект. Во всяком случае, я сделал это достаточно хорошо, чтобы поразить Людендорфа. Он шагнул ко мне и спросил, в чем дело. Я ответил отрывисто, что я боюсь за наше дело — что я теперь уверен, что мы проиграли войну. Если он думает, что это помешает моей работе, осторожно добавил я, конечно, он может уволить меня из его штаба и послать на фронт, где я, как надеюсь, смогу погибнуть храбро. Я играл роль человека, полностью сломанного, и любой психолог скажет вам, что, если определенный тип человека, нервы которого уже на пределе, окажется в компании другого сломанного человека, то он в очень многих случаях сломается сам. Людендорф был человеком такого типа. Его внешнее спокойствие вводило мир в заблуждение. Он не был на самом деле "человеком из железа". Много раз я замечал щели в его броне — видел его в ярости, настолько безудержной, что я ожидал, что он упадет в припадке. [26] Исходя из всего этого, я рассчитывал, что Людендорф мог быть испуган, и разыграл потому свой трюк. Я никогда не попробовал бы это на Гинденбурге с его нерушимой прочностью. Но легковозбудимый человек всегда склонен сломаться — пусть даже только временно.

Людендорф сломался. Не было никаких слез. Не было никакой потери контроля. Он сидел, уставившись на доклад и на меня, обдумывая решение. Нигде не было никакой надежды, куда бы он ни смотрел — ни одного проблеска, к которому он мог бы повернуться для света и утешения. Когда я наблюдал за ним, у меня горела душа, поскольку я знал, что это состояние сложилось у него по моей вине. И я должен признаться, что мне всегда было немного стыдно за то, что я, действуя, скажем так, закулисными методами, подорвал, пожалуй, самый сильный дух воина на этой войне.

Насколько сильным было мое влияние на него в действительности? На самом ли деле я проник внутрь его ума, подрывая его уверенность в себе? Сам Людендорф дал на это ответ; в его «Мемуарах» Вы можете прочитать такой параграф:

“Доклад штабного офицера, которого я послал на поле боя, о ситуации в тех дивизиях, на которых обрушился первый удар наступления 8 августа, глубоко встревожил меня; целые части наших солдат сдавались одиночным солдатам, или оторвавшимся от основных сил эскадронам противника. Отступавшие войска, встречая свежую дивизию, храбро идущую на передовую, выкрикивали им: “Жулики!” и “Вы затягиваете войну”, выражения, которые снова довелось услышать позже. Офицеры во многих случаях утратили свое влияние и позволили себе быть сметенными вместе с остальными. Все, чего я боялся, и О ЧЕМ МЕНЯ ТАК ЧАСТО ПРЕДУПРЕЖДАЛИ, [27] здесь стало вдруг реальностью. Наша боевая мощь пала.

… Я не надеялся найти стратегическое средство, которое могло бы переломить ситуацию в нашу пользу.

…Судьба немецкого народа была для меня слишком высокой ставкой. Войну нужно заканчивать”.

ВОЙНУ НУЖНО ЗАКАНЧИВАТЬ! Именно такие слова сказал мне Людендорф, когда поднялся со своего стула. Войну нужно заканчивать! О, сам не знаю, с каким усилием я смог удержать скорбное выражение на своем лице. Войну нужно заканчивать! Людендорф медленно вышел из кабинета. Я знал, куда он направился — к Гинденбургу, чтобы подать прошение о своей отставке. Фельдмаршал, конечно, отказался принять ее. Но это уже определенно было началом конца. Еще три таких 8 августа — может быть на один больше — и Германия будет разбита. Потому что «ум вражеского командира» уже был разбит. ВОЙНУ НУЖНО ЗАКАНЧИВАТЬ.

Ко мне подошел еще один офицер штаба — я был настолько возбужден, что не могу вспомнить, кто именно. С глубочайшей печалью я рассказал ему, что случилось. Он сел, жестко закусив губу. Но мои потрясения на этом еще не закончились. Не прошло и часа, как Людендорф вернулся. Мы оба в ожидании взглянули на него.

— У фельдмаршала более оптимистичный взгляд на ситуацию, — объявил он. — Тем не менее, я уверен в своей правоте. Я подготовил доклад для Его Величества. Вы, Нойманн, доставите доклад ему. Вы можете ответить на все вопросы. Я предложил провести совещание по вопросу нашего положения, на котором, несомненно, будет присутствовать и Его Величество.

Я прочел доклад во время путешествия — я взял с собой запасной конверт, чтобы отвести от себя возможные подозрения. Я понял, что Кайзер тоже уже очень обеспокоен. (Он сам потом признавал, что неудача наступления 15 июня отняла у него все надежды.) Оценка положения Людендорфом была довольно мрачной, но не такой мрачной, как мне бы хотелось; в ней не использовалась та фраза, которая прочно запечатлелась в моем мозгу: — Войну нужно заканчивать! Я чувствовал влияние более твердого Гинденбурга. Но туда я не мог вмешиваться, тем более, что считал, что цель не стоит возможного риска — ум Людендорфа был моей добычей, а не ум Кайзера.

Зато с какой радостью я снова услышал полюбившуюся мне фразу! Конечно, Кайзер, задав мне много вопросов, был намного спокойнее Людендорфа. Однако он сделал тот же вывод: — Я вижу, что нам следует подводить итоги. Наши ресурсы на исходе. Войну нужно заканчивать. [28]

ВОЙНУ НУЖНО ЗАКАНЧИВАТЬ! Колеса моей машины повторяли эту фразу тысячу раз, подпрыгивая на ухабах, пока я несся в Спа. Прежде всего, я торжествовал — мне с трудом удавалось подавить в себе желание петь от радости во все горло. Потом я стал думать: а что дальше? Каким должно быть мое следующее действие? Самым важным было то, что союзники должны НЕМЕДЛЕННО развить успех своего наступления — не было времени для того, чтобы почивать на лаврах. Мне нужно прямо сейчас передать сообщение через Мэйсона — но прислушаются ли там к нему? Со временем мне стало известно, что не всем моим донесениям уделялось то внимание, которое они, по моему мнению, заслуживали. Мне следовало как можно скорее самому вернуться в Англию — тогда я попробую лично убедить их своими аргументами — возможно, мне даже удастся взять с собой экземпляр доклада Людендорфа. Я знал и о многом другом: что болгары готовы выйти из войны, что австрийский фронт был тоньше яичной скорлупы и мог треснуть от первого удара. Да, мысль о том, что мне надо уходить немедленно, искушала меня. Если союзники прямо сейчас не воспользуются своим преимуществом, если немцы продержатся еще зиму, то Людендорф сможет восстановить и свои нервы, и уверенность в своих силах.

Но с другой стороны мне было бы очень важно оставаться рядом с ним на случай такой возможности. Конечно, конечно Фош хотел бы знать настоящее положение дел — естественно, полководец с таким наступательным духом не упустил бы своего шанса! Так я спорил сам с собой, пока, наконец, не решил, что мне следует остаться.

Но судьба приготовила для меня свой аргумент: у меня, впрочем, не было причины ворчать — фортуна оказалась очень благосклонна ко мне со времен Ланса. На следующий день мне приказали вернуться на передовую; командиры потеряли контроль над ситуацией — управление войсками было утрачено. Мне следовало запугиванием или внушением вернуть им уверенность в своих силах.

Битва приближалась к своему финалу. Остатки немецких войск удерживались на импровизированной линии обороны, но британское наступление тоже исчерпало свой порыв за исключением одного или двух изолированных участков. Но когда местные командиры предлагали отступить, я соглашался; иногда я протестовал, но, в конечном счете, всегда соглашался. У Пруайара я сам отправился на передовую, чтобы осмотреть позиции. В действительности мне больше всего хотелось, чтобы в окрестностях было как можно больше активных британских дозоров, которые могли бы преследовать отступающих немцев.

Они были там! И даже слишком активные для меня. Все мои планы погибли в одну несчастную секунду. Вместе с ординарцем, ставшим моим проводником, мы рыскали по сырой траншее, которая, как утверждал ординарец, и была линией фронта. Но где же были ее защитники? Наверняка, они отступили без приказа? Я решил, что нам нужно пройти вперед, чтобы проверить это — никаких признаков англичан вокруг не было. Но как раз в тот момент, когда мы осторожно выкарабкивались из траншеи, затрещал пулемет. Мой ординарец погиб на месте, а я упал на землю, получив пулю в бедро.

Несколько секунд я не мог двигаться после падения. Затем я собрался с силами, разодрал свои брюки, и перевязал рану кусками своей полевой формы. Это был долгий и мучительный процесс, потому что внезапно я почувствовал странную слабость. Не успел я закончить, как увидел две фигуры в форме цвета хаки, пробирающиеся ползком в сотне ярдов справа от меня. Да, британский патруль был жив.

— Эй, там! — крикнул я, едва узнав свой собственный голос. — Идите сюда!

Один из солдат оставил своего товарища и поспешил ко мне.

— В чем дело? — спросил он, затем вдруг с удивлением поняв, что я немец, поднял винтовку.

— Не стреляй, дурак! — закричал я. — Помоги мне с моей раной. Я англичанин!

— Да уж, будь я проклят! — воскликнул он; предположительно, именно так он себя и воспринимал.

— Подойди-ка сюда, Нобби, — услышал я, как он подозвал своего товарища. — Что тут такое?

— Да вот, тут лежит раненый немецкий офицер, который говорит, что он вроде англичанин! Ну, и что мне с ним делать?

— О, не верь ни одному из этих фрицев на слово. Шлепни его!

— Но он ранен.

— Тем более.

Второй солдат подошел поближе ко мне; сержант, научивший его примыкать штык и корчить зверскую рожу в бою, как видно, хорошо знал свою работу.

— Так ты англичанин, да? — ухмыльнулся он.

— Да, англичанин, — заявил я. — И мне нужно срочно попасть в ваш штаб. Пусть один из вас найдет вашего командира и попросит его привести сюда пару солдат с носилками для меня.

— Ох, оставь эти дурацкие надежды, — успокоил он меня. — Носилки для чертовых фрицев, да? Пошли, Нобби, нам нужно спешить. Надо попасть к столовой раньше, чем туда попадут эти хреновы австралийцы. Я прекращу его мучения, тогда нам не будут стрелять в спину.

Он поднял винтовку. Я действительно испугался — такого я никак не ожидал.

— Не будь хреновым дураком! — завопил я. — Я говорю тебе, что я англичанин. Разве я говорю не как англичанин?

— Да, он так и говорит, Билл, — сказал Нобби.

— Ну, английский язык легкий, это ни хрена не значит, — прокомментировал другой. — Я думаю, он учился на курсах английского.

Я увидел его палец на спусковом крючке. Был ли это чистый страх или на меня внезапно нашло вдохновение?

— Не нажимай этот е…й крючок, ты ох…евшая свинья, или ты, мать твою, будешь жалеть весь остаток твоей сраной жизни. Ты сраный придурок, убери палец с крючка, а ты там засунь свой бл…ский штык прямо в свою е…ную задницу. [29]

У парня опустилась челюсть, то же самое произошло и с его винтовкой, к моему облегчению.

— Гляди-ка, Билл, так он настоящий англичанин, черт бы меня побрал, — промямлил ошалевший Нобби. — Ни один фриц не умеет так ругаться.

— Нет, такие слова немцы на языковых курсах не учат, — вставил я.

Даже недоверчивый Билл частично был удовлетворен.

— Ну, черт бы меня побрал! Что же теперь с ним делать — ума не приложу!

— Во всяком случае, приведите сюда офицера, — приказал я, снова обретая уверенность.

— Да, это будет лучше всего, Нобби, — сказал Билл. — Оставайся здесь, а я притащу господина Мэйнарда.

— Нет, — возразил я. — Ты оставайся здесь, а Билл притащит господина Мэйнарда. Мне не хотелось оставаться наедине с этим кровожадным Биллом — он мог опять передумать.

— В любом случае, дай сюда свой револьвер, — приказал он. — Здесь не будет грязной работы. Я передал ему свой автоматический пистолет, и он критически его осмотрел. — Ах, это хорошая штука, — прокомментировал он. — За него могут дать тридцать франков — поделим пополам, а, Нобби? Много белого вина, да? Мне не нужна твоя каска. Ее тут теперь не продашь. Даже у всех тыловиков они уже есть.

Он неуклюже поплелся прочь. Нобби начал задавать мне вопросы, и его глаза широко раскрылись от удивления, когда он услышал мои ответы. Прошло почти полчаса, пока не появился Билл, приведя с собой молодого офицера — ему было не больше восемнадцати. Он был очень смущен и не знал, верить мне или нет. И, конечно, я вполне мог понять его удивление. Впрочем, мы быстро договорились о главном — меня нужно было срочно отправить в тыл. Он привел с собой еще несколько солдат, но носилок у них не было. Потому, обняв руками шеи двух крепких “кокни”, я, подпрыгивая на одной ноге, покинул мое последнее поле боя. Нобби и Билл не отводили глаз от меня, когда я уходил. Я слышал, как Билл рассказывал одному из новичков:

— Чтобы мне провалиться! — говорил он. — Он ругается точно как наш хренов главный сержант. Никогда не слышал такого потока ругани с тех пор, как старик Слоггер обнаружил, что в колоде карт было пять тузов.

Сквернословие, конечно, не имеет социальной или коммерческой ценности, но я думаю, что именно оно спасло мне жизнь в этот день!

ГЛАВА VIII

Остаток моей истории можно рассказать быстро. Как только я добрался до «цивилизации», меня тут же отправили в госпиталь в Монтрёй. Там, пока хирург доставал из моего бедра пулю — весьма болезненный процесс, офицер из штаба сэра Дугласа Хейга задавал мне бесчисленные вопросы. На следующий день сэр Дуглас пришел, чтобы лично навестить меня. Так как сама судьба разрешила стоявшую передо мной дилемму, я со всей энергией схватился за открывшуюся передо мной альтернативу. Я подробно описал ему всю ситуацию: положение в немецкой армии, сообщения из Австрии и Болгарии, и, прежде всего — настроения Людендорфа. Я настаивал на продолжении и усилении атак, чтобы закончить войну до наступления зимы — пока немцы не отошли к своим границам, потому что свою родную землю они будут защищать со своим прежним боевым духом.

Хейг доверился мне. Он был молчуном, потому сам говорил мало. Но никто не мог отрицать его знаменитого упорства, из-за которого британская армия один или два раза уже пострадала. Но теперь он был на правильном пути; он должен был продержаться — и ничто не смогло бы свернуть его с пути. Я был в этом уверен: и когда он пожал мне руку, я был по-настоящему счастлив. Войну нужно заканчивать.

Моя история, по случайному совпадению, может бросить свет и на другой странный момент, вызвавший так много критики: почему Хейг в августе 1918 года направил домой срочные требования об отправке мобильных частей, докладывая правительству, что характер войны изменился, и это решение неизбежно. В это время Фош все еще планировал свое грандиозное наступление на весну 1919 года!

Я оставался в госпитале под Монтрёй, потому что там мог бы оказывать консультационную помощь штабным офицерам. Для меня война теперь действительно закончилась. Я сделал свою работу. Мне оставалось только собрать букет наград — включая несколько иностранных медалей, о которых я даже не слышал! Я лежал в постели, и моя нога быстро заживала. Я снова и снова вспоминал прошедшие волнующие дни, яркие моменты веселья и отчаяния в Лансе, дрожь, с которой я впервые оказался на месте Адольфа, лист копирки со сведениями о Вердене, сенсационные минуты встречи с Ханси и ее ребенком, мою драку со Шляйхером.

Просматривая свои мемуары, которые я теперь закончил, я боюсь, что они не показывают мою работу с правильной перспективы. Моя диверсия в Лансе, конечно, была полезной, многие сообщения, которые я направлял из немецкого Генштаба, содержали бесценную информацию. Я не думаю, что какой-либо другой шпион в любой другой стране собрал и отправил столько информации — просто потому, что ни у кого не было таких преимуществ, как у меня. Но военные историки согласятся, что все это — мелочи, в сравнении с задачей, описанной мною сравнительно кратко, потому что она не очень интересна для обычного читателя: мое влияние на Людендорфа стоило сотни пущенных под откос поездов. Целью войны был и остается ум неприятельского командира.

Мой рассказ закончен. О дальнейшей судьбе героев описанных мною выше случаев я уже рассказал.

Я повторюсь: я не стыжусь того, что служил моей стране именно этим способом. Шпионаж позорен не более чем стрельба; значение имеет лишь то, ради чего вы это делаете. В подобных обстоятельствах я снова сделал бы то же самое — за исключением того, что теперь, боюсь, мне не хватило бы того самообладания, которое было тогда.

Пусть читатель сам оценит то непрерывное нервное напряжение, в условиях которого я выполнял свою работу. Хотя я устроился на надежном месте, но одно неосмотрительное слово, возможно, привело бы к подозрению — и к смерти. С тех пор я играл много длинных ролей, но ни одна не была такой длинной, как моя роль немецкого офицера в германском Генштабе, с ноября 1915 по август 1918 года.

К концу сентября я смог возвратиться в Англию. Теперь я уже никому не был нужен. Под непрерывными сокрушительными ударами немецкий фронт рухнул — до конца оставалось лишь несколько дней. Тело мое было здоровым, и рана не принесла никаких осложнений; очень скоро я уже снова начал ходить, пусть пока прихрамывая. Потому я поехал домой чрезвычайно счастливым; я ведь еще не видел Сюзанну. Возможно, у меня немного кружилась голова, может быть, я слишком переоценивал свои заслуги. Возможно, меня нужно было «поправить». Во всяком случае, именно это я и получил.

Я предложил отправиться вместе со всей семьей в продолжительный отпуск, потому написал в Военное министерство запрос о состоянии моего счета. Мне положено было начислять зарплату с октября 1915 года, таким образом, они должны были мне круглую сумму, как я рассчитывал. Но один очень рьяный клерк в Военном министерстве указал, что, хотя я не получал никакого жалования от Военного министерства, но мне все это время платили немцы! Исходя из этого, он предложил возместить мне только разницу между размером штатного жалования в Германии и у нас!

Мне оставалось только смеяться! Мне, похоже, как раз и не хватало именно такого разочарования, чтобы снова вернуться на землю — уже как самый обычный нормальный и трезвый гражданин.

Примечания

1

См. Jules Crawford Silber, “The Invisible Weapons” (Жюль Кроуфорд Зильбер, “Тайные средства борьбы”).

2

См. Richard W. Rowan, “Spy and Counter-Spy” (Ричард У. Роуан, “Очерки секретной службы”)

3

См. Colonel Kaledin, “K. 14 — O. M. 66” (полковник Каледин)

4

См. Richard W. Rowan, “Spy and Counter-Spy” (Ричард У. Роуан, “Очерки секретной службы”)

5

См. General Sir Hubert Gough, “The Fifth Army”, стр. 228 (генерал сэр Хьюберт Гаф, “Пятая армия”)

6

Ярким примером была Луиза де Беттиньи из Лилля. См. Joseph Gollomb “Spies” (Джозеф Голломб, “Шпионы”)

7

См. «The Adventures of a Despatch-Rider“ by W.H. Watson (У.Х. Уотсон, «Приключения посыльного-мотоциклиста»)

8

См. „Good-bye to All That“ by Robert Graves (Роберт Грейвс, «Прощай, все это»)

9

В прошлом году я путешествовал по Румынии и Болгарии. Беседуя с офицерами этих двух армий, я узнал, что их знания о войне на Западном фронте удивительно ограниченны. Я встречал офицеров, которые никогда не слышали о Джоне Френче и Дугласе Хейге, из полководцев Западного фронта им были известны лишь имена Жоффра и Фоша. Но все они без исключения знали Лиддел Гарта, и когда я упоминал, что он мой друг, передо мною тут же открывались все двери.

(От переводчика. Сэр Басил Генри Лиддел Гарт (Sir Basil Henry Liddel Hart) — в русскоязычной литературе иногда употребляется и не совсем точное написание его фамилии как «Лиддел-Гарт», точно так же традиционно имя его пишется как «Басил» вместо более правильного «Бэзил») (1895–1970) — выдающийся английский военный историк и писатель, многолетний военный корреспондент ведущих газет Великобритании, автор многочисленных книг по военной истории и теории военного искусства. Около десяти его книг были переведены на русский язык, из которых, пожалуй, наиболее известны три — «Полковник Лоуренс», «Стратегия непрямых действий» и «Вторая мировая война».)

10

Об этой попытке побега можно прочесть в замечательной книге, написанной капитаном Херманном Толенсом — „Escapers All“ by Herman Tholens, published by John Lane, The Bodley Head, Ltd.

11

Железный крест почти автоматически вручался всем немецким офицерам, сбежавшим из Англии. Понятно, что такой побег был намного труднее, нежели побег англичан из Германии в Голландию или Швейцарию — основным препятствием было пересечение моря. Наш побег был первым и последним побегом с помощью подводной лодки — хотя, как я уже упоминал, Фрайберг не был автором этой идеи.

12

Все немецкие шпионы, пойманные во время войны в Англии, выдали себя именно своими методами связи! Сэр Джордж Астон описывает самые интересные случае в своей очень интересной книге „Secret Service“ by Sir George Aston. (Сокращенный русский перевод вышел под названием «Британская контрразведка в мировой войне»)

13

Один блистательный щеголь в Военном министерстве, которому я (уже после войны) пожаловался, что отправленным мною донесениям не уделялось должное внимание и их информацию не использовали в достаточной степени, воскликнул: — Ну, кроме всего, вы знаете, вы же были просто «временным офицером».

14

Полный доклад вы можете прочитать в мемуарах генерала Фалькенхайна «Генеральный штаб и его критические решения» (Erich von Falkenhayn „General Headquarters and its Critical Decisions“).

15

Как донесение попало в Англию я узнал намного позже. Его метод мог бы обрадовать любого автора шпионских романов. С помощью увеличительного стекла он скопировал его на сравнительно маленьком листочке рисовой бумаги. Потом он пошел к модистке и попросил сделать шляпу с двойной тульей. Если шляпу не разрезать, обнаружить, что спрятано в этой тулье, было невозможно. Девушка в этой шляпе приехала в Голландию, откуда ее переправили в Англию. Агент таким и подобными столь же изобретательными способами, переправил множество донесений, но, в конце концов, был разоблачен и расстрелян. Я всегда ощущал слабости таких схем, предпочитая им более простые альтернативы.

16

Такие ловушки стали причиной провала большинства немецких шпионов в Англии, в том числе знаменитого Карла Лоди.

17

Тем более, конечно, об этом не подозревала респектабельная фирма, на которую он трудился.

18

Позднее он вернулся на Восточный фронт, обосновавшись со штабом в городке Плесс. Но это оказалось весьма неудобно, особенно когда операции против России постепенно утратили свое значение и стали менее активными, потому штаб переехал в Крейцнах.

19

См. “Историю мировой войны” капитана Б.Г. Лиддел Гарта (“A History of the World War” by Captain B.H. Liddell Hart).

20

См. «Мемуары» Людендорфа (Ludendorff, „Memoirs“)

21

Я заметил, что Давид Ллойд Джордж в четвертом томе своих мемуаров, по праву негодуя по поводу утечки французских военных планов к немцам, предполагает измену. Могу заверить, что здесь он ошибается. Это была невероятная глупость, но не умышленная измена. Я это точно знаю. В то же время я должен сказать, что мы часто получали сведения большой важности из столиц стран Антанты, и особенно из Парижа, где политические и военные проблемы смешались в ужасную смесь, а языки были слишком длиными.

22

Я не описываю их подробно, чтобы история не стала слишком скучной. Но, просматривая досье Мэйсона, я заметил, что лишь один способ использовался больше одного раза. Это был метод «ожидают рождения ребенка» — такой простой и невинный, что ни один цензор не заподозрил бы ничего. Я использовал его, учитывая то, что немцы любили присваивать своим операциям человеческие имена. К примеру, немецкое наступление на Сен-Кантен 21 марта 1918 года называлось «Михаэль», следующую атаку на Лис назвали «Святой Георгий». Потому, когда Мэйсон (зная кодовые слова) получал письмо очередной бельгийской беженки, где упоминалась сплетня, что, мол, «Жорж и Ивонна ожидают рождения ребенка 9 апреля. Доктор говорит, что он будет очень маленьким», то он понимал, что это просто дата запланированного наступления и сравнительный его масштаб. (В немецком штабе, на самом деле, кодовое наименование операции остроумно сменили со «Святого Георгия» на «Жоржету»!)

23

См. Генерал сэр Хьюберт Гаф, “Пятая армия” (“The Fifth Army” by General Sir Hubert Gough)

24

См. Фельдмаршал фон Гинденбург, “Из моей жизни” (“Out of My Life” by Marshal von Hindenburg)

25

Если бы я опубликовал эту книгу сразу же после написания, думаю, что оказался бы первым автором, открывшим для широкой публики этот необычный побочный момент этой решающей битвы. Но сейчас я знаю, что об этом уже написал — причем очень хорошо написал — один немец. К тому же, этот немец даже не военный писатель, а обычный литератор. Всем, кому это интересно, советую прочесть великолепную книгу Рудольфа Биндинга ”Фаталист на войне” (Rudolph Binding, “А Fatalist at War”). Кстати, военные историки очень поздно начали понимать значение инцидентов, описанных Биндингом, и, насколько мне известно, лишь один капитан Лиддел Гарт обратил внимание на этот момент и заметил, что в этом и состояла основная отличительная особенность сражения.

26

Это на самом деле случилось в критический момент несколько недель спустя — 29 сентября 1918 года, когда англичане прорвали “Линию Гинденбурга”.

27

6

28

См. ”Историю мировой войны” капитана Б. Г. Лиддел Гарта (“A History of the World War” by Captain B. H. Liddel Hart)

29

Я убежденный сторонник реализма, но очень сожалею, что не могу напечатать полностью все слова, которые прозвучали тогда на самом деле.

Content

Ньюмен Бернард Шпион

Введение

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

Примечания