Джулия Энн Лонг

Скандальный поцелуй

Глава 1

— Ты так покраснел, Редмонд, что я опасаюсь за твое здоровье.

Это замечание, исходившее от мистера Калпеппера, историка, проживавшего в Пенниройял-Грин, положило конец долгой паузе, которая возникла, когда двери «Свиньи и чертополоха» распахнулись, впустив порыв влажного воздуха, звуки смеха и веселую троицу — среди них была и Вайолет, сестра Майлса Редмонда. Но Вайолет всегда оставалась самой собой, поэтому едва ли могла привлечь внимание Майлса; особенно с учетом того факта, что главный наперсник ее проделок, их брат Джонатан Редмонд, вошел вместе с ней. Зато их спутница…

Их спутница была ответственной за багровый цвет лица Майлса.

Он смотрел, как Синтия Брайтли стянула с рук перчатки, повесила свой плащ на вешалку около двери и сказала что-то Вайолет, что заставило его сестру откинуть голову и залиться веселым смехом, рассчитанным на то, чтобы привлечь внимание.

Все в пивной покорно повернулись в ее сторону — так цветы поворачиваются к солнцу.

В обычной ситуации Майлс закатил бы глаза.

Но сейчас он словно зачарованный смотрел на мисс Брайтли. А та огляделась — в заведении ужинали веселые представители семейства Эверси, а также мисс Мариэтт Эндикотт из «Академии для юных дам мисс Мариэтт Эндикотт», а потом вдруг взглянула прямо на него. Ее удивительные голубые глаза не вспыхнули и не потемнели от узнавания — с какой стати? — и улыбка, оставшаяся на ее губах, ничуть не изменилась. С таким же успехом он мог быть колонной или предметом обстановки.

А вот ее взгляд заставил Майлса трепетать.

Но что она делает в Суссексе, в Пенниройял-Грин, с Вайолет?!

— Я бы сказал, что он выпил слишком много кларета, — заявил Калпеппер, обращаясь к Куку. В его словах слышался вызов. Он пребывал в раздражении, поскольку проиграл три партии в шахматы подряд и хотел хоть к чему-то прицепиться, чтобы сорвать досаду. За неимением другого повода цвет лица Майлса вполне сгодился для этой цели.

Оба ученых джентльмена знали Майлса с рождения, а после того как он вернулся из своей прославленной экспедиции в Южные моря, прониклись к нему особым уважением. Собственно, он поверг их в восторженное молчание, когда сообщил, что планирует еще более грандиозную экспедицию, и предложил им принять участие в ее финансировании — как раз перед тем, как дверь открылась и цвет лица Майлса так впечатляюще изменился.

Его сестра имела дар осложнять всем жизнь, но такого Майлс не ожидал даже от нее.

— Кларет? — Он обрел голос. — Едва ли. Просто мы сидим слишком близко от огня.

Две пары мохнатых бровей приподнялись, выражая сомнение. В «Свинье и чертополохе» Калпеппер с Куком, а также Майлс — если ему случалось оказаться в их компании, — всегда сидели у огня, поскольку здесь располагался шахматный столик.

Майлс ослабил галстук, что должно было означать: «Господи, как здесь жарко!» И с удивлением обнаружил, что жилка на его шее усиленно пульсирует.

Тоже по вине Синтии Брайтли.

Уронив руку на стол, он уставился на нее с таким видом, словно мог прочитать в переплетении вен и сухожилий причину своего бурного отклика на появление Синтии Брайтли. Как ученый, он хотел точно знать, что чувствует к этой женщине. Сильные эмоции посещали его так редко, что трудно было понять — гнев это или что-нибудь другое.

Но определенно гнев сейчас был частью его ощущений.

Тут Майлс вспомнил, что помощь находится буквально под рукой. Сомкнув пальцы вокруг кружки, он выпил остатки знаменитого темного пива Неда Готорна в несколько жадных глотков, и это вернуло ему присутствие духа.

Поставив кружку на стол, Майлс вытер губы тыльной стороной ладони.

— А какого цвета я теперь? — поинтересовался он с вызывающим видом.

В некотором смысле его первая экспедиция в Южные моря была повинна в том, что он вообще заметил Синтию Брайтли.

Это случилось на балу. Список приглашенных на грандиозный ежегодный прием у Малверни включал самую разнообразную публику — от принца-регента до куда менее важных персон. Майлс, второй сын невероятно богатого и влиятельного Айзайи Редмонда, не имел понятия, какое место он занимает в светской иерархии, и не переживал по этому поводу.

Корабль Майлса лишь недавно вернулся в Англию, и его тропический загар еще не успел поблекнуть до типично английской бледности в ее желтоватой стадии. И он был по-прежнему слишком худощав для своей крупной фигуры. Лихорадка, скверная еда и долгое океанское плавание весьма способствовали истощению человеческой плоти, но жареная говядина и йоркширские пудинги быстро восстанавливали утраченное.

Несколько месяцев назад, снарядив видавший виды корабль с разношерстной командой, он отправился к сказочным южным берегам с яркими цветами размером с зонтик, с лианами толщиной в мужскую руку, со змеями, похожими на лианы, а также с жуками размером с крысу и муравьями длиной с палец. Там в воздухе порхали голосистые птицы с радужным оперением и стрекозы, похожие на китайские веера. И там темнокожие женщины, такие же необузданные, как окружающая их растительность, делили с ним постель по ночам. То есть все было буйным, знойным… и чрезмерным. Но Майлс ко всему притерпелся — даже к постоянной влажности и духоте.

А смерть там была так же удивительна и вездесуща, как жизнь. Скрытая или явная, она подстерегала повсюду — ползала в траве (скорпионы), пряталась за деревьями (племена каннибалов, у которых Майлс успешно выторговал свою жизнь) и незаметно подкрадывалась (лихорадка, которая его чуть не убила).

И при всем его благоговейном трепете перед девственной природой опасности Лакао никогда не пугали Майлса. Страх обычно проистекал от невежества, а он давно научился преодолевать его с неиссякаемым терпением, обостренной наблюдательностью и стальной решимостью. Сталкиваясь же с красотой, он никогда не переоценивал ее значение, он понимал: цель красоты в природе заключалась в том, чтобы привлечь самца или хищника. А это, как он с иронией отметил после многолетних наблюдений за своей семьей и высшим светом, являлось ее, природы, целью в любом сообществе.

И именно по этой причине Майлс никогда — упаси Боже! — не вызывал никого на дуэль, не писал ужасных стихов и не карабкался на балконы (что, по слухам, однажды проделал Колин Эверси). Словом, он не совершал никаких нелепых поступков ради красивых женщин, благоразумно удовлетворяя свой немалый чувственный аппетит в объятиях светских вдов, предпочитавших не афишировать подобные связи.

Вернувшись в Лондон, Майлс написал книгу, которая должна была стать первой в серии книг о его приключениях. Эта книга принесла ему известность, вначале — в научных кругах, затем — в светских гостиных, и в конце концов он превратился в желанного гостя на любом приеме, что вызывало зависть у мужчин, скованных по рукам и ногам женами и выводком детей.

Эта неожиданная известность смущала Майлса.

Он просто не мог относиться к своему путешествию как к героическому поступку, поскольку его беспокойная натура не оставляла ему выбора. Им двигала простая, но неодолимая тяга к знаниям. И сделка с каннибалами, когда он выторговал себе жизнь, казалась логическим завершением пути, на который он ступил с того момента, как его сурово выпороли, когда он разобрал золотые отцовские часы в семилетнем возрасте. Разложив перед собой крохотные блестящие детали, он понял, как они соединяются одна с другой, и намеревался собрать их снова, когда его поймали.

Порка нисколько не уменьшила его радость и торжество от того факта, что он наконец понял, как эта вещица работает. Впрочем, наказание послужило важным уроком: он понял и то, что поиск открытий может быть опасным.

Но все это — переживания годичной давности.

А теперь Майлс тихо радовался тому, что снова находился в кругу семьи, а также радовался привычной пище, мирным равнинам, поросшим зеленой травой, и светским вдовушкам, облаченным в слои одежды, которые так приятно снимать. Он даже с удовольствием посещал балы, хотя не мог их терпеть раньше — это казалось типично английским занятием.

Однако Лакао не отпускал его — как сон, который не сразу рассеивается. Внезапно — когда лорд Албемарл расспрашивал его о страстных туземных женщинах со свободными нравами — духота бального зала стала тропической, шелковые веера, колеблющиеся в руках женщин, превратились в бабочек, а шорох шелка и муслина — в шелест пышной листвы. Два мира слились в один.

Вот почему Майлс невольно повернул голову, уловив краем глаза что-то яркое. «Morfo rhetenor Helena» — вот первое, что пришло ему в голову (то была редкая тропическая бабочка с крыльями голубого, лавандового и зеленого оттенков).

Но оказалось, что он увидел женское платье.

Цвет его действительно был голубым, но в сиянии множества свечей, горевших в люстре над головой, он увидел лиловые и даже зеленые блики, трепещущие в складках ткани. На запястье женщины мерцал браслет, а на темноволосой голове поблескивала диадема.

«Слишком много блеска», — решил Майлс, собираясь отвернуться.

Тут она подняла лицо к свету — и время словно остановилось. Да и сердце его, казалось, замерло. К счастью, спустя несколько секунд оно вновь забилось, но уже куда более энергично, чем раньше.

А затем его посетили нелепые романтические фантазии.

Его ладони жаждали обхватить ее лицо с широким чистым лбом и упрямым подбородком. У нее были кошачьи глаза — огромные и слегка раскосые, лазурные, как безмятежное южное море (Майлс не мог поверить, что ему приходят в голову столь поэтические эпитеты). Ее изящно изогнутые темные брови придавали лицу лукавое выражение, а волосы… Язык не поворачивался назвать их каштановыми. Шелковистые и блестящие, они отсвечивали медными искорками.

Но девушка не замечала его пристального взгляда. И никто другой не замечал из-за толкотни в зале. А спустя несколько мгновений прекрасное видение, нарушившее его душевный покой, проследовало вместе со своими друзьями дальше и скрылось из виду.

Выходит, это — не поэтическое преувеличение. От некоторых женщин действительно перехватывало дыхание. Не считая весьма энергичных упражнений в постели, которые он проделал позапрошлой ночью с миссис Доувкот — в этот момент она подавала ему едва заметные, но недвусмысленные знаки веером, — ни одна женщина не оставляла его запыхавшимся до сего момента.

Майлс проигнорировал ее сигналы и уставился туда, где только что находилась незнакомка.

— Кто эта девушка в голубом? — проговорил он со скучающим видом.

Албемарл был счастлив просветить его.

— Это мисс Синтия Брайтли. Бойкая девица, как я слышал. Хотя… Не очень-то по-джентльменски повторять сплетни. Но она — украшение сезона. Без нее было бы скучно. Впрочем, есть еще Вайолет, слава Богу… О, прошу прощения, Редмонд. Надеюсь, вы не станете вызывать меня на дуэль из-за вашей сестры. Говорят, у мисс Брайтли нет ни состояния, ни семьи, зато есть… все остальное, как вы видели. Кстати, довольно модно быть влюбленным в нее.

Вот как? Значит, этот феномен уже открыт. А как настоящий ученый, Майлс ощутил раздражение.

— Хотите, чтобы вас представили? — догадался Албемарл. — Моя сестра могла бы…

Но Майлс уже исчез — пробирался через бальный зал.

Хотя Майлс был знаком с большинством встречных, он так сосредоточился на своей цели, что не узнавал никого из них. На всем пути через эти джунгли из шелка и муслина на его губах играла легкая улыбка, служившая извинением тому факту, что его безупречные манеры возвращались к нему так же медленно, как и нормальный цвет лица.

И все это время его сердце оглушительно билось.

Наконец он снова увидел эту яркую вспышку — наверняка ее платье было соткано из крыльев феи. Но Майлс был слишком очарован, чтобы ужаснуться столь пошлой метафоре (наверное, все влюбленные мыслят штампами).

Он замедлил шаг. Неужели столь странная смесь эмоций — любовь?

Такая мысль его не слишком обрадовала. Но это было интересно, а Майлс ценил «интересное» более всего на свете.

Теперь он находился достаточно близко от девушки, чтобы оценить ее профиль, словно предназначенный творить с мужскими сердцами самые драматические вещи — останавливать их, красть и разбивать. А ее нижняя губа — пухленькая и бледно-розовая — возбуждала более земные мысли, отозвавшиеся в его чреслах. Лицо красавицы, позолоченное сиянием свечей, разрумянилось от духоты. Несколько прядей волос, выбившихся из прически, казалось, намеренно притягивали взгляд к ее изящной шее и кремовым выпуклостям груди, выступавшим из вызывающе глубокого выреза.

И тут он услышал ее голос — веселый, женственный, удивительно зрелый и уверенный. Она говорила негромко, и ее собеседница — кажется, мисс Лиза Стэндшоу — взяла ее под руку, подавшись ближе, чтобы лучше слышать.

К несчастью, у Майлса был на редкость хороший слух.

— У лорда Финли — годовой доход тридцать тысяч фунтов и золотистые волосы, но его мамаша — сущая мегера. Хотя не такая уж это большая плата за тридцать тысяч фунтов. Как ты считаешь, Лиза? Он немного беспутный, но неплохой танцор. И уже пригласил меня на два танца — оба вальсы! Граф Борленд слишком толстый, но это можно пережить, учитывая титул, деньги и замки, которыми он владеет, — как по-твоему? А мистер Лайон Редмонд очень красив и богат, правда? Я слышала, что по сравнению с Редмондами, Крез — жалкий нищий. Говорят, он влюблен по уши в Оливию Эверси, но отношения между их семьями такие же теплые, как между Монтекки и Капулетти. Уверена, их отцы никогда не допустят этого брака, так что давай внесем его в список. Надо, чтобы кто-нибудь представил меня ему.

— Оливия Эверси — не конкурентка тебе, Синтия, — отозвалась ее собеседница. — Мы найдем кого-нибудь, кто тебя представит. Сегодня здесь Майлс Редмонд. Второй сын Редмондов. Кстати, он тоже не женат. Хочешь, представлю?

— Майлс Редмонд?.. А, тот смуглый верзила в очках?! — ужаснулась Синтия. — Он написал какой-то трактат о насекомых, не так ли? Боже, Лиза, ты рехнулась? — Она шутливо стукнула подругу веером по плечу. — Почему я должна довольствоваться скучным вторым сыном, когда могу заполучить наследника?

Они засмеялись, и их смех был таким же мелодичным и звонким, как весенняя капель.

Майлс осторожно попятился, незамеченный.

Он сделал шаг, другой, третий — и врезался в невысокую колонну, поддерживающую статую в греческом стиле. То был Геркулес, совершающий что-то героическое со львом.

На мгновение Майлс уподобился статуе в своей абсолютной неподвижности.

Но первоначальный шок быстро сменился некоторым подобием веселья. Каким же он был простаком во всем, что касалось женщин! Он даже представить себе не мог, что столь холодная расчетливость могла уживаться в такой очаровательной головке. Майлс был поражен, огорчен… в каком-то смысле доволен своим открытием. С этого момента он стал по-новому смотреть на женщин, пытаясь уловить в их глазах направление мыслей. И танцевал с ними так, словно прижимал к себе связку фанат. Женщины стали интереснее ему — не столько тем, что говорили, сколько тем, о чем умалчивали.

Только потом он осознал, какие тектонические сдвиги вызвал в его душе этот эпизод. Он очень с тех пор изменился.

Если бы кто-нибудь сказал в прошлом году Синтии Брайтли, что она будет благодарна за предложение провести часть воскресного вечера в захолустном заведении, названном в честь домашней скотины и растения, она бы расхохоталась в ответ. А затем похлопала бы предложивших ей такое по руке и посоветовала бы не злоупотреблять миндальным ликером. В прошлом году все вечеринки предполагали избыток всего, включая и ликер.

Но ей всегда везло больше, чем она заслуживала, и на этот раз удача явилась в виде странной дружбы с Вайолет Редмонд — очаровательной, бесшабашной и озорной. Кроме того, Вайолет обладала даром совершать непредсказуемые поступки и создавать драматические ситуации на пустом месте — дар, которым Синтия восхищалась, поскольку и сама была склонна к проказам. Как-то раз Вайолет, поссорившись с ухажером, пригрозила, что бросится в колодец, и даже перекинула одну ногу через край, прежде чем ее оттащили. Поговаривали, будто однажды она вызвала на дуэль мужчину. И хотя она ясно дала понять, что еще не встретила никого подходящего, чтобы задуматься о браке, это не мешало ей поощрять каждого встречного — от лондонских аристократов до жокеев.

А когда высший свет разжевал Синтию и выплюнул, Вайолет пригласила ее на двухнедельный загородный прием, который должен был состояться в ее родительском доме в Суссексе.

Синтия не сомневалась, что приглашение это продиктовано наполовину дружбой и наполовину озорством, но она была не в том положении, чтобы беспокоиться по такому поводу, и собиралась извлечь из ситуации максимум выгоды.

Со своей инстинктивной тягой к веселью мигом приметила столик в пивной, где сидели два ослепительно красивых молодых человека. Один из них был Колин Эверси, известный своим беспутством и недавно женившийся — о чем до сих пор писали газеты, — второй же, судя по всему, находился в явном подпитии. Женщина с гладкими черными волосами — жена Колина? — улыбнулась стройной девушке, которая подошла к их столику и принялась собирать пустые тарелки и пивные кружки с проворством опытной барменши. Но девушка не сочла нужным улыбнуться в ответ. Вскоре она вернулась за стойку, где пожилой мужчина дернул ее за косу и вручил метлу. И тут девушка вдруг улыбнулась — конечно же, это были отец и дочь. Синтия тотчас отвернулась, почувствовав себя неловко; отношения этих двоих походили на язык, которого она никогда не знала, поскольку вообще не имела семьи.

— Готорны, — сообщила Вайолет, проследив за ее взглядом. — Нед и его дочь Полли. Готорны владеют «Свиньей и чертополохом» уже не одно столетие.

Вайолет сделала вид, что не заметила Колина Эверси, и потащила Синтию к столику, за которым сидели двое мужчин с шахматной доской и с аккуратно расставленными на ней черными и белыми фигурами и еще один, помоложе, — крупный, смуглый, со строгим выражением лица и в очках.

«Ах да, конечно… Старший брат Вайолет, мистер Майлс Редмонд. Он… имеет какое-то отношение к насекомым», — смутно припомнила Синтия.

Увидев свою сестру, приближавшуюся вместе с Синтией Брайтли, Майлс замер. Он ни разу не видел Синтию с того вечера и, естественно, не сказал никому ни слова о том, что услышал. Но в тот сезон она была предметом светских сплетен — неизменно присутствовала в бесконечных разговорах, которые велись в клубах и салонах. Он слышал о безрассудных гонках экипажей, где победителю доставались все вальсы мисс Брайтли, слышал о томах чудовищных стихов, что слагались в ее честь, и о бесчисленных пари, которые заключались в «Уайтсе» относительно того, кто же в конечном итоге добьется ее руки.

Множество мужчин осаждали ледяную мисс Синтию Брайтли, и она поощряла все это — так по крайней мере говорили, отчасти осуждая ее, отчасти восхищаясь ею.

Майлс выпивал в «Уайтсе», когда узнал о ее помолвке с графом Кортлендом, наследником огромного состояния. Хотя эта новость не имела к нему никакого отношения, она странным образом подействовала на Майлса — он был озадачен и неприятно удивлен. Но тут же, как истинный джентльмен, всегда готовый совершить правильный поступок, присоединился к общему тосту за удачу Кортленда. Он пил всю ночь, пытаясь заглушить странную пустоту в груди, и в конце концов его вынесли из «Уайтса».

Вайолет и мисс Брайтли почти добрались до них. Майлс же уставился на пальцы сестры, сжимавшие руку Синтии. Он все еще не мог ясно мыслить, хотя обычно его мысли текли так же свободно, как кровь по жилам.

Впрочем, ему удалось встать — благодаря хорошему воспитанию. Кук и Калпеппер тоже поднялись.

Не решаясь взглянуть на Синтию, Майлс устремил красноречивый взгляд на свою неуправляемую сестру.

— Я не могу обманывать тебя, Майлс, когда ты на меня так смотришь, — посетовала однажды Вайолет. — Это как смотреть в глаза собственной совести.

Майлс тогда рассмеялся. Он умел смеяться, и его братьям и сестре нравилось смешить его.

Но он являлся, пожалуй, единственным человеком, способным заставить Вайолет испытать раскаяние. Отец был к ней снисходителен, Лайон, которого она боготворила, баловал ее, Джонатан дразнил, а их мать приходила в отчаяние от ее выходок. Майлс же был единственным, кто присматривал за ней.

Он имел особый талант присматривать за тем, что любил.

Озорные искорки в глазах Вайолет слегка померкли.

Вот так-то лучше.

— Добрый вечер, джентльмены, — произнесла она приятным голосом, чуть менее радостным, чем могло бы быть, если бы Майлс не осадил ее строгим взглядом. — Я хотела бы представить вам мою дорогую подругу мисс Синтию Брайтли.

Майлс едва удержался, чтобы не фыркнуть при слове «дорогая».

Восхищение на лицах двух заядлых шахматистов было очевидным и трогательным. Они были привязаны к Вайолет — знали ее с младенчества и восхищались ее проделками, — но мисс Брайтли они видели впервые. С минуту они взирали на нее с безмолвным восторгом, прежде чем отвесить поклоны и вежливо поприветствовать обеих девушек.

«Что ж, красота подобна королевскому званию, — подумал Майлс. — Она требует поклонения, а также вызывает благоговение, неприятие и подобострастие — все одновременно. Конечно, все хотят занимать место при дворе — независимо от того, какие чувства испытывают к монарху. Но Синтия — не настоящая красавица. У нее слишком большие глаза и слишком полные губы».

К сожалению, аналитический подход никак не повлиял на то, что происходило с телом Майлса.

Потому что пришла его очередь склониться над рукой мисс Брайтли.

Когда же Майлс снова выпрямился, ему опять пришло в голову, что он не столько видит, сколько чувствует ее. Чувствует так, что даже его кожа, казалось, горела.

Синтия не выказала никаких признаков узнавания, но он ощущал исходившее от нее обаяние — оно обволакивало его словно кокон, и он сразу понял, что оно направлено на него.

Майлс был мужчиной, но не дураком. И если Синтия Брайтли здесь, в Суссексе, к тому же — без мужа или жениха…

Значит, в Лондоне случилось что-то непредвиденное.

Это умозаключение, видимо, отразилось в его глазах, потому что ее глаза чуть потемнели.

Майлс напомнил себе, что он всегда ее недолюбливал. Эта мысль помогла ему взять себя в руки. В конце концов — он Редмонд. Поэтому его манеры безупречны, как выдержанный коньяк, и так же инстинктивны, как дыхание. И он наверняка сумеет сказать что-нибудь разумное и любезное.

— Мне нужно идти, — пробурчал Майлс и, повернувшись, двинулся к бару.

Четыре рта приоткрылись в безмолвном «О» за его спиной.

Майлс был не менее удивлен, чем все остальные. Он испытывал головокружение — словно толкнул маятник, а тот сбил его с ног, вместо того чтобы отклониться.

Тем не менее он целеустремленно пробирался между посетителями и наконец приблизился к своему младшему брату Джонатану, стоявшему у бара. Тот что-то сказал Полли Готорн, заставив ее хихикнуть. Это был хороший признак, поскольку Полли, как почти каждая женщина в Пенниройял-Грин в возрасте от семнадцати до восьмидесяти лет, была влюблена в Колина Эверси и восприняла его женитьбу близко к сердцу (Майлс давно уже заметил, как она бросала мрачные взгляды на жену Колина).

Очевидно, Полли была недостаточно проворна, когда наливала пиво. Потому что Джонатан нервно постукивал рукой по стойке бара. Он обернулся, и что-то в лице Майлса заставило его приподнять брови.

— Как это понимать? — поинтересовался Майлс. Он кивнул на мисс Брайтли и потянулся за своим плащом, висевшим на крючке у двери.

Майлс помедлил, увидев накидку Синтии, висевшую рядом. Это была самая обычная накидка — из серой шерсти, явно не новая, — но казалось, она обладала какой-то странной притягательностью.

Тут Джонатан взял у Полли свое пиво и сделал долгий шумный глоток, прежде чем тихо ответить:

— Не могу сказать точно. И Вайолет тоже не в курсе. Но я сопровождал их обеих из Лондона, и говорят, там была дуэль. Дело не стали предавать огласке — в конце концов, она была помолвлена с наследником графа Кортленда. Знаю только, что помолвка расторгнута, а она, похоже, стала неприкасаемой в Лондоне. Говорят, все отвергли ее, но никто толком не знает причины. А спрашивать у нее — это было бы не по-джентльменски. Я, во всяком случае, не пытался. Мне она нравится. С ней весело, — с беззаботной улыбкой добавил Джонатан. — Ручаюсь, Вайолет заманила ее сюда, чтобы устроить какую-нибудь проделку и дать ей шанс пообщаться с богатыми холостяками. Будь осторожен старина! Мисс Брайтли приехала по твою душу, — закончил брат жизнерадостным тоном. И тут же согнул указательный палец наподобие рыболовного крючка, сунул его в рот и потянул, вытаращив глаза.

Его смех еще не затих, когда Майлс распахнул дверь пивной. С грохотом захлопнув ее за собой, он зашагал по холмистой почве Суссекса.

Внезапно он ощутил ностальгию по более понятным ему опасностям бразильских джунглей.

Глава 2

Добравшись до дома, Майлс вручил свою шляпу и трость одному из слуг в роскошной ливрее и помедлил в холле, выложенном черно-белой мраморной плиткой, пытаясь представить себе настроение, с которым его предки проходили через эту дверь — хмельные после ночи, проведенной в трактире, ликующие после победы в сражении, скорбящие после похорон в местной церкви или только что обвенчавшиеся, предвкушающие брачную ночь. Рассказывали даже, что один из его передков пришел домой и пустил себе пулю в лоб.

Ему вдруг пришло в голову, что он впервые в жизни не имеет понятия, что чувствует. Всю свою жизнь он стремился к познанию окружающего мира, спокойно, методично и неумолимо разгадывая его тайны.

Но никогда прежде он не был загадкой для самого себя.

Майлс посмотрел на лестницу. Он мог бы подняться наверх, велеть своему камердинеру упаковать вещи и сбежать в Лондон, где он снимал квартиру.

Майлс уже сделал несколько решительных шагов к лестнице, но мысль о предстоящем прибытии леди Мидлбо заставила его замедлить шаг. Яркая брюнетка с роскошной фигурой, замужняя и скучающая, каким-то образом узнавшая о его сексуальных талантах и достаточно дерзкая, чтобы сообщить ему о своих намерениях, она была достаточно умна, так что сумела получить от его матери приглашение на этот прием. Одно только мысль о том, что сулила связь с ней, буквально пригвоздила Майлса к полу. В ней было все, что он находил желанным в женщинах.

Эти колебания оказались роковой ошибкой, давшей возможность его матери перехватить Майлса на полпути.

— Дорогой, твой отец хотел бы поговорить с тобой, — сообщила она, войдя в холл.

Майлс замер, неприятно удивленный. Мать же подставила ему щеку, и он, очнувшись, запечатлел сыновний поцелуй на ее мягкой надушенной щеке. И тут мать снова удивила его, расцеловав в обе щеки — словно она извинялась за тот факт, что ему придется говорить с отцом.

Он всегда ставил своего отца в тупик. Конечно, многие отпрыски состоятельных семейств баловались со скуки естественными науками, но Майлс, к огорчению отца, был решительно настроен стать энтомологом. «Насекомые и прочая чепуха» — так Айзайя Редмонд отзывался о деле всей его жизни. И Майлс знал, что если бы он не отправился в долгое путешествие, полное опасностей, лишений, встреч с людоедами и любвеобильными женщинами, разгуливающими с обнаженной грудью, то его отец считал бы, что он не оправдал его надежд.

Впрочем, до исчезновения Лайона это не имело ни малейшего значения.

Именно по этой причине отец упорно отказывался представить идею финансирования следующей экспедиции Майлса солидной группе инвесторов, объединенных в клуб «Меркюри». Но не было случая, чтобы Майлс не добился того, что он задумал. И он занялся поисками источников финансирования — стучался во все двери и даже попытался соблазнить этой идеей Калпеппера и Кука. Но время шло, не принося ощутимых результатов, и он начинал потихоньку отчаиваться.

— Подожди его в библиотеке, он придет через минуту, — добавила мать.

Заставить ждать — это тоже было в духе Айзайи Редмонда.

— И еще одно, дорогой. Как тебе известно, мы ждем гостей, но мы с отцом вынуждены отлучиться по семейным делам. Боюсь, нам придется уехать завтра утром. Видишь ли, это связано с завещанием, деньгами и собственностью, и твой отец настаивает на том, чтобы утрясти этот вопрос, не откладывая в долгий ящик. Но я все организовала — и размещение гостей, и угощение, и развлечения, и всё прочее. Тебе нужно только проследить, чтобы гости наслаждались тут, пока мы не вернемся.

Майлс лишился дара речи. У него вдруг возникло ощущение, что он предпочел бы быть гостем у голодных каннибалов, чем хозяином на светском приеме. Интересно — почему? Ведь он ничего не имеет против этих людей. К тому же у него прекрасные манеры и он способен поддерживать любой разговор.

— Конечно, мама, — кивнул Майлс.

Она похлопала его по плечу, уверенная в том, что он исполнит свой долг. В отличие от Лайона, который, по слухам, увлекся недостойной особой и, как следствие, исчез.

Пока Майлс ждал отца в его кабинете, Синтия, Джонатан и Вайолет вернулись из трактира. И теперь Синтия, оценивая обстановку, стояла посреди комнаты, которую ей отвели.

Все было так тщательно вычищено и отполировано, что каждый предмет мебели — ореховый туалетный столик с зеркалом, гардероб, где горничная Вайолет аккуратно развесила платья Синтии, широкая кровать с пологом, где уместилось бы несколько Синтий, — словно излучал яркое сияние. Но никаких лепных карнизов на стенах, никакой резьбы в отделке камина и самый обычный ковер на полу.

И это был явный контраст с тем, что она видела внизу — от изящной золоченой мебели прошлого века (очевидно, вывезенной из Франции во время революции и, вне всякого сомнения, купленной по дешевке не слишком щепетильными Редмондами у беглых аристократов) до пушистых обюссонских ковров, переливающихся яркими красками, несмотря на свой преклонный возраст.

Иными словами, миссис Редмонд красноречиво указала Синтии на ее место, поселив в этой комнате.

Синтия улыбнулась. Если что и можно было сказать о ней с уверенностью, так это то, что она никогда не уклонялась от вызова.

Одна из занавесок колыхнулась, заставив ее вздрогнуть. Окно оказалось открытым. Хотя ее комната наверняка считалась небольшой, понадобилось некоторое время, чтобы дойти до окна.

Она помедлила, прежде чем закрыть окно.

На небе Суссекса роились мириады звезд, а под ними простиралось темное пространство, размеченное кудрявыми тенями деревьев. На какое-то головокружительное мгновение она снова превратилась в маленькую девочку, сидевшую между родителями в повозке, которая катила ночью по разбитой дороге к их новому дому в Литтл-Роксфорде, а позади оставались тесные комнатушки в Баттерси, в Лондоне, где всегда было шумно из-за многочисленного семейства Джонсов, живших этажом ниже.

Когда же Лондон наконец остался далеко позади, она подняла глаза к небу и увидела падающую звезду.

Тут какое-то движение привлекло ее внимание. В углу окна крохотный паук плел свою паутину.

Синтия отшатнулась и поспешно задернула шторы. Прошло много лет с тех пор, как она спала в комнате, где пауку позволялось вить себе гнездо. Собственно — с Баттерси, где они жили над Джонсами.

В детстве, после смерти родителей, Синтия часто просыпалась от кошмара, в котором падала, падала и падала в непроглядную тьму. Совсем как та звезда. Вцепившись в простыни, Синтия прижималась лицом к подушке, чтобы викарий и его жена не услышали звуки, которые она издавала. Ее пугало вовсе не то; что она ударится о землю — это по крайней мере было бы концом, пусть и несчастливым. Ее пугала бездонная пустота, в которую можно падать вечно.

Охваченная беспокойством, Синтия повернулась к зеркалу. То, что она увидела там, ее безмерно приободрило. В конце концов, она всегда была оптимисткой. К тому же она кое-что сделала, чтобы обезопасить себя от падения.

От знакомой в Литтл-Роксфорде Синтия узнала об одной сварливой старухе из Нортумберленда, проводившей свои дни в инвалидном кресле и всегда нуждавшейся в компаньонках, поскольку она очень быстро исчерпывала их терпение. То была миссис Манди-Диксон.

Синтия написала ей письмо, предложив свои услуги, и дала адрес Редмондов. Воистину это было признанием того, что она находилась в отчаянном положении.

Одна только мысль о миссис Манди-Диксон привлекла ее к гардеробу — хотелось сделать то, что превратилось для нее в привычку в последние недели. Вытащив свою сумку, она встряхнула ее и услышала слабый звон. Непохоже, чтобы несколько оставшихся шиллингов вдруг расплодились, дав жизнь потомству… Тем не менее, только это трогательное звяканье отделяло ее от нищеты. И от миссис Манди-Диксон.

Возможно, она могла бы превратить оставшиеся гроши в нечто более существенное, сыграв в карты с остальными гостями…

Нет! Нужно быть благоразумной. И вообще, она не оказалась бы в нынешней ситуации, если бы не испытывала свою удачу.

Тут Синтия вдруг осознала, что ее ладони увлажнились.

Убрав сумку в гардероб, она плюхнулась на постель. Оценивая ее мягкость, попрыгала. Вроде бы не скрипит… Отдернув покрывало, Синтия прошлась ладонью по гладким простыням из прекрасного полотна, отутюженным одной из множества горничных — те кинулись врассыпную, как мыши к своим норкам, когда она вошла в дом вместе с Вайолет и Джонатаном.

Синтия прибодрялась. До тех пор, пока у нее есть такая постель, до тех пор, пока она гостья, а не служащая и не — упаси Боже! — любовница, надежда остается.

И эта надежда — наследник Редмондов. Пусть даже их встреча была короткой, она видела не столько его лицо, сколько его спину, когда он выскочил из пивной.

Да уж, не слишком многообещающее начало. Правда, Вайолет заверила ее, что это — досадная случайность. Она тогда сказала:

— Я должна извиниться за своего брата. Хотя полагаю, что мне впервые приходится извиняться за Майлса, обычно у него прекрасные манеры.

Синтия пожала плечами, глубоко сожалея, что он — не Эверси (это было бы восхитительно) или не блестящий, всегда находящийся в центре внимания Лайон Редмонд, который исчез год назад, как говорили, из-за низменной страсти к совершенно неподходящей особе. Исчез, оставив Майлса наследником.

— Он плохо себя чувствует, — вступился за Майлса джентльмен постарше. — Наверное, от кларета. — Он покосился на своего приятеля.

— Или от духоты, — подсказал тот.

Впрочем, что-то блеснуло в глазах Майлса Редмонда, когда он стоял перед ней. Но это было не просто восхищение — его-то Синтия всегда видела на лицах мужчин. Нет, это было и что-то еще — но что именно?

Размышляя о его поспешном уходе, Синтия откинулась на постель, такую мягкую и удобную; и улыбнулась, глядя в потолок. В один прекрасный день у нее будут свои комнаты в семейных апартаментах Редмондов, в этом она не сомневалась.

Потому что… Право, сколько сможет сопротивляться ее очарованию этот суровый мужчина в очках?

В ожидании отца Майлс смотрел в окно, смотрел на темный парк и черный купол неба, усыпанный мириадами звезд. Он предпочитал этот вид обманчиво спокойным кремово-коричневым тонам, в которых был выдержан кабинет отца. Мало из того, что происходило здесь, подходило под определение «спокойный». Именно здесь Айзайя Редмонд проводил важные встречи. И устраивал разносы сыновьям. И сюда же он удалялся, чтобы поразмыслить о том, как еще больше увеличить семейное состояние.

Услышав шаги, Майлс обернулся. Худощавый и стройный в отличие от крепко сколоченного Майлса Айзайя Редмонд был по-прежнему красив и импозантен. Лайон был его точной копией — с такими же изумрудно-зелеными глазами.

Майлс любил своего отца и даже сочувствовал ему из-за того, что он, Майлс, — не Лайон. Впрочем, этого было недостаточно, чтобы стать таким, как его брат.

— Добрый вечер, отец.

— Добрый вечер, Майлс. Твоя мать, полагаю, сказала тебе, что нам нужно съездить в Кембриджшир, чтобы позаботиться о делах, касающихся собственности семьи со стороны Тарбеллов. Один из кузенов твоей матери умер, не оставив завещания, и возникли проблемы.

Майлс не сомневался: его отец найдет способ аккуратно и законно присоединить лишившееся владельца состояние к собственному.

— Да, отец. Я буду рад заменить вас. И постараюсь, чтобы прием прошел гладко.

Они вели вежливую беседу — словно два чужих друг другу человека.

— Отлично. Я хотел поговорить с тобой об одном деловом предложении. И поскольку время не терпит, то мне нужно обсудить это с тобой до отъезда.

Майлс насторожился. Никогда еще Айзайя не говорил с ним о деловых предложениях. А то предложение, с которым Майлс обратился к отцу — финансирование его второй, чрезвычайно дорогой экспедиции в Южные моря, — было встречено недоумением и холодным отказом.

— Очень хорошо, сэр, — кивнул Майлс.

Айзайя проследовал к столу из полированного ореха и указал в сторону графина с бренди, рядом с которым стояли хрустальные бокалы, такие чистые, что казались невидимыми. Но Майлс отрицательно покачал головой:

— Нет, благодарю.

— Ты когда-нибудь задумывался о браке? — поинтересовался отец; он теперь стоял спиной к Майлсу с графином в руке и наполнял свой бокал.

Майлс постарался скрыть свое удивление.

— Несколько раз, — ответил он. — Потому что приходится, когда достигаешь определенного возраста.

Айзайя медленно повернулся, держа в руке бокал.

— А могу я спросить: нет ли у тебя на примете какой-нибудь… молодой леди?

Нерешительность отца позабавила Майлса. Отец наверняка считал, что перед его средним сыном витают образы «синих чулок». Впрочем, «синие чулки» не могут витать. Они шагают, перебросив через руку корзинку с едой для бедных.

— Нет, у меня никого нет на примете, — сказал Майлс. — Хотя я хотел бы, чтобы у нее были мозги в голове, приличное происхождение и привлекательная внешность.

Пауза, которая последовала, была неоправданно долгой. Майлс гадал: какое же из его требований встревожило отца? Наверняка мозги.

— А любовь… не обязательна? — наконец осведомился родитель.

Майлс едва не разинул рот от удивления. И он вовремя спохватился, впившись ногтями в свою ладонь, чтобы не рассмеяться. О Боже! Неужели ему придется обсуждать с отцом такую тему, как любовь? Он не мог представить ничего более ужасного. Даже укусы скорпионов и споры каннибалов о его судьбе были не столь страшны.

Но тут он вспомнил, что из-за «любви» к Оливии Эверси Лайон пренебрег своим долгом и исчез, возможно, навсегда. И очень может быть, что Лайон оказался жертвой легендарного проклятия — якобы раз в поколение кому-то из Эверси и кому-то из Редмондов предназначалось полюбить друг друга.

Видимо, Айзайя хотел убедиться, что его средний сын не таит в душе роковой склонности к романтике.

Внезапно перед мысленным взором Майлса возник скромный серый плащ, висевший на крючке в пивной. Невольно вздохнув, он заявил:

— Любовь, которую ты имеешь в виду, — абсурдна. Чтобы жениться, мне не нужна любовь.

Айзайя нахмурился, устремив на сына испытующий взгляд. Его губы приоткрылись — словно он хотел что-то сказать, но не решался. Затем, деловито кивнув, отец заявил:

— Отлично. — Как если бы они находились на совещании клуба «Меркюри» и только что поставили на голосование вопрос о любви.

— Могу я спросить, сэр, а у вас нет на уме чего-нибудь определенного? — полюбопытствовал Майлс. Зная своего отца, он не сомневался в ответе.

— Джорджина Мосгейт, леди Ратленд, очаровательная девушка. И она приглашена на прием. — Айзайя даже не счел нужным притворяться.

— Хм… — Майлс удивился. Он знал Мосгейтов большую часть своей жизни. Ее отец, лорд Ратленд, был любителем-натуралистом, и они переписывались. Но что он знал о Джорджине? В детстве у нее была длинная коса, став взрослой, она неизменно укладывала свои светлые волосы в аккуратную прическу, закручивая косу вокруг головы. Однажды они разговорились о муравьях, о которых она знала на удивление много, и ее серые глаза, мягкие, внимательные и живые, ни на секунду не отрывались от его лица. У нее была неброская, но приятная внешность, и ее грудь — Майлс всегда обращал внимание на эту часть женского тела — весьма впечатляла. Ему нравилась эта женщина, но не более того. За минувшие годы они не раз танцевали, однако она его ни разу не заинтриговала.

Но сейчас ему показалось, что она могла бы стать очень неплохой женой.

— Как тебе известно, я давно хочу, чтобы Ратленд стал членом клуба «Меркюри», — продолжал отец.

Майлсу хватило секунды, чтобы понять, к чему тот клонил. Решение было точным, циничным… и абсолютно типичным для его отца.

То есть они с отцом оба получали то, чего хотели больше всего.

Сердце Майдса гулко забилось, однако он не подал виду, что взволнован. Айзайя же вновь заговорил:

— Если вы с Джорджиной поженитесь, Ратленд наконец согласится стать членом клуба «Меркюри». Я убежден, что с поддержкой Ратленда и с его немалыми средствами будет несложно уговорить остальных членов правления финансировать твое путешествие в… — Отец замялся, нахмурившись.

— На Лакао, — Невозмутимо подсказал Майлс. К этому моменту большинство англичан знали название местности, о которой он так пространно писал. Но не его отец, разумеется.

— Да, на Лакао. — Отец никогда не расспрашивал его о путешествии. Ему всегда было гораздо комфортнее с бесконечно более близким и понятным ему Лайоном, у которого делание денег было в крови. Конечно, рассказы и книги о Лакао принесли и Майлсу деньги, обеспечив ему независимость и скромный достаток. Но делание денег не было для него самоцелью.

Он продолжал хранить молчание.

— Так ты не против этого брака? — спросил наконец Айзайя.

— Не против. — Майлс не видел причин возражать.

— Отлично, — отозвался отец все тем же деловитым тоном. — Джорджина приняла наше приглашение и прибудет сегодня вечером. Твоя мать организовала различные развлечения на эти две недели — обеды у соседей, танцы и тому подобное. Потанцуй с девушкой, поговори с ней. Постарайся быть любезным, милым…

— Успокойся, отец! Тебе не нужно учить меня, как понравиться женщине, — перебил Майлс, подумав о леди Мидлбо. Джорджина несколько осложнит ситуацию, но визит леди Мидлбо будет кратким, ибо она хотела от него только одного — того, что достаточно просто устроить.

Айзайя кивнул и издал короткий смешок.

— Да, конечно. Извини меня, Майлс. Просто мы с твоей матерью прилагаем все усилия, чтобы наши дети были благополучны и заключили браки, которые сделают честь семье. Едва ли мы допустим альянс, идущий вразрез с этим.

Это было тонкое, но недвусмысленное предостережение.

И совершенно излишнее. Майлс не мог представить себе ситуацию, в которой попытался бы вступить в неподходящий брак. Ведь женитьба, возможно, самое главное деловое соглашение, которое мужчина может заключить. Майлс знал, что «сделать честь семье» на языке отца означает: «умножить семейное достояние и расширить и без того огромное влияние Редмондов». И он не имел никаких принципиальных возражений против этого.

— Мне понятна твоя озабоченность, отец. Брак с леди Джорджиной удобен для всех нас. Надеюсь, для нее — тоже. Уверен, мы поладим.

Айзайя выдержал загадочную паузу, прежде чем продолжить.

— Что касается озабоченностей, Майлс, то у меня появилась еще одна. Твоя сестра завела знакомство с некой мисс Синтией Брайтли. И она пригласила ее в наш дом на две недели.

Упоминание о Синтии словно выбило пробку из бутылки, где сидел джин. Одного ее имени оказалось достаточно, чтобы перед глазами Майлса возник ее образ — так внезапно и живо, что даже в паху заболело.

— Вот как? — пробормотал Майлс.

Айзайя помедлил в нерешительности.

— До меня дошли слухи о мисс Брайтли.

— Какие именно?

Отец невесело улыбнулся:

— Это имеет значение?

Пожалуй, нет. «Слухи» о молодой особе уже сами по себе были предостережением. Например, о мисс Эверси постоянно ходили «слухи», хотя это слово достигло крещендо лишь в связи с последними событиями, связанными с Колином.

Редмонды никогда не упоминались в бульварных листках. Хорошее воспитание, положение их отца и деньги, позволяющие подкупить любое официальное лицо, были тому порукой.

— Так мисс Брайтли… — Майлс замолк, предоставив отцу закончить фразу. Ему вдруг стало чрезвычайно любопытно: а что отец знал о ней и почему она здесь? У Айзайи Редмонда были свои способы получать информацию.

— Пока мне известно только одно: она слишком хороша собой для особы, которая не имеет ни денег, ни семьи. Кроме того, она весьма амбициозна и окружена ореолом слухов, которые невозможно проверить, — хотя я и пытался. В свете всего этого она совсем неподходящая компания для Вайолет и для любого другого из Редмондов.

Итак, единственная женщина, при виде которой у него, Майлса, перехватывало дыхание, отвергнута его отцом окончательно и бесповоротно.

Впрочем, Майлс не мог не согласиться с его мнением о мисс Брайтли.

— Полагаю, Вайолет подружилась с ней из духа противоречия, — продолжил отец. Вайолет нравилось испытывать терпение окружающих и совершать неожиданные поступки со свойственным ей бесшабашным очарованием. — Тебе что-нибудь известно о мисс Брайтли?

«Мне известно, что в моей голове слагаются поэтические строки, когда я вижу ее, — подумал Майлс. — И если мы сейчас продолжим говорить о ней… О, тогда я вполне способен удариться в метафоры, которые смутят нас обоих».

— Наверное, ее помолвка разладилась, — произнес Майлс. — Но точно не знаю. И не вижу смысла гадать.

«Он не упомянул о том, что уже видел ее этим вечером. И он знал, что отец одобрит слово «смысл». Редмонды жили ради смысла.

— Да, несомненно, твоя сестра знает, что случилось, — заметил отец.

— Несомненно. — Но если верить Джонатану, то Вайолет ничего не знает.

— В любом случае я упомянул об этом лишь потому, что за Вайолет нужно присматривать. Если нам придется распространить наше гостеприимство на мисс Брайтли, мы так и сделаем. Но только на эти две недели, не дольше. И незачем проявлять к ней излишнюю сердечность, — добавил Айзайя.

Майлс снова ощутил вспышку раздражения. Вайолет всегда нуждалась в присмотре, в основном — из-за снисходительности отца.

— Твоя мать пригласила леди Уиндермир, — продолжил Айзайя. — И как ты знаешь, прибудет также лорд Мидлбо, а его жена, кажется, приедет раньше. Я также ожидаю Милторпа, и он, несомненно, будет разочарован, не застав меня здесь. И еще — мистера Гудкайнда, который желает, чтобы я вступил с ним в финансовое партнерство. В общем, вполне приличная компания. Тем не менее, за твоей сестрой следует присматривать.

— Предоставь это мне, отец, — сказал Майлс. Он хорошо знал всех этих людей.

— Спасибо, Майлс. Я знаю, что на тебя можно положиться. Если повезет, мы вернемся раньше и сможем получить удовольствие от заключительной вечеринки.

Майлс почти физически ощутил груз ответственности.

— Как твои научные изыскания? — спросил вдруг отец.

Неожиданный вопрос. И едва ли отец проявлял искренний интерес к его науке.

— Неплохо. Поговаривают о том, чтобы выдвинуть меня в президенты Королевского общества, когда сэр Джозеф Бэнкс уйдет в отставку.

Рука отца с бокалом бренди замерла у рта.

Кто-кто, а Айзайя Редмонд понимал, что это означало. Он знал сэра Джозефа Бэнкса. Собственно, его знали все.

Друг короля, известный натуралист и путешественник, образованный, уважаемый и влиятельный. Сам факт, что Майлс рассматривается как возможный преемник сэра Джозефа, свидетельствовал об уважении, которым он пользовался в научных кругах.

Майлс давно научился не расстраиваться по поводу того, что отец думал о нем, поскольку мало что мог изменить. Но реакция отца сейчас доставила ему удовольствие.

— Что ж, прекрасно, — сказал наконец Айзайя.

Его сын ограничился коротким кивком.

— Желаю успеха в проведении приема, Майлс. А также с Джорджиной.

Это означало, что аудиенция закончена.

— Спасибо, отец. Надеюсь, ваша поездка будет благополучной и успешной.

Айзайя только улыбнулся. Он не сомневался, что у него-то все получится.

В комнату бесшумно вошел слуга в голубой ливрее, чтобы наполнить графин с бренди. После этого он направился к окнам, чтобы задернуть коричневые бархатные шторы.

И тут же Майлс вдруг увидел перед собой потрясающие голубые глаза. Ему почудилось, что перед ним возникла мисс Брайтли. Он замер на мгновение. О Боже, это походило на приступ лихорадки.

Майлс нахмурился. Затем кивнул отцу и поспешно вышел из комнаты.

Глава 3

На следующее утро, спустившись вниз, Синтия обнаружила, что завтрак подан в серебряных блюдах, выставленных на буфете. А некоторые из гостей уже сидели за длинным столом.

Вскоре завязался вежливый разговор, и через несколько минут, определив социальное положение собравшихся, Синтия поняла, как и с кем держаться.

Леди Уиндермир, приглашенная миссис Редмонд энергичная дама с плотной фигурой и приятным лицом, проворно орудовала вилкой, поглощая яичницу. Синтия, все еще чуточку сонная, нашла движения ее руки успокаивающими и практичными — как забрасывание угля в топку. Завтрак для леди Уиндермир явно был топливом, а блеск в ее глазах показывал, что она все еще наслаждалась жизнью, хотя и находилась уже в солидном возрасте.

Рядом с ней сидела леди Мидлбо, женщина лет тридцати, муж которой, к сожалению (по ее словам, хотя она не выглядела сожалеющей), еще не приехал. Предполагалось, что он заедет за ней через несколько дней и они отправятся в Келхем-Кросс, располагавшийся к востоку от Суссекса, чтобы навестить родственников. Она была очень привлекательной — с пышной фигурой и блестящими черными волосами, убранными в высокую прическу. И еще богатой, если ее темно-зеленое платье могло служить указанием. Но казалось, что она немного нервничала — во всяком случае, почти ничего не ела и время от времени поглядывала в сторону двери.

Синтия гадала: где же Майлс Редмонд? Ей хотелось понаблюдать за ним, чтобы решить, действительно ли он такой зануда, как она подозревала. В конце концов, ей следовало выработать подход к своей добыче. Поэтому полезно было понаблюдать за ней в ее естественном окружении и посмотреть, как она общается с другими представителями своей породы.

Сравнение позабавило Синтию. Надо полагать, Майлс Редмонд оценил бы его, учитывая его любовь к насекомым.

На ней было белое платье с голубой лентой под грудью, которая гармонировала с ее глазами. Синтия сама уложила волосы, расчетливо позволив нескольким игривым локонам выбиться из прически. Она знала, что неотразима, когда выглядит невинной и слегка взлохмаченной.

По крайней мере, так говорилось в одном из стихотворений, посвященных ей.

— Кто-нибудь знает, куда девался Майлс? — зевнув, поинтересовался Джонатан.

— О, он поднялся с птицами и отправился на верховую прогулку по причине, известной только ему, — сообщила Вайолет. — Не понимаю, как ему удается вставать так рано. Кстати, вчера вечером он был в пивной. Но он пьет меньше, чем полагается мужчине в его возрасте.

— Вайолет! — одернул сестру Джонатан, поскольку кто-то должен был это сделать. Ее последняя реплика явно заинтересовала всех присутствующих.

— Все дело в Южных морях, знаете ли, — пояснила Вайолет. — Он пробыл там целый год и подхватил жуткую лихорадку. Так что теперь он почти не пьет и стал ужасно серьезным.

«Итак, Майлс Редмонд — зануда, почти инвалид и не пьет», — со вздохом подумала Синтия.

Леди Уиндермир на мгновение перестала забрасывать в рот пищу.

— Южные моря известны своими свободными нравами, — глубокомысленно изрекла она. — Туземные женщины, и все такое… Возможно, ему просто наскучила разгульная жизнь.

Джонатан рассмеялся, Вайолет выглядела заинтригованной, а леди Мидлбо пробормотала:

— Я слышала о нем совсем другое… — Она тут же вонзила зубы в тост, откусила кусочек и принялась жевать с таким усердием, словно это было делом всей ее жизни.

Синтия бросила на нее острый взгляд. Разве разгульная жизнь может наскучить? И неужели Майлс способен на разгульную жизнь?

— Не волнуйся, сестричка. Я пью за нас двоих, — бодро сообщил Джонатан. Подняв свою чашку с кофе, он выпил ее залпом и подал знак слуге, чтобы тот наполнил ее снова.

Джонатан нравился Синтии, но он не был наследником. К тому же он был слишком молод, чтобы задумываться о женитьбе — хотя, наверное, они были ровесниками, — и слишком наслаждался своей молодостью и свободой, чтобы надеть брачные оковы. Со временем он обещал стать таким же красивым, как и его блудный брат Лайон.

Тут в дверях появилась молодая женщина и остановилась в нерешительности. Леди Мидлбо вскинула на нее глаза, затем отвернулась, постукивая длинными пальцами по своей чашке. Казалось, она ожидала кого-то другого и была разочарована. Своего мужа?

— Джорджина! — Вайолет вскочила со своего места. — Господи, когда ты приехала? Дорогая, заходите же! Позвольте представить вам Джорджину Мосгейт, леди Ратленд. Джорджина, положи себе чего-нибудь, пока Джонатан все не съел.

Несколько растерявшись, гости начали вставать со своих мест, кланяясь и приседая.

— О Боже! Прошу вас, не вставайте, — воскликнула леди Джорджина, смущенная своим эффектным появлением. — Я приехала вчера поздно вечером, когда все уже легли спать. Прекрасный день, не правда ли? У меня чудесная комната с видом на озеро. Оно такое голубое… Как небо сегодня, не так ли?

Девушка явно нервничала. И не без причины. Женщины смотрели на нее с любопытством, но не очень-то доброжелательным.

Леди Джорджина была вполне зрелой девушкой, о чем свидетельствовали ее формы, выпиравшие из-под бледно-голубого муслинового платья, и у нее было очень приятное лицо с ясными серыми глазами и белесыми бровями. И было очевидно, что ее никто никогда не обижал. Возможно, именно поэтому она считала окружающий мир уютным местом и не могла даже вообразить, что может быть иначе. В ней чувствовалась безмятежность, которую Синтии хотелось потревожить. Это был не слишком великодушный порыв, но она простила себя, потому что порыв был естественным. Нетронутые поверхности обречены быть нарушенными. Так ложка в конечном итоге вонзается в пудинг, а на свежевыпавшем снегу появляются следы, и все это — к всеобщему удовлетворению.

Леди Джорджина, возможно, была милой особой, но совсем не интересной.

— Наши семьи уже много лет дружны, — продолжила объяснения Вайолет, после того как гостья была представлена всем собравшимся. Джонатан, очевидно, не нуждался в представлении, но он тоже встал и поклонился.

Синтия слегка напряглась, ожидая, что леди Джорджина как-то отреагирует на ее имя. Но та не проявила никаких эмоций — во всяком случае, не было ни разинутого рта, ни вытаращенных глаз. И Синтия утешилась мыслью, что у леди Джорджины, возможно, не было знакомых сплетниц, которые могли бы просветить ее на счет «скандальной Синтии Брайтли».

Слуга выдвинул стул для леди Джорджины, и та присоединилась к сидевшим за столом.

— Ну вот… почти все собрались, не считая джентльменов. Аргоси прислал записку из гостиницы в Монктоне, что будет здесь к полудню. А Милторп уже прибыл, ставит лошадь в стойло, — сообщил Джонатан. — Представляю, как бедняга разочарован, что отец уехал, — добавил он с неуместной радостью.

— В полдень мы соберем всех в салоне, чтобы гости могли поприветствовать друг друга, — любезно сообщила Вайолет. — К тому времени все придут в себя после дороги.

Майлс чувствовал себя немного виноватым из-за того, что уклонился от завтрака, отправившись в длительную верховую прогулку. Но как оказалось, это было самое мудрое, что он мог сделать. Погода сотворила чудо с его настроением, и его мысли перенеслись через моря, на Лакао. Промчавшись по аллее парка, он взлетел на вершину холма, откуда открывался вид на другой океан, Атлантический, кативший вдали свои серые волны. Майлс мечтал о кораблях, снаряженных на деньги лорда Ратленда, и полных надежды письмах, которые он разослал знакомым натуралистам. Получив от них ответы, он будет рад сообщить им, что сможет осуществить задуманное на уровне, о котором даже не осмеливался мечтать.

После того, конечно, как женится на леди Джорджине.

Оставив Рамсея в конюшне, Майлс вернулся в дом — вспотевший, грязный и полный решимости. Старательно вымывшись горячей водой с мылом, чтобы избавиться от запаха конского пота, он отдался в безжалостные руки своего камердинера, который побрил его и облачил в безупречно скроенный сюртук и начищенные до блеска сапоги. Завершив туалет, Майлс надел очки и приготовился шагнуть в свое будущее.

Салон представлял собой просторную комнату, казавшуюся тесноватой из-за избытка мебели и ковров. Тут роскошные диваны с обивкой в кремово-коричневую полоску соседствовали с чопорными стульями, украшенными позолотой, а в двух огромных каминах с замысловатой резьбой пылал яркий огонь, что в сочетании с мягким светом новомодных газовых ламп, расставленных на столиках, придавало всему вокруг особый уют и живописность. С потолка же, обрамленного широким фризом, повторявшим узор каминной резьбы, свисали две люстры из витой меди — их также зажгли по случаю торжественного события. Здесь во всем чувствовалась некоторая экстравагантность, но у Редмондов было достаточно денег, чтобы платить за нее. Комната, казалось, дышала богатством, комфортом и амбициями — как церковь дышит покоем и молитвами.

Но она была также местом, припомнил Майлс, где они с Лайоном играли в войну, прячась за широкими диванами и целясь друг в друга каминными принадлежностями вместо мушкетов. Они притворялись, будто огромный ковер на полу — на самом деле море кипящей лавы (это была идея Майлса, который прочитал в книге об извержениях вулканов), куда нельзя ступать. Поэтому они перемещались по комнате, перепрыгивая со стула на диван, с дивана на столик и снова на стул, пока их не поймали на этом безобразии. Как и следовало ожидать, в результате таких прыжков мраморный бюст, изображавший какого-то неизвестного мужчину с пустыми глазницами, свалился на пол и вдребезги разбился.

Но их не выпороли, что любопытно. Вместо этого отец решил преподать им первый урок коммерции. Он рассказал им о ценности, происхождении и хрупкости каждого предмета в комнате и о том, что значит быть Редмондом. И даже Майлс тогда ощутил тяжесть обязательств, которые накладывала него принадлежность к их семье.

Гости держались плотной группой в одном конце салона. Последним прибыл лорд Милторп, их сосед по Суссексу, член клуба «Меркюри» и друг его отца, приехавший на несколько дней, чтобы обсудить с Айзайей кое-какие дела. Как тот и предсказывал, лорд Милторп чувствовал себя неловко — словно ковер и вправду был лавой, грозившей поглотить его ноги до лодыжек. Бедняга рассчитывал на мужскую компанию и обстоятельный разговор с хозяином дома. Вместо этого он оказался на светской вечеринке, в окружении щебечущих дам с чашкой чая в руке.

Немного раньше прибыл Энтони Корделл, лорд Аргоси, наследник виконта и еще один давний друг семьи, в особенности — Джонатана. Пресыщенный богатством, он, казалось, был рожден скучающим. К чести Аргоси, его попытки развлечься не заходили дальше карт, женщин, бокса и охоты. Он был неглуп и, вполне возможно, мог бы развить характер, будь у него для этого причины. Его нельзя было назвать беспутным, но хватило бы незначительного толчка, чтобы он двинулся в этом направлении. «Ему бы найти какое-то занятие», — подумал Майлс. А впрочем, Аргоси — не его забота, если только тот не намерен втянуть Джонатана в какую-нибудь проделку.

Кроме того, тут были четыре женщины: Вайолет, за которой он должен был присматривать, леди Мидлбо, с которой он очень хотел бы поговорить наедине, и леди Джорджина, которая выглядела невероятно свежей и вежливо притворялась, будто не шокирована тем, что говорила Вайолет. «Пора, наверное, приступить к ухаживанию, что будет очень несложно», — решил Майлс, задержав взгляд, на Джорджине. Затем, посмотрев на Синтию, замер, испытывая странное желание погреть над ней руки — как над огнем.

На ней было шелковое платье глубокого зеленого цвета с прямоугольным вырезом и короткими рукавами без всякой отделки. Оно казалось бы строгим, если бы не чехол из тонкого, как дымка, тюля, на котором переливались крохотные искорки. Майлс не настолько разбирался в женской одежде, чтобы сказать, чем вызвано это мерцание. Но он мог совершенно определенно сказать: такой же эффект он наблюдал, глядя, как утренний туман рассеивается под первыми лучами солнца… Боже, он опять ударился в поэзию!

Майлс грозно нахмурился, отгоняя неуместные фантазии.

Словно услышав рокот грома, Синтия вскинула глаза и, увидев его хмурую гримасу, улыбнулась. Это была робкая и теплая улыбка, напоминавшая лучик солнца, который рассеивает туман, а затем начинает греть в полную силу, заставляя весенние цветы раскрываться…

«Похоже, она слишком уж уверена в своем очаровании», — подумал Майлс.

Сделав над собой усилие, он придал своему лицу любезное выражение и чуть повернул голову, чтобы сделать вид, будто смотрит мимо нее, на свою сестру Вайолет, что-то говорившую леди Джорджине.

Ничуть не обескураженная, мисс Брайтли медленно отвернулась от него все с той же улыбкой на лице и что-то сказала Вайолет, отчего та весело рассмеялась.

Майлс опять начал хмуриться, но вовремя спохватился. И занялся тем, чем всегда занимался, когда чувствовал себя неуверенно: наблюдением.

Мисс Брайтли не очень-то интересовалась разговором, хотя, возможно, он был единственным, кто это заметил. Ее глаза, казалось, скользили по комнате, останавливаясь на предметах и людях — Милторпе, Аргоси, Джонатане, канделябрах, мебели. А потом она вдруг грациозно встала и направилась к лорду Милторпу.

Майлс сделал шаг ей навстречу и замер в ожидании. Она подняла на него глаза и, казалось, удивилась, обнаружив его на своем пути.

Отличная игра!

— Добрый день, мистер Редмонд. Вас так не хватало за завтраком…

Совершенно обезоруживающее начало. Если, конечно, его, Майлса, можно обезоружить.

— Добрый день, мисс Брайтли. Надеюсь, вы хорошо проводите время. Что заставляет вас думать, что меня не хватало? — Он так точно повторил ее интонации, что его слова могли сойти за издевку.

Но если Синтия это и заметила, то не подала виду.

— Спасибо, я прекрасно провожу время. — Она устремила на него пристальный взгляд. — У вас такой красивый дом… За столом спрашивали о вас, из чего я заключила, что вас не хватало. Высказывались предположения, что вы устали от разгульной жизни в Южных морях и сделались трезвенником.

У нее было очень живое лицо, а в глазах вспыхивали озорные искорки — наподобие тех, что мерцали на ее платье. И конечно, такое выражение как «разгульная жизнь», слетевшее с женских уст, содержало известный призыв. И если бы эти слова произнесла другая женщина — например, леди Мидлбо, — то он попытался бы перевести разговор в русло многообещающих намеков.

Вместо этого он сказал:

— Эта комната, должно быть, напоминает вам «Таттерсоллс», мисс Брайтли. Какое любопытное собрание перспективных мужчин! Вы уже выбрали подходящего?

Синтия замерла на несколько секунд. И воцарилось тягостное молчание.

А потом она вдруг посмотрела прямо ему в глаза, возможно, впервые.

Он не знал, что она там увидела, но в ее голубых глазах появилась настороженность. Однако уже в следующее мгновение в них снова было все то же невинное выражение.

Значит, она — не полная дура. Это открытие раздосадовало Майлса, он предпочел бы, чтобы она была менее интересной.

— Надеюсь, вы простите меня, мистер Редмонд, но я не совсем поняла, что вы имели в виду.

— О, полно, мисс Брайтли, — отозвался он. — В конце концов, я один из хозяев этого приема. И я настаиваю, чтобы вы были откровенны со мной. Вы здесь, чтобы найти подходящего мужчину, не так ли? Зачем еще вам приезжать в Суссекс? Может, вы даже положили глаз на кого-нибудь конкретно?

Синтия с невозмутимым видом пожала плечами. Но Майлс чувствовал, что она нервничала, и он даже нашел этому подтверждение — ее рука вцепилась в складки юбки.

— Если бы вы сообщили мне имя этого счастливчика, возможно, я мог бы просветить вас относительно состояния его дел, — предложил он с предупредительным, как у торговца, видом. — Как хозяин дома, я считаю своей обязанностью…

— Мистер Редмонд, о чем вы? — перебила Синтия. — Поверьте, я бы с удовольствием побеседовала с вами, но должна признаться… Сэр, я в замешательстве. Наш разговор принял оборот, которого я не понимаю.

Выражение ее лица было все таким же невинным. Но глаза пылали. Она прекрасно все поняла.

Майлс тяжело вздохнул.

— Что ж, мисс Брайтли, извините, что надоедал вам, заговорив о вещах, которые вы и без меня знаете. Но прошу учесть: вы вынудили меня сделать это. Ситуация такова: вы не лишены очарования, но вы явились сюда без мужа и даже без жениха. Хотя совсем недавно у вас, как я слышал, был весьма завидный жених. Кажется, наследник графства? Это наводит меня на следующую мысль: в Лондоне случилось что-то неприятное, положившее конец вашей помолвке… — Он поднял глаза к потолку, изобразив задумчивость, потом спросил: — Не дуэль ли, случайно? Она сжала зубы; глаза же ее потемнели.

Да, Синтия Брайтли явно рассердилась, но гнев был ей очень к лицу.

— Вижу, я правильно оценил ситуацию, — бодро произнес Майлс. — Мне продолжить?

— Мистер Редмонд… — Ее взгляд метнулся влево, затем вправо и задержался на слуге, который прохаживался среди гостей с подносом, уставленным бокалами.

«Интересно, что ее привлекло? — задался вопросом Майлс. — Неужели ей именно сейчас захотелось выпить шерри?»

— Ну-ну, мисс Брайтли… Вы сами попросили, чтобы я выразился яснее. Как человек науки я не люблю поверхностных объяснений. Поэтому позвольте мне закончить. Какой бы скандал ни разразился в Лондоне, он непременно последует за вами сюда, в Суссекс. Причем очень скоро. У слухов длинные ноги, и вряд ли они обойдут наши места. Вы лишь на шаг опередили их. Подозреваю, что вы вообще не приехали бы сюда, если бы Суссекс не был вашей последней надеждой на респектабельный брак. Ведь ваша репутация становится все более… В общем, сами понимаете. Вы же испытывали ее на прочность весь прошлый сезон.

Теперь ее лицо приняло озадаченное выражение. Брови почти сошлись на переносице, а эти необыкновенные голубые глаза изучали его, Майлса, как ювелир изучает сквозь лупу подозрительный алмаз, выискивая скрытые дефекты и пытаясь определить происхождение камня и его цену.

Майлс не стал торопить ее. И он не знал, какой реакции ожидал от нее, просто наслаждался тем, что разрушил ее планы.

Он уже решил, что она не ответит, но тут Синтия заговорила:

— Вы против того, чтобы у женщин были амбиции, мистер Редмонд?

Майлс отпрянул, пораженный этими словами. А затем ощутил странный восторг.

Он никогда не думал, что здесь, в доме отца, в роскошном салоне и в окружении гостей ему выпадет такая удача, как откровенный разговор с женщиной.

Майлс наградил ее кивком, словно она была ученицей, выдержавшей экзамен.

— Совсем наоборот, — произнес он с заговорщическим видом. — Я приветствую амбиции, мисс Брайтли. По сути, брак — это деловое соглашение. Именно так относятся к нему самые мудрые из нас. Нам всем следует стремиться к заключению наилучшего брака — такого, который позволяют заключить наши природные достоинства и дарования. А заворачивать его в обертку из любви и романтики — это путь к катастрофе. Или к разочарованию. Что совершенно излишне. Вы согласны? Что-то подсказывает мне, что да.

В глазах мисс Брайтли промелькнула неуверенность, сменившаяся острожным оптимизмом. Она явно склонялась к мысли, что, согласившись с ним вполне искренне, сможет также продвинуться и в своей охоте на него.

Но он избавил ее от напрасных иллюзий.

— Видите ли, я сам ищу невесту, поэтому подумал, что было бы неплохо, если бы мы сравнили наши наблюдения. Мне кажется, леди Джорджина — самая подходящая пара для меня, поскольку у нее огромное приданое и весьма респектабельная семья. Союз с ней доставит удовольствие моим родителям и свяжет родственными узами два достойнейших рода. Как наследник Редмондов я не могу жениться, на ком попало, подвергая риску репутацию своей семьи и обманывая надежды отца. Впрочем, такая умная женщина, как вы, наверняка все это уже поняла. И поскольку меня можно смело исключить из вашего списка, то почему бы нам, не объединить усилия в поисках подходящей партии?

Она действительно все поняла. Уголки ее губ побелели от напряжения, которое требовалось, чтобы сохранять на устах улыбку. А голубые глаза снова потемнели от гнева.

Медленно отвернувшись от него, Синтия судорожно сглотнула. И Майлс подозревал, что она начинала ненавидеть его.

«Но ненависть лучше, чем равнодушие», — сказал он себе. И в тот же миг у него возникло странное ощущение: будто казалось, что во время этого разговора он натягивал тетиву лука, а теперь она задрожала от напряжения.

— Мисс Брайтли, я мог бы рассказать вам много интересного об этих джентльменах, чтобы облегчить вам поиски достойной партии. Я мог бы… сузить ваш выбор. Чтобы вы не растрачивали свои силы понапрасну.

Она повернула голову, устремив на него ироничный взгляд.

— И вы будете делать все это по доброте… сердечной мистер Редмонд?

Она сделала ударение на слове «сердечной» — словно сомневалась, что у него есть сердце.

Майлс оценил этот выпад кивком и приподнятой бровью.

— Я редко делаю что-либо исключительно по доброте. Какой в этом смысл? Я действую, исходя из логики и поставленной цели. Мне кажется, что вы понимаете это, мисс Брайтли.

На губах ее появилась циничная усмешка.

— И что вы потребуете в обмен на вашу ценную информацию, мистер Редмонд?

Тетива натянулась, стрела полетела.

— Поцелуй.

Глава 4

Майлс замер в изумлении; он был шокирован своими словами, но все же не взял их обратно и не извинился.

Он молчал, наблюдая за Синтией.

Она тоже молчала, оценивая своего мучителя. Он был рослый и широкоплечий, не такой стройный, как его брат, Лайон. Но его нельзя назвать неуклюжим. И вел он себя не так, как большинство мужчин. Большинство из них, как она заметила, выдавали свое внутреннее беспокойство, теребя пуговицу на одежде или постукивая пальцами по бедру — даже если при этом они произносили любезности, рассчитанные на то, чтобы очаровать ее, А этот не шевелился, хотя в его позе не было ничего неестественного. Казалось, он просто сосредоточился на каком-то предмете. И этим предметом была она, Синтия. Да, именно ее он пристально изучал.

Кроме того, он носил очки, придававшие многим мужчинам нелепый вид. Однако темные глаза за стеклами его очков казались бездонными, словно порталы, ведущие в таинственные покои. Они манили и тревожили. И у него был довольно крупный нос, придававший его лицу… значительность — она не смогла подобрать другое слово. А темные волосы, густые и шелковистые, были длиннее, чем следовало, и они падали на лоб, достаточно высокий, что бы вместить множество мыслей, несомненно — чрезвычайно мудрых.

Синтия внутренне усмехнулась; ирония всегда служила ей самозащитой.

Но его губы… Чувственные и выразительные, они казались чуждыми этому лицу. Как и глаза, они наводили на размышления. Например, о том, что рот Майлса Редмонда годится не только для того, чтобы поглощать пищу и мучить своих гостей.

Тут он вдруг спросил:

— Я был прав, предположив, что вас целовали и раньше, мисс Брайтли?

Он явно издевался над ней, хотя даже слуга, протягивающий тарелку со сладостями, не мог бы говорить более почтительным тоном.

Должно быть, поэтому она всегда избегала мужчин в очках. Из-за инстинкта самосохранения. Однако этот… ученый, этот богатый и праздный наследник… Как бы то ни было, он бросал ей в лицо чистейшую правду, пусть и не очень-то приятную. И отчасти она была в восторге от сознания, что ее понимают. В этом было что-то пьянящее, какое-то странное облегчение. Но с другой стороны…

Если он понимает это, то что еще он понимает?

Синтия отвернулась, пытаясь вернуть себе самообладание. Но его темные глаза по-прежнему стояли перед ее мысленным взором — подобно тому, как образ, освещенный солнцем, сохраняется за закрытыми веками.

Ей нужно быть очень и очень осторожной с этим мужчиной.

— По слухам, вы джентльмен, мистер Редмонд. Человек чести. — Она надеялась, что лесть поможет ей сделать из него союзника.

Но он разбил ее надежды.

— По слухам? — переспросил Майлс, явно забавляясь. — Едва ли моя персона способна возбудить что-нибудь столь интригующее, как слухи, мисс Брайтли. Умоляю, не будьте такой скучной. Мы так славно беседовали… Скажите, что вы думаете по поводу моего предложения, и мы продолжим наш торг.

Вздохнув, Синтия постаралась придать себе скучающий вид.

— Отлично, мистер Редмонд. Мне хотелось бы знать, почему вы предложили мне помощь. Признаться, я в замешательстве. Мы только что установили, что вы не являетесь романтиком и не склонны к экстравагантности. Однако же… Всего лишь один поцелуй в качестве платы представляется мне довольно романтичной идеей, даже милой.

Его губы растянулись в медленной улыбке.

— Милой? — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Сразу видно, что вы никогда не целовались со мной, мисс Брайтли.

У Синтии перехватило дыхание.

Майлс произнес это негромко, но и с пугающей самоуверенностью. И его голос прекрасно гармонировал с глазами, и он приятно будоражил ее чувства — как прикосновение слегка отросшей щетины к щеке. Ей хотелось слушать его и слушать, пусть даже он говорил ужасные вещи.

Внезапно Синтии стало страшно. Она могла сравнить его голос с мужской щетиной по той простой причине, что чувствовала ее покалывание, когда после бала молодые люди, трепеща от нетерпения, целовали ее в щеку. Но она была скупа на свои милости и не позволяла им заходить слишком далеко. Красивая девушка без гроша за душой могла надеяться на удачный брак только в том случае, если ее добродетель остается вне всяких подозрений.

Нельзя сказать, что ей не нравилось целоваться. Просто до сих пор ни один поцелуй не взволновал Синтию настолько, чтобы преодолеть ее глубокий прагматизм и инстинкт самосохранения.

И сейчас ее охватила ярость. Несмотря на очки, проницательность, богатство и высокомерие, этот мужчина совершенно такой же, как и все остальные. Ему просто хотелось поцеловать красивую женщину.

Что ж, она готова принять вызов.

— Прежде чем я поцелую вас, мистер Редмонд, мне требуются доказательства, что ваша информация того заслуживает.

Майлс замер — словно она вонзила ему нож между ребер.

Но не успела Синтия насладиться победой, как он кивнул и указал на краснолицего мужчину, такого костлявого и угловатого, что чашка, которую он держал в руке, казалась прекрасным произведением искусства. И он делал вид, что наслаждается разговором с леди Уиндермир, губы которой неустанно двигались.

— Это лорд Милторп, — сообщил Майлс, — маркиз Бленхейм, обладатель древнего титула и дохода в двадцать тысяч фунтов в год. — Он выдержал паузу, позволив Синтии оценить названную цифру. — Кроме того — удачливый инвестор, член правления клуба «Меркюри». Приехал, чтобы обсудить дела с моим отцом, и останется до его возвращения. Вдовец. И владелец двух поместий. Одно находится в Лондоне, другое — в Суссексе. Не прочь жениться снова, правда, относится с подозрением к охотницам за состоянием. Предпочитает загородную жизнь. Изобразите застенчивость. Упомяните о собаках, — добавил он, повернувшись к собеседнице со стремительностью хищника. И как раз вовремя, чтобы увидеть удивление и надежду, промелькнувшие на ее лице.

Черт бы его побрал! Это было именно то, в чем она отчаянно нуждалась. Насколько проще стала теперь ее задача, когда она вооружена подобными сведениями.

Лорд Милторп бросил унылый взгляд на свою чашку — словно знал, что в конечном итоге раздавит ее, и заранее извинялся.

— Когда вы в последний раз краснели, мисс Брайтли? — вдруг спросил Майлс с искренним любопытством.

— Краснеть — это удел наивных дурочек.

Майлс задумчиво нахмурился, затем кивнул. Как будто она сказала что-то умное.

Ей вдруг отчаянно захотелось занять чем-то руки, и она пожалела, что оставила свою чашку с чаем на одном из полированных столиков по ту сторону толстого ковра со слегка потускневшим орнаментом. Там находился уютный маленький мирок, где Вайолет Редмонд весело смеялась над чем-то несущественным, где леди Джорджина сидела с невинным и безмятежным видом рядом с леди Мидлбо, по какой-то причине не сводившей глаз с Майлса.

И где мужчина с серыми глазами и золотистыми волосами делал вид, что не смотрит на нее, Синтию. Лорд Аргоси!.. Синтия оживилась. Интересно, что Майлс Редмонд знает о нем?

Она повернулась к своему мучителю и встретила его иронический взгляд. Проклятие! Он разгадал ход ее мыслей.

— Я не хочу целоваться с вами, мистер Редмонд. — Она ужаснулась, уловив в своем голосе истеричные нотки.

— Думаю, это произойдет в любом случае.

Опять эта чертова самоуверенность и скрытая насмешка!

«Уходи», — сказала она себе.

К сожалению, ее ноги и голова находились в явном разладе.

Она подняла на него глаза, изображая светскую улыбку. В другой ситуации она не удостоила бы его лишним взглядом. «Но это тоже, — вдруг поняла Синтия, — объяснялось его умением владеть собой. Если кто-то не заметил Майлса Редмонда, то просто потому, что тот не хотел быть замеченным».

— Я могу дать такие же характеристики каждому мужчине в этой комнате, мисс Брайтли. Только вообразите, какую пользу могла бы извлечь из них женщина, подобная вам. — Он по-прежнему выглядел дьявольски бодрым и самодовольным. — Было бы обидно не воспользоваться, верно? Я назвал свою цену. Кивните в знак согласия, и мы заключим нашу сделку прямо сейчас. Покачайте головой — и я откажусь от этой затеи и пожелаю вам удачной охоты.

Сердце Синтии мучительно забилось. Во рту пересохло.

Один поцелуй. Один поцелуй поможет ей обеспечить свое будущее… или навсегда уничтожит ее репутацию, если этот мужчина не способен хранить молчание. Она подумала о своем тощем кошельке наверху, о сварливой старухе в инвалидной коляске в Нортумберленде и о собственной гордости, не желавшей смириться с участью компаньонки и отказаться от мысли о блестящем браке.

Но ведь только вчера она пообещала себе, что будет вести себя достойно. Не будет устраивать проказ, даже если представится блестящая возможность. Будет очень осторожна, чтобы не поощрять мужчин стреляться из-за нее. Она пообещала себе, что больше не станет играть с судьбой независимо от своих прежних успехов. Потому что у нее почти ничего не осталось, чтобы сделать ставку. И в буквальном, и в переносном смысле.

Но разве ее вина, что игра постоянно находит ее?

«Не делай этого», — твердил ей внутренний голос.

Синтия заглушила его, утвердительно кивнув.

— В алькове, — негромко произнес Майлс, но это прозвучало как приказ.

Повернувшись, он направился к выходу, и его уход был таким бесшумным, что ни одна голова не повернулась в его сторону. Леди Уиндермир продолжала болтать, а лорд Милторп отвернулся к окну, словно предпочел бы находиться снаружи. Вайолет же смеялась над чем-то, что сказал Джонатан, не подозревая о том, что ее брат собирается поцеловать гостью.

Когда Синтия выскользнула из комнаты, последовав за Майлсом, ее сердце колотилось со свирепостью дятла, долбящего ствол дерева.

Но где же он? Его нигде не было.

Тут она услышала, как кто-то кашлянул в алькове, представлявшем собой полукруглую нишу, предназначенную для статуи, которую, возможно, убрали для чистки — или что там богатые люди делают со своими скульптурами. Майлс же стоял внутри, сам похожий на статую.

Со странным ощущением, будто она смотрит на себя со стороны, Синтия приблизилась к нему.

И остановилась.

Он нависал над ней как надвигающаяся гроза — темноглазый, темноволосый, в темной одежде. И Синтию вдруг охватило смятение — как полевую мышку, обнаружившую, что тень ястреба заслонила солнечный свет.

Майлс не стал медлить. Его большая рука легла ей на талию, он привлек ее к себе.

И Синтия, собравшись с духом, подняла лицо навстречу его губам.

Майлс чуть не рассмеялся.

Черт возьми, что он делает? Он не узнавал себя в этих своих… ухищрениях. Что он надеялся доказать или выиграть, целуя женщину, не желавшую целоваться с ним? Ведь было много других, которые этого желали.

Но Синтия Брайтли готова использовать свои поцелуи как звонкую монету, так что дать обратный ход сейчас было бы бесчестно. Так, во всяком случае, он сказал себе. Поэтому лучше покончить с этим побыстрее.

Он наклонился — словно нырнув в холодную воду. И коснулся губами ее губ.

О Боже! Они были такими… мягкими. Впрочем, едва ли это слово передавало то, что он чувствовал.

Майлс закрыл глаза, пронзенный острым желанием. Его руки крепче обхватили ее талию, а губы заскользили по ее немыслимо сладким губам.

Майлс ощущал ее теплое дыхание, и он не мог оторваться от нее, словно поцелуй создал какое-то притяжение и он оказался в его власти.

Осознание пришло внезапно. Майлс вспомнил об отцовских часах. Облегчение, которое он испытал, разгадав их тайну, дорого ему обошлось. Но все же он хотел разобрать Синтию на части и выяснить, есть ли у нее внутри женское сердце. Если он поймет ее, если разгадает загадку, которую она собой представляла, то наверняка успокоится.

И он знал, как поцелуи действуют на женщин.

«Я не хочу целоваться с вами, мистер Редмонд».

Она забудет об этих своих словах, когда он закончит с ней.

Его губы были как туман, как перышко, как шепот в ночи. Они едва касались ее губ, показывая ей, какое море ощущений таится в одном лишь соприкосновении губ, и намекая на целую вселенную ощущений, скрытую в ее теле. Синтия невольно вздохнула, и ее губы приоткрылись. А голубые глаза затуманись и исчезли за опустившимися веками.

Майлс же упивался поцелуем, думая о ее податливой плоти, о мускусной влаге меж ее ногами, о шелковистой тяжести ее груди и округлости бедер. Его руки жаждали ласкать ее, а его естество болезненно напряглось. Казалось, он сходил с ума.

Но рассудком, еще сохранившимся у него, он сознавал, что это — путь в зыбучие пески. Поэтому, отчаянно желая большего, он все же ограничился поцелуями.

Их губы сходились и расходились, словно в танце, но он не позволил своему языку вторгнуться в ее рот. А его руки оставались там, где были, — на ее талии.

Но теперь между ними не оставалось свободного пространства, и ее живот, прикрытый тонким муслином платья, прижался к его восставшему естеству, заключенному в нанковые брюки. Блаженство, которое пронзило Майлса при этом, стало еще острее, когда он ощутил вздох удовольствия, вырвавшийся из ее груди. И он услышал, как с его собственных губ сорвалось ее имя. Безумие, чистое безумие…

Голова Синтии запрокинулась, и он воспользовался этим, чтобы скользнуть губами по ее шелковистой шее к тому месту, где билась крохотная жилка. Ее жаркое дыхание обдавало его ухо, и он был на грани того, чтобы втащить ее в альков, задрать юбку — и вонзиться в ее лоно.

Но тут ладони Синтии легли ему на грудь и затрепетали, словно она не могла решить, погладить его или оттолкнуть.

Это вернуло Майлса к реальности. Резко вскинув голову, он отступил на шаг и тут же уперся спиной в стену алькова. Затем медленно опустил руки и сделал несколько глубоких вздохов, чтобы обрести душевное равновесие и избавиться от наваждения.

Он отказывался смотреть на Синтию. И вместо этого со свойственной ему склонностью к порядку и здравому смыслу попытался определить, сколько прошло времени. Из салона доносился негромкий гомон голосов. Высунувшись из алькова, Майлс увидел, что лорд Милторп по-прежнему возвышается на фоне окна, вынужденный внимать монологу леди Уиндермир. А сквозь ветви деревьев просвечивало голубое небо. Значит, еще светло.

Ловким движением ему удалось прикрыть полой сюртука солидную выпуклость на брюках и вытащить часы из кармана. Открыв их все еще неловкими пальцами, он с упреком уставился на циферблат — как на наглого лжеца.

Стрелки указывали, что прошло не более минуты.

Наконец он решился взглянуть на Синтию.

Она хмурилась, но полуопущенные ресницы не могли скрыть блеска ее глаз. И она старательно избегала его взгляда — смотрела в сторону салона. Ее руки, только что касавшиеся его груди, были опущены и сжаты в кулачки, как у провинившегося ребенка.

Она казалась напряженной. И настороженной. Словно больше не доверяла своему телу и не узнавала его.

Наконец она повернулась к нему лицом, и они замерли, глядя друг на друга. Подняв руку, Майлс провел костяшками пальцев по ее щеке, на которой горел румянец.

Синтия неосознанно повторила его жест, коснувшись его щеки. И еще больше нахмурилась. Словно что-то озадачило и смутило ее.

Ее замешательство побудило Майлса вежливо сказать:

— Спасибо, мисс Брайтли.

Ее глаза тотчас расширились. Но затем — будь он проклят, если его слова не вернули ей чувство юмора, — в них промелькнули лукавые искорки.

Угораздило же его ляпнуть такое!

Они оба невольно улыбнулись, и на одно короткое мгновение Майлсу показалось, что пол уходит у него из-под ног и он переносится в какой-то иной, сверкающий мир.

— Пожалуйста, мистер Редмонд, — с чопорным видом отозвалась она.

Их улыбки стали шире, но какое-то тревожное чувство заставило Майлса резко отвернуться.

Последовала очередная долгая пауза.

— Что ж, мне нетерпится услышать… кое-что о других джентльменах, присутствующих здесь, мистер Редмонд, — сказала Синтия и тут же вышла из алькова.

Майлс проводил ее взглядом. Когда она скрылась из виду, вернувшись в салон, полный людей с самыми разными желаниями и намерениями, таящимися за вежливыми улыбками, он ощутил слабое подобие той паники, которая охватила его, когда она исчезла в бальном зале при их первой встрече.

Он поднял руку и прижал к губам костяшки пальцев. Его губы все еще были теплыми.

Он собирался ошеломить ее своим поцелуем. Но похоже, сам был ошеломлен.

Задумчивый и настороженный, Майлс оставался в алькове, прижимая к губам костяшки пальцев, пока жар поцелуя не прошел.

Глава 5

Вернувшись в салон, Синтия помедлила перед картиной Джеймса Уорда, на которой была изображена белая лошадь. На ее лице все еще играла улыбка — неподвижная, как маскарадная маска. И она по-прежнему находилась во власти ощущений. На щеках же ее горел румянец, сердце учащенно билось.

Она сделала несколько глубоких вздохов, пытаясь успокоиться.

Вайолет бросила на подругу пытливый взгляд. Увидев ее улыбку, улыбнулась в ответ и вернулась к своему разговору.

Успокоившись, Синтия направила свое внимание на лорда Милторпа, маркиза Бленхейма. При этом делала вид, что изучает картину.

Лорд Милторп весь состоял из прямых линий: ровные, как доска, плечи, негнущаяся спина, гладкие волосы стального оттенка, которые зачесывал за уши. Единственной мягкой частью его тела был живот — такой округлый, что, казалось, он лежал у него на коленях.

Маркиз сидел на самом краешке стула, словно был готов в любой момент вскочить и ретироваться. Одна его рука лежала на колене, а пальцы на ней шевелились, как безволосое создание из ночного кошмара. Пальцы другой руки были согнуты, словно он сжимал ствол невидимого ружья.

Синтия предположила, что он чувствовал себя очень неловко без собаки и ружья и не имел ни малейшего понятия, что делать с руками в их отсутствие. «Наверное, трудно разговаривать в таком состоянии», — подумала она не без сочувствия.

Интересно, что стало с его чашкой? Должно быть, слуга унес чашку, опасаясь за ее сохранность.

Двадцать тысяч фунтов! Пожалуй, пора проверить сведения, полученные от мистера Редмонда.

Синтия сделала глубокий вздох и, чуть повернувшись, устремила пристальный взгляд на лорда Милторпа.

Тот замер — словно услышал призыв охотничьего рожка. И тут же нахмурился.

Затем осторожно осмотрелся, пытаясь определить, что потревожило его. И вздрогнул, перехватив взгляд Синтии, взиравшей на него сияющими глазами.

Синтия тут же потупилась и выждала немного, прежде чем робко поднять глаза и взглянуть на него сквозь полуопущенные ресницы. В недавнем прошлом этот взгляд вдохновлял ее поклонников на стихотворения.

Лоб лорда Милторпа разгладился, губы приоткрылись. Казалось, он был очарован, заворожен.

Отлично. Что дальше? Ах да, румянец. Девичья застенчивость не останется незамеченной. Не так ли? Но как покраснеть?..

Майлс выбрал этот момент, чтобы проскользнуть в комнату. Даже не взглянув в ее сторону, он направился к сестре. Покосившись на него, Синтия снова ощутила жар его губ и твердую выпуклость его естества. И в тот же миг все ее тело охватило пламя. Кровь вскипела и прилила к щекам.

Это было ужасной ошибкой. Наверняка ее лицо так покраснело, что скорее испугает, чем очарует лорда Милторпа.

И он действительно был озадачен столь неожиданным изменением цвета ее лица (его брови взлетели на лоб).

Синтия уставилась на копыта лошади на картине, выписанные изящными точными мазками. Когда ее лицо остыло, она снова посмотрела на лорда Милторпа. Тот приоткрыл рот, словно собирался что-то сказать. Но очевидно, передумал и закрыл рот. Затем снова открыл его и снова закрыл.

О Боже!

Синтия пришла ему на выручку, преодолев расстояние между ними в несколько шагов. Пораженный, он сделал попытку встать, но она остановила его жестом и уселась на стул рядом с ним.

— Если позволите, лорд Милторп, — сказала она, — я хотела бы узнать ваше мнение…

Когда она села, он немного отвернулся. И ей даже показалось, что он слегка задрожал.

— О загородных приемах? — произнес он наконец с мрачноватым юмором и таким пренебрежением к светским любезностям, что Синтия не могла не почувствовать к нему симпатии.

Она прикрыла рот кончиками пальцев, пряча улыбку.

— Вы находите загородные приемы… — Она чуть наморщила нос и понизила голос. — Находите их скучными? — Последнее слово Синтия произнесла шепотом, располагавшим к доверию. И подалась к маркизу, демонстрируя свой бюст.

Его взгляд метнулся к округлостям ее груди, выступавшим из выреза платья. Но он тут же снова поднял голову. И теперь лицо ее покрылось красными пятнами.

— Нет, уже нет, — сказал он с плутоватой улыбкой, не оставлявшей сомнений относительно того, что он имел в виду.

Лорд Милторп явно флиртовал.

— Я тоже считаю загородные приемы вполне терпимыми. По крайней мере сейчас, — добавила Синтия с лукавой улыбкой.

Маркиз же, явно очарованный ею, смотрел на нее во все глаза.

— Но из всех присутствующих, — продолжала девушка, — вы, как мне кажется, единственный, кто мог бы дать мне совет по одному делу. Надеюсь, вы не возражаете, сэр?

— Я буду в восторге, если смогу помочь вам, мисс Брайтли! — восторженно отозвался маркиз. Его взгляд снова обратился к ее груди, но он тут же вновь поднял глаза к ее лицу.

— Видите ли, сэр, мне хотелось бы завести собаку, и вы произвели на меня впечатление джентльмена, который разбирается в таких вещах. Что бы вы посоветовали мне? Какую собаку следует завести такой девушке, как я?

Голубые глаза лорда Милторпа широко раскрылись. Он бросил взгляд вверх — словно благодарил Господа за ответ на его молитвы. Радостно улыбнувшись, маркиз плотнее уселся на стуле, заняв все сиденье. Стул жалобно скрипнул, но лорд Милторп даже не заметил этого.

— Собаку? Так вы родом из провинции, мисс Брайтли? Надеюсь, вы простите меня, но у вас такие прекрасные манеры и такая нежная кожа, словно вы никогда не гуляли на природе и не держали в руках ружья или лука. Вы умеете стрелять?

У окна кто-то кашлянул. Синтия поняла, кто именно, еще до того, как обернулась.

Похоже Майлсу Редмонду удалось отделить леди Джорджину — обладательницу огромного приданого и косы соломенного цвета, уложенной вокруг головы наподобие нимба, — от остальных женщин и увлечь ее к окну. Леди Джорджина что-то говорила, оживленно размахивая белыми ручками, а Майлс склонялся над ней, всей своей позой выражая почтительный интерес. Синтия легко могла представить, что чувствует леди Джорджина, окруженная таким безраздельным вниманием.

И тут Синтии вдруг показалось, что она все еще ощущает тепло его руки на своей талии.

И ей вдруг пришло в голову, что слово «красивый» в применении к Майлсу Редмонду — не такая уж нелепость. Она восприняла тот факт, что он скрывал свою привлекательность, как хитрость. Как бесчестный прием, которым он воспользовался против нее. Как оружие, которое он мог пустить в ход или убрать в ножны, если пожелает.

Она заставила себя сосредоточиться на вопросе лорда Милторпа. Честно говоря, Синтия сама не знала, какая она. Хотя она жила в провинции, светлые воспоминания о том времени были омрачены более поздними событиями. Ей нравилось, как она проводила время в городе, — нравился вихрь светской жизни, а также пьянящее ощущение собственного могущества.

Но главным образом она хотела определенности, постоянства — и сумочки, полной денег. Она вцепилась бы во все это с огромным удовольствием.

— Я… провела довольно много времени в деревне, лорд Милторп. Но сейчас я живу в Лондоне и… В городе так тесно и шумно, вы не находите? — Она понизила голос, стрельнув взглядом в сторону других гостей, словно опасалась, что ее слова заденут их чувства. — Я подумала, что было бы приятно иметь собаку в качестве друга.

Краем глаза она поймала солнечный зайчик, отразившийся от очков Майлса Редмонда. Хотя поза его почти не изменилась — очки выдали. И казалось, что он прислушивался к их разговору.

— …Сучка спаниеля, просто красавица, по кличке Алиенора, в честь Алиенбры Аквитанской, — говорил между тем лорд Милторп. — Мой спаниель наградил ее отличным пометом из трех щенков. Двоих я оставил у себя. Двух хорошеньких сучек.

Все это маркиз адресовал уху Синтии. Казалось, он никак не мог привыкнуть к ее поразительной внешности и смотрел на нее только урывками. Что, пожалуй, было к лучшему, поскольку перед ней вдруг возник яркий образ спаниеля лорда Милторпа, награждающего Алиенору Аквитанскую пометом.

Дабы скрыть улыбку, Синтия поспешно отвернулась. И тут опять раздался кашель.

К тому времени, когда лорд Милторп снова взглянул на нее, ей удалось овладеть собой.

— Щенки такие восхитительные создания! Поздравляю вас, сэр. Как вам повезло.

Маркиз просиял. Один из его передних зубов был совершенно серым — как могильный камень на кладбище. Синтия старалась не смотреть на него. По крайней мере, у него все зубы на месте.

— Я бы с удовольствием подарил вам щенка из помета Алиеноры, мисс Брайтли, — заявил лорд Милторп.

— О, неужели?! — выдохнула Синтия, подавшись к нему. Она протянула руку, как будто хотела коснуться его рукава, но тотчас отдернула ее, изобразив смущение. Маркиз замер, как кролик перед удавом, а Синтия добавила: — Если вы не против, я бы назвала его в вашу честь — Милторпом.

От окна донесся громкий кашель. Бросив взгляд в ту сторону, Синтия увидела, что Майлс Редмонд прижимает кулак ко рту.

Так она и знала! Этот ужасный человек сдерживает смех.

Внезапно и ей стало смешно, и она поспешно переключила внимание на лорда Милторпа. Разговор о собаках помог ему расслабиться, а вид ее бюста взбодрил, и теперь он достаточно осмелел, чтобы смотреть ей в глаза. У него были крупные черты, типично английские и угловатые, как вся его фигура.

Пожалуй, решила Синтия, он по-своему привлекателен. Хотя, конечно, далеко не красавец. Но у него добрые глаза.

И двадцать тысяч фунтов годового дохода.

— В таком случае я предложил бы назвать собаку Монти, мисс Брайтли. — Он понизил голос, позволив себе шутливые нотки. — Это мое имя.

«Неплохо, — подумала Синтия. — Лорд Милторп явно не привык ухаживать за дамами, но быстро наверстывает упущенное».

— О, я с удовольствием назову ее… Монти… — Она робко потупилась, произнося его имя. — Если вы не возражаете, чтобы… сучка, — она запнулась на последнем слове, — отзывалась на ваше имя. Ведь вы сказали, что все щенки — сучки?

Лорд Милторп, казалось, онемел. Затем открыл рот, и оттуда вырвался звук, похожий на хриплый лай. Синтия не сразу поняла, что это был смех, заржавевший от редкого применения.

— Так и есть. Клянусь Богом, мисс Брайтли. Остались только сучки.

Синтия издала смешок, чтобы поощрить его, что заставило всех присутствующих слегка повернуться в их сторону. Потому что каждый, кто слышал ее мелодичный смех, испытывал невольное желание приобщиться к веселью.

Поскольку же ничто существенное не проходило мимо внимания Синтии, она заметила, что взгляд лорда Аргоси задержался на ней. Майлс даже не взглянул в ее сторону — леди Джорджина продолжала что-то говорить, — но чувствовалось, что он насторожился.

А лорд Милторп со вздохом изрек:

— Тогда пусть будет Дейзи. Если вы возьмете одного из моих щенков, можете назвать его Дейзи — или как вам будет угодно. Надеюсь, что в самом ближайшем будущем вы окажете мне честь и навестите меня в Милторп-Крест, чтобы посмотреть на щенков.

Что ж, очень смело с его стороны. И очень неплохо для нее.

Но от нее потребуется искусство дирижера, управляющего оркестром. Пока еще рано вступать скрипкам в заключительном крещендо. Пока еще нужно изображать застенчивость.

— Пожалуй, мне бы это понравилось… Монти.

Лорд Милторп побагровел, зато его руки немного угомонились. Похоже, он чувствовал себя менее одиноким, когда разговаривал с ней. Почему-то эта мысль доставила Синтии удовольствие.

— Если пожелаете, мы могли бы поохотиться здесь, в парке Редмонд-Госа, мисс Брайтли. Я поговорю с Майлсом, и мы организуем вылазку на природу. Вы, конечно же, умеете стрелять? В прошлом году мы подстрелили столько куропаток, что они образовали кучу высотой со стог сена.

Улыбка Синтии померкла. Мужчинам лишь бы стрелять. В куропаток. Друг в друга.

— Как стог сена? Должно быть, вы меткий стрелок, лорд Милторп. Было бы очень приятно поохотиться. — Синтия ловко ушла от ответа на вопрос о том, умеет ли она стрелять. Что в этом сложного? Поднять ружье, прицелиться и нажать на курок. В своей жизни она справилась с огромным количеством сложных ситуаций. Так что если понадобится, то как-нибудь сумеет выстрелить, чтобы очаровать лорда Милторпа.

Краем глаза она заметила резкое движение. Спина Майлса Редмонда выпрямилась так резко, что можно было подумать, его дернули за веревочки — как марионетку. Синтия почти физически ощущала веселье, исходившее от его затылка.

Леди Джорджина продолжала болтать, очень мило склонив голову к плечу — как будто прислушивалась к собственным словам. При этом загибала пальцы на одной руке с помощью другой.

«Я назову свою собаку Джорджина», — решила Синтия.

— Ах, лорд Милторп… Боюсь я увлеклась разговором с вами и пренебрегла обществом нашей хозяйки, мисс Вайолет Редмонд, моей дорогой подруги. Надеюсь, вы извините меня. И большое спасибо за совет. Могу только надеяться, что у нас еще будет возможность поговорить о собаках. Скажем, во время пикника.

— Конечно, — улыбнулся маркиз. «Серый зуб, — решила Синтия, стараясь мыслить позитивно, — всего лишь подчеркивает белизну его остальных зубов». — Это было бы замечательно, мисс Брайтли.

Синтия робко потупилась и, грациозно присев, направилась в сторону Вайолет, стоявшей рядом с лордом Аргоси — тот внимательно наблюдал за приближавшейся Синтией.

В отличие от лорда Милторпа лорд Аргоси был вполне уверен в себе, а его улыбка казалась такой же легкомысленной, как завиток белокурых волос, падавший ему на лоб. Он ничуть не смущался, глядя на нее. Аргоси явно принадлежал к числу людей, которые чувствовали себя как дома на загородных приемах. Да и в любом другом месте. Такие, как он, твердо верили, что им будут рады везде и при любых обстоятельствах, и они шагали по жизни с непринужденностью, порожденной этим убеждением.

Обаятельный, легкомысленный — и невыносимый.

Синтия сделала вид, что не видит его. Именно так она всегда поступала с ему подобными. В их же интересах.

Заинтриговать и оставить ни с чем, избавив их от соблазна стреляться из-за нее.

Синтия со вздохом подумала о робком лорде Милторпе с его кучкой убитых куропаток. Вспомнив о других мужчинах, целившихся друг в друга из пистолетов, она невольно вздрогнула.

Глава 6

Утром вся компания выбралась наружу — дамы были в модных шляпках, прикрывающих их от зноя, а джентльмены уже обливались потом в своих сюртуках. Их сопровождали слуги; они несли корзинки с едой, а также скатерти и посуду.

Их путь лежал к речке, которая протекала через владения Редмондов и где-то дальше впадала в реку Уз, сливаясь с ручьями, струившимися по землям Эверси. Этот факт жители древнего городка Пенниройял-Грин находили весьма символичным, поскольку история Эверси и Редмондов переплеталась со времен саксов и норманнов.

Впереди виднелись деревья — огромные дубы, березы, каштаны, ясени и гибкие ивы, клонившиеся над водой. Их густая листва сулила тень, а если начнется ливень, как предсказывал Майлс, можно будет укрыться под ними или же в беседках, разбросанных по парку. Все сошлись на том, что гроза придаст пикнику романтики. Все, кроме Синтии, — она промолчала.

Что ж, эти люди располагали достаточными средствами, чтобы заменить шляпки, платья и обувь, если промокнут, запачкаются или как-то иначе испортятся. А вот она… Хорошо еще, что она могла пользоваться услугами горничной Вайолет. Девушка оказалась настоящей находкой — удалила пятна с подолов ее платьев, оживила поникшее кружево и восстановила яркость некоторых из ее вещей.

Но горничная ничего не могла поделать с подошвами ее ботинок. Синтия уже начала чувствовать сквозь них землю. Прошедшей ночью ее опять разбудил старый сон, а утром она увидела в зеркале голубоватые тени у себя под глазами.

Перед ней шла леди Джорджина. Ее бледно-золотистая коса была аккуратно уложена на затылке — напоминала мишень, так что Синтия развлеклась тем, что целилась в нее воображаемыми стрелами. Это было не слишком великодушно с ее стороны, но она сказала себе, что с радостью симпатизировала бы леди Джорджине, если бы было за что. Накануне вечером весь разговор Джорджины сводился к тому, что она всем восхищалась — платьями, прическами и остроумными репликами других женщин. Но она говорила только тогда, когда к ней обращались, в основном же слушала. Эта девушка была так вежлива и так мила, что было трудно понять, что же она собой представляла.

Рядом с Джорджиной шагал Майлс Редмонд — высокий, элегантный и непринужденный. Шагал с таким видом, словно весь мир принадлежал только ему. А его спутница, похожая на цветок в своем белом муслиновом платье, старалась не отставать от его размашистого шага.

Все остальные разбрелись по траве, точно бильярдные шары, раскатившиеся после первого удара. Но диспозиция неуловимо менялась. Сзади на Синтию надвинулась тень, закрывшая солнце, — это лорд Милторп обошел молодого лорда Аргоси, также направлявшегося к ней. В результате Аргоси пришлось отстать и присоединиться к Вайолет с Джонатаном; те над чем-то весело смеялись, что не мешало им опекать двух дам — леди Уиндермир, тащившуюся по траве, как перегруженная повозка, и леди Мидлбо, напоминавшую ландо в своем бордовом платье.

— Я тут немного поразмыслил о том, какая собака подойдет вам, мисс Брайтли, — начал лорд Милторп.

— Вы думали обо мне, сэр? То есть о собаке для меня, не так ли?

Его красноватые щеки приобрели багровый оттенок. Отлично! Значит, она попала в точку. Но ему надо было держать марку. Ведь собаки — весьма серьезная тема.

— Есть много великолепных пород, но мне кажется, что собака должна соответствовать личности хозяина. Что касается вас, мисс Брайтли, то я затрудняюсь выбрать между спаниелем и борзой.

Шагавший впереди них Майлс Редмонд замедлил шаг, указав на насекомое, сидевшее на листе куста. Он что-то сказал, и леди Джорджина с удивлением воскликнула:

— О, мистер Редмонд! Это так интересно!

Что интересно? Муха? Гусеница? Паук?

— …Спариваются, — донеслось до Синтии единственное слово из ответа Майлса.

Густо покраснев, она переключила внимание на маркиза.

— А почему вы ограничили выбор двумя породами, лорд Милторп?

— Ну… — Он прочистил горло. — Спаниель напомнил мне о вас, поскольку у него такие красивые шелковистые уши.

Пораженная его словами, Синтия невольно схватилась за свое правое ухо.

Но лорд Милторп, увлеченный темой, этого не заметил.

— Собственно, суссекские спаниели покрыты длинной шерстью — мягкой, как пух, особенно на груди. И у них красивый короткий хвост.

Спереди донесся какой-то звук, напоминавший смех. Солнце, отразившееся от очков, выдало Майлса. Черт бы его побрал! Он опять подслушивал! Да еще и смеялся!

Внезапно ее глаза начали слезиться. Но от истерики или веселья? Этого Синтия не знала.

— Спаниели очень ласковые и верные создания. Ладные и резвые. И у них очаровательные глаза, большие и блестящие.

«Интересно, а я верная? — задалась вопросом Синтия. — И неужели лорд Милторп считает меня ладной и резвой?»

Плечи Майлса дрогнули — словно от приступа веселья.

— Звучит мило, — сказала Синтия громче, чем это было необходимо. Да, пожалуй, она верная. Будь у нее такая возможность, она была бы не менее верной спутницей для стоящего мужа, чем спаниель. Хотя бы из благодарности.

Они почти поравнялись с Майлсом и Джорджиной, но тут Майлс внезапно закончил изучение ползающего создания, обосновавшегося на листе, и двинулся дальше. Джорджина поспешила следом, стараясь не отставать.

— А как насчет второй породы, которую вы выбрали, лорд Милторп?

На его лице появилось выражение торжества.

— Возможно, вы удивитесь, но это борзая, мисс Брайтли. Элегантные, гордые животные. Всегда стремятся быть первыми. И из них получаются отличные друзья, если завоевать их доверие.

Пожалуй, он куда проницательнее, чем ей казалось. Синтия покосилась на лорда Милторпа, попытавшись представить себя его женой, лежащей рядом с ним в постели. Наверняка он будет храпеть. Она поспешно отогнала мысль о том, чтобы спать с ним до конца своей жизни, и сосредоточилась на текущем моменте.

Пальцы лорда Милторпа беспокойно сжались — словно пытались обхватить несуществующее ружье. Очевидно, разговор о собаках навевал на него тоску по охоте — подобно тому, как пьяница тоскует по фляге с вином.

— Должна сказать, сэр, — произнесла Синтия, — что оба сравнения льстят мне. Я даже не знаю, что выбрать.

— Напротив, эти сравнения не отдают вам должного, мисс Брайтли. Но это лучшее, что я способен придумать, учитывая наше краткое знакомство.

Синтия улыбнулась, растроганная мыслью, что лорд Милторп провел весь вечер, думая о породах собак. Конечно же, он хотел доставить ей удовольствие. Пожалуй, любой мужчина может стать обаятельным при надлежащем поощрении.

Лорд Милторп заметил ее улыбку, и все его тело, казалось, выпрямилось и расцвело.

Разумеется, он никогда не будет ни красивым, ни молодым. Или хотя бы интересным.

Но он будет добрым.

— Что скажете, Редмонд?! — окликнул он Майлса с добродушной уверенностью, которая обычно проистекает от безраздельного внимания очаровательной спутницы.

Майлс тотчас остановился и повернулся к ним с вежливой улыбкой, демонстрируя полный рот зубов, идеально ровных и — черт бы его побрал! — безупречно белых.

— Что я скажу, Милторп? Вас интересует мое мнение? У меня всегда найдется, что сказать. Спрашивайте.

— Скажите, Редмонд, какая порода собак подойдет мисс Брайтли? Я сузил выбор до спаниеля и борзой.

— Хм… Собака для мисс Брайтли?

Впервые за весь день Майлс посмотрел прямо на нее, и Синтия невольно напряглась. Последовала продолжительная пауза. Наконец Майлс расправил плечи, сцепил руки за спиной и перевел взгляд на маркиза.

— Ну, я бы сказал следующее, Милторп. Спаниели охотятся на всякую мелочь — птиц и тому подобное — и выпускают добычу из зубов, придушив. Это небольшие животные, жмущиеся к земле, чтобы пробираться через кустарники и подлесок. Тогда как борзые… О, борзые — это утонченные создания, натасканные на преследование более крупной дичи. Вам нравится загонять добычу, Милторп?

— Конечно, старина. Мне нравится все, связанное с охотой. Правда, пока у меня нет собственных борзых, но Кастли написал мне, что у него есть несколько щенков. Надеюсь, мне удастся съездить к нему в Шропшир и выбрать одного из них для себя.

— Собака никогда не бывает лишней, — произнес Майлс с самым серьезным видом.

Синтия нахмурилась, а лорд Милторп с жаром воскликнул:

— Конечно, никогда!

— Что касается борзых, — продолжил Майлс, — то они более… честолюбивы. Преследование требует определенной хватки, не так ли? И в отличие от спаниелей они не довольствуются всякой мелочью, а ведут более сложную игру, рассчитанную на более крупную добычу. — Майлс выразительно взглянул на Синтию, и этот его взгляд являлся совершенно очевидным намеком на их недавний разговор. — Причем они делают это открыто, у всех на виду. Известно также, что борзыми часто увлекаются аристократы и знатные персоны.

Снова одарив Синтию взглядом, Майлс резко повернулся и двинулся дальше, напоследок бросив через плечо:

— Определенно мисс Брайтли больше подходит борзая.

Синтия пожалела, что ей нечем запустить ему в спину.

— Пожалуй, я предпочла бы спаниеля, — заявила она, повернувшись к лорду Милторпу.

— Обе породы великолепны, — дипломатично отозвался тот, глядя вслед Майлсу с несколько озадаченным видом.

— А я предпочла бы шпица, — жизнерадостно сообщила обернувшаяся леди Джорджина; она-то пребывала в блаженном неведении относительно завуалированных намеков Майлса. — Они такие милые!

— Но я слышал, что шпицы кусаются, леди Джорджина, — заметил Майлс. — Мне не хотелось бы, чтобы вас покусали.

Смешок леди Джорджины был более восторженным, чем следовало, — ведь Майлс ничего забавного не сказал.

«Неужели и я была такой простушкой?» — спрашивала себя Синтия. Нет, вряд ли. Она никогда не могла позволить себе подобной роскоши. А ведь они с Джорджиной — почти ровесницы.

Тут Майлс заметил паутину, натянутую между кустами. Он остановился, чтобы полюбоваться тончайшей сетью, раскинутой пауком, и Синтия с Милторпом присоединились к нему. Сзади послышался голос Вайолет.

— Прекрати, Джонатан! — взвизгнула она; очевидно, брат немилосердно поддразнивал ее.

— У меня в комнате живет паук, — выпалила вдруг Синтия.

— Передайте ему мои наилучшие пожелания, когда вернетесь, — отозвался Майлс, не удостоив ее взглядом.

— А вы не знаете, что это за разновидность пауков?

— О, вне всякого сомнения, это паук-нянька. Она не причинит вам вреда. Ей всего лишь…

— Ей? Как мило!

Майлс пропустил ее реплику мимо ушей.

— Ей нужен приют. Лучше всего в уголке, у окна, где так хорошо ловятся летающие и ползающие насекомые. Пауки очень домовиты.

Синтия никогда не смотрела на пауков с такой точки зрения. Домовитость в ее представлении всегда была связана с выметанием пауков из всех углов.

— Будьте снисходительны к бедняжке. Она всего лишь пытается быть самой собой. И не говорите про нее горничным, — добавил Майлс.

Синтия взглянула на него с изумлением. Пытается быть самой собой?

Майлс отвел глаза и зашагал следом за Джорджиной, уже успевшей уйти вперед.

— Неплохой парень, хотя и любит читать лекции, — сказал лорд Милторп. — Вам действительно нравится охотиться, мисс Брайтли? Похоже, мистер Редмонд в этом уверен.

Синтия помедлила с ответом.

— Ну… я еще не пробовала загонять дичь, — сказала она, не погрешив против истины.

Лорд Милторп откинул голову, готовясь к напыщенной тираде.

— Возможно, в один прекрасный день вы познаете наслаждение гончей, несущейся по открытому пространству. Преследуя…

Маркиз умолк, так как в этот момент их догнала Вайолет.

— Синтия — замечательная охотница, — сказала она с серьезнейшим видом и покосилась на подругу.

— О, прекрасно! — просиял лорд Милторп. — Вижу, вы поскромничали, мисс Брайтли. В таком случае решено! Я поговорю с Майлсом, и мы устроим завтра состязания по стрельбе. Вы составите нам компанию, мисс Редмонд?

— Да, пожалуй, — произнесла Вайолет с задумчивым видом, не сулившим ничего хорошего для любого мероприятия.

Синтия потихоньку ущипнула ее, и Вайолет, округлив губы, воскликнула:

— Ах, ты не поняла!

Впереди Майлс просвещал леди Джорджину:

— …Как раз сезон для спаривания этих особей, откладывающих яйца в августе.

— Майлс постоянно говорит о спаривании и тому подобном, — сказала Вайолет, как бы извиняясь за брата. — Вероятно, спаривание — основное занятие насекомых и прочих животных.

— И туземных девушек, — пробормотала Синтия. — Если верить слухам.

Резко повернув голову, Майлс посмотрел прямо на нее. И смотрел так долго, что она снова вспомнила о поцелуе. Она даже представила его — причем так живо, что у нее щеки загорелись.

Наконец Майлс отвернулся, и Синтия с облегчением вздохнула. Внезапно ей показалось, что она чувствует влагу через чулок, и это означало, что шов на ее ботинке окончательно разошелся. Вся ее жизнь, казалось, держалась на старых потертых нитках.

Лорд Милторп отстал, разговорившись с двумя молодыми людьми — Джонатаном и Аргоси, — и все трое ужасно оживились. Можно было не сомневаться: они говорили о четвероногих существах и убийствах.

— В конце концов, — продолжила Вайолет, развивая свою мысль, — чем еще заниматься животным и насекомым, кроме еды, спаривания и убийств? Майлс может рассуждать об этом до бесконечности.

Услышав, как сестра описывает дело всей его жизни, Майлс бросил на нее через плечо иронический взгляд.

— В этом смысле они ничем не отличаются от людей, — заявила Синтия, слегка повысив голос. После разрыва ее помолвки брачные игры слишком уж тесно сплелись в ее сознании с убийством, чтобы казаться забавными.

Но ее реплика вызвала оживление среди собравшихся. Леди Уиндермир, считавшая себя обязанной опекать более молодых дам, несколько растерялась; она не знала, следовало ли ей пресекать подобные разговоры.

Недовольная тем, что ей приходится выносить суждение по этому поводу, она предпочла отстать. Повернувшись к слуге, спросила:

— В вашей корзинке, случайно, нет портвейна, любезный? Как насчет того, чтобы остановиться и открыть его прямо сейчас?

«Похоже, из леди Уиндермир такая же дуэнья, как из мещанки Бата[1]», — подумала Синтия. И этот факт весьма приободрил ее.

— Вообще-то… — Майлс сделал паузу, и все тотчас замолчали, поскольку он слыл известным путешественником и его истории вызывали всеобщий интерес, — когда самец паука-няньки испытывает потребность в спаривании, он преподносит самке подарок — скажем, муху. Чтобы отвлечь ее на то время, которое требуется для спаривания. Но ему нужно быстро сделать свое дело, иначе… Если она покончит с его подарком раньше, чем он закончит свою работу, она сожрет его без всяких сожалений.

Последовало молчание; все были шокированы.

— Лично я предпочитаю приносить хороший бренди, — добавил Майлс.

И тут наконец раздался смех, такой дружный и громкий, что птицы взмыли с ближайших деревьев и кустов.

— А я приношу конфеты! — выкрикнул Аргоси.

— Лучше цветы! — заявил Джонатан. — Ничто так не отвлекает дам, как букеты цветов.

— Быстро сделать свое дело? — осведомилась леди Уиндермир. — Как это похоже на мужчин!

— Но не на Редмондов, насколько мне известно, — возразила леди Мидлбо тихим голосом — ее слова предназначались только для леди Уиндермир. И они переглянулись, подтолкнув друг друга локтями.

Синтия резко повернулась, бросив взгляд на замужнюю красавицу. Но та смеялась вместе с леди Уиндермир. И тут среди всеобщего веселья до нее донесся звук, заставивший зашевелиться волосы у нее на затылке.

— Хау! Хау! Хау!

Что это такое?! Рев парочки разъяренных ослов? Хлопанье ржавой калитки? Крики ворон, слетающихся, чтобы выклевать их глаза и похитить провизию, предназначенную для пикника? Синтия лихорадочно озиралась в поисках источника ужасного звука.

— Хау! Хау! Хау!

Она вскинула руки — на тот случай, если придется защищаться от нападения сверху, и рискнула посмотреть на верхушки деревьев.

— Хау! Хау! Хау!

И тут она поняла. Этот звук…

Он исходил от лорда Милторпа.

Его голова была запрокинута, а из широко раскрытого рта вырывались звуки, так поразившие ее воображение. Вырывались снова и снова.

Синтия оцепенела.

А лорд Милторп помедлил, чтобы со свистом набрать в грудь воздух, а затем прогремел:

— Бренди, Редмонд! Роскошная шутка, будь я проклят! — Маркиз хлопнул себя по бедру и снова разразился хриплыми звуками: — Хау! Хау! Хау!

С подобным хохотом он мог бы уверенно приблизиться к стенам Иерихона. Иисусу Навину не понадобилась бы труба, если бы его сопровождал лорд Милторп.

Оглушенная, Синтия отвернулась от него и увидела, что Майлс наблюдает за ней, ухмыляясь во весь рот.

Интересно, он видел, как она прикрывала голову руками?

Черт бы его побрал!

Леди Джорджина тоже казалась встревоженной; она пристально смотрела на лорда Милторпа из-под широких полей своей шляпки. И возможно, ее смутила непристойная шутка, если, конечно, она ее поняла. А может, ее заворожил образ Майлса Редмонда, приносящего ей бренди и быстро делающего свое дело.

— Ну и ну, мистер Редмонд, — произнесла леди Уиндермир, утирая глаза. — Пожалуй, мне следует напомнить вам, что мы не в тропиках, а в Англии, где определенные темы… не позволительны в женском обществе, — добавила она, пытаясь играть роль дуэньи.

— О, я совершенно уверен, что бренди и пауки — вполне подходящая тема для любой компании, — возразил Майлс с серьезнейшим видом.

— Ну, возможно. Если представить это таким образом… — согласилась пожилая дама.

Смеясь и болтая, они наконец вышли на берег речки, извивавшейся серебристой лентой среди густых зарослей ольхи, ясеня и ивняка.

Очевидно, это и было то самое место, где намечался пикник.

Глава 7

Майлс отдал распоряжения слугам, и они опустили, свою ношу на траву. Один из них, сняв плетеную крышку с корзинки, извлек оттуда скатерть, развернул ее и с помощью других слуг расстелил на траве.

Майлс, помогавший им, внезапно оказался рядом с Синтией.

— Маркиз любит посмеяться, — промолвил он. — Почти так же, как собак. И охоту.

Синтия едва сдержалась, чтобы не наступить ему на ногу.

Впрочем, Майлс вовремя отступил, видимо, уловив ее порыв.

Разгрузка корзин заняла некоторое время; слуги вытаскивали из корзин стопки тарелок и серебро, темные бутылки с сидром и элем, холодных цыплят, золотистые караваи хлеба, завернутые в льняные салфетки, и десерт из пирожных и ягод. Один из них споткнулся о половинку круга белого сыра, но его поддержал вездесущий Майлс.

Видимо, от прогулки по воздуху у всех разыгрался аппетит, и все набросились на еду, как голодные ягуары — сравнение, которое Майлс почерпнул из джунглей Лакао.

Время от времени их посещали крохотные летающие и ползающие визитеры, и Майлс Редмонд произносил их длиннее латинские названия.

Некоторое внимание было уделено ухоженным лужайкам, спускавшимся к берегу, усеянному полевыми цветами — голубыми колокольчиками, пурпурными соцветиями буквицы и лиловой россыпью прунеллы, прячущейся в шелковистой траве.

Над ручьем, словно дозор, кружили радужные стрекозы. В воздухе порхали бабочки, такие же лилово-голубые, как цветы на берегу.

— Polyommatus icarus, — сообщил Майлс. — Обычная голубая.

— А правда, что на Лакао есть бабочки, которые пожирают людей? — поинтересовался Джонатан — главным образом для того, чтобы шокировать дам. Он прекрасно знал, что это неправда.

— Нет, но там есть плотоядные растения и люди, которые охотно едят других людей, — отозвался Майлс.

Все дружно ахнули.

Завладев всеобщим вниманием, Майлс принялся рассказывать о Лакао. Он освободился от сюртука и шляпы, закатал рукава рубашки и, казалось, погрузился в мир, который исследовал и любил, в мир, который сделал его знаменитым.

Синтия невольно увлеклась, слушая, как он отвечает на вопросы — о змеях и растениях, о каннибалах, о ядах и многочисленных опасностях, угрожавших путешественнику со стороны диких зверей и туземцев. Она догадывалась, что Майлс деликатно обходил самые пугающие и шокирующие подробности, и чувствовала, что многое осталось за рамками его повествования.

Внезапно ее охватила робость. Ведь он побывал в дальних краях и не страшился всевозможных опасностей, он видел то, что никто из присутствующих никогда не увидит, он чуть не умер, но все-таки выжил. Видимо, это придавало его глазам и голосу такую глубину и значительность, а его манерам — такую уверенность. Казалось, он носил в себе… целые миры. И чем больше он узнавал, тем больше хотел узнать.

Синтии вдруг пришло в голову, что она готова слушать его вечно. Но она поспешила отнести столь нелепую мысль на счет жары.

После того как с едой было покончено, все направились к воде, чтобы принять участие в запуске игрушечных корабликов. Синтия уже собралась присоединиться к остальным, когда ее перехватил Майлс, появившийся из-за развесистой ивы с самым невозмутимым видом.

Синтия ни на секунду не поверила, что они встретились случайно. Он явно что-то затеял, и она не сомневалась, что сейчас узнает, что именно.

Она бросила тоскливый взгляд в сторону компании, собравшейся у ручья. А Майлс тут же спросил:

— Итак, вы решили остановиться на спаниеле, мисс Брайтли?

— Лорд Милторп говорит, что я напоминаю ему спаниеля, — отозвалась она.

— Потому что ваш хвостик покрыт длинными шелковистыми волосами?

Синтия прикусила губу, подавив улыбку.

— И вы назовете собаку Милторпом?

— О, значит, вы слышали наш вчерашний разговор, мистер Редмонд? Это заставляет меня думать, что ваш разговор был менее увлекательным, иначе вы не опустились бы до подслушивания.

— Совсем наоборот. Леди Джорджина разделяет мои интересы.

— Вот как? Видимо, так же, как я разделяю интересы лорда Милторпа? — осведомилась Синтия с невинным видом.

Майлс опешил.

— А вы… вы хотя бы любите собак? — поинтересовался он после короткой паузы.

Синтия ненадолго задумалась.

— Да, возможно.

— Возможно?

Она не стала отвечать, а он с улыбкой проговорил:

— Вы согласились бы и на дикого кабана в качестве домашнего животного, если бы это сулило вам двадцать тысяч фунтов в год, не так ли, мисс Брайтли?

Взгляд, которым она одарила его, привел Майлса в замешательство. В ее взгляде была жалость… и толика презрения.

— У меня никогда не было домашнего животного, — сказала она.

— Вообще? — В его голосе прозвучало недоверие.

Синтия пожала плечами, снова бросив взгляд в сторону речки. Если она будет молчать, то, может быть, он оставит ее в покое. Хотя следовало признать, с Майлсом Редмондом никогда не скучно.

Но то же самое можно было сказать про лесной пожар, землетрясение и торнадо.

— Мне Милторп нравится, — вдруг сказал Майлс. — А вам?

Синтия взглянула на него настороженно. Потом кивнула:

— Мне тоже.

Последовала очередная пауза. И Синтия вновь устремила взгляд на речку — она бы с удовольствием запустила в нее кораблик.

— Неужели? — В голосе Майлса звучала ирония.

Она медленно повернулась к нему:

— В чем дело, мистер Редмонд? Вы считаете меня… недоброй? По-вашему, я — сирена, заманивающая бедного лорда Милторпа на скалы? Если так, то вы преувеличиваете силу моих чар. Он взрослый мужчина. Вдовец. Возможно, он просто наслаждается моей компанией. Откуда вам знать, что делает его счастливым?

Майлс задумался. Наконец, прислонившись спиной к стволу дерева, проговорил:

— Милторп не каждому предлагает своих собак.

— В таком случае я сочту за честь принять от него собаку, — ответила Синтия ровным голосом. — Любую.

— Знаете ли, он именно такой, каким кажется.

Синтия нахмурилась:

— Вы хотите сказать, что я — нет?

— Он добрый человек. Любит охоту, собак, лошадей и свою землю. Ему нравятся крепкие словечки и непристойные шутки. Он не прочь выпить и слишком громко смеется. Он умеет делать деньги, на почве чего и подружился с моим отцом. Он хороший человек. И в сущности, простодушный.

— Я в замешательстве, мистер Редмонд. Вы имеете что-нибудь против этих качеств? Или вам кажется, будто я против? Я не вижу в них ничего предосудительного. Прошу вас, объяснитесь.

Майлс скрестил на груди руки — мускулистые, и смуглые от загара, поросшие рыжеватыми волосками.

Синтия представила, как поглаживает пальцем эту упругую поросль… и снова почувствовала его руку на своей талии. Раздосадованная, она перевела взгляд на его лицо, хотя едва ли это было безопаснее.

— Я всего лишь пытаюсь понять, мисс Брайтли, что вы собой представляете. Как хозяин дома, я не могу не чувствовать некоторой ответственности за ваше пребывание в Редмонд-Госе. Я считаю себя ответственным за ваше поведение, поскольку оно влияет на моих гостей. В определенном смысле я сам спустил вас на лорда Милторпа, и мне будет неприятно, если он пострадает.

Синтия почувствовала, как кровь отхлынула от ее щек. Как он смеет?..

— О, не забудьте пересчитать вечером столовое серебро, мистер Редмонд, — сказала она, побледнев от гнева. — Ведь я могу украсть его и сбежать с цыганами.

Если он смутился, то ненадолго.

— Это было бы несложно, учитывая, что цыгане разбили лагерь неподалеку от Пенниройял-Грин, как всегда, в это время года, — заявил он, пытаясь превратить все в шутку.

Синтия закатила глаза и принялась обмахиваться лентой от шляпки, но тут же спохватилась. Не хватало только, чтобы он подумал, будто она нервничает.

— И потом — моя сестра.

— А что такого с вашей сестрой? Она забавна, умна. Намного интереснее, чем большинство светских дам. И она мне нравится. Думаю, она пригласила меня сюда, чтобы не соскучиться. — Синтия сверкнула озорной улыбкой.

— Именно этого я и опасался, мисс Брайтли.

Синтия резко повернулась, собираясь уйти. Но тут же передумала и снова повернулась к Майлсу.

— Почему вы считаете себя вправе оскорблять одну из приглашенных дам, подвергая сомнению ее нравственность? Ведь вы очень озабочены благополучием ваших гостей, а я — одна из них.

Майлс со вздохом кивнул:

— Да, конечно. Я принимаю ваш упрек, мисс Брайтли. Просто вы… представляете собой загадку. Я ничего не знаю о вас и вашей семье. Вы так внезапно подружились с моей сестрой. А Вайолет иногда бывает… своенравной. Особенно в последние годы. Я чувствую себя ответственным за нее.

Любопытно, что он не сказал «мы». Подразумевал, что это именно он, а не его отец чувствует себя ответственным за Вайолет.

— Вы доверяете суждениям своей сестры, мистер Редмонд?

Последовала пауза.

— Да, конечно.

Это было равносильно признанию, что он не считает ее приглашение ошибкой, и они оба улыбнулись.

— Я польщена, сэр.

Впрочем, Синтия не могла отрицать, что его озабоченность имеет под собой почву. Она уважала его чувства и попыталась смирить свою гордость.

— Как мне убедить вас, мистер Редмонд, что я не воровка и не убийца?

— Откуда вы взялись? Кто ваши родные? — спросил он.

Синтия повернулась к речке. Словно надеялась увидеть там лодку, которая увезет ее отсюда. Гонки корабликов уже начались. Лорд Милторп, похоже, взял на себя роль капитана — он выкрикивал команды и размахивал руками. А Джонатан и Аргоси стояли на коленях на берегу, окруженные дамами, которые подбадривали их громкими возгласами.

— В Редмонд-Госе есть собаки? — вдруг спросила Синтия.

— Конечно. А в чем дело? Хотите попрактиковаться в любви к ним?

Она пожала плечами:

— Мне кажется, лорду Милторпу было бы приятно пообщаться с собакой.

— Неужели? Что заставляет вас так думать?

Они оба улыбнулись. И опять от обмена улыбками окружающий мир вдруг стал ярче и больше — так, во всяком случае, показалось Синтии. По спине ее пробежал восхитительный озноб, и она передернула плечами, словно пыталась стряхнуть с себя наваждение.

Майлс молча ждал, нисколько не сомневаясь, что она не забыла о его вопросе.

— Вам не приходило в голову, мистер Редмонд, что мне, возможно, тяжело говорить о своей семье?

— Приходило, — мигом отозвался он. — Но я уверен, что вы не из тех, кто боится трудностей.

Синтия не могла не восхититься ловкостью, с которой он отвел ее возражения. В ее глазах вспыхнула невольная улыбка, осветившая все лицо девушки.

О, ее улыбка!.. Она была для Майлса… как удар под дых.

Он бросил взгляд на леди Джорджину, бледную и полноватую, — таким образом Майлс напомнил себе о своем будущем, о своем долге. Потом взглянул на леди Мидлбо, чтобы напомнить себе о своих вкусах и потребностях и чтобы подавить неуместное и ошеломляющее чувство…

Радости.

Это слово испугало его.

Нет, не может быть! Его никогда и ничто не пугало!

— Ладно, хорошо. — Синтия вздохнула. — Вы спрашивали о моих родных… Что ж, моя мать умерла, когда я была маленькой. А своего отца я не видела с пяти лет. Он бросил нас. Полагаю, он тоже уже умер. Мне двадцать два года. По слухам, моя семья состоит в родстве, очень дальнем, с одним бароном. — На ее губах промелькнула ироническая улыбка. — По крайней мере так мне сказали, но я не знаю даже имени этого барона. Я родилась в Лондоне. Когда же мне исполнилось шесть лет, мы перебрались в провинцию — полагаю, спасаясь от кредиторов или чего-то еще менее приятного, поскольку это произошло среди ночи. Когда моя мать умерла, меня взял к себе местный викарий. Кажется, я была склонна к проказам, — она лукаво улыбнулась, — и жена викария с удовольствием занялась моим воспитанием. Они были очень добры. Но когда мне исполнилось восемнадцать, жена викария умерла, а его новая жена… — губы Синтии дрогнули, — не захотела иметь со мной ничего общего. Она выставила меня из дома. Я подружилась с семейством Лизы Стэндшоу и вместе с ними приехала в Лондон. — Она развела руками, словно говоря: вот, собственно, и все.

Умерла, умер, умерла… Каждый раз, произнося это слово, она четко артикулировала все звуки — словно наказывала себя за что-то. Это было ужасное… и окончательное слово. Как ей удалось, будучи изгнанной второй женой викария, стать украшением светского общества, невестой наследника графства? И как получилось, что все это рухнуло?

И что из сказанного ею является правдой?

Майлс проследил взглядом за голубой бабочкой, которая опустилась на цветок прунеллы, почти слившись с цветом. В природе все так продуманно… Все так красиво и практично.

Он вспомнил, как впервые увидел Синтию, увидел ее лицо, поднятое к сияющей огнями люстре с каким-то… восторженным выражением. Теперь он понимал и ее восторг, и ее целеустремленность. Какой переполох устроила эта сиротка в высшем свете! Он не мог припомнить, чтобы кто-нибудь еще пользовался такой популярностью.

Под ее глазами залегли голубоватые тени. Почти такого же цвета, как крылья бабочки.

Похоже, ее мучает бессонница.

Майлс беспокойно переступал с ноги на ногу. Солнце, пробившееся сквозь листву, пригревало, и по его груди скатилась капелька пота.

— Значит, викарий? — произнес он недоверчиво, решив проверить эту часть ее истории.

Вопрос прозвучал более резко, чем ему хотелось, видимо, потому, что он был совсем не так равнодушен, как пытался представить.

Ее губы изогнулись в улыбке, но глаза не улыбались.

— Испытайте меня на знание Библии, мистер Редмонд.

— Что ж… Евангелие от Луки, глава двенадцатая, стих пятнадцатый.

— «И Он сказал им: смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения». Очень остроумно, верно, мистер Редмонд? Впрочем, как всегда. Ничего иного я от вас не ожидала. Но если бы я хотела выдумать себе прошлое, то проявила бы больше воображения, причислив себя, скажем, к королевским особам. Я ничего не выдумываю. Мое прошлое именно такое, каким я его описала. Но я надеюсь, что мне удастся повлиять на свое будущее.

В глубине ее голубых глаз светился вызов.

Майлс в задумчивости молчал, наблюдая за бабочкой, которая порхала вокруг Синтии, видимо, перепутав ее с цветком или с другой бабочкой.

Синтия улыбнулась.

— Какой красивый цвет. Несправедливо, что ее называют «обычной голубой». — Она протянула руку, словно надеялась, что бабочка опустится на нее. Увы, та опомнилась и поспешила куда-то за нектаром.

— Я бы вообще не заметил вас, если бы не бабочка, — вырвалось у него вдруг.

Она резко вскинула голову, уставившись на него с удивлением.

— Morpho rhetenor Helena. — Он слегка улыбнулся, произнося эти латинские слова как заклинание. — Водится в джунглях Южной Америки. Крупная бабочка с красивыми переливчатыми крыльями голубых, зеленых и лиловых тонов. Это было на балу у Малверни, два года назад. На вас было голубое платье… И мне показалось…

Майлс умолк, смутившись. Она смотрела на него так пристально, и он не мог, не хотел говорить, когда можно было просто упиваться голубизной ее глаз.

До них доносилось журчание речки и веселые голоса, но с таким же успехом эти звуки могли доноситься из другой вселенной.

В тот вечер на ней было голубое платье. А когда он поцеловал ее, она была в зеленом. Во времена Тюдоров проститутки носили зеленые платья, чтобы на них не были заметны пятна от травы, когда они отдавались первому встречному в кустах.

Как удачно, что на ней сегодня белое муслиновое платье.

Внезапно его опалило желание, такое острое, что Майлс едва не задохнулся. Чтобы справиться с этим безумием, он бросил взгляд в сторону Джорджины, служившей ключом к другой его страсти, представлявшей смысл его жизни.

Во взгляде Синтии промелькнуло беспокойство.

— Голубое платье? На мне было голубое платье?

Видимо, она пыталась вспомнить тот бал и его на балу.

Майлс резко отвернулся, нарушив очарование момента.

— У вас, кажется, был жених? — спросил он неожиданно.

Синтия моргнула, озадаченная столь резкой переменой темы.

— Да, мистер Редмонд. У меня был жених, — ответила она с иронией в голосе.

— Вы рассказывали ему о своем прошлом, о своей семье? — Он смутно сознавал, что она чувствует себя загнанной в угол, но допрос, казалось, обрел инерцию.

— Да.

— Поэтому он отказался от помолвки? Или это вы отказались?

— Нет, — ответила Синтия. — Не поэтому. Он не придавал этому значения. — Она одарила его одним из своих загадочных взглядов — робким и при этом же слегка надменным. — Хотя я и несу ответственность за причину его отказа, я не разрывала помолвку. С какой стати, мистер Редмонд? Он ведь был наследником титула. И очень богатым.

Она окинула взглядом зеленые окрестности, словно оценивая поместье Редмондов и считая, что оно уступает богатству ее бывшего жениха.

— В таком случае… Что же произошло, мисс Брайтли?

Синтия вздохнула. Затем медленно отвернулась от Майлса — словно разговор утомил ее. Она подняла лицо к солнцу, впитывая его тепло и, возможно, пытаясь отвлечься от неприятного вопроса.

— Ничего такого, что делает мне честь, — ответила она наконец. Ответила с легкой иронией, но Майлс видел, что она напряжена. Синтия с трудом находила слова, и он инстинктивно чувствовал, что они — правдивые. — И ничего такого, что опозорило бы вашу семью, если бы об этом здесь стало известно. Как я понимаю, подобные вещи — безопасность и честь семьи — очень много значат для вас. Поверьте, я редко прибегаю ко лжи, и я… А вы не находите, что вам следует поговорить с леди Джорджиной? Кажется, ей без вас одиноко.

Бросив взгляд в сторону компании у реки, Майлс увидел, что леди Джорджина учится свистеть на тростниковой трубочке в обществе Джонатана и Аргоси, а Вайолет занята беседой с леди Уиндермир, леди Мидлбо и лордом Милторпом.

Оставалось только надеяться, что две достойные дамы помнят, что Вайолет — незамужняя девушка, и воздержатся от слишком вольных замечаний или — в случае с леди Мидлбо — слишком прозрачных намеков.

— Прошло не более минуты, мисс Брайтли. Думаю, леди Джорджина переживет мое отсутствие.

Похоже, им вдвоем удалось создать собственное время внутри времени.

— Да, возможно. Но я не уверена, что переживу ваше присутствие, мистер Редмонд, если оно продлится. А мне по-прежнему хочется жить.

Майлс невольно улыбнулся и быстро зашагал к реке, чтобы присоединиться к леди Джорджине и сестре, приветствовавших его улыбками.

Синтия же прислонилась к стволу дерева и шумно выдохнула.

Вскоре после этого было решено вернуться в дом, поскольку вероятность дождя усилилась. Слуги убрали остатки трапезы, свернули одеяла, упаковали корзинки, и вся компания быстро направилась к дому.

На обратном пути Милторп случайно наткнулся на огромную сеть, сплетенную пауком, и порвал ее.

— Чертовы пауки, — буркнул он, бодро продолжив путь.

Синтия почти физически ощутила разрыв паутины. Но что же стало с пауком? Она помедлила, глядя на обрывки паутины, висевшие на кустах.

Внезапно рядом с ней оказался Майлс.

— Паук снова сплетет ее, — сказал он, правильно истолковав ее беспокойство. — Паук даже не обратит на это внимания. Заново сплетать свой мирок чуть ли не ежедневно — это часть его жизни.

Как ни странно, но от слов Майлса ей стало спокойнее. «Часть его жизни»… Безжалостный разрыв того, что казалось результатом тяжкого труда, всего лишь означал, что надо снова приняться за дело, чтобы к утру появилась новая паутина, сплетенная из тончайших нитей. Такова натура паука.

Синтия подняла на Майлса глаза. Сейчас она прекрасно видела его идеально выбритую челюсть и блестящие темные волосы, видневшиеся из-под шляпы. Они-то явно нуждались в стрижке. Интересно, они жесткие? Или мягкие, как перья птицы? А может, шелковистые, как у спаниеля?

Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы перевести взгляд на лорда Аргоси, шедшего впереди. Его светлые кудри казались необузданными и ухоженными одновременно — как живые изгороди Редмондов или стройные ряды кипарисов, упиравшиеся макушками в небо.

Повсюду эти деревья образовывали аккуратные стены, разделявшие парк на части таким образом, чтобы каждый чувствовал себя в безопасности в этом великолепии. Кроме того, создавалась иллюзия порядка и благополучия.

— Он начнет плести паутину заново? — Синтия с удивлением поняла, что ее действительно интересовала судьба паука.

— Он воспользуется оставшейся половиной, и паутина станет еще прочнее, чем раньше. Правда, она будет не такая симметричная. Зато более интересная. Вы знаете, что нить паука в некоторых отношениях крепче стали?

«Если это правда, то жаль, что пауки не занимаются починкой обуви», — подумала Синтия, бросив взгляд на свои ноги.

Чувствуя, что ее решимость снова окрепла, она посмотрела на спину лорда Милторпа, шагавшего впереди. Вот тот мужчина, рядом с которым она должна идти. Или с Аргоси.

— Но она кажется такой тонкой… — заметила Синтия.

— Да, конечно. Но внешний вид… Он бывает обманчив, — ответил Майлс.

Это извинение? Или ей сделали комплимент таким хитрым способом? Но если это действительно комплимент…

О, тогда он самый лучший из всех, что она когда-либо слышала. Никто еще не восхищался ею за качества, которые она больше всего в себе ценила. Она всегда была достаточно осторожна, чтобы не демонстрировать их.

Нить за нитью Майлс Редмонд распутывал кокон, который она сплела для себя из своего обаяния и амбиций. Это было приятно — и в то же время ужасно несправедливо.

Внезапно ей пришло в голову, что он, возможно, просто размышляет о ней вслух — как размышлял бы о любом ползающем и летающем создании. Он хотел понять, что она собой представляет, и надеялся выудить из нее побольше сведений. В конце концов, это его прямая обязанность как хозяина дома в отсутствие родителей.

Нет уж! Пусть лучше изучает леди Джорджину под своим микроскопом!

Синтия сделала два быстрых шага вперед. И этого было достаточно, чтобы вступить в разговор с лордом Аргоси, который являл собой образец мужчины, куда более знакомый и понятный.

Да-да, типичный лондонский джентльмен.

— Вы танцуете, мисс Брайтли? — осведомился он без всякой преамбулы, одарив ее заговорщической улыбкой, как будто только и ждал, что она присоединится к нему. «Мы знаем, что мы здесь самая привлекательная пара, — казалось, говорила его улыбка. — Давайте наслаждаться тем фактом, что мы оба молоды и красивы».

— Конечно, — отозвалась Синтия таким тоном, словно они всего лишь продолжили прерванный разговор.

— А вы играете?

Синтия медлила с ответом, пытаясь угадать, что он имел в виду.

— На фортепиано? — спросила она наконец.

— Разумеется. Умоляю, скажите, что нет. Или что вы не будете играть. Я не вынесу очередного концерта, и я точно знаю: если сегодня вечером будет дождь, то именно этим вечер и закончится. У меня, знаете ли, пять сестер. Целых пять, — добавил он, помрачнев.

— О, никто не сможет танцевать под мой аккомпанемент. Все будут морщиться, вздрагивать, закрывать глаза и, как следствие, натыкаться друг на друга. Из меня ужасная музыкантша.

— Рад слышать. Но возможно, я попрошу, чтобы вы спели — ради удовольствия послушать, как вы испортите песню.

Синтия рассмеялась, и Аргоси присоединился к ней. Его смех был самый обычный — веселый и искренний. Лорд Аргоси был очень доволен собой, как и все молодые аристократы. Жизнь была добра к нему, и он воспринимал это как должное. Он был очарователен.

И возможно, обладал знатным титулом, но нуждался в деньгах для поддержания всего, что прилагалось к титулу, то есть земель и замков, наполненных воспоминаниями о былых сражениях.

Следовало узнать побольше о лорде Аргоси.

Синтия бросила взгляд на того, кто мог бы рассказать ей все, что требовалось. Почему-то ей хотелось знать, видел ли Майлс, как она смеялась с Аргоси, и что он думал по этому поводу. Лорд Милторп, возможно, бывал смешон. Но лорд Аргоси — совсем другое дело.

Но Майлс Редмонд и леди Джорджина, разделявшая, как он выразился, его интересы, о чем-то мило беседовали, неспешно шагая рядом.

— О, мистер Редмонд! Как интересно! — воскликнула леди Джорджина.

Внезапно Синтия ощутила мучительную, до слабости в ногах, потребность узнать, каково это — чувствовать себя беспечной, счастливой и беззаботной, — женщиной, живущей без продуманного флирта, расчетливых поцелуев и неискреннего смеха.

Ей хотелось, чтобы за ней просто ухаживали. И чтобы ей не приходилось обольщать поклонников.

Но для этого надо было родиться в семье Редмондов или им подобных. Даже удивительно, как далеко она продвинулась, опираясь исключительно на собственные силы. Ей пришли на ум блохи… Эти крохотные создания способны были прыгать на поразительные расстояния, многократно превышающие их размеры. Вот и она всего лишь отдыхает между двумя прыжками.

Синтия нахмурилась.

Почему, скажите на милость, все ее метафоры включают насекомых?

Она расправила плечи, словно стряхивая с себя эти нелепые образы и мысли о мужчине, который их навеял.

Поскольку же она обещала себе быть благонравной и считала, что проделала сегодня неплохую работу, Синтия вознаградила себя, вообразив на мгновение отдаленное будущее, где она шла рядом с мужем по какому-то великолепному поместью. У обоих — седые волосы, а вокруг — зеленые лужайки, находящиеся в их собственности. И у ног их резвится спаниель по кличке Джорджина.

Что ж, у нее есть две недели, чтобы попытаться осуществить эту мечту.

— Впрочем, леди Джорджина хорошо играет на фортепиано, — заметил лорд Аргоси.

«Еще бы», — подумала Синтия. И тут же заявила:

— Она будет играть, а мы — танцевать.

Лорд Аргоси лениво потянулся, коснувшись рукой низко свисающей ветви дерева. Пышная листва зашуршала под его пальцами, как фунтовые банкноты.

Синтия подавила улыбку, так как догадалась: он проделал это, чтобы она могла восхититься его гибкой фигурой. А также потому, что его чувственные порывы взыграли в ее присутствии, а он не мог дать им волю. Пока.

Ах, этот язык флирта, такой тонкий и такой понятный!..

У Аргоси была ямочка на подбородке — черта, которую она находила неотразимой. Кроме того, у него типично английская квадратная челюсть, прямой нос, темные глаза — в них не было ничего необычного, но по крайней мере они не косили и не прятались за очками — и великолепные зубы. Он был безупречен во всех отношениях.

Столетиями красивые люди сочетались браком с красивыми людьми, чтобы произвести на свет лорда Аргоси.

— Вы хорошо танцуете, мисс Брайтли?

— Я очень хорошо танцую, — сообщила она.

Это был явный намек, и лорд Аргоси воспринял его с улыбкой.

Глава 8

Вернувшись с пикника, Синтия обнаружила письмо из Нортумберленда, которое принесло ей облегчение и разочарование одновременно.

В этот вечер она оделась с особенной тщательностью — надела платье, медный оттенок которого прекрасно гармонировал с цветом ее волос. Низкий, на грани скандального, вырез обнажал белоснежную кожу и значительную часть ее красивой груди, а волосы она подняла вверх, оставив несколько непокорных завитков, падавших на изящную шею.

Редмонды организовали для своего приема два обеда, пригласив несколько дюжин представителей местного дворянства. Первый обед, последовавший за пикником, прошел безупречно — благодаря вышколенным слугам, искусным поварам и разнообразным блюдам. Майлс, Вайолет и Джонатан обладали изысканными манерами и знали приглашенных всю свою жизнь. Даже Вайолет не сказала ничего неприличного.

Но поскольку все было запланировано заранее, Синтию посадили между двумя пожилыми вдовами, одна из которых клевала носом над своим супом.

Когда обед закончился, леди Джорджина расположилась за фортепиано, а лорд Милторп вызвался переворачивать для нее ноты. Леди Уиндермир была единодушно избрана распорядительницей танцев.

К несчастью, лордом Аргоси тут же завладела одна из соседских девушек, но у нее были пятна на лице и волосатые руки, так что Синтия нисколько не опасалась, что он потеряет к ней интерес. Однако у судьбы было весьма странное чувство юмора, поэтому она вдруг обнаружила, что ей предстоит танцевать кадриль с Майлсом.

Заиграла музыка. Веселая и заразительная.

И тут они оба поняли, что им придется касаться друг друга. Странно, но никогда такой странный танец, как кадриль, не казался им таким пугающим.

Они уставились друг на друга, не двигаясь с места, хотя остальные танцоры уже пришли в движение.

Наконец Майлс взял ее руку. Взял с такой осторожностью, словно это было нечто хрупкое, способное разбиться. Столь же осторожно он положил ее руку на свой локоть и начал выполнять фигуры танца, называемые леди Уиндермир.

Синтия молчала, не в силах вымолвить ни слова. Прикосновения Майлса завораживали, а его рука — загорелая и поросшая рыжеватыми волосками, как она теперь знала, — казалось, обжигала ее руку даже сквозь рукав его сюртука и ее перчатку. Она необычайно остро ощущала этого мужчину…

Это просто смешно, решила она.

Ее внимание привлекла музыка. Леди Джорджина действительно очень хорошо играла. Женщина, предназначенная для Майлса Редмонда.

Эта мысль привела Синтию в чувство.

— Мне нужны сведения о лорде Аргоси, — заявила она.

Они разошлись, подчиняясь указаниям леди Уиндермир, когда же снова сошлись, Майлс сообщил:

— Он богат и холост. Остальное не важно, не так ли?

Его саркастический тон словно разделил их, хотя и остальные танцоры снова разошлись, как того требовал танец.

Затем они вновь сошлись, и Синтия буркнула:

— Не будьте таким занудой.

Майлс едва заметно улыбнулся. Леди Уиндермир назвала очередную фигуру, и они принялись кружить вокруг друг друга, как рассерженные кот и кошка, которые не могут решить, драться им или спариваться.

— Отлично, мисс Брайтли, — сказал Майлс. И тут же снабдил ее очередной ироничной характеристикой: — У Аргоси тридцать тысяч фунтов годового дохода. И он наследник, как вам известно. Я не слышал, чтобы за ним числились ужасные долги или пороки. Он мало чем занят, помимо типично мужских развлечений — лошади, бокс, женщины, охота, игра. Похоже, его не слишком увлекает идея совершенствовать себя в какой бы то ни было области. Но вряд ли это имеет значение…

Фигура танца разделила их, и Синтия сжала зубы в ожидании. Наконец они снова сошлись, и Майлс вновь заговорил:

— Кроме того, у него два титула, несколько огромных поместий и…

— Пять сестер, — закончила Синтия.

— О, так вы уже успели кое-что разузнать? — осведомился он с усмешкой.

— Совсем немного. Продолжайте.

Они споткнулись, сбившись в танце. Синтия вспыхнула и протянула ему руку, как требовала следующая фигура танца.

Он взял ее руку с таким видом, как будто она вручила ему бесценное произведение искусства. Затем крепко сжал ее и повел в очередной фигуре танца.

Разговор был забыт. Весь мир для них сосредоточился в том месте, где их пальцы переплетались.

И Синтии вдруг показалось, что она танцует не по ковру, а по облакам. Эта мысль потрясла ее. Она заставила себя посмотреть на Аргоси — и ее ноги снова коснулись пола.

Майлс, конечно, заметил, куда она посмотрела, поскольку ничто не проходило мимо его внимания.

— Аргоси никогда ни в чем не знал отказа, — сообщил он. — Полагаю, ему покажется заманчивым получить то, чего он не может иметь.

Синтия кивнула, потом осведомилась:

— А у него есть какие-либо грешки или пристрастия?

— Грешки? Вы хотите воспользоваться ими, мисс Брайтли? — поинтересовался Майлс с искренним любопытством. — Каким образом?

— Никогда не знаешь, что может пригодиться, мистер Редмонд.

Леди Уиндермир назвала фигуру, которая требовала, чтобы они положили руки друг другу на плечи.

Время, казалось, остановилось. Словно со стороны Синтия наблюдала, как их руки поднялись, а затем его рука легла ей на плечо. Если бы они сошлись чуть ближе, то оказались бы в объятиях друг друга. И казалось насмешкой, что танец сближает их и в то же время удерживает на расстоянии.

Глаза Майлса потемнели. Когда он заговорил, его голос прозвучал так вкрадчиво, что у нее по спине пробежали мурашки.

— Чего вы хотите, мисс Брайтли?

Синтию бросило в жар. Она наклонила голову, прячась от его взгляда. Ей хотелось закрыть глаза и отключиться от всех ощущений, кроме тяжести его руки на ее плече и запаха его белья, чистого и свежего. И еще больше хотелось снова пережить те эмоции, которые охватили ее во время их поцелуя.

Она сделала вдох, отгоняя наваждение.

— Я хочу, чтобы вы ответили на мои вопросы, мистер Редмонд, — сказала Синтия, подняв голову.

Она заставила себя отвернуться от него, скользнув взглядом по залу. За линией танцоров виднелся чистый профиль леди Джорджины, пальцы которой порхали по клавишам фортепиано. Лорд Милторп, переворачивавший для нее ноты, перехватил взгляд Синтии и улыбнулся ей, показав свой потускневший зуб.

Синтия улыбнулась ему в ответ.

Рука Майлса крепче сжала ее плечо, и она почувствовала, как напряглись мускулы его предплечья под ее рукой. Удивленная, она вскинула на него глаза.

— Кстати, — поспешно сказал он, — Аргоси суеверен. Его притягивает все сверхъестественное. Он посещает сеансы медиумов и клянется, что разговаривал с духом своей покойной матери.

Синтия невольно вздрогнула. Неужели лорд Аргоси действительно искал общения с обитателями потустороннего мира?

— Его мать умерла? — спросила она, обнаружив нечто общее между собой и Аргоси.

— Его воспитала мачеха. Подруга моей матери. Приятная женщина и весьма привлекательная. Впрочем, его отец не стал бы связываться с невзрачной женщиной. И не сомневаюсь, что Аргоси — тоже, — добавил Майлс насмешливо.

— Вы довольно много знаете об Аргоси, мистер Редмонд, — заметила Синтия.

— Люди делятся со мной своими мыслями, мисс Брайтли. Вот не знаю только, почему так происходит.

— Боюсь, я не смогу пролить свет на эту загадку, мистер Редмонд.

Он рассмеялся, и Синтии вдруг показалось, что его смех вселил в него какой-то необъяснимый восторг…

— Позвольте спросить вас, мисс Брайтли… Если бы вы могли выбрать себе мужа — по собственному желанию, — то какие черты характера вы бы предпочли?

Синтия нахмурилась.

— Я считаю подобные фантазии совершенно бессмысленными.

— Мне просто любопытно…

— Да-да, я знаю: вам просто любопытно, мистер Редмонд. А я считаю фантазии пустой тратой времени. Как вы ранее заметили, брак — это деловое соглашение. Я предпочла бы мужчину с характером…

— С каким характером?

— …И несмотря на удовольствие, которое я получаю от музыки…

— Музыки? Какой именно? — перебил он.

— Я практичная женщина, и я не…

— Так какой характер должен иметь ваш избранник?

— Я не желаю говорить об этом. Особенно с вами.

Майлс приподнял брови. Ее горячность лишь раззадорила его.

Он отвесил один из своих глубокомысленных кивков — словно был уверен: это лишь вопрос времени, когда он выведает все ее секреты. Возможно, он напишет научную статью и будет разъезжать по стране с лекциями о них.

— К чему такая спешка, мисс Брайтли? Можно подумать, что вами движет нечто большее, чем амбиции и алчность.

Это была пощечина. А также свидетельство раздражения и досады.

Синтия, поморщившись, отпрянула.

— Я полагала, что вы — человек слова, мистер Редмонд. Вы обещали помочь мне в обмен на…

— На что? — Он приподнял брови, явно провоцируя ее произнести слово, на котором она запнулась.

Синтия снова нахмурилась.

— Пожалуйста, не думайте, что я легко совершаю подобные поступки, — заявила она.

Под «подобным поступком» подразумевался поцелуй, которым они обменялись в нише. Это был самый честный и исчерпывающий ответ из всех, что она могла дать ему.

Музыка закончилась громким аккордом. Мужчины отвесили поклоны дамам, те присели, и танцоры разошлись в поисках новых партнеров.

Майлс, однако, медлил, будто размышлял в задумчивости над полученной информаций и пытался решить, что делать дальше.

— Так что же вас все-таки интересует, мистер Редмонд? — спросила наконец Синтия.

«Вот вопрос, на который у меня, похоже, нет ответа», — подумал Майлс. Помрачнев, он пробурчал:

— Меня интересует все.

Коротко кивнув, он покинул ее.

Покинул как раз в тот момент, когда леди Мидлбо согласилась заменить леди Джорджину за фортепиано. Та восторженно захлопала в ладоши, предвкушая танцы. И тут же обрела, к своему удовольствию, партнера в лице Майлса Редмонда.

Глава 9

А Синтия наконец-то заполучила лорда Аргоси в качестве партнера по танцам.

Он появился перед ней с выражением спокойного удовлетворения — без тени нахальства, но с абсолютной уверенностью, что она хотела именно этого. Он выглядел свежим как огурчик, ничуть не утомился от кадрили, которую только что танцевал с леди Мидлбо, и лишь щеки его чуть порозовели.

Аргоси одарил Синтию улыбкой, полной скрытого смысла, но она, к счастью, никогда не была простушкой, поэтому смогла ответить такой же улыбкой.

Он поклонился, она присела, и комнату тотчас заполнили веселые звуки очередного танца. Леди Мидлбо была менее искусна, чем леди Джорджина, но играла точно по нотам, со свойственным ей темпераментом.

Казалось странным танцевать с более стройным и не таким крупным, как Майлс, лордом Аргоси — словно она приноравливалась к менее устойчивому экипажу, который могло сдуть с дороги сильным порывом ветра.

— Вам нравится гостить у Редмондов, мисс Брайтли?

Итак, он решил начать с дежурных любезностей.

— Да, спасибо. А вам, сэр?

— Конечно. Я всегда ценил приятное окружение и приятную компанию.

— А теперь вы сделаете комплимент моему платью? Я хотела бы знать — чтобы подготовить надлежащий ответ, — с усмешкой сказала Синтия.

Аргоси весело рассмеялся:

— Простите меня, мисс Брайтли, если я скатился к банальностям. Видите ли, я отвык от общества английских девушек, так как последние несколько месяцев путешествовал по Франции и Италии, а мой набор любезностей на иностранных языках весьма ограничен. Позвольте задать вам вопрос: мы с вами раньше не встречались? Я совершенно уверен, что запомнил бы вас. Тем не менее, я не могу избавиться от ощущения, что ваше имя мне знакомо.

О нет!

— Вне всякого сомнения, моя фамилия кажется вам знакомой, потому что она… Слишком уж яркая[2], — отозвалась Синтия с улыбкой.

Лорд Аргоси снова рассмеялся:

— Я мог бы придумать множество фраз со словами «мисс Брайтли». Но боюсь, они вогнали бы вас в краску.

В прошлом сезоне она подхватила бы подобное заявление и сплела из него восхитительную паутину озорных намеков, упомянув, возможно лорда Милторпа — чтобы подстегнуть соперничество.

Но сейчас она не могла так рисковать. Не говоря уже о том, что она решила вести себя прилично.

— В таком случае, лорд Аргоси, вам не следует произносить их вслух. Но это не значит, что вы должны ограничивать себя в мыслях.

Он восторженно закивал. Что ж, отлично! Значит, она заинтриговала его. Чтобы увлечь такого баловня судьбы, как Аргоси, одного очарования мало, его следовало заинтересовать.

Они послушно подпрыгнули, хлопнули в ладоши и развернулись, как требовали фигуры танца. Когда они снова повернулись друг к другу лицом, он сказал:

— Вы не нашли себе равного, мисс Брайтли?

Синтия сделала вид, что не поняла.

— Боже, лорд Аргоси, какой изысканный комплимент!

Он опять рассмеялся. Было даже немного скучно очаровывать мужчину с такой легкостью. Все равно… как отбивать теннисный мяч пуховой подушкой. Хотелось побольше сопротивления.

Она бросила взгляд на прекрасный образчик сопротивления, танцевавший с леди Джорджиной. И он выбрал именно этот момент, чтобы посмотреть на нее.

Синтия поспешно отвернулась.

— Так как вам действительно нет равных в этой комнате, мисс Брайтли, — произнес Аргоси с галантностью, которую она одобрила, — я хотел бы знать, обручены ли вы. Должно быть, мой французский и итальянский не лучшим образом повлияли на мой английский, и я выразился несколько туманно. У меня не хватило дерзости спросить вас напрямую, но должен признаться, что этот вопрос… не дает мне покоя.

Последние слова он произнес, понизив голос, с нетерпением и пылом, к которым она привыкла во время своего блистательного лондонского сезона.

Синтия точно знала, что делать в подобной ситуации. Застенчиво потупившись, она бросила на Аргоси взгляд из-под ресниц.

Рот молодого джентльмена приоткрылся, затем захлопнулся, и он стиснул челюсти, глядя на нее с откровенным томлением.

Великолепно!

— Я вовсе не считаю ваш вопрос дерзким, сэр. Напротив. Для особ брачного возраста это естественный и очень важный вопрос, не так ли? — Лорд Аргоси энергично кивнул. — Я еще не помолвлена. Боюсь, я слишком разборчива, — добавила Синтия таким тоном, словно была избалована предложениями.

— Наверное, ваши родители лелеют для вас амбициозные планы; мисс Брайтли?

Очень хороший и продуманный вопрос. Он явно не дурак, этот лорд Аргоси.

— Вообще-то да. Но… мои родители… — Она решила рискнуть. — Мои родители умерли. Я лишилась матери еще в детстве, а отец скончался еще раньше. Я знаю, что моя мать хотела, чтобы я вышла замуж за человека с прекрасным характером и солидным состоянием, но порой так трудно судить о человеке на основании короткого знакомства. Жаль, что невозможно заглянуть в будущее. Я часто сожалею, что не могу посоветоваться со своей матушкой.

Аргоси споткнулся, забыв хлопнуть в ладоши. И уставился на нее.

Понадобилось несколько секунд, чтобы он пришел в себя.

— О, мисс Брайтли, я тоже… — У него перехватило дыхание. — Я тоже хотел бы пообщаться со своей матерью.

— Вот как? — сказала она таким же взволнованным голосом.

— Да, я тоже потерял мать в детстве. Мне ужасно хотелось бы связаться с ней, потому что она спрятала мою любимую игрушку, когда я плохо вел себя. Я хотел бы узнать, где она.

А она-то уже вообразила, что лорд Аргоси тоскует по теплым словам и советам своей матери. Что ж, поделом ей. «Впрочем, — великодушно предположила Синтия, — возможно, потерянная игрушка олицетворяет для него эпизод из детства, напоминающий о покойной матери».

— Это была деревянная утка на веревочке, — продолжал он. — По семейной легенде, внутри у нее спрятано целое состояние в рубинах, — сообщил Аргоси. — Думаю, его давно украли не слишком щепетильные гости моего дяди, но разве не лучше знать наверняка?

Вот и вся тоска по матери.

— Боже, представляю, как вам хотелось бы найти эту утку. А знаете, лорд Аргоси… Возможно, это покажется вам легкомысленной и необычной идеей, но… Хотя нет, не стоит.

— Пожалуйста, не стесняйтесь, мисс Брайтли. У меня у самого полно необычных идей. — Он одарил ее одной из своих заговорщических улыбок.

Синтию охватило любопытство относительно необычных идей лорда Аргоси, но она вовремя одернула себя. Не стоило поощрять его к дальнейшим намекам. Она должна быть целеустремленной и не отклоняться от своего плана.

Мысль о целеустремленности напомнила ей о высоком мужчине в очках, который танцевал в данный момент с маленькой блондинкой — танцевал с самым почтительным видом и с явным удовольствием.

Интересно, леди Джорджину он тоже подверг допросу? Хотя, возможно, сам факт, что она еще не совершила никаких проступков — и не приобрела скрытых черт, любопытных для исследователя, — делает ее для Майлса Редмонда столь же безопасной и скучной, как зеленые лужайки вокруг Редмонд-Госа.

К тому же Джорджина определенно была хорошенькой. Пусть даже на редкость бесцветной.

— В таком случае вот моя идея, сэр, — доверительно проговорила Синтия. — Я узнала, что неподалеку от Пенниройял-Грин разбили табор цыгане. И поскольку я давно мечтала… — Танец развел их, и она ненадолго умолкла. — О, я не могу… — продолжила она, когда они снова сошлись. — Вы сочтете меня глупой.

Синтия снова скромно потупилась и отвернулась — как раз вовремя, чтобы заметить, как Джонатан быстро протянул руку, хлопнул Вайолет по плечу и так же быстро убрал руку. Все это он проделал с самым невозмутимым видом. Вайолет повертела по сторонам головой и нахмурилась. Но тут же спохватилась, потому что больше всего на свете боялась морщин.

Синтия подавила улыбку. Как хорошо, наверное, иметь братьев, которые присматривают за тобой и дружелюбно поддразнивают.

— Чепуха! — воскликнул лорд Аргоси. — Кажется, я знаю, что у вас на уме, мисс Брайтли. Вы хотели бы, чтобы вам предсказали судьбу! — заявил он со снисходительной улыбкой, призывая оценить его проницательность.

Синтия одарила его восторженным взглядом:

— О, как вы догадались?!

— Видите ли, меня тоже всегда интересовало будущее. А цыгане, как известно, гадают по чайным листьям… и тому подобному. Я слышал, что многие из их предсказаний сбываются. Мой близкий друг мистер Джеффри Вулси однажды посетил цыганку, которая увидела колесо в чайных листьях. Спустя три дня Вулси потерял колесо своего ландо!

— Не может быть! — воскликнула Синтия.

Аргоси снова улыбнулся:

— А еще цыгане раскладывают карты Таро — это такие карты с картинками, по которым они предсказывают судьбу, — а также читают линии на ладони, где видят такие события, как морские путешествия, свадьбы, рождение детей, получение наследства и так далее.

Все это Синтия знала, но она позволила Аргоси наслаждаться собственной осведомленностью и просвещать ее.

— Похоже, цыгане весьма талантливы, — заметила она. — И они делают все это из любви к ближнему?

— Нет-нет, за все эти предсказания нужно платить. Вы, случайно, не знаете, есть ли среди местных цыган предсказатели судьбы? Или же они промышляют тем, что красят больших лошадей и сбывают их как молодых и здоровых? Неприятная публика. Но почему бы не развлечься, если соблюдать осторожность? Можете положиться на меня.

— Вы так добры, сэр. Но я не знаю, чем занимаются местные цыгане. В смысле… предсказывают ли они судьбу.

— Я спрошу у Майлса, — заявил Аргоси. — Он знает все об этих местах.

Синтии не слишком хотелось видеть веселье на лице Майлса Редмонда, когда он узнает, что им нужна гадалка. Он сразу догадается, как возникла эта идея. К тому же она не питала особых иллюзий относительно способностей цыган предсказывать будущее.

Но она охотно бы отдала один из своих последних пяти фунтов цыганке, чтобы будущее лорда Аргоси включало ее, Синтии, персону.

— Что ж, сэр, возможно, нам удастся организовать посещение табора, если там есть гадалки.

— Я бы с удовольствием отправился на эту экскурсию вместе с вами, мисс Брайтли. — Аргоси снова одарил ее своей улыбкой, превращавшей любую фразу в намек.

«Наверное, он родился с этим и не может иначе», — предположила Синтия, улыбнувшись ему в ответ. С Аргоси следовало быть мягкой, но не слишком.

Но зачем этому человеку вообще переживать из-за будущего? Хотя, возможно, будущее кажется ему таким утомительно определенным, что хочется знать, не случится ли что-нибудь… неожиданное в конечном итоге.

— Я не перестаю удивляться предусмотрительности провидения в отношении нас, сэр. Только вообразите: мы с вами случайно встретились в Редмонд-Госе, причем мы оба желаем знать нашу судьбу! И оказывается, разгадка нашего будущего находится всего лишь в нескольких милях отсюда, скрытая в чайных листьях или наших собственных ладонях. Словно все это было заранее предначертано.

При этих ее словах лицо Аргоси озарилось воистину неземным сиянием.

— Заранее предначертано… — мечтательно повторил он.

Когда леди Джорджина присела в танце, Майлсу стало ясно: портниха бесстыдно выставила напоказ лучшую часть ее фигуры. Низкий вырез платья, отделанный серебряной тесьмой, открывал бюст — полный, как две сдобные булочки; корсет же приподнимал его так, что большая часть высовывалась из платья. Любой мужчина был бы счастлив забыться на такой груди.

Однако Майлсу хотелось оказаться… где-нибудь в другом месте. И еще больше хотелось сохранить в памяти ощущение руки Синтии на его плече.

А она, беседуя с Аргоси, то и дело улыбалась. Тот постоянно смеялся, причем смех у него был довольно приятный, не то, что у Милторпа.

Тем не менее, он действовал Майлсу на нервы, как скрежет мотыги по булыжной мостовой.

— Вы очень хорошо танцуете, мистер Редмонд, — заметила леди Джорджина, поскольку он забыл, что нужно поддерживать разговор.

— А вы очень мило лжете, — ответил Майлс. — В лучшем случае можно сказать, что я танцую сносно. Я слишком крупный для танцев.

— О!.. — Джорджина восхитительно покраснела. — Сэр, простите меня. Я всего лишь хотела сказать вам что-нибудь приятное. Я не эксперт по танцам.

— Нет, это вы меня простите. Мне не следовало поддразнивать вас.

О Господи! А ведь он заверил отца, что может очаровать любую девушку. Собственно, мог бы, имей он сейчас соответствующее настроение. Но леди Джорджина держалась так, что он чувствовал себя не столько ее поклонником, сколько наставником.

А ведь, казалось бы, девушка с хорошеньким личиком и аппетитной грудью должна была уметь кокетничать.

Майлс услышал, как Аргоси снова рассмеялся. И по какой-то причине ему вдруг захотелось кинуться к нему и пнуть ногой.

Его голова повернулась, словно стрелка компаса, указывающая на север. И он тотчас увидел Синтию, кружившуюся в объятиях Аргоси. Она подняла волосы вверх, оставив на затылке четырехугольник обнаженной кожи — как раз над крохотными черными пуговками. И Майлс представил, как прижимается губами к ее затылку, прекрасно зная, что ее соски в этот момент напряглись…

О Боже! Он сделал глубокий вдох.

— У вас очень красивый дом, мистер Редмонд. Я забыла, как здесь красиво.

Сделав над собой поистине геркулесово усилие, Майлс перевел взгляд на Джорджину. Казалось немыслимым слышать что-то столь вежливо банальное, когда руки лорда Аргоси касаются тела Синтии Брайтли.

— А сколько прошло времени с вашего прошлого визита в Редмонд-Гос?

— Пять лет и три дня, — сказала девушка, добавив с притворной небрежностью: — Кажется…

— Ах да, припоминаю. У вас тогда была коса, падавшая на спину. — А не уложенная вокруг головы наподобие изгороди.

— Вы запомнили! — Она порозовела. — Вы с братьями тогда устроили скачки в парке. Ваша лошадь пришла второй. Первым был Лайон. У вас была коричневая лошадь с белыми «чулками».

— Вот как? Мы устроили скачки? — Майлс был поражен. Что ж, вполне возможно, что он пришел вторым.

— Вы такой хороший наездник!..

Она воскликнула это с таким обескураживающим пылом, что Майлс не нашелся с ответом. Ему вдруг пришло в голову, что она чувствует себя неловко, потому что ее отец велел ей посмотреть на него в новом контексте. Или, возможно, она уже рассматривала его в этом контексте и была весьма заинтригована возможностью.

Право, он просто обязан научить эту девушку кокетничать.

Аргоси снова рассмеялся.

Голова Майлса непроизвольно дернулась в его сторону, и он моргнул, встретившись с парой сверкающих голубых глаз, смотревших прямо на него.

На секунду их взгляды встретились, затем оба повернулись к своим партнерам.

Леди Мидлбо оглушительно стучала по клавишам, вымещая на них свое нетерпение. Никогда еще кадриль не была такой страстной и выразительной.

Пожалуй, он подойдет к ней сразу же после танцев. И еще до полуночи он окажется вместе с ней в постели. Приняв такое решение, Майлс почувствовал, что его настроение улучшилось.

— Я обнаружила, что меня ужасно интересует ледибоптера, мистер Редмонд, — произнесла Джорджина с нотками отчаяния в голосе.

Пораженный, Майлс переключил на нее все свое внимание; он никогда в жизни не слышал этого слова.

И тут до него дошло.

— Лепидоптера? — предположил он, гадая, сколько она выпила за обедом. — Бабочка?

— Да. Ле-пи-до-пте-ра, — повторила она по слогам. — Бабочка. — Глаза девушки вспыхнули. — Вы говорили о ней на пикнике.

Приятно, когда на тебя смотрят сияющими глазами. Хотя и чуточку неловко.

Определенно это подходящий момент, чтобы начать ухаживание.

— В джунглях полно красивых бабочек, — произнес Майлс вкрадчивым голосом. — Они больше, чем ваш веер. Яркие, как… — глаза мисс Брайтли, — как летнее небо или полевые колокольчики.

Джорджина хихикнула, и Майлс внимательно на нее посмотрел. Если бы он мог сравнить ее с бабочкой, то с какой? Не тропической, конечно, а с английской. Пожалуй, бурый аргус или бледная толстоголовка. Почти одноцветные, идеально вписывающиеся в свое лесное окружение.

— Мой отец тоже ужасно интересуется такими вещами, — сказала девушка.

Майлс знал это лучше, чем кто-либо.

— Ваш отец отличается редким умом и проницательностью, — заявил он без тени стыда. Если бы только он мог научить свою дочь флирту.

— Позавчера я видела бабочку в нашем саду, но мы с папой не знали, как она называется. Мне кажется, вы бы ее узнали.

Аргоси в очередной раз рассмеялся, и Майлс уставился на его руку, поддерживающую Синтию за локоть. «Проклятие!» мысленно воскликнул он.

— Может, вы опишете мне эту бабочку?

Джорджина открыла рот, собираясь ответить, но тут леди Мидлбо закончила танец каскадом страстных аккордов.

Майлс даже не поклонился. Оставив пораженную Джорджину, он прямиком направился к леди Мидлбо. А затем, к своему собственному изумлению и к изумлению леди Мидлбо, прошел мимо нее и зашагал дальше, пока не вышел из дома через парадную дверь.

Танцы продолжались за полночь. Наконец гости, жившие по соседству, уселись в свои кареты — все счастливые, разрумянившиеся и взлохмаченные. Но поскольку Майлс был хозяином приема, его неожиданный уход не остался незамеченным.

— Наверное… ему стало плохо, — потихоньку сказала Вайолет тем немногим, кто решился осторожно поинтересоваться. — Видите ли, тропическая лихорадка периодически возвращается. Приступ пройдет, и он снова будет в полном порядке.

Хотя после возвращения домой у Майлса не было ни одного приступа, все сочувственно закивали. Если человеку стало плохо, то почему бы не от такой экзотической болезни, как тропическая лихорадка?

Проводив гостей, Синтия и Вайолет поднялись в свои спальни, а мужчины уединились в бильярдной. Прежде чем распрощаться на ночь, лорд Милторп заверил Синтию, что договорился с Майлсом о стрельбе по мишеням.

Переступив порог своей комнаты, Синтия помедлила, затем подошла к окну и заглянула за штору. Она ощутила странное облегчение, обнаружив, что паутина в углу осталась нетронутой.

Какой ненадежный способ существования — на паутине, которую плетешь для себя.

Но с другой стороны, что может быть надежнее, чем полагаться на самого себя?..

Она подула на паутину, и та затрепетала. Паук устремился вверх, затем остановился и замахал двумя конечностями — точно джентльмен, вызывающий кеб, или продавец, грозящий малолетнему воришке.

— Извини, что побеспокоила, Сьюзен. — Ей доставило удовольствие дать паучихе красивое имя. — Спокойной ночи.

Сьюзен затихла, уставившись на нее. Затем отползла в угол и вроде бы задремала. Впрочем, трудно было сказать, чем она занята, если не знать повадок пауков.

Майлс Редмонд наверняка знал это. Как и многое другое.

Синтия видела, как он покинул комнату во время танцев. И она ощутила его уход почти физически, словно он увлекал ее за собой. В нем чувствовалась какая-то властная сила. А сегодня днем, когда он отвел их компанию от огромной паутины…

Ее вдруг осенило. Вероятно, Майлс Редмонд видел мир как множество маленьких миров со своими сложностями, красотой и буйством жизни. И все они — населенные пауками, людьми и плотоядными растениями — одновременно разделены и взаимосвязаны… как паутина.

Вот почему ей часто казалось, что в нем содержится целая вселенная.

«Все имеет значение», — сказал он. Прежде чем резко повернуться и оставить ее одну.

Синтия помотала головой, пытаясь изгнать Майлса из своих мыслей. Он не имел права задавать ей вопросы, злиться и касаться ее как чего-то драгоценного, чудесного и обжигающего. И она не может позволить своему телу тосковать по нему, потому что этот путь ведет к катастрофе, к крушению всех ее надежд.

В качестве дисциплинирующего акта она подошла к гардеробу, достала свою сумку и встряхнула. Раздался звон. Она сунула руку внутрь и потрогала свои последние пять фунтов.

Это был очень эффективный способ укрепить свою решимость.

Синтия расправила плечи, затем села на кровать и, как генерал, составляющий план сражения, направила свои мысли на Аргоси (с его состоянием, нетерпением и привлекательностью), а также на лорда Милторпа (с его поместьями, искренностью, резким смехом и стрельбой по мишеням, на которую она имела несчастье вдохновить).

Прошел всего лишь день ее пребывания в Редмонд-Госе. И осталось почти две недели. Наверняка она сможет завоевать одного из них. Завоевала же она Кортленда. То был лучший приз сезона.

И поскольку весь день она была сильной и хорошо себя вела, Синтия позволила себе минуту слабости.

Закрыв глаза, она представила на мгновение, как танцевала с Майлсом этим вечером. Она заново упивалась его прикосновениями — сокрушительно нежными и одновременно точными. Казалось, вся его суть, все его мысли, все его чувства заключались в том, как он касался ее. И в том, как целовал ее.

Она положила руку на свое плечо, пытаясь воссоздать тепло его руки, лежавшей там, и почувствовать то, что, возможно, чувствовал он. И в тот же миг Синтия ощутила, как ее глаза защипало от слез. А желание, пронзившее ее, было настолько сильным, что она даже испугалась — Синтия прежде такого не испытывала.

Вздохнув, она осторожно убрала руку с плеча. Затем облачилась в ночную рубашку и забралась под одеяло, хотя и сомневалась, что ей удастся заснуть этой ночью.

Майлс был удивлен не меньше других своим внезапным уходом. Он направлялся к леди Мидлбо с вполне определенным намерением — интересно, он хотя бы поклонился Джорджине, прежде чем оставить ее посреди комнаты? — но спустя считанные мгновения оказался снаружи во власти совсем другого намерения.

Скрипя гравием, он пересек полукруглую подъездную аллею, достаточно широкую, чтобы вместить множество экипажей, которые съезжались в Редмонд-Гос на торжественные приемы в честь двадцать пятой годовщины свадьбы родителей, в честь совершеннолетия Лайона, а также при других важных событиях. Сколько мог видеть глаз, тянулись кареты с гербами лучших семейств — вычищенные до блеска по случаю торжества и со слугами в нарядных ливреях на запятках.

И не приходилось сомневаться: когда он женится на Джорджине, будет устроен столь же пышный прием.

Майлс поднял глаза к небу. Дождевые облака излили свое содержимое на землю и разошлись, как занавес на сцене, открыв ясное небо, на темном бархате которого мерцали звезды. Этого было достаточно, чтобы перед его мысленным взором возникли потемневшие от гнева голубые глаза, а также тюль, усыпанный крохотными искорками, и скромный серый плащ, висевший на вешалке словно занавес, открывающий представление. Где Синтия была и автором, и главной героиней.

Проклятие! О чем бы он ни думал, все напоминало ему о ней.

Майлс сделал глубокий вдох, надеясь, что прохладный воздух остудит его пыл и отвлечет от навязчивых мыслей. Стоило ему подумать о Синтии Брайтли, как его дыхание затруднялось, что доставляло одновременно боль и острое наслаждение.

Майлс вспомнил о леди Мидлбо, но эта мысль не задержалась у него в голове. Он не умел отвлекаться и всегда следовал порыву со свойственной ему целеустремленностью.

Ливень превратил дорожки в грязь, немалая часть которой прилипла к его обуви. И Майлс представил негодование своего камердинера, когда он вернется домой. В конюшне было темно, только из задней комнаты доносилось похрапывание. Видимо, кто-то из конюхов заснул, натирая маслом седла и упряжь. Спаниель, который должен был залаять при его появлении, дремал в проходе между стойлами, растянувшись там как пятнистый коврик.

Учуяв Майлса, пес приподнял голову, бодро помахал хвостом и снова улегся с довольным вздохом.

Мило. Майлс истолковал подобную приветливость в пользу собаки — решил, что спаниель узнал его. В конце концов, он был здесь только сегодня утром.

Майлс подумал о Милторпе и о том, как Синтия была добра к лорду. Но он поспешно отогнал эту мысль, потому что она вызвала у него необъяснимую вспышку нежности… и ярости.

Ладно, завтра спаниелю представится возможность оправдать свое содержание.

Пошарив по стене рядом со входом, он нашел масляную лампу, висевшую на крюке, и зажег фитиль, воспользовавшись кремнем. Тот вспыхнул, рассеяв мглу, и Майлс прикрыл пламя ладонью, чтобы не будить конюхов.

Рамсей тихонько заржал. Подняв лампу, Майлс осветил его изящную голову с широко расставленными арабскими глазами и потрепал коня по дымчато-серой шкуре. Но он пришел сюда не для полуночной скачки.

Его интересовал чердак.

При его росте ему достаточно было подняться на несколько ступенек лестницы, чтобы заглянуть на чердак. Устремив взгляд на кучу соломы, он занялся тем, что у него лучше всего получалось. Ему не было равных в способности терпеливо ждать, прислушиваясь и наблюдая. В такие моменты — когда он просто ждал — происходили удивительные вещи. Например, он часто видел падающие звезды, узнавал привычки и повадки животных и насекомых, наблюдая за их обыденной жизнью. Однажды он перехватил выражение лица отца — такое мимолетное, что Майлс счел бы это игрой воображения, не будь он уверен в обратном, — когда тот посмотрел на Изольду Эверси в церкви. Она была матерью всех остальных Эверси, включая Колина, которого чуть не повесили по обвинению в убийстве кузена Редмондов.

То было выражение… похожее на боль.

Тогда это наблюдение привело Майлса в замешательство. Теперь ему казалось, что он понимает отца.

Наконец послышался шорох. Майлс затаил дыхание и замер в неподвижности, отыскивая глазами источник звука. Весь его мир сосредоточился на дыхании животного, прятавшегося в темноте.

Наконец он увидел, как шевельнулась солома.

Подавшись вперед, Майлс осторожно разгреб ее руками. И улыбнулся. Затем сунул руку в гнездышко и вытащил то, за чем пришел.

Глава 10

Синтия снова проснулась от звуков, производимых горничной, разводившей огонь в камине, и от запаха горячего шоколада. Она вспомнила, как проснулась в первый раз и обнаружила, что ее постель превратилась в настоящее гнездо из простыней и одеял.

Проклятие!

Всю ночь ее преследовал сон о падении. Проснувшись от стука собственного сердца о ребра, она лежала в темноте, мокрая от пота, лежала, прерывисто дыша и ожидая, когда успокоится сердце. Увы, эмоции, которыми она так прекрасно управляла днем, ночью полностью ею овладевали.

Горничная помедлила, прежде чем уйти.

— Мисс… наверное, вам следует знать… Там корзинка для вас. За дверью.

Это сообщение весьма озадачило Синтию. Корзинка? Но что в ней может быть?

— Вы не могли бы принести ее?

Горничная внесла небольшую корзину с откидной крышкой, осторожно опустила ее на ковер, присела и поспешно вышла из комнаты, притворив за собой дверь.

Синтия села на постели, взяла чашку с шоколадом и принялась дуть на него, пока он не остыл. Затем залпом проглотила полчашки. Вкус был восхитительный, и Синтия в блаженстве закатила глаза. Но шоколад лишь слегка взбодрил ее.

Ладно, это ее поддержит, пока она не спустится вниз и не выпьет кофе, который придаст ей сил.

Она откинула со лба волосы и обнаружила, что они влажные от испарины, вызванной ночными кошмарами. «Надо будет заказать сегодня ванну и устроить себе продолжительное купание в просторной лохани с лучшим мылом миссис Редмонд», — решила Синтия.

Она бросила взгляд на корзинку, затем отставила чашку с шоколадом и опустилась на ковер.

Внезапно изнутри высунулась конечность, покрытая темной шерстью.

Синтия вскрикнула:

— Святая Мария, Матерь Божья!..

Теперь она определенно проснулась; ее сердце оглушительно билось.

Конечность пошарила в воздухе, словно пытаясь схватить ее за руку.

Какое-то время Синтия наблюдала за корзиной. Затем опустилась на четвереньки и присмотрелась. При ближайшем рассмотрении оказалось, что конечность — лапа. Причем очень маленькая, покрытая темно-серым пухом и с крохотными белыми коготками.

Лапка еще немного помахала в воздухе, потом исчезла в корзинке, словно разочарованная тем, что ничего не нашарила.

Синтия осторожно откинула крышку и заглянула внутрь.

И обнаружила, что смотрит прямо в розовую глотку котенка.

— Ми-и! — громко пискнул он.

Синтия снова шлепнулась на ковер, отпустив крышку. Какого дьявола?!

Она снова откинула крышку и посмотрела на крохотное создание.

— Ми-и!

— Господи, до чего же ты горластый, — сказала она. — Мне казалось, что кошкам полагается мяукать по-другому.

— Ми-и! — не унимался котенок.

Синтия осторожно вытащила его из корзинки. Котенок отчаянно замахал лапками в воздухе, прежде чем устроиться на ее ладони. У него были мягкий животик с тонкими ребрышками, которые она почувствовала, проведя по нему пальцем, пушистая, как у птенца, шерсть и круглые серо-голубые глаза. Это было забавное маленькое создание, сплошь состоящее из округлостей и треугольников — с треугольными ушками, смешным пушистым хвостиком, белыми бусинками зубов и малюсенькими коготками, которые впивались в ее ладонь.

— О Господи, — прошептала Синтия, глядя на котенка.

Все его крохотное тельце вдруг завибрировало от оглушительного мурлыканья. Такого сильного, что вибрация передалась ей. Определенно этот котенок ничего не делал вполсилы.

Синтия была очарована.

— Откуда ты взялся? — спросила она.

И тут она поняла, что знает ответ. Только одному человеку она призналась, что у нее никогда не было домашнего любимца.

— Ми-и! — пискнул котенок и снова начал мурлыкать.

Сердце Синтии переполнилось нежностью. Осторожно коснувшись пальцем лба котенка, она погладила шелковистую шерстку. Он закрыл глаза от блаженства.

Она сразу же исключила варианты, казавшиеся маловероятными. Лорд Милторп никогда бы не подарил ей кошку. Аргоси такое просто не пришло бы в голову. Может, это шутка Вайолет? Нет, вряд ли.

Заглянув в корзинку, Синтия увидела там сложенный листок бумаги.

Положив котенка на ковер, она развернула листок дрожащими пальцами.

Мисс Брайтли!

К сожалению, в конюшне не нашлось диких кабанов и мне пришлось довольствоваться тем, что есть. Надеюсь, Вы обратите внимание, что хвост этого создания покрыт шелковистой шерстью. Это мальчик и ужасно голосистый.

Ваш мистер Редмонд.

Рука Синтии, державшая записку, дрогнула, и она неосознанно обвела большим пальцем слово «ваш».

Котенок прыгнул на подол ее ночной рубашки, затем отскочил, выгнув спину и задрав хвост, и снова прыгнул, пытаясь забраться под нее. Синтия приподняла рубашку, позволив ему потереться о ее лодыжки шелковистыми бочками. Осмелев, котенок привстал на задние лапки, вонзив крохотные коготки в ее ногу.

Синтия взвизгнула и подхватила его, прежде чем он вскарабкался вверх по ее бедру.

Оказавшись на свету, котенок моргнул своими круглыми глазками. И снова бешено завибрировал.

Синтия расплылась в улыбке.

— Паук, — сказала она. — Я назову тебя Пауком.

Ей казалось, что ее сердце вот-вот разорвется; она задыхалась от нежности к этому теплому мурлыкавшему подарку и от волнующих мыслей о том, что он означал. В сущности, это была полная противоположность собаке. Возможно, в этом и заключался весь смысл подарка.

Внезапно она рассердилась. А что, если Майлс Редмонд так и задумал, хотел, чтобы она влюбилась? Не важно во что. Может, в его намерения входило, чтобы она, глядя на любимую вещь или существо, вспоминала о нем?

Да как он смеет?!

Он не имеет права дарить ей подарки. Не имеет права ухаживать за ней, доставлять ей удовольствие и… и вообще делать то, что он, черт побери, сделал, подарив ей котенка.

Она подняла котенка и устремила на него свирепый взгляд — словно это был Майлс Редмонд собственной персоной.

Малыш протянул лапку и коснулся ее носа.

Синтия не сразу спустилась к завтраку. Ей не хотелось видеть Майлса Редмонда или кого-нибудь другого, если уж на то пошло.

Ей хотелось побыть со своим домашним любимцем. Ее собственным.

Она попросила, чтобы ей принесли наверх кофе и приготовили ванну, а затем, погрузившись в горячую воду, воспользовалась душистым мылом миссис Редмонд. Синтия не спешила — уделила внимание каждому изгибу своего стройного тела и тщательно промыла свои длинные волосы, растягивая удовольствие. Возможно, через неделю ей придется готовить ванну для других.

О, ради Бога! Она энергично помотала головой — как строптивая кобылка, отгоняющая муху. Что толку думать об этом? В конце концов, она — Синтия Брайтли. Она добьется своего.

Пока огонь камина и солнце сушили ее волосы, она играла с котенком и обнаружила, что, с точки зрения котят, все годилось для игр, особенно пальцы и волосы. Затем она усмирила свою пышную гриву, искусно заколов ее на макушке, и умудрилась одеться без помощи горничной, выбрав белое муслиновое платье как самое походящее для стрельбы по мишеням.

Забавно. Она пообещала себе, что не будет затевать проказы, даже если для этого представится возможность, что будет вести себя прилично и не станет совершать рискованные поступки. И что же? За считанные дни она умудрилась поцеловаться с наследником хозяина дома и получить в подарок котенка. А теперь собирается стрелять по мишеням, чтобы произвести впечатление еще на одного богатого мужчину, хотя о стрельбе не имела ни малейшего понятия.

Ох, похоже, она опять влипла…

Вытащив из шкафа свои коричневые кожаные ботинки, Синтия помедлила, прежде чем надеть их. Перевернув один из них, она потрогала истончившуюся подошву и снова ощутила холодок страха, скользнувший по затылку. Ее бравада рассеялась. Проклятие! Прохудившиеся башмаки — не менее действенный стимул для решительных действий, чем встряхивание почти пустой сумки.

Она повернулась к зеркалу, чтобы придать себе уверенности. И увидела шелковистую кожу, сверкающие глаза, блестящие волосы и стройную фигуру с высокой грудью, натягивающей белый муслин. Изящные обнаженные руки были украшены несколькими царапинами, оставленными котенком, но это не страшно.

Она расправила плечи, приготовившись спуститься вниз и предстать перед всеми. Даже Майлсом.

Но что делать с котенком, пока ее не будет?

Синтия позвонила горничной.

— О, мне велели присмотреть за ним, мисс Брайтли, — заверила ее девушка, бросив настороженный взгляд на маленького шалуна, который скакал по покрывалу, атакуя невидимую добычу. Не приходилось сомневаться, что она удивилась, получив подобные распоряжения от мистера Майлса Редмонда, хозяина дома в отсутствие его отца. С точки зрения горничной, место котов было в амбаре. И она знала, как отнесется миссис Редмонд к появлению котенка в доме.

Синтия тоже знала, но это только усиливало удовольствие от подарка.

Войдя в столовую, Синтия обнаружила, что все, кроме Майлса, еще завтракали, и замерла на секунду, охваченная одновременно и разочарованием, и облегчением. Но тут она увидела нового гостя, что заставило ее на мгновение забыть о Майлсе и его подарке.

Это был привлекательный джентльмен средних лет, в темно-коричневом сюртуке и белоснежном галстуке. Возраст оставил на его лице следы, но они не портили его внешности, как и редкие волосы, сохранившиеся только на макушке черепа, — наподобие коврика посередине отполированного до блеска пола.

Любопытно, но выражение его лица было безмятежным, отстраненным… вместе с тем немного грустным. Словно он обладал большей мудростью, чем остальные гости, и не питал надежд на то, что они когда-либо достигнут его уровня просвещенности.

Тут он заметил Синтию — как и все остальные джентльмены, мгновенно оживившиеся и приосанившиеся.

— Мистер Гудкайнд, — представил Джонатан нового гостя Синтии. — Деловой партнер моего отца. Мисс Синтия Брайтли.

Мужчина поднялся и поклонился ей. Она изящно присела. Затем опустилась на стул и потянулась к чашке с горячим кофе.

— Я приехал, чтобы обсудить кое-какие дела с мистером Айзайей Редмондом, но обнаружил, что его нет дома, — объяснил ей мистер Гудкайнд. — Мне неловко, что я явился без приглашения, но, признаться, я рад, что оказался в столь приятной компании.

Хотя это звучало довольно мило, Синтия могла бы поклясться, что Вайолет закатила глаза. Когда же она бросила взгляд в ее сторону, на лице подруги снова появилось невозмутимое выражение.

— Мой отец считает, что на публикациях много не заработаешь, — заявил вдруг Джонатан, видимо, забыв, что его брат Майлс сделал небольшое состояние писательскими трудами.

Синтия удивленно воззрилась на младшего Редмонда. Должно быть, она что-то пропустила. Вероятно, Гудкайнд сказал что-то такое, что заставило Джонатана забыть о хороших манерах. Она навострила уши.

Однако Гудкайнд никак не отреагировал на выпад, лишь снисходительно улыбнулся.

— Мистер Гудкайнд только что сказал, что пьянство — это кратчайший путь в ад, — сообщил Джонатан Синтии.

Ах, вот в чем дело.

— И что поступление в армию сделало бы из меня мужчину, — добавил Аргоси. — Потому что это сделало мужчину из него.

Это был явный намек на то, что Аргоси пока еще мужчиной не являлся.

Какой увлекательный завтрак, однако. Жаль, что она не пришла пораньше.

Синтия одарила Аргоси улыбкой — как бы заверяя его в том, что уж она-то считала его мужчиной до мозга костей. Но ей, конечно же, следовало узнать побольше о мистере Гудкайнде и его состоянии. Она просто не могла упустить хоть какой-то шанс.

— И что охота — легкомысленное занятие, — произнес лорд Милторп с тихим изумлением в голосе. Вся его поза выражала оскорбленное достоинство. Он чуть ли не заикался.

Гудкайнд, казалось, не замечал неприязни окружающих.

— Думаю, я мог бы почитать что-нибудь вдохновляющее, пока ваша компания будет… стрелять, — любезно отозвался он, умудрившись произнести последнее слово таким тоном, словно это было что-то смешное и достойное сожаления.

Раздался дружный скрип одновременно отодвигаемых стульев. Все торопились сбежать от мистера Гудкайнда.

Состязания по стрельбе, чертовски нелепые и неуместные, сточки зрения Майлса, должны были состояться на южной лужайке. Поскольку же Майлс как хозяин отвечал за безопасность и развлечения гостей, он поручил слугам и конюхам установить мишени — яблоки, лежащие поверх перевернутых корзин, — чтобы гости, включая мисс Брайтли, бездарно тратили отличные мушкетные пули, разнося отличные яблоки в клочья.

Этот абсурд стал возможным, потому что Милторп пожелал произвести впечатление на мисс Брайтли, якобы обожавшую собак и охоту. А та, в свою очередь, захотела произвести впечатление на лорда Милторпа, попав в мишень — хотя Майлс очень сомневался в том, что ей это удастся. И все же он вынужден был организовать этот фарс. И он уже начал злиться на Милторпа за то, что его так легко обвести вокруг пальца.

Злился Майлс на себя самого — из-за того, что почувствовал неприязнь к человеку, который обычно ему нравился.

Впрочем, не только это портило ему настроение. Он плохо спал ночью — главным образом потому, что никогда не дарил женщине котенка.

Подумать только, котенка! И как только его угораздило?!

Просто желание сделать ей подарок оказалось неодолимым. Ему хотелось, чтобы у нее был домашний любимец. И теперь его терзали неуверенность, замешательство и раздражение. Майлс не мог припомнить, когда в последний раз испытывал подобные чувства. А ведь казалось, что приключения в Южных морях сделали его уверенность в себе почти неколебимой.

Направляясь к дому, чтобы оповестить гостей о месте проведения состязаний, он решил, что было бы неплохо разнести что-нибудь в клочья.

Вся компания уже собралась перед домом, ожидая его. Женщины являли собой очаровательную картину — все были в муслиновых платьях, бледных и воздушных, как облака, и в шляпках, украшенных трепетавшими на ветру лентами. Леди Уиндермир, леди Мидлбо…

Милостивый Боже, леди Мидлбо!

Она перехватила его взгляд — едва ли лестный для нее. Не требовалось особой проницательности, чтобы понять, что он совсем забыл о ней. Оставалось только надеяться, что она отнесла его забывчивость на счет рассеянности, свойственной ученым, и не станет распространять сведения о его невнимательности среди светских дам.

Он одарил ее любезной улыбкой, таившей в себе обещание. Если ему удастся продержать ее на крючке, он не только получит удовольствие, но и восстановит душевное равновесие.

И этот язык улыбок леди Мидлбо отлично понимала. Одна из ее бровей приподнялась, и красивые губы изогнулись, прежде чем она переключила внимание на леди Уиндермир, обществом которой, казалось, искренне наслаждалась.

Синтия стояла за Джонатаном, высоким, как все Редмонды. И она как будто пряталась.

При виде ее Майлс застыл, чувствуя, что краснеет. Только этого не хватало.

Синтия тоже увидела его и тоже замерла.

Как ни глупо, но казалось, он лишился дара речи. Наконец, спохватившись, сказал себе, что он не трус и никогда не прятался от правды. И если что-то сделал, то должен объяснить свой поступок или извиниться. В общем, следовало как-то признать, что это он подарил ей котенка.

— Все подготовлено на южной лужайке, — весело сообщил Майлс и жестом пригласил гостей следовать за ним.

Когда все двинулись в нужном направлении, он подождал Синтию и зашагал рядом с ней. По молчаливому согласию они несколько отстали от остальных.

Некоторое время они шли молча.

— Это вы подарили мне котенка, мистер Редмонд? — спросила она наконец.

Он сделал вид, будто пытается вспомнить. Затем ответил вопросом на вопрос:

— А в чем дело?

Синтия улыбнулась с искренним удовольствием и весельем.

И Майлс вдруг почувствовал, что земля уходит у него из-под ног.

Впервые за долгое время он не знал, что сказать. Они молча шагали рядом, глядя на спины своих спутников — на леди Мидлбо, соблазнительно покачивающую бедрами, на коренастую фигуру леди Уиндермир, на два образчика грации в лице Вайолет и Джорджины, на угловатого лорда Милторпа, а также на лорда Аргоси и Джонатана; двое последних привыкли к куда более фривольным забавам, чем стрельба по яблокам, и не видели в ней ничего особенного.

— И как вам котенок? — небрежно поинтересовался Майлс.

Синтия вытянула перед собой руки, покрытые крохотными царапинами.

На мгновение Майлс испугался, подумал, что таким способом она пытается сказать, что ей не…

— О, он чудесный, — произнесла она с мечтательной улыбкой. — Мне кажется, что это лучший подарок из всех, что я… — Она умолкла, переполненная эмоциями.

Ее улыбка наполнила его ликованием.

— Я не часто делаю подарки, которые вызывают кровопролитие.

Синтия рассмеялась.

— Если это кровопролитие, то пустячное, — отозвалась она. — Мне совсем не больно. Видели бы вы, как он важничает, задирая свой хвостик. Он такой пушистый! И мурлычет так громко, что просто удивительно.

— Да уж, горластый чертенок, — сказал Майлс, гордясь своим выбором так, как если бы его самого избрали президентом Королевского общества. — И себе на уме, как я заметил. Как вы назвали его?

— Только не смейтесь, — предупредила Синтия.

— Не могу обещать.

Она отвернулась.

— Паук. Я назвала его Паук.

Его губы расплылись в улыбке.

— Правда? Назвали Пауком?

Синтия нахмурилась, что было очевидной попыткой пригасить его улыбку.

— Да. Потому что кажется, что у него вдвое больше ног, чем у обычной кошки. И у него забавная манера наскакивать бочком. В общем… он похож на паука, — закончила Синтия вызывающим тоном.

— У него четыре ноги, — заявил Майлс. — Я пересчитал их, прежде чем выбрать его. Мне хотелось убедиться, что с ним все в порядке.

Синтия снова рассмеялась, и ее смех был таким мелодичным, что не мог не привлечь внимания. Некоторые из гостей обернулись.

И опять ноги Майлса, казалось, оторвались от земли. «Если я вытяну руки, — подумал он, — меня унесет ветром».

«Еще одна поэтическая метафора», — одернул он себя. Но почему-то она не показалась ему забавной.

Они снова замолчали. До них доносился веселый гомон голосов, низких и высоких, но они ничего не слышали. Их молчание становилось все более плотным и напряженным, как воздух перед грозой.

Но оно не могло длиться вечно.

— Почему вы подарили мне котенка? — выпалила Синтия на одном дыхании.

— Когда я увидел вас впервые, то сразу подумал: у вас кошачье лицо, — тут же ответил Майлс.

Слова эти прозвучали так неожиданно, что поразили их обоих.

Синтия остановилась. Майлс — тоже. Словно они были связаны друг с другом и он не мог идти дальше, если она стоит.

Синтия молчала, устремив на него расширившиеся глаза, потемневшие от изумления. Ее губы приоткрылись, а грудь бурно вздымалась и опускалась. Она подняла руку, коснувшись своего лица, затем опустила голову, смущенная и сбитая с толку.

Проследив за ее взглядом, Майлс заметил, что ее кожаные ботинки изрядно поношены. И почему-то этот факт вызвал у него странное беспокойство. Он почувствовал, что его руки сжались в кулаки. Словно отчаянно хотели коснуться ее и отчаянно старались не допустить этого.

Подняв глаза, он увидел, что Вайолет и Джорджина обернулись и смотрят на них. Причем Вайолет смотрела с явным интересом — он почти физически ощущал исходившее от нее любопытство.

Когда Синтия наконец взглянула на него, она задала ему вопрос, которого он со страхом ожидал. Тщательно подбирая слова, словно страшилась его ответа, она спросила:

— Почему вы подарили мне котенка?

Майлс помедлил с ответом.

— Не знаю, — сказал он с тихой яростью в голосе, словно обвиняя кого-то в чем-то.

Синтия вспыхнула и резко отвернулась. А руки ее спрятались в складках юбки. Точно так же она поступила после того, как он поцеловал ее.

Этого было достаточно, чтобы Майлс двинулся дальше, оставив ее за спиной.

В три шага он догнал Джорджину и свою сестру, которые с радостью приняли его в свою компанию. Вайолет подхватила его под руку, приковав к себе.

«Я вовсе не сбежал», — сказал он себе. Он никогда в жизни ни от кого не убегал.

Синтия проводила его взглядом. Взволнованная и рассерженная, она наблюдала, как Майлс непринужденно присоединился к леди Джорджине и сестре, приноровив свой шаг к их походке.

«Не знаю». Это признание дорогого стоило. В конце концов, Майлс Редмонд известен тем, что знает очень много, если не все. Синтия сделала глубокий вдох, набрав полную грудь чистого суссекского воздуха и приказав своему лицу остыть, а сердцу успокоиться.

Приятно сознавать; что он пребывает в таком же смятении, что и она.

Хотя это не отменяет того факта, что его гневная вспышка была несправедливой. Тут Синтия вспомнила, что у нее имелось дело, причем срочное. Да, она не может позволить этому сложному и непостижимому человеку отвлекать ее от намеченной цели.

Вскоре она поравнялась с Джонатаном, Аргоси и Милторпом, шагавшими чуть впереди, и те были в восторге, что она оказалась среди них.

«Так и должно быть», — решила Синтия.

Воодушевленная их наивностью и простотой, она снова почувствовала себя самой собой и даже убедила себя в том, что не чувствует влагу, уже сочившуюся сквозь дырявую подошву ее ботинка.

Южная лужайка сверкала свежей зеленью тщательно подстриженной травы. На западном фланге, за установленными мишенями — красными яблоками на перевернутых корзинах, — высились мраморные статуи, замершие в изящных позах и устремившие в небо взгляды. Это были микеланджеловский Давид, а также Геркулес, Меркурий и Диана — богиня охоты, весьма уместная на предстоящем состязании.

Прибыв на место, все стали ждать, когда Майлс объявит правила.

Милторп, казалось, был счастлив, держа в руках ружье.

— О чем вы беседовали с Редмондом, мисс Брайтли? — поинтересовался маркиз, обращаясь к Синтии. — Он опять потчевал вас историями о Южных морях?

Уловив в его интонациях собственнические нотки, Синтия насторожилась. Ей следовало быть осторожной. Ведь все мужчины — вооружены.

— О кошках, — ответил за нее Майлс, сжимая свое ружье с таким видом, словно он охотно воспользовался бы им как дубинкой.

Синтия бросила на него острый взгляд. Собственно, все посмотрели на Майлса, удивленные его тоном и суровым видом.

— О кошках? Кошки не могут быть домашними любимцами, — снисходительно улыбнулся лорд Милторп. — Они предназначены для ловли мышей. А вот собаки — совсем другое дело…

Словно в подтверждение его слов издалека донесся заливистый лай.

Все обернулись. На краю лужайки слуга придерживал спаниеля из конюшни, которому не терпелось оказаться в их компании.

Лорд Милторп застыл на месте. Губы его растянулись в восторженной улыбке.

Пораженная, Синтия медленно повернулась к Майлсу. Он сделал это для лорда Милторпа. А значит — для нее.

Он запомнил, что она сказала. И преподнес ей тем самым еще один подарок.

Тут собака вырвалась и кинулась вперед, едва касаясь лапами земли. Подбежав к Синтии, она резко остановилась и уткнулась носом в ее ногу.

Синтия взвизгнула.

Гости не сдержали смешков, а спаниель, усевшись перед Синтией, умильно уставился на нее, виляя хвостом.

— Не приставай к юной леди, проказник, — сказал лорд Милторп, ничуть не смущенный. И похлопал ладонью по бедру, подзывая пса. — Вы же знаете собак, мисс Брайли. Когда имеешь с ними дело, зачастую приходится жертвовать собственным достоинством.

— Да, конечно…

Лорд Милторп принялся разговаривать со спаниелем ворчливым голосом деревенского сквайра, а пес, казалось, слушал его с величайшим восторгом.

Синтия снова посмотрела на Майлса. Но он уже отошел, заняв место рядом с леди Джорджиной, стоявшей среди других женщин — те были достаточно благоразумны, чтобы не затевать стрельбу по мишеням.

Вдалеке, за статуями, появился мистер Гудкайнд. Он медленно прошелся по краю лужайки, так медленно, что можно было подумать, будто бедняга пробирается через пудинг. Шел он, склонив голову над небольшим томиком, который держал в руках. Даже издалека было видно, что это — книга религиозного содержания. Возможно, Гудкайнд хотел явить достойный пример компании, собравшейся пострелять. И заставит всех испытать чувство вины.

— А вот и Гудкайнд, — заметил Аргоси.

— Должно быть, читает псалмы, — отозвался лорд Милторп. — Почему бы нам не начать состязания, Редмонд?

Майлса не нужно было просить дважды. Он шагнул вперед и вскинул ружье, бросив через плечо:

— Отойдите назад, мисс Брайтли, чтобы не попасть под отдачу. Но ведь вам это известно, не так ли? Вы же опытный стрелок.

Синтия едва успела сделать шаг назад, как раздался грохот. Из ствола вырвалось облако дыма, и ствол блеснул на солнце, отскочив назад от силы отдачи, последовавшей за выстрелом. Красное яблоко, служившее мишенью, разлетелось на куски.

После секундного молчания, вызванного восхищением, все разразились аплодисментами.

Бросив на Синтию загадочный взгляд, Майлс отступил назад и принялся перезаряжать ружье — оторвал зубами клочок бумаги, скатал его в шарик и забил в ствол.

— Ваша очередь… Монти, — сказал он, не глядя на лорда Милторпа.

Милторп молча кивнул, потом проговорил:

— Ну, мисс Брайтли… То есть дамы. Вы позволите произвести на вас впечатление?

— О, пожалуйста! — воскликнула Синтия, улыбнувшись. — Не сомневаюсь, что вам это удастся.

Польщенный, маркиз тоже улыбнулся. Он так же, как Майлс, вскинул ружье к плечу и прицелился. Снова раздался грохот с едким дымом, и еще одно яблоко разлетелось на куски.

Милторп повернулся к публике, улыбаясь дамам, в основном — Синтии. Все радостно захлопали.

«Ох, эти мужчины! Им бы только пострелять», — со вздохом подумала Синтия.

— Почему бы вам не попробовать, мисс Брайтли? — предложил лорд Милторп, сияя от своего успеха и аплодисментов.

Она помедлила. Но тут Майлс с насмешливой почтительностью протянул ей ружье, которое он только что перезарядил.

— Прошу вас, мисс Брайтли…

Синтия нерешительно взяла оружие и чуть не выронила его.

Дамы дружно ахнули.

— Боже!.. — выдохнула одна из них.

О Господи, она даже не подозревала, что ружья могут быть какими тяжелыми! В руках у мужчин они казались невесомыми.

Лорд Милторп выглядел встревоженным.

— Может, вам лучше взять его… вот так? — вежливо осведомился маркиз, очевидно, не желая подсказывать ей то, что она, как предполагалось, уже знает (он жестом показал, как вскинуть ружье к плечу).

Все молчали, не сводя с нее взглядов, что едва ли успокаивало.

— Я подхвачу вас, дорогая, если вы упадете, — пообещал лорд Милторп. — У этого ружья очень сильная отдача. Следите за своим плечом.

Перспектива подхватить падающую Синтию воодушевила мужчин. Все они — за исключением Майлса — поспешили занять позицию у нее за спиной. Спаниель же пристроился у ее ног, радостно виляя хвостом и обдавая ее лодыжки своим теплым дыханием.

Женщины притихли. Майлс же, стоявший рядом с дамами, скрестил руки на груди и расставил ноги. Его глаза дьявольски поблескивали за стеклами очков, словно говоря: «Посмотрите, во что вы себя втянули, мисс Брайтли».

Что ж, никто не знал этого лучше, чем она сама.

Сделав глубокий вдох, Синтия вскинула ружье к плечу, прищурила один глаз, целясь в блестящее красное яблоко, и почувствовала себя увереннее. Возможно, она не опозорится.

Сделав еще один глубокий вдох, Синтия нажала на курок как раз в тот момент, когда пес уткнулся носом в ее ногу.

Синтия взвизгнула, подпрыгнув. Раздался грохот выстрела, а вслед за ним — громкий щелчок, когда пуля, отколов пенис у статуи Давида, направила его в сторону мистера Гудкайнда.

— Ложитесь, Гудкайнд! — крикнул Майлс.

Тот кинулся на землю. Он служил в армии и знал, что значит «ложитесь», когда вокруг стреляют.

Пенис Давида сбил шляпу с головы Гудкайнда и унес ее с собой через лужайку. Синтия пошатнулась от отдачи ружья, и тут же несколько пар рук подхватили ее сзади и помогли выпрямиться.

Мистер Гудкайнд, оставаясь лежать на лужайке, прикрывал руками непокрытую голову.

«О Боже! — промелькнуло у Синтии. — Я убила человека мраморным фаллосом!»

Какая мрачная ирония. Она пыталась произвести впечатление на одного человека и убила другого.

Все замерли, уставившись на неподвижного Гудкайнда. И только птичьи трели нарушали тишину.

Затем раздался дружный выдох. Гудкайнд пошевелился, ощупывая свою голову, чтобы убедиться, что она не пострадала, затем встал на четвереньки.

Поднявшись на ноги, он бодро помахал рукой, давая понять, что с ним все в порядке. Затем сокрушенно покачал головой, словно говоря: «Вот видите? Если бы у вас хватило здравого смысла читать псалмы, вы бы не отстрелили пенис у статуи».

Впрочем, оставался вопрос: знал ли Гудкайнд, чем сбило его шляпу?

Пожалуй, ему лучше не знать.

— Отличный выстрел, мисс Брайтли, — сказал Аргоси вполне искренне.

Милторп повернулся к Синтии, уставившись на нее с озадаченным видом. Щеки Синтии горели от стыда. Она отвела глаза, покосившись на Майлса. А тот едва сдерживал смех.

Откашлявшись, Синтия пробормотала:

— Я никогда раньше не стреляла из такого… прекрасного охотничьего ружья. И не смогла прицелиться с непривычки, — добавила она, не погрешив против истины.

— По-моему, это был отличный выстрел! — воскликнула леди Джорджина со свойственной ей восторженностью. — Я вообще никогда не стреляла.

— А из каких ружей вы стреляли, Синтия? — поинтересовалась Вайолет с невиннейшим видом.

Синтия метнула в нее предостерегающий взгляд.

Лорд Милторп все еще выглядел встревоженным. Положив руку на голову спаниеля, он смотрел на изувеченную статую с явным удивлением, словно не мог поверить, что можно стрелять так плохо.

Гудкайнд нашел свою шляпу, надел ее и теперь бродил по траве в поисках пули. Издалека они видели, как он поднял пулю и принялся вертеть ее в пальцах так и эдак.

— Что ж, это происшествие лишний раз доказывает, что нужно иметь крепкие нервы и крепкие руки, чтобы удержать ружье в любых обстоятельствах, — сказал наконец лорд Милторп. — Даже если… — Маркиз деликатно замолчал, но было понятно, что он имел в виду спаниеля.

Все рассмеялись, некоторые — до слез. Синтия не знала, как реагировать на общее веселье.

— Но ничего, все приходит с практикой, — великодушно добавил Милторп.

— Нет, не все, — пробормотала леди Мидлбо, а леди Уиндермир издала циничный смешок.

Синтия решила улыбнуться лорду Милторпу, и это оказалось удачным ходом — он буквально расцвел от ее улыбки.

Жаль только, что она разочаровала его. Маркиз явно надеялся, что вопреки всему наконец-то встретил женщину своей мечты — красивую, непосредственную, преданную, обожающую собак и метко стреляющую.

Тут к ней подошел Майлс и забрал у нее ружье. Синтия бросила на него острожный взгляд, но его лицо казалось непроницаемым.

— Боюсь, на этом ваше участие в стрельбах закончено, дамы, — заявил Майлс, осадив суровым взглядом Вайолет, попытавшуюся возразить. — А мы продолжим, подстрелим на обед куропаток или что-нибудь в этом роде. — Мужчины глубокомысленно закивали — мол, если уж убивать, то лучше делать это в мужской компании. — Леди Уиндермир, вы не могли бы придумать мисс Брайтли какое-нибудь более безопасное занятие? Желательно без использования оружия.

Даже пустыня не могла быть более сухой, чем тон, которым Майлс произнес последнюю фразу. После этого он коснулся полей шляпы, отвесив дамам поклон и одарив улыбкой леди Джорджину — уж она-то никогда не стреляла из мушкета.

Женщины и мужчины расстались, двинувшись в противоположных направлениях; женщины к дому, а мужчины — убивать.

— Тебе приходилось охотиться на тигров, Майлс? — услышала Синтия голос Аргоси.

— Зачем охотиться на тигров? — отозвался Майлс скучающим тоном. — Ведь совершенно ясно, что стрельба по яблокам — куда более опасное занятие.

Мужчины дружно расхохотались.

Глава 11

— Что вам известно о мистере Гудкайнде, Вайолет? — спросила Синтия, когда они зашагали к дому. Пожалуй, ей следовало рассмотреть другие варианты теперь, уж если она разочаровала лорда Милторпа.

— К нему трудно испытывать симпатию, — сказала Вайолет. — Он служил в армии, но когда он вернулся с войны… Ну, вы видели, каким он стал. Невыносимо чопорным и набожным. Но мой отец терпит его, потому что он пользуется уважением и очень богат — по крайней мере, не беднее Милторпа, насколько я поняла. И он достаточно умен, чтобы состоять в клубе «Меркюри», куда принимают только весьма состоятельных и незаурядных мужчин. И он недурен собой, не так ли?

Синтия бросила пытливый взгляд на подругу, но та по-прежнему смотрела вперед с невинным видом. Она никогда не посвящала Вайолет в свое отчаянное положение. Неужели та догадалась?

Ее гордость получила болезненный щелчок.

Интересно, каково это — быть одной из Редмондов с их богатством и неограниченными возможностями?

Синтия подавила недостойный приступ зависти, потому что понимала, что Вайолет пытается проявить к ней доброту.

— Да, пожалуй, — согласилась она.

Они обменялись улыбками, после чего Вайолет спросила:

— Синтия, а куда вы поедете, когда прием у нас закончится?

— Наймусь в компаньонки к сварливой старушенции, к миссис Манди-Диксон из Нортумберленда.

Вайолет замерла.

— Не может быть, чтобы дошло до этого. — Она так ужаснулась, что перешла на шепот.

Синтия издала смешок.

— Я пошутила. Неужели вы поверили?

— Ни на секунду. — Вайолет содрогнулась.

Впереди них две замужние дамы и леди Джорджина, шагавшая между ними, обсуждали общих знакомых в Суссексе.

Синтия и Вайолет помолчали.

— Мне кажется, что Майлс страдает от лихорадки, — сказала Вайолет с явным беспокойством. — Я слышала, что тропическая лихорадка иногда возвращается. Он так странно ведет себя в последнее время… Надеюсь, он не был груб с вами. Я видела его лицо, когда он разговаривал с вами сегодня. Он может быть очень строгим порой. И придает большое значение общественному положению, — добавила она с неосознанной жестокостью. — Это свойственно всем Редмондам. А с тех пор как Лайон… — она помедлила, словно ей было трудно произнести это слово, — исчез, папа рассчитывает, что Майлс поступит правильно. Собственно, Майлс всегда поступал правильно.

Майлс был груб с ней? Синтия не была уверена, что она употребила бы именно это слово.

— Возможно, он просто занят мыслями о своей следующей экспедиции, — предположила она.

— О!.. — Вайолет понизила голос. — Наверное, вы правы. И возможно, о своей женитьбе. Этого достаточно, чтобы любой мужчина нервничал, — добавила она жизнерадостно.

— Естественно, — отозвалась Синтия в тон ей. Но у нее возникло такое ощущение, словно она проглотила кирпич.

Она бросила взгляд на леди Джорджину. Неужели Майлс готов провести остаток жизни с этой бесцветной девицей?

«Ради Бога, — одернула она себя, — будь практичной!» Синтия сделала глубокий вдох. С котенком или без — она должна быть практичной.

— Думаю, мне следует извиниться перед мистером Гудкайндом, — сказала она подруге, и Вайолет с пониманием кивнула.

Развернувшись, Синтия направилась обратно к лужайке, где они в последний раз видели Гудкайнда. Шла, стараясь ступать по дорожке как можно осторожнее, чтобы сберечь свои ботинки.

Мужчины уже скрылись из виду, и откуда-то издалека донесся грохот выстрела. Увидев поднявшийся к небу дымок, Синтия подумала об упавшей на землю куропатке и помотала головой, отгоняя эту мысль. Она всегда находила жареных куропаток восхитительными, если уж на то пошло.

Синтия обнаружила мистера Гудкайнда возле куста дамасских роз. Сняв шляпу, он любовался тяжелыми цветками, источавшими густой аромат. «Скоро им понадобится обрезка, — подумала Синтия. — Еще неделя, и они отцветут. Совсем как я», — отметила она с мрачным юмором.

Подойдя ближе, она поняла, почему он снял шляпу. В шляпе образовалась большая дыра.

Мистер Гудкайнд обернулся, явно удивленный, но довольный ее появлением.

— Мисс Брайтли! — Темный хохолок волос на его голове приподнялся и опал, взъерошенный шаловливым ветром.

— Я пришла, чтобы извиниться перед вами за сегодняшнее происшествие, мистер Гудкайнд. Надеюсь, вы не пострадали?

— Ничуть. Спасибо, что спросили, мисс Брайтли. Но зачем вам понадобилось извиняться?

— Боюсь, это полностью — моя вина. Видите ли, я никогда раньше не стреляла из такого охотничьего ружья, поэтому и промахнулась. — Она решила не упоминать про собаку и не говорить, что именно пробило его шляпу.

— Ну, со мной все в порядке. И поскольку ничего плохого не случилось, будем считать, что вы получили ценный урок. Женщинам нельзя давать оружие. Не знаю, о чем только Редмонд думал. Надо будет поговорить с его отцом.

Ей показалось забавным, что кто-то собирается говорить о таком мужчине, как Майлс, с его отцом. К тому же Синтия слышала, что в Америке почти все женщины вооружены мушкетами. Но она сочла неразумным спорить по этому вопросу.

— Наверное, вы правы, сэр.

Гудкайнд кивнул, удовлетворенный ее ответом.

— Вы, случайно, не знаете, что попало в мою шляпу? Выглядит как обломок статуи. — Он показал ей свою находку — маленький обломок белого мрамора.

— Да, кажется, это откололось от Давида. Мистер Редмонд заверил меня, что она не представляет особой ценности. В смысле статуя. Это копия… или что-то в этом роде.

— Ну что ж, пусть ущерб, нанесенный статуе, служит ему напоминанием о том, что нельзя доверять оружие женщинам.

«Вы уже ясно высказали свою точку зрения», — подумала Синтия. Она начала подозревать, что Вайолет права насчет Гудкайнда. И если Аргоси был чересчур самодоволен, а лорд Милторп разрывался между застенчивостью и хвастовством, то мистер Гудкайнд производил впечатление… напыщенного. Да-да, именно так.

Но с другой стороны, любой человек пришел бы с войны изменившимся. Мистер Чейз Эверси, например, вернулся домой хромым, как рассказала Вайолет, и пил намного больше, чем следовало. Его всегда можно было найти за угловым столиком в «Свинье и чертополохе», иногда — в полном одиночестве. Чейз[3]… нелепое имя для человека, который не может бегать…

Тут Синтия вспомнила известного поэта, графа Раудена, писавшего под псевдонимом Вольнодумец, который, вернувшись в войны, начал писать стихи.

В конце концов, она решила ради Гудкайнда и себя самой истолковать все сомнения в его пользу.

— Я заметила, что вы были увлечены чтением, когда мы состязались в стрельбе, мистер Гудкайнд.

— А вы когда-нибудь читаете, мисс Брайтли? — поинтересовался тот снисходительным тоном — словно полагал, что она вообще никогда не держала в руках книгу.

— О, при любой возможности, сэр. — Что отчасти было правдой. Просто веселье последних лет оставляло мало времени для чтения.

Гудкайнд извлек из кармана небольшой томик, похожий на молитвенник, потрепанный от частого употребления. Очевидно, истинная набожность требовала постоянной поддержки.

— Я спросил вас, потому что… Видите ли, я собираюсь опубликовать — за собственный счет, разумеется, книгу заметок о правильном поведении молодых людей и девушек. Я работал над ней около года и теперь все больше убеждаюсь в ее своевременности. Недавно я побывал в лондонском высшем обществе и… Должен сказать, что это — образец безнравственности. Особенно среди молодых людей. Танцы в обнимку, скачки, карты…

Синтия благоразумно молчала, глядя на хохолок волос на его макушке, весело трепетавший на ветру.

У каждого мужчины есть свои достоинства, сказала она себе. Просто нужно их увидеть.

— Возможно, это всего лишь дань молодости, сэр, — осторожно предположила она. — И совет умудренного жизнью человека будет более весомым, если он сам предавался в молодости подобным забавам, а потом раскаялся.

Гудкайнд с восхищением уставился на собеседницу, приятно пораженный, видимо, последним ее словом.

— Вы выдвинули интересную теорию, дорогая. Не могли бы вы развить свою мысль?

У Синтии возникло ощущение, что он не прочь сделать заметки для своей книги.

Она подумала о Майлсе Редмонде и о пауке, восстанавливающем свою порванную паутину, чтобы стала еще прочнее, чем раньше. Это была безупречная аналогия.

— Ну, принято считать… Если срубить ветвь дерева, то оно становится даже в том месте крепче, где была отрубленная ветка, и если вы причинили себе вред из-за… — «Приятного времяпрепровождения», — подумала Синтия. — Из-за чрезмерной фривольности, то разве это не означает, что ваша душа стала сильнее, чем раньше? Разве не требуется больше духовных сил, чтобы преодолеть собственную порочность и превратить ее в добродетель, чем просто поддерживать то, что и так находится в хорошем состоянии?

Как, например, леди Джорджина. Этой девушке не приходится прилагать усилия, чтобы вести себя хорошо, подумала Синтия с неприязнью.

Гудкайнд вздрогнул и уставился на нее в изумлении; казалось, он лишился дара речи. И вид у него был такой, словно он услышал откровение.

Лицо Синтии озарилось улыбкой.

— Я хотела сказать, сэр… Возможно, есть большой смысл в том, чтобы иногда немного… отступать от правил.

Гудкайнд по-прежнему таращился на девушку. Наконец губы его раздвинулись в улыбке, превратившейся в короткий смешок — неохотный, но искренний. И куда менее напыщенный, чем его обычные манеры.

Синтия тотчас же отметила, что и смех его, и улыбка были довольно привлекательны.

Она сцепила руки за спиной, что, как ей было хорошо известно, делало ее грудь более заметной. Всего лишь одно движение, но его было вполне достаточно, чтобы привлечь внимание мужчины, в жилах которого течёт кровь, а не вода.

И мистер Гудкайнд отреагировал должным образом. Взгляд его голубых глаз задержался на ее груди, и он не покраснел, вообще ничуть не смутился. Наоборот, казался бодрым и даже деловитым. Такое присутствие духа напомнило Синтии о том, что он был на войне, видел кровь, пот, грязь и, вне всякого сомнения, тех девиц, что обычно следовали за армейским лагерем.

— Вы позволите сделать вам комплимент, мисс Брайтли?

Синтия впервые слышала, что кто-нибудь просил разрешения сделать комплимент. И уж точно была далека от того, чтобы отказать мужчине в возможности сказать ей что-нибудь приятное.

— Я сочту за честь услышать комплимент от вас, мистер Гудкайнд, — ответила она с торжественным видом.

— Вы можете ввести в искушение даже самого набожного человека.

О! Воистину очень недурной комплимент!

— Я бы не стала опасаться искушения, мистер Гудкайнд. Как мы только что установили, немного порочности — это полезно для души.

Гудкайнд искренне рассмеялся. Синтия к нему присоединилась, и ей снова пришло в голову, что практически любой мужчина может стать обаятельным при надлежащем поощрении.

Она вернулась в дом усталая — хотя весь день ничего не делала, если не считать неудачный выстрел, — и обескураженная. Синтию очень смущал тот факт, что ее мысли и чувства заняты высоким темноволосым мужчиной, подарившим ей котенка. Он злился на себя самого, так как не понимал, почему это сделал. И едва ли это могло быть прогрессом в ее продвижении к браку.

Поскольку же Синтия была практичной особой, то первое, что она сделала, вернувшись, это спросила у слуги, нет ли для нее почты.

— К сожалению, нет, мисс Брайтли, — услышала она в ответ. — Если письмо для вас придет, я сразу же доставлю его в вашу комнату.

Синтия поднялась наверх и провела час в компании дам, собравшихся поболтать за вышиванием. Но она почти не участвовала в разговоре и в конце концов ретировалась в свою комнату. Ей хотелось поиграть с котенком, подумать и, возможно, предаться жалости к себе.

Сняв обувь Синтия, села на постель и взяла котенка к себе на колени, рассчитывая на утешение. Но у того были свои планы. Он выскользнул у нее из рук, как кусочек мыла, и атаковал пальцы на ее ногах. И Синтия, как ни старалась, не могла пребывать в унынии, когда ее пальцы находятся под угрозой.

К обеду она полностью восстановила присутствие духа и была готова возобновить свою кампанию.

Мужчины действительно настреляли куропаток, и их успели приготовить к обеду. За столом много говорили об охоте; кроме того, Майлс, поощряемый собравшимися, опять рассказывал о Лакао. Все были достаточно тактичны, чтобы не говорить мистеру Гудкайнду, что именно сбило его шляпу, а ему удавалось быть чуть менее невыносимым, чем обычно, главным образом благодаря усилиям Синтии.

После обеда Джонатан уговорил Аргоси пойти в «Свинью и чертополох», чтобы принять участие в турнире по метанию дротиков, который Джонатан намеревался выиграть. Аргоси бросил тоскливый взгляд на Синтию, но та успокоила его улыбкой, хотя ничего при этом не пообещала, ведь лорд Милторп и мистер Гудкайнд находились рядом.

Леди Мидлбо захотела лечь спать пораньше.

— Я всегда предпочитаю третий этаж, — сообщила она. — А моя комната — четвертая от лестницы, что очень удачно, потому что четыре — моя любимая цифра.

Синтия уставилась на нее в замешательстве. «Пожалуй, моя любимая цифра — двадцать тысяч», — подумала она. Фунтов, конечно.

— А где располагаются семейные покои? — пожелала знать леди Мидлбо.

Вайолет тоже выглядела озадаченной, но воспитание заставило ее вежливо ответить:

— Тоже на третьем этаже. Но в другом крыле. Мои с Джонатаном, во всяком случае. Майлс обосновался на втором этаже. Он там единственный из членов семьи.

— Должно быть, ему одиноко одному.

С этими словами леди Мидлбо отправилась спать.

Вайолет предложила сыграть в карты, и все гости расположилась за карточным столом. Все, за исключением Майлса и Джорджины.

— Может, чуть позже, — сказал Майлс. — Нам нужно обсудить муравьев… и бабочек. — Он увлек Джорджину на полосатый диван, но сели они на значительном расстоянии друг от друга, как того требовали приличия.

— О, мистер Редмонд! Как интересно! — вполне предсказуемо воскликнула Джорджина спустя несколько мгновений.

«Должно быть, — предположила Синтия, — в своих ухаживаниях Майлс так же последователен и целеустремлен, как во всем остальном. Но как он узнает, что завоевал ее сердце? Или — раз решение спариться принято — все остальное формальность?»

Проклятие! Она опять думает о людях как о насекомых.

Раздали карты, и игра в вист началась. Синтия старалась не прислушиваться к разговору на диване, но ничего не могла с собой поделать и все равно присматривалась. Глядя поверх своих карт на Джорджину, она чувствовала, что в ее душе поднимается… какое-то дьявольское чувство.

— О, мистер Редмонд… — пробубнила она себе под нос, передразнивая Джорджину. — Как интересно…

Леди Уиндермир взглянула на нее с удивлением:

— Прошу прощения, мисс Брайтли…

— Вы заметили… — Синтия осеклась. «Будь хорошей, — приказала она себе, — не играй с людьми, если не хочешь навлечь на себя неприятности. Все твое будущее поставлено на карту, и оно зависит от твоего поведения и продуманных решений».

Она беспокойно поерзала на стуле. Ведь леди Уиндермир задала вопрос, и будет невежливо, если она не ответит, не так ли? Будь что будет, решила Синтия.

— Вы заметили, что леди Джорджина довольно часто восклицает: «О, мистер Редмонд! Как интересно!»

— Неужели? — осведомился мистер Гудкайнд. Он достиг стадии, когда все, сказанное мисс Брайтли, казалось интересным. Поскольку же его шляпа пострадала от мраморного пениса, все были склонны относиться к нему более великодушно, чем обычно.

— Послушайте, если не верите, — сказала Синтия, понизив голос.

Все послушно притихли, словно в ожидании редкой птичьей трели.

В приглушенном бормотании, доносившемся с дивана — говорил в основном Майлс, — Синтия различила слово «лепидоптера», за которым последовал смешок. Видимо, Майлс сказал что-то забавное про бабочек.

Синтия взмахнула рукой — словно дирижер, подающий сигнал леди Джорджине. И та восторженно воскликнула:

— О, мистер Редмонд! Как интересно!

За столом раздались смешки, и все поспешили прижать к губам ладони.

— Вы очень наблюдательны, мисс Брайтли, — похвалил ее мистер Гудкайнд.

Лорд Милторп ощетинился, досадуя, что упустил возможность сказать что-нибудь лестное Синтии. Решив согласиться с Гудкайндом, он заявил:

— Да, мисс Брайтли, вы удивительно наблюдательны. Вайолет бросила взгляд на Синтию и исподтишка закатила глаза.

Прекрасно! Мужчины сражаются за ее внимание. Теперь Синтия снова почувствовала себя в своей стихии.

Вся компания, потеряв интерес к игре, украдкой наблюдала за Майлсом и Джорджиной поверх карт, которые они держали в руках. Голос Майлса снова приобрел лекторское звучание. Он сопровождал свои слова жестами, имитируя что-то ползающее и порхающее, и казался вполне довольным жизнью.

«Что ж, вполне в его духе», — подумала Синтия.

А леди Джорджина внимала ему как завороженная. Она подалась к нему всем телом, словно ее притягивала сила его интеллекта. Ее лицо сияло, и рот чуть приоткрылся; затем она ловила каждое его слово и с нетерпением ожидала следующего.

Но неужели Джорджина и вправду была так увлечена его повествованием? Или просто делала вид? Синтия нахмурилась и, отвернувшись, уставилась в свои карты.

Вайолет отнеслась к утверждению подруги несколько скептически. Склонившись к ней, она проговорила:

— Не может быть, чтобы Джорджина повторяла это…

— О, мистер Редмонд! — выдохнула Джорджина. — Как интересно!

Игравшие в карты ахнули и снова захихикали. Синтия шикнула на них, подавив собственный смешок.

Майлс и Джорджина взглянули на них, улыбнувшись при виде их веселья. Потом вернулись к разговору, точнее, к монологу Майлса и аудитории в лице Джорджины.

Синтия ощутила укол раскаяния. Но если честно… Хорошо, пусть леди Джорджина искренне увлечена Майлсом Редмондом, — разве это причина для того, чтобы вести себя… как попугай?

Джорджина склонила голову к нему, глядя в лицо Майлса. «В точности как попугай, — подумала Синтия. — Они тоже так делают, когда что-то возбуждает их любопытство. Им приходится наклонять голову, чтобы видеть. Потому что глаза у попугаев расположены по бокам головы, а не впереди».

И пусть теперь кто-нибудь скажет, что она, Синтия, ничего не знает о природе.

— Ладно, хорошо. Но вряд ли она говорит это так часто, как вы утверждаете, — упорствовала Вайолет, добиваясь точности формулировок; похоже, это была семейная черта Редмондов.

— Не имею понятия, — отозвалась Синтия. Она слушала Вайолет краем уха, обдумывая свой план. Нет, нет и нет! Ее совесть протестовала, топая ногами, словно школьная учительница. Но Вайолет так легко подбить на любую проказу… И так трудно устоять перед соблазном взъерошить перышки Редмондов…

— У меня идея, — прошептала Синтия. — Каждый раз, когда леди Джорджина будет произносить… Ну… то, что она произносит, мы будем пить в ее честь.

Ее предложение было встречено молчанием, ошарашенным и восхищенным одновременно.

— Чай? — спросила наконец Вайолет. Хотя она сама обожала всевозможные проказы, такого рода шутки были для нее в новинку.

— Конечно, нет, глупышка. — Леди Уиндермир округлила глаза. — Шерри, разумеется.

— Именно, — радостно закивала Синтия. — А если шерри кончится, то мы попросим шампанское.

Это было смелое заявление, поскольку она не представляла, входило ли в намерение Редмондов угощать своих гостей шампанским. Но она верила, что Вайолет Редмонд сумеет уговорить слуг отца.

— Надеюсь, вы не будете возражать, если мы расширим правила, позволив джентльменам пить портвейн или бренди, — предложил мистер Гудкайнд. Он был деловым человеком и верил, что любую сделку можно усовершенствовать.

Его предложение удостоилось одобрительного кивка от лорда Милторпа и поощрительной улыбки от Синтии.

— Решено, — сказала она, словно они и в самом деле обсуждали детали сделки.

— А кто будет считаться победителем? — спросила Вайолет.

— Тот, кто усидит на стуле, — ответила леди Уиндермир с явным удовольствием.

Все с жалостью посмотрели на Вайолет — та, по общему мнению, не продержалась бы дольше двух-трех «о, мистер Редмонд!».

— А теперь — за бокалы! — сказала Синтия. — Готовы?

Все подняли бокалы к свету, потом закивали. Вайолетт хлопнула в ладоши, и в комнате как по мановению волшебной палочки появился слуга в голубой золотистой ливрее, быстро наполнивший бокалы из хрустального графина.

Казалось, все вокруг засияло — и шерри в бокалах, и глаза гостей, сидевших за столом.

— Отлично. Игра началась, — сказала Синтия. — Раздать карты? — Она потянулась к колоде.

За окном по-прежнему хлестал косой дождь, ударяя в стекла. Но уже стемнело, и Майлс — как бы ему ни нравилось говорить без остановки о бабочках, муравьях и о том, как он впервые познакомился с «Исследованием английских муравьев» преподобного Уильяма Гоулда, — начал ощущать беспокойство. Он произносил эту свою речь в самых разных вариациях перед Королевским обществом, но ведь сейчас он говорил с женщиной, за которой намеревался ухаживать.

И она была готова к его ухаживанию — в том не возникало сомнений. При желании он мог бы превратить рассуждения о спаривании в намеки, но у него такого желания не было. Он скучал.

Тут Майлс вдруг вспомнил: третий этаж, четвертая дверь слева. Ох, бедная леди Мидлбо… Он низвел ее до унизительного состояния забытой женщины.

Ладно, сегодня вечером он заставит ее трепетать от наслаждения. Надо только держаться подальше от Синтии Брайтли, потому что от нее исходит опасность, угрожающая его душевному покою. Более того, когда Синтия была рядом, ему хотелось совершать поступки, противоречащие его благим намерениям.

Майлс поднял глаза, чтобы посмотреть, чем занята Синтия. И увидел слугу, проследовавшего мимо него с подносом, уставленным хрустальными графинами.

В этом не было ничего необычного. В Редмонд-Госе слуги были повсюду — как часовые, стоящие вместе с горничными на страже ослепительной чистоты и идеального порядка.

Но при виде этого слуги у Майлса возникло странное ощущение дежа-вю.

Озадаченный, он проводил его взглядом, окончательно отказавшись от попыток вслушиваться в то, что говорила Джорджина.

Слуга же направлялся к столу, где сидела Синтия — с разрумянившимся лицом, обрамленным великолепием рыжеватых волос, и в атласном платье цвета шампанского, перехваченном под грудью бронзовой лентой. Остальные — включая и его сестру — также подозрительно разрумянились.

Слуга налил всей компании бренди и шерри и поспешил к выходу. Когда он проходил мимо, Майлс заметил, что лицо его тоже раскраснелось, но от усталости; лоб слуги был покрыт испариной, и казалось, что он чем-то раздражен.

— Вы согласны, мистер Редмонд? — говорила между тем Джорджина. — Тогда как муравьи, которые водятся здесь, в Суссексе…

— Джорджина, сколько раз этот слуга прошел мимо нас за последний час или около того?

— Я… Господи, я даже не заметила. Наша беседа была такой интересной.

Сидевшие за карточным столом встрепенулись и завертели головами, словно выводок сусликов, высунувшихся из своих норок.

— А это считается? — услышал Майлс чей-то шепот. Кажется, Гудкайнда.

Последовало перешептывание; головы игравших в карты сошлись так близко, что Майлс мог видеть только их макушки. Через некоторое время все снова откинулись на спинки стульев, дружно подняли свои бокалы и отхлебнули из них.

Игра в карты возобновилась, хотя игроки то и дело бросали взгляды в его, Майлса, сторону и тут же отводили глаза. Но Майлс видел улыбки, мелькавшие на их склоненных лицах.

— Прошу прощения, леди Джорджина, — пробурчал он. — Вы позволите мне отлучиться на минутку?

— Да, конечно, но вы…

Однако Майлс уже встал и решительно направился к игрокам. Карточный стол освещали газовые лампы — отец обожал современные удобства и всегда первый устанавливал их. Так что Майлс сразу увидел, что глаза его сестры изрядно осоловели.

Его встретили с некоторой настороженностью, но при этом весьма приветливо.

— О, Майлш!.. — воскликнула Вайолет так радостно, будто они воссоединились после долгой разлуки. — Я так счастлива… что ты здесь! А где папа? — Вайолет нахмурилась, затем подалась вперед и схватила леди Уиндермир за руку. — Вы не помните, о чем я хотела спросить Майлша? — прошептала она.

— О шампанском, — подсказала та таким же громким шепотом.

— Ах да! — просияла Вайолет. — Майлш, где папа держит… шампанское?

Майлс никогда еще не видел Вайолет навеселе. И сейчас он находил, что это довольно забавное зрелище. И в то же время он пребывал в бешенстве.

— А почему тебя это интересует, Вайолет? — осведомился Майлс.

Синтия Брайтли, старательно избегавшая его взгляда, уткнулась в свои карты — словно в них заключалось ее спасение. При этом она прикусила нижнюю губу в тщетной попытке подавить улыбку.

Тут Вайолет поманила его к себе, и Майлс имел неосторожность склониться к ней. Она схватила его за рукав и резко потянула к себе и доверительно прошептала ему на ухо:

— Нам нужно шампанское, Майлш. Если ты продолжишь говорить с леди Джорджиной, нам понадобится шампанское. Потому что шерри почти закончилось.

Майлс осторожно высвободился из ее хватки и выпрямился — как раз в тот момент, когда появился слуга с графином с шерри. Наткнувшись на испепеляющий взгляд Майлса, он развернулся и двинулся туда, откуда пришел.

Мистер Гудкайнд расстегнул несколько пуговиц на жилете, чтобы дать простор своему животу. У лорда Милторпа покраснел нос, а на щеках проступили ярко-красные прожилки. Леди Уиндермир побагровела, покрывшись пятнами от волос до выреза платья. Этот цвет плохо сочетался с ее бордовым платьем и таким же тюрбаном с перьями, который по какой-то причине сбился набок, хотя в начале вечера он сидел на ее голове ровно. Теперь перья располагались горизонтально; когда же она поворачивала голову, они лезли Гудкайнду в ухо. И каждый раз, когда это случалось, тот отстранял их рукой, в недоумении улыбаясь, поскольку к тому времени, когда он поворачивал голову, перья исчезали.

Майлс нахмурился и проговорил:

— Хорошо проводите время? — Он обращался ко всей компании; они явно наслаждались какой-то общей шуткой, и ему не нравилось, что он не знал, что происходит. Но у него было сильное подозрение, что эта шутка каким-то образом связана с ним.

— О да! — последовал дружный ответ.

И воцарилось молчание.

— Во что играете? — любезно осведомился он у Синтии.

Но Вайолет опередила ее.

— А ты, Майлш, хорошо проводишь время? — спросила она с притворной озабоченностью. — Знаешь, ты должен больше развлекаться. И не только с туземными девушками. — Вайолет умолкла и прижала ладонь ко рту, изобразив невинный вид. А потом вдруг икнула.

Давление в крови Майлса упало до предгрозового уровня. Его бесила Вайолет, бесила Синтия, он злился на обстоятельства, на то, что Джорджина навевает на него скуку. И он злился на себя самого из-за того, что злится.

— Извини, Майлш, — печально произнесла Вайолет. — Я не могла сдержаться.

Майлс медленно повернул голову и посмотрел на Синтию. А та прямо-таки вибрировала от сдерживаемого смеха, как лист на ветру. При этом она прикрывала рот обеими руками, как будто пыталась сдержать ураган смеха, буквально распиравший ее.

— Так ты хорошо проводишь время, Майлш? — повторила Вайолет немного воинственным тоном, поскольку он не ответил на ее вопрос.

— Да, Вайолет. Мы с леди Джорджиной очень мило беседуем. Она рассказала мне о колониях муравьев, а я поделился с ней своими воспоминаниями о Южных морях.

Вся компания уставилась на него с поистине дьявольским весельем в остекленевших глазах. Наконец Гудкайнд нарушил молчание.

— О, мистер Редмонд! Как интересно! — произнес он фальцетом.

Все разразились хохотом, таким громким, что Майлс невольно отпрянул.

Синтия Брайтли уткнулась лицом в стол, и ее спина так содрогалась от смеха, что она закашлялась. Милторп издавал звуки, напоминавшие рев осла, спасающегося бегством от клейма погонщика. Голова Гудкайнда запрокинулась назад; он оглушительно хохотал, стуча ладонями по столу. А тюрбан леди Уиндермир окончательно съехал набок, и перья уткнулись в глаза Гудкайнду. Тот резко отмахнулся и, потеряв равновесие, упал со стула, утащив за собой скатерть вместе с бокалами шерри и потянув следом леди Уиндермир, за юбку которой он схватился в последнее мгновение.

Испуганно ахнув, леди Уиндермир вскинула руки, а затем исчезла под столом, словно ее утащила под воду акула. А ее карты рассыпались по полу, как морская пена.

Это была самая смешная сцена из всех, что Майлс видел в своей жизни.

И в то же время он редко испытывал такой гнев. Раздираемый этими полярными эмоциями, он молчал, лишившись дара речи.

Остальная компания все еще корчилась от смеха. Синтия, посчитавшая своим долгом оказать помощь своим упавшим товарищам по веселью, тоже упала, когда склонилась над ними.

Майлс нагнулся и принялся разгребать образовавшуюся на полу кучу; он вытаскивал из нее своих гостей и сажал их на стулья, словно это были обмякшие марионетки. В последнюю очередь он поднял тюрбан леди Уиндермир. Перья на нем сломались и обвисли, зато хохолок мистера Гудкайнда стоял дыбом, что придавало ему сходство с птицей.

— Шинтия такая умная… — мечтательно произнесла Вайолет. — Благошлови ее Гошподи. А где слуга с шерри?

Майлс знал, что лучший способ получить информацию — это изобразить безразличие.

— А почему мисс Брайтли умная, Вайолет? — процедил он сквозь зубы.

Синтия Брайтли с ее развитым инстинктом самосохранения тут же перестала смеяться, и теперь она лихорадочно махала руками, подавая его сестре какие-то знаки. Но Вайолет не терпелось отдать должное своей подруге, и она заявила:

— Потому что придумала эту игру.

Глава 12

Синтия исчезла спустя несколько мгновений — как только Майлс ненадолго отвернулся. «Найду ее позже, — подумал он. — А первейшая моя задача — уложить всех в постель». Но это дело потребовало некоторого времени, определенной стратегии и уговоров.

Выяснилось, что лорду Милторпу нравилось петь, когда он напивался, а Гудкайнд, напившись, становился сентиментальным и слезливым. А потом из трактира вернулись Джонатан и Аргоси — тоже пьяные. Они пришли в восторг, застав Милторпа и Гудкайнда в таком же состоянии. И вся компания, распевая песни, направилась в бильярдную. Там Гудкайнд заснул с бильярдным кием в руке. И пришлось звать слуг, чтобы развести всех по комнатам.

Камердинер Майлса проделал двойную работу, снимая со всех обувь и помогая улечься в постель. Майлс же велел горничной поставить ночной горшок рядом с постелью Вайолет; он уверен: его сестра заслужила то, что скорее всего будет испытывать на следующий день.

Что касалось леди Джорджины, то она удовлетворилась самым банальным объяснением случившегося. Имея отца и взрослых братьев, она была знакома с поведением подвыпивших мужчин, поэтому послушно поднялась в свою комнату, не задавая лишних вопросов.

Майлс собирался последовать ее примеру, когда вышел из бильярдной. Но что-то заставило его помедлить перед дверью библиотеки. Возможно, на досуге он нашел бы этому научное объяснение в виде магнетического притяжения, атмосферной неустойчивости и тому подобных явлений, поскольку анализ, являвшийся основой его бытия, придавал миру смысл и упорядоченность.

Но сейчас он почему-то заглянул в комнату.

В библиотеке было почти темно, и пламя затухающего камина бросало отблески на голову, склонившуюся к огню. Голову Майлс узнал тотчас же.

На мгновение он замер, любуясь золотистыми локонами, как любовался бы луной — спокойно и без эмоций. Но потом насторожился… Синтия Брайтли еще не ложилась. И сидела на краешке дивана, склонившись к огню и обхватив лицо ладонями. Хотя она не шевелилась, ее поза наводила на мысль, что она… Неужели она плачет?

В панике Майлс шагнул вперед. Затем сделал шаг назад.

Но тут Синтия выпрямилась, уронив одну руку на колени.

Боже правый! Она нагибалась, чтобы прикурить сигару.

Переместив ее в губах движением, свидетельствующим о долгой практике, она явно собиралась раскурить тлеющий кончик, когда Майлс поинтересовался:

— Где вы ее взяли?

Синтия вздрогнула и резко повернула голову. Рука, державшая сигару, вытянулась во всю длину и в таком виде застыла, она уставилась на Майлса круглыми глазами. Он попытался сдержать смешок, но безуспешно. И тогда сделал вид, что кашляет.

Синтия вернула руку в прежнее положение.

— Я чуть не проглотила ее, — сказала она с раздражением. — И это после всех усилий, затраченных на поиски.

— Вы искали сигары? Любопытно.

Синтия молча смотрела на него, чуть нахмурившись. Затем с демонстративной медлительностью сунула сигару в рот и несколько раз затянулась, пока кончик сигары не разгорелся, превратившись в ярко-красную светящуюся точку.

Майлс не мог решить, привлекает его или отталкивает это представление. Но он точно знал, что оно возбуждает, и с любопытством наблюдал за Синтией, ожидая, когда она закашляется или прослезится.

Вместо этого она изящно облокотилась о резной подлокотник и выпустила струйку дыма к потолку. Ее грудь, видневшаяся в вырезе платья, слегка всколыхнулась, притянув взгляд Майлса к округлостям, казавшимся такими мягкими и манящими в свете пламени.

Его естество тут же окаменело.

— Я обыскала весь дом, пока не нашла три штуки в этой комнате, в коробке. К счастью, здесь пахнет сигарами.

— Ружья, шерри и комната с табаком. Мечта юной леди…

— Сигары помогают мне расслабиться.

— Полагаю, охота за наследниками — очень нервное занятие.

Синтия вознаградила его попытку сострить наклоном головы и вытянула руку с сигарой перед собой, задумчиво глядя на тлеющий кончик.

— Видите ли, я обнаружила, что постоянно вести себя прилично и блистать — это крайне тоскливо. И поскольку мне придется отказаться от всех дурных привычек, когда я выйду замуж, то сейчас… В общем, я придерживалась поведения, которое демонстрировала до брака, но не смогла устоять перед соблазном.

Майлс помолчал, не зная, как реагировать на подобные откровения.

— А как же честь, мисс Брайтли? — произнес он наконец.

Она резко повернулась к нему:

— Уверяю вас, я имею больше понятия о чести, чем многие из тех, кто спит под этой крышей сегодня, мистер Редмонд.

Их взгляды встретились, и Майлс задался вопросом, не включила ли Синтия и его в число этих людей. Он вспомнил о леди Мидлбо. Третий этаж, четвертая дверь налево. Вот где он должен находиться в данный момент.

Она восприняла его молчание как извинение. И не ошиблась.

— А в чем заключалась сегодняшняя игра? — Ему действительно хотелось это знать.

— Мы должны были выпивать по бокалу, когда леди Джорджина говорила: «О, мистер Редмонд! Как интересно!»

Майлс был поражен. Кто бы мог подумать, что Синтия замечает подобные вещи. И вновь он разрывался между весельем и гневом.

Джорджина действительно слишком уж часто повторяла эти слова.

— Возможно, она находит меня интересным, — сухо заметил Майлс.

— Возможно, — согласилась Синтия с явным скептицизмом.

Майлс не мог не улыбнуться. Синтия же снова пошевелилась, и платье натянулось на ее груди, вызвав у Майлса знакомое напряжение в чреслах.

— Леди Джорджина очень мила, — добавила она таким тоном, словно в чем-то его обвиняла.

— Вряд ли ее можно за это винить, — быстро нашелся Майлс.

Его замечание показалось им обоим забавным, и они обменялись улыбками. Дымок ее сигары витал над ними как паутина, готовая опуститься.

«Уходи сейчас же, дурак», — сказал себе Майлс.

— Вы думали о том, что ваша брачная жизнь может оказаться крайне тоскливой, мисс Брайтли?

Она устремила на него долгий взгляд, затем отчетливо произнесла:

— Тоскливой, но богатой.

Майлс замер.

А затем его охватила ярость, возникшая ниоткуда и вместе с тем отовсюду.

Эта ярость заставила его пересечь комнату и опуститься на колени перед Синтией. Она уставилась на него широко распахнутыми голубыми глазами. А кончик сигары ярко тлел между ее пальцами точно третий обвиняющий глаз.

Майлс взял сигару из ее пальцев и швырнул в огонь. Казалось, они с равным изумлением наблюдали, как сигара зашипела и вспыхнула, исчезая в язычках пламени.

Воцарилось молчание. Майлс смотрел на огонь, чувствуя себя странно опустошенным. Поленья потрескивали и шипели, словно протестуя против своей судьбы, но постепенно за шумом пламени он стал различать дыхание Синтии.

Повернув голову, он обнаружил, что она смотрела не на огонь.

Она смотрела на него — с выражением, которое тут же исчезло, когда он повернулся. На ее лице и шее играли отблески пламени, грозившие поглотить ее как поленья в камине.

Словно со стороны, Майлс наблюдал за своей рукой, потянувшейся к Синтии и коснувшейся ее подбородка.

У нее перехватило дыхание, и у него тоже.

Но он был не в силах остановиться, а она не сделала ни малейшего движения, чтобы остановить его.

Двумя пальцами, медленно и нежно, он прошелся по изящной линии подбородка. Как бдительная дуэнья, он следил за собственными пальцами, скользившими по ее горлу, гладкому, как шелк, и пугающе уязвимому — бился пульс, проталкивая кровь по ее жилам и насыщая кожу теплом, согревавшим его пальцы. Казалось, каждая клеточка его тела ожила и встрепенулась, упиваясь этими ощущениями. Добравшись до ключицы, его пальцы нарисовали замысловатую фигуру у основания ее изящной шеи.

— Я не хочу вас, — прошептала она севшим голосом.

Но Майлсу, как истинному исследователю, требовались доказательства. Его пальцы скользнули чуть ниже, туда, где начиналась бледная возвышенность ее груди, и он снова ощутил лихорадочное биение ее сердца. Он помедлил, мстительно упиваясь этим биением, затем посмотрел на нее в упор.

Это было единственное предупреждение, которое она получила, прежде чем он запустил указательный палец в манящую ложбинку, видневшуюся в вырезе ее платья.

Синтия тихонько ахнула, откинув назад голову и сделав судорожный вдох.

— Я тоже не хочу вас, — прошептал в ответ Майлс; он тоже перешел на шепот, так как это вполне уместно, когда разговариваешь с девушкой в темноте, поглаживая ее.

Синтия невольно улыбнулась, как бы признавая их обоюдную ложь.

Когда Майлс наконец извлек свой палец из шелковистого ложа, его тотчас пронзило такое острое желание, что он содрогнулся всем телом. Но будучи человеком методичным, он повторил «путь» в обратном порядке — прошелся пальцами по ее груди, шее и подбородку.

И тут вдруг Синтия повернула голову, прижавшись щекой к его ладони. В тот же миг глаза ее медленно закрылись, и она тихо вздохнула.

Майлс погладил ее щеку большим пальцем. Боже, он не находил слов, чтобы описать свои ощущения.

Они оба творили нечто опасное и глупое, что не могло закончиться ничем хорошим. Возможно — приятным, но никак не хорошим.

А если это была игра, то слишком уж расчетливая. Майлс не любил такое качество в людях, ему не нравилось хитрить, добиваясь своей цели. Это напомнило ему об отце, вызвав чувство протеста, и он досадовал на Синтию, пробудившую в нем эту черту. Ему не нравилось, что его руки дрожали, наводя на мысль, что он был глуп и наивен, принимая то, что он испытывал к женщинам до сих пор, за желание. Теперь Майлс знал: это был всего лишь… аппетит, который он мог легко утолить.

Но его нынешнее чувство… оно было ему неподвластно.

Он опасался, что никогда не насытится, даже уступив ему.

К черту игры! Он привык действовать напрямую.

Майлс скользнул рукой к ее затылку и нащупал пальцами ряд крохотных пуговиц на спинке платья. Не успела она опомниться, как он расстегнул верхнюю.

Синтия напряглась. Он расстегнул вторую. «У нее есть голос, — напомнил он себе. — Она может воспользоваться им, если хочет, чтобы я остановился. Она в состоянии вскочить с дивана и в возмущении влепить мне пощечину».

Синтия не выказала ни малейшего протеста.

Тем не менее, он счел своим долгом предоставить ей эту возможность и помедлил, вопросительно глядя на нее.

Но она лишь чуть отвернулась. «Видимо, — предположил Майлс, — чтобы сделать вид, будто ей не предлагали выбор». При этой мысли его с новой силой захлестнуло вожделение. А его естество стало твердым… как топор, пришло ему в голову, хотя это сравнение вряд ли было поэтическим.

Он проворно расстегнул оставшиеся пуговицы, благо петли растянулись из-за застегивания и расстегивания в течение двух сезонов балов и вечеринок, что свидетельствовало о стесненных обстоятельствах Синтии Брайтли. Но Майлс даже не задумался об этом.

Он сгорал от нетерпения.

Наконец с застежкой было покончено, после чего лиф платья расслабился на ее груди. Синтия сглотнула и повернула к нему голову. Майлсу показалось, что он заметил выражение нерешительности на ее лице, освещенном неровными отблесками пламени. Чтобы не думать об этом, он зарылся лицом в изгиб ее шеи.

Завитки ее волос щекотали его щеку. Он вдохнул ее запах, сладкий и пряный. Наверное, ему следовало начать с поцелуя в губы, но он знал теперь, что может потерять над собой контроль, и мысль о том, чтобы снова испытать подобное потрясение, нервировала его.

Он удивил себя самого, лизнув ее шею.

Она вздрогнула и, следовательно, тоже удивилась.

Тем не менее, он вновь провел языком по жилке на ее шее. Синтия оставалась неестественно неподвижной и напряженной — как струна арфы.

Майлс немного растерялся. Может, она… шокирована или напугана?

Синтия издала сдавленный смешок.

Чудесно! Оказывается, она сдерживала веселье.

— Ради Бога, Редмонд… Вы же не спаниель. А я — не косточка, так что незачем меня облизывать, как…

Его язык коснулся мочки ее уха, и это мигом заставило ее замолчать.

Эта незамысловатая ласка ясно показывала, что Майлс знал о ее теле вещи, о которых она даже не подозревала. И Синтия, потрясенная откликом своего тела на одно лишь движение его языка, была заинтригована и ждала продолжения.

Майлс не заставил себя упрашивать.

Он погрузил кончик языка в ее ухо. Затем — еще раз, после чего прихватил губами мочку ее уха. Синтия прерывисто вздохнула, шевельнувшись на сиденье и вцепившись пальцами в мягкую обивку дивана — видимо, пыталась приспособиться к волнам наслаждения, которые захлестывали ее тело.

Майлс немного отстранился и нежно подул на то место, где только что находился его язык.

— О… о!.. — тихо отозвалась Синтия. Первое «о» означало понимание, второе, прерывистое, — возбуждение.

Ее рука, лежавшая на сиденье, дрогнула. Затем медленно поднялась и легла на его затылок, зарывшись пальцами ему в волосы.

Синтия признавала, что стала добровольной участницей происходящего.

Это напомнило Майлсу о его собственных руках, сейчас крепко сжатых в кулаки — словно из солидарности с его твердым, как рукоятка топора, естеством, распиравшим брюки. До смешного обрадованный тем фактом, что у него есть руки, он воспользовался ими, чтобы сделать то, что собирался сделать с самого начала, — спустить лиф ее платья.

Он осыпал поцелуями ее шею, дабы отвлечь Синтию от того факта, что его руки в эти мгновения стаскивали платье с ее плеч. А она, запрокинув голову и подставляя ему шею, тихонько стонала.

Наконец платье с тихим шелестом соскользнуло вниз. Синтия Брайтли осталась обнаженной до пояса. Майлс замер, любуясь ее грудью. А затем, прежде чем она успела осознать, в каком состоянии находится ее одежда, он обхватил ладонью шелковистую округлость и, склонив голову, принялся ласкать языком отвердевшую маковку.

Синтия издала звук, похожий на всхлипывание. Ощущения ее были такими сладостно мучительными, что она попыталась противиться им. Это было слишком хорошо, слишком необычно, — и она испугалась.

«А ведь обещала себе, что буду хорошей», — промелькнуло у нее.

Его язык совершал медленные движения вокруг ее соска, а пальцы поглаживали нежную кожу под грудью, рассылая по всему ее телу огненные молнии.

— Майлс!.. — Она хотела, чтобы он остановился.

И она знала, что не вынесет, если он остановится.

Он остановился.

Но только для того, чтобы подняться с пола. Выпрямившись одним быстрым движением, он расположился рядом с ней на диване и заключил ее в объятия, как будто пытался прикрыть ее наготу — словно не сам же ее и раздел.

Синтия даже не пыталась сопротивляться; когда же он накрыл ее губы своими, она пылко откликнулась на его поцелуй. Его язык вторгся в ее рот, и она с жадностью приняла его. Это была схватка губ и языков, жаркая и пьянящая, от нее захватывало дух и мутилось сознание. Такие поцелуи были для Синтии в новинку, но она быстро училась, возвращая Майлсу то, что он давал, и требуя большего.

Значит, вот что ей нужно — целовать его и слышать его глухие стоны, отзывающиеся вибрацией во всем ее теле.

И сознавать, что именно она тому причиной.

А его ладони тем временем скользили по ее обнаженной спине, гладя плечи и лопатки, оставляя на её коже обжигающие мурашки. Ей казалось, ее поглощают и боготворят одновременно.

И это было так чудесно, что к глазам Синтии подступили слезы.

Она резко отстранилась, упираясь ладонью в его грудь.

— Нет… — прошептала она прерывисто.

Майлс замер, не выпуская ее из объятий. И его темные глаза мерцали во мраке. Но где же… Куда делись его очки? Она даже не заметила, как он избавился от них.

Интересно, о чем он думает? Что чувствует? Она не смела спросить.

Тут Синтия попыталась вспомнить, что собиралась сказать. И вдруг обнаружила, что обхватила ладонями лицо Майлса и привлекает его к своим губам.

Она боялась самой себя.

Прервав поцелуй, она потянулась к его рубашке, в изумлении уставившись на свои пальцы, словно не могла отвечать за их действия, когда они расстегнули первую пуговицу. Майлс затих, но она даже не взглянула на него — сосредоточилась на пуговицах, пока не расстегнула все четыре. Затем осторожно развела его рубашку в стороны и выгнулась, так что ее обнаженные груди прижались к его обнаженной груди.

Майлс сделал глубокий вдох и шумно выдохнул.

— Вот так, — шепнула Синтия самой себе. Ей казалось, она разрешила какую-то важную для нее загадку.

Но откуда ее тело знает, чего она хочет? И как она могла позволить ему управлять собой?

Скользнув руками под рубашку Майлса, она прижала ладони к его жаркой влажной груди и ощутила гулкое биение его сердца под шелковистой порослью волос, покрывавшей прекрасно развитые мускулы. Да, Майлс Редмонд был мужчиной в полном смысле этого слова.

И словно для того, чтобы подчеркнуть этот факт, он схватил ее запястье и притянул ее руку к своему естеству.

— Вот так, — прохрипел он.

Хриплый голос испугал и в то же время возбудил Синтию, и она, глухо застонав, прикрыла глаза, наслаждаясь чудесными ощущениями. Затем, охваченная любопытством, она крепко сжала пальцы, пытаясь определить размер и контуры возбужденной мужской плоти.

— Еще, — хрипло прошептал Майлс, содрогнувшись. — Еще…

Синтия выполнила его просьбу, и он простонал:

— О, Матерь Божья!

Тут его руки скользнули вниз, и он, обхватив ягодицы Синтии, приподнял ее и грубовато прижал к своему естеству, такому твердокаменному, что ей стало больно. Но это нисколько ее не испугало, — напротив, желание ее с каждым мгновением усиливалось.

Внезапно почувствовав прохладу на своих лодыжках, Синтия осознала, что он задирает ей подол. Ее тело напряглось, как тетива лука, и она, обвивая руками шею Майлса, развела в стороны ноги.

— О, пожалуйста… — шептала она дрожащим голосом.

Она не знала, о чем просит, что имеет в виду и чего хочет на самом деле. Это был голос ее тела, а не сознания.

— Синтия, — глухо отозвался он, и ее имя прозвучало в его устах как предостережение и мольба одновременно. — Синтия…

Оглушенная собственным дыханием, она почувствовала, как его руки скользнули вверх по ее чулкам, добравшись до бедер, а затем двинулись дальше, все ближе к источнику мучительного томления, терзавшего ее.

— Боже!.. — простонал Майлс. Приподняв ее бедро, он закинул ее ногу на свою, так что его чресла прижались к ее промежности.

— Майлс… — Ее голос дрогнул. — Майлс, я…

Снова застонав, он потянулся к застежке на своих брюках и расстегнул две пуговицы. Потом остановился.

— Синтия… мы не должны… — Он тихо выругался и отстранился от нее.

Их руки и ноги так переплелись, что у Синтии возникло ощущение, будто от нее отрывают ее собственные конечности, когда он резко сел, упершись ладонями в бедра. Его широкая спина вздымалась и опускалась, как кузнечные меха.

Секунду-другую он просто сидел, прерывисто дыша. Затем уронил голову на руки.

Все еще распростертая на диване, полуобнаженная и растрепанная, Синтия наблюдала, как Майлс пытается овладеть собой. Ей хотелось коснуться его, но она не осмеливалась.

Ведь он поступил правильно.

Наконец он повернулся к ней. Очень медленно, словно ему было больно двигаться. Даже в темноте она могла видеть выражение его лица — изумленное и жесткое от гнева, который они, казалось, всегда возбуждали друг в друге.

— И это далеко не все, мисс Брайтли.

Его слова подействовали, на Синтию отрезвляюще. Даже пощечина не возымела бы такого эффекта.

Ее подозрения подтвердились. Майлс знал, как отчаянно она желает его. Он знал, чего она хочет, даже если она сама не до конца понимала себя.

И он оставил ее желать большего. Гадать о большем. Прекрасно зная, что у нее нет ни малейшего шанса удовлетворить свое любопытство и желание.

С отрезвлением пришел стыд.

Прикрыв руками обнаженную грудь, Синтия неловко нащупала лиф платья и подтянула его вверх, глядя на мужчину, который явно боролся с собственным смятением и срывал на ней свою досаду.

И она не могла сердиться на него, хотя очень хотелось. В его действиях не было умысла, и она чувствовала его переживания так же верно, как свои собственные.

Увидев его очки на столике перед камином, Синтия взяла их и надела ему на нос — жестом настолько инстинктивным и естественным, что это удивило их обоих.

Он издал короткий звук, похожий на смешок.

Они сидели в молчании — рядом и вместе с тем раздельно.

Внезапно он вытащил из коробки сигару и подался вперед, протянув ее к огню. Кончик вспыхнул.

Он протянул сигару Синтии:

— Я подумал, что вам, возможно, захочется расслабиться.

Синтия тупо уставилась на сигару. Затем взяла ее трясущейся рукой и уставилась на нее так, словно забыла, что это такое.

— Кстати, эффект будет гораздо более расслабляющим, если вдыхать дым.

Синтия резко повернулась к нему. Выходит, этот тип знал с самого начала, что она притворялась.

Майлс слабо улыбнулся, пытаясь разрядить ситуацию шуткой.

Но неужели он действительно все знал заранее? Внезапно ей показалось чудовищной несправедливостью, что у него имелось такое преимущество перед ней. Черт бы его побрал с его проницательностью и дотошностью!

Ей вдруг тоже захотелось уронить голову на руки, уступив минутной слабости. Но нет, Синтия с вызовом взглянула на него.

Вскинув подбородок, устремив на него твердый взгляд.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Затем Майлс встал, заправил рубашку в брюки, проворно застегнул все пуговицы и при гладил ладонями волосы, пребывавшие в живописном беспорядке.

«Прекрасные волосы, такие мягкие и густые», — подумала Синтия, непроизвольно сложив большой и указательный пальцы, словно хотела пощупать их.

Майлс привел себя в порядок и помедлил в нерешительности. Наконец открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал, молча покачав головой.

После чего поклонился — как после светской беседы — и вышел из комнаты.

Глава 13

На следующий день четверо из них отправились в цыганский табор.

Гудкайнд содрогнулся при одной только мысли о предсказании судьбы, леди Уиндермир и леди Мидлбо отбыли с визитом к соседям, а лорд Милторп поехал к другому соседу, чтобы поговорить о лошади, которую собирался купить.

Майлс Редмонд и леди Джорджина остались дома.

— Сдается мне, что скоро Майлс будет греметь брачными оковами, — заметил Джонатан.

Никто не ответил на это замечание. Вайолет, страдавшая от вчерашних возлияний, издала неопределенный звук, а Аргоси одарил Синтию взглядом, полным многозначительной таинственности.

Синтия забралась в карету, погруженная в свои мысли, но прилагала все усилия, чтобы скрыть этот факт, поскольку Аргоси был рад ее обществу и полон энтузиазма.

При свете дня Пенниройял-Грин выглядел очаровательно. Трактир и каменная церквушка располагались напротив друг друга, явно смирившись с тем фактом, что их посещала одна и та же публика. В самом центре городка росли два огромных дерева, а вдали, на холме, высилось здание «Академии мисс Эндикотт для юных леди», которую горожане между собой называли «Школой для своенравных девиц». Перед школой раскинулось широкое пространство, усыпанное ярко-красными маками, трепетавшими на ветру.

— Нам следовало бы давно поместить туда Вайолет, — сказал Джонатан, обращаясь к Синтии.

— Это было бы неразумно, — отозвалась Вайолет, бледная от шерри, выпитого накануне. — Я бы подняла мятеж.

— Не сомневаюсь, — согласился Джонатан, зевнув. Он допоздна играл в бильярд с Милторпом и Аргоси и выпил намного больше, чем его сестра или Синтия.

Голова Синтии была слегка затуманена, но она привыкла к фривольной жизни и легко переносила шерри. И если она была подавлена, то совсем подругой причине.

— Лично я уверена, что узнаю от цыган, что мне предстоит долгое морское путешествие и встреча с высоким смуглым незнакомцем, — заявила Вайолет.

Джонатан рассмеялся:

— Я был бы только рад, если бы ты отправилась в долгое морское путешествие.

Вайолет лягнула брата ногой.

— Какие дети… — снисходительно заметила Синтия.

Но все же ее очаровывали, а порой и раздражали, лишая душевного покоя, отношения молодых Редмондов — их легкость, игривость, взаимная привязанность, воспринимаемая как должное, семейная гордость и деньги. Ей хотелось того же. Для своих детей.

Да, ей хотелось иметь детей. Хотелось иметь семью.

Аргоси перехватил ее взгляд и тепло улыбнулся. Его бедро находилось не более чем в трех дюймах от ее бедра.

Теперь она видела собственные бедра совсем в другом свете — с тех пор как раздвинула ноги перед Майлсом Редмондом. Одного воспоминания об этом оказалось достаточно, чтобы Синтия ощутила слабость и сжала кулаки, вцепившись в собственную юбку.

— Майлс побывал в долгом морском путешествии. И вернулся, — заметил Джонатан.

— Майлс всегда возвращается, — согласилась Вайолет. — Где бы он ни был. Он вполне надежный.

Оставив «вполне надежные» объятия Майлса, Синтия пожелала спокойной ночи пауку Сьюзен и котенку. Она была уверена, что всю ночь пролежит без сна, страдая от расстроенных чувств и неудовлетворенного желания (а если и будет засыпать, то ненадолго, и просыпаться же будет от кошмаров).

Однако ничего подобного не случилось. Странно, но в ее комнате было что-то такое, что действовало на Синтию как успокаивающее. Возможно, благодаря Майлсу. Ведь именно он подарил ей котенка, теплое тельце которого поочередно вибрировало на ее животе, коленях и, наконец, на ее голове — по крайней мере, так было, когда она проснулась.

Она проспала всю ночь как убитая. Еще одно чудо.

«И это далеко не все, мисс Брайтли», — сказал он. И едва лишь Синтия вспомнила его слова, как ее пронзило желание, такое острое, что перехватило дыхание.

Аргоси таинственно улыбнулся, адресуя свою улыбку только ей. Интересно, почему его близость, его красивые черты не вызывают у нее приступ слабости? Почему она не тает, воображая, как прижимается к нему, обвивая его ногами?..

— Цыгане бывают здесь каждый год? — поспешно спросила она, чтобы изгнать Майлса из своих мыслей.

— Да, насколько я помню, — отозвался Джонатан. — Я давно знаю семью Эрон. В детстве нам иногда разрешали посещать их представления. Мне они нравятся. Возможно, они воры и мошенники, но я не назвал бы их плохими людьми. Однако предсказание будущего — чистый вздор. — Он снова зевнул.

Синтия с Аргоси обменялись снисходительными взглядами.

Вскоре карета остановилась у края широкой луговины, зеленой и холмистой, словно одеяло, небрежно скомканное на постели. Из-за дальнего холма, закрывавшего обзор, доносился мужской смех, стук копыт и гортанный цыганский говор.

Они услышали резкий окрик:

— Сэмюел!

И вновь раздался взрыв смеха.

Вокруг костра высилась добрая дюжина шатров, установленных по кругу. Костер почти догорел, и над тлеющими углями висел котелок, источавший аппетитный запах. Собака, дремавшая около одного из шатров, вопросительно подняла голову и снова улеглась, решив, что гости не заслуживали того, чтобы из-за них беспокоиться. Очевидно, они были далеко не первыми, кто посетил табор в последние недели в надежде узнать свою судьбу по ладони.

Заинтригованные доносившимся из-за холма шумом, они в молчаливом согласии поднялись на вершину и посмотрели вниз.

Синтия замерла, затаив дыхание.

Через луг изящным галопом скакала лошадь медного оттенку. На спине лошади стоял стройный мужчина. Раскинув руки, как парящая в воздухе птица, он покачивал ими, как крыльями — то едва заметно, то быстрее.

Зрелище было настолько невероятным, что казалось, все они грезили наяву.

При звуках басовитого смеха они резко повернули головы и заметили еще одного мужчину, широкоплечего и приземистого, державшего под уздцы норовистую гнедую лошадь в белых «чулках». Он что-то громко крикнул по-цыгански, снова упомянув Сэмюела. Судя по всему, это была похвала, а молодого человека, стоявшего на спине лошади, наверное, звали Сэмюелом.

Затем коренастый мужчина вскочил на свою лошадь и пустил ее в галоп.

— Это акробаты, показывающие трюки на лошадях, — сообщил Джонатан. — Они путешествуют по стране, зарабатывая деньги на ярмарках.

Второй наездник принял стоячее положение, и обе лошади, направляемые движениями ступней и командами на цыганском, понеслись быстрой рысью навстречу друг другу.

Вайолет схватила Синтию за локоть.

— Что они творят? Мне страшно даже смотреть!

Но разумеется, она не только смотрела, но упивалась этим зрелищем, охваченная возбуждением. Джонатан и Аргоси — обоих тянуло ко всему, что могло их искалечить или убить; так, во всяком случае, казалось Синтии, — тоже не отрывали глаз от наездников.

Лошади поравнялись, и мужчины одновременно подпрыгнули.

Четверо зрителей дружно ахнули, а Вайолет сжала локоть Синтии.

Последовало мгновение, показавшееся им бесконечно долгим, пока мужчины парили в воздухе, меняясь лошадьми. В результате коренастый мужчина аккуратно «приземлился» на спину лошади своего стройного партнера. Сэмюел же промахнулся, врезавшись в бок гнедой лошади, и после тщетной попытки ухватиться за что-нибудь позорно соскользнул на землю.

Вайолет рассмеялась, но тут же прикрыла рот ладонью.

Собака, мирно дремавшая до сих пор, вскочила, яростно виляя хвостом, и понеслась к распростертому на земле цыгану, словно только и дожидалась подобной возможности. А Сэмюел приподнялся и посмотрел вслед своей кобыле, которая потрусила дальше как ни в чем не бывало. Затем, прикрыв глаза ладонью от солнца, хмуро покосился на зрителей и пробурчал:

— Рад, что развеселил вас, господа.

— Я тоже рада, — бодро отозвалась Вайолет.

Джонатан метнул в нее укоризненный взгляд, который она проигнорировала.

— Я мог пострадать, — заявил цыган.

— Но вы же не пострадали, — резонно возразила Вайолет. — Во всяком случае, не очень. Правда?

— Пожалуй, — согласился Сэмюел после короткой паузы. Казалось, падение ничуть его не обескуражило.

Потрепав желтого пса за уши, он сказал несколько слов по-цыгански, заставивших пса еще яростнее завилять хвостом, затем обратился к своему партнеру куда менее любезным тоном. Тот вскинул руки и разразился весёлой тирадой. Сэмюел в ответ рассмеялся.

— Первая часть выступления была очень эффектной, — заметила Вайолет, пытаясь оправдаться.

Синтия сжала ее локоть, хотя и не была уверена, что подруга не воспримет этот жест как поощрение.

— Правда? Может, хотите попробовать? — отозвался молодой цыган саркастическим тоном.

— А можно?

— Вайолет! — предостерег сестру Джонатан. На этот раз в его голосе прозвучали резкие нотки. — Майлс убьет тебя.

Сэмюел свистнул сбежавшей гнедой, которая мирно щипала траву. Когда лошадь приблизилась легкой иноходью, он ухватился за узду и поднялся на ноги. Затем, с лошадью в поводу, он направился к зрителям.

У этого цыгана были удивительные глаза — зеленые, как листья ольхи, и невероятно чистого оттенка, словно в его роду не было никого с глазами другого цвета. Узкий нос с горбинкой слегка нависал над полными губами, изогнутыми в форме сердца. В каштановых волосах, убранных за уши, поблескивали медные пряди. Кожа тоже отсвечивала медью, будучи немногим светлее, чем шкура его лошади.

Словом, красивый дьявол. Молодой, стройный, экзотический.

Синтия немедленно откликнулась на экзотику. Она вовсе не была безразлична к красивым дьяволам.

Но он, казалось, видел только Вайолет, а та, к неудовольствию ее брата, нисколько не возражала против внимания цыгана и отвечала ему тем же.

— У вас почти цыганские глаза, госпожа, — сказал Сэмюел, словно отвечая на ее вопрос. — Почти такие же красивые.

От такой дерзости глаза Вайолет расширились. Джонатан и Аргоси придвинулись к ней ближе, так что она оказалась между ними.

Коренастый цыган что-то сказал Сэмюелу на своем языке. Судя по тону, это было предостережение. Сэмюел удивленно встрепенулся и пристально посмотрел на стоявших перед ним мужчин.

— О, мистер Редмонд! — Цыган поклонился Джонатану. — Прошу прощения. Я не узнал вас. Из-за шляпы. Она скрывает лицо. — Он улыбнулся, коснувшись своего лба ладонью.

Джонатан, принявший стойку защитника сестры, теперь несколько расслабился.

— Как дела, Сэмюел? Давно не виделись…

— Два года. Я путешествовал со своим дядей, — он указал на коренастого мужчину, — чтобы научиться управляться с лошадьми.

Последовало короткое молчание, которое Джонатан поспешил нарушить:

— Ты покажешь мне, как скакать на лошади и как…

— Господи, ни в коем случае, господин! Я не сумасшедший, а вы не цыган. Мы делаем это за деньги, а не ради забавы, — добавил он деловито. — Вы переломаете себе кости. Ваш брат убьет меня за это.

— Цыгане все делают за деньги, — вставил Аргоси.

— Ваш друг прав, — бодро отозвался Сэмюел, устремив любопытный взгляд на Аргоси.

— Энтони Кордел, лорд Аргоси, — представил его Джонатан.

Аргоси поклонился поистине с королевским величием.

Ответный поклон Сэмюела, хоть и низкий, выглядел театральным, если не насмешливым.

— Моя сестра мисс Вайолет Редмонд. И ее подруга мисс Синтия Брайтли, — продолжил Джонатан, выделив слово «сестра» суровыми нотками.

Глаза Сэмюела на секунду расширились, и он коротко кивнул.

— Я еще не имел удовольствия встретиться с вашей сестрой, мистер Редмонд. Вы приехали с какой-то целью, господа? Завтра мы снимаемся отсюда. — Он указал на лагерь.

— Мы надеялись, что нам предскажут судьбу, — сообщила Синтия.

Сэмюел одарил ее ослепительной улыбкой.

— Вот как?! Вы хотите, чтобы вам погадали, госпожа? Он снова улыбнулся, это была улыбка опытного соблазнителя. Синтия же обожала флирт. Стоявший рядом с ней Аргоси встрепенулся — как молодой ястреб, взъерошивший перья при виде угрозы.

— Отлично! Но нужно соблюдать осторожность. Вайолет тоже притихла, как зачарованная глядя на молодого цыгана. Но он, казалось, забыл о ней. Или остерегался флиртовать с дочерью важной персоны.

— Что ж, прекрасно, — кивнул Сэмюел. — Следуйте за мной.

Четверо гостей последовали за слегка прихрамывающим цыганом; тот вел в поводу гнедую лошадь, а желтый пес побежал за ним по пятам.

— Наверное, краденая, — пробормотал Аргоси. — Я про лошадь…

— Возможно! — кликнул Сэмюел через плечо. — Я не помню!

Когда они подошли к третьей по счету палатке, он ненадолго исчез внутри, затем вернулся со смуглой девицей, облаченной в бежевые и коричневые тона. Ее скромная одежда с лихвой компенсировалась пышной гривой кудрей. Синтия насчитала девять шпилек в ее прическе, но их было недостаточно, чтобы укротить блестящие черные завитки, падавшие девице на лоб. У нее были круглое лицо цвета чая с молоком и светло-карие глаза.

— Я погадаю вам, господа, — сказала девушка. — Но вначале я хотела бы увидеть ваши деньги.

— Марта! Иди-ка отсюда! — раздался окрик из соседней палатки. Сердитый голос принадлежал высокой красивой женщине с проседью в темных волосах. — У тебя еще недостаточно опыта, чтобы гадать. Займись-ка лучше делом. — Она перешла на цыганский, разразившись короткой тирадой. Девушка помрачнела и поспешно скрылась в палатке.

Вздохнув, женщина повернулась к Сэмюелу и сделала ему выговор. Он явно оправдывался, бросая взгляды на Синтию. Женщина закивала.

Сэмюел отбыл, помахав гостям и бросив быстрый взгляд на Вайолет.

— Пойдемте со мной, друзья, — любезно предложила женщина. — Я миссис Леонора Эрон. Тетя Сэмюела. Я должна увидеть цвет ваших денег, прежде чем начну гадать.

— Сколько? — деловито осведомился Джонатан.

Цыганке хватило секунды, чтобы оценить своих спутников — дорогую одежду, сшитую по последней моде, начищенную до блеска обувь и идеально чистые перчатки. За всем этим великолепием наверняка следили слуги.

— Шесть шиллингов, — последовал ответ, сопровождаемый безмятежной улыбкой.

Синтия кашлянула, восхищенная нахальством и проницательностью цыганки. Это была стоимость поездки на почтовой карете от Лондона до Эдинбурга.

Аргоси пожал плечами. Вытащив из кармана кошелек, он отсчитал шесть шиллингов и протянул их женщине, а та подвергла каждую монету оскорбительно тщательному изучению.

Все монеты прошли проверку. После чего цыганка поманила своих аристократических гостей в палатку. Там пахло сушеными травами и горела масляная лампа, бросавшая на стены зловещие тени. Глядя на Джонатана и Аргоси, державшихся близко друг к другу, Синтия подумала, что их тени — даже вместе взятые — меньше одного Майлса Редмонда.

При этой мысли она расправила плечи и вскинула подбородок. Аргоси очень хорош собой, а его кошелек — бездонный. И он сейчас рядом с ней — улыбающийся и готовый к тому, чтобы сверхъестественные силы убедили его, что она, Синтия, должна стать частью его будущего.

* * *

Майлс плохо спал ночью. Впрочем, целый кофейник очень крепкого черного кофе и утренняя корреспонденция вернули его к жизни и подняли настроение. За утро он сломал полдюжины печатей на письмах от членов Королевского общества. И все эти люди выражали энтузиазм по поводу его будущей экспедиции и предлагали свое время и силы для ее осуществления.

Майлс наслаждался этим фактом, испытывая глубокое удовлетворение. Он ни разу не усомнился, что вернется на Лакао с более основательной экспедицией, потому что всегда добивался того, что задумал.

Но ему казалось, что могут потребоваться годы, чтобы собрать необходимые средства. А до этого…

До этого его мечта о возвращении на Лакао была столь же далека, как его свадьба — так он полагал. И вот вдруг все изменилось. Майлс представил восторг, с которым он объявит, что экспедиция полностью обеспечена финансами.

Эта мысль заставила его задуматься о страсти и формах, которые она принимает.

Он подумал о Синтии, сидящей в карете рядом с Аргоси на пути в цыганский табор. Ничто так не способствует близости, как тесное замкнутое пространство. Она будет стоять рядом с ним в шатре, слушая предсказания судьбы. Конечно, Джонатан и Вайолет тоже будут там. И ничего непристойного не случится, ведь Аргоси — джентльмен.

Но мысль о Синтии в полумраке, рядом с мужчиной, который в один прекрасный день получит привилегию — нет, право! — касаться ее, когда пожелает…

Майлс бесцеремонно вернул свои мысли к другой своей страсти, к другому миру, где главенствовали Лакао, экспедиция и девушка, располагавшая средствами для всего этого. Следовательно, сказал он себе, она тоже должна быть частью этой страсти, Что же касается другой девушки… Нет-нет, он должен мыслить рационально и не должен подчиняться безумным желаниям плоти.

Встав из-за стола, Майлс направился к лестнице. Он чуть не опоздал на встречу с леди Джорджиной. Он пригласил ее на прогулку еще вчера, когда стало ясно, что все остальные будут заняты. И еще потому, что считал это своей обязанностью.

Она послушно ждала в холле, одетая в муслиновое платье с бледно-желтыми полосками точно такого же оттенка, как ее волосы. Майлс помедлил, украдкой разглядывая ее со своей позиции на лестнице. Она крепко сцепила перед собой руки, затянутые в белые перчатки, лицо же ее было скрыто за широкими полями соломенной шляпки, украшенной шелковыми цветами.

Ничто в облике Джорджины не вдохновляло его на поэтические эпитеты. В ней не было ничего, что заставило бы его затаить дыхание. И даже настроение у него нисколько не изменилось, когда он увидел ее.

Он смотрел на Джорджину, пытаясь представить, как она стоит в его доме, встречая гостей. И как он лежит в постели, накрывая ее пышное белое тело, глядя в ее робкие серые глаза…

Его не увлек ни один из этих образов — они просто не желали формироваться в его мозгу, что казалось предательством по отношению к Джорджине. Это было смешно, тревожно и приводило в замешательство.

«По крайней мере она восхищается мной», — утешил себя Майлс. Он видел это восхищение в ее глазах, просиявших, когда она услышала его шаги на лестнице. Это было лестно… и незаслуженно.

Хотя, возможно, это признак того, что девушка обладает определенной чувствительностью. Ей следовало бы увлечься Джонатаном. Или Аргоси, который в данный момент сидит в карете с…

— Прекрасный день для прогулки, леди Джорджина. Почему он всегда начинает с погоды? Наверное, потому что банальности — это язык, который все понимают.

— О да! — согласилась она.

— Возможно, ледибоптера тоже захочет подышать свежим воздухом. — Он специально исказил слово, чтобы поддразнить ее.

— О да! — отозвалась она с тем же энтузиазмом. Майлс подавил вздох. Похоже, его чувство юмора ей чуждо. Но он вовсе не считал Джорджину недалекой. Когда она проникнется его мыслями и идеями, они, возможно, превратятся в ее собственные.

Но тут его посетила утешительная, хотя и вероломная мысль. Пожалуй, не будет большой жертвой оставить ее дома, когда он отправится в экспедицию. И возможно, это вполне достаточная причина, чтобы жениться на ней.

Когда они вошли в сад, мимо пролетела голубая бабочка. Но Майлс не стал указывать на нее своей спутнице. Почему-то ему не хотелось говорить с ней об этом.

Глава 14

Войдя в шатер, они увидели уже знакомую им молодую цыганку с буйной гривой кудрей; та возилась в углу, укладывая вещи в сундук. Как и сказал Сэмюел Эрон, табор готовился к отъезду.

— Прошу вас, садитесь, господа, — сказала Леонора Эрон, сделав неопределенный жест рукой.

В шатре не было стульев.

Вайолет бросила скептический взгляд на пол, но он казался вполне чистым, да и во всем шатре пахло чистотой, как в аптеке или в приемной доктора.

Джонатан издал страдальческий вздох, вытащил носовой платок и расстелил его на земле. Вайолет опустилась на него на колени, и все остальные последовали ее примеру, став на колени в кружке света.

— Как вы угадываете будущее? — спросил Аргоси, слегка задыхаясь от нетерпения. Его колено дерзко коснулось колена Синтии, отстранилось и снова коснулось. Очевидно, эти манипуляции и сказались на его дыхании.

Но Синтия не шелохнулась; она смотрела на тени на противоположной стенке шатра, и ее охватывало тягостное чувство.

Внезапно тени шелохнулись — это Аргоси повернулся к ней с беспечной улыбкой, сверкнув белыми зубами.

— Я погадаю вам по руке и листьям, — сказала Леонора. — Марта, принеси чайник.

Девушка выпрямилась и выскочила из шатра, но перед тем стрельнула глазами в каждого из молодых людей. Джонатан ей улыбнулся — в отличие от Аргоси, все внимание которого было поглощено гаданием.

— Вы будете гадать по руке и листьям для всех нас?

— Тогда с вас еще шесть шиллингов, — с невозмутимым видом ответила Леонора.

— Но миссис Эрон!.. — встревожился Джонатан.

Аргоси вытащил свой кошелек и заглянул в него.

— Я могу дать вам три шиллинга.

— Шесть шиллингов, чтобы погадать по листьям для всех вас, — повторила Леонора мягко, но непреклонно.

Аргоси посмотрел на Джонатана, тот пожал плечами и развел в стороны руки, давая понять, что у него ничего нет.

— Трех шиллингов за меня и мисс Брайтли достаточно? — Аргоси снова одарил Синтию одной из своих заговорщических полуулыбок.

— Вполне. — Леонора тоже улыбнулась. — Вообще-то столько стоит чай, — добавила она, как бы оправдываясь. — Я не могу гадать бесплатно.

— Да, конечно, — отозвался Аргоси со скукой в голосе.

Синтия усомнилась, что ему приходилось задумываться о стоимости чего-либо. Возможно, он даже не знал, сколько стоит чай. Впрочем, цыгане — ужасно хитрые. Вряд ли цена чая имела отношение к сумме, которую они просили за гадание.

Вернулась Марта с чайником и помедлила в свете лампы, чтобы дать возможность Джонатану и Аргоси хорошенько ее рассмотреть. Леонора прикрикнула на нее по-цыгански. Надувшись, девушка вручила ей чайник и неохотно ретировалась в угол.

Леонора насыпала в две неглубокие белые чашки душистые листья и залила их крутым кипятком. Затаив дыхание, Синтия наблюдала, как вода темнеет, превращаясь в чай.

— Пока чай заваривается, я погадаю вам по ладони, господин. Дайте мне вашу руку, — сказала Леонора, обращаясь к Джонатану.

Бросив хмурый взгляд на сестру, Джонатан протянул цыганке ладонь.

Аргоси затаил дыхание, подавшись вперед.

— У вас будет долгая-долгая жизнь… — промолвила Леонора, проводя пальцем по его ладони. — Вы разобьете чье-то сердце. Возможно, свое собственное…

— О нет! — нервно отозвался Джонатан, а остальные беспокойно заерзали.

Цыганка прищурилась, разглядывая морщинки под его мизинцем.

— У вас будет десять детей…

Джонатан вырвал руку — как будто она плюнула на нее. Глаза Леоноры расширились от удивления. Но Синтия подозревала, что цыганка правильно оценила характер Джонатана и точно знала, как он отреагирует на подобное известие.

— С меня хватит, — буркнул Джонатан.

Леонора пожала плечами.

— Теперь вы, мисс Редмонд.

Вайолет протянула ей руку грациозным жестом, словно даруя милость простолюдинке.

Леонора нахмурилась, вглядываясь в ее ладонь.

— Я вижу долгое морское путешествие, — сказала она с удивлением.

Вайолет закатила глаза.

— Да… дальняя дорога… и высокий темноволосый незнакомец…

— Лавей! — вдруг выпалила Марта со своего места в углу.

Все замерли в изумлении. Затем повернулись к молодой цыганке.

— В чем дело, детка? — резко спросила Леонора.

Марта пожала плечами.

— Слово просто… прозвучало в моей голове, мама. Во всяком случае, мне так показалось. Словно кто-то сказал мне на ухо: «Лавей…»

— Лавей? Кто это? Высокий темноволосый незнакомец? — Вайолет не отличалась особой доверчивостью, но слова гадалки возбудили ее любопытство. — Вы знаете кого-нибудь по имени Лавей? — поинтересовалась она, обращаясь ко всем присутствующим.

Все молча переглянулись.

— Ничего я не знаю, — буркнула Марта. — Лавей. И все.

Пришла очередь Вайолет с подозрительной поспешностью убрать свою руку.

— Может, теперь вы погадаете Аргоси? — предложила она, спрятав свои руки в складках юбки — словно опасалась, что гадалка обнаружит еще что-нибудь, написанное на ее ладони.

Леонора сказала что-то своей дочери, и та снова зашуршала в углу, укладывая вещи в сундук.

Аргоси не заставил себя упрашивать и быстро протянул цыганке руку. Она взяла ее и осторожно распрямила, задумчиво изучая ладонь.

— Это линия жизни, господин. — Леонора провела пальцем по линии, рассекавшей ладонь посередине. — И я вижу здесь… — Она помедлила. — Вижу, что вы женитесь в ближайшие два месяца. — Цыганка постаралась изобразить изумление. — И я вижу здесь… девушку. — Да-да, девушку со светлыми глазами. Она очень хороша собой. И далеко не тихоня. Но вы должны поспешить, если хотите заполучить ее. Вы не единственный мужчина, кто имеет на нее виды.

Аргоси явно встревожился и, повернувшись к Синтии, бросил на нее страстный взгляд. Та ответила ему улыбкой; она была готова расцеловать цыганку.

— Что еще вы видите? — спросил Аргоси, явно воодушевленный таким началом.

— Много удовольствий и приятных волнений. — Леонора провела пальцем по другой линии.

Аргоси покосился на Синтию и деликатно кашлянул. Затем обратился к гадалке:

— Не думаю, миссис Эрон, что вы готовы сообщить нам о природе этих удово…

— Утка! — вскрикнула Марта.

Все снова повернулись к ней. Леонора нахмурилась.

— Что-что? — переспросила она.

— Утка… пустая. — Марта была ужасно сконфужена тем, что говорила подобные нелепости.

Последовало длительное молчание.

— Проклятие, — пробормотал наконец Аргоси; он был весьма озадачен словами девушки. — Я так и думал.

— Какого черта, Аргоси?! — спросил Джонатан.

Аргоси покачал головой, потом взглянул на Синтию, явно нервничавшую.

Повернувшись к дочери, Леонора разразилась длинной тирадой на цыганском наречии. Девушка в ответ пожала плечами, сверкнув в полумраке белозубой улыбкой; судя по всему, она наслаждалась всеобщим вниманием. Тем не менее она послушно вернулась к своему занятию. Закончив упаковывать вещи, захлопнула крышку и заперла сундук, громко щелкнув замком.

— Теперь вы, госпожа? — Леонора повернулась к Синтии, поманив ее к себе.

Синтия протянула цыганке руку, и Леонора принялась рассматривать ее ладонь. Изучение ладони Синтии заняло довольно много времени.

Наконец цыганка проговорила:

— Я вижу… — Она помедлила в нерешительности. — Вижу свадьбу. Да, вашу свадьбу, госпожа. — Аргоси беспокойно поерзал, снова коснувшись коленом колена Синтии, на этот раз — более решительно. Его колено было на удивление костлявым, она чувствовала это даже через свои юбки и его брюки. — Правда, я не могу разобрать, блондин ваш жених или брюнет… Но он очень сильный мужчина…

Аргоси приосанился, поглядывая на Синтию.

«Очень сильный». Синтия вспомнила о вполне определенной паре рук. И о вполне определенных плечах. А также о темных глазах за стеклами очков.

Она улыбнулась Аргоси, и тот ответил ей пылким взглядом.

— И еще я вижу…

— Кровь! — вскрикнула Марта.

Все подпрыгнули. Вайолет схватилась за сердце. Синтия выдернула у гадалки свою ладонь, холодную и влажную. Кто-то задел чашку с остывшим чаем, и та опрокинулась.

Леонора поспешила сгладить эту неловкость.

— О, посмотрите! — воскликнула она, повернувшись к Аргоси. — В вашу чашку, господин. Листья образовали форму сердца. — Все уставились на чайные листья, которые прилипли к стенке чашки, образовав фигуру, которую при желании можно было принять за сердце. Но Аргоси повернулся к Марте и устремил на нее вопросительный взгляд. В конце концов, он был аристократом и привык, чтобы ему подчинялись.

Синтия же всерьез обеспокоилась. Девушка определенно обладала каким-то жутковатым даром и представляла собой угрозу. Своими беспричинными воплями она могла погубить ее, Синтии, будущее.

Молодая цыганка театрально закрыла лицо ладонями, мотая головой из стороны в сторону.

— О!.. Я вижу пистолеты! Они стреляют! Он падает! Кровь! Сколько крови! И все потому… — Она убрала руки от лица и устремила укоризненный взгляд на Синтию. — Потому что она… — Марта умолкла, с любопытством уставившись на Синтию.

В шатре повисло молчание — такое плотное, что казалось осязаемым. И все в изумлении таращились на Синтию.

— Милостивый Боже, — произнесла наконец Марта с восхищением. — А вы плутовка, госпожа, не так ли?

Нет нужды говорить, что на обратном пути в Редмонд-Гос в карете ощущалась неловкость. Казалось, все придерживались старой мудрости: безопаснее говорить с самими собой.

— Десять детей!.. — пробормотал мрачный Джонатай. — Разобью сердце…

— Как по-вашему, что она имела в виду, говоря о Лавее? — прошептала Вайолет. — Кто такой этот Лавей?

— Что утка была пустой, — размышлял вслух Аргоси. Его колено продолжало время от времени касаться колена Синтии, но менее дерзко, чем раньше. И вообще он казался рассеянным — словно был поглощен своими раздумьями.

— Если верить миссис Эрон, я выйду замуж, причем скоро! — бодро сказала Синтия в отчаянной надежде направить разговор в нужное ей русло. — Она производит впечатление разумной женщины. Не то что ее дочь.

— Не думаю, что я против долгого путешествия, — задумчиво произнесла Вайолет. — Но хотела бы я знать, кто такой Лавей?

Аргоси повернулся к Синтии:

— Как вы думаете, почему она назвала вас плутовкой? И что она имела в виду, когда говорила про кровь…

— Возможно, у нее возникло видение статуи Давида, — предположил Джонатан. — Синтия отстрелила ему особо нежную часть.

Синтия бросила на него благодарный взгляд. Это была замечательная версия. Совершенно ошибочная, но замечательная.

— И решила, что вы подстрелили мужчину? — произнес Аргоси с явным сомнением. — Но она упомянула кровь. Статуи не кровоточат.

— Десять детей! — Джонатан никак не мог успокоиться.

И так продолжалось, пока они не добрались до дома.

Когда карета остановилась, все высыпали наружу и разошлись, чтобы прийти в себя после поездки в табор. Синтия взбежала вверх по лестнице, надеясь, что обнаружит на туалетном столике послание от сварливой старухи из Нортумберленда, гарантирующее ей безопасное убежище.

На столе ничего не было.

Зато котенок пришел в восторг при ее появлении. Она поиграла с ним час-другой, обуздывая с его помощью свои страхи. Потом все же решилась спуститься вниз, и желая, и страшась встречи с Майлсом.

И первым, кого она увидела, спустившись вниз, оказался Майлс.

Вторая половина дня была слишком душной для активной деятельности снаружи, и гости коротали время за разговорами. А Гудкайнд поднялся к себе, чтобы поработать над своей книгой о поведении молодежи. Можно было не сомневаться, что у него появилось немало новых сведений о пользе порока.

Войдя в салон, Синтия осмотрелась. Аргоси и Джонатан развалились в креслах, вытянув длинные ноги. Напротив них расположились леди Джорджина и Вайолет, занятые вышиванием. Леди Уиндермир и леди Мидлбо сидели за столом, играя в шашки. И только Милторп отважился выбраться из дома, он отправился навестить знатока породистых собак, жившего по соседству.

«Наверное, маркиз подарит мне щенка, — предположила Синтия. — Если только он не пришел к выводу, что ему нужна жена, которая может попасть в яблоко, даже когда спаниель толкает ее носом».

Неподалеку от двери, за небольшим секретером, стоящим у окна, за которым виднелась густая крона дерева, сидел Майлс, склонившийся над корреспонденцией. Слишком длинные волосы падали ему на лоб, тускло поблескивая на фоне бледной кожи, теперь-то Синтия знала, какая она приятная на ощупь. Перо поскрипывало в его руке, скользя по листку бумаги.

Он вскинул глаза, видимо, почувствовав, что она стоит рядом, и задержал взгляд на ее лице.

Затем медленно отвел глаза, но не вернулся к своему занятию. Перо, только что порхавшее по бумаге, как живое, казалось неестественно неподвижным.

— Добрый день, мисс Брайтли, — произнес он, не глядя на нее.

— Добрый день, мистер Редмонд.

Никогда еще двое людей не обменивались более безобидными репликами.

Интересно, как ей разговаривать с ним теперь, после того как она прижималась к нему обнаженной грудью?

Тут уголок его рта приподнялся в едва заметной улыбке, и Синтия тотчас улыбнулась ему в ответ. Похоже, он всегда знал, о чем она думает.

— Занимаетесь корреспонденцией? — Какой глупый вопрос. С таким же успехом она могла бы поинтересоваться, дышит ли он.

— Да. Сегодня вечером я встречаюсь с коллегой из Королевского общества. Попытаюсь убедить его принять участие в моей экспедиции. Он блестящий ученый. Из Суссекса. Я очень надеюсь, что он согласится.

Синтия помолчала в нерешительности.

— Вам не терпится отправиться туда? На Лакао?

Майлс вздохнул, откинувшись на спинку стула.

— О, если бы вы только знали… Там еще так много неизведанного… Это просто поразительно. Я всего лишь прошелся по верхам. И мог бы вечно открывать там что-то новое. Если бы вы только видели, как… — Он умолк, разводя руками, словно ему не хватало слов, чтобы описать всю красоту и величие южной природы.

— Мне бы хотелось увидеть это! — пылко воскликнула Синтия.

Он устремил на нее недоверчивый взгляд:

— Вы действительно хотели бы посетить место, где растения питаются живыми существами?

Она улыбнулась:

— Господи, конечно. Я никогда не бывала за пределами Англии. А Лакао кажется таким красивым, необычным и бесконечно волнующим. Это совершенно другой мир. Мне хотелось бы его увидеть.

Пока Синтия говорила, Майлс смотрел на ее губы как на чудо. Когда же она умолкла, его собственные губы тронула улыбка. Он знал, что каждое сказанное ею слово — правда. Что она не понаслышке знает, что такое надежда, лишения и их преодоление. И все это нравилось.

Кроме лишений, пожалуй.

«Скажи это, — вдруг подумала Синтия. — Скажи, что в один прекрасный день я отправлюсь на Лакао. С тобой. Скажи это, Майлс».

Она смотрела на него сверху вниз. Смотрела на его шею и на темные шелковистые волосы, падавшие ему на лоб. Ее заворожили мочки его ушей, и ей захотелось лизнуть то место под ними, где пульсировала жилка. Внезапно ей пришло в голову, что на его теле, должно быть, немало укромных местечек, подобных этому, — их можно было исследовать… как Лакао.

Но как может этот мужчина жениться на такой, как леди Джорджина?

— А когда вы отправляетесь в путь? — спросила Синтия.

Майлс помедлил с ответом.

— Ну… я намерен приступить к подготовке, как только раздобуду необходимые средства. Надеюсь, мне удастся решить эту проблему в течение года.

— А кто будет финансировать экспедицию? Клуб «Меркюри»? Или ваш отец?

Он взглянул на нее с удивлением.

— Вам известно о «Мер…» — Ах да, конечно. Принадлежность к «Меркюри» означала, что у мужчины есть деньги. И Синтия знала об этом. — Видите ли, мой отец… В общем, мой отец не одобряет подобные предприятия. Он не видит в них смысла и не станет предлагать их инвестиционной группе. Но отец леди Джорджины — увлеченный натуралист-любитель. И если ее отец станет членом «Меркюри»…

Он произнес это с какой-то особенной заминкой, от которой по спине Синтии пробежали мурашки. И она с ослепительной до боли ясностью поняла: именно поэтому Майлс ухаживал за своей девушкой.

— Отец леди Джорджины даст деньги на экспедицию, если вы женитесь на ней, не так ли?

Его молчание было красноречивее слов. Он сжал челюсти, устремив на нее загадочный взгляд. Затем отвел глаза, уставившись в окно.

Это было похоже на падение в бездну. На Синтию навалилась такая тяжесть, что ее замутило. И ей было ужасно больно…

Судорожно втянув в грудь воздух, она проговорила:

— Мне нужны сведения о мистере Гудкайнде. — В конце концов, у них обоих имелись цели — независимо от их желаний.

Взгляд Майлса по-прежнему был прикован к дереву за окном. И тут он вдруг повернулся к Синтии и с иронической улыбкой проговорил:

— Вы сомневаетесь в своей способности очаровать мужчину, мисс Брайтли? У вас уже два поклонника на крючке. Неужели этого не достаточно для одной женщины?

Только два? Синтия едва удержалась от соблазна произнести это вслух. Но неразумно было бы испытывать терпение Майлса только потому, что ее собственное — на пределе.

— Прошу вас. Это очень важно, — сказала она.

Так оно и было. Она чувствовала себя достаточно уверенно, пока эта чертова цыганка не спугнула Аргоси. К тому же она разочаровала лорда Милторпа своим неудачным выстрелом. И так и не получила письмо из Нортумберленда.

Секунду-другую Майлс пристально смотрел на нее, храня на лице непроницаемое выражение. Затем бросил взгляд на леди Джорджину, склонившуюся над вышивкой, — видимо, хотел напомнить себе о своих целях и укрепить свою решимость. Но возможно, успокоиться, как успокаиваются, глядя на безмятежный пейзаж.

«Уж я-то точно не принесу ему покоя», — подумала Синтия.

— А что вы знаете о нем? — Майлс издал невеселый смешок.

— Только то, что рассказали мне вы. И то, чем Гудкайнд поделился со мной. Он был на войне, а теперь считает себя слугой Божьим. И пишет книгу о правильном поведении для юношей и девушек.

— Неужели? — Губы Майлса раздвинулись в улыбке. — Он, случайно, не зачитал вам главу оттуда, когда вы вчера извинялись перед ним? Он же пытался перевоспитать вас?

— А помните, что вы сказали мне, когда лорд Милторп порвал паутину? Вы сказали, что паук снова сплетет ее и она станет прочнее, чем прежде.

В его глазах блеснуло веселье.

— Я помню каждое слово, которое я когда-либо произносил, мисс Брайтли, и мне лестно слышать, что вы это запомнили. Но мне не терпится узнать, какое это имеет отношение к книге мистера Гудкайнда.

— Я сказала ему, что открытость порокам способствует укреплению духа, поскольку требуется больше твердости, чтобы преодолеть порочные наклонности и стать хорошим человеком, чем оставаться хорошим, не подвергаясь соблазнам. То есть потворство слабостям в конечном итоге только укрепляет душу.

Майлс изумленно уставился на нее:

— Господи, какая дьявольская логика.

— Спасибо.

— Значит, поэтому он так налегал на бренди? — Он был искренне доволен и удивлен.

Синтия упивалась его восхищением.

— В этом действительно есть моя заслуга. Ну и полагаю, ему было скучно.

— Любопытно… — Майлс в задумчивости постучал пальцем по перу. — Из вас получился бы неплохой натуралист, мисс Брайтли. А Гудкайнд — редкостный осел.

— Пожалуй, «осел» — слишком сильно сказано. Он может быть довольно милым. Как и любой другой мужчина, если дать ему такую возможность.

Майлс недоверчиво уставился на нее и открыл рот, собираясь что-то сказать. Но передумал. И вдруг с такой силой бросил перо на стол, что оно чуть не свалилось на пол. Синтия вздрогнула от неожиданности, а Майлс заговорил тихо и быстро с отчаянием в голосе:

— Знаете, Синтия. Милторп — хвастливый болван, Гудкайнд — напыщенный осел, а Аргоси — легкомысленный щеголь. И ни один из них не является «милым». Это вы делаете их «милыми». Если позволите, я расскажу вам кое-что о химических реакциях.

Синтия опешила:

— Я… прошу прощения…

— Вы — катализатор, который заставляет их испытывать подъем, блистать. Вы преобразуете их, Синтия. Вы. Своими усилиями. Вы слушаете их, улыбаетесь, уговариваете, взываете к их лучшим качествам. Без этого они именно такие, как я их описал.

Последние слова были произнесены с яростным нажимом, словно выстраданные.

Лицо Синтии загорелось. Она бросила взгляд в ту сторону, где сидели Вайолет и Аргоси — легкомысленный щеголь — и Джонатан с Джорджиной. К счастью, никто из них на них с Майлсом не смотрел.

— Кажется, я совсем недавно слышал от вас слово «тоскливая», — произнес Майлс все с той же тихой яростью.

Голова Синтии дернулась — словно ее ударили. Под «недавно», очевидно, подразумевался вчерашний вечер, когда в полумраке, освещенном светом пламени, он сжимал ее, полуобнаженную, в объятиях, осыпая страстными поцелуями…

Он не имеет права попрекать ее этим!

— И богатая, — холодно напомнила Синтия. — Тоскливая, но богатая.

Майлс медленно отвернулся и уставился на густую зелень, видневшуюся за окном.

— Они совсем не так плохи, — прошептала Синтия с отчаянной настойчивостью. Ей необходимо было верить в это. Ей хотелось убедить в этом Майлса. Ей хотелось, чтобы он успокоил ее.

Он не стал этого делать.

— Ладно, — сказал он ровным тоном. — Итак… что мы знаем о Гудкайнде? Мы знаем, что он богат, набожен и напыщен. Но поддается влиянию. Он вдовец. У него двое детей. У него уже есть наследник, но он не прочь обзавестись запасным. Гудкайнд неплохо воевал, но слаб на выпивку — так по крайней мере я слышал. — Майлс помедлил, с любопытством глядя на нее. — Полагаю, вас интересуют его слабости и грешки, которые вы могли бы… скажем, использовать.

— Изучить — более подходящее слово.

— Как пожелаете. — Он взял перо и рассеянно погладил его своими длинными пальцами. — Я не хотел упоминать об этом… поскольку это могло бы полностью исключить его из вашего рассмотрения. А вы, как я понял, хотели бы рассмотреть несколько вариантов, не так ли? Об этом знают очень немногие. Пожалуй, кроме меня… один-два человека.

Синтия встревожилась.

— У него есть… какие-то пороки? — поинтересовалась она с явным сомнением; подобное казалось таким маловероятным.

— Это зависит от того, что вы понимаете под словом «пороки».

Чем дальше, тем хуже.

— Не важно, просто расскажите, и я решу.

— Мне известно из достоверных источников… от моей знакомой, которая работает в доме… э-э… с определенной репутацией… что мистер Гудкайнд… — Майлс умолк.

— Говорите! — прошипела Синтия.

— Что мистер Гудкайнд любит время от времени переодеваться в женскую одежду. Он находит, что это — очень эротично.

Синтия, ошеломленная, молчала.

— Я тоже нахожу женскую одежду эротичной, — бодро продолжал Майлс. — Но мне не нравится надевать ее. Я предпочитаю снимать ее с женщин.

Синтия догадывалась, что ее лицо пламенеет. Приложив украдкой два пальца к запястью, она обнаружила, что ее пульс бился отчаянно гулко.

Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять волнение.

— Надеюсь, он делает это… не на публике, — произнесла она, запинаясь. Может, ей следовало притвориться более искушенной?

— Нет, конечно. И не все время. — Как будто это могло служить утешением. — Только когда на него находит такая причуда.

Синтия помолчала.

— А что именно он надевает? — Боже, только не вечернее платье!

— О, чулки. И подвязки. А также перчатки, если ему удается их заполучить. Однажды он надел шляпку. Так мне рассказывали, — сообщил Майлс деловитым тоном человека, который повидал в своей жизни немало странностей — включая плотоядные растения и каннибалов, — и поэтому не считал причуды Гудкайнда чем-то особенным.

Синтия представила себе картину, описанную Майлсом. И не смогла удержаться от восклицания:

— О Господи!

Впрочем, она не знала, как к этому отнестись. Подвязки, перчатки, шляпки… Сами по себе эти вещи казались вполне безобидными. Но на Гудкайнде? Во время… интимной близости? Такой, как та… которой она предавалась прошлым вечером?

— Так что, Синтия? Это снимает его с забега? — полюбопытствовал Майлс.

Помоги ей Боже. Она просто не может позволить себе исключить кого-либо из списка. Опять же… взятые по отдельности… подвязки, перчатки, шляпки…

— Он же не занимается этим все время, не так ли? И наверное, он хотел бы иметь жену… С разнообразным гардеробом, — добавила Синтия с отчаянием в голосе.

Майлс помолчал, недоверчиво глядя на нее. Синтия выдержала его взгляд. Ей нечего стыдиться. Он не представляет, каково это — находиться в ее шкуре. Ему достаточно взять деньги у отца его будущей жены, чтобы удовлетворить свою страсть к приключениям и науке, отправившись в рискованное путешествие на экзотические острова. И он не знает, как живет она, Синтия.

Майлс опустил голову, глядя на перо и лист бумаги, лежавшие перед ним.

Синтия молчала, сожалея, что спросила о грешках Гудкайнда. Но с другой стороны, предупрежден — значит, вооружен. Возможно, ей удастся преподнести себя Гудкайнду как сочувствующую его слабостям.

— Как поживает котенок? — неожиданно спросил Майлс.

Синтия оживилась. Это была ее любимая тема.

— Он ужасно задиристый, неугомонный и очень ласковый. И предпочитает спать в моей постели.

Майлс улыбнулся. Но улыбка почти не затронула его глаза. В них не было тепла. Он тут же опустил взгляд и снова схватился за перо.

— У вас больше нет голубых кругов под глазами. Вы хорошо спите?

Синтия вздрогнула и неосознанно поднесла пальцы к глазам.

«Впрочем, ничего удивительного, — сказала она себе. — С его наблюдательностью нельзя было не заметить, что я плохо сплю. Не поэтому ли он подарил мне котенка?»

О Боже! Что этот человек делает с ней?!

— Я… — Синтия запнулась. Она настолько не привыкла, чтобы кто-нибудь заботился о ней, что у нее перехватило дыхание! — А вы?.. Вы хорошо спали… прошлой ночью? — решилась она спросить.

Синтия не хотела думать о нем, но тем не менее думала о каждом его движении, о каждом его слове и вздохе.

Майлс окинул взглядом комнату, затем посмотрел на нее и тихо проговорил:

— Нет. — В его голосе не было эмоций, но он произнес это слово так, словно был уверен: она знала, что оно означает.

А она действительно знала?

«Это далеко не все», — сказал Майлс прошлым вечером. Но он ошибся, и именно она в этом виновата.

— Я… мне очень жаль. — Синтия не знала, что заставило ее так сказать. Но она сожалела, что не понимала его настроения и что они оба, похоже, страдали.

Она проследила за его взглядом. Он смотрел сейчас не на леди Джорджину, а на леди Мидлбо. А та, перехватив его взгляд, едва заметно кивнула ему. Выражение лица красавицы брюнетки не изменилось, и леди Уиндермир, игравшая с ней в шашки, казалось, ничего не заметила.

Тут Синтия вдруг вспомнила о репликах леди Мидлбо, которые показались ей нелепыми. Об отсутствующем муже, который должен приехать через несколько дней. О точных, до смешного, указаниях, где расположена ее комната.

Сердце Синтии сжалось и похолодело. Она пристально взглянула на Майлса, но тот твердо встретил ее взгляд, затем молча указал на перо и бумагу.

Синтия поняла: он вежливо дал понять, что ему нужно заняться работой.

Она изобразила улыбку и слегка присела, прежде чем направиться к Джорджине и Вайолет, которые сидели напротив друг друга, занятые вышиванием.

Протягивание иглы с ниткой через ткань казалось на редкость умиротворяющим времяпрепровождением, а прокладывание стежков настраивало на философский лад.

Как плетение паутины.

Девушки улыбнулись, приветствуя ее. А Аргоси встал и поклонился; Синтия села рядом с ним, что заставило его просиять. Его радость слегка улучшила ее настроение.

Он снова вытянул перед собой свои длинные ноги, явно красуясь перед ней. И это тоже подействовало на нее как успокоительное. И только сейчас Синтия сообразила, что испытывала стеснение в груди от разговора с Майлсом.

— Она полоумная, — мрачно произнес Джонатан. — Десять детей!.. Это ж надо додуматься.

А… они все еще говорят о цыганах… И Джонатан все еще пребывает в бешенстве.

— Полоумная! — Синтия радостно ухватилась за эту идею и постаралась развить ее. — Признаться, она меня напугала.

— Я так и не понял, что она имела в виду, говоря о пистолетах и крови. — Аргоси оказался слишком проницательным, чтобы клюнуть на подобное объяснение. — И она назвала вас плутовкой. Мне это не доставило удовольствия.

Синтия встревожилась. Но тут же, взглянув на Аргоси, вспомнила, что у него пять сестер, и решила, что его слова — это проявление галантности.

Она сочла нужным улыбнуться, и он одарил ее одной из своих страстных улыбок.

Впрочем, она ни в чем не была до конца уверена, когда дело касалось Аргоси.

— Мы должны быть снисходительны, если она страдает умственным расстройством, — мягко сказала Синтия, мысленно извинившись перед несносной, но, несомненно, одаренной цыганской девушкой. — Представляю, как это ужасно…

— Действительно! — подхватила Джорджина, хотя она и не присутствовала на гадании. — Говорить такие вещи, будучи не в состоянии остановить себя… Да-да, это ужасно!

— По-моему, она просто испорченная девчонка, которой хотелось привлечь к себе внимание, — высказала свое мнение Вайолет.

— Тебе виднее, — поддел ее Джонатан.

Вайолет наморщила носик, но мигом спохватилась, вспомнив о морщинах, и ограничилась тем, что попыталась снова пнуть брата ногой. Джонатан изменил позу, отодвинувшись от нее.

— А насчет утки она попала в точку, — заявил вдруг Аргоси. Он, судя по всему, придавал огромное значение словам цыганки.

Синтия взглянула на Джонатана, и он с улыбкой пожал плечами. По какой-то причине Джонатан симпатизировал ей. В его отношении к ней было что-то братское. Должно быть, его главной чертой — не считая любви к развлечениям — был инстинкт защитника.

— Думаю, что это все глупости, — сказала Синтия.

— Но как же пустая утка? — возразил Аргоси, бросив на нее многозначительный взгляд.

Судя по недоуменным взглядам всех остальных, она была единственной, кому он рассказал об утке с драгоценностями. Синтия не могла не почувствовать себя польщенной.

— Возможно, она просто читает мысли, которые тревожат клиентов. Я слышала о таких вещах.

Глаза Аргоси расширились.

— Я тоже. — Он глубокомысленно кивнул. — Пожалуй, в ваших словах есть смысл.

— Интересно, а каково это — жить на колесах, как цыгане? — проговорила Вайолет мечтательно… — Они все время в пути и объездили всю Англию. Видели столько людей. Цыганка сказала, что я отправлюсь в долгое плавание через океан. Я бы не возражала.

— Цыгане спят в шатрах, — заметил ее брат. — Полагаю, довольно грязных. И едят, сидя на земле вокруг костра.

— Как на пикнике, — радостно вставила леди Джорджина.

— Едва ли, — отозвался Аргоси.

Джорджина в смущении потупилась.

— Зато цыганские юноши стоят этих неудобств, — заявила Синтия, искоса взглянув на Вайолет. — У них такие зеленые глаза…

Аргоси ощетинился. «Немного ревности полезно для здоровья», — решила Синтия.

Джонатан пристально посмотрел на Синтию и с явным неодобрением покачал головой.

Но было слишком поздно.

— А почему я не должна восхищаться цыганскими юношами? — осведомилась Вайолет. — Когда Майлс был в тропиках, у него не было ограничения в экзотических жен… — Она осеклась, вспомнив о Джорджине.

Синтия же посмотрела на мужчину, у которого якобы не было ограничения в экзотических женщинах. Он перестал писать и неподвижно сидел, уставившись в окно.

Джонатан сменил тему, заговорив с Аргоси об акробатах на лошадях, и вскоре они в шутку заспорили о том, из кого из них получился бы лучший акробат, если исходить из их нынешнего мастерства как наездников.

— Завтра табор уезжает, — шепнула Синтия подруге. — Вместе с тем парнем. Чего бы я только не отдала, чтобы сбежать с ними хотя бы ненадолго!

Краем глаза она наблюдала за Майлсом; тот отложил перо и направился к двери как раз в тот момент, когда леди Мидлбо со скучающим видом встала из-за стола.

Их пути пересеклись где-то посередине комнаты. Они помедлили, обменявшись негромкими фразами, произнесенными почти шепотом. Но Синтия, обладавшая острым слухом и отчаянно желавшая знать, что происходит, уловила несколько слов: «завтра», «полночь»… «приду к вам».

Последние слова сопровождались приглушенным смешком леди Мидлбо.

Спустя мгновение они разошлись — словно столкнулись совершенно случайно — и пошли дальше, каждый своей дорогой.

Глава 15

На следующее утро не было намечено никаких развлечений, но накануне вечером, прежде чем все удалились ко сну, говорили о прогулке по парку. Предполагалось, что садовник расскажет гостям о выращиваемых в оранжерее растениях, ни одно из которых, как было с сожалением замечено, не являлось плотоядным. Синтия едва успела застегнуть платье и надеть туфли — собиралась спуститься вниз к завтраку, — когда раздался резкий стук в дверь.

Котенок тотчас метнулся под кровать.

— Мистер Майлс Редмонд хотел бы поговорить с вами прямо сейчас, мисс Брайтли, — сообщила горничная, когда Синтия открыла дверь. — Он в библиотеке. Он сказал, что вы знаете, где это.

Еще бы ей не знать, где находится библиотека. Она выкурила там сигару, пока не оказалась в его объятиях.

А сегодня вечером он сам окажется в объятиях леди Мидлбо. На третьем этаже, четвертая дверь налево…

Если, конечно, она правильно истолковала их разговор. Синтия со вздохом покачала головой. Нет, она не желает являться по его вызову! Но судя по выражению лица горничной, Майлс был настроен не самым добродушным образом. Скорее наоборот.

Синтия подчинилась.

В библиотеке все еще пахло табаком. Майлс, стоявший посреди комнаты, обернулся на звук ее шагов.

— Вайолет пропала, — сказал он, не тратя времени на приветствия.

«Случилось что-то ужасное!» — поняла Синтия. Потому что его голос был слишком уж… спокойным.

Синтия невольно поежилась. Будь она мышкой, попыталась бы найти убежище от надвигающейся бури.

А Майлс был очень бледен. Должно быть, он поздно вернулся со встречи с коллегой-ученым, но вряд ли причиной его бледности была усталость.

— Вайолет пропала? — тупо переспросила Синтия. У нее возникло тягостное подозрение, что она знала почему.

— Да, мисс Брайтли, — ответил он все так же спокойно. — Ее никто не видел после вчерашнего ужина.

Синтия бросила на него осторожный взгляд.

— Вы уверены?

— Это выяснилось после опроса слуг, проведенного лично мной и Джонатаном. Мы обыскали все поместье. Ее нигде нет. Она пропала.

«Выходит, Вайолет все-таки проделала это. Сбежала с цыганами. Вот сумасшедшая!» — подумала Синтия с восхищением.

Майлс шагнул к ней, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отступить.

— У вас есть какие-нибудь идеи? Куда она могла деться? — спросил он со сдержанным гневом.

У Синтии перехватило горло.

— Возможно, она отправилась в цыганский табор, — выдавила она наконец. — Там был один… — Она осеклась под убийственным взглядом Майлса.

— Почему вы так решили? — осведомился он нарочито спокойно.

— Кажется… я упомянула, что цыгане живут на колесах, когда Вайолет сказала, что ей понравилось бы путешествовать… Я не думала, что она…

— Что вы не думали? — Он повысил голос, издав неприятный смешок. — Я ни на секунду не поверю, что вы не знали, что делаете. Вайолет импульсивна, мисс Брайтли. А вы с вашим знанием человеческой натуры и умением манипулировать людьми… Вы не могли не предвидеть последствий. Тем не менее, вы поощрили ее. И после этого вы называете себя ее подругой?

Его слова жалили, как искры от наковальни. В комнате стало душно от его ярости.

Вот почему он такой бледный, сообразила Синтия. От ярости. И страха за сестру.

О, как же она ненавидела его в этот момент! И вместе с тем ей хотелось подойти к нему, положить руку ему на грудь и успокоить его. Тем более что она не могла не признать его правоту. В глубине души она точно знала, что делала, когда сказала Вайолет, что цыгане уезжают.

Этот ужасный человек всегда прав, черт бы его побрал!

Но будет несправедливо, если она примет всю вину на себя.

Охваченная негодованием, Синтия шагнула к нему, и он, как ни странно, попятился.

— Я понимаю, что вы бойтесь за нее, Майлс. Но ей скучно. Она умна, деятельна, избалована и не имеет ни малейшего представления, что делать со своим временем. Вот причина ее легкомысленных поступков. Думаю, ей не хватает настоящего брата.

Майлс тяжко вздохнул. Ярость, бушевавшая в нем, мгновенно погасла, и на смену ей пришла боль.

«Ах да, Лайон, ахиллесова пята семьи, — вспомнила Синтия. — Как же я забыла о Лайоне и о том, что Майлс никогда не заменит старшего брата? Что он должен чувствовать сейчас, когда и сестра исчезла?»

Синтия отчаянно искала слова, чтобы извиниться. Майлс тоже молчал, словно стыдился, что обнаружил свою слабость.

Когда он снова заговорил, в его голосе не было ярости, только усталая непреклонность.

— Но на нас лежит ответственность, мисс Брайтли. Потому что мы знаем, видим и понимаем больше, чем те, кто нам небезразличен. Мы обязаны присматривать за ними. Понимаете?

Синтия вдруг осознала, что ее пальцы, вцепившиеся в складки юбки, онемели. Она разжала кулаки; глядя в темные бездонные глаза Майлса.

Он сказал «мы».

Включил ее в число сильных людей, которые видят и понимают больше, чем другие. И невольно признал, что между ними есть фундаментальное сходство. Они оба сильные. Сильнее, чем окружающие. По характеру. По необходимости.

От сознания, что он считает ее такой, у Синтии перехватило дыхание.

Она никогда не смотрела на себя в таком свете — как на сильную личность. Она просто пыталась выжить. В конце концов, ей приходилось самой заботиться о себе. Всю жизнь.

Но кто заботился о Майлсе?

Вчера она наблюдала, как он назначал свидание замужней женщине. Он строил свое будущее так же верно, как она пыталась строить свое.

Ах, если бы она могла заключить его в объятия и не отпускать, пока на его лицо не вернутся краски, а тело, скованное страхом, не расслабится! Она была готова на все, чтобы избавить его от боли и отчаяния.

Они молчали, глядя друг на друга. Наконец Майлс отвернулся, словно сожалея о собственной откровенности. Оказывается, этот целеустремленный и бесстрашный мужчина не так уж неуязвим.

О, что же они делают друг с другом?!

— В определенном смысле, Майлс… это замечательно.

Он резко повернулся к ней.

— Замечательно? — переспросил он с отвращением. — О чем вы, черт побери, толкуете?

— Обо всем… этом. — Она сделала неопределенный жест рукой, как будто давая понять, что речь идет обо всем, что имело отношение к ним обоим. — Вы очень волнуетесь за Вайолет, да?

Он кивнул:

— Я бы сделал для нее… абсолютно все.

Синтия грустно улыбнулась:

— Вот именно. — Она отвернулась от него и уставилась в окно.

Последовало молчание. Что ж, неплохо. Кажется, она лишила его дара речи. Повернув голову, Синтия обнаружила, что Майлс наблюдает за ней.

— Мне очень жаль, если я причастна к этой истории. Правда.

Он коротко кивнул, глядя на нее с отсутствующим видом.

— Сожалею, что вышел из себя.

Она заметила, что он не извинился за то, что наговорил ей во время своей вспышки. Очевидно, Майлс не собирался оскорблять ее подобным извинением. И все, что он сказал о ней, было правдой — она знала это.

— Не уверена, что вы действительно сожалеете, что вышли из себя. Я, во всяком случае, не жалею. — Синтия улыбнулась.

Казалось, он удивился, но она не оставила ему времени на вопросы и тотчас проговорила:

— Я бы съездила в цыганский табор, мистер Редмонд. Они намеревались сняться сегодня утром.

Майлс открыл рот, затем закрыл его и нахмурился, прикусив губу. Он явно хотел что-то сказать, но не мог облечь свои мысли в слова.

Синтия снова испытала странную нежность и огромное удовлетворение оттого, что ей удалось ли шить такого умного мужчину дара речи.

— Спасибо, — сказал он наконец.

Затем круто развернулся и вышел из комнаты.

Прискакав в табор, Майлс обнаружил, что его обитатели охвачены бурной деятельностью; они разбирали свои шатры, так как теперь другой город ждал наездников, гадалок и целительниц. И никто не знал, когда цыгане вернутся в Суссекс: через год или месяц. Но они были такой же неотъемлемой частью местного пейзажа и городской жизни, как пивная, церковь и академия мисс Эндикотг, высившаяся на холме.

Было невозможно не заметить Вайолет. Она пристроилась на большом камне посреди всей этой активности. Майлс спешился, привязал поводья Рамсея к нижней ветви ясеня и направился к сестре, испытывая одновременно облегчение и гнев.

С минуту они молча смотрели друг на друга.

Майлс знал, что его сестра считалась бриллиантом чистой воды. Но для него она была просто Вайолет. Он помнил ее ребенком с темными кудряшками и блестящими глазами. Она была смешливой, озорной и смышленой и постоянно следовала по пятам за своими братьями. Она была близким существом, с которым он играл, кого дразнил, о ком заботился и кого любил всю свою жизнь.

— Похоже, сбежать с цыганами совсем не так просто, как можно подумать, — заметил он непринужденно.

— Они не хотят брать меня с собой, — пробурчала Вайолет.

— Представляю…

— Но я могла бы быть полезной.

Тут Майлс увидел целительницу, Леонору Эрон. Она бросила на него яростный взгляд и что-то пробормотала по-цыгански.

Майлс снова повернулся к сестре:

— Ты провела здесь всю ночь?

— Я приехала сегодня утром. Миссис Эрон держала меня в своем шатре.

— Спасибо, что присмотрели за ней, миссис Эрон, — сказал Майлс цыганке.

— Не стоит благодарности, мистер Редмонд. У меня у самой есть дочь, знаете ли… — Теперь она взглянула на него с сочувствием.

Неподалеку табун разномастных цыганских лошадей встряхивал гривами, наслаждаясь ветерком; казалось, животные радовались тому факту, что скоро снова двинутся в путь, развлекая зрителей в других уголках Англии. «Очевидно, цыганские лошади тоже становятся цыганами», — предположил Майлс.

Проследив за взглядом Вайолет, он увидел Сэмюела Эрона. Тот повзрослел, превратившись в красивого юношу. Он то и дело поглядывал в сторону Вайолет. Наткнувшись на свирепый взгляд Майлса, юноша вздрогнул и поспешил к лошадям.

— Тебе известно, что цыгане считают посторонних нечистыми? — поинтересовался Майлс. — Ничего личного. Обычный предрассудок.

Вайолет проводила Сэмюела взглядом.

— Какая ирония, — заметила она со вздохом. — Учитывая, что я — очень чистая.

Майлс опустился на землю рядом с сестрой и тоже вздохнул.

— Почему? — спросил он.

— Что… почему? — Девушка округлила глаза. — Что ты имеешь в виду?..

— Хватит, Вайолет! — Он произнес это так резко, что сестра изумленно моргнула. — Скажи, почему ты сбежала? Ты хоть сама понимаешь? Из-за Сэмюела Эрона?

Вайолет открыла рот, собираясь что-то ответить, но, очевидно, передумала. А потом вдруг сказала:

— Ты выглядишь усталым, Майлс.

Он бросил на нее сердитый взгляд. Но ее удивление казалось искренним, а не попыткой отвлечь его.

«Еще бы… после полуночных бдений с Синтией Брайтли…» — мелькнуло у него.

— Полагаю, это как-то связано с исчезновением моей сестры, — сказал он язвительно.

Вайолет вздрогнула. Слово «исчезновение» имело в их семье вполне определенный смысл.

Они снова помолчали.

— Нет, — сказала она наконец. — Это не имеет отношения к Сэмюелу Эрону. Хотя он красивый парень, он из другого мира. Думаю, ты понимаешь это, как никто другой. А Сэмюел… — Она вздохнула, откинув с глаз непокорную прядь. — Это не связано с ним. Я не знаю, почему я это сделала, Майлс. Честное слово.

Он подавил искушение хорошенько встряхнуть сестру.

— Вайолет… предположим, что ты сбежала бы с цыганами. Просто… исчезла в ночи. И мы никогда не увидели бы тебя. Ты хоть представляешь, каким ударом это стало бы для отца и мамы, для всех нас? Неужели тебя это совсем не волнует?

Вайолет заплакала. Вначале тихонько, чтобы брат не заметил — ведь она придавала очень большое значение своему внешнему виду. Но это были, искренние слезы, и вскоре они потекли ручьями, со шмыганьем носа и рыданиями.

Майлс страдал вместе с ней. Он не выносил слез Вайолет с того момента, как она родилась. Но он не стал утешать ее, похлопывая по спине и повторяя «ну-ну». Иногда полезно поплакать. При условии, что это — искренние слезы, которые облегчают душу, давая выход горечи и досаде, а не способ заставить кого-то — обычно мужчину — почувствовать себя неловко.

Поэтому Майлс позволил сестре выплакаться. Наконец она вытащила свой идеально чистый платок и изящно промокнула глаза — со своей неизменной аккуратностью. Майлс всегда удивлялся: как ей это удается с ее-то легкомыслием?

— Мне очень жаль, что я причинила тебе беспокойство, Майлс.

— Знаю, — мягко ответил он.

— Просто… я скучаю по нему.

По Лайону.

— Я тоже скучаю по нему.

— И я ненавижу его за то, что он уехал. Ее тоже. — Вайолет умудрилась настолько демонизировать Оливию Эверси, что отказывалась произносить ее имя — словно одно его упоминание могло вызвать дьявола. — Ненавижу за то, что она заставила его уехать. Все было чудесно, а теперь… все разрушено. И все так странно…

Майлс не сказал бы, что все разрушено. Им всем как-то удалось пережить исчезновение Лайона. Жизнь Редмондов продолжилась — со смехом, спорами и деланием денег. Но это и впрямь была странная жизнь. Он не знал, уехал его брат или с ним что-то случилось. И у него частенько возникало странное ощущение, подобное бесконечному падению в бездну, когда не знаешь, есть ли у нее дно и когда его достигнешь. Казалось, на их семью теперь действовала какая-то иная сила тяготения.

— Мы не знаем, что произошло на самом деле, Вайолет. — Он повторял эту фразу столько раз, что она начала терять смысл и звучала странно даже для его собственных ушей. Были моменты, когда он тоже начинал ненавидеть Лайона.

Но ему надоело потакать Вайолет. Благодаря одной, вполне определенной, гостье он приобрел вкус к прямоте и честности. За выходками его сестры стояли любовь и забота семьи, воспринимаемые ею как должное. Она всегда могла рассчитывать, что ее выручат, а потом пожурят и приласкают — чтобы она ни сделала. И ни разу родители и братья не обманули ее ожиданий. Так что ее легкомысленные поступки вовсе не требовали храбрости. Это были, как указала Синтия, прихоти скучающей и своенравной девушки, которая не имела ни малейшего понятия, куда девать свою энергию.

— Ты действительно думаешь, что Оливия Эверси могла заставить Лайона сделать что-нибудь против его воли, Вайолет? Ты же знаешь Лайона.

— Она разбила его сердце. — Вайолет произнесла это так, словно Оливия совершила тягчайшее преступление. И вероятно, она полагала, что разбитое сердце могло оправдать любое поведение.

— Это всего лишь догадки. — Майлс пожал плечами.

Тем временем цыгане принялись седлать лошадей, на которых они собирались ехать верхом. Остальных запрягли в фургоны, куда погрузили узлы и сундуки.

— Майлс… — начала Вайолет с несвойственной ей робостью. — Просто… иногда мне кажется, что этого недостаточно.

Он повернулся к сестре, озадаченный столь странным заявлением.

— Чего недостаточно?

Вайолет молчала. Словно, сказав эти слова, испугалась и теперь надеялась, что брат забудет о них.

Майлс догадывался, что она хотела сказать. Синтия права: Вайолет слишком умна и деятельна, чтобы удовлетвориться тем образом жизни, который она вела в Суссексе и даже в Лондоне.

Он не представлял, что сказать ей. Наконец пробормотал:

— Я тоже скучаю по Лайону, Вайолет. Но его здесь нет. И я знаю, что я — не он и никогда им не стану. Мне очень жаль, но я понимаю, что никогда не смогу заменить…

Он умолк, потому что сестра резко повернулась к нему и уставилась на него в изумлении.

— В чем дело, Вайолет?

— Майлс, неужели ты не знаешь, что без тебя мы бы все разлетелись в разные стороны? — Она казалась искренне удивленной.

— Мы?..

— Редмонды, — произнесла она с нажимом, словно говорила со слабоумным ребенком. Никто никогда не говорил с ним таким тоном. — Мы все.

— Ну, полагаю, теперь я… наследник-регент, если угодно. Поскольку Лайон отсутствует, моя роль изменилась, и от меня ожидается…

— Ради Бога, Майлс! — перебила она. — Так было всегда. Кажется, есть научная теория, которую ты однажды пытался объяснить мне… Ну, о силе, которая удерживает луну на небе, притягивая ее к земле, чтобы она не улетела в космос.

— Начнем с того, что это — гравитация, — подсказал Майлс, гадая: куда же она клонит?

— Возможно, — кивнула Вайолет. — Но я о том, Майлс, что так было всегда. То есть если бы исчез ты, то мы бы все разлетелись как планеты по Солнечной системе. Папа поглощен деланием денег, ненавистью к Эверси и собственной значимостью. Маму волнует только семья, дом и вещи, которые она может купить. Ей этого хватает. Лайон был постоянно занят — старался стать достойным наследником, таким, чтобы все гордились им. А Джонатан — это Джонатан. Я хочу сказать, что Лайон, возможно, был солнцем всего этого, но ты — земля. Ты позволяешь нам всем быть теми, кем мы являемся, потому что ты такой, какой есть. Надежный и заботливый. Мы все знаем, что можем положиться на тебя. Даже отец. А когда ты отправился в Южные моря, что казалось очень экстравагантным поступком, — даже тогда я нисколько не сомневалась, что ты вернешься к нам. Потому что ты — это ты.

Майлс в смущении молчал. Подумать только, Вайолет, единственная из всей семьи, пришла к такому выводу. Но что же ей ответить? Собственно, он не был даже уверен, что ему понравилось то, что он услышал.

Майлс поерзал, ощутив несвойственное ему беспокойство.

— Это цыгане научили тебя таким премудростям, Вайолет?

— О, кажется, я тебя смутила. — Она улыбнулась, явно довольная собой. Ей так редко удавалось взять верх над Майлсом.

Они опять помолчали.

— Как ты меня нашел?

— Навел справки, не привлекая особого внимания к твоей персоне. Иными словами, гости не в курсе, что ты пыталась сбежать с цыганами. На тот случай, если тебя это волнует. Мисс Брайтли предположила, что я найду тебя здесь.

Вайолет одобрительно кивнула.

— Мне она нравится, — сказала она таким тоном, словно рассчитывала подвигнуть его на ответные откровения.

— И чем же? — Майлс снова заговорил как истинный ученый, то есть спокойным и ровным голосом. Но его сердце глухо забилось. Ему хотелось услышать мнение сестры о Синтии.

Вайолет на секунду задумалась.

— Она очень умная, знаешь ли. И очень… живая. Красивая. С ней весело. Она ничего не боится. И совершенно определенно она не нравится нашим родителям. Пожалуй, все. — Вайолет хитровато улыбнулась.

Майлс подавил улыбку. Ни слова о доброте, доброжелательности и других положительных качествах, которыми юные девушки, как предполагалось, должны восхищаться.

О качествах, которыми обладала леди Джорджина. И которые он ценил.

Но Вайолет не упомянула также о честности, страсти и настоящей храбрости. И о сложности.

Впрочем, не важно, какие слова употребила Вайолет. Теперь Майлс знал: слов недостаточно, чтобы описать, что происходит с ним, когда он находится рядом с Синтией Брайтли.

— А тебе она не нравится, да? — спросила Вайолет. — Видел бы ты сейчас свое лицо. Оно просто потемнело. И ты выглядишь ужасно грозным, когда она рядом. И ведешь себя грубо. Это так не похоже на тебя. Я видела, как ты разговаривал с ней вчера, Майлс. Ты казался… раздраженным. Я никогда в жизни не видела тебя таким. Но она моя гостья. И она не виновата, что у нее нет семьи. Мы должны быть добрее к ней.

Подумать только, Вайолет заметила, как он себя вел. И укоряет его за это.

Непрошеный, перед ним возник образ Синтии на фоне окна. И он снова ощутил уже ставшее привычным стеснение в груди.

Кто заботится о Синтии Брайтли? Сама Синтия Брайтли.

Он не считал ее бесстрашной. Просто у нее не было выбора — приходилось быть храброй.

Интересно, чем она занята сейчас? Наверное, оценивает гостей, чтобы решить, на кого и когда направить свое очарование, дабы получить желаемое. Он был прав с самого начала: они с ней не слишком отличаются друг от друга в этом отношении. Они оба будут делать все необходимое, чтобы добиться своей цели.

— Я еще не решил, что я думаю о ней, — ответил он, не погрешив против истины.

И поскольку подобный ответ был вполне в духе Майлса, Вайолет приняла его, пожав плечами.

— Джорджина мне тоже нравится, — великодушно сказала она. — Она очень милая. И всегда была такой. Ты собираешься жениться на ней, не так ли? Она подходит тебе. И это определенно доставит удовольствие папе. Я права?

Майлс ощутил вспышку раздражения. Раздражения, связанного теперь с любой женщиной — включая леди Мидлбо, которую он увидит грядущей ночью во всем ее обнаженном великолепии.

Он поднялся на ноги, пропустив вопрос сестры мимо ушей.

— Ладно, Вайолет… Не могла бы ты думать, прежде чем совершать опрометчивые поступки?

— Вряд ли я могу обещать тебе это, Майлс. Я не хочу тратить время на размышления. Хватит и того, что ты думаешь за нас за всех. — Она сказала это легкомысленным тоном, ожидая, что он засмеется.

Но Майлса вдруг охватила ярость.

— Вайолет, ты хочешь разбить мое сердце?! — вырвалось у него, прежде чем он успел опомниться.

Сестра уставилась на него, разинув рот и вытаращив глаза:

— Какие… удивительные вещи ты говоришь, Майлс! Я… я никогда не слышала, чтобы ты говорил о разбитых сердцах.

Оказывается, поэзия способна заставить его легкомысленную сестру заикаться. Это было очень забавно, но к веселью Майлса примешивалось раздражение. «У меня тоже есть сердце, — хотелось ему сказать. — Я — не гравитация. Я могу приходить в ярость. Я могу совершать необдуманные поступку. Я могу мучиться и переживать».

Вайолет, ошеломленная, молчала. Чуть прищурившись, она вглядывалась в него, словно хотела убедиться, что перед ней действительно тот самый Майлс, к которому она привыкла.

— Просто думай, прежде чем делать что-либо, Вайолет. Ведь у тебя есть мозги, в чем я мог неоднократно убедиться, Пожалуйста, не забывай про свои мозги и… В общем: думай почаще.

— Иначе я разобью твое сердце? — Сестра по-прежнему смотрела на него с удивлением.

Майлс тяжело вздохнул. Он не мог представить мужчину, который сумел бы совладать с Вайолет и превратить ее в благоразумную женщину. Она обладала всеми лучшими качествами Редмондов… усиленными до опасной черты.

— Да, — сказал он наконец. — Ты вполне можешь разбить мое сердце в следующий раз, когда совершишь что-нибудь опрометчивое. Ты хотела бы иметь мое разбитое сердце на своей совести?

Вайолет нахмурилась. «Наверное, она пытается представить меня с разбитым сердцем», — подумал Майлс.

Не сводя с брата сосредоточенного взгляда, Вайолет машинально подняла руку, чтобы разгладить морщинку, образовавшуюся меж ее бровей. Наконец она смиренно вздохнула и отвернулась, глядя вдаль.

— Хорошо, Майлс. Я постараюсь. Но только ради тебя. — Ее «кислый» тон должен был скрыть тот факт, что она обещает всерьез.

«Моя непутевая сестрица любит меня, несмотря ни на что». Майлс подавил улыбку.

— О, Майлс!.. — Вайолет прищурилась, глядя на его сюртук. — Ты можешь… потерять пуговицу. — Она протянула руку и повертела разболтавшуюся пуговицу. — Скажи своему камердинеру, чтобы закрепил ее. Ведь этот сюртук от Уэстона? Обычно они очень крепко пришивают пуговицы. Что ты делал, чтобы она разболталась?

«Валялся на диване с несносной девицей, обожающей шокировать окружающих».

Его не удивило, что Вайолет заметила разболтавшуюся пуговицу. В некоторых отношениях ее видение окружающего мира напоминало его собственное — точное и детальное, но, очевидно, служившее совсем другим целям.

— Спасибо, что обратила мое внимание. Я позабочусь, чтобы ее пришили, чтобы не оскорблять твой взыскательный вкус.

Вайолет улыбнулась, но улыбка тотчас погасла, вытесненная тревогой. Она откашлялась.

— Ты не расскажешь папе… об этом?

— Нет. Джонатан, думаю, — тоже. Но имей в виду: если он узнает, что ты пыталась сбежать с цыганами, у него появится еще один повод шантажировать тебя.

Вайолет фыркнула.

— У меня гораздо больше материала на Джонатана, чем у него на меня.

«Любопытное заявление, — отметил Майлс. — Пожалуй, следует расспросить Вайолет подробнее. Но не сегодня».

Он выпрямился и отряхнул одежду. Надо же, он продрог, просидев на голой земле так недолго. Нагнувшись, он схватил Вайолет за руку и бесцеремонно поднял на ноги. Подождав, пока она расправит юбку, он взял ее руки и растер их ладонями.

— Как ты добралась сюда, Вайолет?

— Вначале пешком. А потом заплатила шиллинг фермеру, который ехал в этом направлении, чтобы подвез меня остаток пути. Видишь ли, я не хотела брать лошадь, потому что знала, что цыгане присвоят ее себе, а папа придет в бешенство и велит арестовать кого-нибудь из них потихоньку. Ты ведь приехал верхом? — Взглянув с надеждой на его коня, Вайолет бросила тоскующий взгляд вдаль, где располагался их дом.

Майлс закатил глаза. Он не мог не восхититься упорством сестры, но не обладал снисходительностью Лайона или их отца.

— Конечно, верхом. А вот тебе придется идти пешком. Заодно согреешься. У нас будет достаточно времени на пути домой, чтобы обсудить гравитацию и другие свойства планетарной системы.

Он знал, как наказать Вайолет.

Глава 16

Первая половина дня прошла уныло.

Пристыженная, Вайолет несколько часов отсиживалась в своей комнате, а потом спустилась вниз, чтобы прогуляться по парку с альбомом для рисования. Женщины решили присоединиться к ней, делая зарисовки беседок, цветов и тому подобного.

Синтия, таланты которой в этой области были в лучшем случае скромными, испытывала досаду, считая, что провела бы время с большей пользой, очаровывая мужчин, которые последовали за дамами в парк. Все, кроме Майлса, который почти не показывался, так как занимался хозяйственными делами и отвечал на почту. Так по крайней мере он объяснил свое отсутствие.

И постепенно — среди смеха, флирта и дневных развлечений — Синтия почти забыла, что у нее остается все меньше времени, что ее подошвы и кошелек становятся все тоньше, что из Нортумберленда так и не пришло письмо и что Майлс Редмонд явно собирался заняться любовью с леди Мидлбо.

Леди Мидлбо рисовала очень хорошо. Хотя с чрезмерной страстностью.

Но вечером, когда Синтия удалилась к себе, было гораздо труднее забыть обо всех этих вещах.

К тому же ее мучила навязчивая идея.

Наконец она сдалась и выскользнула из постели. Ей необходимо увидеть это собственными глазами. В конце концов, ей известно, куда идти.

«Будь я до конца честен, — признал Майлс, — я бы предпочел, чтобы леди Мидлбо уехала из чистого разочарования».

Но теперь заняться с ней любовью — это казалось делом чести. Поэтому Майлс ждал вечера, рисуя в уме ее образ и представляя себе, что ему хотелось бы сделать с ней и что ей захочется сделать с ним. А ему хотелось забыться, довести себя до изнеможения в бездумном, свободном от обязательств наслаждении — именно в этом он сейчас нуждался, чтобы восстановить душевное равновесие. Так, во всяком случае, говорил Майлсу его недюжинный ум.

Когда назначенный час наступил, он приоткрыл дверь своей спальни и выглянул в коридор. На тот случай, если леди Мидлбо перепутала дверь.

— Какого черта?

В коридоре перед его дверью стояла Синтия Брайтли. Там, где ее мог увидеть любой, кто прогуливался по коридору.

Майлс схватил ее за запястье и втащил к себе в комнату, прежде чем она успела пикнуть. Секунду он смотрел на нее, стоя босиком на ковре, затем опомнился.

Она не может находиться в его спальне!

В панике он выставил ее в коридор — так быстро, что ее волосы взметнулись следом за ней, словно парус.

Боже, какие они густые и длинные.

Майлс медлил, не решаясь отпустить ее запястье. В ночной рубашке, с распущенными волосами, блестевшими даже в полумраке, она казалась заметной даже в тускло освещенном коридоре. В любую секунду могла появиться леди Мидлбо, увидеть ее, стоящую здесь, и…

Он дернул ее за руку и опять втащил в комнату.

Ему вдруг пришло в голову, что это напоминает какую-то нелепую кадриль.

— Это вы развлекаетесь таким образом, мистер Редмонд? — осведомилась Синтия непринужденным тоном.

Он сделал ошибку, взглянув на нее. Свет пламени делал ее ночное одеяние почти прозрачным.

— Чертова женщина! — Он решительно выставил ее в коридор.

Но не отпустил. И он вдруг понял, что не сможет ее отпустить. Ее запястье было таким мягким и нежным, что наводило на мысли о ее…

Нет, он не будет думать об этом.

— Какого черта вы здесь делаете? — прошипел он наконец.

— А что такого? Вы ожидали кого-нибудь другого? — произнесла она невинным тоном, но ее глаза дьявольски поблескивали.

Его долгое недоверчивое молчание само по себе послужило ответом.

— Возможно, леди Мидлбо? — подсказала она.

— А какое, — он вложил в свой шепот изрядную долю сарказма, — вам до этого дело, мисс Брайтли?

Синтия молчала; очевидно, исходившие от него волны ярости достигли ее сознания.

— Пожалуй, мне следует уйти, — сказала она наконец.

— О, вам определенно следует уйти, — согласился Майлс, бросив нервный взгляд за ее спину.

Но она осталась стоять на месте — словно парализованная его присутствием. Каким-то образом он заставлял ее чувствовать себя как насекомое, застывшее в янтаре.

Майлс тихо выругался и в очередной раз втащил ее в комнату. Отпустив ее запястье, он осторожно закрыл дверь и задвинул засов.

Это был, пожалуй, самый окончательный звук из всех, что они когда-либо слышали.

— И как вы будете оправдываться перед леди Мидлбо, когда она появится? Ссылаться на mal a la tete[4]?

Майлс медленно повернулся и посмотрел на нее:

— Мне не кажется это забавным, Синтия.

Это была ошибка. Его глаза зажили собственной жизнью, жадно блуждая по ее телу, освещенному пламенем камина, и искушая его тело прижаться к ее мягким изгибам. Все его существо протестовало, когда он заставил себя отвести взгляд и отойти на несколько шагов.

Словно эти несколько шагов могли защитить его от собственных желаний.

Вот что он сделает: дождется леди Мидлбо и отошлет ее с искренними сожалениями и обещаниями другого свидания, а затем решительно выставит мисс Брайтли из своей комнаты и запрет дверь, отгородившись от всех женщин на этот вечер.

— Подождем, пока она постучит в дверь. Я выражу свои сожаления, а потом отошлю вас прочь, — твердо сказал он, все еще не доверяя себе настолько, чтобы смотреть на нее.

Синтия промолчала, оглядываясь по сторонам с нескрываемым любопытством.

Майлс с досадой отметил, что она чувствует себя более непринужденно в его комнате, чем он сам. Он ожидал от себя большей дерзости. В конце концов, он уже лишил ее вуали загадочности. Он знал, чего она добивается и какая у нее нежная благоухающая кожа. Он уже вкусил жаркую сладость ее рта и узнал, каково это — когда ее напрягшиеся соски трутся о его обнаженную грудь, а ее прохладные пальцы зарываются в его волосы…

Его захлестнуло вожделение. Обхватив пальцами прикроватный столбик он вцепился в него, словно это был обломок корабля, а он был единственным, кто выжил после кораблекрушения. Или — древко пики, которую он мог бы метнуть…

Чертовы метафоры! Стоит зазеваться, и они тут как тут, выпущенные на волю мисс Брайтли.

Она как зыбучий песок. Чем больше он старается отдалиться от нее, тем больше увязает.

Не будь ее, он встретил бы леди Мидлбо страстными поцелуями, угостил бы ее бренди, быстро раздел и к этому моменту они бы пылко демонстрировали друг другу свое умение. Он доказал бы ей, что все, что она слышала о нем, — правда.

Вместо этого он забился в тень, глядя на Синтию, которая стояла перед камином, обхватив плечи — словно куталась в шаль.

Майлс потянулся за своим сюртуком, который он оставил на стуле рядом с кроватью, чтобы камердинер позаботился о нем позже. Это было непросто, но ему не хотелось покидать свою безопасную позицию.

— Наденьте.

Он бросил ей сюртук. Тот пролетел через комнату, словно большая темная птица. Синтия подхватила его, прежде чем он опустился на ее голову, и не без изящества накинула на плечи. Затем бросила смущенный взгляд в его сторону.

— Спасибо, — сказала она, смутившись.

— Помолчите, — буркнул он в раздражении.

Почему-то эти слова вызвали у нее улыбку.

Последовало молчание. Майлс задался вопросом: что она думает о его комнате, выдержанной в темных тонах, с массивными удобными креслами, с ковром, мягким, как луговая трава, и кроватью, которая могла бы вместить целое семейство. Майлс был крупным мужчиной, и ему нравилась мебель под стать его фигуре. Когда он спал, он обычно занимал всю кровать.

— Разве леди Мидлбо не замужем?

Поскольку она прекрасно знала ответ, это была явная провокация, что только усилило раздражение Майлса.

Он нарушил собственный запрет на разговоры.

— Она взрослая женщина и может делать все, что пожелает. И она точно знает, что ей нужно. Как и я.

Снова последовала пауза.

— А я бы не стала, — тихо произнесла Синтия. — Я бы не стала делать этого.

Майлс тяжко вздохнул:

— Мы оба — взрослые люди. И потом, откуда вам знать, Синтия? Откуда, скажите на милость, вы можете знать, как бы вы повели себя, будучи заму…

В дверь тихонько постучали. Майлс замер.

Он терпеть не мог лгать. Однако при всем его отвращении ко лжи на данный случай это не распространялось.

Отодвинув засов, он приоткрыл дверь на два дюйма и увидел в полумраке пару влажно поблескивающих глаз и губы, раздвигающиеся в улыбке, которая обещала стать знойной, если бы он не собирался сказать то, что сейчас…

— Виктория… пожалуйста, не презирайте меня. — Ее улыбка тотчас погасла. — Я обнаружил, что… не совсем здоров. Боюсь, я буду… не в состоянии…

Майлс умолк, как он надеялся — многозначительно. Ему хотелось верить, что она проявит понимание.

— Я могу помочь, — прошептала на удивление самоуверенная леди Мидлбо.

Майлс лишился дара речи. Но только на мгновение.

— Боюсь, это очень… — Он негромко откашлялся, подбирая подходящее слово. — Очень неприятная… разновидность нездоровья.

Повисло молчание. Она переваривала его слова, глядя на него через узкую щель в двери.

Майлс почувствовал, что его щеки горят, и мысленно выругался, проклиная Синтию.

— Надеюсь, ваше здоровье скоро улучшится, — наконец сказала леди Мидлбо со всей изысканной вежливостью, порожденной воспитанием.

«Интересно, что она скажет светским вдовушкам?» — подумал Майлс.

— Спасибо за понимание, Виктория, — произнес он, как бы извиняясь. — Вы ведь даже не представляете, как я смущен и расстроен… учитывая тот факт, что завтра вы покидаете нас. Прошу вас, обещайте, что дадите мне… еще один шанс.

Последнее по крайней мере было сказано от души, и леди Мидлбо поняла это. Она неопределенно улыбнулась и прижала кончики пальцев к губам в воздушном поцелуе, а он устроил маленькое представление, поймав его в воздухе.

Леди Мидлбо попятилась, затем повернулась и направилась обратно в свою комнату, унося с собой все свои роскошные прелести.

Майлс подождал, пока она свернет за угол. Затем закрыл дверь, задвинул засов и свирепо воззрился на Синтию.

— Пожалуй, вам следовало быть более конкретным относительно ваших недомоганий, — сказала она, борясь со смехом. — Тогда вам не пришлось бы пускаться в объяснения.

— Вы — мое недомогание, — проворчал он.

— Я?.. — Она повысила голос.

Майлс нахмурился и прижал палец к ее губам.

— Тише, — буркнул он. — Я скажу вам, когда вы сможете выйти.

Они немного помолчали.

— Я бы не стала, — прошептала Синтия, продолжая разговор, прерванный его незваной гостьей, — потому что не считаю это правильным. Если мне удастся удачно выйти замуж, я буду вести себя достойно.

— Повторяю: откуда вы, черт побери, знаете, как будете себя вести, будучи замужем? Возможно, быть замужем — это гораздо труднее, чем вы можете себе представить.

— Но разве не это делает поведение достойным? Я имею в виду, преодоление трудностей…

Вспышка гнева чуть не заставила Майлса отмахнуться от нее, как от наивной дурочки. Но он был достаточно честен перед самим собой, чтобы признать, что сердится, отчасти из-за того, что Синтия привела отличный довод.

— Возможно, все дело в том, что все прилагают столько усилий, дабы заключить удачный брак, и не задумываются о том, насколько партнеры подходят друг другу. Именно это и приводит в дальнейшем ко многим несчастьям.

— А вы, значит, выступаете в роли филантропа для таких, как леди Мидлбо, облегчая их… скажем, несчастья? — вежливо осведомилась Синтия.

Майлс представил себе серьезные серые глаза леди Джорджины. Интересно, будет ли она заводить интрижки с кем-нибудь из его друзей, когда они поженятся?

Он, Майлс, точно будет. Непременно будет заводить интрижки. Почему-то эта мысль отозвалась в его душе тихим отчаянием.

— Зачем вы пришли? Читать мне мораль — или остановить меня? — резко произнес он.

— Я думала, что для вас правда — не пустой звук. — В ее голосе не было ноток обвинения, только обида и замешательство — словно она мягко напоминала ему, кто он, Майлс, такой.

— Предположим, замужняя дама была только одна, — отозвался он после короткой паузы. — И то не дошло до дела. Вы только что видели, как она ушла. — Это признание далось ему нелегко. Но лицо Синтии прояснилось, и почему-то это казалось единственно важным.

— А если бы… — Она сглотнула. — Вы бы сделали это, если бы я не пришла?

Майлс задумался. Наконец, пожав плечами, пробормотал:

— Даже не знаю. — И тут он вдруг осознал, что это — его ответ — заслуга Синтии. Еще два дня назад он бы однозначно ответил «да».

Глаза Синтии расширились, но она тут же потупилась.

Майлс молчал, глядя на нее. Ему вдруг пришло в голову, что он способен до бесконечности смотреть на нее. Ее волосы… они переливались множеством оттенков. Он видел ее в ярком — как крылья тропической бабочки — платье и в прелестном зеленом, притворно скромном, напомнившем ему, однако, о доступных женщинах времен Тюдоров. А теперь она была в просторном ночном облачении… и придерживала его у ворота, там, где виднелась очаровательная стройная шейка. И ему вдруг ужасно захотелось развести ее руки в стороны и коснуться языком углубления между ее ключицами…

Он тут же отбросил эти мысли и проговорил:

— Ладно, теперь можете идти.

Майлс чувствовал себя загнанным в угол. Он мог успешно торговаться с каннибалами, но в присутствии Синтии терялся. Она вторгалась в такие уголки его души, о которых он даже не подозревал, и задавала неудобные вопросы, на которые его аналитический ум не знал ответов.

Ничто на свете Майлса Редмонда так не раздражало, как незнание ответов.

Он решительно шагнул к Синтии, собираясь забрать свой сюртук. Очевидно, выражение его лица сказало ей, что он решительно настроен выставить ее из комнаты. Она покорно сняла сюртук.

Майлс протянул руку, чтобы взять его, но вместо этого его пальцы погрузились в ее волосы.

Черт возьми, что с ним происходит?! Позапрошлой ночью он вылизывал ее… как спаниель, а эту ночь начал с того, что таскал ее из коридора в комнату и обратно.

А теперь вот вцепился в ее волосы.

Ну пожалуй, не вцепился, но он действительно запустил руку в ее волосы, наслаждаясь их густотой и шелковистостью и проклиная собственную слабость.

Майлс медленно поднял руку, пропуская между пальцами ее тяжелые пряди, переливавшиеся огненно-красными, медными и коричневыми, как мех норки, оттенками.

Синтия же не двигалась, захваченная врасплох. Сюртук выскользнул из ее пальцев и упал на ковер. Ее взгляд затуманился, веки отяжелели.

Майлс скользнул рукой ей на затылок и слегка потянул за волосы, заставив ее запрокинуть голову.

И нежно прошелся губами по ее губам.

Она судорожно выдохнула. От облегчения или смирения? Или того и другого?

Ее глаза медленно закрылись, а на шее трепетала жилка, вторя частым ударам сердца.

Майлс коснулся языком уголка ее рта, на удивление чувствительного местечка, чтобы напомнить ей, что ему многое известно о женщинах, а значит, о ней тоже. Затем он прильнул губами к ее губам, упиваясь возбуждающим вкусом, как экзотическим фруктом — сладким, сочным и дурманящим.

Он закончил поцелуй так же медленно, как начал, но не отстранился — не в силах оторваться от нее.

— Чего вы хотите? — прошептал он у самых ее губ.

Вопрос его прозвучал мягче, чем он ожидал. Впрочем, Майлс больше не злился и не испытывал замешательства; он искренне хотел знать, что у нее на уме. И если бы она сказала, что ей нужно и почему она здесь, то, возможно, они поняли бы, чего на самом деле хотели друг от друга. И в этом случае они смогли бы покончить… со всем этим.

Веки Синтии затрепетали словно под тяжестью ресниц. Затем глаза ее открылись, и она устремила на него загадочный и в то же время беспомощный взгляд, как будто хотела заговорить… но не могла.

— Не думаю, что вам нужен я, — безжалостно продолжал Майлс, наказывая самого себя. Его ладонь скользнула вниз, по всей длине шелковистого покрывала из ее волос, и остановилась на ее пояснице.

Кончиками пальцев он ощущал тонкий муслин ее ночного одеяния. О Боже, сколько великолепных ощущений!..

Она молчала, и он вновь заговорил:

— Полагаю, я имел неосторожность показать вам, чего желает ваша натура. И вы поняли: есть кое-что, что вы упустили. Поэтому, — он понизил голос, — я покажу вам, что это такое. Но поверьте, — Майлс перешел на шепот, — я совершенно безопасен.

Он закончил фразу поцелуем, таким же нежным, как его шепот.

Глава 17

При всей целомудренности этого поцелуя он опалил губы Синтии. А вкрадчивый голос Майлса обволакивал… как шелк.

Безопасен? Она чувствовала себя в такой же безопасности, как любое существо, попавшее в сеть. Ей хотелось, чтобы он замолчал. Ведь несправедливо, что только один из них мог говорить.

Казалось, она существовала только для того, чтобы ее касались. А все остальное — говорить, дышать — это было излишним в данный момент. Неужели он этого не понимал?

Синтия снова закрыла глаза. То была тщетная попытка скрыть от него свои мысли, ибо этот мужчина с широкими плечами и испытующим взглядом за стеклами очков был слишком умен. И конечно, он был прав во всем, что касалось ее.

Но сейчас, когда его большие ладони лежали на ее талии, ей хотелось большего — слишком опасное желание.

Зачем она пришла сюда? Ведь все ее будущее сейчас стояло на кону, и все, что она могла предложить мужчине, — это красота, обаяние… и добродетель.

Внезапно его руки, его тепло и его дыхание словно куда-то исчезли.

Синтия качнулась вперед, внезапно осознав, что ее колени превратились в желе.

Куда же он делся?

Открыв глаза, она увидела, что Майлс сидел в кресле у огня. Он сидел, прикрыв глаза и откинув назад голову. Только пальцы, крепко сжимавшие подлокотники, выдавали его напряжение.

Но он не суетился, не постукивал ногой, не напевал себе под нос. Нет, какие бы эмоции ни владели Майлсом, они проявлялись только тогда, когда он касался ее.

Или когда касался таких, как леди Мидлбо?

Неужели с другими женщинами у него было так же? Неужели это всегда одинаково для него? Как такое может быть?

Ей вдруг пришло в голову, что, возможно, его ноги тоже превратились в желе. Возможно, и по этой причине ему понадобилось сесть.

Тут Майлс открыл глаза, устремив на нее обжигающий взгляд. И казалось, он пытался принять какое-то очень важное решение.

Судя по всему, огонь в камине разожгли недавно, поэтому в комнате становилось все теплее. По крайней мере, именно так Синтия объяснила тот факт, что ей стало жарко.

— Ладно. Я покажу вам кое-что, мисс Брайтли.

Она чуть не подпрыгнула от неожиданности. Его голос — мягкий и чуть хрипловатый — отозвался трепетом во всем ее теле.

Но как ни странно, в его голосе слышалось смирение. Как будто он шел на это неохотно, неуверенный в ее реакции и даже в благоразумии подобного шага.

Он криво улыбнулся, ожидая ее ответа.

«Слава Богу», — сказала бы Синтия, если бы к ней вернулся дар речи.

Должно быть, Майлс прочитал этот ответ на ее лице. Он издал короткий смешок, затем тихо сказал:

— Подойдите ко мне.

Синтия попыталась воспротивиться. Просто для того, чтобы доказать себе, что она еще обладала свободой воли.

Но у ее тела имелось собственное мнение на сей счет. Она подошла к нему, словно притянутая на веревочке. И остановилась, только приблизившись вплотную, оглушенная ударами собственного сердца.

Майлс поднял глаза — и Синтия утонула в его жарком и загадочном взгляде. Она осознала, что его руки оторвались от подлокотников, только тогда, когда почувствовала прикосновение холодного воздуха к лодыжкам. А затем за потрескиванием огня она услышала шелест своей ночной рубашки, задирающейся вверх.

По бедрам Синтии пробежали мурашки, колени ослабели, и она не без иронии отметила, что ее собственная ночная рубашка превращается… в инструмент совращения.

«Впрочем, это вовсе не совращение», — напомнила себе Синтия. Она никогда этого не допустит.

«Это далеко не все», — кажется, так он сказал.

Теперь она стояла перед ним почти обнаженная. Стояла перед мужчиной, которого знала всего лишь несколько дней. Боже, ведь надо быть сумасшедшей, чтобы позволить этому случиться!

«Безопасен», — сказал он. Неужели она и вправду доверяет ему?

Но как он догадался?

Впрочем, похоже, все доверяют Майлсу Редмонду.

Здравый смысл начал вытеснять блаженное оцепенение, и Синтия напряглась. Майлс почувствовал это, как, вне всякого сомнения, почувствовал бы напряжение в любом теплокровном животном, находящемся в его власти. Он вопросительно взглянул на нее, предоставив ей секунду на размышления. Судя по легкой дрожи пальцев и прерывистому дыханию, эта пауза стоила ему немалых усилий.

«Пожалуй, с ним я в безопасности», — решила Синтия.

Признав это для себя, она медленно закрыла глаза в ожидании новых ощущений.

И Майлс не стал терять времени. Его пальцы принялись поглаживать ее ноги — словно он уговаривал ее развести их в стороны. Ему не пришлось долго ждать.

— Такая нежная, — прошептал он с какой-то странной мукой в голосе, не менее эротичном и возбуждающем, чем его прикосновения.

Прижав ладони к ее ягодицам, он слегка подтолкнул ее, так что его колени оказались между ее ногами.

— Сядьте, — прошептал он.

— Сесть? Куда?..

— На мои колени, — непринужденно отозвался он, словно это было в порядке вещей.

Синтия подчинилась, усевшись на него. Майлс судорожно выдохнул, и в его глазах вспыхнуло темное пламя, а на шее проступили жилы. И она тут же почувствовала и увидела шокирующую твердость его естества, натянувшего брюки.

Ослабев от желания, Синтия тихонько вздохнула. А Майлс негромко проговорил:

— Почему бы вам, не спустить рубашку с плеч?

Несмотря на вкрадчивый тон, во всей его повадке было нечто неумолимое и по этой причине — бесконечно манящее.

Руки Синтии, такие же рабы его голоса, как и все ее тело, потянулись к вороту ночной рубашки. Не в силах отвести взгляд от его лица, она нащупала завязки, стягивающие горловину.

Майлс ждал, наблюдая за ней словно завороженный. От его тела исходил жар, обжигавший ее бедра даже сквозь ткань брюк.

Синтия дернула за завязку, распустив узел. Ворот ночной рубашки расслабился, и она почувствовала прикосновение прохладного воздуха к разгоряченной коже.

Глаза Майлса вспыхнули еще ярче. Синтия же медлила, испытывая на нем свои чары и проверяя его терпение.

Внезапно оробев, она отвела взгляд и пожала плечами. И в тот же миг ворот ее ночной рубашки разошелся. Но не настолько, чтобы удовлетворить Майлса. Он тотчас взялся за него и стянул рубашку пониже.

Не прошло и секунды, как он накрыл ее груди ладонями, горячими и шершавыми от верховой езды и от охоты. Он принялся поглаживать большими пальцами ее уже отвердевшие соски, и она со стоном выдохнула:

— О Боже!

Он тотчас накрыл ее губы своими, и Синтия пылко откликнулась на этот поцелуй, выгибаясь навстречу его рукам, ласкавшим ее груди.

Его губы перебрались на ее шею, подбираясь к уху и чувствительному местечку за ним. Синтия повернула голову, чтобы облегчить ему доступ к каждому выступу и каждой впадинке; она содрогалась от наслаждения, которое доставляли ей его губы, язык и руки.

Это было подобно лихорадке, которую она подхватила как-то в детстве. С тем лишь отличием, что сейчас она готова была находиться в этом жару бесконечно долго.

Когда его губы снова вернулись к ее губам, она полностью отдалась поцелую, отдалась со всей возможной страстью.

Ненадолго отстранившись, Майлс поднес к ее рту два своих пальца, и она лизнула их машинально. В следующее мгновение он скользнул влажными пальцами меж ног.

— О! — Синтия дернулась, шокированная этой интимной лаской.

Она не могла описать ощущения, которые испытала, но точно знала: ей хотелось еще.

— Я намерен довести вас до экстаза. — Его голос был хриплым, завораживающим и невыносимо возбуждающим. — Ведь вы пришли за этим, не так ли?

Его пальцы снова скользнули во влажную расщелину…

О Боже!

— Я… — Синтия содрогнулась. Она не знала, что сказать.

В его глазах светились торжество, решимость — и сочувствие. Он понимал ее состояние, так как сам же и являлся его причиной.

Его пальцы скользнули глубже, и Синтия снова содрогнулась. Но откуда он знал, как и где коснуться ее?

Ее губы приоткрылись, дыхание стало прерывистым.

— Как? — шепнул он. — Как вы хотите, чтобы я касался вас?

Голова Синтии беспомощно запрокинулась.

— Не знаю… — пробормотала она, начиная сердиться. Ведь он же отлично знал, что ей нужно! — О, пожалуйста… — простонала она.

— Как? — повторил он все тем же вкрадчивым шепотом. — Как мне коснуться вас?

Синтия сглотнула, злясь на Майлса. Ну почему он заставляет ее думать и говорить?!

— Сильнее… — пролепетала она.

Майлс нажал посильнее, и Синтию словно пронзила молния. Она выгнулась всем телом, всхлипнув от наслаждения.

— Вот так? — спросил он, явно довольный собой.

— Еще, — выдохнула она. — Пожалуйста… еще…

Она смутно видела, что губы Майлса раздвинулись в улыбке.

— Теперь мы знаем, как надо, — произнес он. — Но скажите, где еще.

— Пожалуйста, просто… еще… — взмолилась Синтия, беспокойно ерзая.

— Хорошо-хорошо. Сейчас, милая.

О, какое блаженство! Он снова коснулся ее именно так, как она хотела. Коснулся, совершая затем пальцами круговые движения.

Из ее груди вырвался стон, низкий и хрипловатый. Синтия даже не подозревала, что способна издавать подобные звуки.

А Майлс вдруг уткнулся лицом в ее шею, словно был также потрясен, как и она. Его дыхание обдавало ее кожу, охлаждая ее, и Синтия только сейчас осознала, что вся мокрая от испарины.

О, она больше не вынесет этого! Нужно остановить его. Сейчас же!

Но она поступила вопреки голосу разума. Обвивая руками шею Майлса, Синтия запустила пальцы в его волосы и, прижимаясь губами к его уху, прошептала:

— Не останавливайтесь, пожалуйста.

Она почувствовала, как его грудь содрогнулась в коротком смешке. И в тот же миг Майлс снова нашел ее губы и приник к ним в поцелуе. Пальцы же его по-прежнему ласкали ее лоно, то и дело погружаясь в него.

Тело Синтии, руководимое инстинктом, двигалось в одном ритме с его пальцами — вначале осторожно, затем все более энергично. Когда же наслаждение превратилось в нечто почти неотличимое от муки, она, прервав поцелуй, со стоном прохрипела:

— Майлс… пожалуйста… Я хочу…

Ее терзала странная потребность, но она не знала, что с ней делать — бороться с ней или устремиться ей навстречу? И если устремиться, то как? Этого она тоже не знала.

Но Майлс знал. Продолжая изысканную пытку, он ускорил движения.

— Доверьтесь мне, — шепнул он.

Вряд ли у нее был выбор. Закрыв глаза, она отдалась на его милость. Они покачивались в едином ритме, пока мир вдруг не взорвался в ослепительной вспышке. Синтия выгнулась, содрогаясь всем телом, и прокричала:

— О, Майлс!..

Он обнимал ее, пока ее тело сотрясали волны неописуемого блаженства, накатывавшие одна за другой. И в этот момент ничто не имело значения — только наслаждение, овладевшее ее телом.

А потом, когда все закончилось, она затихла, совершенно обессилев.

Синтия сидела, прислонившись к Майлсу, подбородок которого покоился на ее макушке. В распахнутом вороте его рубашки виднелась загорелая кожа, поблескивающая от пота. От него исходил пряный мужской запах. Его грудь поднималась и опускалась от учащенного дыхания.

Синтия не сразу решалась посмотреть на него.

Майлс поднял руку и отвел с ее лица волосы. В его глазах промелькнуло выражение, заставившее ее горло сжаться. Она назвала бы это болью, если бы такое было возможно.

«Откуда вам знать?» — кажется, так спросил он с досадой, когда она самонадеянно заявила, что не стала бы красться по коридором, будь она замужем. Что ж, он мог бы посмеяться над ней. Она заслуживала.

Но Синтия всегда понимала силу привлекательности и привлекательность силы и извлекла немало пользы, используя первое и откликаясь на второе. И теперь она понимала, почему люди готовы идти на риск ради подобных удовольствий. А также совершать смешные, постыдные и опасные поступки.

Она считала себя искушенной. Какая непростительная наивность!

Но она знала, что сдержит слово, которое дала себе. Ведь в этом мире у нее не было ничего, кроме ее собственных представлений о чести. И если она никогда больше не познает подобное наслаждение… Что ж, зато у нее останутся воспоминания об этих мгновениях и этом мужчине.

Хотя она ничего не сказала, Майлс, должно быть, прочитал на ее лице все — удивление, благодарность, благоговение и смущение. И уголки его рта приподнялись в улыбке.

Синтия глубоко вздохнула, чтобы окончательно прийти в себя. А потом вдруг потянулась к застежке на его брюках.

Он накрыл ее руку своей.

— Лучше не надо, — резко произнес он. И в его хриплом голосе прозвучало недвусмысленное предупреждение.

— Но…

— Нет, — твердо заявил он.

— Но почему?

Он сделал глубокий вдох и шумно выдохнул. Когда же заговорил, его голос напоминал щелканье хлыста.

— Синтия, ради Бога!.. Вы хоть понимаете, чего просите?! Вы, возможно, думаете, что я управляю всеми своими действиями. Но я мужчина. И мало что удерживает меня от того, чтобы не швырнуть вас сейчас на постель. Не было мгновения с нашей встречи, когда мне не хотелось бы овладеть вами. Не будьте дурочкой. Не искушайте меня. Во имя Господа.

Он явно пребывал в ярости.

Но эта ярость не была направлена на нее, скорее — на обстоятельства. Это была ярость, порожденная страхом.

И внезапно Синтия поняла, чего он боялся.

Он видел ее уязвимой, полностью находящейся в его власти. Он управлял каждым мгновением, которое они проводили вместе. Он всегда контролировал ситуацию.

Но она подозревала, что он боялся потерять над собой контроль. И возможно, более всего он боялся оказаться в ее власти. Потому что в какой-то степени он находился в ее власти с момента их встречи.

— Не стоит бояться, — мягко сказала она. — Со мной вы в безопасности.

Его глаза яростно сверкнули.

— Синтия…

Она твердо встретила его взгляд.

— Остановите меня, Майлс, если сумеете.

И прежде чем он успел вмешаться, она провела ладонью по его возбужденной плоти. Даже сквозь брюки Синтия смогла ощутить всю силу его желания. И в тот же миг голова Майлса резко откинулась назад, и он воскликнул:

— Святые небеса!..

За этими словами последовали другие, гораздо более шокирующие и поощряющие ее к дальнейшим действиям.

Синтия повторила ласку, и Майлс со стоном заерзал. В следующее мгновение ловкие пальцы проворно расстегнули брюки.

— Покажите, — сказала Синтия. — Как вы хотите, чтобы я касалась вас?

— Клянусь, не потребуется ничего особенного… О Боже! — Его естество вырвалось наружу, огромное и твердое. Синтия осторожно прошлась пальцами по его обжигающей длине. Ощущение было… как от чего-то мощного и чрезвычайно опасного.

Да, ощущение было необычно пугающим… в то же время прекрасным.

Майлс судорожно сглотнул, вцепившись в подлокотники кресла.

— Так как же? — шепнула Синтия. — Покажите. — И она снова погладила его.

Майлс схватил ее руку и крепко сжал. Его глаза горели, губы сжались в узкую линию, а на висках выступили капельки пота, стекавшие по щекам. Его напряжение тотчас передалось Синтии. Хотя несколько минут назад она чувствовала себя ужасно утомленной, в ней снова начало нарастать возбуждение, смешанное со страхом.

Мощь этого мужчины казалась осязаемой, и внезапно она осознала, что не имеет представления о его намерениях. Но этот факт только усилил ее возбуждение.

Черт бы побрал ее азартную натуру!

Тут Майлс шевельнулся, направив ее руку к своему естеству. И сделал несколько движений туда и обратно. При этом он не сводил глаз с ее лица.

— Вот так. — Майлс наконец-то убрал свою руку. — И во имя Господа, не останавливайтесь! — прорычал он.

Синтия ощутила вспышку восторга. Но страх не исчез.

Она крепко сжала пальцы и принялась делать то, что сказал Майлс. Он держался изо всех сил. Его грудь бурно вздымалась, а пальцы, вцепившиеся в подлокотники кресла, побелели.

В какой-то момент Синтия почувствовала, как возбужденная мужская плоть разбухает и становится все толще и все тверже.

Внезапно руки Майлса поднялись и вцепились в ее волосы — словно он нуждался в опоре. Голова же его откинулась, веки закрылись, а на шее выступили жилы. Ошеломленная, Синтия наблюдала, как он борется с собой. От сознания, что именно она является источником его мучений, ее захлестнул восторг.

— Синтия… — прохрипел он. — Помоги мне, Боже… Я хочу вас… — «Хочу бросить вас на постель и овладеть вами», — добавил он мысленно.

Того же в этот момент хотела и Синтия. Однако она понимала: этот момент был бы концом всему. Всех ее надежд. Потому что невинность являлась одной из немногих вещей, которые она могла предложить тому, кто женится на ней.

Наверняка именно об этом он предупреждал ее, когда спросил: «Вы хоть понимаете, чего просите?»

Как беспечна она была, приняв за должное его выдержку. И как была глупа и эгоистична, потребовав от него подобного самоконтроля.

И все же она ни о чем не сожалела. Пока, во всяком случае. Никогда в жизни она не чувствовала себя такой могущественной.

Майлс вжался в кресло, запрокинув голову. Его горло судорожно дергалось. Из полураскрытых губ вырывалось прерывистое дыхание. Бедра же его двигались, приподнимаясь навстречу ее руке все яростнее и все быстрее. Синтия слегка переместилась, не прекращая движений. И вскоре они вместе нашли нужный ритм.

— О, Синтия!.. — выдохнул он. — Да… так… хорошо…

Спустя несколько мгновений голова Майлса вдруг резко дернулась, и его тело вздыбилось под ней, словно его безжалостно хлестнули, а затем медленно обмякло.

И он снова откинулся в кресле — спокойный и усталый. Как будто демон, сидевший внутри его, был наконец изгнан.

Его глаза были закрыты, а руки расслабились, скользнув вниз.

Синтия взглянула на свою ладонь, теплую и влажную в том месте, где его семя выплеснулось в нее, и ее щеки зарделись.

Она молча наблюдала, как Майлс пытался выровнять дыхание, прижавшись затылком к спинке кресла. На его висках выступила испарина, ресницы прикрывали глаза, а волосы растрепались. Сейчас он выглядел как мальчишка, свободный от груза мыслей и всех жизненных тягот. И он вдруг показался Синтии… незнакомцем.

Она чуть не заплакала от растерянности. О, что же они с ним сотворили? Она не представляла, когда это началось и чем закончится. И конечно же, не знала, что с этим делать и как это контролировать. Однако было ясно, что это не вписывалось в ее жизнь и добром не кончится.

Значит, нужно покончить с этим здесь и сейчас.

Эти мысли испугали Синтию. Она напряглась, бросив взгляд в сторону двери. Глаза Майлса открылись, и он устремил на нее долгий взгляд, словно пытаясь проникнуть в ее мысли. Затем посмотрел на ее руки. Выражение его лица не изменилось. Но он пошевелился в кресле, вытащив из кармана брюк носовой платок.

Все так же молча он взял ее руки и деловито вытер их.

Синтия не представляла, что полагается говорить в подобных обстоятельствах, а ее обычный «арсенал» — обаяние, красота, проницательность и остроумие — казался совершенно неуместным, когда сидишь на коленях у мужчины, который только что заставил тебя стонать от несказанного наслаждения.

И которому она оказала такую же услугу.

Неосознанно, словно это могло заменить слова, Синтия подняла руку и коснулась его щеки костяшками пальцев. Затем проворно соскользнула с его коленей. Ей не терпелось уйти… и в то же время ужасно не хотелось уходить. Она медлила, расправляя ночную рубашку, пока Майлс приводил себя в порядок.

Наконец он поднял голову и, пристально глядя на нее, проговорил:

— Это не должно повториться.

Не приходилось сомневаться, что он тщательно обдумал и взвесил эти слова, прежде чем произнести их вслух. Синтия едва не улыбнулась. Впрочем, это была бы печальная улыбка. Ведь Майлс Редмонд не обещал того, чего не мог выполнить. И видимо, он ждал от нее подтверждения, догадалась она, поскольку не доверял себе самому. Он просил ее не искушать его впредь.

Синтия кивнула, полностью согласная с ним. Собственно, она едва сдерживалась, чтобы не удрать. Хотя прежде никогда не спасалась бегством от вызова.

Но она не знала, как полагается расставаться после того, что произошло между ними. Майлс, очевидно, тоже не имел подобного опыта. Он склонился к ней, помедлив как раз в тот момент, когда она подалась к нему, а потом, когда она отстранилась, он замер в нерешительности. И так в течение нескольких мгновений.

Было очевидно, что они не знали, что делать дальше. Наконец Майлс решил положить этому конец. Набрав в грудь побольше воздуха, он встал перед ней, потом медленно склонился, так медленно, что она вначале ощутила лишь его теплое дыхание и только затем прикосновение его губ к ее губам.

На мгновение щека Майлса прижалась к ее щеке. Его кожа все еще была лихорадочно горячей. И колючей от щетины. При этом ощущении сердце Синтии подпрыгнуло в груди, и она закрыла глаза, вдыхая запах пота, чистого белья и табака.

И тут он вдруг поднял голову и, выпрямившись, отступил от нее на шаг. После чего рука его потянулась к переносице. Не обнаружив там очков, Майлс тяжко вздохнул и отошел еще на несколько шагов.

Позже, у себя в комнате, Синтия не могла вспомнить, как она вышла из его комнаты. Она не запомнила ощущения холодного мрамора под ногами, когда шла по коридору, не заметила свечей, горевших в настенных светильниках, и длинных теней, отбрасываемых лунным светом, проникавшим сквозь высокие узкие окна. Ее чувства были поглощены тем, что вновь и вновь оживляли в памяти прикосновения Майлса Редмонда и его образ, медленно отступавший от нее, — казалось, ему требовалась вся сила воли, чтобы не удерживать ее, когда она уходила.

Глава 18

Синтия проснулась с котенком на голове и ощущением чистого, ничем не замутненного счастья. Но тут память вернула ее с небес на землю, и она вспомнила, что сегодня — решающий день.

Сняв с головы сладко зевающий комочек меха, она чмокнула его в мордочку, затем выбралась из постели и поспешила к умывальнику, чтобы умыться в теплой, пахнущей лавандой воде. Уже почти стащив с себя рубашку, она замерзла, внезапно ощутив запах Майлса, запах его пота и кожи. Он все еще оставался с ней.

Синтия помедлила, сделав глубокий дурманящий вдох. Но тут же спохватилась. Не хватало только, чтобы горничная застала ее полуголой, нюхающей собственную рубашку!

Она стащила с себя рубашку и почти благоговейно отложила ее в сторону, словно это была частичка Майлса.

Затем, с тем же благоговейным ощущением, вымыла лицо и тело.

«Это не должно повториться», — сказал он. Еще бы! Уж она-то позаботится об этом. Им нужно держаться друг от друга подальше. Ее инстинкт самосохранения тому порукой, тем более что ей осталось пробыть здесь только одну неделю.

Только одну неделю.

Ей вдруг стало зябко.

Открыв гардероб, она встряхнула свой тощий кошелек. Через неделю этот загородный прием закончится. А у нее осталось три фунта, сундук, полный одежды… и котенок.

И ей совершенно некуда ехать.

Синтия тяжело опустилась на постель, словно ее сны о бесконечном падении в бездну внезапно стали явью. Она бросила взгляд в зеркало. Ей не понравилась девушка, которая смотрела на нее оттуда. Кто захочет танцевать с такой напряженной, испуганной особой?

Хотя и — несомненно! — по-прежнему красивой.

Забавно. Она красива, умна, изобретательна. И ни на что не годится.

Кроме того, чем она занимается сейчас.

Эта последняя мысль заставила Синтию рассмеяться над самой собой. Поцеловав в очередной раз котенка, она расправила плечи и направилась вниз, на завтрак.

Но сегодня у нее не было аппетита. Нервы устроили настоящий водоворот у нее в желудке.

За залитым солнцем столом собралась вся компания, кроме Майлса, что весьма обрадовало Синтию. Положив себе на тарелку яйца и копченую рыбу — ей совершенно не хотелось есть, она развлекалась тем, что сгребала еду в живописные кучки и украдкой поглядывала на Гудкайнда. В какой-то момент перехватив его взгляд, она изобразила робкую улыбку, стараясь не представлять его в дамской шляпке с большим бантом, завязанным под подбородком.

Голубой бы ему пошел. Несомненно.

Он улыбнулся в ответ. «У него приятная улыбка, — решила Синтия. — И довольно красивые глаза, хотя и выглядят мутноватыми этим утром». У него также имелись заметные залысины, но для мужчины его возраста это было вполне простительно.

— Мисс Брайтли, — вдруг сказал он, — я хотел спросить, не окажете ли вы мне любезность, не прогуляетесь ли со мной по саду? Ваша редкая проницательность могла бы пригодиться в моей работе.

Его речь была несколько невнятной. Очевидно, Джонатан и Аргоси опять устроили пьянку, заставив его засидеться допоздна.

Вайолет подмигнула, не слишком таясь, и Синтия пнула ее ногой под столом. Джорджина оживилась, бросив на нее поощряющий взгляд, и Синтии захотелось пнуть и ее тоже, но совсем подругой причине.

Леди Уиндермир казалась озадаченной, а Аргоси сжал челюсти. «Когда же он поймет, что притворная беззаботность имеет свои последствия?» — задалась вопросом Синтия, одарив его чарующей улыбкой. И он тотчас расслабился.

«У меня есть цель. Победитель получает все», — сказала себе Синтия. Жаль только, что она не могла сказать Аргоси, что у него осталась всего неделя, чтобы добиться ее благосклонности, а потом…

Потом Золушка превратится в нищенку.

Она так и не притронулась к завтраку.

Но, тем не менее, покорно отправилась на прогулку вокруг розария с мистером Гудкайндом. Они оба сошлись на том, что обожают розы.

В розарии трудился садовник, который срезал отцветающие цветки и бросал их в корзину. Прогуливаясь по дорожкам, они слышали размеренное щелканье его ножниц. Умиротворяющий летний звук.

— Как продвигается ваша работа, мистер Гудкайнд? Надеюсь, вы черпаете вдохновение в вашем окружении?

— О, мисс Брайтли, я должен поблагодарить вас. Вы добавили моей работе… новое измерение.

При более близком рассмотрении Синтия обнаружила, что его редкие волосы прилипли к черепу, а кожа выглядит даже более бледной, чем обычно. Она присмотрелась. Нет, это не игра света, пробивавшегося сквозь листву деревьев. Его кожа действительно приобрела зеленоватый оттенок.

Гудкайнд правильно интерпретировал ее пристальный взгляд.

— Мистер Джонатан Редмонд и лорд Аргоси уговорили меня сыграть в бильярд вчера вечером. Кажется, я спустил немало денег и выпил немало бокалов бренди.

— Надеюсь, вы попросили у экономки порошок от головы, мистер Гудкайнд, — заботливо проговорила Синтия.

— О нет-нет. Думаю, мне полезно страдать от собственных излишеств. Это способствует искреннему раскаянию и страстному обличению пороков в моих трудах. — Во взгляде, которым он одарил ее, было что-то похожее на намек. — А вот на вас излишества никак не отражаются.

Если это был комплимент, то с изрядной долей осуждения. Гудкайнд помедлил у скамьи, как бы предлагая присесть.

— Хотя, возможно, вы более привычны к увеселениям, — сказал он, когда они уселись.

— Возможно, — осторожно отозвалась Синтия.

Гудкайнд уставился на ее руки, и она предположила, что он любовался ее перчатками.

Ах, он выглядел таким заурядным!

Не считая позеленевшей кожи, конечно.

— Вы ведь знакомы с разновидностями пороков, мисс Брайтли?

Синтия опешила. Она не была уверена, что это подходящая тема для беседы во время ухаживания. Хотя, возможно…

Возможно, он решил осторожно прощупать степень ее терпимости к различным порокам. Интересно, переодевание в женскую одежду считается прегрешением, с точки зрения мистера Гудкайнда?

Насколько она помнила, подобные вещи никогда не упоминались в проповедях священников.

Наверное, Гудкайнд немало страдал из-за своих наклонностей.

Она посмотрела в его бледно-голубые глаза. Интересно, ему нравится голубое — например, шляпки с голубой отделкой или перчатки из бледно-голубой кожи?

— Мне приходилось сталкиваться с различными… странностями, — ответила Синтия.

— Правда? — Его глаза расширились, и он поморщился, словно избыток света вызвал у него приступ головной боли. — Было бы любопытно узнать, с какими именно.

Это звучало как приглашение к дальнейшим откровениям.

— Ну… например, я понимаю, что некоторые джентльмены имеют… свои причуды.

Гудкайнд уставился на нее в изучении:

— П-причуды?

Тут он слегка расслабился, и его колено — как бы случайно — коснулось колена Синтии. При этом он украдкой поглядывал на ее грудь, обрисованную белым платьем. Затем его взгляд переместился на ее руки, обтянутые белыми перчатками. Тотчас рука Гудкайнда подобралась к ее руке, лежавшей на скамье.

Заговорив о причудах, Синтия догадывалась, что ей придется проявлять осторожность, если она не хочет отпугнуть кавалера. Протянув руку, она коснулась розы, нависавшей над скамьей. Его взгляд последовал за ее рукой. «Значит, перчатки!» — промелькнуло у нее.

Она повернулась к нему:

— С другой стороны, у всех людей есть свои причуды, не так ли? И нам следует относиться с пониманием к пристрастиям других людей.

— О, мисс Брайтли!.. — выдохнул Гудкайнд. — У вас прямо-таки… революционное мышление.

Приободрившись, Синтия продолжала:

— И два человека с различными наклонностями вполне могут жить вместе, не подавляя друг друга.

На его лице отразилось замешательство.

— Полагаю, вы правы, — согласился он.

— Возьмем, к примеру, меня… Я довольно искусная портниха. И могу, не привлекая лишнего внимания, сшить подвязку — такую, что даже налезла бы на… мужскую ногу.

Гудкайнд замер. И затаил дыхание.

На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь щелканьем ножниц садовника.

— Мы все еще обсуждаем… причуды, мисс Брайтли? — пробормотал он наконец.

— Конечно, — ласково ответила Синтия.

Гудкайнд нахмурился. Затем открыл рот и поднял палец, собираясь откликнуться пылкой тирадой. Но все же передумал.

— И я обожаю делиться, — добавила Синтия в надежде поощрить его.

— Ну… делиться — это замечательно! — Он немного оживился.

— Например, я бы охотно делилась с вами своими шляпками… — Синтия сделала глубокий вдох, готовясь нырнуть в омут. — У меня есть шляпка, которая прекрасно сидела бы на вас. Она подходит к форме вашей головы.

Гудкайнд отпрянул, вытаращив свои голубые глаза.

— На голубой подкладке, — добавила Синтия после короткой заминки.

Секунду Гудкайнд молча взирал на нее. Затем встал, выпрямившись с медлительностью человека с искалеченным позвоночником.

— Ну и притон… — пробормотал он с изумлением в голосе.

— Простите… — Синтия начала нервничать.

— Логово! — рявкнул Гудкайнд во весь голос.

Садовник, работавший неподалеку, в испуге вскрикнул. Синтия же поспешно отодвинулась подальше от Гудкайнда.

— Это место — настоящий притон для извращенцев, — продолжал он. — Вначале вы поощряете меня к тому, чтобы я напился и наделал глупостей. Потом юный Редмонд и этот аристократический отпрыск обчищают мои карманы с помощью бильярда: А теперь вы искушаете меня своим смазливым личиком и разговорами о причудах — хотите, чтобы я надел подвязки и шляпку, дабы удовлетворить ваши странные наклонности. Вы развращены, мисс Брайтли. Вы неисправимо испорчены своим пребыванием в высшем свете.

— Но, мистер Гудкайнд…

Он со вздохом покачал головой:

— Я буду молиться за вашу душу, мисс Брайтли. Но я благодарен вам. Вы дьявол в красивом обличье. Познав искушение, я доказал, что могу противиться ему, и это пойдет на пользу моей книге. Мне больше незачем оставаться в этом притоне. И я не надену подвязки! Ни для кого! Я уезжаю.

Гудкайнд повернулся и зашагал прочь, выражая всем своим видом праведное негодование. Однако, сделав несколько шагов, обернулся.

— Не забудьте купить мою книгу этой осенью, — добавил он. И двинулся дальше, направляясь к дому. — Подвязки… — донеслось до Синтии его бормотание.

Майлс спрыгнул с коня, собираясь передать поводья конюху, когда голос, раздавшийся за его спиной, заставил его обернуться.

— Мистер Редмонд!..

Это была Синтия. Он не был уверен, что рад ей, поскольку провел все утро, пытаясь изгнать ее из своих мыслей быстрой скачкой и тщательным планированием предстоящего путешествия.

К тому же в ее голосе было что-то зловещее.

Майлс внимательно посмотрел на нее.

Лицо Синтии порозовело от жары и продолжительной прогулки. Сдвинув на затылок шляпку, она пригладила влажные завитки, прилипшие к вискам. Судя по ее виду, она поставила себе целью разыскать его. «Интересно, зачем я ей понадобился?» — подумал Майлс с беспокойством.

— Добрый день, мисс Брайтли, — сказал он с легким поклоном; рядом крутились конюхи, ожидающие его указаний и всегда готовые подслушать, если представится такая возможность.

Синтия промолчала, и он спросил:

— Могу я быть чем-нибудь полезен?..

— Кажется, мистер Редмонд, я сказала мистеру Гудкайнду нечто такое, что чрезвычайно задело его.

— Вот как? — отозвался он с беззаботным видом. — А вы не могли бы поделиться со мной тем, что сказали мистеру Гудкайнду?

Последовала пауза.

— Нет, — буркнула наконец Синтия. — Не могу.

Майлс откашлялся.

— Что заставляет вас думать, что ему не понравились ваши слова?

Синтия стремительно шагнула к нему, остановившись так близко от него, что он мог бы сосчитать ее ресницы. Ее глаза сверкали, на щеках горели два красных пятна.

«Похоже, она не на шутку рассердилась», — промелькнуло у него.

— Мистер Гудкайнд велел упаковать чемоданы и отбыл в одном из ваших экипажей. Из-за того, что я ему сказала.

— Неужели? — произнес Майлс, пытаясь выиграть время. И махнул рукой конюхам, которые поспешно ретировались, чувствуя, что приближается гроза.

— Вы солгали, не так ли? Солгали насчет его грешков и о пристрастии к женской одежде?

— Ну… — Майлс представил себе оскорбленного Гудкайнда и не смог сдержать улыбки. Интересно, что именно она сказала? — Возможно, я… немного присочинил…

Он осекся, потому что Синтия выглядела потрясенной.

— Это нечестно, — прошептала она. — То, что вы сделали… Это не крикет!

— Крикет? — При чем здесь это? Он не мог понять ее настроения.

Синтия прерывисто выдохнула.

— Это не игра. — Ее голос дрогнул.

— Не игра? — Майлс издал короткий смешок. — Но ведь это так интерес…

Прежде чем он успел уклониться, она стукнула его кулаком в грудь.

— Это не игра для меня! Ясно?

— Но, Синтия…

— Да, не игра! — Она снова ударила его. Когда она попыталась сделать это в третий раз, он схватил ее за руки и крепко сжал их. С таким же успехом он мог бы удерживать дикого зверька. Она оказалась на удивление сильной для такого маленького создания.

— Вы… с вашими деньгами, с вашими проклятыми семейными традициями… Хорошо вам с Вайолет играть в романтику. В конечном итоге все у вас будет в порядке. Но у меня ничего этого нет. У меня нет никого. А вы позволили себе играть с моим будущим! Почему я не могу иметь того, что есть у Вайолет, того, что вы получили так легко? Почему? Вы проклятый… проклятый… сноб! — Она могла выбрать другое, более резкое слово из своего обширного, как догадывался Майлс, словаря. Тем не менее, он почувствовал себя уязвленным.

Синтия попыталась ударить его ногой. Он уклонился.

— Синтия, прошу вас, успокойтесь…

Она подняла на него яростный взгляд и попыталась высвободить руки. Хорошо еще, что она не кусалась. Пока.

— Я знаю, что вы думаете обо мне, Майлс. И у меня есть сердце. Просто я не могу позволить себе такую роскошь, как прислушиваться к нему. Неужели вы не понимаете? А вы… вы можете поступать, как пожелаете. В этом вся разница: я не могу прислушиваться к своему сердцу. А вы не желаете прислушиваться к своему.

Потрясенный, Майлс не знал, что сказать.

— Да, у меня есть сердце, — устало повторила Синтия, как будто кто-то это отрицал.

Она отвернулась — словно призналась в постыдной слабости. И сделала очередную попытку высвободиться.

Но Майлс не ослабил хватку; он крепко ее удерживал.

— Синтия, у вас есть хоть какие-то деньги? У вас есть место, куда вы поедете отсюда?

Она судорожно вздохнула, отказываясь смотреть на него.

Он слышал, что у нее нет ни семьи, ни денег. Но он всегда считал это фигурой речи, обозначающей невысокое общественное положение.

— Говорите же, — потребовал он.

— Через неделю я останусь без гроша. И мне некуда будет ехать, когда этот прием закончится. У меня никого нет.

А он преподнес ей котенка, а затем познал блаженство в ее объятиях. Он играл в романтику.

Она же была меркантильной, потому что пребывала в ужасе.

О Боже, какой же он осел!

— Мне он понравился, — пробормотала Синтия. — То есть Гудкайнд. Возможно, он напыщенный и нудный, но достаточно добрый и богатый. Мне кажется, что с ним… — Она покачала головой. — С ним я была бы в безопасности.

Майлс представил эту страстную и незаурядную женщину женой «достаточно доброго» мужчины. Неужели она закончит тем, что будет пробираться по темным коридорам на тайное свидание? Или, может быть, сбежит с цыганами?

Нет. Ей нужна безопасность, которой она никогда не знала. Она четко сказала ему, что будет верной.

Майлс нисколько не сомневался в ее искренности. В ней была некая твердость, внушавшая доверие.

Он еще крепче сжал ее запястья, словно опасался, что она ускользнет. Ее пальцы были сжаты в кулаки, а на щеках горел румянец.

— Расскажите мне, что случилось в Лондоне, — попросил он. — Что пошло не так?

Синтия тяжко вздохнула.

Он молча смотрел на нее.

— Наверное, я… очень скверная женщина, — сказала она неожиданно.

Это было весьма интригующее заявление.

— Разве?

— Да. Из-за меня чуть не убили человека.

— A-а… — Он кивнул, затем устремил на нее внимательный взгляд. — Почему бы вам, не рассказать мне всю историю?

Они немного помолчали.

— Сначала все было замечательно, — проговорила наконец Синтия. — Ах, если бы вы только знали, что значил для меня этот лондонский сезон! Это было чудо! Я была тогда так популярна…

— Я в курсе. Бриллиант чистой воды — и тому подобное.

Она издала подобие смешка.

— Да. И тому подобное.

— И что произошло?

Синтия снова вздохнула.

— Да, это было чудесно. Ничего подобного никогда не случалось в моей жизни. Я могла… Был момент, когда я действительно могла выбирать лучших из мужчин. Я была потрясена, Майлс. Ничто не имело значения, кроме того, что я обаятельная, красивая и необычная.

«Быть влюбленным в нее — это сейчас модно», — сказал ему тогда Албемарл. И все же никто не знал ее по-настоящему. Она никому не позволяла заглянуть в ее душу.

— А потом? — спросил Майлс.

— А потом… В общем, Кортленд сделал мне предложение.

Майлс знал Кортленда. Молодой и самонадеянный, он был недурен собой и обладал великолепными манерами. Не терял головы от выпивки и неплохо стрелял по мишени. Но все это — обычные вещи, которые мужчины знают друг о друге при поверхностном знакомстве.

Однако он ничего не знал о характере Кортленда, хотя склонялся в его пользу, поскольку тот не отверг Синтию из-за отсутствия благородной родословной.

— Я знаю, — кивнул Майлс.

— Я хочу, чтобы вы меня поняли, но не уверена, что это возможно. Потому что… Вашей семье сотни лет, вы за ней как за каменной стеной. А у меня… Я никогда не принадлежала… ни к кому и ни к чему. И у моей семьи нет никакой истории. Поэтому я решила, что у меня будет семья. Разве я не имею на это права?

— Конечно, имеете, Синтия, — отозвался Майлс. Он вдруг представил всю глубину ее одиночества. На свете не было души, которая могла бы облегчить ее бремя. Он сдержал порыв заключить ее в объятия, хотя нуждался в этом не меньше, чем она. И подавил вспышку гнева, направленного… Он сам не знал на кого.

— В общем, я подружилась с Лизой Стэндшоу, и мы с ней завели нужных друзей. Всех моих денег едва хватило на платья для сезона, но я поставила на карту, все, купив полный гардероб, чтобы появиться в высшем свете. И в итоге… мужчины сражались за мое внимание, — закончила она все с тем же взволнованным видом.

— Я слышал об этом.

— И я была в восторге. Я действительно играла с мужчинами, Майлс. Даже не знаю толком почему. Отчасти от удовольствия. Было приятно сознавать, что твоего внимания добиваются. Впервые в жизни я была кому-то — всем! — нужна. А с другой стороны, я не могла перестать проверять свою власть над ними, чтобы убедиться, что чудо продолжается. Потому что никак не могла поверить в него. Я проверяла и проверяла, а чудо продолжалось и продолжалось. Пока…

— Так что все-таки случилось? — спросил Майлс.

За его спиной фыркнул Рамсей, словно хотел напомнить: «Кхм… Я еще оседлан». Но придется Рамсею подождать.

— Я искренне полагала, что все это — несерьезно. То есть пари, стычки и ссоры по поводу того, кто принесет мне пунш. А также ревность. Думала, что все это — обычное мужское бахвальство. Но Кортленд и вправду приревновал меня. Он вспылил. — Она издала смешок, как бы удивляясь.

— И дело кончилось дуэлью?

Синтия смиренно вздохнула, немного успокоившись.

— Вам следует знать, что я была неравнодушна к нему, — произнесла она уже ровным голосом. — По крайней мере, мне так казалось. Но один из моих… поклонников… Он ухитрился поцеловать меня в саду… Это был совсем невинный поцелуй, — осторожно добавила она. — И я рассказала об этом Кортленду. Чтобы испытать его, представьте. А он вызвал того поклонника на дуэль.

Она ненадолго умолкла, потом вновь заговорила:

— Он не хотел слышать никаких доводов. Проклятая гордость! В общем, они стрелялись, и его… Его серьезно ранили. В плечо. Он чуть не умер, как мне сказали, потому что он не позволил мне подойти, когда его уносили. А я… — Ее голос дрогнул. — Я больше не видела Кортленда. Его родители сумели замять эту историю. И не только потому, что дуэли незаконны, — сказала она с иронией, достойной восхищения. — Им удалось сделать из меня парию. Для всех. Он порвал со мной, прислав письмо. — Она снова издала смешок, на этот раз горестный. — Не могу сказать, что я не заслужила этого. Мое таинственное и внезапное падение заинтриговало Вайолет, и она пригласила меня сюда. Я всегда была более удачливой, чем заслуживала. — Синтия усмехнулась, словно находила это забавным.

Удачливая? Он бы подобрал совсем другое слово.

— Так что, как видите, хотя я не нажимала на курок, но все же играла чужой жизнью. И заплатила за это. Значит, я — скверная.

Внезапно он рассердился:

— Хватит самобичевания, Синтия! Я не знаю, что подразумевается под словом «хорошая». Возможно, это просто означает, что у человека нет воображения или характера для рискованных поступков, как вы однажды сказали Гудкайнду. Я не в восторге от того, что вы сделали, но я понимаю вас. Никто не заставлял этого болвана Кортленда лезть под пулю. Он сам виноват в том, что его подстрелили. Воистину, нужно иметь большое сердце, чтобы вообще думать о том, чтобы сделать счастливым Милторпа или Кортленда. А если кто-то захочет помочь вам или стать вашим другом, то лишь из-за ваших личных качеств. Все дело в вас, Синтия. Как вы не понимаете? Не важно, как вы оцениваете свои поступки. Люди симпатизируют вам, потому что видят в вас что-то хорошее. Но главным образом потому, что вы — это вы.

Синтия слушала его, разинув рот и затаив дыхание.

— Но это не значит, что вы можете обманывать людей только потому, что вам страшно. Милторпа, Аргоси, Гудкайнда или кого-то другого. Страх не может служить оправданием.

Она вскинула подборок.

— Я ничего не боюсь.

— Боитесь, — возразил Майлс. — И имеете на это полное право. Каждый боялся бы в вашем положении, — безжалостно продолжал он. — Вы так боитесь, что готовы отрицать собственную сущность — только бы подавить свои страхи. Вы мучаете себя, неужели не ясно? И клянусь Господом, вы чересчур гордая.

Она вспыхнула.

— Гордая?! Кто бы говорил!

Это было так неожиданно, что он опешил.

— А как насчет леди Джорджины, Майлс? Думаете, вы будете счастливее с ней, чем я с Гудкайндом или с Милторпом? Просто вы имеете то преимущество, что всю работу сделали за вас. Ведь это ваш отец выбрал ее, не так ли? Привел за ручку к вашей двери. А вместе с ней подарил вам осуществление вашей мечты.

— На мне — честь семьи! Долг перед людьми, которые нуждаются во мне. Я не могу пренебречь этим.

— Я понимаю, и клянусь, не осуждаю вас за это. Но это не опровергает того, что я сказала. Вы не лучше меня.

Он промолчал, признавая ее правоту.

— Что, по-вашему, я должна делать? — спросила вдруг Синтия. — Ведь я всего лишь хочу иметь то, что есть у вас и Вайолет. Почему у меня не должно быть удачного брака, денег и дома? Но только… Я не возьму деньги у вас, Майлс. Поэтому не предлагайте мне их. А теперь скажите: что, по-вашему, я должна делать?

«Останься со мной навсегда. Будь моей любовницей. Занимайся со мной любовью каждую ночь, пока мы будем в состоянии заниматься этим». Она прочитала это в его глазах, а он прочитал в ее глазах, что она изо всех сил противится искушению.

— Не говорите этого, — прошептала Синтия.

Майлс вздохнул.

— Хорошо, я не стану просить вас об этом.

Они надолго замолчали. Лошади в стойлах перебирали копытами, и где-то неподалеку птица изливала свою радость на солнце.

— Просто, оценивайте людей, исходя из того, кто они есть, Синтия. И только потом — исходя из того, что они могут вам дать. Не стоит смотреть на человека как на ходячие двадцать тысяч фунтов. Или как на скучного второго сына.

Последняя фраза вырвалась у него, прежде чем он успел спохватиться.

Синтия замерла, и на ее лице отразилось изумление, какое бывает от внезапного удара в живот.

— О, Майлс!.. Значит, вы слышали, что я сказала, когда вы впервые увидели меня, на балу у Малверни… в голубом платье. Вы слышали, как мы с Лизой говорили о вас.

— Вижу, вы помните, что сказали, — кивнул Майлс.

Они снова помолчали.

— Что ж, я ведь уже признала, что я скверная, — пробормотала наконец Синтия.

— Но теперь я понимаю, почему вы так сказали.

Она отвернулась, не решаясь встретиться с ним взглядом.

— Это было… не слишком хорошо с моей стороны.

— Не могу с вами не согласиться, — отозвался Майлс с мягкой иронией.

— Как вы, должно быть, ненавидели меня.

— Нет, никогда, — возразил он со сдержанным пылом. — Поверьте, никогда.

Синтия вновь к нему повернулась. Она долго вглядывалась в его лицо и в конце концов пришла к выводу, что он действительно не сердился.

— Эти мои слова не были предназначены для ваших ушей, Майлс.

— Это меня не удивляет, — сухо отозвался он.

Ее губы дрогнули в улыбке. И снова последовало недолгое молчание.

— Я совсем не это имела в виду, — сказала Синтия, пытаясь оправдаться.

— Нет. Именно это.

Она вздохнула:

— Ну ладно… Я действительно имела в виду то, что сказала. Но если бы нас тогда представили друг другу, Майлс? Что было бы, если бы мы с вами поговорили или потанцевали?

Этот ужасный вопрос он уже не раз задавал себе.

— Это ничего бы не изменило, — решительно заявил Майлс. — Даже если бы мы танцевали, вы не разглядели бы меня по-настоящему. А я не разглядел бы вас. Тогда мы были другими людьми, не такими, как сейчас. Мы изменились.

«Благодаря друг другу», — мысленно добавил он.

Синтия опустила глаза. Проследив за ее взглядом, он заметил потертые носы и сбитые каблуки ее ботинок, свидетельствующие о стесненных обстоятельствах. По спине Майлса пробежал холодок, оставивший в душе тревожное чувство.

— Вы правы, Синтия. Наверное, я чересчур горд. Наследие Редмондов… и все такое. Мне действительно не нравится, когда мной пренебрегают. Полагаю, моя гордость сыграла свою роль, когда я солгал вам насчет Гудкайнда. Мне хотелось преподать вам урок.

Синтия подняла на него глаза. Голубые, как небо.

— Так это гордость заставила вас поцеловать меня в первый день, когда я приехала сюда? — спросила она.

Да, в проницательности ей не откажешь.

Слово «поцеловать», казалось, повисло в воздухе, напомнив им обоим о возможностях, предоставленных этим моментом. Майлс мог бы сократить расстояние между ними и просто склонить голову к ее губам, таким мягким и манящим. Мог бы взять ее лицо в ладони — заставить забыть обо всем на свете. А затем скользнул бы губами к ее шее и…

— Вы сожалеете об этом? — спросил он, еще крепче сжав ее руки.

На шее Синтии билась жилка, как бы вторившая биению пульса у нее на запястьях. Майлс не представлял, зачем задал этот вопрос и какого ждал ответа.

Медленно разжав пальцы, он выпустил ее руки.

— Я причинила вам боль? — Синтия потянулась к его груди, словно хотела погладить то место, куда пришелся удар ее кулака, но, спохватившись, отдернула руку. Эта неуверенность, граничащая с робостью, живо напомнила ему тот раз, когда он впервые поцеловал ее. Он вспомнил мучительную боль, которую ощутил при мысли, что она может оттолкнуть его.

— Ничего страшного, — отозвался Майлс, приложив ладонь к своему сердцу, гулко бившемуся в груди.

Уголки ее губ приподнялись.

— Отлично.

Они помолчали, стоя в шаге друг от друга.

— Синтия, я сожалею… о Гудкайнде. Клянусь вам, я все исправлю.

— Предположим, уже слишком поздно исправлять то, что касается мистера Гудкайнда, — заметила Синтия. — Он наговорил лишнего… и сбежал. Только не смейтесь, — предупредила она.

— Вы так и не расскажете, что наговорили ему?

Синтия вздохнула.

— Ну… хорошо. Я сказала, что отношусь с пониманием к причудам различных людей и не против поделиться своим гардеробом с мужчиной, если ему что-то понравится. Кажется, я упомянула, что с радостью бы сшила подвязку, рассчитанную на мужчину. Теперь можете смеяться.

Майлс уже улыбался во весь рот.

— Вы и впрямь собирались сшить ему подвязку?

— Почему бы мне, не проявить понимание к его слабостям? При условии, что это осталось бы между нами.

Майлс пожал плечами:

— Да, действительно… Почему бы и нет? — Наверное, она действительно проявила бы понимание. Или по крайней мере практичность. Синтия не из тех, кто впал бы в истерику, обнаружив, что ее муж пытается натянуть одну из ее шелковых подвязок или примеряет дамскую шляпку. Они бы сели и все спокойно обсудили.

Пожалуй, и тропические джунгли не стали бы особым вызовом для мисс Синтии Брайтли.

— Вообще-то, если хотите знать, это было очень забавно, — сказала она. — Никогда бы не подумала, что вы способны на подобные выходки.

Он отвесил поклон.

— Вы были моей музой.

Синтия улыбнулась, на сей раз — искренне. И на ее лицо вернулись здоровые краски.

Зато Майлс находился в аду. Обсуждать мужчин, которым она будет принадлежать до конца ее дней, — это было выше его сил. Его руки окоченели, в груди появилось до странности знакомое ощущение пустоты.

Но она не должна догадаться. Он никогда не допустит, чтобы она узнала, что он чувствует. Он сделает все, что в его силах, чтобы избавить ее от страха, чтобы вернуть на её лицо румянец, чтобы обеспечить ей мирный сон по ночам и избавить от нужды до конца ее дней, и он никогда не позволит, чтобы она о чем-то сожалела.

— Аргоси! — испуганно воскликнула она. — Надеюсь, вы…

— Нет-нет. Клянусь вам. Я нисколько не исказил факты, касающиеся его. Все, что я рассказал о нем, — правда.

— Но эта девушка, цыганка… Она сказала Аргоси, что я плутовка. И еще кричала что-то о пистолетах и о крови. Мне кажется, что с тех пор он стал относиться ко мне иначе.

— Интересно — почему?

Синтия рассмеялась:

— Она кого угодно заставит нервничать, эта Марта. А вот ее мать Леонора сказала, что я скоро выйду замуж.

— Очень любезно с ее стороны.

— Мне тоже так кажется.

— Если бы вам пришлось выбирать между Милторпом и Аргоси, кого бы вы выбрали, Синтия?

Ему удалось произнести эти слова спокойно. Хотя чувствовал он себя при этом так, словно глотал ножи.

Руки Синтии нервно вцепились в юбку.

— Наверное, Аргоси, — ответила она, явно нервничая.

— Считайте, что дело сделано.

— Майлс…

— Вы же знаете, что мне можно доверять, — перебил он, намекая на прошлую ночь.

Синтия вскинула голову. Ее щеки загорелись, а глаза потемнели.

— Доверьтесь мне, — продолжал Майлс. — Не было случая, чтобы я не осуществил то, что задумал.

— Хорошо. Я вам верю.

Он принял ее доверие как дар.

Им больше нечего было сказать друг другу, хотя главное осталось недосказанным. Майлс обнаружил, что не может позволить ей уйти, не сказав еще кое-что. И в то же время у него не было слов, чтобы выразить то, что произошло с ним с тех пор, как они встретились.

— Я хочу, чтобы вы знали… что ошибаетесь в одном вопросе, Синтия. У меня есть сердце. Просто я… лишь недавно узнал об этом. Какая ирония, не так ли? Ведь я посвятил свою жизнь открытиям… Видит Бог, как мне жаль, что у меня нет выбора. Как бы я хотел… если бы мог…

— Не надо, — произнесла Синтия, попятившись от него. Ее лицо снова побледнело. — Это… не крикет. И вам это прекрасно известно.

Она развернулась так стремительно, что юбка хлестнула по ее лодыжкам, и бросилась к дому.

Глава 19

Возможно, для Синтии поиски мужа не были игрой. Но Майлс не видел другого способа выполнить свое обещание все исправить, так что оставалось рассматривать все это как игру. Подобное отношение к сложившейся ситуации и давало ему право на ложь, блеф и другие хитрости.

Для начала Майлс напомнил себе, что он способен с чисто академическим интересом созерцать плотоядные растения ростом с его младшего брата. Способен размышлять над их видовыми особенностями и делать подробные зарисовки, не испытывая ни страха, ни восторга. Все, напомнил он себе, имеет свои составные части и истоки, а потому может быть изучено и разложено по полочкам.

Совершенно незачем вмешивать чувства в это уравнение.

Никто не узнает, что он обнаружил, что у него есть сердце. В конце концов, он не собирался представлять отчет в Королевское общество об этом открытии.

Но в его жизни никогда не было более важной цели и столь короткого срока, чтобы ее достигнуть.

С другой стороны, как он говорил Синтии, не было случая, чтобы он не осуществил задуманное.

Этим же вечером Майлс приступил к действиям.

— Ну что, предсказали вам цыгане судьбу, когда вы были в таборе? — поинтересовался он у Джонатана и Аргоси, присоединившись к ним за игрой в бильярд.

Они удивились, обрадованные его появлением.

— Вообще-то… да, — отозвался Аргоси. — Признаться, это было жутковато. Но цыгане знают свое дело.

Джонатан фыркнул.

— Десять детей… — пробормотал он в раздражении. — Рехнуться можно! А я еще заплатил за это шарлатанство!

— Это я заплатил, — поправил его Аргоси. — Ваш удар, Редмонд.

— У тебя будет десять детей? — Майлс искренне удивился.

— Нет! — ужаснулся его брат.

— А полоумная дочь миссис Эрон тоже была там? — спросил Майлс.

Аргоси повернулся к нему с несколько вызывающим видом. Майлс считался авторитетом во всех вопросах, касавшихся более молодых людей, и он не решался возразить слишком резко.

— Я совсем не уверен, что она полоумная, старина. Похоже, она знает немало вещей, которые выгладят… правдоподобными.

Майлс фыркнул:

— Неужели? Она, случайно, не выкрикнула что-то вроде «утка»?

На изумившегося Аргоси стоило посмотреть.

— Откуда вы знаете? Вам кто-нибудь сказал?

Майлс изобразил веселье.

— Она всегда это кричит, когда ее мать гадает. Во всяком случае, так говорят в Пенниройял-Грин. Боюсь, бедняжка сама не понимает, что говорит. У нее не все в порядке с головой.

— Всегда кричит? — переспросил Аргоси, немного разочарованный. — Но она сказала, что утка — пустая. — Он выделил последнее слово, явно имевшее для него особый смысл.

Синтия не говорила ему о «пустой» утке, и Майлс понял, что придется импровизировать.

— Вот именно, — сказал он. И послал свой шар к борту стола коротким и точным ударом. Тот с такой силой врезался в другой шар, что Джонатан и Аргоси вздрогнули. — Да, пустая утка, — продолжал Майлс. — Когда я впервые услышал о ней, то подумал, что это как-то связано с охотничьими приманками. Странно, конечно. Но следует быть снисходительным к припадкам сумасшедшей. А вот ее мать… Меня пробирает мороз от точности ее предсказаний.

Джонатан уставился на брата с таким видом, словно тот и сам был полоумным.

— Сколько ты выпил, Майлс? — осведомился он. Гадание не относилось к числу вещей, которые могли заинтересовать Майлса — разве что как предмет для насмешек или изучения человеческой натуры.

— Я вообще не пил, — отозвался Майлс. — Где бренди, кстати? — Он огляделся. — А что миссис Эрон предсказала вам, Аргоси? Я бы отнесся к ее словам серьезно. Мне она предсказала, что я отправлюсь в долгое путешествие.

Ничего подобного цыганка, разумеется, не делала, но это сообщение явно впечатлило Аргоси, поскольку Майлс действительно отправился в продолжительное путешествие.

— Она сказала, что я скоро женюсь. На прелестной девушке, у которой полно поклонников. И что мне лучше… действовать быстро, если я не хочу упустить свою удачу. — Аргоси так разволновался, что даже покраснел.

«Похоже, он неравнодушен к Синтии», — вдруг понял Майлс. По какой-то причине это открытие подействовало на него как удар бильярдного кия в солнечное сплетение.

Но почему бы Аргоси не испытывать подобные чувства по отношению к Синтии? Ведь она необыкновенная женщина. Правда, Аргоси никогда не сможет оценить ее по- настоящему.

— Очень любопытно… — протянул Майлс, как бы в задумчивости. Тут он заметил графин с бренди и, повернувшись спиной к собеседникам, плеснул себе в бокал. — А куда пропал Милторп? — поинтересовался он, не оборачиваясь. — Я хотел поговорить с ним о следующей экспедиции.

— Право, не знаю, старина, — с рассеянным видом ответил Аргоси.

Раздался стук от удара.

— А, вспомнил! — Майлс поднял вверх палец. — Он в гостиной. Беседует с мисс Брайтли. Кажется, они сошлись во мнении, какая порода собак ей подойдет. Думаю, Милторп тоже не отказался бы от предсказания судьбы. Говорят, он подыскивает жену. Похоже, этим заняты все. Во всяком случае, большинство из собравшихся здесь.

Аргоси встревожился. Должно быть, он никогда не рассматривал Милторпа как соперника, а сейчас вдруг увидел в нем такового.

— Кстати… Милторп сказал мне, что мисс Брайтли через несколько дней уезжает.

После этого сообщения Аргоси потерял всякий интерес к игре и проиграл партию, что означало, что к Майлсу и Джонатану перекочевала немалая часть его денег.

«Доверьтесь мне», — сказал он.

Синтия решила так и сделать. И через день после того, как Майлс попросил ее об этом, Аргоси превратился в ее пылкого поклонника. Воистину чудесное превращение! Ей даже пришлось несколько умерить его пыл, но она не могла не радоваться и позволила себе чуточку расслабиться, наслаждаясь вниманием и стараясь не испытывать чувства вины.

А теперь Синтия трясла свою сумочку только раз в день. Подобно Майлсу, она отказывалась думать о том, чего не могло быть, и сосредоточилась на насущных нуждах.

Спустя два дня, когда Синтия ждала в гостиной Аргоси, попросившего ее прогуляться с ним по саду — наедине! — произошло нечто необычное.

— Мисс Брайтли, вы позволите поговорить с вами?

Синтия медленно обернулась.

Это была леди Джорджина. Вайолет с Джонатаном и леди Уиндермир расположились в дальнем углу, затененном от солнца, которое заливало комнату через высокие окна.

«Проклятие, — подумала Синтия. — Сбежать не удастся».

Она бросила на Джорджину осторожный взгляд. Вид у той был скорее робкий, чем обвиняющий; собственно, она выглядела так, словно хотела о чем-то попросить.

— Да, с удовольствием, — отозвалась Синтия, имея в виду прямо противоположное. И опустилась в кресло рядом с Джорджиной.

Яркий дневной свет, казалось, лишил Джорджину почти всех красок, если не считать волос, как всегда, аккуратно уложенных вокруг головы и сиявших наподобие нимба.

— Даже не знаю, с чего начать, — сказала та, нервно переплетая пальцы.

Синтия вглядывалась в ее лицо в поисках иронии или насмешки.

— Прошу вас, не стесняйтесь. Со мной можно говорить прямо, — ласково сказала она, хотя все ее внутренности трепыхались, словно нанизанные на шомпол.

Джорджина порывисто повернулась к ней:

— Что ж, тем лучше! Дело в том, что вы… очень привлекательная.

— Правда? — Синтия занервничала еще больше.

— Да. Это общеизвестно. Вы просто блистаете, — настаивала Джорджина.

Было более чем странно слышать подобные слова от леди Джорджины. Синтия никогда не думала, что лесть может быть такой пугающей. «Впрочем, — напомнила она себе, — Джорджина общается с окружающими, в основном выражая свое восхищение, и поэтому не следует придавать слишком большое значение ее комплиментам».

— Вы очень добры, леди Джорджина, — сказала Синтия, отделавшись общепринятым ответом на большинство комплиментов.

Руки Джорджины замерли на коленях. Изящные и гладкие. Без веснушек и царапин от кошачьих коготков. Она в смущении откашлялась.

— Видите ли, мисс Брайтли… Я подумала… Может, вы знаете, что мне нужно сделать, чтобы очаровать мистера Редмонда?

Это было так неожиданно, что у Синтии отвисла челюсть. Она поспешно закрыла рот, но не раньше, чем Джорджина залилась краской.

В следующее мгновение девушка выпрямилась и решительно добавила:

— Учитывая, что вы умеете очаровывать людей, а у меня это, похоже, не получается. Во всяком случае — с ним.

— Я умею… очаровывать? — переспросила Синтия, явно озадаченная.

— Все увлечены вами.

«Ага… Вот теперь в ее голосе прозвучало нечто, похожее на обвинение», — подумала Синтия.

— Мистер Редмонд очень хорошо относится к вам, леди Джорджина, — сказала она, не слишком погрешив против истины.

— Вы так считаете? — спросила Джорджина с нотками отчаяния в голосе. — Он очень добр и иногда поддразнивает меня, но я никогда толком не знаю, что на это ответить, потому что очень смущаюсь. И ему одному приходится нести… все бремя разговора. Рядом с ним я чувствую себя ужасно глупой, мисс Брайтли, хотя и не должна бы. Ведь я — не девочка, только что закончившая школу, и не бесприданница, прости Господи. А он… — Она помедлила, видимо, представив себе Майлса, и прикусила нижнюю губу. — Когда он разговаривает со мной, я чувствую, что его мысли где-то далеко. Я ему неинтересна. И мне кажется, что вы знаете, как вызвать интерес мужчины.

Синтия ощутила неловкость. Подумать только! Неужели леди Джорджина пришла к подобным выводам? Она по-прежнему вглядывалась в ее лицо в поисках насмешки или предостережения. Но нет, Джорджина не лукавила. Она искренне полагала, что секретом очарования можно поделиться.

«Очарованию, моя дорогая, — хотелось сказать Синтии, — не учатся, ибо оно врожденное. Оно обостряется от отчаяния и совершенствуется от применения. Если вам нужна правда, то вот она».

Было бы забавно посмотреть на реакцию Джорджины, сказав ей такое, но Синтия решила, что это было бы жестоко.

— Значит, вы привязаны к мистеру Редмонду? — спросила она, ощутив внезапную слабость.

— Я влюблена в него с восьми лет.

Синтия замерла.

Несмотря на пылкий тон, выражение лица Джорджины почти не изменилось, что, возможно, объяснялось бесцветностью ее ресниц и бровей. Но в ее затуманившихся глазах отразилась мука.

— Вы… влюблены в мистера Редмонда?

— Он ведь такой красивый… Как вы считаете? Такой тихий и спокойный! Такой большой и мудрый. А его глаза… — Девушка явно не находила слов. — И он всегда был очень любезен со мной.

Синтия смотрела на нее во все глаза. Любезен? И это — любовь?

Хотя, возможно, леди Джорджина просто не смогла объяснить, что чувствовала. Любовь к Майлсу Редмонду едва ли выразишь словами.

Внезапно Синтия обнаружила, что испытывает невольное уважение к Джорджине. Ведь у той хватило ума влюбиться в Майлса много лет назад.

Но разве объяснишь этой девушке, как заставить Майлса влюбиться в нее?

— Ну, следует начать с того… — Синтия запнулась. — Вам надо разделять его интересы, Джорджина.

— О, я пыталась. Но… мисс Брайтли, я должна сделать одно признание.

Синтия приготовилась к худшему.

— Д-да, слушаю вас.

— Я терпеть не могу пауков и насекомых! — воскликнула Джорджина с отчаянием. — Они пугают меня. — Она содрогнулась. — Я ненавижу их всех!

На мгновение Синтия лишилась дара речи.

— Но пауки такие…

— Отвратительные, крохотные, неугомонные существа, пожирающие трупы других насекомых, — перебила Джорджина и снова содрогнулась. — Мне нет никакого дела до их сообществ и до того, как они размножаются. Тем не менее, я эксперт по местным муравьям. И это только потому, что я неравнодушна к мистеру Редмонду. Я так старалась заинтересоваться тем, чем интересуется он. Но как его угораздило увлечься этими ужасными букашками?..

Было очень трогательно и даже увлекательно наблюдать романтические страдания леди Джорджины, вынужденной притворяться, что ей нравится то, что нравится Майлсу Редмонду.

Но какая ирония! Оказывается, у них с леди Джорджиной гораздо больше общего, чем она, Синтия, могла себе представить.

Существовало множество вещей, которые она могла бы сказать или сделать. Но что сказать женщине, на которой Майлс Редмонд намерен жениться? С которой он проведет остаток своей жизни, с которой он будет разговаривать и…

На мгновение Синтия закрыла глаза, превозмогая боль, пронзившую ее сердце. Потом осторожно спросила:

— Вы никогда не задумывались о том, что все это — то есть интересы мистера Редмонда — отражение того, кем он является на самом деле?

— Все эти ползающие многоножки? — в ужасе прошептала Джорджина, на секунду спрятав лицо в ладонях. — Не может быть. Наверняка это просто развлечение. Своего рода мальчишество. А когда мы поженимся, он займется семейным бизнесом и нашими… детьми. — Лицо девушки снова залила краска.

— Однако он хочет вернуться на Лакао. Он хочет снарядить туда экспедицию, — возразила Синтия.

— Я откажусь ехать!

— Но, Джорджина!.. — Внезапно Синтии стало страшно за Майлса. — Его интересует природа и живые существа, которые ее населяют. Ему нравится изучать их, описывать…

Синтия умолкла. Она могла бы часами рассказывать о Майлсе. Но этим она только выдала бы себя. Печально, что ему придется жениться на женщине, которая никогда не поймет его. При мысли о будущем Майлса Синтия немного вздохнула, но тут же подумала: «Я должна помочь ему, как он помогает мне».

— Вы действительно привязаны к нему, леди Джорджина?

— О да.

По крайней мере, она верила в то, что говорила.

Синтия сделала глубокий вдох и заговорила, тщательно подбирая слова, словно все будущее Майлса зависело от этого момента.

— Вы должны научиться понимать, что ему нравится и почему. Когда вы поймете это, такие вещи перестанут вызывать у вас отвращение. И вам не придется притворяться. Вот тогда вы сумеете очаровать его.

Джорджина надолго задумалась.

— Я надеялась, что вы просто расскажете мне, как очаровать его, — сказала она наконец.

Синтия молчала, с усмешкой глядя на девушку. Та была одного с ней возраста, но все же ребенком во многих отношениях. Да уж, Майлсу не позавидуешь…

«Но почему все мы хотим того, что нам не подходит? — задалась она вопросом. — Почему мы хотим то, что не можем иметь? Какой в этом смысл?»

Это были вечные вопросы, и Синтия знала, что даже Майлс Редмонд не мог разрешить эту тайну — ведь он тоже находится в ее власти.

— Я объяснила вам, как очаровать его, — сказала она Джорджине. — Вы должны сделать так, как я сказала. Попытайтесь. Пожалуйста.

Она встала и быстро зашагала к двери, чтобы Джорджина не увидела влагу, блеснувшую в ее глазах.

Прошло еще три дня, мирных и пустых одновременно. Майлс почти не видел Синтию — разве что издалека, когда любовался ее блестящими рыжеватыми волосами, в то время как она прогуливалась по лужайке с Аргоси.

Но о чем же они разговаривали? Впрочем, не важно. В конце концов, это Синтия, а она способна придать блеск любому разговору. Она проявляла интерес к Аргоси, а тот заливался соловьем, воображая себя необычайно интересным собеседником. И такой будет жизнь Синтии до конца ее дней.

По вечерам или за обедом, когда вся компания собиралась вместе, они почти не обменивались словами, если не считать банальностей — то было частью их соглашения, и они чувствовали себя парой заговорщиков.

Майлс внимательно наблюдал за ситуацией — как ученый, которым он и являлся, или как один из цыганских акробатов, балансирующих на спине лошади. И он готов был вмешаться в любой момент, вставив нужное слово или рассказав к месту поучительную историю, если пыл вдруг начнет остывать и его намерения относительно Синтии поколеблются.

Но Аргоси демонстрировал все признаки обожания, а Синтия — все признаки нежных чувств. И вскоре их взаимная привязанность стала восприниматься как должное.

Джонатан искренне забавлялся. Вайолет поражалась. А Милторп, чувствуя, что его потеснил более молодой жеребец, отказался от надежды дождаться Айзайю Редмонда и уехал, чтобы купить щенка борзой, о котором он рассказывал Синтии на пикнике.

А леди Уиндермир, стойко дожидавшаяся возвращения своей подруги миссис Редмонд, чтобы от души посплетничать, заговорила намеками о том, что вскоре, мол, состоится свадьба.

Когда же слуги начали полировать серебро, выбивать ковры и запасаться провизией для последней вечеринки, завершающей прием — после чего все гости должны были разъехаться, — воздух в Редмонд-Госе начал буквально искриться от предвкушения грядущего торжества.

— Скоро у нас будет свадьба, — предсказала леди Уиндермир. — Я всегда считала, что такие приемы — чудесное место для объявления помолвок.

Что касается Майлса, то он водил леди Джорджину на прогулки по парку. Каждый день. Как если бы она была домашним животным.

И пока они прогуливались, он постоянно напоминал себе, почему это делает.

«Кто ты?» — хотелось ему спросить у нее, но их беседы никогда не выходили за рамки Суссекса, их семей, флоры и фауны. Майлс был не робкого десятка, но у него не хватало смелости задать Джорджине этот вопрос.

Однажды молчание затянулось, и Майлс принялся мысленно планировать предстоящее путешествие, ради которого пожертвовал всем остальным.

Джорджина же вернула его к реальности, неожиданно спросив:

— Почему вам нравятся те вещи, которые нравятся, мистер Редмонд? — Судя по ее голосу, она пребывала в отчаянии.

Пораженный, Майлс повернулся к ней и, глядя в ее бесхитростные серые глаза, пробормотал:

— Называйте меня по имени, пожалуйста.

Но тот факт, что она вообще задала этот вопрос, вселял надежду. И Майлс задумался, не зная, с чего начать. Как объяснить ей то, что присуще ему с рождения, что составляет сущность его натуры? А ведь другая женщина поняла тотчас же…

Вернее — с того момента, когда они по-настоящему разглядели друг друга.

Тем временем гости и домочадцы потихоньку заключали пари, гадая, когда лорд Аргоси сделает предложение мисс Брайтли. Но все сходились во мнении, что эти двое прекрасно подходили друг другу — и по красоте, и по возрасту, и по темпераменту. И заключительная вечеринка казалась идеальным местом для подобного события.

Ожидалось, что мистер Редмонд вскоре тоже сделает предложение, но насчет него особой уверенности не было, поскольку в последнее время он казался очень уж странным, сам на себя не походил.

— Вернулась лихорадка, — сочувственно шептались окружающие.

Майлс постоянно ощущал напряжение, был как натянутая струна. А до окончания загородного приема оставалось еще два дня.

Но Синтия, отношения которой с Аргоси продвинулись настолько, что она позволила ему касаться ее руки и называть по имени, почувствовала себя более уверенно.

Именно это она и сообщила котенку, когда легла вечером в постель. И она за весь день ни разу не встряхнула свою сумочку, что свидетельствовало о ее вере в Майлса Редмонда.

Вечером, за день до заключительной вечеринки, Джонатан и Аргоси отправились в «Свинью и чертополох», поскольку Джонатан намеревался выиграть турнир по метанию дротиков. Он вернулся домой со скромным трофеем, которым неумеренно хвастался.

Аргоси, напротив, вернулся рассеянным, угрюмым и пугающе молчаливым. Это обнаружилось на следующее утро, когда он отказался говорить с Синтией за завтраком. Собственно, он как раз выходил из комнаты, когда она появилась.

А потом он вышел из другой комнаты, когда она вошла туда.

Аргоси был настолько мрачным, что никто не осмеливался задать вопрос: «Вы хорошо себя чувствуете?»

Он ни с кем не поделился своими переживаниями и погрузился в глубокое и горестное уныние.

«Чертов щенок», — думал Майлс, борясь с искушением хорошенько встряхнуть Аргоси.

Он отвел Джонатана в сторону.

— Что это с ним? Что произошло в трактире? Вы кого-нибудь встретили? Он что, бросил пить? Пожалуй, ему следует снова начать…

— Он ничего не сказал мне, Майлс. А я был занят — выигрывал турнир. Не представляю, что его так расстроило. Но могу с уверенностью сказать: что бы с ним ни случилось, это произошло именно там. И это каким-то образом связано с Синтией.

Братья обменялись выразительными взглядами. Было ясно: прошлое Синтии нашло дорогу в Пенниройял-Грин через местный трактир. И Майлс собирался выяснить, что там произошло. Он твердо решил, что даже сам дьявол не помешает ему довести дело до логического конца.

Настроение Аргоси наложило мрачный отпечаток на всю атмосферу Редмонд-Госа, несмотря на тот факт, что сам дом становился все чище и чище, пока каждый предмет мебели, столового серебра и фарфора не засверкал ослепительно.

Вскоре из кухни потянулись наверх восхитительные ароматы блюд, готовившихся для компании из тридцати человек, а около трех часов дня к дому начал и подкатывать экипажи, из которых высаживались соседи, полные приятных предвкушений. И все они радостно устремлялись в дом, заражая окружающих своим весельем.

И по-прежнему никаких признаков письма от миссис Манди-Диксон из Нортумберленда.

Синтия даже начала подумывать о том, что миссис Манди-Диксон, возможно, скончалась от скупости или погибла от руки одной из своих компаньонок. Если так, то старуха не могла выбрать для этого худшего момента.

Но что же случилось с Энтони — так она теперь называла Аргоси, — причем после того, как они стали так близки, так привязаны друг к другу?

Дрожащими руками, не представляя, где набраться храбрости, которая ей понадобится, чтобы появиться на вечеринке и выдержать (или развеять, если получится) впечатляющую хандру лорда Аргоси, Синтия облачилась в свое зеленое платье с тюлевым верхом.

Внизу, на юбке, обнаружилась небольшая прореха — должно быть, она наступила на подол. Почему-то этот факт показался ей неоправданно значительным. Как будто из-за этого рушилась вся ее жизнь.

Повинуясь внезапному порыву, с оглушительно бьющимся сердцем, Синтия подошла к окну и заглянула за занавеску. И тотчас с облегчением выдохнула. Паутина оставалась нетронутой. Сьюзен же пристроилась в уголке, терпеливо ожидая, когда в паутине запутается очередная жертва. И почему-то это показалось Синтии более значительным знаком, чем все, что гадалка могла прочитать на ее ладони.

Закрыв глаза, Синтия снова увидела лицо Майлса, услышала его голос и ощутила его руки на своих плечах.

«Я все исправлю».

Уголки ее губ приподнялись в улыбке, и она почувствовала, что успокаивается.

Синтия отцепила котенка от своего подола, пока он не превратил его в лохмотья, и решительно направилась вниз.

К трем часам все гости прибыли и теперь весело толпились в большом салоне, угощаясь чаем с пирожными, крошки от которых втаптывались в ковер, что обеспечивало горничных работой на несколько дней.

Майлс лично встречал каждого из гостей. Из Пенниройял-Грина был приглашен викарий, а также миссис Ноттерли, вдова, обожавшая сплетни не меньше, чем его мать, и узнававшая их раньше всех остальных. Майлс поддерживал оживленный разговор с гостями, но не запомнил ни слова из сказанного ими. А потом, исполнив свой долг, он понял, что больше не в состоянии выносить неопределенность.

Плеснув в стакан бренди, он подошел к Аргоси — тот уныло сгорбился в кресле в углу, не замечая любопытных взглядов остальных гостей.

Майлс подождал, когда Аргоси поднимет вялую руку и возьмет у него стакан. Потом спросил:

— Старина, что-то не так? В последнее время было так приятно наблюдать за вашим счастьем. Я был уверен, что смогу поздравить вас с событием, которое, надеюсь, ждет и меня в недалеком будущем. Что-нибудь случилось? Вы могли бы довериться мне.

Безупречные черты Аргоси напряглись в праведном гневе, и он резко поднялся.

— Хорошо, Редмонд. Я расскажу вам. Я встретил лорда Кейвила в «Свинье и чертополохе». Он привез свою дочь в академию мисс Эндикотг.

«Понятно. Еще одна своенравная девица, — подумал Майлс. — Похоже, мисс Эндикотт делает на этом неплохие деньги. Но Кейвил…» Он попытался припомнить, где слышал это имя.

— Кейвил — близкий друг графа Кортленда, — пояснил Аргоси.

Майлс вздрогнул и невольно бросил взгляд в сторону Синтии. Ее лицо было слишком бледным на фоне темно-зеленого платья, улыбка же казалась неестественной. Она говорила с Вайолет, точнее — Вайолет что-то говорила Синтии, на лице которой застыла эта ужасная улыбка. Впрочем, наверное, только он один понимал, что улыбка — фальшивая.

— И как поживает лорд Кейвил? — осведомился Майлс.

Аргоси едва не задохнулся от ярости.

— Я скажу вам, как он поживает! Я поделился с ним радостной новостью, сказал, что надеюсь скоро стать женатым человеком, что я влюблен… — Его голос сорвался. — Я рассказал ему о… — Он запнулся, словно ему было трудно произнести имя Синтии вслух. — Я рассказал ему о Синтии. — В устах Аргоси ее имя прозвучало как синоним предательства.

Майлса бросило в жар, во рту появился металлический привкус, а внутренности словно скрутились в тугой узел.

Аргоси же с горечью продолжал:

— Кейвил отвел меня в сторону и доверительно сообщил, что наслышан о Синтии Брайтли. И он рассказал о ней массу историй, все то, что происходило в течение сезона, пока я был на континенте. Рассказал о бесчисленных пари, скачках, ссорах, дуэлях, о том, как она играла мужчинами. И о поцелуях в саду. Подумать только, дуэль! Да она просто шлюха, судя по тому, что о ней говорят!

Зрение Майлса затуманилось. Каждый его мускул, казалось, напрягся до предела.

— Вы видели, как она играла со всеми мужчинами и здесь, Редмонд. Она играла со мной как с последним болваном. А я чуть не женился на ней. Мне повезло, что я встретил Кейвила. Если Кейвил прав, эту девицу целовали по меньшей мере дюжину…

Он не помнил, как нанес удар. И не чувствовал ничего, кроме онемения в кулаке, которым ударил Аргоси.

А потом он увидел, что все головы повернулись в одну сторону. Головы его суссекских соседей, которых он знал всю жизнь.

Проследив за взглядами, Майлс увидел, что они смотрели на пол. Вернее, на лорда Аргоси, который растянулся на ковре, тяжело дыша и тараща глаза — как рыба, выброшенная на берег. Только тут Майлс полностью осознал, что буквально выстрелил своим кулаком в челюсть бедняги.

Понятно, что Аргоси повалился, как кегля.

К счастью, он упал на толстый французский ковер, а не на мраморный пол, поэтому его златокудрая голова не пострадала.

В следующее мгновение все, как по команде, повернулись к Майлсу. В комнате воцарилась зловещая тишина.

Майлс Редмонд — спокойный, элегантный и надежный, знаменитый — только что ударил по физиономии гостя в своем собственном доме, на вечеринке. Сбил его с ног.

На глазах у публики!

Из всех ощущений, которые ему полагалось испытывать в этот момент, первым — оно пробилось сквозь затухающую ярость — было огромное и неуместное удовлетворение от свершившегося.

Он воспринял слова Аргоси как нападение на женщину, которую он любил…

Майлс вздрогнул от этой мысли и тут же отвернулся от Аргоси. Его взгляд, как компас, указывающий всегда на север, мигом нашел пару чудесных голубых глаз.

Синтия, как и все остальные, смотрела на него. И она явно была в ярости. Потому что, вне всякого сомнения, думала, что они станут стреляться.

Неплохо. Он обещал ей, что все исправит. И как обычно, когда дело касалось Синтии, сделал нечто, прямо противоположное тому, что собирался сделать. Да еще устроил из этого целый спектакль.

И вот она — в центре очередного скандала!

Майлс разжал кулак и помахал перед собой все еще ноющими пальцами. Затем машинально протянул руку Аргоси, чтобы помочь ему подняться на ноги, поскольку все остальные мужчины казались слишком ошеломленными, чтобы прийти на помощь поверженному.

А потом по толпе наконец-то пробежал тихий ропот — это походило на шелест листвы на ветру.

Аргоси проигнорировал протянутую руку. Потрогав пальцами распухающую губу, он одарил Майлса свирепым взглядом, и его темные глаза сверкали.

Майлс же пересмотрел свои планы на завтрашний день, включив в них и возможную дуэль. Он кивнул и тихо проговорил:

— Если вы захотите поговорить со мной, Аргоси, я буду в отцовском кабинете на втором этаже. — То есть в комнате, где Редмонды отвечали за последствия своих поступков.

Поклонившись с некоторым подобием своего обычного достоинства, Майлс повернулся и вышел, оставив собравшихся изумленно взирать ему вслед.

Глава 20

«Мне нужен собственный дом», — подумал Майлс, охваченный внезапной и беспричинной неприязнью к этой комнате. Он так много путешествовал, что не обзавелся своим жильем, не считая квартиры в Лондоне.

Интересно, удастся ли Аргоси найти секундантов среди гостей? Майлс не имел понятия о процедуре вызова хозяина дома на дуэль, но не сомневался, что прецедент имеется. Если он что и вынес из книг, окружавших его в данный момент, то лишь уверенность: каким бы ужасным ни был поступок, какой-то бедолага уже совершал нечто подобное.

Эта мысль странным образом приободрила его.

То, что он собирался сделать, было самым трудным решением в его жизни. «Гудкайнд, наверное, счел бы, что такая жертва очистит его душу», — подумал Майлс с мрачной иронией.

Но как быть с Джорджиной?..

Он даже не вспомнил о ней и не ее глаза искал в толпе.

Да, натворил он дел…

Резкий стук в дверь прервал его мысли.

Майлс вскочил на ноги, но Аргоси не стал ждать разрешения войти. Он распахнул дверь, словно она была поставлена, чтобы досадить ему, и захлопнул ее за собой со всем драматизмом оскорбленной гордости.

— Редмонд, назовите своих секун…

— Аргоси, примите мои извинения, — перебил Майлс. — Я вел себя как осел.

Аргоси опешил.

— Прошу прощения, вы…

— Я извиняюсь перед вами. То, что я сделал, — непростительно. Но надеюсь, вы хотя бы поймете, почему я это сделал, если я объясню свое отвратительное поведение.

Слово «отвратительное» явно пролило бальзам на раны Аргоси, и его взъерошенные перышки заметно улеглись.

— Во-первых, Кейвил не прав. Ему повезло, что его нет здесь. Иначе я, наверное, не устоял бы перед соблазном вызвать его на дуэль. Уверяю вас, слухи насчет мисс Брайтли порождены завистью, вызванной ее появлением в светском обществе, — и ничем более. Мне чрезвычайно неприятно слышать, когда о ней отзываются пренебрежительно, тем более в моем доме. Поскольку характер мисс Брайтли, вне всякого сомнения… — Майлс прочистил горло, — выше всяких похвал.

Он умолк, собираясь с мыслями. Аргоси тоже молчал, озадаченный его словами.

И тут Майлсу снова пришло в голову, что Аргоси искренне привязан к Синтии. Что ж, если так, — очень хорошо.

— Конечно, Синтия, как и Вайолет, несколько взбалмошная, но она… дорога нам, — продолжал Майлс.

— Дорога? — Аргоси совсем растерялся. Судя по всему, он решил, что Синтия дорого им обходится.

— Она близкий друг нашей семьи, поэтому находится под нашей защитой. Впрочем, я уверен, что вы не знали об этом, иначе, как джентльмен, вы бы никогда не стали порочить ее имя. — Тут Аргоси встрепенулся, словно протестуя. — Мы весьма озабочены ее благополучием и воспринимаем попытки запятнать ее репутацию как вызов. Я переживаю за нее не меньше, чем за Вайолет.

Аргоси улыбнулся, когда он упомянул Вайолет. Ее имя всегда вызывало у мужчин снисходительные улыбки.

— Но Синтия, несмотря на свое легкомыслие, обладает здравым умом и твердым характером, что очевидно для каждого, кто хорошо ее знает. А мой поступок… он был спонтанным, из ряда вон выходящим. Однако я не сожалею, что защитил ее честь, так как уверен: вы поступили бы так же, коснись дело любой из ваших пяти сестер… — Майлс помедлил, чтобы позволить Аргоси мужественно кивнуть. — И все же мне не следовало защищать ее таким образом. Надеюсь, вы достаточно великодушны, чтобы простить меня, и не станете думать хуже о мисс Брайтли из-за поступка, который, уверен, она никогда бы не одобрила.

Аргоси молчал. Струйка крови в уголке его рта начала подсыхать.

— Ясно, что мисс Брайтли вызывает сильные эмоции у тех, кто ее знает, — ответил он наконец. Его речь стала несколько невнятной из-за распухающей губы. — Если бы я не испытывал к ней… определенные чувства, я бы так не расстроился из-за ее предательства. То есть мне так показалось, — добавил он поспешно.

Майлс кивнул, ощутив укол вины за то, что ввел беднягу в заблуждение. Но независимо от того, что Синтия сделала или не сделала, Аргоси явно больше выгадывал от их союза.

— Видите ли… Я собирался сделать ей предложение, — нерешительно признался Аргоси. — Вчера. Вы, должно быть, знаете, что между нами возникла привязанность. Боюсь, мы особенно не таились в последнее время. Мои чувства глубоки и… — Это сообщение заинтересовало Майлса, и оно, как строчка из стихотворения, видимо, где-то прочитанного Аргоси. — И похоже, что сама судьба благоволит нашему браку. Не могу представить, чтобы я получал большее удовольствие от общения с какой-либо другой женщиной. Признаться, я влюблен. Полагаю, я был очень серьезно огорчен тем, что услышал от Кейвила. Меня не слишком волнует ее происхождение. Но я точно знаю, что мой отец предпочел бы, чтобы я привел в дом жену с безупречной…

Майлс выпрямился во весь свой внушительный рост, готовясь солгать.

— Мисс Брайтли — прекрасная молодая женщина, — заявил он. — И уверяю вас, она пользуется неизменной дружбой и уважением нашей семьи. Поэтому каждый, кто усомнится в ее порядочности, усомнится в суждении семьи Редмондов. — Майлс помедлил, дабы эта завуалированная угроза дошла до сознания собеседника. — И мы убеждены, что она окажет честь любой семье — даже самой благородной и старинной, — если войдет в нее. Любой мужчина, который женится на ней… — Майлс почувствовал, что его сердце сжалось в кулак — словно пыталось помешать ему сказать то, что он собирался сказать. Отвернувшись к окну, он заявил: — Любой мужчина будет счастлив, если мисс Брайтли примет его предложение. Включая вас, Аргоси.

Последние слова Майлс произнес сквозь зубы, однако эта его тирада произвела на Аргоси должное впечатление.

— Мой отец, конечно, предпочел бы невесту из высшего общества, — сказал он со спокойным достоинством. — Но я — его единственный сын, и ему трудно отказывать мне. А я действительно чувствую: судьба распорядилась, чтобы мы с мисс Брайтли вместе строили свое будущее. В конце концов, миссис Эрон предсказала это.

— Вот именно.

— Ну а в свете того, что вы сказали о ней, я могу только поздравить себя с тем, что мое первоначальное суждение оказалось правильным. Именно поэтому я на ней и женюсь.

Это были слова человека, которому никогда ни в чем не отказывали. И они были так прямолинейны, что просто захватывало дух.

Майлс обнаружил, что не может сердиться на Аргоси. Но этот факт не мог служить достаточным основанием для того, чтобы испытывать к нему симпатию. Парень так и не повзрослел. И возможно, никогда не повзрослеет. Ведь характер, как Майлс давно усвоил, формируется через сопротивление и испытания.

Впрочем, Синтия Брайтли в качестве жены может оказаться достаточным испытанием для любого мужчины.

И тут, поняв, что его силы иссякают, Майлс решил, что нельзя столько от него требовать. Из всех мучений, что он вынес за нынешний день, этот разговор был самым невыносимым мучением.

Но разговор с Аргоси почти закончился. Собственно, все закончилось, весь этот эпизод его жизни.

То же самое он говорил себе, сбежав от каннибалов. А также в то время, когда к нему возвращались силы после приступа лихорадки.

— Что ж, Майлс, — произнес Аргоси с очаровательной серьезностью, — вы прощены. Пожалуйста, примите мои извинения за мои необдуманные и несправедливые слова, сказанные о мисс Брайтли. — Ему было довольно трудно говорить из-за распухшей губы. — Поверьте, впредь я постараюсь вести себя так, как обязывает меня мое воспитание…

В его голосе прозвучало раскаяние, и это понравилось Майлсу. Впрочем, его собственное поведение едва ли соответствовало его воспитанию.

— Мне было неприятно чувствовать себя одураченным, — продолжил Аргоси. — И как я уже сказал, я был ужасно огорчен. Однако мне следовало знать, что Редмонды никогда не пригласили бы в свой дом мисс Брайтли, если бы все то, что рассказывают о ней, было правдой.

«Но это не значит, что все рассказы о ней — неправда», — подумал Майлс.

— Я рад, что мы с вами снова друзья, Аргоси, — сказал он с улыбкой.

— Я тоже. — Аргоси попытался улыбнуться, но его распухшая губа не позволила это сделать.

Майлс по-прежнему не чувствовал вины за эту губу. Возможно, чувство вины придет позже.

Он протянул Аргоси руку, и они обменялись рукопожатиями.

А затем воцарилось молчание.

Какое-то время Аргоси смотрел в окно, потом повернулся к Майлсу и пробормотал:

— Черт, я ужасно нервничаю… — Он снова попытался улыбнуться, но улыбка его превратилась в болезненную гримасу. Майлс протянул ему платок, и Аргоси взял его с рассеянным видом. — Я знал, что когда-нибудь женюсь, но никогда не думал, что это случится так скоро. А сейчас вдруг обнаружил, что вполне созрел для этого. Завтра я попрошу ее руки, и если фортуна будет благосклонна ко мне, то она станет моей женой через две недели. Не могу представить, что мне придется ждать дольше, чтобы заполучить ее в свою… — Аргоси осекся, увидев выражение лица Майлса. — Могу я рассчитывать на ваше благословение как члена семьи Редмондов, а также ваше одобрение, когда я попрошу ее руки? — в смущении спросил он.

«Что ж, дело сделано», — подумал Майлс. Он не мог не оценить иронии происходящего, хотя и сделал именно то, что пообещал Синтии сделать.

Тут Майлс вдруг осознал, что испытывал это странное чувство и раньше, когда впервые услышал о помолвке Синтии Брайтли с графом Кортлендом. Но тогда Синтия не имела к нему никакого отношения, если не считать жуткого момента на балу, когда она задела его гордость. И уже тогда он был озадачен своей болезненной реакцией.

И только сейчас Майлс понял: он тогда почувствовал горе. В глубине души он даже тогда понимал, что Синтия значит для него.

Поэтому то место в его груди, где должно было биться сердце, казалось пустым. И слова Аргоси звенели в этой пустоте как колокол.

— Вы получите мое благословение, Аргоси. Желаю вам счастья в браке.

Лицо Аргоси просияло, словно собеседник передал ему свое собственное счастье.

— Сходите на кухню. Пусть там займутся вашей губой, — посоветовал Майлс.

Аргоси кивнул и вышел.

А Майлс отправился на поиски Синтии.

Оказалось, что салон давно уже опустел, и в этом не было ничего удивительного. «Нет лучшего способа испортить праздничное настроение, чем врезать в челюсть одному из гостей», — предположил Майлс.

— Все разъехались? — спросил он у слуги в голубой с золотом ливрее, на которую его мать истратила уйму денег.

— Да, сэр, — ответил слуга с невозмутимым видом. Как будто ему задали разумный вопрос, и как будто Майлс не вел себя в высшей степени неразумно.

— Вы видели Синтию Брайтли?

— Кажется, она вышла в сад, сэр. Во всяком случае, некоторые молодые люди поступили именно так.

Синтия сидела в саду около изувеченной статуи Давида, среди розовых кустов. Она потихоньку сбежала из дома, пока Майлс и Аргоси за закрытыми дверями разрушали остаток ее жизни, гадая, кто из них будет убит. Она смотрела на облака, вдыхая густой аромат цветов и стараясь держаться очень тихо — словно надеялась, что прошлое не набросится на нее и не разорвет на части, если она не будет делать ложных движений.

За ее спиной послышались шаги, но Синтия не стала оборачиваться. Она видела, как Майлс ударил Аргоси, проделав это так же легко, как он делал все остальное. И если кто-нибудь умрет, то определенно Аргоси.

О Боже! Он сбил Аргоси с ног одним ударом!

К ногам Синтии упала тень, заставившая девушку поднять глаза. Должно быть, выражение ее лица испугало Майлса, потому что он уселся рядом и начал без всякой преамбулы:

— Я не собираюсь ни с кем стреляться на рассвете. Собственно, я произнес впечатляющую речь, вознося вашу репутацию и характер на недосягаемую высоту. И я извинился за свое поведение, что нанесло некоторый урон моей гордости, но обеспечило вам предложение руки и сердца.

Он умолк, глядя на нее.

Синтия перевела дыхание, которое задержала при его появлении, и на секунду прикрыла глаза.

— Ваша гордость и его подбородок — в задумчивости произнесла она. И тут же добавила: — Пострадали гордость и подбородок…

Майлс невольно улыбнулся.

— Думаю, вы убедитесь, что его внешний вид не пострадал, когда… когда опухоль пройдет. Хотя грохнулся он впечатляюще. Но клянусь, вмятина на подбородке у него уже была. — Он коснулся своего подбородка.

— Вообще-то это называется ямочка.

— Ах, вот как? — Майлс снова улыбнулся.

Последовала пауза.

— Мне очень жаль, — сказал он, смутившись. Словно не имел ни малейшего понятия, что это на него нашло.

— Майлс… — Синтия запнулась. — Тот факт, что вам пришлось поднимать мою репутацию на недосягаемую высоту, видимо, означает, что вы защищали мою честь, когда… ударили его в лицо.

— Защищал, но довольно неуклюже, как выяснилось, — подтвердил он с покаянным видом.

Она тоже улыбнулась:

— Что он сказал?

— В числе прочего он сказал, что вы перецеловались с дюжиной джентльменов.

— С дюжиной?! — ужаснулась Синтия. — Кто, скажите на милость, мог сказать такое? Не думаю, что я целовалась более чем с двумя, максимум тремя мужчинами. Я всего лишь…

— Синтия. Не вижу никакой необходимости перечислять. Считайте, что вашего прошлого никогда не было. Я сказал Аргоси, что все это ложь.

Упитанная птаха плюхнулась в птичью поилку рядом с ними и начала шумно плескаться.

— Спасибо, — прошептала Синтия.

Они ненадолго задумались. После чего Майлс сказал:

— Теперь я понимаю, что вам в нем нравится. Ямочка. Видит Бог, что не его интеллект.

Он что, поддразнивает ее? Если так, то довольно вяло, судя по его тону.

— Говорите, ямочка? — Синтия изобразила удивление. — Что ж, возможно. Вообще-то у него три ямочки. Одна — на подбородке, другая — в уголке рта и еще одна…

— Синтия!.. — перебил Майлс с неожиданной силой в голосе.

Он явно не слушал ее — смотрел куда-то вдаль.

— Что? — Ее сердце учащенно забилось.

Но Майлс молчал. Очевидно, решал, что именно сказать. И Синтия знала: когда он наконец заговорит, его решение будет окончательным и бесповоротным.

— Синтия, он вам нравится?

Вопрос застал ее врасплох.

— Аргоси? — спросила она с глупейшим видом. И тут же решительно заявила: — Конечно. — Если Аргоси готов сделать ей предложение, она готова быть благодарной ему до конца его дней. Одного этого достаточно, чтобы она любила его. Он может рассчитывать на ее верность. Она питает к нему достаточно теплые чувства, чтобы сделать его счастливым. Но он не…

— Видите ли, Синтия… — Майлс снова умолк и сделал глубокий вдох; казалось, он черпал мужество из воздуха Суссекса, пропитанного духом его саксонских предков. — Видите ли, мне невыносима мысль, что вы проведете остаток ваших дней с тем, кто вам даже не нравится. Потому что ваше счастье — это мое счастье.

Синтия закрыла глаза, не в силах вынести его взгляд. Ее переполняли эмоции такие сильные, что она не могла даже заговорить.

Внезапно из горла ее вырвался короткий смешок. Похоже, судьба зло подшутила над ней.

Почувствовав, что в глазах защипало от слез, Синтия тихо сказала:

— Поверьте, он мне нравится. — Слова давались ей с огромным трудом, но она знала, как важно для Майлса услышать ее ответ — пусть даже не очень искренний. — Но… Спасибо вам, Майлс. — Последние слова она произнесла едва слышно, но от всего сердца, включив в них все, что произошло за эту неделю.

Довольно долго они сидели в безмолвном удивлении; еще совсем недавно оба были уверены, что любовь им не нужна, и вот сейчас они вдруг осознали, что счастье без любви неотличимо от боли.

Рискнув наконец открыть глаза, Синтия обнаружила, что полосатый муслин платья, прикрывающий ее колени, расплывается перед ее взором. Чертовы слезы! Она ведь никогда не плакала! Слезы давно превратились в роскошь, которую она не могла себе позволить. Все равно рядом никого никогда не было, то есть не было того, кто мог бы увидеть ее слезы и посочувствовать. Но сейчас…

Сейчас рядом находился человек, которому она небезразлична, который сделает для нее все, что в его силах.

Сквозь влажную пелену она заметила крохотное бледно-зеленое насекомое, сидевшее у нее на колене. Солнце превратило его крылья в миниатюрные радуги. Синтия замерла, боясь спугнуть насекомое. Забавно, что ее колено стало местом отдыха между двумя перелетами в его короткой жизни.

Черт бы побрал Майлса Редмонда! Она будет вспоминать его всю оставшуюся жизнь, увидев какое-нибудь летающее или ползающее создание, — а они встречаются повсюду. Не говоря уже о котенке по кличке Паук…

Из глаз Синтии выкатилась слеза и шлепнулась на платье, что удивило как ее саму, так и насекомое. Крохотные крылышки незримо завибрировали, и насекомое улетело.

Синтия уставилась на влажное пятнышко, темневшее на ее колене. Ей хотелось, чтобы оно осталось навсегда — как память об этом моменте. Она сделала глубокий вдох и расправила плечи.

Этот эпизод в ее жизни был таким же коротким и ярким, как только что улетевшее маленькое крылатое создание. И можно было только позавидовать скорости, с которой оно исчезло.

Впрочем, она никогда не спасалась бегством. И сейчас не будет.

Где-то неподалеку послышались голоса и смех. Синтия различила голоса Вайолет, Аргоси и Джонатана, занятых оживленным разговором, и вежливый голос садовника, отвечавшего на их шутливые вопросы. В любой момент вся компания могла набрести на них с Майлсом, нарушив их мучительное уединение, поскольку их скрывал лишь небольшой фонтан, где беспечно плескались птицы. Впрочем, имелась еще живая изгородь.

Синтия подняла голову, сознавая, что ее глаза и кончик носа покраснели от усилий сдержать слезы. Она никогда не умела изящно плакать и теперь чувствовала себя словно обнаженной. Хотя… Пусть Майлс смотрит!

Она вызывающе выпрямилась, смахнув пальцами с ресниц сверкающие капли.

И Майлс смотрел. Он смотрел на нее так, словно хотел запечатлеть этот миг в памяти на всю оставшуюся жизнь.

А затем отвернулся, устремив взгляд на лужайки, простиравшиеся до самого моря. И невзирая на тот факт, что на них могли наткнуться в любую минуту, он нашел ее руку и медленно переплел ее пальцы со своими.

В этом его жесте, ошеломившем Синтию, были благодарность и извинение. А также признание всего, что возникло между ними. Кроме того, это было утешение и прощание.

И — с учетом приближавшихся голосов — это было рискованно.

Синтия крепко обхватила его пальцы. Они не смотрели друг на друга. Ей казалось, что она чувствует биение его сердца через его ладонь, но скорее всего она просто пыталась запечатлеть навеки свои ощущения и биение собственного сердца, отдававшееся пульсацией у нее в венах. А если бы она закрыла глаза, то могла бы представить, что длинные пальцы Майлса — это его ноги и руки, переплетающиеся с ее руками и ногами. Увы, ей оставалось лишь мечтать об этом, и ее воображение было ненасытным.

Они сидели, глядя на расстилавшийся перед ними пейзаж, но ничего перед собой не видели.

Голос Вайолет, раздавшийся совсем рядом, заставил их встрепенуться.

Майлс разжал пальцы и медленно вытащил свою руку из ее ладони. Затем встал и, не сказав ни слова, не поклонившись, лишь бросив на нее загадочный взгляд, скрылся за живой изгородью.

Спустя несколько секунд на дорожке появилась Вайолет, громко проговорившая:

— Джонатан, тебе не надоело вести себя как ос… — Она осеклась, уставившись на Синтию, одиноко сидевшую на скамейке с покрасневшими глазами.

К счастью, Вайолет ошибочно истолковала ее слезы. Кинувшись к Синтии, она схватила подругу за руку. Синтия чуть не отдернула руку — ей хотелось сохранить тепло Майлса как можно дольше.

Но Вайолет вцепилась в нее мертвой хваткой.

— О, Синтия, — взволнованно прошептала она, — осуши слезы, глупышка! Все в порядке. Майлс принес свои извинения, и Аргоси больше не чувствует себя обиженным. Он влюблен по уши и намерен завтра сделать тебе предложение! Наверняка он хочет сделать тебе сюрприз, но я подумала, что тебе следует знать об этом.

— Завтра?.. — переспросила Синтия.

— Да, завтра! Он попросит тебя прогуляться в саду и попросит твоей руки.

— Но… почему завтра?

— Вайолет! — раздался мужской голос, в котором слышались нотки раздражения.

Явно озадаченная реакцией Синтии, Вайолет, понизив голос, объяснила:

— Сегодня он не может. Ему трудно говорить из-за распухшей губы. Все-таки Майлс сильно его ударил. Интересно, что на него нашло? Ему следует показаться доктору, если кого-нибудь интересует мое мнение. Как бы то ни было, Аргоси надеется, что одного дня достаточно, чтобы опухоль немного спала. К тому же ему потребуется время, чтобы правильно сформулировать свое предложение. Фраза «прошу вас стать моей супругой» слишком трудна для человека с распухшими губами. «Вы окажете мне честь, если проведете со мной остаток жизни» — звучит еще хуже. Мы пытались помочь ему подобрать что-нибудь подходящее. «Будьте моей женой» — такое было бы легче произнести, но это скорее в духе Майлса.

Синтия молчала. Ужасно взволнованная, она не могла найти слов, чтобы выразить нахлынувшие на нее противоречивые чувства.

На лице Вайолет отразилось беспокойство.

— Я подумала, что будет лучше, если я расскажу тебе все это прямо сейчас. Ты выглядела такой несчастной, словно… у тебя разбито сердце. — Последние слова она произнесла с благоговением.

Синтия сделала глубокий, полный смирения вдох. Что ж, ей придется жить и дальше, что бы ни готовило ей будущее. Собственно, ей еще повезло, что у нее вообще есть будущее.

«А пока мне нужен платок», — подумала Синтия, похлопывая прохладными пальцами по припухшим векам. Вайолет тут же протянула ей свой платок — он поражал чистотой и был украшен инициалами, вышитыми в уголке голубым шелком.

Синтия промокнула уголки глаз, а затем деликатно высморкалась.

— О Боже, дорогая! Какая чудесная погода, для прогулки, ты не находишь?! — воскликнула вдруг Вайолет нарочито громко.

Синтия подпрыгнула от неожиданности. А Вайолет склонилась к ней и прошептала:

— Это чтобы отпугнуть Аргоси. Уверена, ты не хочешь, чтобы он застал тебя в таком виде. И я точно знаю, что он не хочет, чтобы ты видела его с распухшей губой. Аргоси очень надеется, что опухоль скоро спадет, поскольку он наверняка захочет поцеловать тебя после того, как сделает предложение. Так полагается, знаешь ли… — глубокомысленно добавила Вайолет, как будто была экспертом в подобных делах.

Почему-то Синтия никогда не задавалась вопросом, сколько предложений получила сама Вайолет. Но можно было не сомневаться, что она отклонила их со свойственной ей беспечностью.

Синтия попыталась вернуть подруге платок, но та только отмахнулась.

На горизонте начали сгущаться облака, обещавшие к концу дня пролить свое содержимое над Суссексом.

— У тебя доброе сердце, Вайолет, — сказала Синтия после долгой паузы.

Вайолет, которую никогда прежде не обвиняли в подобных прегрешениях, вначале опешила, затем с улыбкой кивнула. Синтия поняла, что ее подруга добавила доброту к мысленному списку своих достоинств.

Внезапно Вайолет опустила глаза и застыла, уставившись на что-то с настороженным видом. Затем нагнулась и подняла какой-то предмет.

Синтия заметила блеск серебра, прежде чем предмет этот исчез в кармане подруги. Монета? Вряд ли Вайолет нуждалась в деньгах.

— Может, я зря рассказала тебе о предложении Аргоси заранее? — поинтересовалась подруга.

Синтии понадобилось титаническое усилие, чтобы приподнять уголки губ в подобии улыбки.

— Нет-нет. Ты поступила правильно, — сказала она, наконец-то высвободив свою руку из руки Вайолет. — Это самое лучшее, что ты могла сделать.

Глава 21

Перед обедом стало ясно: статус загородного приема в Редмонд-Госе снизился настолько, что его едва ли можно было называть «приемом».

Ни лорд Аргоси, ни Майлс Редмонд не присутствовали за обеденным столом. Один ограничился холодной трапезой у себя в комнате, другой отправился с визитом к доктору Прайсу из Королевского общества, который жил в нескольких милях от них. Он предполагал вернуться вечером, если погода позволит.

К собственному изумлению, Вайолет оказалась главной в доме и, следовательно, хозяйкой приема. Слуга не мог скрыть своего трепета, и его голос чуточку дрожал, когда он передавал ей сообщение Майлса.

К счастью для него, в столовой царило умиротворение, поскольку из гостиницы в Уэст-Чиверли пришло известие, что мистер Айзайя Редмонд и его супруга будут дома на следующее утро.

Минуту-другую Синтия помешивала ложкой свой суп, а затем вдруг объявила, что у нее болит голова и она вынуждена удалиться.

— Должно быть, это все волнения последних дней, — сказала она Вайолет, как бы извиняясь, хотя в сравнении с тем образом жизни, который она вела в Лондоне, несколько дней в Суссексе едва ли можно было считать волнующими.

Вайолет устремила на нее обвиняющий взгляд. Затем ее лицо просветлело.

— Видимо, тебе хочется выглядеть свежее завтра утром, — сказала она многозначительно.

— Да, конечно, — согласилась Синтия.

Вернувшись в свою комнату, она обнаружила на бюро письмо из Нортумберленда. Схватив письмо дрожащими руками, Синтия тотчас распечатала его и прочитала.

Отложив листок, она подхватила котенка и поцеловала в лобик. Котенок довольный замурлыкал. Подойдя к окну, Синтия заглянула за занавеску. Паутина была на месте, но паучихи Сьюзен нигде не было видно. Должно быть, она спала.

Быстро выскользнув из платья, Синтия аккуратно повесила его в гардероб, надела ночную рубашку и уселась перед камином, подобрав под себя ноги. Котенок, пристроившийся рядом, играл с подолом ее рубашки, атакуя пальцы ног.

Синтия долго смотрела на огонь, словно надеялась увидеть в пламени картинки будущего — как гадалка видела их в чайных листьях, оставшихся на донышке чашки.

Майлс придал ее характеру глубину и новое измерение. Раньше она была одержима одной целью, порожденной страхом и амбициями. Но теперь она знала, что ей делать. Ее жизнь озарилась светом. И Синтия поняла, что этого вполне достаточно для решительных действий.

— Будь хорошим мальчиком, — велела она котенку, положив его в корзинку, стоявшую перед камином.

Но маленький проказник еще не был готов угомониться на ночь. Выскочив из корзинки, он затеял возню с бахромой ковра. Не обращая на него внимания, Синтия встала и вышла из комнаты.

Взявшись за дверную ручку и обнаружив, что комната Майлса не заперта, Синтия приоткрыла дверь на несколько дюймов и проскользнула внутрь. Дверь не скрипнула, когда открылась, а задвижка не щелкнула, когда она осторожно задвинула ее. Еще бы, ведь это задвижка Редмондов, содержавшаяся с такой же тщательностью, как и весь дом.

Темнота в комнате была такой же глубокой и бархатной, как глаза Майлса. Огонь в камине почти погас, и становилось прохладно. На мгновение Синтии показалось, что его здесь нет.

Но тут она услышала ровное дыхание, доносившееся со стороны огромной, похожей на корабль, кровати орехового дерева.

Она подождала, привыкая к темноте и изучая обстановку, чтобы благополучно пересечь комнату. Не хватало еще наткнуться на что-нибудь!

Наконец, сориентировавшись, Синтия осторожно, словно шла по канату, двинулась вперед, сознавая опасность того, что делала. Толстый ковер заглушал ее шаги.

Добравшись до кровати, она присела на краешек. Матрас даже не скрипнул под ее весом. Медленно, очень медленно она закинула ноги на постель.

Рука Майлса крепко ухватила ее за локоть.

— Кто ты такой? — пробормотал он как бы во сне.

Но Синтия тотчас сообразила, что он притворялся, что спит.

Майлс выпустил ее руку и откатился в сторону. Последовал шорох, затем звон и тихие проклятия — он зажигал лампу и надевал на нее стеклянный абажур.

Когда мягкое сияние осветило комнату, Майлс уже сидел на кровати. Его волосы были растрепаны и падали ему на глаза. Он машинально пригладил их пятерней, ничуть не улучшив «прическу».

Какое-то время он молча смотрел на нее. Наконец прохрипел:

— Синтия, какого черта…

Подавшись вперед, она прижала пальцы к его губам. Майлс замолчал, свирепо сверкая глазами.

И тут Синтия осознала, что он обнажен, по крайней мере до пояса.

У нее перехватило дыхание.

Она и прежде замечала красоту его тела — треугольник загорелой кожи в распахнутом вороте рубашки, мускулистые и длинные сильные ноги, обтянутые брюками.

Но полностью обнаженный Майлс поражал воображение.

Уронив ослабевшую руку, Синтия судорожно перевела дыхание. На таком расстоянии его плечи казались еще шире, а упругие мускулы, переплетаясь на торсе, переходившем в узкие бедра, которые…

Увы, дальнейшее было скрыто под смятыми простынями.

Его грудь была покрыта темной порослью, в которую она зарывалась пальцами в прошлый раз, и поросль эта, сажавшаяся на плоском животе, уходила…

Опять-таки — под простыню.

Он был так великолепен и так неотразимо мужественен, что Синтия оробела.

И в то же время Майлс казался необычайно уязвимым. Растрепанный, смущенный и зевающий…

Синтия вдруг почувствовала, что ей хочется… его защитить. Нелепо было испытывать подобные чувства к мужчине, который мог схватить ее и вышвырнуть из комнаты, как котенка. Но она готова была кинуться с кулаками на любого, кто угрожал бы его благополучию.

Как он это сделал ради нее.

Майлс перехватил ее взгляд, и в его глазах отразилось все, что он увидел в ее глазах, — благоговение, страсть, желание и тщетность сопротивления.

— Почему? — прошептал он.

Должно быть, он спрашивал: «Почему вы здесь?»

«Потому что я люблю вас, и будьте вы прокляты из-за этого. Вы сделали мою жизнь стоящей того, чтобы жить, и в то же время полностью разрушили ее, и я благодарна вам за это», — мысленно ответила Синтия. Но она знала, что никогда так не скажет.

Вместо этого она протянула дрожащую руку и стянула с него одеяло.

Как она и предполагала, он был абсолютно голый.

Майлс издал короткий смешок, и его естество уже напряглось, впечатляюще приподнявшись. Синтия провела по нему пальцем, поражаясь собственной дерзости.

Майлс схватил ее за руку, пытаясь удержать. Затем отпустил ее руку и потянулся к подолу ее ночной рубашки.

Этими двумя жестами он сказал ей, что будет руководить каждым мгновением.

Сердце Синтии трепыхнулось в груди.

Что ж, у нее никогда не было выбора, когда дело касалось Майлса Редмонда.

Она подняла руки, чтобы он мог стянуть с нее рубашку. И он проделал это без лишних церемоний, недовольно буркнув, когда рубашка зацепилась за ее подбородок и ему пришлось дернуть посильнее.

После этого Майлс сложил ее рубашку и отложил в сторону так осторожно, словно это было живое существо.

Почувствовав прохладный воздух, Синтия вдруг осознала, что полностью обнажена, и она с трудом сдержалась, чтобы не скрестить руки на груди.

Впрочем, в этом не было необходимости. Майлс уже обнял ее, скользя теплыми ладонями по ее спине. А руки Синтии обвили его шею.

И когда они сплелись в крепких объятиях, Синтия поняла, что никогда не забудет это мгновение.

А потом Майлс уложил ее на постель и навис над ней. Его глаза сверкали, а губы сжались в тонкую линию.

Синтия дрожала от желания. Ей хотелось коснуться его везде, запомнить каждую частичку его тела, что едва ли было возможно за отпущенное им время. Все в нем казалось ей драгоценным, желанным, удивительным. Это была целая вселенная, и, чтобы познать ее, потребовалась бы вся ее жизнь.

Разомкнув руки, обивавшие шею Майлса, она скользнула ладонями вниз, гладя упругие мышцы его груди и шероховатые бусинки его плоских сосков.

Он не торопил ее, но она чувствовала его нетерпение.

— Помоги мне, Боже, и простите меня, Синтия, но я не уверен, что смогу сделать это медленно, — произнес он с удрученной улыбкой, но в его глазах читалось предупреждение.

Синтия сомневалась, что сможет заговорить. Но когда она открыла рот, слова вырвались наружу, словно слишком долго находились в заточении.

— Я не хочу ждать! — заявила она.

С таким же успехом она могла бы вручить ему свое бьющееся сердце вместе с ножом, чтобы разрезать его на части.

Майлс закрыл глаза, словно пытался скрыть свои эмоции, и вновь издал короткий смешок.

Но она успела увидеть пламя, сверкнувшее в его глазах. И радость — чистую и ослепительную, как солнце.

Он крепко прижал ее к себе, и она почувствовала, как его естество уперлось в мягкую плоть между ее ног. От удовольствия, которое она испытала при этом, у нее потемнело в глазах. Все ее тело инстинктивно открылось ему: руки обняли его, ноги обхватили его бедра, а губы раскрылись навстречу его губам.

Его же руки были повсюду; лаская ее, они воспламеняли каждый ее нерв, пока она не выгнулась под ним, трепеща от этих прикосновений. И трудно было сказать, где кончается его тело и начинается ее, но это не имело значения, потому что наслаждение было обоюдным.

И казалось естественным и неизбежным, когда он приподнялся над ней, опираясь на дрожащие руки, а затем расположился меж ног.

Из груди Синтии вырвался стон. Она подалась ему навстречу, ощущая влагу и мучительное томление в самом сокровенном месте.

Майлс не стал спрашивать, уверена ли она в том, что действительно этого хочет. Ему было не до любезностей. Возможно, он в первый и последний раз в жизни использовал свое тело по его прямому назначению. Зачем еще живые существа наделены этой способностью дарить и получать наслаждение, если не для того, чтобы выразить всю безбрежность того, что испытывают?

Глаза Синтии затуманились. Она учащенно дышала, обдавая жарким дыханием его шею.

— Держись за меня, — прошептал Майлс.

Она тотчас вцепилась в его плечи, и он, приподнявшись, вонзился в нее.

Синтия ахнула и, запрокинув голову, прикусила губу от резкой боли.

Но Майлс знал, что боль ее скоро пройдет. И уж он-то постарается сделать так, чтобы наслаждение заставило ее забыть о боли.

Он медленно вошел в нее, а затем вышел и снова вошел. О Боже! Наслаждение было таким… мучительно сладким, что буквально ослепило его.

— Синтия… Я не уверен, что… Я не могу ждать.

Ему хотелось вонзаться в нее до потери сознания, повинуясь животной потребности, искавшей выхода. И в то же время ему хотелось, чтобы это продолжалось вечно.

Открыв глаза, он обнаружил, что Синтия смотрит на него сквозь ресницы. Ее грудь бурно вздымалась и опускалась, вторя его тяжелому дыханию.

Она еще крепче обхватила его ногами и вцепилась пальцами ему в плечи.

— Пожалуйста, быстрее, — прошептала она.

Ей не пришлось просить дважды. Майлс ускорил движения, и она тут же застонала, выгнувшись ему навстречу.

У него на лбу и на груди выступили капельки пота, а кожа Синтии мерцала от испарины.

— О, Майлс!.. — выдохнула Синтия.

Его охватило ликование. Но ему хотелось, чтобы она достигла вершины наслаждения, прежде чем он закончит. Склонив голову, он прихватил зубами ее сосок. Синтия охнула, чертыхнувшись так непосредственно, что он невольно улыбнулся. А затем снова погрузился в ее манящее тепло. Ее ногти впились ему в плечи, причиняя изысканную боль.

Наслаждение нарастало.

Он снова и снова вонзался в нее, а Синтия выгибалась под ним, стараясь принять его как можно глубже. Обвивая его руками и ногами, она нашептывала ему на ухо такие слова, что он даже удивлялся — откуда она их знает? Тяжело дыша, они, скользкие от пота, двигались в едином ритме, и Майлс, ведомый инстинктом, отдавался на милость этого древнего ритма, пока Синтия не в выгнулась под ним, содрогаясь в экстазе.

Ее восторженные возгласы еще звенели у него в ушах, а ее сокровенные глубины еще пульсировали вокруг него, когда он вонзился в нее в последний раз, доводя до логического завершения то, к чему он стремился с того момента, как впервые увидел эту женщину.

Он смутно слышал собственный голос, хрипло выкрикнувший ее имя, когда волна неистового наслаждения захлестнула его, заставляя так дрожать и содрогаться, как не смогла бы заставить никакая лихорадка. Его сил хватило только на то, чтобы на дрожащих руках опуститься на Синтию и уткнуться лицом в ее шею.

Его охватило божественное умиротворение.

Синтия же так ослабела, что даже не могла открыть глаза. Казалось, каждая клеточка ее тела исчерпала себя, и теперь ей нужно было собраться с силами, чтобы поднять веки.

Майлс осторожно отстранился, вытянулся рядом с ней на постели и привлек к себе. Синтия тихонько вздохнула, прижавшись к его боку. И тут же улыбнулась, прислушиваясь к его дыханию. Он дышал так, словно пробежал несколько миль, и это почему-то ее обрадовало.

Она открыла глаза и взглянула на него с любопытством. Ей было интересно, как он сейчас выглядел.

Майлс приподнял голову и улыбнулся, посмеиваясь над ее слабостью.

— Ты такой самодовольный… — прошептала она.

Он на мгновение задумался, потом ответил:

— Да, пожалуй. — И он по-прежнему улыбался.

Подняв руку, она откинула с его лба влажные от пота волосы, чтобы получше видеть лицо. Ей хотелось навеки запечатлеть в памяти его образ.

Синтия медленно прошлась пальцем по его улыбающимся губам, дивясь их выразительности. И задержалась на челюсти, покрывшейся отросшей щетиной.

— Чудесно, — произнесла она почти про себя. Она не знала, что имела в виду, но это слово как бы подводило черту подо всем случившимся.

Улыбка Майлса медленно погасла.

— Да, — сказал он с некоторым удивлением.

Повернув голову, Синтия слегка прикусила его плечо, упиваясь его солоноватым вкусом.

Майлс рассмеялся:

— Дикарка!

— Я научилась этому у котенка.

Она подняла к нему улыбающееся лицо, и он впился в ее губы страстным поцелуем. Синтия же, как истинная плутовка, приоткрыла рот, заманивая его и вступая в игру язычком.

Их поцелуй, страстный, жадный и ненасытный, все длился и длился, а объятия становились все крепче, что только разжигало пламя страсти. Когда же поцелуй наконец прервался, Майлс вдруг резко развернул ее и, обхватив за талию, прошептал ей в ухо:

— Посмотри в зеркало.

В овальном зеркале, висевшем напротив кровати, виднелись две фигуры — мужчина и женщина, прижавшиеся друг к другу. Словно завороженная, Синтия наблюдала, как загорелая рука Майлса скользнула по ее белому животу и как пальцы его зарылись в кудрявую поросль меж ее ног. Она видела, как голова у нее запрокинулась, когда его пальцы скользнули в ее лоно.

Содрогнувшись от почти невыносимого наслаждения, Синтия застонала и начала двигаться, по-прежнему глядя в зеркало. Это было невероятно возбуждающее зрелище, и каждое ощущение приобретало двойную остроту.

Майлс склонил голову и прошептал:

— Боже, как я хочу тебя…

Он сел, прислонившись к спинке кровати, и привлек ее спиной к себе, так что она оседлала его колени, и его возбужденная плоть оказалась у нее меж ног.

Затем он снова вошел в нее, испустив судорожный вздох. Синтия же от наслаждения громко застонала и откинулась назад, положив голову ему на плечо.

Они замерли на мгновение, упиваясь этим зрелищем. Затем Синтия увидела в зеркале, как Майлс обхватил ладонями ее груди и принялся ласкать их. После чего, скользнув рукой вниз, переключился на местечко меж ее ног, где их тела соединялись.

— О Боже!.. — Ее стон прозвучал как мольба о милосердии, но на самом деле она хотела большего. Прижимаясь спиной к Майлсу, Синтия стонала все громче и громче.

— Вот так, — произнес он, обхватив ее бедра. Затем приподнял ее и опустил на свое естество.

Синтия тотчас начала двигаться, вначале — медленно, наслаждаясь своей ведущей ролью. Но вскоре она подчинилась его ритму, откликаясь на множество сигналов, подаваемых его телом, — от ритма его дыхания до приглушенных стонов блаженства, вырывавшихся из его горла.

И пока она разжигала его желание, он делал то же самое для нее, и они слаженно двигались, подыгрывая друг другу, как два музыканта в оркестре.

Краем глаза Синтия видела в зеркале самозабвенную пару, и в тумане страсти у нее промелькнула мысль о том, что любовь похожа на схватку. На покорение и покорность. На блаженство и пытку. И при всем том она бесконечно прекрасна.

— Синтия… быстрее… О Боже… пожалуйста! — взмолился Майлс.

Его тело напряглось, и он вскрикнул, содрогаясь. И в тот же миг Синтия присоединилась к нему, сгорая в немыслимом блаженстве. Его руки крепко обнимали ее, пока она не обмякла в его объятиях.

Умиротворенные, они долго молчали, думая каждый о своем. Наконец Майлс заметил, что ее рука покрылась мурашками, и только тогда они осознали, как долго длилось их молчание. Огонь в камине почти погас и не давал тепла.

Майлс потянулся за одеялом. Потом укрыл их обоих. И вскоре Синтия согрелась и задремала под его тихое похрапывание.

Майлс же заснул моментально, как пресловутое полено. Он не шевелился, а Синтия не собиралась будить его. Ради эксперимента она попыталась немного отстраниться. И его ослабевшие руки выпустили ее из его объятий.

Синтия улыбнулась. Похоже, они утомили друг друга до предела.

Ей нравились волнения, хотя и меньше, чем несколько лет назад. Но Синтия презирала мелодрамы и опасалась, что то, что она собиралась сделать, будет воспринято как таковая. Однако уже светало, а ей надо было уехать до того, как все проснутся, чтобы избежать объяснений, скандалов и ненужных выводов. Трудно было сказать, кого можно встретить в доме в столь ранний час, но Синтия не сомневалась, что сумеет убедить конюхов подвезти ее до гостиницы, где она могла бы сесть в почтовую карету, направляющуюся в Нортумберленд.

Она не видела другого выхода. Все было ясно с того момента, как она решилась прийти к Майлсу. Ее представления о чести не позволяли ей выйти замуж за Аргоси после того, как она отдала свою невинность другому.

Возможно, когда-нибудь она сочтет это неоправданной жертвой — со всеми драматическими последствиями, которые подразумевало это слово. Но сейчас она чувствовала себя скорее… довольной собой.

Это был не совсем тот счастливый конец, который она себе представляла. Но тем не менее это был конец, и Синтия была счастлива.

Она отстранилась от Майлса, ощущая покой, счастье и необычайную легкость; ей казалось, что она свершила самый правильный поступок в своей жизни. Благодаря Майлсу она узнала, что такое любовь. И еще она узнала, что любовь не ведает отказа. Она отдала Майлсу все, что могла отдать. Но это не было жертвой. Она получила не меньше, чем отдала.

В глубине души Синтия была уверена, что никогда не пожалеет об этом поступке, сколько бы долгих дней она ни провела в обществе сварливой старухи в Нортумберленде. Ибо в письме, которое она получила накануне, сообщалось, что ее наняли в компаньонки.

Майлс разбил ее сердце, как яйцо, но внутри его оказался… восхитительный мир. Взглянув на его лицо, она почувствовала щемящую боль в груди, но вместе с тем было ощущение покоя; а также готовность встретить любые испытания. Тот факт, что она любит и любима, давал ей силы и чувство безопасности, которое останется с ней навсегда.

Что ж, ей не суждено провести с Майлсом остаток жизни. Жизнь несправедлива, но это и делает ее интересной.

И возможно, ей повезло больше, чем она была вправе рассчитывать.

У нее есть три фунта, один из которых она заплатит за проезд в почтовой карете к дому миссис Манди-Диксон. Кроме того, у нее имелся сундучок с мятой одеждой, а также котенок. И еще — любовь Майлса Редмонда, хотя он никогда об этом не говорил. Следовательно, она — самая богатая женщина на свете.

Выскользнув из постели, Синтия запечатлела легкий поцелуй на мускулистом плече любимого. После чего направилась к двери.

Майлс встрепенулся, когда она приоткрыла ее, и что-то во сне пробормотал. Но не проснулся, чему Синтия была рада.

Несмотря на все свои благие намерения, она не слишком себе доверяла.

Глава 22

Майлса разбудила горничная, разводившая огонь в камине. Тотчас вспомнив о Синтии, он резко приподнялся и сел, напугав горничную, не ожидавшую застать мистера Редмонда полуголым, к тому же в постели, которая выглядела так, будто простыни всю ночь сбивали в кучу.

Скользнув ладонью по той стороне постели, где спала Синтия, Майлс обнаружил, что она уже остыла.

Значит, Синтия ушла довольно давно. Что ж, вполне разумно ускользнуть ночью, пока никто не проснулся. Он почувствовал облегчение.

Он не мог сказать, что значила прошедшая ночь для их будущего. Пожалуй, ему следовало спросить об этом Синтию.

Майлс одевался, испытывая странное беспокойство. Увидев в зеркале, что его челюсть потемнела от щетины, он решил, что побреется позже — после того, как поговорит с Синтией, — и лукаво усмехнулся своему отражению, отметив, что выглядит очень даже неплохо.

За столом во время завтрака он застал только свою сестру, которая сидела, подпирая подбородок кулаком. При виде его она нахмурилась — возможно, из-за его небритого подбородка — и, не дожидаясь вопросов, выдала ему полный, хотя и краткий отчет:

— Синтия уехала. Ее нигде нет. Аргоси расстроен. Она оставила ему записку. Джонатан утешает его. А Джорджина еще не спускалась к завтраку, что неудивительно, поскольку я спустилась раньше, чем обычно. Да… папа с мамой уже дома.

Вначале Майлса захлестнула радость — словно ангелы спустились с небес, чтобы принести ему благую весть. Синтия не обручена! Она не выходит замуж за Аргоси! Она…

Его сердце резко остановилось.

— Уехала? — переспросил он с могильным спокойствием.

— Она оставила письмо для Аргоси. Подсунула под дверь! Там сказано, что она сожалеет. Да, он очень переживает. Велел камердинеру упаковать вещи.

— Уехала?.. — тупо повторил Майлс, пытаясь постигнуть услышанное.

Значит, уехала, не оставив ему ни записки, ни письма? Это означало, что он не будет знать, где она, с кем, как живет и как себя чувствует. Это означало, что, возможно, он больше никогда ее не увидит.

И это могло означать, что она исчезла так же, как исчез Лайон.

На мгновение Майлса словно парализовало.

— Майлс… — Вайолет устремила на него подозрительный взгляд. — Что с тобой?

— Ничего, — буркнул он, не в силах придумать более толковый ответ.

Вайолет склонила голову к плечу.

— Ты уверен?

Проигнорировав вопрос сестры, Майлс спросил:

— Ты, случайно, не знаешь, куда она поехала?

Он надеялся, что произнес эти слова спокойно. К несчастью, они прозвучали слишком резко.

Вайолет снова нахмурилась и тут же подняла руку, что бы разгладить морщины на лбу.

— А почему тебя это интересует? — осведомилась она.

— Я спрашиваю, Вайолет, — медленно произнес Майлс, словно говорил со слабоумным ребенком, — ты знаешь, куда она поехала?

Глаза девушки округлились, челюсть отвисла, а брови приподнялись. Секунду она смотрела на брата, забыв о морщинах. Потом воскликнула:

— О Господи! Ты — и Синтия Брайтли?!

— Помолчи, Вайолет! — прорычал Майлс и принялся нервно расхаживать по комнате, словно это могло приблизить его к тому месту, куда уехала Синтия.

— Ты — и Синтия Брайтли? — не унималась сестра. — Значит, Синтия Брайтли — и ты?

«Похоже, неокрепшие мозги Вайолет повредились, так что теперь она будет повторять эти слова до конца своих дней, как свихнувшийся попугай», — подумал Майлс. Остановившись, он проворчал:

— Хочешь, чтобы я надрал тебе уши? Ты этого добиваешься, Вайолет? Я все еще в состоянии сделать это без всяких угрызений совести. Скажи мне, куда она могла поехать? Пожалуйста… — добавил он после некоторой заминки.

— Выходит, ты вел себя так странно и грубо совсем не потому, что был болен. Все дело в… Синтии!

— О Господи! Вайолет, перестань!

Но Вайолет была слишком потрясена, чтобы должным образом оценить угрозу брата надрать ей уши. Она продолжала взирать на Майлса с таким изумлением, что он начал чувствовать себя как ярмарочный уродец.

Внезапно выражение ее лица смягчилось.

— О, Майлс, как чудесно, что ты — подумать только! — питаешь чувства к Синтии Брайтли и… Господи, папа лишит тебя наследства! — Фраза, начавшаяся почти благоговейно, закончилась пронзительными нотками тревоги.

— Нет, вряд ли, — возразил Майлс, но без особой убежденности. Собственно, он был уверен, что последствия окажутся самые серьезные.

— Майлс, ты не должен ехать за ней, — твердо сказала Вайолет. — Я не вынесу, если потеряю и тебя тоже. Папа выгонит тебя из дома. Наверняка чувства, которые, как тебе кажется, ты испытываешь к Синтии, всего лишь…

— Это не «всего лишь», Вайолет.

Майлс произнес эти слова тихо, но с такой окончательностью, что сестра замолкла, как если бы он прижал ладонь к ее губам.

Увидев, с каким изумлением Вайолет таращится на него, он издал невеселый смешок и проговорил:

— В Синтии нет никаких «всего лишь».

Сказав это, Майлс вдруг почувствовал себя ужасно глупым. И в то же время более уязвимым. И более человечным.

Вайолет по-прежнему молчала. Она привыкла, что Майлс всегда вел себя… определенным образом. На нем держался их семейный мир. Но как отразится на их жизни тот факт, что брат, как оказалось, не чужд человеческих слабостей, как и все остальные?

А Майлс не знал, чего ожидать от сестры. Вспышки? Упрямого молчания?

Тут Вайолет сунула руку в карман, вытащила оттуда какой-то блестящий предмет и протянула ему на раскрытой ладони:

— Это твоя, не так ли?

Майлс молча кивнул, увидев свою серебряную пуговицу, которую недавно где-то потерял.

— Я нашла ее вчера в саду. Около скамейки, на которой сидела Синтия. Она была одна и выглядела так, будто плакала. У нее покраснели глаза и нос. — Для пущей убедительности Вайолетт дотронулась до своего носа. — Я сказала ей, что у нее такой вид, будто у нее разбито сердце… — Вайолет умолкла — на нее снизошло прозрение. — О, Майлс!.. У нее действительно разбито сердце. Ей нужен ты, нужен ты, понимаешь?

Лицо Вайолет осунулось и побледнело — словно это ее сердце было разбито.

Майлс вспомнил, как Синтия украдкой плакала вчера, а потом повернулась к нему лицом, чтобы он понял, что она чувствует.

А прошлая ночь? Ее щедрость, красота и… О Боже, ее страстная натура!

Это была благословенная интерлюдия, самозабвенная и безрассудная, казавшаяся ужасно правильной и совершенно необходимой.

И как это по-мужски, что он даже не задумался о последствиях, которые принесет утро.

— Просто… просто мне даже не пришло в голову, что она может уехать.

Майлс едва сознавал, что произнес вслух эти слова, служившие ответом на его же мысли. И он не подозревал о боли, прозвучавшей сейчас в его голосе, он ее не услышал.

Зато его сестра услышала.

Вайолет молча наблюдала за ним, стараясь не хмуриться. Майлс так и не взял у нее свою пуговицу, и она в задумчивости вертела ее в пальцах. Ей снова пришлось столкнуться с переменами и их осознанием. Ведь семья Редмондов, такая спокойная, утонченная, достойная и внешне неуязвимая, оказалась беззащитной перед столь неопределенной и непредсказуемой вещью, как любовь, и она, Вайолет, была вынуждена меняться, приспосабливаясь к новым обстоятельствам.

Майлс не стал бы винить сестру, если бы она решила удалиться в монастырь.

Сама мысль об этом — об опустошении, которое Вайолет произвела бы в любом монастыре, — показалась ему настолько забавной, что он приободрился.

— Майлс… — произнесла она таким тоном, словно собиралась сказать что-то важное (похоже, она пришла к какому-то выводу). — Майлс, мне невыносима мысль, что я потеряю тебя. Но я также обнаружила, что мысль о том, что у тебя разбито сердце, делает меня ужасно несчастной. В общем, я решила, что больше всего хочу, чтобы ты был счастлив.

Майлс изобразил улыбку.

— Весьма зрелое решение, Вайолет.

— Это я пригласила Синтию. А значит, это я во всем виновата.

— О нет, — возразил он с грустной улыбкой. — Это ни в коей мере не твоя вина, как бы мне ни хотелось переложить ее на твои плечи.

Сестра промолчала.

— Обещаю тебе, дорогая, что ты никогда не потеряешь меня. Никогда. Что бы ни случилось, — заявил Майлс, подразумевая тем самым, что что-то должно случиться.

Ни он, ни Вайолет не имели понятия, как он сдержит свое обещание. Ибо никто из них не мог предсказать, что сделает их отец, хотя оба были уверены, что отец непременно что-нибудь сделает.

Но убежденность брата, как всегда, приободрила Вайолет.

А он со вздохом добавил:

— В любом случае тебе следует знать: я сделаю все, что, в моих силах, чтобы найти ее. Независимо от того, скажешь ты мне, куда она поехала, или нет.

— Синтия что-то говорила о сварливой старухе в инвалидном кресле. О миссис Манди-Диксон. Кажется, она собиралась наняться к ней в компаньонки.

Трудно было представить более неподходящее занятие для Синтии. Интересно, какую беду она накличет на свою голову в качестве платной компаньонки сварливой старухи в инвалидной коляске?

— Где она живет? — спросил Майлс.

— Где-то в Нортумберленде. Это все, что я знаю.

Для Майлса с его опытом следовать фактам и разгадывать тайны этого было достаточно.

Он повернулся к двери, но задержался.

— Ты не говорила Аргоси об этой миссис Манди-Диксон?

— Нет, но…

— Скажи ему, — перебил Майлс. — Я хочу, чтобы он знал.

Несмотря ни на что, ему хотелось, чтобы у Синтии был выбор. И хотя он полагал, что знает, что она чувствует и чего хочет, ему хотелось, чтобы ее избранником стал именно он, Майлс.

А если Аргоси имел желание последовать за ней, то он был вправе это сделать.

Так будет честно.

Майлс стиснул сестру в объятии и поцеловал в обе щеки, надолго лишив ее, удивленную, дара речи.

Он найдет Синтию. Но вначале ему следовало кое-что сделать, потому что Майлс Редмонд всегда поступал правильно.

С тем же энтузиазмом, с которым он высадился на остров, населенный каннибалами, Майлс отправился на поиски отца.

Когда Майлс вошел в кабинет, отец, судя по всему, наслаждался своими обычными утренними занятиями.

— А, Майлс?.. — Он поставил на полку книгу. — Как прошел прием?

— Доброе утро, сэр. Я подумал, что мне следует предупредить вас, что я собираюсь сделать предложение мисс Синтии Брайтли.

Все тело отца — лицо, руки, каждая черточка — застыло в неподвижности.

Майлс же терпеливо ждал, задаваясь вопросом: может ли шок превратить человека в статую?

Он уже собирался шагнуть к отцу и дотронуться до него, чтобы убедиться, что тот жив и не окаменел, когда Айзайя наконец пошевелился — довольно энергично, словно и не было этой пугающей неподвижности.

Отец явно оправился от шока и уже сформулировал ответ.

— Признаться, это не совсем то, что мы планировали, Майлс, — заметил он с холодной иронией, рассчитанной на то, чтобы внушить собеседнику чувство неуверенности.

Ох, этот редмондовский апломб! Все они в той или иной мере обладали им, но никто не демонстрировал его с таким блеском, как Редмонд-старший. У него была достаточно долгая практика, чтобы довести его до совершенства.

— А как насчет леди Джорджины, дочери весьма состоятельного человека и близкого друга нашей семьи? Как насчет человека, который охотно предоставил бы средства для твоей экспедиции?

— Я сам соберу необходимые средства. Что же касается леди Джорджины, то полагаю, в данный момент она завтракает. Очаровательная девушка.

Увы, он очень плохо обошелся с Джорджиной. Впрочем, они никогда бы не подошли друг другу. И сейчас ему было не до нее.

— Несомненно. И тем не менее… ты не можешь… — Айзайя многозначительно умолк.

Майлс ринулся в атаку.

— Я хочу, чтобы вы знали, сэр, что мне не доставляет особого удовольствия шокировать вас или разочаровывать.

— Какое облегчение это слышать, — холодно отозвался отец.

— У меня нет выбора в отношении мисс Брайтли.

— Нет выбора? — переспросил Айзайя недоверчиво. Не скрывая своего презрения, осведомился: — Ты что, наградил эту девку ребенком? Ты готов жениться на ней из соображений чести? Едва ли она стоит подобной жертвы. Немного денег вполне…

— Она не девка. — Эти слова прозвучали тихо, неумолимо и зловеще. И никогда еще Майлс не испытывал такого слепящего гнева.

Айзайя отпрянул от сына в изумлении. Никто никогда не говорил с ним таким тоном. Он устремил на собеседника жесткий взгляд:

— Выражайся яснее, пожалуйста.

Майлс кивнул:

— Хорошо, отец. Я настаиваю, чтобы ты никогда больше не называл Синтию «девкой». Я намерен жениться на ней.

— Ты… настаиваешь?..

— Да, настаиваю. И я намерен сделать ее своей женой, одной из Редмондов. Поэтому я требую, чтобы в моем присутствии о ней отзывались с уважением. Кроме того, мне не хотелось бы слышать, чтобы кто-то непочтительно отзывался о ней и в мое отсутствие. Надеюсь, мы поняли друг друга.

Секунду-другую Айзайя сверлил сына ледяным взглядом. Затем его губы изогнулись в улыбке, не сулившей ничего хорошего.

— Где эта… — Отец выдержал оскорбительно долгую паузу, давая понять, что если он не может называть Синтию девкой, то у него просто нет других слов для нее. — Где она сейчас?

— Уехала, — коротко ответил Майлс.

Его отец явно не ожидал такого ответа.

— Почему? — спросил он после короткой заминки.

Майлс пожал плечами:

— Полагаю, из благородства.

Айзайя покачал головой, явно не удовлетворенный ответом:

— Куда она поехала?

— Не знаю. — В груди Майлса нарастало давление, побуждавшее к немедленным действиям.

— И как же ты собираешься… — Айзайя умолк и уставился на сына с озадаченным видом. — А разве у нее не было видов на лорда Аргоси?

Подумать только! Его отец в курсе! Скорее всего ему сообщила об этом жена, а той донесли слуги. Миссис Редмонд ничего так не любила, как сплетни.

Майлс молчал, гадая, как выглядит губа Аргоси сегодня.

— Выходит, она закинула удочку на лорда, а поймала вместо него мистера Редмонда? — Голос отца по-прежнему сочился презрением. — Ты это подразумевал под благородством? Она решила уехать, потому что наставила рога Аргоси?

Майлс давно узнал, что такое холодное презрение Айзайи Редмонда. Но только сейчас он понял, каким действенным оно могло быть. И это уберегло его от немыслимого поступка — вспылить в присутствии отца.

А Айзайя, не дождавшись ответа, продолжил:

— И что ты намерен делать? Помчишься за ней? — Он произнес это таким тоном, словно Майлс собирался оседлать метлу или сделать еще что-нибудь столь же нелепое.

Он явно испытывал терпение сына, не подозревая, что тот наслаждался собственной яростью, обнаружив, что она проливает бальзам на его сердце.

— Да, — отрывисто произнес Майлс. — До сих пор мне удавалось все, что я задумывал. Не представляю, что может помешать мне сейчас.

Айзайя помрачнел. Должно быть, ему было нелегко примириться со случившимся.

— Так что же все-таки произошло, Майлс? Только имей в виду, меня не интересуют детали. Я видел эту девушку. Нельзя сказать, что ей нечего предложить мужчине, однако…

— Лучше вам не развивать эту мысль, сэр, — перебил Майлс.

Лицо отца потемнело от гнева, а рука дернулась, словно он хотел влепить Майлсу пощечину. Но уже в следующее мгновение Айзайя овладел собой, и лицо его прояснилось. Майлс мог только восхищаться такой выдержкой.

Последовало молчание — Айзайя вглядывался в лицо сына.

«Если бы я мог влюбиться в леди Джорджину, — подумал Майлс, — то охотно бы это сделал». И если бы он не встретил Синтию Брайтли, то его жизнь сложилась бы иначе. Но случилось то, что случилось. И ничего теперь не поделаешь.

Он ничуть не лукавил, когда сказал, что ему не доставляет удовольствия огорчать отца. Он страдал от мысли, что создает своим близким проблемы. Но он знал, что поступает правильно. И теперь, когда он узнал, что такое любовь, что она сотворила с его миром, он никогда от нее не откажется.

— Я понимаю твои чувства, отец, — сказал Майлс, нарушив молчание. — Ты имеешь полное право сердиться. И поверь, я не испытываю от этого ни удовольствия, ни гордости. Я не планировал того, что случилось, но я никогда в жизни не поступал опрометчиво. И если я говорю, что у меня нет выбора, то это правда. Но я уверен: если бы ты лучше узнал мисс Брайтли, ты бы убедился, что она не уронит честь семьи. У нее есть характер, она умна, горда и…

Когда-то много лет назад отцу хватало одного взгляда, чтобы внушить трепет непослушным детям. Майлс хорошо знал этот его взгляд. Но в данный момент вовсе не отцовский взгляд заставил его умолкнуть. Он вдруг понял, что отец, погрузившись в собственные мысли, совсем его не слушает.

И тут на глазах удивленного Майлса отец расслабился, из глаз его ушло напряжение, сменившись чем-то вроде… умиротворения?

— Неужели? — произнес Айзайя вполне добродушно. И если Майлс не ошибался, с облегчением в голосе.

Собственно, выражение лица отца напомнило ему выражение лица Вайолет чуть раньше.

Но это было так неожиданно, что Майлс совершенно растерялся, даже забыл о своем праведном гневе.

Айзайя же подошел к столу у окна и остановился, выводя пальцем замысловатый узор на столешнице. Возможно, он пытался разглядеть в полированной поверхности — как в магическом кристалле — будущее своего сына и наследника.

Майлс молча ждал. Он сказал все, что собирался сказать.

Наконец отец повернулся к нему лицом:

— Есть три вещи, которые я хотел бы тебе сказать, Майлс. Ты готов меня выслушать?

— Да, сэр.

— Первое: я просто не могу смириться и не смирюсь с женитьбой Редмонда, любого Редмонда, на мисс Синтии Брайтли. Это означает, что ты не получишь от меня ни гроша, если женишься на ней. Тем не менее, ты будешь желанным гостем в моем доме. Остальные члены семьи также вольны общаться с тобой, если пожелают. Но ты и твоя… вы не сможете жить в Редмонд-Госе. И тебя не примут в клуб «Меркюри». Я не буду финансировать твои предприятия. И никогда не изменю своего решения. Надеюсь, мы поняли друг друга?

Это было суровое наказание. И Майлс не сомневался: отец никогда не отступится от своих слов. «Впрочем, учитывая характер Айзайи Редмонда, это наказание, возможно, не такое уж суровое, — подумал вдруг Майлс. — И пожалуй, справедливое».

В любом случае у него еще будет время понять, что все это значит для него: А пока нет ничего важнее Синтии.

Майлс кивнул:

— Ясно. А что же второе?

— Второе… — Губы отца вдруг раздвинулись в мягкой и немного иронической улыбке. — Сын, ведь это нелепо. Разве не так?

Майлс с изумлением уставился на отца. Его трудно было ошеломить, но сейчас он был ошеломлен.

Но что отец знал о любви? И была ли их мать любовью всей его жизни? Правильно ли он истолковал взгляд, брошенный отцом на Изольду Эверси много нет назад?

Любовь могла быть мучительной, чудесной, пьянящей, постыдной, неотвратимой. Собственно, она могла быть любой. Но только не нелепой.

— Нет, сэр, не так, — заявил Майлс.

И тут его собственные губы вдруг растянулись в улыбке, чего он никак не ожидал.

«Что ж, — подумал Майлс, — этот нерешительный обмен улыбками после резкой пикировки, наверное, не самое плохое начало для того, чтобы научиться понимать отца».

И все это благодаря Синтии. Она перевернула его жизнь, позволив ему раскрыться, как никогда раньше, и показав ему глубины, о существовании которых он даже не подозревал — он, скитавшийся в джунглях, истекавший потом в приступе лихорадки, изучавший природу под микроскопом и вкусивший экзотических радостей плоти.

Айзайя удовлетворенно кивнул, однако ничего не сказал.

И воцарилось молчание, граничившее с неловкостью.

Майлс мог припомнить только один неловкий момент, связанный с его отцом. Это случилось, когда тот, узнав, что Колину Эверси удалось избежать виселицы, крикнул: «Сукин сын!» Но тогда все было ясно. В конце концов, Колин был Эверси.

— А что третье, отец? — спросил Майлс, стараясь не выказывать нетерпения.

Айзайя долго молчал, словно сомневался, стоило ли говорить то, что он собирался сказать.

— Я восхищаюсь тобой, Майлс, — сказал наконец отец. И было очевидно, что он вымолвил эти слова с величайшим трудом.

У Майлса перехватило дыхание. Не «я горжусь тобой, Майлс», а несравненно лучше: «я восхищаюсь тобой».

Отец точно подобрал слова. Он признал: в том, чего добился Майлс, нет его заслуги. И в то же время он считал, что его сын достоин восхищения.

«Чем именно ты восхищаешься? — хотелось ему спросить. — Моими достижениями? Или путями, которые я выбираю? А может, моей способностью идти до конца, рискуя всем ради того единственного, что мне нужно?»

Но Майлс ограничился тем, что коротко кивнул.

Улыбнувшись про себя, Айзайя деловым тоном продолжал:

— Если свадьба все же состоится, я буду счастлив позаботиться о том, чтобы церемония прошла здесь, в церкви Пенниройял-Грин. Кажется, Эверси опережают нас на одно бракосочетание, что просто недопустимо.

С чем Майлс был полностью согласен.

— Да, сэр.

Айзайя приподнял бровь, давая понять, что разговор окончен, и медленно повернулся к окну, уставившись на зеленую лужайку, простиравшуюся перед домом.

Словно надеялся, что в один прекрасный день Лайон вернется домой.

Майлс поклонился, вложив в этот поклон все почтение, которое испытывал к отцу. Затем повернулся и вышел из комнаты, распрямив плечи и сохранив достоинство.

Но когда он оказался в коридоре, все огромное значение этого разговора обрушилось на него тяжким грузом. Немного постояв на верху лестницы, он попытался обрести душевное равновесие и собраться с силами. А затем буквально слетел вниз по мраморным ступенькам, держась за перила. Его ладонь горела от скорости, с которой он это проделал, а каблуки громко стучали, когда он перепрыгивал через три ступеньки. Майлс спускался по этой лестнице бессчетное число раз, но никогда — с сознанием, что она больше не является частью его дома.

У него будет собственный дом.

Но пока нет ничего важнее, чем найти сварливую старуху в инвалидном кресле.

Пожалуй, это будет не так уж трудно.

Он не раз убеждался, что один-единственный факт порой ведет к открытию целой вселенной. Нужно только знать, что именно ты ищешь.

Глава 23

— Мисс Брайтли, этот бессовестный котенок снова забрался в мою корзину для вязания. Его надо утопить, как крысу! — Голос миссис Манди-Диксон мог дробить камень — он был резкий, пронзительный и впечатляюще зычный для особы, жаловавшейся на здоровье.

На взгляд Синтии, с миссис Манди-Диксон все было в порядке, не считая возраста. А возраст вряд ли можно считать болезнью. Просто миссис Манди-Диксон много лет назад решила, что она несчастна, и уселась в инвалидное кресло, вымещая сей факт на окружающих. В частности, это выражалось в бесконечной череде компаньонок, которых она регулярно нанимала и так же регулярно увольняла. «Что ж, по крайней мере, она создавала рабочие места», — сказала себе Синтия с мрачным юмором.

Это был довольно отдаленный уголок Нортумберленда, и побег отсюда представлялся проблематичным. Тем не менее, не было секунды, чтобы Синтия не размышляла об этом, — а ведь она пробыла здесь только четыре дня.

— Я сейчас заберу его, миссис Манди-Диксон.

— Я не давала вам разрешения привозить сюда эту чертовку кошку, — донеслось из гостиной визгливое сопрано.

— Но вы и не запрещали, — пропела в ответ Синтия, войдя в комнату. Вытащив из корзины котенка, запутавшегося в клубках шерсти, она потратила некоторое время, чтобы обезопасить его от вязальных спиц миссис Манди-Диксон, и вернулась в холл, потому что ей послышалось, что открылась дверь.

Так и оказалось. Майлс Редмонд не стал дожидаться, пока ему откроют.

— О!.. — выдохнула Синтия, чуть не уронив котенка.

Каким-то чудом ей удалось опустить его на пол.

Майлс пристально наблюдал за ее действиями, словно все, что она делала, было чрезвычайно важно.

Котенок тут же храбро атаковал сапоги Майлса, а затем метнулся в противоположном направлении, задрав хвост.

Они молча взирали друг на друга.

Наконец Синтия пришла в себя.

— Но как ты…

— Я стучал. Но поскольку никто не откликнулся, решил войти. — Он выглядел на удивление спокойным.

Последовала очередная пауза.

Синтия почувствовала, что улыбается.

— Ты уехала, — произнес Майлс раздраженным тоном.

Насколько она успела его изучить, это означало, что он испытывает неловкость. И все же Синтия затруднялась определить настроение Майлса, поэтому молчала, просто смотрела на него, и все. Казалось, она ощущала его всей своей кожей, всем сердцем, готовым выпрыгнуть из груди.

— Я подумала… Подумала, что так будет лучше… — пролепетала она наконец.

— До рассвета, — заявил он таким тоном, словно обвинял ее в чем-то.

Но она не собиралась спорить и тут же кивнула:

— Да, конечно.

Он мог сколько угодно сердиться на нее. Мог обзывать ее последними словами, трясти кулаком, размахивать руками, расхаживать взад и вперед — словом, делать все, что пожелает, чтобы избавиться от страха потерять ее, от страха за ее безопасность, от страха перед своей любовью к ней.

Она переждет все это, стоя здесь и глядя на него с любовью. И она раскроет ему свои объятия, когда он закончит.

— Мисс Брайтли! — донесся очередной вопль из гостиной. — Мне нужен мой чертов чай. Сейчас же!

Они оба не повели и ухом.

Майлс протяжно выдохнул, постукивая о колено шляпой, которую держал в руке.

Святые небеса! Майлс Редмонд нервничает!

— Как… как ты нашел меня? — спросила Синтия, впечатленная скоростью, с которой он разыскал ее.

— Благодаря Вайолет, — ответил он. — Она слышала от тебя о сварливой старухе в инвалидном кресле, проживающей в Нортумберленде. Было достаточно просто навести справки. Похоже, миссис Манди-Диксон хорошо известна в этих краях.

— Мисс Брайтли! — загремела упомянутая дама, сидевшая в своем кресле в соседней комнате. — Мне нужен мой чай! Вы что, не слышите? И если вы сейчас же не нальете его, я возьму свою трость и…

Майлс резко повернулся в сторону голоса.

— Не могли бы вы заткнуться?! — рявкнул он.

Воцарилось молчание.

Синтия никогда в жизни не испытывала такого восторга.

Майлс снова повернулся к ней. Повернулся с таким видом, как будто их никто не прерывал.

— Я приехал, чтобы задать тебе один вопрос, Синтия. Но прежде чем ты ответишь на него, я обязан сказать тебе, что я говорил с отцом. Он не одобряет моих намерений в отношении тебя. И если ты отнесешься благосклонно к моему предложению, то тебе следует знать: нам придется жить только на мои доходы. Это означает, что мы будем жить скромно в сравнении с тем, как живет моя семья. Но нам будет позволено общаться с моими родными. У тебя будет семья. — Он помедлил мгновение. — Тебе также следует знать, что лорд Аргоси, возможно, двигается в данный момент по твоему следу, поскольку Вайолет и ему тоже рассказала, где тебя искать. Как тебе известно, Аргоси обладает значительным состоянием.

Сердце Синтии остановилось. А как же… все его мечты, все то, что делало его таким, какой он есть?.. И неужели ему придется отказаться от них? Неужели — ради нее?

— Майлс, а как же все мечты? Как же Лакао? Я не могу допустить…

— Моя мечта — ты, Синтия. — Он не стал добавлять «дурочка», но это было и так ясно.

Синтия, ошеломленная, молчала. «О, какая же я глупая, — говорила она себе. — Мне следовало бы знать, что Майлс Редмонд никогда ничего не делает, не продумав тщательно всех последствий. Он всегда точно знает, что он делает».

И он выбрал любовь! Он выбрал ее!

Ее сердце воспарило, как горсть монет, подброшенная вверх после венчания.

И Майлс правильно истолковал выражение ее лица. Его лицо тотчас просветлело, озарившись одной из тех улыбок, что всегда согревали ее. И казалось, что время остановилось.

Он шагнули друг другу навстречу, но между ними по-прежнему оставалась вся ширина холла.

— Синтия, есть… еще кое-что. — Майлс нахмурился, уставившись на свою шляпу, словно это она была виновна в его нервозности. Положив ее на столик у двери, он продолжал: — Я полюбил тебя с первого взгляда. С того самого мгновения, когда заметил краем глаза твое голубое платье. Хотя в душе я всегда понимал это, мой мозг отказывался подчиняться велениям сердца. Ну и моя гордость, которую не назовешь умеренной, сыграла свою роль. Любовь к тебе не вписывалась в мою жизнь. Я пытался разобраться в этом единственным известным мне способом, но наука бессильна перед любовью. Наши тела узнали правду раньше нас. — Его улыбка вызвала у нее вспышку желания. — А потом…

— Что потом? — Синтия наслаждалась его словами, и она знала, что ей никогда не надоест слушать, как Майлс Редмонд рассказывает ей о своей любви.

— До меня не сразу дошло, что страсть, которую я испытывал к тебе, — это любовь. Но вот что забавно… Я сразу понял, что не могу без тебя жить. Знаешь, как? Когда я впервые увидел тебя, я перестал дышать. Но вся ирония в том, что… Видишь ли, когда я рядом с тобой, я словно начинаю дышать заново. В сущности, я не жил по-настоящему, пока не встретил тебя. И чтобы жить дальше, чтобы дышать, я должен быть с тобой.

Это была самая удивительная речь из всех, что она когда-либо слышала. Не каждый способен, как Майлс Редмонд, объединить любовь с наукой и добавить капельку иронии.

— Выходит, это все — биология?

— Да, пожалуй. И я был бы счастлив умереть за тебя.

Синтия не усомнилась в этом ни на мгновение.

— Я постараюсь устроить так, чтобы в смерти не было необходимости, — сказала она, заставив его улыбнуться. — Я люблю тебя, Майлс. — В ее голосе прозвучало такое удивление, что он издал короткий смешок.

— Странно, не правда ли? — отозвался он с обескураженным видом.

Они оба считали, что любовь — такой же миф, как Эльдорадо, и теперь, наткнувшись на нее в своих блужданиях, испытывали смущение. Их обоих смущало то, что они избегали любви — ибо кто они такие, чтобы пытаться подчинить нечто столь необыкновенное своим мелочным интересам?

В чем-то любовь напоминала Лакао. Она была такая же прекрасная, ужасающая и удивительная, и они могли бы вечно исследовать все то, что любовь могла предложить им.

— Майлс, я люблю тебя. Тебя одного. Мне жаль, если Аргоси чувствует себя уязвленным, но я не могу слишком уж переживать по этому поводу, когда ты стоишь здесь, передо мной.

— В таком случае — отлично, — ответил он с улыбкой.

И сделал еще один шаг ей навстречу.

Синтия тоже шагнула в его сторону.

— Мы найдем способ вернуться на Лакао, — пообещала она.

— Конечно, найдем, — произнес он с рассеянным видом, проводил взглядом котенка — тот влетел в холл, атаковал его сапог и снова куда-то умчался. — Так вот, возвращаясь к моему вопросу, Синтия… — Майлс набрал в грудь побольше воздуха. — Ты согласна стать моей женой? — выпалил он.

Все расплывалось перед глазами Синтии, и она смахнула набежавшие слезы.

— Я почту за честь стать вашей женой, мистер Редмонд, — произнесла она с достоинством, которое оказало бы честь любому Редмонду. Во всяком случае, она пыталась сказать это с достоинством. Но ее голос дрогнул.

Майлс поднял глаза к потолку, видимо, в благодарственной молитве, а затем посмотрел на Синтию, и его лицо просияло.

А она задалась вопросом: может ли человек вынести подобное счастье?

Но вряд ли в мире существовал подобный прецедент, Синтия была абсолютно уверена, что никто и никогда не был так счастлив, как она сейчас. И ей придется доказать всем, что сумеет выйти замуж за Майлса Редмонда и дожить до преклонных лет.

Внезапно смутившись, они покосились в сторону гостиной.

Поразительно, но миссис Манди-Диксон больше не издала ни звука. Но из гостиной доносился шорохи и звяканье, свидетельствующие о том, что она сама налила себе чай. Подумать только! Воистину этот миг был полон чудес.

И тут Майлс, сделав несколько широких шагов, оказался перед Синтией. Его большие ладони обхватили ее лицо, а губы нежно коснулись ее губ. Казалось, он никак не мог поверить, что она — не мираж.

И Синтия поспешила заверить его в том, что все происходящее — реальность. Обвивая руками шею любимого, она крепко прижала его к себе, пылко поцеловала в губы, а затем прижалась щекой к его колючему подбородку, с наслаждением вдыхая запах пота, впитавшегося в одежду Майлса во время бешеной скачки.

Когда же он обнял ее, Синтия откинулась назад в его объятиях и осторожно сняла с него очки, так как они слегка запотели. Она протерла их о лиф платья и водрузила обратно на место, потому что отныне забота о любимом стала делом ее жизни.

— Спасибо, — промолвил Майлс, забавляясь. — Так я тебя гораздо лучше вижу, дорогая.

И его губы прижались к ее губам в долгом восхитительном поцелуе.

Примечания

1

Персонаж из «Кентерберийских рассказов» Чосера; толстая жизнерадостная болтунья, уморившая нескольких мужей.

2

Brightly — ярко (англ.).

3

Погоня (англ.).

4

Головная боль (фр.).

Content

Джулия Энн Лонг
Скандальный поцелуй

Глава 1

Глава 10

Глава 11

Глава 16

Примечания