Ким Чжэгю

Счастье

Глава первая

1

Направляясь по вызову министерства здравоохранения в Пхеньян, Дин Юсон сошел по пути на небольшой промежуточной станции.

Высокий, подтянутый, в военной форме с еще отчетливыми следами от погон, в фуражке без кокарды, с большим рюкзаком за плечами, он торопливо прошел вокзал и оказался на площади.

Над головой сияло чистое лазурное небо, ласковое солнце теплыми лучами заливало землю. Куда ни кинь взгляд — всюду царила золотая осень.

Дин Юсон осмотрелся — все тут было не так, как он себе представлял. Вместо кооперативного магазина и закусочной, которые, по рассказам, должны были здесь быть, вдоль дороги стояли в ряд новые жилые дома, двухэтажный универмаг и столовая. И только старая ольха да металлическая опора высоковольтной линии смогли послужить для него ориентиром — они оказались там, где он и предполагал их увидеть. Дин Юсон почувствовал душевное волнение: сумеет ли он что-нибудь узнать о Сор Окчу здесь, у нее на родине? Еще раз посмотрев по сторонам, он направился от станции на юго-восток. Там, где кончалась равнина, виднелась пологая сопка, по которой вверх уходила извилистая дорога. Он остановился, всматриваясь в даль. Вон, видимо, тот самый перевал, на котором, по словам Сор Окчу, осенью пышно цветут полевые хризантемы.

Сор Окчу, служившая вместе с ним в военно-полевом госпитале старшей медсестрой, любила свой край и всегда с восторгом говорила о нем. Дин Юсон мысленно воскрешал в памяти ее слова.

…Рыбацкий поселок Хаджин, где живут родители, находится за перевалом в долине в десяти ли [1] от железно дорожной станции, у самого моря. Скалистый мыс, выступающий далеко в море, служит естественным волнорезом, как бы защищая собой уютную бухту. По берегу тянутся сосновый бор и песчаный пляж. Тут же находится небольшой машиностроительный завод… А как красивы здесь восходы солнца!..

Дин Юсон приехал сюда в надежде что-либо узнать о судьбе Сор Окчу. Во время отступления Сор Окчу, чтобы спасти раненых, попавших в окружение, вызвала огонь на себя, была сама тяжело ранена и не смогла вернуться в часть; с тех пор о ней ничего не было известно.

А если его постигнет неудача и он не встретит здесь Сор Окчу, тогда он хотя бы расскажет ее родителям, как отважно сражалась их дочь.

Дин Юсон и Сор Окчу любили друг друга, но так и не сумели в те дни признаться в своих чувствах. И вот теперь, демобилизовавшись, Дин Юсон решил прежде всего посетить дом дорогого ему человека.

Дин Юсон еще раз окинул взглядом перевал, за которым лежал поселок, и быстро зашагал вперед, всем телом ощущая тепло солнечных лучей. Вокруг в прозрачном воздухе порхали ярко-красные стрекозы, а в голубой небесной выси проплывали, то распадаясь, то снова собираясь в клин, дикие гуси.

Дин Юсон долго не мог оторвать взгляд от этой стаи. Может, вот так и Сор Окчу вернулась в родные края?

Но пока никаких известий о ней не было, и он терялся в догадках: где она? Несколько дней назад, получив приказ о демобилизации, он приводил в порядок письменный стол и обнаружил два письма в пожелтевших конвертах — они вернули его к грустным мыслям.

Пытаясь что-либо узнать о Сор Окчу, он сразу же после объявления перемирия написал ее отцу, Сор Чжунсану, но письмо вернулось обратно. Он вновь написал, второе письмо пришло назад с припиской: «Адресат выбыл». Его охватило беспокойство: может быть, родители Сор Окчу погибли во время бомбежки? Это тревожное чувство не оставляло его.

Дин Юсон поднялся на перевал. Была пора цветения полевых хризантем. Целое море бледно-розовых и красных цветов, волнуясь от малейшего ветерка, разлилось вокруг по склонам сопок.

Дин Юсон остановился словно зачарованный. Как любила эти цветы Сор Окчу! Он не мог пройти мимо и, сняв рюкзак, опустился на землю. Вынул сигареты, купленные в поезде, и закурил. С наслаждением затягиваясь, он не мог налюбоваться открывшимся перед ним пейзажем. И казалось, цветы приветливо улыбаются ему и шепчут нежные слова любви. Он представил себе среди цветов Сор Окчу.

Неожиданно в памяти возникла мелодия песни о полевой хризантеме. Эту песню всегда очень задушевно пела Сор Окчу, пела везде — на полях сражений, на пылающих сопках, в дни тяжелого отступления, в садике военно-полевого госпиталя… И ему вспомнилось, как однажды Сор Окчу, нарвав хризантем, стала раздавать цветы раненым. Она пела, и песня призычала терпеть боль от ран, стойко переносить пургу и стужу, ибо нужно жить и жизнь должна быть прекрасна, как эта хризантема.

Дин Юсон сорвал один цветок и поднес к лицу. От цветка исходил нежный, еле уловимый аромат. И снова он стал уверять себя, что Сор Окчу жива, что она где-то совсем рядом.

Сор Окчу не раз говорила ему, что когда она работала здесь в заводской больнице, то каждую осень собирала на перевале хризантемы и ставила их в вазы у изголовья больных.

Дин Юсон миновал перевал и стал спускаться по тропинке, ведущей к морю. Вскоре он увидел у подножия горы рыбацкий поселок, как бы охраняемый причудливым скалистым мысом. Какая удивительная картина, подумал он.

Однако это был уже не прежний тихий и укромный уголок. На том месте, где, видимо, стоял небольшой завод, воздвигались новые корпуса, опоясанные строительными лесами. На верху зданий можно было различить силуэты монтажников, флажками подающих сигналы; сварщиков, чьи аппараты то и дело вспыхивали снопами искр; каменщиков, ловко орудующих мастерками. Большие и малые подъемные краны с вытянутыми стрелами непрерывно поднимали и опускали различные грузы. А внизу то туда, то сюда сновали автомашины.

Гул стройки доносился до перевала.

Грандиозная панорама строительства, уничтожающего следы разрушений военных лет, взволновала Дин Юсона. Это волнение было знакомо ему и раньше, когда во время войны приходилось бывать в тылу, где все работали с огромным энтузиазмом. Но теперь оно было сильнее и глубже. Он сам буквально горел желанием совершить что-то значительное для отечественной медицины. Он знал, он был уверен, что в силах это сделать… Только бы найти Сор Окчу! Как хорошо было бы им работать вместе…

Дин Юсон ускорил шаг.

В поселке он растерянно смотрел на не замеченные с перевала разрушенные дома, вернее, на груды развалин, и искал глазами, у кого бы спросить, где дом Сор Окчу, — в поселке не было ни души.

Постояв некоторое время в нерешительности, Дин Юсон пошел на стройплощадку. По дороге ему встретилась молодая женщина. На его вопрос о Сор Окчу женщина ответила, что она нездешняя, и посоветовала обратиться к кому-нибудь, кто жил здесь до войны.

На стройплощадке Дин Юсон задержал взгляд на пожилом коренастом каменщике и подошел к нему.

— Скажите, пожалуйста, вы из здешних мест? — спросил его Дин Юсон.

— Да, я родился здесь, — ответил рабочий.

— Кажется, до войны тут был машиностроительный завод?

— Был, но американская корабельная артиллерия сровняла с землей не только заводские корпуса, но и весь поселок. Теперь здесь строится новый завод, побольше, — ответил каменщик, не прерывая работы.

— А эти рабочие тут и до войны все жили? — Дин Юсон повел рукой вокруг.

— Что вы! Как только началась война, все заводское оборудование было демонтировано и вместе с рабочими отправлено в тыл. Большинство на новом месте и остались, только немногие вернулись. А вы что, кого-нибудь разыскиваете?

— Да, может, вам доводилось знать Сор Чжунсана?

— Сор Чжунсана? — Каменщик прекратил работу и с любопытством посмотрел на Дин Юсона. — А вы откуда его знаете?

— Я служил в одном военно-полевом госпитале с его дочерью… — с надеждой начал Дин Юсон.

— Да? С Сор Окчу?! Это здорово, что вы приехали… — Каменщик подошел к Дин Юсону.

Дин Юсон в смущении смотрел на рабочего, который всем своим видом выражал радость и участие.

— Что с ней? Где она теперь?.. — спросил каменщик.

Дин Юсон даже сразу не нашелся что ответить. Вот тебе на! Видно, о судьбе Сор Окчу здесь тоже ничего не знают. У него защемило сердце. Некоторое время он молчал.

— Что с вами? — видя растерянность Дин Юсона, спросил каменщик.

Дин Юсон перевел взгляд на море.

— Знаете, — наконец сказал он, — я ведь приехал сюда в надежде узнать что-либо о Сор Окчу.

— Выходит, и вы ее давно не видели?

— Мы вместе дошли до Нактонганского рубежа, потом началось отступление…

И Дин Юсон подробно рассказал, как группа раненых, которых они вместе с Сор Окчу выводили в тыл, попала в окружение и как Сор Окчу, чтобы спасти их, отвлекла огонь противника на себя и была ранена.

— Она сражалась отважно, — продолжал Дин Юсон, — но так и не смогла пробиться к своим. И до сих пор о ней ничего не известно. Я писал ее отцу, но письма возвращались обратно. И вот по пути в Пхеньян я заехал сюда в надежде что-либо узнать о ней, да и ее родителям рассказать о геройстве их дочери.

Выслушав печальный рассказ Дин Юсона, каменщик положил мастерок и медленно направился к куче песка. Дин Юсон молча последовал за ним. Сели на песок. Каменщик вынул сигареты, предложил Дин Юсону и закурил. Глубоко затянувшись, он тяжело выдохнул дым, будто пытаясь освободиться от какой-то тяжести, сжимавшей ему грудь.

— Бедная, — наконец сказал он. — Она и здесь, в заводской больнице, никогда не щадила себя.

— А нельзя ли увидеться с ее отцом? — спросил Дин Юсон.

Рабочий помедлил с ответом. Он как будто что-то вспоминал.

— Нет уже его, и матери ее тоже нет.

Неужели с родителями Сор Окчу случилось что-то непоправимое, подумал Дин Юсон, но тотчас отогнал от себя эту мысль.

— Сор Чжунсан погиб в бою, когда здесь внезапно высадились американцы… А мать… Когда демонтировали завод, она переносила детали. Тут откуда ни возьмись вражеский самолет… пулеметная очередь — и ее не стало, — рассказывал рабочий, прерывая свой рассказ тягостными паузами. Видно, он заново переживал те ужасные минуты.

Дин Юсон ни о чем больше не спрашивал. Печальные известия навалились тяжелым грузом. Он отрешенно смотрел на бескрайнее море, терявшееся за горизонтом.

— Одна Сор Окчу и оставалась из всей семьи, но, видно, и она… Вот ведь беда какая…

Каменщик умолк. Молчал и Дин Юсон.

— Мы были большими друзьями с ее отцом, — через некоторое время снова заговорил каменщик, — меня зовут Ди Рёнсок. У нас был еще один общий друг — председатель партийной организации Ли Сондок. Все мы работали на заводе со дня его основания… А не зайдете ли ко мне, отдохнете с дороги, — спохватился Ди Рёнсок, приглашая Дин Юсона к себе.

— Спасибо, я очень спешу.

Дин Юсону казалось, что если он хоть немного еще побудет в этом разрушенном поселке, где нет ни Сор Окчу, ни ее родителей, то силы окончательно оставят его.

— Да, дела есть дела, нынче все торопятся, — сказал Ди Рёнсок, понимая состояние Дин Юсона.

Дин Юсон попрощался и в одиночестве побрел на станцию.

Над поселком сгущались вечерние сумерки.

2

Лекции закончились, и Гу Бонхи, студентка последнего курса Пхеньянского медицинского института, вернувшись в общежитие, вместе с подругами убрала комнату и засела за книги. Она спешно заканчивала дипломную работу, в которой пыталась использовать и теоретические знания, полученные в вузе, и практический опыт работы в военно-полевом госпитале, где она служила во время войны сначала медсестрой, а потом и фельдшером. Она и теперь часто вспоминала свою работу в хирургическом отделении госпиталя.

Вдруг дверь тихо скрипнула, и в комнату осторожно вошел комендант общежития.

— Гу Бонхи дома?

— Да, это я, — откликнулась девушка, взглянув на вошедшего пожилого мужчину. В ее черных лучистых глазах, так гармонировавших с красивым овалом нежного лица, мелькнуло любопытство.

— Днем тебе звонил какой-то Чо Гёнгу из Академии медицинских наук.

— Да это же наш зав! — радостно воскликнула Гу Бонхи.

Когда Гу Бонхи работала в госпитале, хирургическим отделением заведовал доктор Чо Гёнгу. По привычке сна и сейчас назвала его «наш зав».

— Он просил тебя прийти к нему домой к восьми часам вечера. У него будет какой-то важный гость, — Комендант поверх очков посмотрел на Гу Бонхи и многозначительно улыбнулся.

— Спасибо за сообщение, отец, — почтительно сказала девушка и проводила коменданта до дверей.

— Что это за важный гость?.. — терялась в догадках Гу Бонхи, вернувшись в комнату.

— Уж не тот ли это молодой инженер, который недавно осчастливил тебя своим посланием? — язвительно заметила одна из Студенток, живших с Гу Бонхи в одной комнате, которую все называли Насмешницей за ее острый язычок.

— А может, это кто-нибудь из тех, кого она помогала оперировать на фронте? — предположила другая девушка.

— Вам бы только языком чесать, — пыталась остановить их Гу Бонхи, вся вспыхнув.

— Вот как! Ты еще дерзишь! Ладно, скрывай не скрывай — все равно узнаем. Иди же. Только вот тебе совет: не слишком увлекайся, веди себя достойно, не опозорь девичью честь… Хи-хи-хи… — захихикала Насмешница, прикрывая ладоныо рот.

— Не волнуйтесь, я… — Гу Бонхи замолкла и слегка покраснела. Она хотела что-то ответить в лад, но растерялась.

Однако время было уже собираться. Гу Бонхи принарядилась: по совету подруг надела темно-синий костюм и туфли на высоком каблуке. Этот наряд еще больше подчеркивал ее привлекательность. Под дружеские шутки Гу Бонхи выбежала из комнаты красная как рак.

Чо Гёнгу жил на набережной Тэдонгана в новом доме на втором этаже. Когда Гу Бонхи пришла, жена Чо Гёнгу, стройная миловидная женщина, работавшая педиатром в институтской клинике, хлопотала на кухне.

— Сестра![2] — окликнула ее Гу Бонхи.

От неожиданности хозяйка вздрогнула.

— Вот так гостья!.. Проходи же. Ты, как всегда, прекрасно выглядишь.

До войны они обе учились в одном медицинском институте и дружили, хотя Гу Бонхи была на втором курсе, а ее подруга заканчивала четвертый. После института она работала детским врачом в институтской клинике и вскоре вышла замуж за Чо Гёнгу.

— Кажется, будет пир, — улыбаясь, сказала Гу Бонхи.

— Да знаешь, муж просил кое-что приготовить, к нам придет его давний друг.

— Давний друг? Кто же?

Неожиданно Гу Бонхи приуныла. Идя сюда, она почему-то надеялась встретить Хо Гванчжэ, который в прошлом году окончил политехнический институт и был направлен на работу на металлургический завод в К. Раньше он был тут частым гостем.

С Хо Гзанчжэ они познакомились на фронте и понравились друг другу. А после войны случайно встретились в Пхеньяне, где оба продолжали прерванную учебу, и их прежние чувства вспыхнули с новой силой. В эти студенческие годы они довольно часто бывали у Чо Гёнгу. Хо Гванчжэ первым окончил институт и уехал из Пхеньяна. Гу Бонхи загрустила. Но Хо Гванчжэ регулярно писал ей, и она ему отвечала.

Узнав, что придет давний друг Чо Гёнгу, и не услышав знакомого имени, девушка поняла, что это не Хо Гванчжэ.

— А ты разве не знаешь?

— Нет. Мне лишь передали, что звонил твой муж.

— Муж говорил, что они вместе воевали. Его зовут… Как же его зовут? Да ты проходи в комнату.

Хозяйка, вытирая о передник руки, проводила Гу Бонхи в комнату, а сама прошла в кабинет мужа, вынула из письменного стола альбом с фотографиями и вернулась к гостье.

— Вот он, смотри, — сказала она, указывая на мужчину, который на фотографии стоял рядом с пожилым человеком. Потом показала другую фотографию, на которой тот же мужчина был снят вместе с Чо Гёнгу.

— Так это же наш военврач Дин Юсон! — воскликнула Гу Бонхи, разглядывая фотографии и радуясь предстоящей встрече. Она то прижимала фотографии к груди, то снова принималась их разглядывать.

Широкий открытый лоб, живые выразительные глаза, густые брови, слегка склоненная набок голова, будто человек к чему-то прислушивался, задумчивое лицо…

Чем дольше Гу Бонхи рассматривала фотографии, тем отчетливее оживали воспоминания о незабываемых фронтовых днях.

— Люди хранят воспоминания особенно им дорогие. Муж мой часто вспоминает те дни. И чаще всего, кажется, вспоминает этого человека, — сказала хозяйка, указывая на Дин Юсона.

— Он же работал хирургом в военно-полевом госпитале.

— Теперь он демобилизовался и приехал в Пхеньян за назначением.

— Вот как! Ты знаешь, Дин Юсон в Сеуле сразу вступил в добровольческую армию, как только она туда вошла, и как врач был направлен в наш полевой госпиталь. До самого окончания войны мы работали вместе. Это редкой души человек.

— Да, да, мой муж тоже хорошо о нем отзывался.

— А вот этот, пожилой, — это профессор Хо Герим, учитель Дин Юсона. Он преподавал в Сеульском медицинском институте. Это человек строгих правил и большой ученый. А вот это Сор Окчу, старшая медсестра нашего госпиталя. Они с Дин Юсоном любили друг друга. В боях Сор Окчу вела себя геройски, а вообще она очень робкая и скромная девушка. До сих пор не могу без слез вспоминать о ее судьбе.

— Какая она красивая, можно даже позавидовать. Муж и ее часто вспоминает, — сказала жена Чо Гёнгу.

— Дин Юсон будет рад увидеть эти фотографии, они ему напомнят о дорогой его сердцу Сор Окчу.

Фотографии были сделаны на третий день после освобождения Сеула, когда Чо Гёнгу с товарищами был в городе и зашел вместе с ними к учителю Дин Юсона профессору Хо Гериму. Профессор был снят во дворе дома со своим учеником, которому тоже предстояло отправиться на фронт. А Дин Юсон сфотографировался еще раз со всеми вместе — ведь это были его новые друзья, с которыми он начинал свою фронтовую жизнь.

Тут в комнату вбежал сынишка Чо Гёнгу.

— Мама, папа идет!

Гу Бонхи посмотрела в окно. Чо Гёнгу и Дин Юсон уже появились в переулке и направлялись к дому, о чем-то оживленно беседуя.

Рядом с низкорослым и худощавым хозяином дома Дин Юсон в своей военной форме без погон и рюкзаком за плечами казался намного выше и крупнее.

— Товарищ военврач! — закричала Гу Бонхи и бросилась навстречу идущим.

Все трое — боевые товарищи — прошли в кабинет. Дин Юсон тут же подошел к книжному шкафу, набитому до отказа литературой по медицине.

— Товарищ Юсон, давайте сперва побеседуем, ведь столько времени не виделись, а книги никуда не денутся, — сказал Чо Гёнгу.

— Я так истосковался по книгам. — Дин Юсон нехотя отошел от шкафа.

— Это понятно. Все время на передовой, а там, конечно, не до книг.

Тем временем Гу Бонхи вернулась в первую комнату, собрала лежавшие на столе фотографии, вложила их обратно в альбом и отнесла альбом в кабинет.

— Вы слышали последние новости о профессоре Хо Гериме? — Чо Гёнгу вернулся к прежней теме, которую они обсуждали по дороге.

— А что с ним? Неужели он тоже перебрался на Север?

— Видно, вы ничего не знаете. Он теперь заведует кафедрой в медицинском институте.

— Вот оно что. Это очень приятно, — обрадованно произнес Дин Юсон. — И научную работу продолжает?

— Слышал, что разрабатывает какую-то новую проблему. Правда, сам я с ним до сих пор не смог встретиться: был в загранкомандировке.

— Как хорошо, что я увиделся с вами… Я бы очень хотел работать с профессором. Он, несомненно, мог бы мне во многом помочь.

— Ну а что вам сказали в министерстве?

— Поинтересовались моими планами и сказали, что что-нибудь придумают. А меня все время мучает вопрос: где и над чем сейчас работать? Но сколько ни думал, пока к определенному решению не пришел. Как вам известно, на фронте я занимался общей хирургией. Может быть, пойти по этому пути? Хотя, откровенно говоря, хочется чего-то другого, — чистосердечно поделился своими сомнениями Дин Юсон.

А дело было вот в чем. На фронте он оперировал всех подряд, там было не до специализации. Чаще всего оперировал конечности, но делал и полостные операции. Теперь он хотел сосредоточить свои усилия на чем-то одном, чтобы заняться одновременно и научной работой, внести свой вклад в развитие отечественной медицины. Но как у него все получится, он еще не знал.

Открылась дверь, и в кабинет, держа поднос с яблоками, вошла улыбающаяся Гу Бонхи.

— Товарищ Чо Гёнгу, несколько дней назад в конференц-зале нашего института вы читали лекцию, которая никого не оставила равнодушным. В последнее время и преподаватели, и студенты — все только о ней и говорят, — сказала девушка, обращаясь к Чо Гёнгу. Она сообщила это с такой гордостью, будто сама прочитала эту лекцию.

Действительно, недавно по предложению министерства здравоохранения и Академии медицинских наук Чо Гёнгу прочел лекцию «Перспективы трансплантации костной ткани инвалидам войны». В лекции говорилось об опыте военно-полевой хирургии, излагалось основное содержание его ранее опубликованной работы, «О разных методах лечения костных повреждений, полученных в результате осколочных ранений», и новой монографии, «О новых методах консервации кости», которую он заканчивал.

— Ну-ну, не стоит об этом. — Чо Гёнгу пытался остановить Гу Бонхи.

— Нет, правда! Вот вы постоянно жалуетесь на отсутствие у вас красноречия. Но ваша лекция очень заинтересовала слушателей. А простая манера изложения сделала лекцию только более доходчивой. Преподаватели нашего института говорят, что поднятые вами проблемы очень актуальны. Но больше всего их покорила ваша забота о человеке, о его здоровье.

Все больше увлекаясь, Гу Бонхи продолжала:

— Вы даже представить не можете, какое глубокое впечатление произвела на слушателей мысль о том, что у нас врач может до конца выполнить свой долг лишь в том случае, если медицинская наука будет полностью подчинена коммунистическим принципам заботы о человеке. Лекция ваша была высоко оценена именно потому, что сказано это было не вообще, а в тесной связи с практикой.

Чо Гёнгу был польщен, и в то же время он чувствовал себя очень неловко. Он закурил и подошел к окну.

— Видно, в последнее время доктор Чо Гёнгу не терял времени даром, — сказал Дин Юсон, — а я пока ничего не сделал… — Дин Юсон с завистью посмотрел на Чо Гёнгу, а тот, чтобы отвлечь внимание от своей персоны, перевел разговор на другую тему.

— Знаете, Юсон, — заговорил Чо Гёнгу после некоторой паузы, — даже сейчас, когда я думаю о том, как мы лечили раненых, мне становится не по себе. Многих, так и не вылечив до конца, мы отправляли снова на фронт. Согласен, этого требовала военная обстановка. Но ведь тех, у кого были переломы или дефекты кости, мы направляли еще дальше в тыл, там они, правда, проходили длительный курс лечения, но посмотрите, сколько осталось калек, которые ждут избавления от своего недуга. И ни вы, ни я не имеем права жить спокойно, пока не вернем им здоровье. Мне иногда они снятся по ночам, и я в испуге просыпаюсь. Мы должны заняться их лечением, в противном случае мы не имеем права называться врачами. Но как, как им помочь?

Дин Юсон внимательно слушал Чо Гёнгу. Нет, он не считал эвакуацию раненых с костными ранениями в тыл врачебной ошибкой. Это была вынужденная мера, ибо в военных условиях другого выхода не было. И этим он как бы оправдывал ту практику, о которой говорил Чо Гёнгу. Но теперь, услышав полные угрызений совести его слова о том, что они, врачи, несут ответственность за тех, кто стали на войне калеками, он устыдился своих прежних мыслей, что-де, отправляя тяжелораненых дальше в тыл, он как бы снимал с себя ответственность за их дальнейшее лечение.

— Так что же, Юсон, должны делать наши врачи, имеющие опыт военно-полевой хирургии? Надо заняться восстановительной хирургией! Я уже давно встал на этот путь. Знаю, что создавать заново восстановительную хирургию в настоящее время — дело нелегкое, но создавать ее нужно непременно. Вы, Юсон, одним из первых вступили в добровольческую армию, стали военврачом Народной армии. Какое чувство тогда руководило вами? Конечно, желание посвятить себя делу революции, делу партии. С тех пор минуло шесть лет. За эти годы вы сформировались как хирург, и сейчас лучшим доказательством вашего патриотизма было бы участие в создании в стране восстановительной хирургии. Это совет не только старого боевого товарища, но и человека, который дал вам в свое время рекомендацию в партию. Именно восстановительная хирургия поможет решить проблему инвалидов войны. Я в этом твердо убежден, — заключил свою тираду Чо Гёнгу.

— Я теперь знаю, чем я должен заняться, — твердо сказал Дин Юсон.

После подписания соглашения о перемирии Дин Юсон по рекомендации Чо Гёнгу был принят в ряды Трудовой партии Кореи. Затем их дороги разошлись, Чо Гёнгу был отозван вышестоящими органами из госпиталя на другую работу. И вот сегодня они снова встретились, и Дин Юсон по-новому осознал всю ответственность, которая теперь ложилась на него как на члена партии.

— Правда, восстановительная хирургия для меня совершенно новая область. Но я отдам ей все свои силы и знания. Не скрою, раньше у меня не было такой уверенности в себе, как сейчас. Эту уверенность мне придали и личный, довольно трудный фронтовой опыт, и такие люди, как вы и медсестра Сор Окчу. Я уверен, что моя жизнь должна быть всецело посвящена воинам, не щадившим себя во время войны и отстоявшим свою социалистическую родину.

— Я рад это слышать, Юсон. Будем вместе служить нашей медицине.

— Да. Непременно.

— Только нужно правильно наметить свой путь. Можно пойти в науку, а можно заняться практикой…

— Товарищ Чо Гёнгу, вам, вероятно, известно о моих симпатиях к профессору Хо Гериму?

— Да, я о них знаю.

— Он еще в Сеуле занимался хирургией конечностей, хотя много внимания уделял и пластическим операциям лица. Мне бы очень хотелось работать под его началом, — сказал Дин Юсон.

— По-видимому, это будет правильно. Надо все уладить в министерстве. Я постараюсь вам помочь.

Жена Чо Гёнгу внесла столик с едой.

Поужинав, Чо Гёнгу и Дин Юсон взяли альбом и стали рассматривать фотографии, вспоминая военное время.

Дин Юсон рассказал, как по пути в Пхеньян он заезжал в Хаджин, на родину Сор Окчу, надеясь что-либо узнать о ней, и разговор незаметно перешел на Сор Окчу. Так за воспоминаниями собеседники и не заметили, как настала ночь.

3

Из приемного покоя отделения восстановительной хирургии Дин Юсон вместе с профессором Хо Геримом вышел на улицу. Ученик и учитель направились к дому профессора.

На ночной улице от многочисленных огней строек было довольно светло. Все было окутано красно-желтым облаком пыли, стоял непрерывный грохот: здесь и ночью кипела работа. Буквально на глазах поднимались новые здания. Грудь Дин Юсона переполняла гордость: он идет вместе с выдающимся ученым, заведующим институтской кафедрой и отделением восстановительной хирургии, своим старым учителем.

Получив назначение на должность врача в отделение восстановительной хирургии в клинике медицинского института и преподавателя в этом институте, Дин Юсон в тот же день встретился со своим старым учителем и тотчас же хотел поделиться с ним своими планами. Но профессор торопился на совещание заведующих кафедрами, и с положением дел в отделении Дин Юсона ознакомил его заместитель, доктор Рё Инчже. Профессор вернулся с совещания поздно вечером и тут же пригласил Дин Юсона к себе домой.

И вот они идут рядом. Дин Юсону так много хочется рассказать профессору, о многом с ним посоветоваться Он с каким-то благоговением смотрит на учителя. Но как изменился профессор за эти шесть лет!

— Сонсэнним[3], я выбрал восстановительную хирургию потому, что глубоко вам верю и, как прежде, надеюсь на вашу помощь.

— Чем же я могу вам помочь? Нужно просто упорно работать вместе со своими коллегами. К тому же вы и сами многое узнали с тех пор, как мы расстались. — Профессор дружелюбно посмотрел на своего ученика.

— Но я совершенно ничего не знаю в этой новой для себя области. Вы же известный ученый, профессор.

И Юсону вспомнился тот Хо Герим, каким он узнал его в Сеуле.

Дин Юсон не слышал о Хо Гериме до окончания средней школы. Учился юноша на средства отца, простого провинциального лекаря, присылавшего ему деньги в Сеул. Дин Юсон мечтал учиться дальше, но тут его отец внезапно заболел и умер. Потрясенный тяжелой утратой, юноша решил во что бы то ни стало стать врачом. Он успешно закончил школу и отлично выдержал вступительные экзамены в медицинский институт. Там на способного юношу и обратил внимание Хо Герим.

Однако в списках абитуриентов, зачисленных в институт, фамилии Дин Юсона все же не оказалось. И вот тут вмешался Хо Герим. Если бы не он, Дин Юсон не попал бы в институт. Во-первых, он не смог бы внести при поступлении крупный денежный взнос, который требовалось внести немедленно, — у Дин Юсона не было денег. К тому же администрация института сомневалась в благонадежности юноши, отец которого якобы высказывал в провинции крамольные мысли.

И вот Хо Герим не только внес вступительный взнос за Дин Юсона, но и поручился перед администрацией за его благонадежность, ибо ему было известно, что «крамольные мысли» отца юноши сводились к воспитанию у односельчан патриотических чувств. И благодаря высокому авторитету профессора Дин Юсона в конце концов в институт зачислили.

И в годы учебы Хо Герим не жалел ни сил, ни времени для своего любимца, помогая юноше овладевать врачебными премудростями. Он часто приглашал его к себе домой, предоставив в его распоряжение свою библиотеку, которой Дин Юсон мог пользоваться в любое время. С каждым днем Дин Юсон проникался все большим уважением к Хо Гериму, который, как и его отец, не щадил себя ради спасения больных, высоко нес звание врача, был истинным патриотом. И юноша старался во всем следовать примеру учителя.

Быстро пролетели студенческие годы. Настал торжественный день выпуска. В тот день все выпускники вместе с преподавателями отправились в Национальный парк на гору Инвансан. Гора была совершенно безжизненна. Казалось, ни одна былинка, ни одно деревце не может пустить в ее скалистой породе свои корни. И вдруг Хо Герим остановился перед одинокой сосенкой, каким-то чудом выросшей в расселине скалы, где не могло быть ни капли влаги. Он долго смотрел на чахлое деревце. А потом, обращаясь к своим ученикам, сказал:

— Друзья, разве можно равнодушно смотреть на это одинокое хилое деревце? Как его судьба сходна с судьбой людей, которые страдают еще от голода, холода и различных болезней. И все-таки это деревце, пустившее корни в скале, где нет ни капли влаги, живет! Вот какова в природе сила жизни! Так и среди людей — там тоже много хилых и немощных. Но если мы будем по-настоящему выполнять свой врачебный долг, то и людям жить будет намного легче. Как эта сосенка требует ухода, так и люди, страдающие от различных болезней, ждут нашей помощи.

Эти взволнованные слова учителя навсегда запали в душу Дин Юсона.

И, думая о заслугах профессора, который, по мнению юноши, воплощал в жизнь свои идеалы, Дин Юсон испытывал неловкость, что он сам еще ничего не добился.

— Так вы все время были на передовой? — спросил профессор. — Значит, вы стали опытным хирургом?

— Я, пожалуй, нет, но вот товарищ Чо Гёнгу, которого я встретил в Пхеньяне, действительно стал им. Вы, наверное, его помните. Это тот майор, с которым я в Сеуле несколько раз приходил к вам.

— Конечно, помню! Я знаком с его работой о лечении переломов при осколочных ранениях. В медицинских кругах считают, что его ждет большое будущее.

— Да, за эту работу ему присвоили ученую степень кандидата медицинских наук. Сейчас, говорят, он завершает новую монографию, «О новых методах консервации кости».

— Не сомневаюсь, он станет крупным ученым. Его труд «О разных методах лечения костных повреждений, полученных в результате осколочных ранений» стал настоящим событием в отечественной медицине. А теперь он, оказывается, взялся за новую проблему. Деятельный молодой человек.

Хо Герим всегда радовался успехам молодежи. Но сейчас какая-то едва уловимая тень не то недовольства, не то зависти омрачила его лицо. Профессору было уже за шестьдесят, наступало время подводить итоги.

— Сонсэнним, а какова судьба ваших исследований в области пластических операций лица, которыми вы занимались еще в Сеуле? — заметив перемену в настроении профессора, спросил Дин Юсон.

— В Сеуле практически невозможно было заниматься какими-либо серьезными исследованиями: ведь это требует больших денежных затрат. В конце концов мне пришлось продать свою клинику. Затем… меня пытались заманить в одно военное ведомство… Как вспомню — противно на душе становится. Все стало иначе, когда я решил трудиться на благо Республики. Не могу без волнения вспоминать о том, что здесь поверили мне, предоставили в мое распоряжение чудесную лабораторию, оснащенную по последнему слову техники, и даже на квартире оборудовали прекрасный кабинет. А ведь для многих я был неизвестный ученый. Здесь каждому доступно лечение, перед каждым ученым открыты широкие возможности для научно-исследовательской работы. Разве я мог прежде мечтать об этом?! И я хочу хоть как-то отплатить за все посланное мне судьбой. Скоро я надеюсь завершить свою новую работу.

— Желаю вам успеха, учитель. Ваши исследования должны найти применение при лечении инвалидов войны.

— Спасибо.

Некоторое время они шли молча. Хо Герим то и дело бросал беспокойные взгляды на Дин Юсона. С первой минуты встречи его сверлила мысль, как лучше заговорить о Сор Окчу, которая месяц назад приходила к нему, просила об операции искалеченной ноги, и ушла, ошеломленная его приговором: он сказал ей, что вылечить ее нельзя. Из письма, которое она ему оставила, было ясно, что Сор Окчу после войны еще не встречалась с Дин Юсоном и они ничего не знают друг о друге. Конечно, известие о Сор Окчу обрадует Дин Юсона, и Хо Герим все более склонялся к решению сказать Дин Юсону о приходе Сор Окчу — он ведь знал, что прежде они любили друг друга.

«Но как сказать ему, что после ранения Сор Окчу стала калекой? — думал Хо Герим. — Он же придет в отчаяние, это сообщение причинит ему нестерпимую боль. Нет, надо пока отложить этот разговор. Скажу как-нибудь потом, когда он и сам немного придет в себя и как-то наладит свою жизнь. Это для него будет лучше, к тому же я выполню просьбу девушки — никому из ее знакомых о ней не рассказывать».

Тем временем они подошли к дому.

— А к нам гость, молодой разносчик газет из Сеула, — громко объявил профессор, войдя в дом. «Молодой разносчик газет» — так называли Дин Юсона, который в студенческие годы, когда трудно было сводить концы с концами, зарабатывал на жизнь, разнося газеты.

— Кто там пришел? — спросили из глубины дома, и навстречу им торопливо вышла, снимая очки, жена Хо Герима.

— Это я, жена, и не один.

Дин Юсон, сняв фуражку, приветствовал хозяйку дома низким поклоном.

— Батюшки мои, да никак это даньянский студент?! — Женщина взяла Дин Юсона за руки и долго в него всматривалась, словно желая удостовериться, что это и есть тот самый студент из Даньяна.

— Он, он, однако, мать, ты бы лучше на стол накрыла. — И, опасаясь, как бы жена не сказала чего-нибудь о Сор Окчу, быстро увлек Дин Юсона к себе в кабинет.

— Какой прекрасный кабинет! — не удержался от восхищения Дин Юсон, войдя в просторную комнату, пол которой подогревался снизу[4]. Он снял рюкзак и шинель, повесил их на вешалку и подошел к огромному книжному шкафу.

Шкаф буквально был набит книгами — специальной медицинской литературой, трудами Ким Ир Сена и другими изданиями. Дин Юсон оглядел кабинет. Письмен ный стол, диван, мягкое кресло, на столе — яркая настольная лампа. Светлые занавески придавали кабинету уютный вид. Правда, нигде не было висевшего когда-то в сеульском кабинете портрета Гиппократа, которого Хо Герим ценил как крупнейшего медика всех времен, основоположника восстановительной хирургии. Но любимая скульптура «Мыслитель» Родена, как и в прежние времена, стояла на письменном столе.

— Да, кабннет отличный, не сравнить с прежним, — с гордостью сказал профессор.

— И Роден на своем месте.

— Это все жена, мне при переезде было не до него. Это она тащила «Мыслителя» в своем рюкзаке. — На лице профессора появилась улыбка.

— У вас замечательная жена.

— Не жалуюсь. Да вы, Юсон, садитесь.

Профессор предложил Дин Юсону кресло, а сам сел напротив на диван. Он вынул свой мундштук из слоновой кости, которым пользовался еще в Сеуле, разломил сигарету надвое, одну половину вставил в мундштук и закурил.

Дин Юсону не сиделось. Он встал, подошел к столу, развернул свой сверток, который при входе в кабинет положил на стол, и вынул две бутылки вина. В этот день, когда после долгой разлуки он встречался с любимым учителем, ему хотелось как-то отметить это событие.

— Это еще зачем? Идти ко мне и… Нехорошо! — Профессор недовольно посмотрел на своего ученика.

— Я вспомнил, что вы любите это вино, поэтому… — покраснев от смущения, пробормотал в свое оправдание Дин Юсон.

Наступила пауза. Чтобы как-то сгладить неловкость, Дин Юсон спросил:

— Сонсэнним, а где же ваши дети?

Он вспомнил прежде всего младшую дочь профессора, Хёнми, которая всегда, когда Дин Юсон приходил к ним в гости в Сеуле, раньше всех выбегала ему навстречу.

— Видно, не смогли пробиться на Север. — Голос профессора задрожал.

— Как же так?

— Да так получилось. Госпиталь, к которому я был прикомандирован, вместе с частями Народной армии продвигался на юг; мы дошли до города Вончжу, но потом нам пришлось отступить и в Сеул попасть не удалось. Как раз в это время в город вошли американцы, и лишь моей старушке удалось уйти с частями Народной армии, а вот Хёнми и Хёньян, которые добровольно ушли на фронт, вероятно, погибли.

— И о них с тех пор нет никаких известий?

— Никаких. А вот Хо Гванчжэ прошел всю войну, а после войны закончил политехнический институт в Пхеньяне и теперь работает недалеко отсюда на металлургическом заводе.

— Мне о нем говорила Гу Бонхи во время нашей встречи в Пхеньяне. Он еще не вернулся с работы?

— Он живет в заводском общежитии. — Профессор о чем-то задумался, затем продолжал: — Когда я вспоминаю своих дочерей, возможно томящихся по ту сторону демаркационной линии, сердце мое обливается кровью. Пусть я уже стар, но я готов трудиться не покладая рук, чтобы приблизить час воссоединения родины.

В Сеуле Хо Герим вел замкнутый образ жизни, совершенно не интересуясь общественными проблемами и всячески избегая политики. Он считал, что медицина не имеет к ней никакого отношения, что она не связана ни с какой идеологией, что истинное призвание врача — забота о здоровье людей. Эти убеждения сложились у него еще в Японии, когда он, сын мелкого сеульского предпринимателя, закончив там медицинский институт, работал некоторое время ассистентом на институтской кафедре. Однако, возмущенный пренебрежительным отношением японцев к корейцам, вскоре возвратился в Сеул, хотя и тут чувствовал себя неполноправным гражданином. Став преподавателем в медицинском институте, он одновременно открыл у себя дома частную клинику «Хирургия Герима» и с увлечением отдался медицинской практике. Но и это не принесло Хо Гериму полного успокоения. Его угнетало всесилие денег в буржуазном обществе, когда многие больные умирали только потому, что им нечем было своевременно заплатить за лечение. И он проклинал это общество, которое подвергало совесть врача таким испытаниям. Дети всецело разделяли чувства отца, и, как только появилась возможность, обе дочери добровольно ушли на фронт сражаться за новую жизнь. Однако при отступлении им не удалось уйти вместе с частями Народной армии. Старший сын, Сончжэ, стал работать переводчиком в научно-исследовательском институте при американской армии, заинтересовавшись американской медициной, но его возмутили антигуманные опыты, объектом которых были корейцы. Он решил бежать на Север, но его выследили, и он был убит американцами. Трагическая смерть старшего сына стала последней каплей, переполнившей чашу терпения, и Хо Герим при первой возможности перебрался на Север.

Дин Юсон глубоко сочувствовал горю, выпавшему на долю профессора. Перед его глазами встал образ матери, которая, сак он думал, тоже томилась на Юге в родном Даньяне.

В комнате наступила тягостная тишина.

Вдруг скрипнула дверь, и в кабинет вошел, сверкая стеклами очков, заместитель заведующего отделением Рё Инчже.

— Прошу прощения, уважаемый профессор, но дела больницы вынудили меня побеспокоить вас в столь поздний час, — сказал он, низко склонив продолговатую голову. Дин Юсон привстал, здороваясь. Как преобразился этот человек! Ни тени надменности в лице, с которой он, развалившись в кресле и полируя ногти, принимал Дин Юсона. Сейчас он от угодливости не знал, куда себя девать.

Профессор предложил ему кресло.

— Познакомьтесь, — сказал Хо Герим, обращаясь к Дин Юсону.

— Мы уже знакомы, профессор.

— Вот как? Тем лучше. У доктора Рё Инчже за плечами большой опыт работы в нашей клинике, и я надеюсь, что вам в будущем многому можно будет у него поучиться.

— Я в этом не сомневаюсь, профессор, — дружелюбно ответил Дин Юсон.

— Доктор Рё, товарищ Юсон — мой самый способный ученик. Он намерен заняться проблемами восстановительной хирургии. Надеюсь, вы не откажете ему в помощи.

— Разумеется, мы вместе будем и работать, и учиться.

В это время супруга Хо Герима внесла столик с закусками. Профессор поставил перед гостями бокалы, и Дин Юсон разлил в них вино.

— Ну, будем здоровы!

Не успел профессор произнести тост, как Рё Инчже уже опустошил свой бокал. Глаза его радостно заблестели, и он налил себе еще вина. Наконец он заговорил о деле, ради которого пришел:

— Профессор, ко мне снова приходил больной Хван Мусон, опять настаивал на ампутации ноги, он не хочет больше терпеть боли.

— Опять? — забеспокоился Хо Герим.

— Да, требует немедленной операции.

При упоминании фамилии больного Дин Юсон оживился и тут же спросил:

— Скажите, профессор, не тот ли это Хван Мусон, который еще студентом Вонсанского сельхозинститута ушел на фронт и был ранен на Нактонганском рубеже?

— Тот самый. Он мне говорил, что вы сражались в одном отряде, он вас хорошо знает.

— Дело в том, что, когда его ранило, я настаивал на ампутации ноги. И если бы не Сор Окчу, то так бы оно и произошло. И вот я снова слышу об ампутации. В чем же дело?

— После нескольких операций, которые ему делали в разных госпиталях, положение осложнилось. У него образовался обширный дефект кости, потом возник остеомиелит с непрерывными острыми болями. Я предложил сделать еще одну операцию, и уж если она окажется неудачной, то лишь тогда прибегнуть к ампутации.

Дин Юсон смотрел то на профессора, то на его заместителя.

— Так что же вы намерены предпринять?

— Доктор Рё как раз и пришел за ответом.

Профессор перевел взгляд с Дин Юсона на Рё Инчже, который воспринял слова патрона как согласие на операцию.

— Мне кажется, нужна немедленная операция. Но если и нас постигнет неудача, тогда придется ногу ампутировать.

— Вы хотите применить что-либо новое? — поинтересовался Дин Юсон.

— Пока ничего нового нам не известно.

— Так зачем же снова подвергать больного бессмысленным мучениям? — Дин Юсон знал, что при современных методах пересадки компактной костной ткани приживляемость составляет всего лишь 50–60 процентов. — Но возможно, Хван Мусону на сей раз повезет, и операция окажется успешной, — добавил он.

В кабинет снова вошла хозяйка дома с подносом в руках. Она, видимо, слышала, о чем шла речь, и, обращаясь к мужу, спросила:

— Выходит, и медсестре Сор Окчу придется отнять ногу?

Добрая старушка очень беспокоилась за судьбу Сор Окчу. Она хорошо знала девушку еще по Сеулу, когда та несколько раз вместе с Чо Гёнгу и Дин Юсоном приходила к ним.

— Ты это о чем, мать?

Профессор был застигнут врасплох и сурово посмотрел на жену, давая понять, что об этом говорить не следует.

Но Дин Юсон уже насторожился.

— Извините, о какой Сор Окчу вы говорите? — Он встревоженно переводил взгляд с профессора на его жену.

Хо Герим в замешательстве не знал, что ответить. От Дин Юсона это не укрылось.

— Скажите, профессор, вы что-нибудь знаете о Сор Окчу?

Хо Герим видел взволнованность Дин Юсона и решил не скрывать от него правды.

— Разве вы ничего не знаете? — смущенно спросил он.

— Мне известно лишь, что при отступлении нашего отряда Сор Окчу была тяжело ранена и ее не смогли вынести с поля боя.

— Да, это верно. — Чтобы подавить смущение, профессор откашлялся, а затем добавил: — Но она осталась жива и недавно даже была у меня.

— Это правда?

Профессор понимал, что следует сказать все, что дальше молчать не стоит. Он подошел к письменному столу, вынул из ящика пакет с рентгеновским снимком и письмом девушки и протянул пакет Дин Юсону.

Чуя недоброе, Дин Юсон начал на свет рассматривать снимок. Он сразу увидел обширный дефект бедренной кости.

— Профессор, это снимок бедра Сор Окчу? — растерянно спросил он. Его поразили размеры дефекта.

— Да, я сделал все возможное, но, сами понимаете, наша медицина пока бессильна исправлять такие дефекты, ведь кость поражена более чем на шесть сантиметров. Но вы прочтите письмо. — Профессор тяжело вздохнул, словно сбросил с себя непосильный груз.

Дин Юсон машинально развернул письмо.

«Глубокоуважаемый профессор!

Я очень надеялась на Вас, но, видимо, моим надеждам не суждено сбыться. Но я не впадаю в отчаяние, я намерена начать новую жизнь. Единственное, о чем Вас прошу, — не говорите обо мне ни Чо Гёнгу, ни Дин Юсону, ни Гу Бонхи, если вам когда-нибудь доведется с ними встретиться. Особенно Дин Юсону. Ведь ему предстоит большая научная работа, и я не хотела бы быть ему в тягость.

С уважением

Сор Окчу».

У Дин Юсона болезненно заныло сердце, он страдальчески зажмурил глаза, ему почудилось, что Сор Окчу уходит навсегда в неизвестность.

— Куда же она могла уйти, профессор? — спросил он шепотом.

— Она не оставила адреса. Кто-то сказал, что она легла в госпиталь для инвалидов войны.

Дин Юсон мог только догадываться о том, что мучило Сор Окчу. Ушла и даже не оставила адреса. Его сердце усиленно билось.

Понимая состояние Дин Юсона, профессор успокаивающе сказал:

— Сор Окчу — необыкновенная девушка, очень хотелось бы ей помочь. Однако, к сожалению, наука пока бессильна. Вы ведь знаете. Но главное, что она жива и не пала духом. Я понимаю, вам сейчас тяжело. Но что же можно сделать?

— Я обязательно разыщу ее.

— Это хорошо, но подумайте, не причинит ли ей боль встреча с вами?

— Я не могу поступить иначе.

Рё Инчже удивленно смотрел на Дин Юсона. Странно, как это он решается разыскивать девушку. Ведь она же калека, подумал он и многозначительно изрек:

— Все-таки следовало бы хорошенько обдумать свой шаг. Ведь девушка права. В жизни не всегда приходится поступать так, как велит сердце.

Дин Юсон хотел было резко ответить Рё Инчже, но передумал. Не стоит, все равно не поймет.

Наступило молчание.

Чтобы разрядить обстановку, профессор заговорил снова о больном Хван Мусоне:

— Доктор Рё, нужно все тщательно взвесить, прежде чем оперировать Хван Мусона. Тем более что его судьба, оказывается, когда-то была в руках доктора Юсона. Мне думается, что окончательное решение нужно будет принять после того, как с больным встретится доктор Юсон.

Рё Инчже угодливо кивнул головой.

Дин Юсон подошел к окну. Мысли о Сор Окчу и Хван Мусоне не покидали его. Он уже не слышал, о чем беседовал профессор с Рё Инчже, и даже не заметил, как последний ушел.

Глава вторая

1

Было уже поздно, когда, распрощавшись с профессором, Дин Юсон вышел на улицу. Идти к себе в отделение не хотелось. Погруженный в раздумье, он просто пошел по улице, тускло освещаемой редкими фонарями. Из головы не выходили слова профессора о Сор Окчу. Мысли невольно перенесли его в дни войны, когда он, несмотря ни на что, был счастлив.

И вот он узнал, что Сор Окчу жива! Сколько он дум передумал, сколько провел тревожных ночей, ничего не зная о ее судьбе. Правда, он всегда был уверен, что Сор Окчу жива. И даже несмотря на все не сулившие надежды ответы на его запросы, даже после напрасных попыток что-либо узнать о ее судьбе в ее родном поселке он не допускал мысли, что Сор Окчу погибла. Где-то в глубине души у него всегда теплилась надежда.

И вот неожиданное известие: Сор Окчу жива! Грудь его распирало от радости, он чувствовал себя свободно, легко, точно у него за спиной выросли крылья. Сейчас и уличные фонари будто горели ярче, а унылое завывание ветра казалось торжествующей песней. Он уже представлял себе, как они вместе с Сор Окчу рука об руку будут штурмовать необозримые медицинские выси, будут искать что-то новое, нужное, и Дин Юсон испытал такой прилив сил, что даже улица, по которой он шел, показалась ему внезапно тесной. Радость его была безмерна.

Но вот в свете уличного фонаря ему почудилось, что перед ним на какой-то миг мелькнул рентгеновский снимок бедра Сор Окчу. Он отчетливо видел этот проклятый дефект. Он невольно вздрогнул, суровая правда стояла перед глазами: Сор Окчу — инвалид. Минутная растерянность охватила его. Но он взял себя в руки: неужели это непоправимо?

Да, Сор Окчу тяжело ранена. И что же? Ведь смогла она все-таки выйти из окружения? И теперь, несмотря ни на что, как-то живет.

Мысли теснились, набегая одна на другую, и на сердце снова легла тяжесть.

«Бедняжка! Как же ты с такой тяжелой раной смогла выйти к своим?! Сколько ты выстрадала, перенося одну операцию за другой! Велико твое мужество, если ты, зная, что останешься инвалидом, не пришла в отчаяние…»— с горькой нежностью думал Дин Юсон.

Когда перед ним вставал образ Сор Окчу, у него болезненно сжималось сердце. Его стали мучить угрызения совести: как это он, врач-хирург, совершенно бессилен помочь своей любимой.

«Не может быть, чтобы ее нельзя было вылечить, — с отчаянной решимостью думал Дин Юсон. — Но если даже профессор Хо Герим не в состоянии ей помочь, значит, все-таки выхода нет. Так что же, Сор Окчу суждено навсегда остаться калекой? Что же делать?»

Сейчас он был беспомощен, а будущее было неясным.

«А что, если…» Ему вспомнились слова, невзначай брошенные Рё Инчже в присутствии профессора, когда они говорили о Хван Мусоне; в них ясно чувствовался подтекст. Дин Юсон вспомнил и выражение его лица. Рё Инчже намекал на будущую работу Дин Юсона, которая могла бы повлиять на судьбу Сор Окчу. «Нет, это невозможно, я ничего не могу…» Дин Юсон зашагал быстрее, словно пытаясь избавиться от нахлынувших мыслей. Шел он без цели, не выбирая направления. И внезапно он вспомнил, зачем хотел зайти в клинику.

Итак, Хван Мусона оперировали уже несколько раз, но безуспешно. Теперь он лежит у них в клинике. Видимо, он находится в тяжелом состоянии, если решился на ампутацию ноги. Какие же муки он терпит, если сам просит об этом!

Дин Юсону было стыдно и перед своим боевым товарищем, оттого что он бессилен ему помочь. И он как-то обреченно ждал встречи с ним. Он вошел в приемный покой. Настенные часы в коридоре пробили десять. Дин Юсон поднялся в ординаторскую. В ночную смену дежурил врач Мун Донъир, высокий, стройный молодой человек, которого Рё Инчже считал одним из способных хирургов.

— Товарищ Юсон, так поздно?! — От Мун Донъира не укрылось взволнованное состояние Дин Юсона. Он решил, что, вероятно, Дин Юсон постеснялся остаться У профессора на ночь и пришел сюда переночевать.

— Скажите, Мун Донъир, в вашем отделении находится больной Хван Мусон?

— Да, у него обширное поражение бедренной кости. Состояние очень тяжелое, но…

И Мун Донъир рассказал, что, несмотря на тяжелое ранение, Хван Мусон после войны окончил сельскохозяйственный институт в Вонсане, затем занимался научной работой в Академии сельскохозяйственных наук. Даже здесь, в клинике, он что-то пишет.

— Его, кажется, снова назначили на операцию?

— Да, последняя операция не удалась, а что будет дальше — тоже не известно.

Дин Юсон попросил историю болезни Хван Мусона. Мун Донъир вынул ее из картотеки, подал Дин Юсону, а сам пошел за больным.

«Осколочное ранение бедренной кости с последующим укорочением конечности… — читал Дин Юсон. — Развитие остеомиелита, сопровождающееся частыми приступами острых болей…» Да, это была уже не та рана, которую он видел у Хван Мусона на фронте. Она стала более опасной. Дин Юсон представил себе, сколько уже пришлось вытерпеть Хван Мусону с тех пор. И, несмотря на это, ведь окончил институт и продолжает заниматься научной работой. Да как же можно оставить его в таком состоянии, лишив всякой надежды на выздоровление?

Дин Юсон с волнением ожидал встречи с Хван Мусоном. Не находя себе места, он вышел в коридор. С той стороны, где находились палаты, послышался глухой стук и через какое-то время показался Хван Мусон, поддерживаемый Мун Донъиром.

— Товарищ военврач! — узнав Дин Юсона, воскликнул больной и остановился. Забыв обо всем, он простер к Дин Юсону руки. Костыли упали, но Мун Донъир успел подхватить больного.

— Дружище! — воскликнул Дин Юсон, шагнув к Хван Мусону навстречу.

Боевые товарищи крепко обнялись и долго не разнимали рук.

— Сколько же тебе пришлось пережить за эти годы! — сказал Дин Юсон, — Пойдем в ординаторскую, там обо всем потолкуем.

Осторожно поддерживая Хван Мусона, он провел его в кабинет, усадил в кресло и сел рядом, держа его руки в своих.

— Так вот где довелось встретиться, — заговорил Хван Мусон. — Вы, видно, обо мне ничего не знали, а я о вас слышал от раненых. Теперь тоже, наверное, много работаете?

— Да нет, еще не включился полностью… А что же вы не писали мне?

— О чем было писать? Ведь с тех пор, как мы в последний раз виделись, прошло немало времени, а у меня так и не наступило улучшения. Обо мне, конечно, заботились, хотели помочь, но все осталось по-прежнему. Обидно, но что поделаешь. Никак я не поправлюсь.

— Это наша вина, врачей, не можем мы пока вас вылечить.

Дин Юсону было известно, что Хван Мусон отказался от новой восстановительной операции. И хотя он сам был против такой операции, он знал, что в клинике пока более эффективных методов лечения нет, о чем говорить вслух никто не хотел.

— Да, конечно, но… А скажите, есть ли какие-нибудь известия о Сор Окчу? — спросил Хван Мусон.

— Сор Окчу жива, — тихо ответил Дин Юсон.

— Это правда?

— Я только сегодня узнал об этом от профессора.

— От нашего?

— Да, она недавно приходила к нему советоваться по поводу операции.

— Какой операции?

— У нее было тяжелое осколочное ранение бедренной кости, я видел снимок. Ранение очень схожее с вашим.

— И что же? Как она? — не зная, что сказать, спросил Хван Мусон.

— Положение серьезное.

— Где же она теперь?

— Была в военном госпитале для инвалидов войны. Ее тоже несколько раз оперировали, но безуспешно.

Дин Юсон сказал о письме, которое Сор Окчу оставила профессору.

Хван Мусон слушал молча, время от времени кивая головой.

— Она, конечно, многое передумала. Ее можно понять, — сказал он, когда Дин Юсон кончил свой рассказ. — Ведь она женщина. Вот ведь как получается. Но она жива, и это самое главное.

Некоторое время сидели молча, потом Дин Юсон, вставая, сказал:

— Давайте посмотрим, что у вас.

Пока Хван Мусон шел к кушетке и с помощью Мун Донъира готовился к осмотру, Дин Юсон еще раз внимательно перечитал историю болезни.

Мун Донъир помогал проводить осмотр, и чем дольше он продолжался, тем резче обозначались морщины на лбу Дин Юсона, тем больше он мрачнел. Предложение доктора Рё Инчже ампутировать ногу имело основание. Налицо осколочное ранение с последующим укорочением ноги и воспалением костного мозга.

Дин Юсон осматривал операционное поле у Хван Мусона, а перед ним стоял образ Сор Окчу. Он закрыл глаза, пытаясь избавиться от видения, но оно не исчезало Сор Окчу смотрела на него в упор, с горячей мольбой Дин Юсон резко поднял голову — образ исчез, перед ним снова было операционное поле на бедре Хван Мусона. И только теперь до его сознания дошли слова профессора: «Кажется, ампутация неизбежна».

— Одевайтесь.

Дин Юсон пытался непринужденно улыбнуться, но это ему не совсем удалось.

Хван Мусон оделся.

— Вы не расстраивайтесь, доктор, — сказал он. — Я знаю свое положение и готов к худшему.

Голос Хван Мусона звучал спокойно, но это было спокойствие обреченного.

— Извините меня, дружище, но я бессилен вам пока помочь, — признался Дин Юсон.

Хван Мусон сочувственно посмотрел на врача.

— Ну, я пойду, — сказал он. — А вы бы разыскали Сор Окчу. Как бы ей ни было тяжело, это нужно сделать. — С этими словами он вышел из кабинета и заковылял по коридору, сопровождаемый Мун Донъиром.

После его ухода Дин Юсон долго еще сидел с опущенной головой. Когда вернулся Мун Донъир, он медленно поднялся.

— Извините, Мун Донъир, я, пожалуй, останусь.

— Ну и выдержка у этого больного. Трудно даже представить. Да, уже поздно, спокойной ночи.

Мун Донъир постелил Дин Юсону в ординаторской, а сам ушел в дежурную комнату.

Дин Юсон долго еще сидел, подперев голову руками. Мысли о Хван Мусоне и Сор Окчу не покидали его, не давали уснуть.

2

Сегодня Сор Окчу выписывалась из госпиталя.

Стояла поздняя осень. В саду госпиталя пышно цвели ярко-желтые полевые хризантемы, и их нежный, едва уловимый аромат через открытые окна проникал в палаты, теплые и светлые от лучей нежаркого осеннего солнца.

Закончив формальности, связанные с выпиской, Сор Окчу стала укладывать вещи. Больные, лежавшие с ней в одной палате, ушли на утренние процедуры, и она торопилась закончить сборы, пока они еще не вернулись. Ей помогали медицинская сестра и няня.

Когда все было уложено, Сор Окчу развязала рюкзак и вынула ярко-красный жакет.

— Возьми себе этот жакет, он тебе больше пойдет, — предложила Сор Окчу, протягивая его медицинской сестре.

— Нет, что вы! — не решалась взять жакет сестра.

— Не отказывайся, он мне все равно ни к чему, а тебе пригодится.

— Нет, не могу я взять такой дорогой подарок.

— Я тебя очень прошу, возьми.

Сестра взяла жакет и приложила его к груди, как бы примеривая.

Сор Окчу достала из рюкзака куртку и протянула ее няне.

— Нет, спасибо, в чем же ты сама останешься, если все раздашь?

— Не беспокойтесь, у меня еще есть, к тому же рюкзак тяжелый, и мне всего не унести, — говорила, улыбаясь, Сор Окчу.

Ни сестра ни няня не могли отказаться от подарков, боясь обидеть больную.

Только все книги и тетради Сор Окчу взяла с собой.

— Говоришь, рюкзак тяжелый, а сколько книг берешь, — заметила няня.

— Вы же знаете, что книги для меня — все.

Несмотря на физический недуг, Сор Окчу не пала духом. Как только после первой операции ей разрешили ходить, она стала мечтать о поступлении в медицинский институт на заочное отделение. Правда, общая подготовка у нее была слабой, но учли ее боевые заслуги и в институт зачислили. Тронутая таким вниманием, она все силы отдавала учебе, она радовалась, как ребенок, при мысли, что скоро сбудутся ее мечты, она станет врачом. Три курса были уже позади, но все же ей предстояло учиться еще целых два года.

Мыслями Сор Окчу уже была в своем родном поселке, где скоро начнет новую жизнь. И сейчас она испытывала стыд за минуты слабости, когда впадала в отчаяние, когда ей казалось, что жизнь ее кончена. Особенно тяжело она переживала заключение профессора Хо Герима, который сказал, что шансов на излечение нет. Тогда будто свет померк в ее глазах. Рушились ее мечты и надежды, дружба, любовь… Все представлялось ей в черном свете. И как ей было трудно сохранять выдержку, казаться веселой, улыбаться и врачам, и сестрам.

Но все это уже позади. Она твердо решила вернуться в родной поселок, где прошло ее детство, где погибли родители. Там она будет лечить людей, отдавая им все тепло своей души, как когда-то на фронте, когда ухаживала за ранеными бойцами. У нее хватит и твердости характера, и бодрости духа, этому ее научил фронт.

И о Дин Юсоне она рассудила, как ей казалось, вполне здраво. Она считала Дин Юсона талантливым хирургом, перед которым открывалось блестящее будущее. Она была убеждена, что свой талант медика он непременно посвятит благородному делу исцеления инвалидов войны, а это потребует полной самоотдачи, ибо надо будет преодолеть немало трудностей. Такому человеку потребуется надежный спутник жизни, помощник, полный сил, способный взять на себя часть его забот. Себя же она теперь считала не способной быть надежной опорой доктору и сочла разумным расстаться с ним навсегда, чтобы не быть ему обузой. И она нисколько не сомневалась в правильности принятого решения: она жертвовала своей любовью во имя науки.

Как-то она написала письмо в родной поселок другу своего отца, Ди Рёнсоку. До этого она писала родителям, но безуспешно. И только от земляка узнала, что ее родители погибли. Однако Ди Рёнсок советовал ей все равно возвращаться домой.

Прежде чем решить, как жить дальше, Сор Окчу все тщательно взвесила. Она вернется в родные места. Там, в заводской больнице, она получит стационарное лечение, ей будут делать грязевые ванны и другие процедуры. За счет государства ей изготовят протез, с помощью которого она сможет свободно передвигаться. Ей окажут всю необходимую помощь.

После обеда Сор Окчу навсегда, как ей казалось, покидала госпиталь. До самых ворот ее провожали врачи, медсестры, больные, с которыми ей пришлось провести не один месяц. Трудно было без волнения смотреть на это трогательное прощание.

— Ну, будь здорова, желаем тебе успехов и в труде, и в учебе…

— Счастливого пути, не забывай нас, пиши… А как тебе передать, если на твое имя придет письмо?

— Письмо?

Сор Окчу растерялась. Вдруг она вспомнила о своем письме, которое оставила Хо Гериму… Потом подумала о матери Дин Юсона: старушка иногда навещала ее в госпитале. И как ни горько ей было, она решила оборвать и эту нить, которая как-то связывала ее с Дин Юсоном.

Некоторое время она стояла задумавшись.

— Не беспокойтесь. На мое имя не будет писем. На свете нет никого, кто бы мог мне написать, — твердо заявила она.

Тепло попрощавшись со всеми, Сор Окчу медленно заковыляла к станции.

Она уже купила билет и сидела на платформе в ожидании поезда, когда на платформу вбежал запыхавшийся доктор Пак. В течение последних двух лет он был ее лечащим врачом.

— Значит, окончательно решила уехать?

Доктора Пака на несколько дней вызывали в соседний госпиталь на операции. Вернувшись и узнав, что Сор Окчу выписалась, он примчался на вокзал.

— Извините, доктор, что я не попрощалась с вами. Я вам очень благодарна. Спасибо за все, что вы сделали для меня, — почтительно проговорила Сор Окчу.

— Я не за тем прибежал, чтобы принимать вашу благодарность. В любом случае вы должны продолжать лечение, — пожимая ей руку, убежденно сказал доктор Пак. Он был крайне огорчен, что ему так и не удалось до конца вылечить девушку.

— Спасибо, доктор, — еще раз поблагодарила Сор Окчу врача.

— Я глубоко верю в восстановительную хирургию, — сказал доктор Пак, — придет время, и вас вылечат. И это время не за горами.

— Я очень признательна врачам за их доброжелательность и чуткость. Но я не могу больше находиться в госпитале и спокойно ждать, когда настанет это время. Мне нужно работать, закончить институт. Я тоже верю, что настанет день, когда я буду здорова. Еще раз спасибо вам за все. До свидания.

К платформе медленно подошел поезд. Попрощавшись с доктором, Сор Окчу поднялась в вагон.

На следующий день в полдень Сор Окчу уже была в Хаджине. Через шесть лет возвращалась она в родные места. Нахлынули воспоминания. Хотелось пройти пешком до поселка, но сильное желание как можно скорее встретиться с земляками взяло верх, и она села в маршрутный автобус, который уже возобновил здесь свои рейсы. Вскоре автобус стал подниматься на перевал. Рзору открылось море цветущих хризантем, которые, казалось, приветствовали возвращение Сор Окчу. Ее охватило радостное волнение. Но это была не прежняя ликующая радость — теперь к ней примешивалось чувство горечи, наполнявшее ее измученную душу. Многое при шлось пережить ей за минувшие годы: фронт, ранение потерю родителей. Раньше, бывало, всегда хотелось соскочить с автобуса, убежать в поле и нарвать целую охапку хризантем. Теперь она даже не подумала об этом Все ее мысли были заняты тем, что ее ждет в поселке, как сложится ее новая жизнь.

Автобус поднялся на перевал и остановился. Из окна Сор Окчу посмотрела вниз на бухту: у самого подножия горы раскинул корпуса новый завод. Из письма Ди Рёнсока она знала, что в поселке строится новый большой завод, но она и представить себе не могла, что строительство так быстро завершится. Вдоль набережной вытянул ся ряд многоэтажных домов, в окнах квартир отражался солнечный свет.

Как неузнаваемо преобразился по сравнению с до военным временем родной поселок! И ей казалось, что она тоже причастна ко всему, что здесь произошло, что она тоже участвовала в послевоенном восстановлении поселка. И чувство гордости наполнило ее душу.

Да, здесь, с этими людьми, которые строили новый завод, предстоит ей начать новую жизнь. Она почувствовала прилив свежих сил. Теперь она уже нисколько не сомневалась в правильности своего решения вернуться домой.

Огибая выступы гор, автобус, петляя, спустился к набережной.

Сор Окчу вышла из автобуса и невольно направилась туда, где раньше стоял их дом. Но вместо дома ее взору предстали поросшие бурьяном развалины. Ни тщательно ухоженного приусадебного участка, ни площадки для стирки белья, ни тропинки, по которой отец по утрам отправлялся на работу. Теперь ей уж никогда не увидеть свою ласковую мать, когда-то радостно встречавшую дочь, возвращавшуюся из школы. И никогда ей не услышать голоса отца, порой с суровым видом журившего ее за невыполненные уроки. И как им теперь было бы больно видеть дочь-калеку.

Отогнав печальные мысли, Сор Окчу пошла к новым жилым домам. Она нашла дом Ди Рёнсока и вошла во двор; хозяин, сняв куртку, колол дрова.

— Дядюшка! — окликнула его Сор Окчу.

Мужчина прекратил работу.

— Да неужто Сор Окчу? — Он словно не верил своим глазам, глядя на подходившую к нему девушку в военной форме без погон и с рюкзаком за плечами. — Так и есть, Окчу. Слышь, Окчу приехала! — крикнул он жене, хлопотавшей на кухне.

Та выбежала во двор, как была, с мокрыми руками.

— Батюшки, и правда Окчу! — Не скрывая радости, Соннё вглядывалась в лицо девушки, словно желая убедиться, что это действительно была Сор Окчу. Она помогла девушке снять рюкзак и пригласила ее в дом.

Сор Окчу была очень тронута теплой встречей, которую оказали ей эти в общем-то чужие люди.

— Ну, что же ты стоишь, садись, — сказал Ди Рёнсок, оглядывая Сор Окчу сочувственным взглядом. — Трудно тебе, дочка, наверное, пришлось… а ногу так и не поправили. — Он с состраданием посмотрел на Сор Окчу и уже мысленно добавил: «Да и родителей еще потеряла».

— Ничего, дядюшка, — непринужденно, с улыбкой ответила девушка и смело села на стул, словно ей это не составляло никакого труда.

— Да… — вздохнул Ди Рёнсок. У него все же немного отлегло от сердца.

Тут в дом вошла их бывшая соседка.

— Что же это такое! Сор Окчу приехала, а они скрывают! — воскликнула женщина.

Затем из соседних домов пришли еще женщины, и скоро дом заполнился людьми. Видимо, ребятишки, игравшие во дворе, разнесли окрест весть о приезде Сор Окчу.

— Ой, как тебе идет военная форма! Кажется, и ростом ты стала выше! — слышалось отовсюду. Сор Окчу гладили, брали за руки, обнимали.

Девушка была довольна: земляки ее встретили сердечно, и она еще больше укрепилась в своем решении, что именно здесь, среди этих отзывчивых людей, она сможет заново построить свою жизнь.

Ди Рёнсок пригласил женщин сесть, чтобы можно было спокойно разговаривать. Все устроились вокруг Сор Окчу, заполнив собой просторную комнату. Ди Рёнсок по-отечески посматривал на Сор Окчу — этим он как бы говорил ей, что она разумно поступила, вернувшись в родные края.

— Правильно сделала, что приехала, твоих родителей все здесь уважали и до сих пор хранят память о них. Ты не должна отчаиваться, ведь жизнь не стоит на месте, все еще будет хорошо, — сказал он.

— Я знаю, дядюшка, поэтому и приехала.

У Сор Окчу было радостно на душе: она находилась среди добрых людей. Как ее тепло встретили! Теперь она уже не беспокоилась за свое будущее…

— И очень хорошо, что приехала. Да, слышал, ты храбро сражалась на фронте, — начал Ди Рёнсок разговор о другом.

— Кто вам это сказал? — Сор Окчу даже немного растерялась.

— В прошлом году осенью приезжал тут один демобилизованный офицер.

— Офицер?

— Да, говорил, что работал вместе с тобой в полевом госпитале.

Сердце Сор Окчу замерло.

— Интересовался, где ты, да заодно хотел рассказать твоим родителям о твоих подвигах во время войны. Хороший, видно, человек.

— А как он выглядел? — спросила Сор Окчу.

— Высокий, стройный, худощавый. Мне запомнились его глаза — такие большие, добрые. И очень обходительный, сердечный человек. Сильно переживал, когда узнал о гибели твоих родителей. А уехал поспешно, я даже обедом его не успел угостить. Вот какая досада.

Сор Окчу больше ни о чем не спрашивала. Она поняла, что это приезжал Дин Юсон. Мысли понеслись чередой. Теперь он, наверное, работает в каком-нибудь крупном госпитале. А ее, видимо, не забыл, раз приезжал сюда, чтобы узнать о ней. Девушке было и радостно, и больно. «Дорогой Юсон, вы не забыли меня, вы по-прежнему храните нашу любовь, в чем мы так и не смогли признаться друг другу. Благодарю вас за все. Мои чувства к вам тоже остались неизменны, и я буду до конца дней верна вам. Но я не могу быть рядом с вами. Поймите и простите меня».

На какое-то мгновение взгляд Сор Окчу потеплел. Перед глазами стоял Дин Юсон, тот самый Дин Юсон, который во время тяжелого отступления с Нактонганского рубежа и до последнего момента, когда им пришлось расстаться, был всегда с ней рядом, придавал ей силы. И теперь он помнит о ней, он пытался ее разыскать. Он, конечно, решил, что она погибла, нему неведомо, как она страдает. Ей нестерпимо захотелось подать Дин Юсону весточку. Но нет, этого она не сделает. Спокойнее будет обоим, если он будет считать, что ее нет в живых.

Сор Окчу все время убеждала себя, что она раз и навсегда решила больше никогда не встречаться с Дин Юсоном, что она начнет новую жизнь без него. Однако это не приносило облегчения.

— Ты сумела проявить себя на войне, — продолжал Ди Рёнсок, — так неужели ты спасуешь в мирные дни? Мы верим, что ты будешь достойна памяти своих родителей.

— В военное время на моем месте так поступил бы каждый. Но вот сейчас не знаю, сумею ли я преодолеть все трудности.

Женщинам понравилась скромность Сор Окчу, и они с симпатией смотрели на девушку. Но Сор Окчу заговорила уже о другом:

— Дядюшка, какой громадный завод вы построили!

— Это правда, завод большой, не то что довоенный. Теперь мы здесь можем выпускать станки, турбины и другие машины, — ответил с гордостью Ди Рёнсок.

— А остался ли здесь кто-нибудь из прежнего медперсонала больницы?

Сор Окчу не терпелось встретиться со своими бывшими сослуживцами.

— Конечно, остались. И главврач прежний, кое-кто из врачей снова сюда вернулся, да и несколько медсестер, кажется, есть прежних.

— А дядя Ли Сондок по-прежнему работает председателем партийной организации?

— По-прежнему. Иногда встречаемся с ним. Все тебя вспоминали.

— Мне не терпится пойти на завод. Хочется поскорее увидеть и главврача, и Ли Сондока, да и всех остальных.

Сор Окчу попыталась встать.

— Не спеши, успеется. Сегодня лучше отдохни с дороги.

Вслед за Ди Рёнсоком все в один голос заговорили, что сегодня Сор Окчу нужно отдохнуть.

— Нет, мне хочется повидать всех именно сегодня, — твердо заявила Сор Окчу и встала. Охая и ахая, встали и женщины. Жена Ди Рёнсока еще раз попыталась удержать Сор Окчу, но, пообещав скоро вернуться, девушка вышла на улицу.

— Ну и характер, вся в отца. Что ж, тогда пойдем вместе, — сказал Ди Рёнсок, выходя из дома.

За ними вышли и остальные. Женщины наперебой приглашали Сор Окчу к себе в гости.

3

Последний обход дежурного врача закончился, и отделение погрузилось в тишину, нарушаемую лишь журчанием воды в отопительной системе.

Дин Юсон был один в своей комнате, предоставленной ему в отделении. Он рано поужинал в столовой и, вернувшись к себе, долго сидел, погруженный в свои мысли.

По предложению врача Мун Донъира и старшей медсестры Ра Хигён для Дин Юсона была обставлена комната рядом с ординаторской. Стены тут оклеили обоями, поставили кровать, письменный стол, раздобыли и настольную лампу. Кроме того ему дали красивое покрывало — Еедь у него после демобилизации ничего не было. Покрывало сразу придало комнате уютный вид. Врачи назвали его жилище «жениховой комнатой».

Дин Юсон вот уже который раз принимался писать письмо Сор Окчу. Но письмо не ладилось. Написав несколько строк, он вдруг останавливался и надолго задумывался.

Нет, он не сомневался в своей любви к Сор Окчу. Он полюбил ее еще на фронте, продолжал любить и сейчас. Но чтобы доказать свою любовь, думал он, я должен ее вылечить. Я врач, более того, врач отделения восстановительной хирургии, и я обязан вылечить свою любимую. Но пока я беспомощен. И знаний не хватает, и опыта, да и вся наша медицина еще не готова дать ответ, как излечить инвалидов войны. И он злился на свое бессилие, поэтому-то не решался писать. Вот и теперь, положив ручку, он сидел, погруженный в раздумья.

В дверь громко постучали, вошел доктор Мун Донъир.

— Ну как, нравится комната?

Вслед за доктором вошли Ра Хигён и еще две медицинские сестры с цветами.

— Говорят, что на новоселье приходят со спичками[5], но мы принесли цветы, — сказала Ра Хигён и поставила на стол вазу с цветами.

— Ну что вы… — смутился Дин Юсон.

— Извините, не помешали?

— Нисколько. Наоборот, я вам очень рад и благодарен за все.

— Вам теперь предстоит много забот в связи с созданием отделения восстановительной хирургии.

— Ничего, товарищи помогут. Я, кажется, в рубашке родился: мне всегда везло на хороших людей. И на фронте тоже.

И ему вспомнились и Чо Гёнгу, и Сор Окчу, и Гу Бонхи, и многие другие, кто помогал ему на фронте в его работе.

— Товарищ Юсон, сегодня в первой палате вы установили несколько тренажеров для ног. Они больным очень понравились. И профессор остался доволен.

— Правда?

— В следующий раз, когда будете устанавливать подобные аппараты, зовите и нас. У нас медсестры тоже в этом кое-что понимают, — с кокетством, которое трудно было в ней предположить, сказала Ра Хигён, и разговор невольно перешел на организацию работы в отделении.

Настенные часы в коридоре пробили десять, все встали.

— Товарищ Юсон, если вам что-нибудь понадобится, обращайтесь без стеснений, — сказала на прощание Ра Хигён.

Дин Юсон снова остался один. Его, конечно, радовало сердечное отношение к нему коллег. Но вот мысли снова вернулись к Сор Окчу, и настроение опять упало. Когда он думал о своем бессилии, у него опускались руки. Что же писать? Как ее утешить, как помочь?

Он отложил ручку и посмотрел в окно. За окном стояла кромешная тьма.

Скрипнула дверь, и на пороге показался Рё Инчже.

— Ну, как дела? Чем занимаетесь?

Рё Инчже оглядел комнату, присел на край кровати, вынул сигареты и закурил. Потом, обращаясь к Дин Юсону, который стоял перед ним, сказал:

— Садитесь. Ну, как холостяцкая жизнь? Не надо ли чего? — Взгляд Рё Инчже выражал искреннюю заботу.

— Спасибо, пока ничего не надо.

— Нравится комната? Быстро же они ее отделали. Уходя на совещание, я тут дал команду Мун Донъиру и старшей сестре. Приходили?

— Приходили. Спасибо за заботу.

— Вот скоро новый дом построим. Наш завкафедрой человек слова, так что в ближайшее время получите квартиру. Мы со своей стороны тоже будем нажимать.

Он достал из кармана брюк щипчики и стал обрезать ногти.

— Кстати, мне нужно обсудить с вами один вопрос. — Рё Инчже спрятал в карман щипчики и раскрыл блок нот. — Как вам известно, Хван Мусона все-таки придется оперировать. Теперь вы отвечаете за него, и готовить больного к операции будете вы.

Дин Юсон не знал, что и думать. Почему именно ему поручается эта операция?

— Его нужно повторно тщательно обследовать, сделать все анализы и постараться остановить воспалитель ный процесс, — не обращая внимания на явное замешательство Дин Юсона, продолжал Рё Инчже давать указания.

Дин Юсон ничего не ответил. Один раз он уже чуть было не ампутировал ногу Хван Мусону, и вот опять перед ним, по существу, ставят ту же задачу. Отказаться? Но на каком основании?

— И чем скорее вы им займетесь, тем лучше, — сказал на прощание Рё Инчже. С этими словами он вышел из комнаты.

Дин Юсон был страшно огорчен. Неясным видением ему уже мерещился Хван Мусон, смотревший на него в упор.

Новые волнения! Он и так страдает от своей нерешительности, — никак не может написать письмо Сор Окчу, а тут еще одно испытание: он должен ампутировать ногу Хван Мусону, ведь новая восстановительная операция будет такой же бесполезной, как и предыдущие.

Дин Юсона всю ночь мучили кошмары.

На следующий день, завершив утренний обход, он по пути в приемный покой заглянул в ординаторскую, словно предчувствуя, что там его ждет Хван Мусон. Так и оказалось.

— Товарищ военврач, вот зашел посоветоваться, — обратился к Нему Хван Мусон.

— Садитесь, что у вас? — Дин Юсон придвинул больному кресло и сам сел рядом.

Хван Мусон вынул из халата письмо.

— Товарищ военврач, — повторил он, — вот тут мне пришло письмо… от моего друга…

— От кого?

— Да вот, сами читайте. — Хван Мусон протянул письмо врачу.

— Можно читать?

— Конечно, я затем и пришел.

Дин Юсон развернул письмо.

Оно было от невесты Хван Мусона и начиналось взволнованными словами о том, с каким нетерпением Хван Мусона ждут в кооперативе, садам которого во время войны был нанесен огромный урон. Именно в этот кооператив поехал после войны Хван Мусон, откликнувшись на призыв партии оживить изувеченные войной сады. В свое время он проводил уже опыты по оживлению деревьев. Сейчас эти опыты, получившие поддержку ученых, находились на стадии завершения, и поэтому девушка с волнением спрашивала, как идет лечение и когда он вернется домой.

Дин Юсон прочитал письмо и протянул его Хван Мусону.

— Товарищ военврач, чтобы завершить опыты, требуется мое присутствие. Мне нужно возвращаться. Зачем мне тут дальше торчать? Давайте уж отрезайте ногу, и поскорее.

Дин Юсон снова не знал, что ему делать. То ли готовить Хван Мусона к очередной бесполезной, как он считал, операции, о которой шла речь с Рё Инчже, то ли соглашаться на ампутацию ему ноги, против чего теперь восставала его врачебная совесть.

— Нет же никакой надежды на излечение, так зачем же мне напрасно занимать место в больнице? Лучше уж я займусь своими садами, — убежденно говорил Хван Мусон.

Дин Юсон не знал, что ответить больному. Он сидел, обхватив руками голову, и терзался сомнениями. Видя необычное состояние врача, Хван Мусон не стал докучать ему своей просьбой и незаметно вышел из ординаторской.

4

Дин Юсон просидел в ординаторской до позднего вечера, тщательно изучая историю болезни Хван Мусона. Лаборантка только что внесла в нее результаты последних анализов.

Итак, уже две неудачные операции! И сейчас общее состояние больного далеко не удовлетворительное. Несмотря на инъекции различных антибиотиков, воспалительный процесс еще не прекратился.

Прочитав последние записи, Дин Юсон, совершенно удрученный, собирался уже отправиться к себе, но тут вошла медсестра и сказала, что профессор Хо Герим просит его зайти к нему.

«Меня — профессор?..» — терялся в догадках Дин Юсон.

Профессор всегда проявлял большую заботу о Дин Юсоне. Он даже предлагал ему поселиться у него в доме, где готов был выделить ему отдельную комнату, но Дин Юсон отказался; тогда профессор разрешил обставить для него комнату прямо в отделении восстановительной хирургии.

Дин Юсон не мог понять, зачем профессор вызывает его к себе, да еще в такое время. Неужели снова будет интересоваться его жизнью? Он осторожно постучал в дверь кабинета.

У профессора уже был гость — в кабинете сидел Чо Гёнгу. Вот так так! Дин Юсон чуть не вскрикнул от радости.

— Добрый вечер, сонсэнним!

— Здравствуйте, Юсон.

Правда, в Пхеньяне они уже виделись, но сейчас обрадовались друг другу так, словно не встречались целую вечность.

Чо Гёнгу со своей научно-исследовательской группой проводил опыты в одном из госпиталей и на обратном пути в Пхеньян заехал сюда.

— Как поживаете, сонсэнним, как ваши? Что поделывает Гу Бонхи?

— Дома все в порядке. Гу Бонхи скоро сдаст государственные экзамены, после чего намерена приехать работать в вашу клинику.

— Видимо, она так и поступит, — Дин Юсон вспомнил, что Гу Бонхи и Хо Гванчжэ, сын профессора, любят друг друга.

— А как ваши дела? Привыкли к новой работе?

— Да…

Дин Юсон замялся. Что ему сказать? Пока ничего существенного он не совершил. А тут еще ему предстоит ампутация ноги Хван Мусону. Эта мысль не переставала его угнетать.

— Он только осваивается. Пока настоящего дела не было, но в будущем его несомненно ждут успехи, — как бы беря Дин Юсона под защиту, сказал профессор.

Чувствуя, что Дин Юсона что-то мучит и что здесь не место выяснять причины, Чо Гёнгу стал рассказывать об опытах, которые проводит его научно-исследовательская группа, о некоторых положительных результатах, достигнутых в области восстановительной хирургии.

— Профессор, нам не хотелось бы отрывать вас сейчас от дел, поэтому мы лучше пойдем к Юсону, — вскоре сказал Чо Гёнгу.

— Пожалуйста, только, когда закончите с ним, непременно заходите за мной. Пойдем ко мне домой и уж там наговоримся вдоволь.

— К сожалению, не смогу, я должен сегодня же уехать.

— Почему такая спешка?

— Да, знаете, есть одно неотложное дело…

Попрощавшись с профессором, Чо Гёнгу пошел с Дин Юсоном к нему в комнату.

— Неплохая комната, — одобрил Чо Гёнгу жилище юноши. — Отделение позаботилось? Вам повезло.

— Да, жаловаться не могу, здесь хорошие, отзывчивые люди. Но вот как хирурга меня пока моя работа не удовлетворяет.

— Почему? — Чо Гёнгу еще в кабинете у профессора заметил, что Дин Юсон чем-то расстроен.

— Понимаете, больной Хван Мусон, с которым нас судьба свела еще на фронте, сейчас лежит в нашем отделении.

— Хван Мусон?.. Не тот ли это командир взвода, что родом из Нондэ?

— Он самый.

— Выходит, его еще не вылечили?

— Нет.

— Представляю себе, сколько мук он перенес за эти годы, — сочувственно сказал Чо Гёнгу. Его как раз и вызывали в Пхеньян по проблемам, связанным с лечением инвалидов войны. И надо же ему было здесь встретить знакомого комвзвода…

Чо Гёнгу тоже глубоко волновал вопрос о бессилии отечественной медицины в лечении таких больных, как Хван Мусон. А ведь этому вопросу сейчас уделял большое внимание товарищ Ким Ир Сен.

Но сколько еще в стране таких инвалидов! А какими результатами в этом направлении могут похвастать наши врачи?

Чо Гёнгу настолько был поглощен своими мыслями, что не сразу услышал, как к нему обратился Дин Юсон.

— Видите ли… — начал Дин Юсон и, словно боясь, что его прервут, поспешно заговорил о состоянии больного Хван Мусона, о сложной ситуации, в которой оказался он сам, согласившись на ампутацию, — Наверное, — заключил он, — я совершаю ту же ошибку, что и тогда, на фронте…

— Я вас очень хорошо понимаю, Юсон, — ответил Чо Гёнгу. — Вам, понятно, особенно тяжело делать эту операцию. Советую повременить с ней. Нужно во что бы то ни стало найти другие методы лечения.

— Но где их взять?! — в отчаянии воскликнул Дин Юсон.

— Ладно, о Хван Мусоне мы еще поговорим, а вот к вам я зашел, чтобы обсудить один очень важный вопрос. — Чо Гёнгу немного помедлил, глядя на Дин Юсона, а затем спросил его: — Вы, кажется, еще в военно-полевом госпитале сделали одну, на мой взгляд, уникальную операцию.

— Какую? — Дин Юсон был удивлен.

— Я имею в виду операцию на черепе.

Ах вот что! Как же он об этом забыл? Действительно, как-то в военно-полевом госпитале он успешно сдедал операцию на черепе, применив пересадку губчатого костного вещества, которое, как известно, обладает высокими восстановительными свойствами. Но это вещество неплотное, о чем знает любой студент, и применение его в качестве трансплантата совершенно неприемлемо у больных с обширными дефектами бедренной кости тем более, что кость эта несет на себе большую нагрузку. А у Хван Мусона и у Сор Окчу именно такие дефекты, поэтому он никогда всерьез и не задумывался над этим вариантом.

— Ну что, вспомнили?

Чо Гёнгу случайно узнал об этой операции. Недавно он познакомился с одним инвалидом войны, при беседе с которым выяснилось, что когда-то ему в военно-полевом госпитале сделали операцию на черепе. После расспросов Чо Гёнгу узнал, что врач, который делал эту сложную операцию, был не кто иной, как Дин Юсон, и что он применил совершенно новый метод пересадки губчатого вещества, извлеченного из подвздошной кости. Узнав об этом, Чо Гёнгу даже несколько обиделся на Дин Юсона, что тот почему-то не счел нужным рассказать ему об этом успешном опыте. И это в то время, когда после войны осталось много инвалидов с различными костными дефектами и стояла задача государственной важности — вернуть в строй этих людей. Поэтому Чо Гёнгу решил еще до совещания встретиться с Дин Юсоном.

— Да, помню, — как-то равнодушно ответил Дин Юсон.

…Однажды в полевой госпиталь поступил солдат с осколочным ранением черепа. Дин Юсон старался сделать все возможное, чтобы спасти бойца, но казалось, на излечение нет никакой надежды. Слишком обширен был, по мнению врача, дефект черепа… Как раз в это время в медицинской печати появились публикации, в которых говорилось, что губчатое костное вещество, находящееся в подвздошной кости, обладает не только высокой регенерирующей способностью, но и дает определенный эффект при заполнении им небольшого дефект кости. И Дин Юсон рискнул сделать такую операцию на человеке. Операция прошла успешно, рентгеновские снимки показали, что трансплантат хорошо прижился и швы зарубцевались. Больной чувствовал себя хорошо и вскоре выписался из госпиталя.

Дин Юсон тогда не мог понять, почему губчатое вещество, извлеченное из подвздошной кости, так быстро прижилось и швы зарубцевались. Он лишь сделал вывод, что если при пересадке компактного костного вещества начинается нагноение, то оно распространяется на весь трансплантат, и он отторгается. А вот при пересадке губчатого вещества, если даже и начинается нагноение, оно носит локальный характер и не распространяется на соседние участки…

— А не осталось ли у вас каких-либо записей о той операции?

— Возможно, и остались. — Он вытащил из-под кровати рюкзак, извлек оттуда несколько записных книжек и стал быстро их просматривать.

— Нашел, вот они, — сказал Дин Юсон, протягивая Чо Гёнгу одну записную книжку, где был нарисован череп, пестрели какие-то цифры и условные знаки, а затем шло описание состояния больного и подробные записи опытов на животных.

— Товарищ Юсон, — взволнованно заговорил Чо Гёнгу. — Вы же сделали уникальную операцию! Если вам удалось ликвидировать дефект черепа, то, видимо, можно этот метод применить и при лечении дефекта бедренной кости. Я считаю, что нужно попробовать, хотя бы на Хван Мусоне.

— Да, но ведь та операция, — как-то неуверенно начал Дин Юсон, — была на черепе. А как поведет себя губчатое вещество при обширном дефекте бедренной кости? Неизвестно, тем более что у Хван Мусона к тому же идет воспалительный процесс.

— И все же нужно попробовать. А воспалительный процесс надо приостановить.

— Вряд ли можно рассчитывать на успешный исход операции в данном случае, ведь налицо, кроме всего прочего, остеомиелит.

— Попытка не пытка. Вы же доказали на практике, что губчатое вещество обладает высокими восстановительными свойствами. Конечно, механически повторять этот метод нельзя, нужен творческий подход. Но не отступайте, проявите смелость, вы ведь всегда отличались этим на фронте.

— Право, не знаю… Но, вероятно, нужно попытаться.

— Несомненно.

В душе у Дин Юсона затеплилась надежда. Кажется, есть выход из тупика.

«Да, пожалуй, это сейчас единственный путь», — подумал Дин Юсон.

И вслух сказал:

— Если операция увенчается успехом, этим я буду обязан только вам. — Его до глубины души тронуло участие Чо Гёнгу.

— Не стоит говорить об этом, мы же с вами друзья. Однако мне пора собираться в дорогу, к сожалению, у меня больше нет времени, чтобы подробно обсудить с вами все проблемы, связанные с такой операцией. Думаю, что и профессора заинтересует этот метод.

— Я лично сделаю все, что в моих силах.

Чо Гёнгу посмотрел на часы, что-то соображая.

— Может быть, мы все-таки сейчас поговорим с Хван Мусоном? — предложил он несколько смущенно. Ему предстояло встретиться с больным, состояние которого значительно ухудшилось с тех пор, как ему сделали операцию на фронте. А помочь ему он тоже пока не может.

Видя его смущение, Дин Юсон ничего не ответил.

— Да, поговорим, — уже решительно сказал Чо Гёнгу.

— Я схожу за ним Он будет рад увидеть вас. Встреча с вами придаст ему силы. — С этими словами Дин Юсон вышел.

Вернулся он уже с Хван Мусоном.

Чо Гёнгу сел напротив больного и стал его осматривать.

— Вам, наверное, дорогой, пришлось изрядно помучиться из-за этих операций.

— Ничего не поделаешь. Не все сразу вылечивается.

— Вы правы, к сожалению, медицине пока не известны радикальные средства.

Чо Гёнгу опустил глаза, словно ему стало стыдно за отечественную медицину.

— Восстанавливаются заводы, встают из руин новые города, вся Родина залечивает раны войны, — продолжал он, — и только мы, врачи, еще не можем полностью избавить инвалидов войны от их увечий. Но верьте, товарищ Хван, наступит время, и вас непременно вылечат. Доктор Юсон сказал мне, что вы настаиваете на ампутации. По-моему, не надо спешить. Ваше решение вызвано тем, что вы потеряли веру в нашу медицину, но не стоит пока отчаиваться. Сейчас доктор Юсон займется новыми исследованиями, и, если они увенчаются успехом, вы навсегда распрощаетесь с больничной койкой.

Хван Мусон равнодушно смотрел по сторонам; слова врача, видимо, не придали ему веры.

— Товарищ Чо Гёнгу потому и заехал к нам, чтобы хбедить меня начать эти новые исследования, — добавил Дин Юсон; про себя он уже твердо решил заняться новой проблемой.

— Вы очень хорошие люди. Я даже всегда немножко завидовал вам: столько добра вы делаете людям.

Хван Мусон, кажется, успокоился. Может, слова врачей заронили в его душу новую надежду — ведь как эти врачи стараются помочь ему! Может, у них что-нибудь и выйдет?

Больного до палаты проводил Дин Юсон. Когда он вернулся, Чо Гёнгу стоял уже одетый.

— Что, уже пора? — А Дин Юсону так много хотелось еще сказать Чо Гёнгу.

— Извините, но мне нужно успеть на вечерний поезд. Мои товарищи, вероятно, уже в Пхеньяне. Совещание созывается в связи с поручением товарища Ким Ир Сена вплотную заняться проблемами, связанными с лечением инвалидов войны.

Дин Юсон понимал, что не смеет удерживать Чо Гёнгу.

— Хочу только сообщить вам одну новость.

— Какую?

— Вы знаете, Сор Окчу жива.

— Правда? Наша старшая медсестра?

— Да, недавно… — И Дин Юсон вкратце рассказал о приходе Сор Окчу к профессору.

— Говорите, и у нее дефект бедренной кости? Где же она теперь?

— Была в госпитале для инвалидов, но, кажется, уже выписалась оттуда. А я так и не собрался пока написать ей, — удрученно сказал Дин Юсон.

— Почему же?

— Я о многом передумал… Несколько раз садился за письмо. Но что писать, если я, врач, ничем не могу помочь ей…

— Я понимаю ваши чувства, Юсон. Вы честный человек. Я это понял еще тогда, когда вы в числе первых в Сеуле вступили в добровольческую армию. Понимаю, вам трудно писать ей. И, вероятно, по многим причинам. Каким? Не буду об этом спрашивать. Думаю, что вы поступите так, как велит вам ваша совесть.

— Разумеется, я тревожусь о судьбе Сор Окчу. Когда я вспоминаю о ее письме, оставленном профессору, у меня комок подступает к горлу.

— Со своей стороны я напишу Гу Бонхи. Не сомневаюсь, что она тут же явится, оставив все дела. Но судьба Сор Окчу находится в ваших руках. Надеюсь, что вы не заставите старых друзей разочароваться в вас.

Они вышли на освещенную фонарями улицу, ведущую к вокзалу. В темном ночном небе кружились снежинки, медленно падая на землю.

— Юсон, вы обязаны добиться успеха, от него зависит не только судьба Сор Окчу и Хван Мусона, но и многих других, — сказал на прощание Чо Гёнгу, когда они пришли на вокзал. — Помните, вы не просто врач, вы член нашей партии, вы революционер. Я глубоко в вас верю.

Они дружески распрощались.

— Я все понял, спасибо вам за все.

Дин Юсон шел к себе в приподнятом настроении. Ему казалось, что он уже знает, как исцелить и Хван Мусона, и Сор Окчу.

Глава третья

1

После лекции Дин Юсон быстро вышел из института. На улице было уже темно, шел небольшой снег. Пушистые снежинки, падая на разгоряченное лицо Дин Юсона, вызывали чувство радостного умиротворения, которого он давно не испытывал. Он шел быстро, легко ступая по мягкому, словно ватному, свежему снегу.

Дойдя до почты, он вынул из пиджака письмо. Еще раз прочитав адрес — он писал Сор Окчу на госпиталь, — опустил письмо в почтовый ящик. И в тот же миг он ощутил огромное облегчение — словно камень свалился с души.

Он прекрасно понимал, какое благотворное влияние оказал на него приезд Чо Гёнгу. Именно Чо Гёнгу вселил в него уверенность, что Хван Мусона можно вылечить. Именно он помог Дин Юсону собраться с мыслями и написать письмо Сор Окчу.

На душе у Дин Юсона было радостно и светло.

В ординаторской он засел за старые, пожелтевшие от времени записи, которые сохранились еще с времен войны, и стал внимательно их перечитывать. Раньше эти записки не имели для него особой ценности, теперь он придавал им огромное значение.

Его удивило, как это он тогда решился на такую операцию. Ведь ничего подобного никто еще до него в стране не делал на практике — и даже теоретически не пытался доказать, что губчатое костное вещество можно использовать в качестве трансплантата. Однако операция прошла успешно. Теперь он сам удивлялся, как быстро шел тогда у раненого процесс образования костной мозоли и рубцевания. И вот теперь он стал по-иному воспринимать свою же собственную идею. Правда, та операция была лишь эпизодом. Ну а если взяться за дальнейшее развитие этого метода по-настоящему? Тогда, быть может, удастся избавить от недуга Сор Окчу, Хван Мусона и многих других?

Радостное возбуждение переполняло Дин Юсона, и ему захотелось с кем-нибудь поделиться своими мыслями. Но в ординаторской никого не было. Тогда он пошел в палату, где лежал Хван Мусон. Вечерний обход был закончен, и больные лежали на своих койках. Лишь Хван Мусон сидел на постели, он что-то читал.

— Товарищ Хван, — тихо окликнул его Юсон.

Больной оторвался от книги и с удивлением посмотрел на врача.

— Вы можете сейчас пройти со мной в ординаторскую? — спросил Дин Юсон.

— Конечно, могу. — Хван Мусон с помощью врача поднялся с кровати, и они вышли из палаты.

— Что-то вы устало выглядите в последнее время, товарищ военврач.

— Ничего, главное, чтобы вы поправились.

— Хорошо бы. Вы ведь так стараетесь!

Они пришли в ординаторскую. Дин Юсон усадил больного в удобное кресло, а сам сел напротив на стул.

— А вы знаете, товарищ Хван, я написал письмо Сор Окчу, сегодня отправил, — неожиданно для самого себя сказал Дин Юсон, хотя у него и в мыслях не было говорить сейчас Хван Мусону об этом.

— И правильно! Вот обрадуется-то! Я ведь тоже написал в госпиталь для инвалидов, но ответа пока нет.

— Придет, — уверенно сказал Дин Юсон. Он не сомневался, что и сам получит ответ. — Когда ждешь, ответ придет. Если бы я знал, что она в госпитале, я бы туда обязательно съездил.

— Само собой.

Дин Юсон подсел к Хван Мусону поближе.

— Мне нужно с вами решить один важный вопрос, товарищ Хван.

— Я вас слушаю.

— Посмотрите сюда. — Дин Юсон привлек внимание Хван Мусона к лежавшим на столе записям о лечении раненого с дефектом черепа. — Что это?

— «Череп», «губчатое вещество», — читал Хван Мусон.

— Вот именно, я как раз и собираюсь заняться такими исследованиями, а они имеют непосредственное отношение к лечению вашей ноги.

И Дин Юсон вкратце рассказал о сделанной им в свое время операции и своих планах.

— Да, да. Понимаю, видно, и товарищ Чо Гёнгу приезжал для этого.

У Хван Мусона вспыхнула надежда — может, и верно у них что-нибудь получится.

— Я буду работать и днем и ночью, но обязательно добьюсь нужных результатов. Только у меня к вам есть просьба: откажитесь от ампутации.

Просьба была неожиданной, и Хван Мусон медлил с ответом, ведь он уже потерял счет дням, проведенным в больницах, а улучшения все не было.

— Метод, которым я хочу добиться результатов, совершенно новый.

— Но есть ли хоть какая-нибудь надежда?

— Товарищ Хван! Я знаю, вам нелегко. Но поймите, я искренне хочу помочь вам.

— Понимаю. Дело не в том, что я не верю вам. Просто я не могу больше здесь оставаться. Вы же видели письмо: меня ждут мои сады. Я обязан внести свой вклад в возрождение Родины, хотя я и буду без ноги, — как бы оправдывался Хван Мусон.

— Конечно, у вас есть основания не верить нам: вы слишком много времени провели в больнице безрезультатно. Но я думаю, что новый метод принесет успех.

— Если бы точно знать… я бы не задумываясь остался.

— Останьтесь, прошу вас, хотя бы ради меня, вашего боевого товарища. Я до сих пор не могу забыть того дня, когда я чуть было не отхватил вам ногу. Я и сейчас помню, как Сор Окчу бежала за Чо Гёнгу, как он отчитывал меня за столь скоропалительное решение. А потом Сор Окчу и Гу Бонхи под огнем несли вас на носилках во время отступления. Я всем вам обязан, вы мне преподали хороший урок, вы воспитали во мне чувство настоящего товарищества, благодаря вам я понял силу коммунистической морали. И теперь я перед всеми вами в неоплатном долгу. Так помогите же мне вернуть этот долг!

Дин Юсон говорил страстно, искренне, в его словах не чувствовалось ни малейшей фальши.

Хван Мусон крепко пожал врачу руку.

— Спасибо вам, доктор, я поистине счастливый больной. Разве можно еще колебаться, когда у тебя такой врач! Я готов пробыть здесь столько, сколько потребуется.

— Спасибо, большое вам спасибо. — Дин Юсон привлек к себе больного и крепко его обнял.

Проводив больного в палату, Дин Юсон вернулся к себе и уселся за книги, взятые накануне в институтской библиотеке. Было уже поздно, когда в комнату вошла с каким-то свертком санитарка Хусон.

— Батюшки мои, а накурили-то как! Ведь раньше, говорят, не курили, а теперь… Да и спите мало, а ведь человек не железный, — цокая языком, приговаривала санитарка, развязывая сверток. Она знала, что Дин Юсон работает по ночам, и принесла ему кое-что поесть. Ее родной сын отбывал службу в армии, и теперь она заботилась о Дин Юсоне как о своем сыне.

— Спасибо, нянечка, но зачем вы это?..

— Кушайте на здоровье. А то где же вы сможете поесть ночью-то?

Она вынула из свертка яблоки, чхалтток [6] и миску с супом. Все это, по-видимому, было взято в столовой общежития. Дин Юсона очень тронула материнская забота чужой женщины.

Он принялся за еду, не прерывая чтения. Хусон не выдержала и отобрала у него книгу.

— Хватит читать, и так работаете целыми сутками. Дайте хоть на минутку голове отдохнуть. Будьте добры, сперва поешьте, а потом читайте сколько душе угодно.

Дин Юсону вдруг вспомнилась мать. Несладко ей, наверное, там, на Юге, подумал он.

Поев, Дин Юсон сердечно поблагодарил женщину за ужин и снова углубился в чтение. Он и не заметил, как наступил рассвет, не слышал даже, как в комнату снова вошла Хусон.

Вытряхивая наполненную доверху окурками пепельницу, санитарка только цокала языком.

Дин Юсону было приятно, что старушка навещает его, и он этого не скрывал.

— Не иначе как у вас дела пошли на лад. По лицу видно. Может, принести завтрак? — улыбаясь, спросила санитарка.

— Спасибо. Я сам пойду в столовую.

За ночь навалило столько снегу, что ноги проваливались до колен. Дин Юсон взял лопату и принялся расчищать дорожку.

Ходячие больные катали огромные комья снега, чтобы лепить снеговика. Дин Юсон присоединился к ним.

— Что же он будет изображать, ваш снеговик? — спросил он.

— Мы дадим ему в руки транспарант: «Все силы — на строительство социализма», — сказал один из больных, пытаясь приладить правую руку снеговика так, чтобы она указывала путь вперед.

«Похвально, что даже здесь больные не забывают о главной нашей задаче — строительстве социализма», подумал Дин Юсон.

Неожиданно во дворе появился заместитель заведующего отделением Рё Инчже. Его баранья меховая шапка была глубоко надвинута на лоб, очки у него запотели. Увидев Дин Юсона, стоящего с лопатой в руках, он снял очки и, протирая их, обратился к врачу:

— Я и не подозревал, доктор Юсон, что вы увлекае тесь этой игрой.

— Да это не я, это больные его лепят.

— А вы знаете, что вам сегодня предстоит операция? — Он оглядел Дин Юсона с ног до головы.

— Да, знаю.

— Так почему же вы так легкомысленно относитесь к своим рукам?

— Легкомысленно? — переспросил Дин Юсон. И тут он вспомнил, как тщательно Рё Инчже приводил в поря док ногти на своих руках при первой их встрече.

— Руки хирурга — это его сокровище, которое он должен беречь как зеницу ока. Тем более что у вас сегодня операция.

— Мне это известно, и давайте не будем об этом больше говорить.

— Что за ответ? А случись, вы пораните руку, и тогда по вашей милости сорвется план операций. Какой вы пример подаете медперсоналу?!

Дин Юсону не хотелось продолжать этот разговор. В полевом госпитале он сделал не одну операцию и никогда не чурался физического труда.

Настроение было несколько испорчено, но он не ушел до тех пор, пока снеговик не был поставлен.

2

Целый день Дин Юсон находился в хорошем расположении духа. Из головы не выходил больной Хван Мусой. Если удастся вылечить его, то тогда можно будет оперировать и Сор Окчу. Эта мысль окрыляла Дин Юсона.

Закончив прием больных, Дин Юсон направился к Рё Инчже, чтобы официально поставить вопрос о проведении задуманных исследований по пересадке губчатого костного вещества в случае с Хван Мусоном.

В кабинете Рё Инчже свет уже не горел. Тогда он пошел к профессору, но и в его кабинете было темно. Какое-то время он стоял в нерешительности. Ему очень не хотелось откладывать на завтра решение этого вопроса. И он решил пойти к профессору домой. Но тут его остановила старшая сестра Ра Хигён.

— Как хорошо, что я вас встретила. Вас разыскивал профессор и просил передать эту записку, — сказала она, вынимая из халата бумажку.

Дин Юсон поблагодарил сестру и, развернув записку, прочел: «Сегодня приедет Гванчжэ. Заходите вечером, думаю, что вам будет приятно с ним встретиться. Хо Герим».

С младшим сыном профессора Дин Юсон подружился еще в Сеуле, бывая в их доме. С ним он сошелся сразу, не то что с его старшим братом, Хо Сончжэ.

Двадцать девятого июня 1950 года, на второй день после освобождения Сеула, Дин Юсон пришел на призывной пункт, чтобы записаться в добровольческую армию Тут он и встретил Хо Гванчжэ, тоже проходившего формальности, связанные с вступлением в армию. Хо Гванчжэ направили на передовую, а Дин Юсона — в военно-полевой госпиталь, в котором работал Чо Гёнгу. С тех пор они не виделись.

Дин Юсон пошел к профессору на улицу Сомун. У вхсща его радостно встретил Хо Гванчжэ, выбежавший ему навстречу.

— Как я рад, что вы пришли. Мне сказали, что вы должны быть у нас, и я с нетерпением ждал вашего прихода.

Хо Гванчжэ возмужал, но это был все тот же пылкий юноша, каким помнил его Дин Юсон.

— А ты ничуть не изменился… — Дин Юсон крепко пожал юноше руку.

— Ну, пришел наконец. Проходи же. Я уж и не чаяла тебя увидеть, говорят, что тебя теперь не вытащить из больницы, — добродушно встретила Дин Юсона жена профессора, выходя из кухни и вытирая о передник руки.

Дин Юсон и Хо Гванчжэ прошли в кабинет. Неожиданно там оказался Рё Инчже, он играл с профессором в шашки.

— Поздновато однако же. Ну входите, входите. Я решил, что вам будет приятно встретиться с сыном.

Дин Юсону не терпелось заговорить с профессором о своей идее, но профессор, не отрывая взгляда от шашек, предложил:

— Вы пока побеседуйте с сыном, а мы тем временем доиграем партию.

Дин Юсон и Хо Гванчжэ уселись в сторонке.

— Ну, как поживаешь, Гванчжэ? Дает о себе знать ранение? — спросил Дин Юсон. Перед ним сидел пышущий здоровьем парень, которого когда-то доставили к нему в госпиталь с тяжелым грудным ранением. Тогда не верилось, что ему удастся выкарабкаться.

— Все хорошо. Будто никогда ничего и не было.

— Ну, я рад за тебя. Недавно в Пхеньяне виделся с Чо Гёнгу и с Гу Бонхи. Весь вечер говорили о тебе. Она все такая же живая, энергичная. Скоро, наверное, переберется поближе к тебе. Она хочет работать в нашей клинике.

— Да, я знаю, она мне писала об этом. — Хо Гванчжэ от смущения покраснел.

— Прелестная девушка! Прямо-таки красавица, — внезапно подал реплику профессор. Он хоть и играл в шашки, но, видимо, прислушивался к беседе друзей.

Воспользовавшись этим, Дин Юсон хотел было уже завести разговор о мучившей его проблеме, но профессор опередил его. Он, казалось, интуитивно чувствовал желание Дин Юсона поговорить с ним.

— Мне передавали, что вы с головой ушли в какие-то исследования. Похоже, остались верны своей студенческой страсти.

— Пока ничего серьезного… Только мечты… Но я… — Дин Юсон бросил взгляд в сторону Рё Инчже. — Меня сейчас волнует одна проблема, от решения которой, может, будет зависеть полное выздоровление Хван Мусона.

— Полное выздоровление? Это каким же образом?

Тон, каким был задан вопрос, покоробил Дин Юсона.

— Я намерен сделать ему пересадку губчатой кости, обладающей, как известно, высокими восстановительными свойствами.

— Что? Губчатой кости? — Профессор удивленно поднял брови.

— Еще когда я работал в военно-полевом госпитале, в моей практике был случай пересадки губчатого вещества раненому с дефектом черепа. Я считаю возможным этот метод применить и в данном случае. — И Дин Юсон подробно рассказал о сделанной им в свое время операции.

По мере того как Дин Юсон рассказывал, у профессора вытягивалось от изумления лицо.

— Трудно поверить в то, что вы рассказали. Как это у вас все просто получается. Но ведь здесь и не пахнет наукой.

— Профессор, но я еще тогда обнаружил, что губчатое вещество после пересадки превращается в компактное костное вещество.

— Ну нет, этого я не могу понять. А потом, не путайте череп с ногой. К тому же у Хван Мусона обширный дефект кости. До сих пор больные с таким дефектом считались неизлечимыми. Ну а если заняться только Хван Мусоном, как же быть с другими больными?

— Но, сонсэнним, речь идет не только об одном Хван Мусоне; партия обратилась к нам с призывом вернуть здоровье всем инвалидам войны. Я считаю, что мы должны выполнить этот наказ, чего бы это нам ни стоило.

— Все это так. Неужели вы думаете, что мне незнакомы указания партии? Но если бы можно было с помощью губчатого вещества вернуть здоровье таким больным, как Хван Мусон, тогда в мире почти не осталось бы калек. А вы оглянитесь! Более десяти лет прошло после окончания второй мировой войны, а сколько их даже в тех странах, где медицина находится на очень высоком уровне. Чем вы можете это объяснить?

— Профессор, выходит, в отношении Хван Мусона мы должны положиться на случай или отнять ему ногу? Я предлагаю иное. Так почему же вы против нового метода? Вы же знаете, что при пересадке компактного костного вещества успешный исход операций составляет не более пятидесяти процентов. Вот я и решил…

— Смешно, он решил, — перебил Дин Юсона профессор. — Решимость хорошая штука. Но я вот дожил до седых волос, не один десяток лет работаю хирургом, постоянно слежу за передовым опытом мировой медицины но впервые встречаю такого смельчака, который берется оперативным путем ликвидировать обширный дефект бедренной кости у больного Хван Мусона каким-то новым методом.

Профессора начало раздражать упорство Дин Юсона, и, чтобы успокоиться, он закурил.

— Дайте мне только время!..

— Юсон, надеюсь, вы не обидитесь, если я изложу вам прописные истины. Неужели вы считаете, что ни я, ни кто другой не знают, что губчатое костное вещество обладает более высокими восстановительными свойствами, чем компактное костное вещество? Об этом все знают. В этом его несомненное преимущество. Но есть и отрицательная сторона — его ограниченная прочность. Именно вследствие последнего губчатое костное вещество нельзя применять в качестве трансплантата при таком обширном дефекте кости, как у нашего больного. Его можно применять лишь как вспомогательное средство при закрытии дефекта, что и делается в передовой зарубежной медицине, — пытался профессор убедить Дин Юсона.

— Сонсэнним, первые результаты, которых я добился, убеждают меня в том, что губчатое костное вещество может быть успешно использовано в качестве трансплантата и при обширных дефектах кости. Я прошу вас разрешить мне эти исследования и пока отложить ампутацию ноги Хван Мусону.

Дин Юсон говорил страстно, даже запальчиво; чувствовалось, что он убежден в своей правоте.

Профессор не отвечал. Его изрезанное глубокими морщинами лицо выражало недовольство.

Дин Юсону хотелось добавить, что его мнение в этом вопросе полностью разделяет и Чо Гёнгу, но он решил, что это не столько убедило бы профессора, сколько усилило бы его раздражение. И он этого не сказал.

Профессор продолжал молчать. Понимая оригинальность высказанной Дин Юсоном идеи, он не верил в возможность осуществления ее на практике.

Видя, что разговор принимает специфически профессиональный характер, Хо Гванчжэ решил уйти. Он сделал прощальный жест рукой Дин Юсону и вышел из кабинета.

И тут заговорил Рё Инчже:

— Товарищ Юсон, наш уважаемый профессор, по-моему, совершенно прав. Допустим, мы отложим по вашему настоянию ампутацию. Тогда Хван Мусон должен лежать у нас и ждать какого-то чуда — когда завершатся ваши исследования. Но ведь у нас, к вашему сведению, клиника, а не научно-исследовательский институт.

Холодный тон, каким это было сказано, возмутил Дин Юсона. Ему показалось, что в словах Рё Инчже звучит даже насмешка. Он с тревогой ждал окончательного решения профессора.

— Вы прекрасно знаете, — наконец заговорил профессор, — я об этом уже говорил неоднократно, что высоко ценю ваши способности к научно-исследовательской работе, но следует еще раз все хорошенько взвесить, прежде чем начать разработку новой методики. При этом прошу принять во внимание, что многие авторитеты в области восстановительной хирургии пришли к заключению, что губчатая кость как трансплантат не представляет особой ценности. Я со своей стороны не собираюсь мешать вам в вашей исследовательской работе и готов поддержать вас там, где эти исследования могут иметь практическое значение. Ну а операция на черепе, сделанная вами, может, конечно, представлять практический интерес.

Дин Юсон насторожился.

— Хотите вы того или нет, — продолжал профессор, — но наука есть наука, и здесь недостаточно лишь одного страстного желания. Здесь должен преобладать здравый смысл и убедительные научные доказательства. Подумайте еще раз об этом. Надеюсь, вы меня правильно поняли?

Последние слова профессора хотя и обнадеживали, однако не настолько, чтобы считать вопрос решенным. И Дин Юсон сидел нахмурившись.

«Убедительные научные доказательства… одного страстного желания недостаточно…» — мысленно повторял Дин Юсон слова профессора. Разумеется, отмахнуться от них было нельзя, надо все еще раз взвесить. «Может, моя решимость вызвана исключительно лишь заботой о Сор Окчу и Хван Мусоне? — анализировал Дин Юсон свою настойчивость. — Но должен же я вылечить их!»

Дин Юсон поднялся.

— Ну как, написали письмо Сор Окчу? — В голосе профессора уже звучали примирительные нотки.

— Только вчера, все никак не мог собраться.

— Долго собирались. Для писем нужно находить время, как бы ни был человек занят.

— Я хотел бы съездить к ней в госпиталь…

— Это похвально. Как бы нам лучше это организовать, а, доктор Рё?

— Следует подумать. Не так все просто. Конечно, для доктора Юсона эта поездка очень важна, но ведь он сейчас занят подготовкой Хван Мусона к операции. Повременим немного и через несколько дней вернемся к этому вопросу, — изрек Рё Инчже.

— Да, пожалуй. Сор Окчу, конечно, нужно навестить, но не следует забывать о главном — о работе, — более деликатно отказал профессор.

После этого тягостного разговора Дин Юсону больше не хотелось здесь оставаться, и он, попрощавшись, покинул дом профессора.

Тяжелой походкой, опустив голову, вошел Дин Юсон в больничный сад и остановился перед снеговиком, у которого уже успела отвалиться правая рука. Он принялся ее прилаживать, но у кего ничего не получалось. После дневной оттепели вечером резко похолодало, снег затвердел и никак не слеплялся. В конце концов он бросил это занятие и расстроенный направился к себе.

«Что же мне теперь делать? — спрашивал себя Дин Юсон, мысленно возвращаясь к разговору с профессором. — Неужели Сор Окчу и Хван Мусон навсегда должны остаться калеками?!»

В ординаторскую вошел Мун Донъир, он только что закончил вечерний обход больных.

— Что с вами, доктор Юсон? Вы чем-то расстроены? — с беспокойством спросил он, посмотрев на Дин Юсона.

Дин Юсон рассказал ему все, ничего не скрывая: хотелось излить кому-то душу.

— Самое главное — не отчаивайтесь и начинайте исследования. Наши молодые врачи верят вам.

— Спасибо, Мун Донъир.

С этим врачом Дин Юсону было легко, он ему внушал доверие. Во время войны Мун Донъир с третьего курса мединститута был призван в армию и назначен начальником медсанбата. В студенческие годы он играл в институтской футбольной команде центральным нападающим. За его прямой характер, за его собранность и целеустремленность все в клинике называли его «центрофорвард». Это был хороший врач, на голову выше многих других, его очень ценил профессор. Мун Донъир чем-то напоминал Дин Юсону Чо Гёнгу, ему лишь не хватало той сдержанности, какой отличался Чо Гёнгу, да, пожалуй, и жизненного опыта последнего. Но своим стремлением ко всему новому, своей нетерпимостью к рутине и застою они походили друг на друга.

Дин Юсон решил обо всем написать Чо Гёнгу и взялся за перо.

3

Уже второй день не переставая шел снег.

Было воскресенье, и Дин Юсон встал позднее обычного. Он зашел в столовую, позавтракал и, вернувшись, сидел в комнате один, глядя в сад, где крупными хлопьями падал на деревья снег. Под тяжестью снега ветви яблонь и хурмы поникли, а виноградные лозы были вовсе засыпаны снегом. С черепичной крыши свисали сосульки.

Когда же кончится этот снег! На яблоне, в центре сада, сидела сорока, как бы раздумывая, чем бы ей поживиться в этой снежной пустыне. Дин Юсон задержал взгляд на этой яблоне. На стволе дерева четко виднелся след от снаряда, и в том месте уже началось гниение.

Дин Юсон смотрел на искалеченное дерево и вспоминал вчерашний разговор с профессором. А что, если действительно его планы построены на песке?

А снег все шел, и все вокруг уже было покрыто снегом. И только невеселые думы врача, казалось, не хотели скрываться под белым покрывалом.

Занятый своими мыслями, Дин Юсон не слышал, как открылась дверь и вошел Хван Мусон.

— Товарищ Хван?

Еще вчера Дин Юсон глубоко верил в свои планы, эту уверенность он вселил и в Хван Мусона. Окрыленный этой верой, он даже написал письмо Сор Окчу и горел нетерпением как можно скорее увидеть ее. И вот все рушилось. Он даже не старался скрыть от Хван Мусона свое мрачное настроение.

— Товарищ военврач, вы знаете, письмо-то, что я отправил Сор Окчу, вернулось обратно. — Он вынул из кармана письмо и положил его перед Дин Юсоном.

— Что? — как бы очнувшись, спросил Дин Юсон. Он взял письмо. На конверте была справка почтового отделения: «Адресат выбыл».

Ему будто что-то сдавило грудь: и тут неудача!

— А вот это письмо пришло из госпиталя. Тут вот сказано, что Сор Окчу при выписке не оставила адреса, сказала, что ей некому писать. Так и уехала.

Настроение у Дин Юсона испортилось окончательно.

— Вот характер! Кремень! — не то одобряя, не то осуждая девушку, сказал Хван Мусон.

— Да, но она не подумала о своих товарищах, — машинально ответил Дин Юсон. Все кончено, где ее теперь искать? А он так хотел встретиться с ней!

— Я постараюсь узнать ее новый адрес.

Дин Юсон не ответил.

— Товарищ военврач, а помните, как она пела? Особенно про хризантему, когда мы выходили из окружения?

— Конечно, помню. Эта песня будто сложена про нее, — оживившись, ответил Дин Юсон.

— И то правда.

Дин Юсон хорошо помнил все, что тогда произошло. Вслед за отступающими частями военно-полевой госпиталь добрался до Енчжуского рубежа. Дин Юсон и Сор Окчу были срочно вызваны к главврачу. Им был дан приказ доставить в тыл восемьдесят раненых. Пожалуй, такое ответственное задание Дин Юсон получал впервые. Справится ли он с ним? И когда главврач спросил его об этом, за Дин Юсона ответила Сор Окчу. «Мы выполним задание, я помогу товарищу Дин Юсону», — твердо заявила девушка.

Дин Юсон постоянно ощущал бескорыстную поддержку Сор Окчу. Но еще лучше он узнал ее на Нактонганском рубеже, когда ранили Хван Мусона и когда Сор Окчу решительно воспротивилась ампутации. С тех пор она буквально стала для него незаменимым человеком, с мнением которого он всегда считался.

На память пришел разговор, который произошел между ними, когда они возвращались от главврача.

«Ну вот, поедем вместе!» — не скрывая своей радости, сказал Дин Юсон.

«Да, так уж получилось», — смущенно ответила девушка.

«Окчу, вы всегда меня поддерживали в трудную минуту. Теперь я снова прошу вас помочь мне справиться с этим заданием».

«Я сделаю все, что в моих силах. Я понимаю, это очень важное задание».

«Смогу ли я когда-нибудь отплатить вам за вашу доброту?»

Дин Юсон с неподдельным восхищением смотрел на Сор Окчу. До чего же она красива! Он чувствовал, он видел в ее глазах зарождавшуюся трепетную любовь и не мог оторвать от девушки взгляда.

Они шли взявшись за руки, говорили о госпитальных делах, о будничных заботах, о предстоящем задании, говорили обо всем, но только не о том сокровенном, что волновало их обоих и что они не смели сейчас открыто высказать.

Неожиданно Сор Окчу высвободила руку и побежала на вершину сопки, усыпанной полевыми хризантемами; казалось, что кто-то накрыл вершину пышным розовым покрывалом.

Сор Окчу рвала цветы, вдыхала их аромат и напевала свою любимую песенку. Дин Юсон поднялся вслед за девушкой. Какая удивительная картина! Он тоже стал рвать цветы и передавать их Сор Окчу. Беря от юноши цветок, девушка каждый раз прижимала его к груди.

Счастливые и взволнованные, с охапкой цветов, они вернулись в отряд. Сор Окчу тут же стала раздавать цветы раненым.

И вот тогда по просьбе бойцов Сор Окчу спела песню о полевой хризантеме.

На сопке пустынной Одиноко расцвела хризантема.

Ветер жестокий и иней холодный Треплют и холодят ее.

Но стойко она красуется На радость души моей.

О хризантема, хризантема,

Ты и в моем сердце цветешь.

Дин Юсон очнулся от воспоминаний.

— Товарищ Хван! — начал он взволнованно. — Вы намерены выполнить свое обещание, какое дали вчера?

— Как же я могу отказаться от своих слов?

— Дело в том, что… что метод, который я намерен применить, пока еще не имеет достаточных научных доказательств. Однако исследования я все равно начну.

— Так что же вас беспокоит?

— Мне нужна уверенность, что вы будете ждать, пока исследования не завершатся.

— За меня, доктор, будьте спокойны.

— Еще раз благодарю вас. Верьте, я сделаю все, чтобы вылечить и вас, и Сор Окчу.

— Я верю.

Хван Мусон поднялся и крепко пожал врачу руку.

Проводив больного, Дин Юсон вернулся к себе. Но ему не сиделось, он оделся и вышел на улицу.

4

И сегодня с легким чувством на душе Сор Окчу шла на работу. Снег сыпал всю ночь и прекратился лишь на рассвете. Небо прояснилось. Жилые дома, заводские корпуса, окружавшие поселок сопки, — все было покрыто снегом. Над горизонтом вставало солнце. Отражая его лучи, снег слепил глаза. Прищурившись, Сор Окчу посмотрела вокруг… Все было укрыто белой пеленой — ни пылинки, ни соринки. Воздух холоден и чист.

Сор Окчу была спокойна, словно все ее тревоги и волнения тоже укрылись под снежным покрывалом. Она шла медленно, сильно хромая, осторожно ступая на больную ногу. В одной руке у нее был портфель, в другой — узелок с едой.

Вдруг сзади кто-то окликнул ее. Сор Окчу обернулась. Это была Ли Соён, самая молодая и, по мнению Сор Окчу, самая симпатичная в заводской больнице медсестра. Все звали ее Малышкой. Своей жизнерадостностью и искренностью она походила на Гу Бонхи; может быть, поэтому Ли Соён ей нравилась больше других медсестер.

— Ах, это ты, Соён? — радостно воскликнула Сор Окчу, перекидывая через плечо конец шерстяного шарфа, свесившийся ей на грудь.

— Ох, Окчу, говорят, на рассвете литейщики изловили дикого кабана, и еще: рыбаки ждут обильного улова минтая, ведь снега выпало вон сколько! И вообще, говорят, что в этом году ожидается богатый урожай, — одним духом выпалила Малышка все последние новости. — А что это у тебя в узелке? — спросила она.

— Да так, ничего, — улыбнувшись, ответила Сор Окчу.

За разговором они незаметно подошли к заводской больнице, которая, как и завод, тоже начала функционировать в прошлом месяце. Это было красивое двухэтажное здание, построенное на невысокой сопке, густо поросшей стройными соснами, спускавшимися до самого моря. Своим фасадом здание выходило в сторону завода, а слева от больницы открывался вид на бескрайнее изумрудное море, не замерзающее круглый год.

Больница была рассчитана на сто коек и имела свое операционное отделение. Ее пациентами в основном были заводские рабочие и члены их семей. Кроме того, больница обслуживала рабочих и крестьян близлежащих рыболовецких и сельскохозяйственных кооперативов.

Сор Окчу вошла в комнату для медсестер. Сняв шарф и пальто, надела накрахмаленный и тщательно отутюженный халат и шапочку. От свежего запаха, исходившего от халата, она почувствовала себя бодрее.

Начался рабочий день. Сор Окчу сначала подмела веником вестибюль и коридор, а потом мокрой тряпкой стала протирать пол. Но тут пришли санитарки и отобрали у нее тряпку.

— Ведь слаба еще! Будто мы сами не справимся.

— Это наше общее дело, — ответила Сор Окчу и пошла в операционную. Здесь она осмотрела инструменты после стерилизации. Один скальпель был мокрый, и она насухо его вытерла. Медсестра, готовившая инструменты, покраснела, чувствуя свою оплошность, но Сор Окчу ласково улыбнулась ей и направилась в первую палату. По привычке она аккуратно разгладила складки на покрывале первой кровати. Вбежала Ли Соён — это была ее палата — и стала расправлять складки на всех кроватях. Сор Окчу обошла еще три палаты и только после этого вернулась в комнату для медсестер. Здесь она взяла свой узелок с едой и пошла в четвертую палату.

В этой палате лежала знакомая Сор Окчу, их бывшая соседка тетушка О Ёнсин. До войны она работала с матерью Сор Окчу в одной бригаде. Она лежала с тяжелым переломом ноги уже второй месяц. От длительного пребывания в больнице она захандрила, потеряла аппетит и очень похудела. Кроме того, ее одолевали сомнения, срастется ли у нее нога, сможет ли она нормально ходить.

— Доброе утро, тетушка! — тепло поздоровалась с больной Сор Окчу, войдя в палату. О Ёнсин напоминала девушке ее мать, и ей хотелось хоть немножко облегчить положение больной женщины.

— Никак ты снова пришла? — со страдальческой улыбкой проговорила больная и приподнялась на постели.

Из истории болезни Сор Окчу знала, что у больной пропал аппетит.

— Что же вы, тетушка, ничего почти не кушаете?

— Да вот съела тутошнего немного, но больше не могу.

— Вы должны хорошо питаться. Дома у вас все в порядке, дети учатся хорошо, а сынок даже по хозяйству помогает, была у вас вчера.

— Спасибо тебе, милая.

— Вот покушайте немножко, это домашнее. — Сор Окчу поставила на тумбочку у изголовья больной рисовую кашу, сваренную с фасолью, и кимчхи [7] с ярко-красной приправой.

— Ну, зачем ты это…

— Нужно, чтобы аппетит появился. Может, я не совсем хорошо приготовила…

— Доченька ты моя!.. — Женщина с чувством прижала руку Сор Окчу к своей груди.

— Обязательно покушайте как следует, будете хорошо есть — нога быстрее заживет.

— Милая, как ты похожа на свою мать. — Больная не смогла сдержать слез, вспомнив свою соседку.

…Было это в один из октябрьских дней 1950 года, когда шли ожесточенные бои. О Енсин простудилась и лежала в своей землянке. Рано утром к ней зашла мать Сор Окчу.

«Как, сестра, себя чувствуешь? Вот отведай-ка! Сегодня день рождения моего мужа, я кое-что приготовила».

Она вынула из сумки латунную миску. В миске был чхалтток с молотой фасолью. С каким аппетитом она его поела в тот день! Но О Ёнсин так и не суждено было вернуть миску: вскоре мать Сор Окчу погибла…

О Ёнсин проглотила подступивший к горлу комок и взяла ложку.

— А о ноге, тетушка, не беспокойтесь. Вас обязательно вылечат. Кость срастется, и вы даже не почувствуете, что у вас когда-то был перелом. Только с болезнью нужно бороться.

Сор Окчу привыкла утешать других. Ни единым словом она никому не давала понять, как тяжело ей самой.

У больной по щекам покатились слезы. Она хорошо понимала, как тяжело приходится самой Сор Окчу, но вот находит же в себе силы эта девушка, чтобы еще утешать других.

— Не надо плакать, тетушка, успокойтесь.

— Не буду, не буду, хорошая ты моя. — О Ёнсин взяла руку Сор Окчу и долго ее не выпускала…

На следующий день Сор Окчу, закончив работу, снова зашла в четвертую палату. В палате стояла дочь больной, Мёнхи, которая училась в третьем классе средней школы, в руках у нее был узелок. Сор Окчу, погладив девочку по головке, подошла к больной. Та усадила ее на койку рядом с собой. Мёнхи развязала узелок и вынула до блеска начищенную латунную миску, ту самую, в которой когда-то мать Сор Окчу приносила еду О Ёнсин.

— Ты узнаешь ее?

— Ой, так это же наша миска! — радостно воскликнула Сор Окчу.

— Узнала? Я ее хранила как память. Бери… Теперь ты ее хозяйка.

О Ёнсин рассказала, как она болела, как к ней пришла мать Сор Окчу и принесла ей чхалтток.

— Спасибо, тетушка! Вы мне доставили большую радость: я будто встретилась с мамой. — И девушка крепко прижала миску к груди. Она вспомнила родителей, вспомнила, как счастлива она была, окруженная их заботой, особенно в последние пять лет после освобождения Кореи.

До освобождения Сор Окчу едва удалось окончить начальную школу. В среднюю же она не могла попасть — платить за учение было нечем: отец был простой рабочий. И Сор Окчу вынуждена была пойти работать. И только в год освобождения она поступила в среднюю школу, которая открылась в их уезде. А как радовался отец, провожая в школу дочь, одетую в новенькую форму.

«Учись, дочка, учись хорошо, ты должна xopoi 0 учиться, чтобы потом принести пользу родине».

Ей казалось, что она слышит и сейчас эти простые отцовские слова.

Сор Окчу очень трогало, что односельчане хранят добрую память о ее родителях. Она не должна запятнать эту память, надо жить так, чтобы не было стыдно смотреть людям в глаза.

5

Сегодня было воскресенье — день, когда нет ни лекций, ни операций, ни обходов больных.

Профессор Хо Герим рано утром пришел в свой кабинет и удобно устроился в кресле.

Его монография находилась в стадии завершения, и ему хотелось привести в систему свои исследования в области трансплантации кожи.

Еще в Южной Корее он частным образом начал исследования в этой области, но в условиях марионеточного режима и американской оккупации у него не было достаточно средств для серьезной исследовательской работы. Он был вынужден прервать свои исследования и только после перехода на Север возобновил их.

У него была заветная мечта — всецело заняться восстановительной хирургией, в частности косметическими пластическими операциями. До сих пор специалисты в области восстановительной хирургии уделяли внимание главным образом восстановлению функций конечностей безотносительно к степени и характеру их дефектов. В этом направлении и были сделаны замечательные открытия, вписавшие немало ярких страниц в историю медицины. Эти открытия охватывали обширные области, касающиеся не только восстановления функциональной деятельности скелета, суставов, но и затрагивающие также деятельность нервной, кровеносной и других систем.

А профессор Хо Герим избрал объектом своих исследований пересадку кожи при проведении косметических операций.

Работа в общем продвигалась успешно, но в последнее время что-то у него не ладилось.

Часа два просидел он в раздумье, потом встал и с сигаретой во рту подошел к окну. Его снова охватило какое-то беспокойство. Оно неоднократно возвращалось к нему с тех пор, как его ученик Дин Юсон предложил новый метод в лечении костных повреждений.

Профессор попытался сравнить значение проблемы, которой предлагал заняться Дин Юсон, с тем, чем занимался в настоящее время он сам. Сомнений не было: исследования Дин Юсона явно более актуальны, чем его занятия косметическими операциями. В случае успешного исхода экспериментов Дин Юсона можно будет полностью решить вопрос о возвращении в строй инвалидов войны, страдающих дефектами конечностей, принимая во внимание, что таких инвалидов не так уж мало. Значит, успешный исход исследований Дин Юсона имел бы не только теоретическое значение, но и практическое. Свои же исследования профессор считал менее значительными. Однако его самолюбие как ученого мешало ему остановиться на полпути.

«Мои исследования по трансплантации кожи основаны на прочной научной базе, хотя в практическом плане и не имеют такого огромного значения, как исследования Дин Юсона, зато последние лишены пока убедительной научной аргументации», — размышлял профессор.

Хо Герима, конечно, очень привлекала значительность исследований Дин Юсона. И чем больше он о них думал, тем меньше получал удовлетворения от собственной работы. Возможно, эта неудовлетворенность и была причиной того, что работа продвигалась не так быстро, как ему хотелось бы.

Да, он не поддержал Дин Юсона, но где-то в глубине души он был на его стороне. Вот эта раздвоенность и выбивала профессора из колеи.

Профессору было хорошо известно, что, несмотря на официальный отказ поддержать его идеи, Дин Юсон дни и ночи проводит в лаборатории за опытами, и это обстоятельство еще более вызывало у профессора недовольство собой. Кажется, он снова поступил не так, как следовало бы. Как тогда в Сеуле. И он вспомнил, как в первый день после освобождения Сеула к нему пришел уже одетый в военную форму Дин Юсон и предложил ему тоже пойти в армию, в один из военно-полевых госпиталей, уже переполненных ранеными. Но Хо Герим, не желавший брать ни ту ни другую сторону, тогда не принял предложения своего ученика. И огорченный Дин Юсон ушел, не получив сколько-нибудь вразумительного ответа.

А чем сейчас лучше его поведение? Разве он не огорчил, по существу, Дин Юсона своим отказом поддержать его идею? А ведь Дин Юсон приходил к нему за поддержкой! Совесть ученого подсказывала ему, что он не должен быть сторонним наблюдателем исследовательской работы своего ученика. Пусть идея Дин Юсона не имеет под собой пока достаточной научной аргументации, но она нова и, возможно, найдет практическое применение. Разве этого не достаточно, чтобы его поддержать — хотя бы из чувства простого гражданского долга, перед которым должны отступить на задний план личные интересы?

Профессор, разумеется, тоже считал, что проблема инвалидов войны требует быстрейшего решения. Более того, в развитии отечественной восстановительной хирургии наступил критический момент, и он как ученый должен принять ответственное решение. В противном случае может случиться, что он покроет свою седую голову позором, который потом ничем не смоешь.

Профессор Хо Герим, фактически отклонив предложение Дин Юсона, теперь раскаивался в этом. И с этим запоздалым чувством раскаяния он решил зайти в лабораторию, где работал и фактически жил Дин Юсон.

Войдя в лабораторию, профессор от неожиданности остановился: какая-то девушка в белом халате и кокетливо надетой белой шапочке вместе с Дин Юсоном оперировала кролика.

«Кто это? Ни в клинике, ни в институте я, кажется, ее не видел», — в недоумении подумал профессор.

Увлеченные работой, Дин Юсон и девушка не замечали профессора, а он все силился вспомнить, где же он встречал эту девушку, и внимательно разглядывал ее.

От стройной фигуры девушки, от ее миловидного лица, на котором черным жемчугом блестели живые глаза и играла улыбка, веяло молодостью. Кажется, он все-таки уже видел эту девушку — но где?

Он тихо подошел к занятым операцией врачам и поздоровался.

Те, прекратив свое занятие, дружно ответили на его приветствие.

— Продолжайте, пожалуйста, я зашел просто так, посмотреть, чем вы тут занимаетесь.

— Познакомьтесь, профессор: это наш новый врач, Гу Бонхи. Она получила направление в наше отделение, приехала только сегодня утром. Поэтому не успела вам представиться. Ведь сегодня выходной день, — сказал Дин Юсон, не выпуская из рук скальпеля.

— Добрый день, уважаемый профессор. — Гу Бонхи склонилась в поклоне.

— Гу Бонхи? — задумчиво повторил профессор. Он вдруг вспомнил, что это имя часто упоминалось в разговоре Дин Юсона с Хо Гванчжэ у них дома.

— Сонсэнним, вы не узнаете эту девушку? — спросил Дин Юсон. — Это ведь та самая Гу Бонхи, которая приходила к вам вместе с Чо Гёнгу в день освобождения Сеула. Это ей обязан своим спасением ваш сын.

— Как же, как же. Вспомнил… Но чем это вы здесь заняты, товарищ Юсон? — Профессор лукаво посмотрел на врача. — А гостей, кстати, надо принимать не так буднично. А еще говорите, что воевали вместе.

— Так ведь сегодня…

— Уважаемый профессор, какая же я гостья? — перебила девушка Дин Юсона, выручая его.

— Ну ладно, пока оставим этот разговор, заканчивайте операцию, а потом и поговорим. — Профессор стал внимательно наблюдать за действиями врачей. Сама операция была простой, но его удивило профессиональное мастерство нового врача. Вот уж не скажешь, что это молодой специалист, только что окончивший институт. Так умело может оперировать врач, имеющий большой опыт работы в военно-полевом госпитале. Профессор был восхищен энергичными, безукоризненно точными движениями Гу Бонхи.

После операции профессор похвалил девушку.

— Я очень рад, что в вашем лице наша клиника приобрела такого квалифицированного врача, — сказал он и пригласил их с Дин Юсоном к себе в кабинет.

Там он усадил их на диван и сам сел рядом.

— Сонсэнним, Гу Бонхи хочет в дальнейшем специализироваться в области пластических операций. Она очень надеется на вашу помощь, — сказал Дин Юсон.

— Что ж, похвально. Это больше всего подходит женщине. Здесь требуются высочайшая точность и виртуозное мастерство. Желаю вам успехов на этом пути.

Гу Бонхи произвела на профессора самое приятное впечатление, и ему захотелось узнать о ней побольше.

— Откуда вы родом?

— Я родилась здесь, на Привокзальной улице.

— Выходит, домой вернулись? А родители у вас живы?

— Только мама. Отец погиб на фронте.

— Я вам глубоко сочувствую. А маму берегите.

Как-то странно почувствовал себя сейчас профессор.

Он поднялся и стал неторопливо ходить по кабинету. Кажется, эта девушка значит для него гораздо больше, чем просто новый врач, поступивший в клинику. Где-то в подсознании он вдруг представил ее рядом со своим сыном, ведь они, кажется, знакомы. А что, если она войдет в их семью? Что ж, вполне возможно.

— Товарищ Юсон, я ведь без всякой цели заходил к вам в лабораторию, — обратился он к Дин Юсону, — ну а есть ли у вас какие-нибудь успехи? — Голос профессора звучал ровно, но в то же время и заинтересованно. И действительно, профессора интересовали опыты по пересадке губчатой костной массы.

— У одного кролика все вроде идет нормально, а вот у другого, кажется, не получилось.

Дин Юсон принес журнал исследований и показал рентгеновские снимки профессору.

— Как и в случае с больным с дефектом черепа, я вот этому сделал пересадку губчатой кости.

— Понятно, — профессор не отрываясь смотрел на снимки, — но шов еще не зарубцевался.

— Пока не время.

— Но сможет ли такое сращение выдерживать нагрузки потяжелее, скажем вес человеческого тела.

Дин Юсон ничего не ответил.

— Давайте посмотрим вашего благополучного кролика, — сказал профессор и, захватив какой-то справочник, провел Дин Юсона и Гу Бонхи в виварий.

Дин Юсон извлек кролика из клетки и стал давать профессору подробные разъяснения.

— В конечном счете основная цель — добиться прочности губчатой кости, — выслушав Дин Юсона, сказал профессор. — К сожалению, в своей практике мне не приходилось видеть такую кость. Вот я тут захватил один справочник, он недавно опубликован за рубежом. В нем даются подробные описания методов лечения дефектов кости и суставов. Я сделал кое-какие пометки; ознакомьтесь — возможно, они окажутся для вас полезными. — И профессор протянул Дин Юсону справочник.

— Спасибо, профессор.

— Но не слишком изнуряйте себя работой. Здоровье вам еще пригодится. Желаю удачи.

— Благодарю вас.

Профессор хотел еще что-то спросить о Сор Окчу, но посчитал неудобным в присутствии нового врача узнавать какие-либо подробности.

Тепло простившись с врачами, профессор вернулся к себе. Настроение у него значительно улучшилось.

Он взялся за рукопись…

Глава четвертая

1

На заочном отделении института близилась к концу экзаменационная сессия. Однажды после сдачи очередного экзамена Сор Окчу решила вместе с товарищами прогуляться по парку на горе Сунамсан.

Студенты тесным кольцом окружили Сор Окчу. Им нравилась эта скромная, отзывчивая девушка с доброй улыбкой на красивом лице. А когда они узнали, сколько ей пришлось испытать на своем коротком веку, они с еще большей теплотой и уважением стали относиться к ней.

Сор Окчу никогда не любила говорить о своих фронтовых делах, и только когда ее уж очень настойчиво упрашивали, она кое-что рассказывала. Но чаще о себе молчала. А вот о своих боевых товарищах говорила подробно и увлеченно. О Дин Юсоне она старалась не вспоминать, это было для нее мучительно.

Сор Окчу шла в окружении студентов, а все ее мысли были устремлены к крошечному домику, приютившемуся у подножия горы Сунамсан. В этом домике жила мать Дин Юсона. Когда Сор Окчу лежала в госпитале для инвалидов войны, мать Дин Юсона часто навещала девушку, а позже, приезжая на сессию, Сор Окчу сама непременно проведывала старушку. Но это было раньше, когда Сор Окчу еще надеялась вылечить ногу.

Теперь же, как она считала, положение изменилось — ей уже никогда не избавиться от своего увечья. И мысль о том, что она где-нибудь может встретиться с Дин Юсоном, приводила ее в ужас. Чтобы избежать даже случайной встречи, она не сообщила его матери, что вернулась в родной поселок, и во время этой сессии решила не заходить к ней.

Но что это?! Им навстречу в простенькой белой кофточке и серой юбке шла мать Дин Юсона! И Сор Окчу вдруг почувствовала, что все это время ей хотелось уви деться с этой женщиной, что она скучала по ней. Но тут же мелькнула мысль: а что, если мать уже встретилась с сыном и они живут вместе?

Сор Окчу не знала, как ей поступить, а мать Дин Юсона уже узнала ее и радостно окликнула:

— Окчу, милая!

— Матушка!.. — О, как хотелось Сор Окчу сейчас прижаться к груди этой женщины! Но она воздержалась, понимая, что плохо поступила, не оставив ей своего адреса.

Старушка, нежно глядя на девушку, взяла ее за руку, и они вместе подошли к стоявшей в тени скамейке.

— Как поживаете, матушка? — тихо спросила Сор Окчу. С ее лица еще не сошло смятение, вызванное внезапной встречей.

Мать Дин Юсона еще заметнее поседела, лицо у нее осунулось, и от этого морщины казались более глубокими.

— Да все по-старому, — ответила старушка. — Ну а ты? Почему не известила меня, что выписалась из госпиталя? Я была там в январе, но мне сказали, что ты уехала, а куда — неизвестно. Разве можно так? — выговаривала девушке мать Дин Юсона, и трудно было понять, то ли она рада неожиданной встрече, то ли осуждает девушку за внезапное исчезновение. Но нет, не осуждение звучало в голосе старой женщины. Она сама очень переживала за Сор Окчу; и дело было не в том, что девушка уехала, не оставив адреса. Она догадывалась, почему Сор Окчу решила не давать о себе знать: ведь та навсегда осталась калекой. И в сердце старушки не было ни капли обиды на Сор Окчу за то, что во время этой сессии она не навестила ее.

— Простите меня, матушка. Так уж получилось, но я вам все как-нибудь расскажу.

Сор Окчу силилась улыбнуться, но улыбки не получилось. Разве сможет она когда-нибудь рассказать матери Дин Юсона о своих переживаниях, о всех тревогах и сомнениях, охвативших ее при выписке из госпиталя?

— Ну а как твоя нога?

— Прошу вас, не надо об этом… — Сор Окчу было трудно разговаривать на эту тему: зачем ворошить душевную рану, ни к чему это.

— Где же ты была все время после выписки из госпиталя, как жила?

— Я вернулась домой, там работаю в заводской больнице.

— Да как же ты можешь работать в таком состоянии?

— Матушка, прошу вас…

— Понимаю: тебе трудно. А когда ты приехала на сессию?

— Скоро месяц будет.

— И за целый месяц не смогла зайти ко мне?

Сор Окчу ничего не ответила.

— А куда вы идете?

— Да вот вышли погулять по парку.

— А заглянуть к старухе небось не думала? — В голосе женщины все-таки послышалась обида. — Может, зайдешь сейчас? — Старушка выжидательно посмотрела на девушку.

— Но мы с товарищами договорились сфотографироваться…

Сор Окчу заколебалась, но подошедшие студенты посоветовали ей пойти, сказали, что сфотографироваться они смогут и завтра.

Сор Окчу и мать Дин Юсона пошли рядом. Девушка изо всех сил старалась как можно меньше хромать, но это ей не удавалось. Чтобы лучше слышать свою спутницу, Сор Окчу часто останавливалась и тогда, опираясь на здоровую ногу, давала отдых больной. Мать Дин Юсона это заметила и стала поддерживать девушку.

— Ничего, матушка, я сама.

Какое искреннее участие проявляет к ней мать Дин Юсона, подумала Сор Окчу. И сейчас, и в госпитале. И тогда, когда они вместе пробирались на Север. И как-то теплее стало у Сор Окчу на душе.

— О-о-ох! И все из-за этих проклятых американцев, — вздохнула женщина.

Сор Окчу внезапно вспомнила, что в прошлом году Дин Юсон заезжал в Хаджин. Почему ему пришла эта мысль? Может, ее подсказала ему его мать? Тогда, наверное, они сейчас живут вместе? Это предположение заставило Сор Окчу насторожиться. Она замедлила шаг и наконец остановилась. Мать Дин Юсона вопросительно посмотрела на девушку.

— Матушка…

— Что с тобой, Окчу? — забеспокоилась старушка, видя, что девушка изменилась в лице.

— Матушка, я к вам зайду попозже. Мне все-таки нужно вернуться к товарищам, мы обязательно должны сфотографироваться сегодня.

Сор Окчу собрала всю свою волю, чтобы спокойно произнести эти слова: она искала предлог, чтобы избежать возможной встречи с Дин Юсоном.

— Но ведь твои товарищи сказали, что можно будет сняться и завтра. Ты что-то говоришь не то. — В голосе старушки послышалось недоверие.

— Завтра такого случая не представится. А я, как только сфотографируюсь, сразу приду к вам.

— Это правда? Ты придешь?

— Да сразу, как только сфотографируюсь.

— Смотри, обязательно заходи. — Глаза женщины выражали настойчивую просьбу.

Они расстались. Сор Окчу шла с трудом, больная нога стала чувствительно напоминать о себе, она неприятно ныла. И угрызения совести не давали покоя. Как жестоко она поступила! Зачем обидела эту добрую старушку, которая всегда радовалась встрече с ней и готова была поделиться последним куском хлеба? Почему она так бессердечно обошлась с ней?

«Нет, нет, я не должна больше видеть ее, ведь я тогда неминуемо встречу там Юсона. Но если я сейчас расстанусь с ней, тогда, быть может, уже больше никогда ее не увижу». Сор Окчу в растерянности оглянулась. Мать Дин Юсона по-прежнему стояла там, где они расстались, и смотрела ей вслед.

Сор Окчу слабо помахала рукой: мол, не стойте, идите домой.

Студенты сфотографировались, Сор Окчу отошла в сторонку, села на газон и с грустью посмотрела на домик, прилепившийся к подножию горы. Она пыталась успокоить себя: ну что ж такого, если она не зайдет к старушке? Но перед глазами все время стоял ее образ. Мать Дин Юсона как бы спрашивала снова: «Это правда? Ты придешь?»

«Ну а если мать до сих пор не встретилась с сыном? Если все время она жила в одиночестве? Как же ей тогда тяжело одной, да еще в постоянной тревоге за сына! Ну хорошо, я не могу быть рядом с Дин Юсоном, но мать-то должна с ним встретиться, чтобы в конце концов успокоиться. Да, вероятно, они еще не встретились! Иначе она обязательно хоть словечком обмолвилась бы об этом».

Сор Окчу стремительно встала. «Я должна рассказать ей все, что сама знаю о Дин Юсоне», — твердо решила девушка.

Она вышла из парка и вскоре была возле домика старушки. От игравших неподалеку ребятишек она узнала, что мать Дин Юсона все время жила одна, и Сор Окчу немного успокоилась.

Девушка осторожно вошла во двор. Перед входом, на приступке, стояли комусины[8].

— Матушка! — позвала Сор Окчу.

Мать Дин Юсона вышла ей навстречу.

— Заходи, милая, пришла-таки. — Она повела девушку в дом. В комнатах было чисто и опрятно, даже трудно поверить, что здесь живет одинокий старый человек. — Садись вот сюда, поближе к очагу. Я уж было подумала, что не придешь. А сфотографироваться успела? — Старушка никак не могла прийти в себя от радости, что девушка все-таки сдержала слово. Она все время беспокоилась, что Сор Окчу не придет, и корила себя, что зря отпустила ее.

— Успела, матушка, успела, — ответила Сор Окчу.

— Ну а когда у тебя заканчиваются экзамены? Когда домой собираешься?

— Дня через два-три.

— Ну тогда поживи эти дни у меня.

Сор Окчу промолчала. Она все-таки не решалась открыться и назвать причину, почему не может долго оставаться в этом доме.

— У меня тебе будет спокойно, отдохнешь немножко. Ты хоть молчишь, да я знаю, что у тебя на душе творится. Не переживай, вылечат тебе когда-нибудь ногу. Ну а коль не смогут, так, как говорится, не в ногах душа, — успокаивала старушка Сор Окчу, а у самой слезы подступали к глазам.

— Матушка!.. — начала Сор Окчу, но мать Дин Юсона ее перебила:

— Человек не должен терять веры. Я верю, что и Юсон найдется! Мы еще будем счастливы… Только бы нашелся…

— Матушка, а мне кое-что известно о Юсоне, — сказала чуть слышно Сор Окчу.

— Тебе?

— Да.

— Что же тебе известно? Где он?

— Этого я не знаю. Мне сказали, что прошлой осенью после демобилизации он по пути в Пхеньян заезжал в мой родной поселок.

— К тебе домой?

— Да, это сказал мне мой земляк, когда после госпиталя я вернулась домой.

И Сор Окчу рассказала все, что узнала о Дин Юсоне от Ди Рёнсока.

— Так ты не знаешь, где сын? — В голосе старушки слышалось разочарование.

— Не знаю, но в Академии медицинских наук работает Чо Гёнгу, с которым мы вместе служили в военно-полевом госпитале. Возможно, он знает, где теперь Юсон.

Сор Окчу дала старушке адрес Чо Гёнгу, тот, что ей сообщил профессор Хо Герим.

— Почему же ты сама не написала ему?

Сор Окчу не ответила.

— Эх, Окчу, Окчу! Не хотела я, но все-таки придется мне высказать тебе все, что я думаю, — решительно сказала мать Дин Юсона и ближе подсела к девушке. — Когда в последний раз я была в госпитале, мне сказали, что ты уехала и не сказала — куда, а приезжая сюда на сессию, ты избегала меня. Думаешь, я не знаю — почему? Прекрасно знаю. Ты вбила себе в голову глупую мысль, что не должна видеться со мной. А мне обидно. — Старушка говорила спокойно, но твердо.

Сор Окчу сидела молча, низко опустив голову, ее хрупкие плечи вздрагивали. Через некоторое время она вытерла глаза и подняла голову.

— Спасибо вам, матушка, я вас никогда не забуду. А сына своего вы должны найти обязательно, и я помогу вам, — сказала она.

— А почему ты не отвечаешь на мой вопрос?

Сор Окчу опять промолчала.

— Эх, Окчу! Ведь ты одинока. Давай будем жить вместе. Здесь есть больница, где ты могла бы и работать, и лечиться, здесь и твой институт.

— Матушка, я не могу уехать из своего поселка, — овладев собой, наконец сказала девушка. — Я должна работать там, чтобы выполнить свой долг.

— А, по-твоему, здесь, живя со мной, ты не сможешь выполнить свой долг?

— Нет, правда, я не должна покидать свой поселок.

— Ну что ж, если не можешь ты остаться здесь, тогда я перееду к тебе. — Мать Дин Юсона сказала это так решительно, что сомнений быть не могло: она сдержит свое слово.

Ради Сор Окчу старушка была готова на все, но не из жалости к девушке и не только потому, что эта девушка и ее сын любили друг друга, — в Сор Окчу она видела славную дочь своей Родины, которая на полях сражении не щадила жизни, спасая раненых бойцов. Для нее Сор Окчу стала такой же родной, как ее сын Дин Юсон.

Сор Окчу растерялась. Она решила больше не таиться, не причинять боль близкому человеку, а рассказать все, ничего не скрывая.

— Матушка, простите меня, я вам все сейчас расскажу. Я… — Сор Окчу тяжело вздохнула и, запинаясь, сбивчиво рассказала о своих переживаниях.

Она говорила о своем увечье, о том, что из-за него она решила больше никогда не встречаться с Дин Юсоном, ибо она считала, что Дин Юсон — талантливый хирург, что перед ним сейчас открыты широкие горизонты для научно-исследовательской работы, что ему необходимо много работать, чтобы осуществить свою мечту — помочь инвалидам войны в излечении их недугов, и что поэтому рядом с ним всегда должен быть физически здоровый, полный сил человек, способный во всем оказывать ему помощь.

— Вот почему я твердо решила незаметно уйти, не искать встреч с ним и уехать в свой родной поселок, — закончила Сор Окчу свою исповедь.

— Я понимаю тебя, но все же ты поступаешь неразумно, — упрекнула девушку мать Дин Юсона. — И тебе то же самое скажет сын. Ты должна изменить свое решение.

«Что за девушка! Подумать только: она жертвует своим счастьем, не желая быть обузой для любимого человека, и готова до конца своих дней безропотно переносить страдания! Как это благородно!» — подумала старая женщина.

— Нет, матушка, я решила бесповоротно. От всей души желаю вам встретиться с сыном. Будьте счастливы, — как бы уже прощаясь, сказала Сор Окчу и хотела встать.

— Да как же тебе не стыдно? Не отпущу я тебя ни за что! — И старушка снова усадила девушку.

— Матушка!.. — Сор Окчу была не в силах сдерживать слезы.

— Окчу, родная моя…

Стало тихо, слышались только всхлипывания Сор Окчу.

— Окчу, выбрось из головы все эти глупости, успокойся. Сколько же можно тебе об этом говорить. — Старушка поднялась и пошла на кухню. Там она развела огонь и принялась готовить ужин, а у самой в глазах стояли слезы.

После ужина Сор Окчу стала прощаться. Мать Дин Юсона снова предложила девушке оставшиеся дни сессии пожить у нее, но Сор Окчу отказалась, сославшись на институтские правила.

— Но обещай, что каждый день будешь приходить ко мне, — снова и снова повторяла мать Дин Юсона, провожая Сор Окчу до автобусной остановки.

Через три дня сессия закончилась, и Сор Окчу уехала, так больше и не навестив старушку.

2

Сор Окчу впервые встретилась с матерью Дин Юсона во время наступления Корейской Народной армии на юг.

Следовавший за воинскими частями военно-полевой госпиталь расквартировали в небольшом поселке неподалеку от уездного городка Даньян. И вот вечером Сор Окчу вызвал к себе заведующий хирургическим отделением Чо Гёнгу.

— Окчу, завтра наш госпиталь будет проходить через Даньян, а неподалеку живет мать доктора Юсона. Я думаю, что он будет рад повидаться с ней. Возьмите с собой еще одну медсестру и пойдите все вместе. Но к семи вечера вы должны прибыть на место следующего расквартирования госпиталя.

Чо Гёнгу передал девушке небольшой сверток — он кое-что заранее приготовил для матери Дин Юсона.

Сор Окчу с радостью выслушала приказ. Ее искренне тронуло внимание Чо Гёнгу, который всегда заботился о своих подчиненных, знал их нужды и старался им помочь, как бы ни был занят.

Сор Окчу неизменно с особым вниманием относилась к доктору Дин Юсону, и это объяснялось не только ее служебным долгом старшей медицинской сестры. Ее очень трогало искреннее желание доктора, только что добровольно вступившего в Сеуле в Народную армию, как можно больше узнать о северной части республики, его совестливость как врача, его стремление к исследовательской работе, его дружеское отношение к Чо Гёнгу, да и к ней самой. К тому же Чо Гёнгу поручил ей оказывать Дин Юсону помощь в повседневной армейской жизни. И она старалась, чтобы новый врач как можно быстрее привык к военной службе, приобрел все необходимые здесь навыки. Она даже научила его гладить военную форму. Но самое главное — она стремилась, чтобы Дин Юсон быстрее овладел опытом работы в военно-полевых условиях, которого у него раньше не было. Она снабжала его необходимой литературой, давала нужные советы, и вскоре Дин Юсон стал аккуратно выполнять все обязанности, которые возлагались на него как на врача военно-полевого госпиталя.

Утром все трое, не мешкая, направились в деревню, где родился Дин Юсон и где жила его мать.

И чем ближе оставалось идти до родной деревни, тем сильнее нарастало нетерпение Дин Юсона, и он все время ускорял шаг. Радостное возбуждение доктора от предстоящей встречи с матерью передалось и Сор Окчу, и она старалась не отставать от врача. В начале одиннадцатого они, перейдя речушку Чхухенган, добрались до деревни. С невысокого холма у подножия горы виднелся старенький домик под соломенной крышей. Дин Юсон бегом бросился к нему. Домик был неказистый, но чистенький, везде чувствовалась заботливая рука хозяйки. На ухоженном приусадебном участке росла кукуруза выше человеческого роста, а чуть дальше уже цвел картофель. Видно, жившая здесь женщина не упала духом в суровое военное время.

— Мама, — дрожащим от волнения голосом позвал Дин Юсон.

— Кто там? — послышался из дома слабый женский голос.

Дверь тихо отворилась, и в проеме показалась женская фигура.

— Мама!

— Сынок! — Женщина бросилась навстречу сыну.

— Мама, родная моя! — Дин Юсон припал губами к худенькой руке женщины. — Мама, как вы поседели. И все из-за меня, наверное, — сказал сдавленным голосом Дин Юсон, нежно гладя седую голову матери. А та стояла молча, не в силах сразу оправиться от неожиданной встречи с сыном.

— Сколько я натерпелась от этих тюремщиков — ведь они так и не разрешили встретиться с тобой! Я с таким трудом достала денег, прошла сотни ли, а они не дали нам увидеться. Хорошо, что я встретила профессора Хо Герима. Он в тот день тоже хотел видеть тебя, но и ему не разрешили. Он-то и приютил меня, а то ни родных, ни знакомых, одна в чужом городе.

— Мама, не надо об этом вспоминать. Теперь со старыми порядками покончено. Вот закончится война, и заживем мы с вами по-иному.

— Хорошо бы. Я тебя все время ждала, как только освободили нашу деревню, но никак не ожидала увидеть тебя офицером. А эти девушки в военной форме, что с тобой пришли, — кто они? — спросила старушка, только теперь заметившая стоявших у плетня Сор Окчу с подругой.

— Это мои боевые товарищи, мы вместе служим.

Девушки, услышав, что разговор идет о них, подошли ближе и низко поклонились старой женщине.

— Женское ли это дело — воевать? Правда, говорят, в Народной армии женщины не хуже мужчин воюют, но все же… Однако что же мы стоим? Проходите в дом, дорогие гости, только извините старуху, если что не так…

Все вошли в дом. Мать Дин Юсона собралась было на кухню. Но Сор Окчу удержала ее; она вынула из рюкзака женское платье из серой саржи, какой-то сверток и даже бутылку водки.

— Это платье — подарок вам от нашего заведующего Чо Гёнгу, — объяснила Сор Окчу.

Старушка была несказанно удивлена и от растерянности не знала, что и сказать, а Дин Юсон только теперь понял, зачем ходил Чо Гёнгу в магазин.

Сор Окчу отправилась на кухню, прихватив с собой рюкзак. Засучив рукава, она принялась за работу: при несла воды, растопила печь и поставила разогревать приготовленную Гу Бонхи еще в госпитале разную снедь. Ей помогала пришедшая с ними медсестра.

— Да что же это такое, девушки… Да неужто я сама это не сделаю?.. Да у меня… — запричитала старушка, зайдя на кухню.

— Не беспокойтесь, матушка, посидите, поговорите с сыном, мы тут и без вас управимся, — прервала ее причитания Сор Окчу.

— Ой, какие вы славные… — Старушка заметила, что девушки, хотя и служат в армии, умело принялись за обычные кухонные дела.

Ей очень понравилась Сор Окчу, и она искренне хотела помочь ей.

— Нет, матушка, идите к сыну… — Сор Окчу обняла ее за талию и легонько подтолкнула к двери.

Хорошая девушка, подумала мать Дин Юсона, и, видно, мастерица на все руки, и сердечная какая! И она уже представила себе мысленно эту девушку рядом со своим сыном. До чего была бы хорошая пара! И от этой неожиданной мысли морщины у нее на лице разгладились и лицо тронула счастливая улыбка.

Было уже за полдень, когда все четверо, удобно устроившись за круглым столиком, принялись за еду, потом немного поговорили о житейских делах, и вот уже настала пора Прощаться: гости должны были отправляться в обратный путь.

Мать Дин Юсона все время держала Сор Окчу за руку. Ей было жаль расставаться с этой милой девушкой. Она провела с ней только несколько часов, но уже успела так привязаться к ней, что, казалось, разлуку с Сор Окчу она будет переживать не меньше, чем разлуку с сыном. И ей стало очень грустно.

Не выпуская руку девушки, мать Дин Юсона проводила всех за околицу, к мосту. Дальше гости пошли одни. Перейдя мост и поднявшись на перевал, все оглянулись: старушка все стояла у моста и смотрела им вслед.

Второй раз Сор Окчу встретилась с матерью Дин Юсона во время отступления. Чтобы не дать противнику возможности отрезать путь группе раненых, за которых нес ответственность Дин Юсон, Сор Окчу отвлекла вра жеский огонь на себя. В этой неравной схватке она была тяжело ранена.

Пришла она в себя лишь на следующий день утром. Она лежала в сторожке храма, расположенного глубоко в горах в районе Ёнчжу провинции Северный Кенсан. Она открыла глаза. Рядом с ней сидела какая-то старушка. Та тут же рассказала, что вчера утром она пришла работать на свое поле и увидела у подножия горы лежавшую без сознания Сор Окчу. С большим трудом перенесла она ее в эту сторожку. Она сказала, что пусть девушка не тревожится, ее сын тоже сражается на стороне Народной армии.

Дней десять старушка буквально не отходила от Сор Окчу. Наконец девушка стала подниматься. Прошло еще несколько дней, и Сор Окчу решила, что она уже настолько поправилась, что может, хотя и медленно, продвигаться на Север. Невольно она вспомнила о матери Дин Юсона. Видно, бедняжка осталась на оккупированной территории. Ведь Дин Юсон вряд ли смог зайти за нею при отходе.

Однажды утром Сор Окчу заявила своей спасительнице:

— Бабушка, пора идти к своим, на Север, очень прошу вас, помогите мне.

— Куда же ты с такой раной пойдешь? Нельзя тебе еще ходить, — встревожилась старушка и всячески стала уговаривать девушку остаться у нее, — может, Народная армия снова сюда придет.

— Спасибо вам за заботу, но мне нужно как можно быстрее догнать свой отряд, — категорически заявила Сор Окчу. — Скажите, мы находимся в районе Енчжу провинции Северный Кенсан?

Сор Окчу запомнила название этой местности, когда они с Дин Юсоном намечали на карте дальнейший путь группы.

— Правильно, в Енчжу.

— А сколько примерно будет отсюда до деревни Вородон Даньянского уезда?

— Около двухсот ли.

— Помогите мне дойти до этой деревни.

— А что, у тебя там знакомые какие есть или родные?

— Там живет мать нашего военврача. Когда мы наступали, мы заходили к ней. Помогите мне дойти туда.

— Что ж, будь по-твоему, — согласилась старушка, и на следующий день еще до рассвета они отправились в путь.

Через несколько дней тяжелого пути они наконец добрались до места.

Старушка оставила Сор Окчу в лесу, на горе, у подножия которой лежала деревня Вородон, а сама спустилась вниз, к домику матери Дин Юсона. Через некоторое время они пришли вместе.

— Здравствуйте, матушка, вот и довелось снова встретиться. — На душе у Сор Окчу стало спокойнее: мать ее любимого жива и невредима.

— Пришла-таки, пришла, — быстро заговорила старушка. — А как мы вас ждали! Ведь Народная армия раздала крестьянам землю, открыла для наших детей школы. А сейчас опять тут все по-старому. И мне здесь оставаться незачем. Мой сын в Народной армии, я тоже пойду с вами, как бы мне ни было трудно.

— Я была в этом уверена, матушка, потому и пришла за вами.

— Спасибо тебе, спасибо.

За разговором они и не заметили, как стало смеркаться.

— Ты ранена? Наверное, очень больно, да? — Не зная, как выразить девушке свое сочувствие, мать Дин Юсона только гладила ее руку.

— Матушка, а Юсон так и не приходил домой?

— Нет, наверное, не смог.

— Да, он ушел с группой раненых дней десять назад.

— А как ты с такой раной добралась сюда?

Сор Окчу вкратце рассказала, что с ней произошло, как они получили приказ сопровождать раненых и почему Дин Юсон не смог заехать домой. Как их окружили, как начался бой. Не сказала только о том, что выручила Дин Юсона в том бою она, вызвав огонь на себя, чтобы он мог благополучно вывести раненых с места боя.

— Тогда он уже, видно, добрался до своих, — успокоилась старушка.

— Да, наверное.

— Ну а нога очень болит? Поживи у меня, пока совсем не поправишься!

— Спасибо, матушка, но нельзя, нужно как можно быстрее догнать своих, — решительно заявила Сор Окчу.

— Да как же ты пойдешь с такой раной?

— Пойду. Нужно идти. — Сор Окчу говорила негромко, но решительно.

— Какая ты упрямая. Ведь дорога, чай, неблизкая…

— Не беспокойтесь, матушка…

— Ну что ж, видно, так тому и быть, — сказала мать Дин Юсона и поднялась. — Вы с бабушкой подождите меня, я схожу домой, соберусь в дорогу. — И она стала спускаться вниз.

Часа через два она вернулась. Ночь они провели в горах, не сомкнув глаз. На следующее утро, поблагодарив свою проводницу, Сор Окчу и мать Дин Юсона отправились в дальний путь, на Север.

Мать Дин Юсона попыталась было взять девушку на руки, но та воспротивилась. Опираясь на самодельные костыли, она ковыляла, с трудом преодолевая горные спуски и подъемы. Боль в ноге не утихала, но девушка упорно шла вперед, пытаясь еще улыбаться, чтобы скрыть свои страдания.

Как-то на одном перевале они сели передохнуть. Сор Окчу с сочувствием посмотрела на старушку.

— Матушка…

— Что, милая?

— Вам, наверное, трудно?

— Ничего, тебе еще труднее, как-нибудь доберемся до своих.

— Мне Юсон часто говорил о вас. Знаете, в госпитале все восхищались вашим сыном, его преданностью нашему делу, его добротой и отзывчивостью. Ему неоднократно объявляли благодарность перед личным составом.

Голос девушки звучал очень проникновенно. Видимо, этими словами она как бы выражала свою любовь к Дин Юсону.

— Да, он весь в отца. Его отец тоже был добрый человек… Он был небогат, хотя трудился всю свою жизнь. А простых людей уважал, часто бесплатно лечил их…

— Юсон и об отце рассказывал, о его неподкупной честности.

Так время от времени они в пути предавались воспоминаниям, и эти воспоминания сокращали им путь. Чаще, конечно, говорили о Дин Юсоне, который был одинаково дорог обеим. По ночам, укрывшись где-нибудь под скалой и тесно прижавшись друг к другу, они на короткое время засыпали, потом, встав, шли дальше. Они делились последним кукурузным зернышком, последним глотком воды. Им было тяжело, но они упорно шли все дальше и дальше на Север, туда, где, по их убеждению, был Дин Юсон.

Измученные, они наконец дошли до Чхорвонского рубежа и встретились с частями Народной армии. Сор Окчу отправили в госпиталь, а мать Дин Юсона поступила на работу в больницу. Здесь от больных она узнала о дальнейшей судьбе Сор Окчу и отыскала ее в госпитале для инвалидов войны. Так они встретились снова…

3

Тишину лаборатории нарушала лишь капель таявших сосулек, свисавших с карнизов. С подоконников, куда падали солнечные лучи, поднимался пар.

Как и все предыдущие дни, Дин Юсон и сегодня весь день провел в лаборатории, которая находилась рядом с виварием. Гу Бонхи и Мун Донъир во всем помогали Дин Юсону; вот и сейчас они ни на минуту не отходили от подопытного кролика, болевшего уже второй день. Они впрыснули ему антибиотики, смазали спиртом область операционного поля, однако воспалительный процесс в этом месте не прекратился и кость не срасталась. Это была уже вторая неудачная операция. Дин Юсон пытался выяснить причины неудачи. Но он не мог точно сказать, почему губчатая масса отторгается и сращивания не происходит. Что же делать? Если не установить причину, та же участь постигнет и других животных. Кажется, он зашел в тупик. Эти невеселые мысли не давали ему покоя.

— Бонхи, надо осмотреть кроликов номер три, четыре и пять и принять предупредительные меры, — сказал Дин Юсон девушке.

Гу Бонхи вместе с Мун Донъиром принесли трех кроликов. Состояние третьего кролика было хорошее, четвертый и пятый болели, и тревога не уходила. Трудно было сказать, как кролики поведут себя дальше.

Дин Юсон подумал о профессоре, и его охватила тревога. Ведь профессор, разрешая ему ставить эти опыты, надеялся на успех, а он не оправдывает его надежд.

После того как профессор посетил Дин Юсона в его лаборатории, он сделал все, чтобы Дин Юсон продолжал свои опыты. Профессор лично наметил график их проведения, добился выделения средств для приобретения подопытных собак и кроликов, медицинских инструментов и медикаментов. К Дин Юсону в лабораторию откомандировали врачей Мун Донъира и Гу Бонхи. Кроме того, уже два месяца Дин Юсон лишь первую половину дня занимался лечением больных, а все остальное время проводил за опытами. Но опыты пока не дали сколько-нибудь утешительных результатов.

Солнце все выше вставало над горизонтом, и в лаборатории все слышнее звучала капель. В комнате по-прежнему было тихо. Но вот в дверь постучали, и вошла старшая медсестра Ра Хигён.

— Доктор, к вам посетительница, — коротко доложила она.

Дин Юсон, занятый своими мыслями, рассеянно посмотрел на нее.

— По-видимому, это невеста больного Хван Мусона, — продолжала старшая сестра. — Принесла массу книг и еще какие-то вещи. Похоже, что у нее есть к вам какое-то дело.

— Где она? — Дин Юсон вспомнил о письме, которое на днях ему давал читать Хван Мусон.

— В приемном покое. Пригласить?

— Да, пожалуйста.

Дин Юсона охватило чувство какой-то неловкости и даже смущения. Как он посмотрит в глаза посетительнице: обещал вылечить жениха, а сам терпит одну неудачу за другой. Что он ей скажет?

Дверь снова отворилась, и на пороге показалась девушка в темно-синем платье, с сумкой в руке.

— Входите, пожалуйста, — пригласил девушку Дин Юсон.

Девушка вошла.

— Я приехала к Хван Мусону… — Покраснев, она запнулась.

По ее крепкому телосложению и простым манерам можно было сразу узнать жительницу села. Держалась она очень скромно, но с достоинством.

— Я знаю. Добро пожаловать. У вас, по словам Хван Мусона, сейчас горячая пора, восстанавливаете сады? Наверное, непросто было выбраться сюда?

— Ничего, выбралась. Скажите, вы доктор Дин Юсон?

— Да.

— Я много слышала о вас. Спасибо вам за все.

— Пока меня не за что благодарить.

— Ну что вы!..

И девушка сообщила о цели своего приезда. Она сказала, что опыты по восстановлению пораженных гниением фруктовых деревьев, начатые Хван Мусоном, в общем идут успешно. Но возникли проблемы, требующие его консультации.

— Скажите, что же теперь будет с Хван Мусоном? — На лице девушки появилось выражение беспокойства.

Вопрос был по существу, но Дин Юсон ничего определенного сказать не мог.

Девушка молча вынула из сумки письмо и положила его перед доктором. Дин Юсон взял письмо и стал читать. Это было письмо Хван Мусона, которое он писал своей невесте. Дин Юсон торопливо пробежал письмо.

Хван Мусон писал, что перспективы его выздоровления еще не ясны, но выписываться из больницы он не собирается. Он выражал глубокое сожаление, что не может приехать, и просил продолжать опыты без него.

— Доктор, я по своей воле выхожу замуж за инвалида и всю жизнь буду ухаживать за ним. Я знаю Хван Мусона несколько лет, знаю, какие страдания после ранения причиняет ему больная нога. И я иду за него, чтобы быть всегда рядом с ним, быть его помощницей во всем. Если нет никакой надежды на излечение, помогите ему хотя бы избавиться от болей. А я буду работать за двоих, буду во всем помогать ему, и он не почувствует даже, что он калека, — с жаром говорила девушка, кусая от волнения губы.

Дин Юсон молчал. Признания девушки причиняли ему чуть не физическую боль. Ему казалось, что во всем виноват он, что он где-то совершил непоправимую ошибку.

Что ему сказать? Ведь он до сих пор не может оказать этим людям никакой практической помощи. Даже не может дать никакого обнадеживающего ответа. И ему было мучительно стыдно.

И вдруг мелькнула мысль о Сор Окчу. Любит ли он ее, как любит Хван Мусона эта девушка? Любит несмотря ни на что, пишет ему письма, наконец, приехала к нему. А он, Дин Юсон?

Дин Юсон медленно поднял поникшую голову.

— Вы преподали мне сегодня хороший урок. Жаль, что я пока не могу сказать вам ничего определенного. И все же доверьте больного нам, а сами возвращайтесь, продолжайте начатую Хван Мусоном работу. Мы со своей стороны сделаем все возможное, чтобы вылечить его, чтобы он вернулся к вам совершенно здоровым.

Дин Юсон говорил так уверенно, что казалось, не может быть никакого сомнения: все закончится благополучно.

— Спасибо, доктор. — Девушка доверчиво улыбнулась.

— Ра Хигён, проводите девушку к больному, — сказал Дин Юсон и крепко пожал посетительнице на прощание руку.

Девушка вышла, но в комнате она как бы оставила частицу своей души — своего страстного желания помочь тому, кого она любила.

Дин Юсон медленно ходил взад-вперед по комнате, поглощенный мыслями о невесте Хван Мусона. Что за необыкновенные люди! Хван Мусон, несмотря на свои недуг, закончил сельскохозяйственный институт и ведет научную работу. Эта девушка идет за него замуж, чтобы быть его спутницей и помощницей в жизни. С какой страстью говорила она о своей готовности ему помочь, только бы он не страдал! Как все это назвать? Чувством безграничной любви? Высокими нравственными принципами, порожденными нашим временем?

«Да, именно эти качества развивает в человеке новый общественный строй», — думал Дин Юсон и был горд тем, что и сам принадлежит к новому обществу.

И вот снова мысли уносят его к Сор Окчу.

Нахлынули воспоминания. Однажды, во время отступления из Сеула, он получил приказ оборудовать операционную прямо в палатке. Не имея достаточного опыта, он попал в затруднительное положение, и, если бы не Сор Окчу, он не выполнил бы приказа. А сколько радости доставила она его матери, когда они вместе навестили ее в Даньяне!

Но только на Нактонганском рубеже Дин Юсон окончательно понял, что эта девушка — самый дорогой для него человек, без которого он уже не мыслил своего существования.

Именно тогда Дин Юсон принял опрометчивое решение — ампутировать Хван Мусону ногу. И первый, кто возразил против ампутации, была Сор Окчу. А как она радовалась, когда та операция на черепе прошла успешно!

Он помнит, как после операции в тревожном ожидании стоял на сопке под сосной, неподалеку от палатки, где была устроена операционная, не зная еще, чем кончится его эксперимент. Через два часа, когда больной пришел в сознание, к нему прибежала Сор Окчу.

— Товарищ военврач, все в порядке, операция прошла успешно! — радостно сообщила девушка.

— Спасибо, — только и сказал тогда Дин Юсон, но взгляд его выражал нечто большее, чем просто благодарность.

Именно тогда Дин Юсон понял, какой близкой стала для него Сор Окчу. Внезапно в небе появился американский самолет, он начал бомбить сопку и обстреливать ее из пулеметов. Они бросились в образовавшуюся от взрыва воронку. Вокруг рвались бомбы, свистели пули, поднимаемая взрывами земля сыпалась на них, но они не обращали на это внимания.

— Когда вы рядом со мной, Окчу, я всегда чувствую себя счастливым человеком. А вы?

— Когда мы вместе, мы все счастливы — и Чо Гёнгу, и вы, и Гу Бонхи, и Хван Мусон. Было бы здорово, если б когда-нибудь мы все вместе отправились в какое-нибудь далекое путешествие, — уклончиво ответила Сор Окчу.

После этого она не только не стала избегать Дин Юсона, но была еще более внимательной к нему, и Дин Юсон понял, что это был ее ответ на его вопрос…

Почему же он сейчас такой нерешительный — не то что невеста Хван Мусона.

И Дин Юсон снова попытался разобраться в своих переживаниях. Скрипнула дверь, он обернулся. В комнату вошла Гу Бонхи с кроликом в руках. Это был уже пятый неудачный опыт.

— Если бы Сор Окчу была с нами, она что-нибудь придумала бы, — сказала Гу Бонхи.

Гу Бонхи очень обрадовалась, когда узнала, что Сор Окчу жива. Но она никак не могла понять, почему Сор Окчу оставила своих боевых друзей, не хочет видеть любимого, почему куда-то скрылась. И девушка, жалея подругу, в то же время в душе осуждала ее. Если бы знала Окчу, как скучает она по ней, как хочет ее видеть! Гу Бонхи тоже писала письма в госпиталь, но письма возвращались с той же припиской — «Адресат выбыл». И она сокрушалась, что не может сама отправиться на поиски боевой подруги.

— Возможно, — сдержанно ответил Дин Юсон.

— Но она поступила все же бессердечно! — Гу Бонхи не удалось удержаться от осуждения подруги.

— Нет, Бонхи, мы должны понять Окчу, и осуждать ее не следует.

— Ну хорошо, я согласна. Но поступить так по отношению к вам…

— Это от безысходности, от отчаяния. Но она жива, и это главное. Мы еще встретимся. Придет время, когда нам удастся вылечить ее.

— Вот тогда я ей все выскажу, и если не попросит прощения — конец нашей дружбе. Разве можно так поступать с друзьями?

Дин Юсон подошел к окну и долго стоял там, не оборачиваясь. Гу Бонхи поняла, что погорячилась, что ее слова, видимо, огорчили врача.

— Извините меня, пожалуйста. Я, наверное, наговорила лишнего, но поймите, я ведь тоже горячо люблю Окчу, — сказала девушка.

Дин Юсон молча постоял у окна некоторое время, пытаясь успокоиться, затем подошел к операционному столу и занялся кроликом номер пять…

Вечером, как обычно, он шел в отделение, чтобы подвести итоги дня, но в коридоре остановился, с удивлением посмотрев, как в саду под больной яблоней с лопатами в руках стояли Хван Мусон, его невеста и еще несколько ходячих больных. Он не удержался и пошел в сад. Работой руководила невеста Хван Мусона, успевшая где-то переодеться.

— Доктор, — обратился к врачу Хван Мусон, — в эту яблоню во время войны попал снаряд, я хочу и здесь испытать свой метод лечения, чтобы спасти дерево.

— Спасти?

— Да. Не хотите ли помочь? Я скажу, что нужно делать.

Дин Юсон снял пиджак, повесил его на ветку и взял в руки лопату.

С южной и северной сторон у основания дерева они оставили по одному крупному побегу толщиной с черенок лопаты, а остальные побеги удалили. Концы этих двух побегов срезали наискосок, а затем зачистили. В стволе яблони на расстоянии примерно десяти сантиметров от поверхности, где кора была полностью уничтожена, сделали прорезы под таким же углом, как на побегах, и в прорезы вставили зачищенные побеги. Чтобы предохранить место прививки от проникновения воздуха, его обмазали глиной и плотно обвязали соломенной веревкой. После этого яблоню в радиусе двух метров окопали, внесли в землю удобрения и с четырех сторон, чтобы при порывах ветра ствол не раскачивался, укрепили яблоню подпорками.

— В эти побеги, доктор, из ствола будут поступать соки, и по весне дерево начнет оживать, — уверял Хван Мусон.

Дин Юсон внимательно слушал.

— Ваш принцип прививки мне напоминает наши операции по пересадке кости, — сказал он через некоторое время.

— Возможно. Биологические принципы могут быть в чем-то схожи, — неуверенно ответил Хван Мусон. — Я, собственно, ничего не имел в виду, мне просто захотелось спасти эту яблоню.

Хван Мусон не раз обращал внимание на погибающую яблоню. Но заботился он, разумеется, не о себе лично, а о всех больных, которым эта яблоня напоминала их собственную судьбу. «Если удастся спасти дерево, по весне оно покроется нежной зеленью, и это обрадует больных!»— думал он.

И Хван Мусон написал своей невесте и попросил ее приехать, чтобы сделать яблоне прививку по его методу.

— Когда яблоня, доктор, оживет и зашумит молодой листвой, больным будет очень радостно.

Дин Юсон был потрясен. «Больная яблоня отрицательно действует на настроение больных… — размышлял он. — Очень просто, проще быть не может. Но для больных это, видимо, очень важно».

Почему же он сам, ежедневно общаясь с больными, не мог дойти до такой простой истины? Как врачу ему было неловко: он лечил больных, не заботясь об их моральном состоянии.

4

Прошло больше месяца, как Сор Окчу вернулась с сессии, и ее жизнь постепенно вошла в обычную колею.

Сор Окчу успокоилась — кажется, она окончательно порвала с прошлым.

Здесь, в родном поселке, она живет новой жизнью. Она уже видит результаты своего труда: лежавшая в четвертой палате с переломом ноги матушка О Ёнсин уже выписалась; в палате, что обслуживает Сор Окчу, значительно уменьшилось число больных; это результат и ее усердия, и сердце у нее радостно бьется, она по-новому воспринимает жизнь.

Так проходили дни, заполненные работой в больнице и домашними заботами. Вот и сегодня Сор Окчу уже закончила трудовой день. Еще раз осмотрев палату, с легким сердцем отправилась она домой. И вдруг ей навстречу выбежала соседка.

— Матушка Дин Юсона приехала, — сообщила она.

— Что?!

У Сор Окчу учащенно забилось сердце. «Как она решилась на это? Во время сессии я же честно ей сказала, что мы не можем быть вместе. И все равно…» Однако Сор Окчу одновременно была и благодарна старой женщине, решившей не оставлять ее одну.

Сор Окчу торопливо открыла дверь.

— Матушка! — Девушка бросилась старушке на грудь.

— Дитя мое! — только и могла вымолвить мать Дин Юсона, обнимая Сор Окчу.

Вошла соседка Соннё, она стала в сторонке и краешком фартука вытирала влажные глаза.

Когда прошли первые минуты встречи, Сор Окчу усадила мать Дин Юсона на циновку и сама села рядом.

— Как вы себя чувствуете, матушка? Вы так осунулись.

— Ничего. Ну а как ты, не болела?

— Нет, матушка, не болела.

— Значит, все в порядке. А я так беспокоилась, так ждала тебя, думала, что после сессии все-таки зайдешь. Но в конце концов решила вот…

И она рассказала, как переживала отъезд Сор Окчу, как ей было тяжко думать, что Сор Окчу живет где-то совсем одна, без родных. Вот она и приехала сюда, чтобы хоть немного побыть рядом и присмотреть за ней.

— Ты знаешь, я ведь была в Пхеньяне, встречалась там с Чо Гёнгу.

— Правда? И что же?

— Ты правильно тогда посоветовала — Чо Гёнгу мне все рассказал о сыне.

— Вот видите, как все хорошо получилось!

— Чо Гёнгу сказал, что в прошлом году, после демобилизации, Юсона направили в клинику медицинского института, в отделение восстановительной хирургии. Я целых два дня провела у Чо Гёнгу, и он мне все время говорил о сыне. Ведь Юсон думает, что я осталась на Юге, и очень переживает.

— Как я рада за вас, матушка. Наконец-то вы встретитесь с сыном! Хорошо, что съездили в Пхеньян.

— А на обратном пути я заезжала в клинику, к Юсону.

— И наконец встретились?

— Нет, не встретилась. Юсон был в командировке. Но я не стала ждать его возвращения, просила передать, что я буду в Хаджине и чтобы он, как только вернется, ехал сюда. Обещали все передать. И вот я здесь.

Сор Окчу сразу не нашлась что сказать. Эта новость всколыхнула в ней все минувшее. Она и представить себе не могла, что все так вдруг обернется. То, чего она больше всего боялась, кажется, скоро произойдет. От этих мыслей учащенно забилось сердце, и, с трудом скрывая волнение, она только и сказала:

— Спасибо вам, матушка.

— За что ж меня-то благодарить? Я так думаю, что всем будет радостно здесь встретиться. Ведь ты мне как родная дочь, и приехала я к тебе, чтобы присмотреть за тобой, помочь тебе. Вот завтра ты мне скажешь, что нужно делать, — сказала старушка, а сама уже мечтала, как они все трое переберутся к сыну в клинику.

— Прежде всего вам нужно отдохнуть несколько дней. Наш поселок расположен у моря, здесь очень красиво и воздух чистый. А какие здесь люди!

Сор Окчу была в смятении. Но она и сама не знала, что ее волновало больше: неожиданный приезд матери Дин Юсона или возможная встреча с самим Дин Юсоном.

Вечером пришел Ди Рёнсок.

— Как хорошо, что вы приехали, Окчу теперь будет веселее. Спасибо вам за Еашу заботу, — сказал он, здороваясь с матерью Дин Юсона.

— Ну, какая тут забота? Я ведь знаю, что и на заводе, и в поселке все относятся к Окчу как к родной дочери. А что я? Просто соскучилась по ней, вот и приехала, — отвечала старушка, раскланиваясь в приветствии.

— Однако в нашем возрасте не каждый отважится отправиться в такой дальний путь.

Сор Окчу сходила на кухню и принесла ужин. Втроем они уселись есть. Пришел председатель партийного комитета завода Ли Сондок.

— Вот узнал, что вы приехали к Окчу, и решил зайти. Приехали вы очень кстати. Завод выделил Окчу домик со всеми удобствами рядом с домом бригадира Рёнсока. Так что как раз поможете Окчу переселиться в новое жилище.

— Как это хорошо! Родина помнит своих героев, — растроганно сказала старушка.

— Это верно. Ну что ж, Окчу, поздравляю тебя, а пока как следует принимай гостью. — Ли Сондок долго и обстоятельно говорил с матерью Дин Юсона о дальнейшей жизни Сор Окчу. И только поздно вечером, попрощавшись, ушел.

Проводив Ли Сондока до калитки, Сор Окчу вернулась и стала готовить гостье постель в комнате на женской половине, которую Ди Рёнсок временно предоставил в распоряжение Сор Окчу и которой девушка, как могла, придала уютный вид.

Пол комнаты был натерт до зеркального блеска. На одной стене висел портрет Ким Ир Сена, у другой стены стояли шкаф и письменный стол, покрытый вышитой салфеткой.

— Окчу, на-ка примерь этот костюм. — Мать Дин Юсона, вынув подарок из чемодана, протянула его девушке. — Думала вручить тебе после сессии, но ты так и не зашла ко мне, вот я и захватила его с собой.

— Зачем это, матушка? Разве мне не в чем ходить?

— Знаю, что живешь не хуже других, но, коль я привезла его, бери, пожалуйста.

Сор Окчу стала примерять обнову. Надев юбку, она сразу догадалась, почему мать Дин Юсона приобрела этот костюм. Длинная юбка закрывала ее укороченную ногу, в ней она будет чувствовать себя спокойнее, чем в короткой, не думая о своем физическом недостатке, мысль о котором никогда не покидала ее.

— Матушка! — Сор Окчу до глубины души была тронута вниманием старой женщины, понимавшей ее состояние, и, уже не сдерживая себя, опустила голову ей на колени и расплакалась.

— Доченька, не плачь, — успокаивала ее старушка и нежно гладила вздрагивающие от рыданий плечи девушки.

— Спасибо, матушка, я уже не плачу. — Смахнув слезы, Сор Окчу села рядом.

Мать Дин Юсона с грустью смотрела на взволнованное лицо девушки, и ее вдруг охватила тоска по сыну. Она достала из паспорта крохотную фотографию и протянула ее Сор Окчу.

— У меня это единственная фотография, сделанная еще в детстве. Может, вставишь в рамку, что у тебя на письменном столе?

— Знаете, матушка, у меня есть лучший снимок, давайте его вставим в рамку. — И Сор Окчу достала из чемодана фотографию Дин Юсона, которая была сделана в день освобождения Сеула.

Старушка счастливо улыбалась, рассматривая снимок.

— Какая хорошая фотография! Что же ты раньше не показывала мне ее?

Мать Дин Юсона была безмерно рада: сын на фотографии выглядел как в жизни. И она благодарно посмотрела на девушку, сохранившую эту фотографию.

Сор Окчу вставила фотографию в рамку.

Долго еще в этот вечер мать Дин Юсона рассказывала Сор Окчу разные случаи из жизни своего сына, и девушка заинтересованно слушала ее рассказы, дополнявшие дорогой образ новыми подробностями. Было далеко за полночь, когда они наконец легли спать.

Прошло несколько дней.

Сор Окчу с матерью Дин Юсона жили уже в новом доме, хотя девушка и стеснялась поначалу перебираться в новое жилище. Но Ли Сондок настоял.

Однажды, когда Сор Окчу была на работе, он распорядился перенести ее вещи в новый дом и оборудовать его, чтобы хозяйка не чувствовала в нем никаких неудобств.

Мать Дин Юсона со своей стороны взяла все заботы по дому на себя. Убирала жилье, стирала, шила, носила воду, готовила пищу, трудилась в огороде, а Сор Окчу никак не могла смириться с этим, очень переживала за старушку, но та оставалась непреклонной.

Как-то Сор Окчу встала чуть свет и тихонько, чтобы не разбудить старушку, прошла на кухню. Она раздула в очаге горящие угли и отправилась за водой. Возвращаясь с ведром воды, она внезапно споткнулась, упала и вся облилась водой. Мать Дин Юсона, уже поднявшись, все это видела и бросилась девушке на помощь. Сор Окчу было стыдно, она не смела взглянуть старушке в глаза.

— Иди переоденься, я сама принесу воды.

Расстроенная Сор Окчу сгорала со стыда: в каком виде предстала она перед матерью Дин Юсона! Она стояла перед шкафом, не имея сил переодеться, и в конце концов разрыдалась.

Мать Дин Юсона, придя на кухню, слышала этот разрывающий душу плач. Ее уже давно беспокоило неуравновешенное состояние Сор Окчу, и она с нетерпением ожидала приезда сына — может быть, он окажет благотворное влияние на девушку. Где-то в глубине души у нее таилась надежда: а вдруг сыну удастся вылечить Сор Окчу!

А Сор Окчу, с тех пор как узнала, что должен приехать Дин Юсон, совершенно лишилась покоя. Услышит шаги на улице — и сердце тревожно забьется, донесется с горного перевала шум машины — и взгляд невольно устремляется туда. А по утрам, видя, как мать Дин Юсона оставляет на плите лишнюю порцию риса, ей становилось и вовсе невмоготу. И чтобы хоть как-то отвлечься, она спешила на работу в больницу. Здесь она делала уколы, давала больным лекарства, мерила температуру, чертила температурные графики. И даже эти привычные обязанности она выполняла сейчас напряженно: тревога и беспокойство не проходили и на работе.

Возвращалась она домой вечером, но и дома то же самое. Садилась за книгу, а буквы прыгали перед глазами, и прочитанное не доходило до сознания.

«А когда придет Юсон, что тогда будет?» — этот навязчивый вопрос не давал ей покоя. Разлука с ним будет еще мучительней, чем разлука после сессии с его матерью. И не было у нее сил избавиться от одолевавших беспокойных мыслей.

Вечером Сор Окчу вышла на улицу. Постояла, потом пошла, сама не зная куда. Вот и крутой берег, о которые непрерывно бьются тяжелые волны. Девушка взобралась на огромный валун, села, подобрав под себя ноги, и устремила на море ничего не видящий взгляд.

Холодный лунный свет отражался в морских волнах рассыпаясь мириадами фосфорических бликов, и казалось, что там шевелится гигантская рыба, сверкая серебристыми чешуйками. Сор Окчу подняла голову и посмотрела вверх. В небе сквозь разорванные облака плыл серебристый месяц, напоминая челн без паруса. Сор Окчу не могла оторваться от этой картины. Вот поднимется буря, и этот хрупкий кораблик без парусов навсегда затеряется в безбрежном небесном пространстве.

Сор Окчу тяжело вздохнула: вот так и она, как этот кораблик, затерялась в житейской буре.

Над заводом вспыхнуло ослепительное зарево. По-видимому, шла плавка металла. Яркий свет резко ударил в глаза девушки. Сор Окчу вздрогнула. А зарево полыхало в небе, словно освещая перед всеми ее минутную слабость.

«Что это со мной, что за глупости взбрели мне в голову? Эти мысли я давно и навсегда похоронила. И вдруг расслабилась, когда мне все помогают, когда я скоро должна окончить институт и стать врачом!»

Сор Окчу поднялась и пошла домой, давая в душе обещание самой себе: «Когда приедет Юсон, я должна встретить его приветливо. Я же все давно решила. Сколько я претерпела колебаний, беспокойства и страхов, прежде чем приняла свое решение. Я должна встретить Юсона как друга военных лет и отправить его отсюда вместе с матерью, не уронив ни единой слезинки, не поддавшись отчаянию. А сама навсегда останусь в этом поселке».

С этими мыслями она вернулась домой.

5

Невыразимое чувство радости охватило Дин Юсона, когда ему передали, что в клинике была его мать, что живет она в Хаджине у Сор Окчу, которая, оказывается, не пала духом и полна кипучей деятельности. Это радостное известие совершенно преобразило Дин Юсона: все в нем ликовало, работа спорилась.

Он рвался в Хаджин и уже мысленно представлял себе встречу с дорогими ему людьми. И он спешил закончить свои исследования, которые чередовались то успехами, то неудачами.

Однажды в лабораторию торопливо вошел Мун Донъир с пухлым конвертом в руках.

— Товарищ Юсон, вам письмо. Кажется, от того доктора из Академии медицинских наук, который прошлой осенью приезжал сюда.

Мун Донъир не был знаком с Чо Гёнгу, но много слышал о нем и относился к нему с большой симпатией.

— Письмо? — Дин Юсон взял конверт. Письмо было от Чо Гёнгу. Дин Юсон вскрыл конверт.

«…Спасибо за письмо. Рад был узнать, что исследования идут полным ходом. Нужно особенно внимательно отнестись к лечению Хван Мусона, он ведь для вас является необычным больным. Успешная операция Хван Мусона не только принесет вам душевное успокоение, но явится новой важной вехой в вашей собственной жизни.

Ваше намерение применить метод трансплантации губчатой кости при операции Хван Мусона похвально и обнадеживающе. В случае успешного исхода этот метод будет иметь большое практическое значение, ведь в стране все еще много инвалидов войны. Вполне естественно, что на этом неизведанном пути будут возникать трудности, но пусть они вас не пугают. Врач, который решил до конца служить делу революции, не должен бояться трудностей, он должен уметь преодолевать их.

Товарищ Гу Бонхи, я полагаю, уже приступила к работе? Как поживает профессор Хо Герим, как продвигается его исследовательская работа? Передавайте им от меня привет…»

Дин Юсон задумался. Его переполняло чувство благодарности к Чо Гёнгу, который всегда верил в него. Со дня освобождения Сеула и до сегодняшнего дня Чо Гёнгу был для Дин Юсона не просто старшим боевым товарищем, он руководил его работой, направлял его в жизни. И Дин Юсону казалось, что Чо Гёнгу ведет его к успеху. Он продолжал читать:

«Вы уже, наверное, встретились с матерью, и я от всей души поздравляю вас с таким радостным событием.

От вашей матери (она ведь останавливалась у меня) я узнал о тех испытаниях, которые выпали на ее долю и на долю Сор Окчу. Вы должны съездить с матерью к Сор Окчу в Хаджин, уговорить Сор Окчу лечь в вашу клинику. Но прежде вы должны как можно быстрее закончить свои исследования. Все будет зависеть от них. Не теряйте времени: опыты, опыты, и еще раз опыты. Желаю вам успеха».

Несколько дней тому назад Дин'Юсон и Гу Бонхи вернулись с научной конференции хирургов, проходившей в другом городе, и Рё Инчже сразу же сообщил ему о том, что в клинике была его мать. Он передал ему рассказ матери о том, как она вместе с Сор Окчу пробивалась на Север, что им пришлось пережить. Он сказал, что мать на один день останавливалась у Мун Донъира, который показывал ей клинику, и подчеркнул, что мать просила Дин Юсона сразу же по возвращении приехать в Хаджин.

Мысли Дин Юсона устремились в Хаджин.

Он никогда не знал покоя, думая о матери, которая, как он полагал, осталась на оккупированном врагом Юге. Теперь же, когда он узнал, что матери и Сор Окчу удалось пробраться на Север, радости его не было границ.

Ему уже рисовалось счастливое будущее: они вместе с Сор Окчу будут заботиться о матери. Он был уверен, что такой день настанет. И во имя этого счастливого будущего он должен вылечить Сор Окчу, вернуть ей душевный покой.

Но в последние дни его преследуют неудачи, одна за другой, а день, когда нужно докладывать о результатах исследований, неумолимо приближается.

С тяжелым сердцем Дин Юсон подошел к операционному столу и снова занялся осмотром кролика номер три Подошла Гу Бонхи.

— Доктор Юсон, вам нужно немедленно ехать в Хаджин, — безапелляционно заявила она, — нужно сегодня же согласовать этот вопрос с начальством и завтра выехать. Я бы на вашем месте бегом побежала бы к ней.

— Посмотрим, посмотрим, как все получится, — ответил Дин Юсон, продолжая возиться с кроликом. Вечером, закончив все дела, он подошел к Гу Бонхи.

— Бонхи, я ненадолго отлучусь к профессору, — сказал он без всяких объяснений и вышел из лаборатории.

Профессор был у себя. Неожиданный приход Дин Юсона его удивил, тем более что вид у Дин Юсона был какой-то необычный.

— Уважаемый профессор, я получил от товарища Чо Гёнгу вот это письмо. Тут он передает вам привет. — И Дин Юсон протянул письмо профессору.

Профессор прочитал письмо и некоторое время молча ходил по комнате, как бы обдумывая прочитанное.

— Я слышал, что к вам недавно приезжала мать, — наконец сказал он, — и я даже немного обиделся, что она не зашла ко мне. Мы же с ней все-таки знакомы.

Мать Дин Юсона познакомилась с профессором Хо Геримом в тюрьме, когда приезжала в Сеул навестить сына, арестованного по ложному доносу. В свидании ей отказали, и профессор, который тоже приходил на свидание с Дин Юсоном, пригласил ее к себе домой.

— Извините, профессор, но мама, по-видимому, не знала, что вы здесь.

— Возможно. Но я рад, что мать наконец нашла вас.

— Да, и меня нашла, и Сор Окчу.

— Вот как! А Сор Окчу мне ничего не сказала, когда приходила на консультацию. Удивительная все-таки она девушка!

Наступила пауза, профессор как бы что-то припоминал.

— Что ж, Юсон, мать, видно, заждалась вас, — заговорил он снова, — не пора ли навестить ее? Да и с Сор Окчу вам следовало бы увидеться.

Дин Юсон молчал. Всем сердцем он рвался и к матери, и к Сор Окчу, но из-за неудачных опытов все время откладывал поездку.

— Что же вы молчите?

— Профессор, вы знаете, как я хочу встретиться с матерью, но ведь скоро совещание, поэтому…

— Какие-нибудь новые проблемы с исследованиями?

— Я сделал операции еще нескольким кроликам и надеюсь на положительный результат.

— А пока?

— Пока результаты неутешительные. — И Дин Юсон подробно доложил о результатах последних опытов.

Профессор сдвинул брови.

— Значит, сил затрачено много, а результатами похвалиться нельзя.

— Поэтому я и…

— Да, но ради такого дела надо что-то предпринять… Погодите, ведь до совещания еще есть время. Поговорим с моим заместителем. Я считаю, что, несмотря ни на что вам нужно теперь же съездить в Хаджин.

Лицо профессора, изрезанное глубокими морщинами выражало искреннее участие.

Дин Юсона очень тронули слова профессора. Он был весьма ему благодарен за сердечное участие, однако же считал, что в сложившейся обстановке ему, к сожалению, уезжать нельзя.

Профессор заметил нерешительность Дин Юсона и поднял телефонную трубку. Он звонил Рё Инчже, просил его сейчас зайти к нему.

Рё Инчже пришел, сверкая огромными стеклами своих очков. Дин Юсон поздоровался. Профессор предложил Рё Инчже кресло и, когда тот уселся, изложил ему суть проблемы.

— Ведь это вопрос чисто административного характера, не так ли? — сказал профессор.

— Пожалуй. — Рё Инчже всегда начинал разговор этим словечком, когда хотел уйти от прямого ответа, — Конечно, нельзя препятствовать человеку навестить мать. Тем более что и мамаша сама очень просила об этом. Но, с другой стороны, как же тогда быть с совещанием?

— Что же вы предлагаете?

— Пожалуй, пусть Дин Юсон едет, но к совещанию он должен вернуться.

— К совещанию? Но ведь… — Профессор недовольно посмотрел на Рё Инчже. Но тут Дин Юсон прервал профессора:

— Сонсэнним, я вам весьма признателен, но я не могу сейчас оставить свои опыты, они и так идут не совсем успешно.

— Почему же? Ведь до совещания еще есть время! — Профессор с недоумением смотрел то на Дин Юсона, то на Рё Инчже.

— Но меня очень беспокоит состояние моих подопытных кроликов. Надеюсь, вы меня правильно поймете, — сказал Дин Юсон и встал.

— Погодите, давайте поглядим, что там у вас происходит.

Профессор вышел из кабинета. Дин Юсон и Рё Инчже последовали за ним.

В виварии профессор внимательно осмотрел операционное поле у каждого кролика. Прочитал дневниковые записи о ходе опытов.

— Мне кажется, что все упирается в злополучное губчатое вещество. И его пересадка… — глубокомысленно начал было Рё Инчже, рассматривая рентгеновские снимки.

— Нет, это слишком просто, — возразил профессор.

Он пытался все тщательно взвесить и выявить основную причину неудач, но сейчас и он не смог прийти к какому-то определенному выводу.

— Вот что, Юсон. Главное сейчас — это аргументировать преимущества, которые дает пересадка губчатого костного вещества по сравнению с пересадкой компактного костного вещества. Я имею в виду научные доказательства. Пока эти преимущества вами не доказаны с достаточной ясностью, но, думается, это все-таки можно сделать. Смотрите, вот здесь, — он показал на два рентгеновских снимка, — отчетливо видна разница между удачным и неудачным исходами. Продолжайте доискиваться до причин неудач. Хорошо бы расширить рамки исследований и поставить опыты, ну, скажем, еще на десяти кроликах и десяти собаках, сделав пересадку как губчатой, так и компактной кости. Тогда, думаю, все прояснится, — подчеркнуто оптимистически сказал профессор, как бы подбадривая Дин Юсона, который от последних неудач совершенно пал духом.

Дин Юсон с благодарностью посмотрел на своего учителя.

Дин Юсон выходил из вивария с головной болью. Хотелось тут же все бросить и ехать в Хаджин, как советовал Чо Гёнгу, но мысли о предстоящем совещании, о проведении по предложению профессора новых опытов удерживали его.

6

Было погожее весеннее утро. Гу Бонхи шла сегодня на работу в приподнятом настроении. Молодая листва, дружно распустившаяся на недавно высаженных деревьях, казалось, окрашивала улицу в бледно-зеленый цвет; свежий воздух, словно омытый — только что прошла поливочная машина, — придавал бодрости.

Бескрайнее голубое небо, лучи весеннего солнца, льющиеся как дождевые струи, нежный аромат, источаемый молодой зеленью…

Гу Бонхи шла легко, полной грудью вдыхая пьянящий утренний воздух.

Она должна была ненадолго зайти в клинику, а затем отправиться на металлургический завод, где ее ожидала встреча с Хо Гванчжэ.

После того как Гу Бонхи получила распределение в эту клинику и приступила к работе, она была так занята, что до сих пор никак не могла выкроить время, чтобы навестить Хо Гванчже. И вполне понятно, что ее волновала предстоящая встреча.

Сегодня ей не хотелось ехать автобусом, хотелось пройтись пешком, чтобы насладиться бодрящей свежестью утра.

В клинике Гу Бонхи зашла в свою палату, осмотрела больных и вернулась в ординаторскую, чтобы написать новые назначения больным. К ней подошел Дин Юсон.

— Оставьте, я все сделаю сам. Скоро отправляется автобус, — сказал он, с улыбкой глядя на Гу Бонхи: девушка сегодня казалась особенно привлекательной.

— Спасибо, доктор, я уже заканчиваю, — ответила Гу Бонхи.

О своем уходе она доложила Рё Инчже и направилась к выходу. До вестибюля ее проводил Дин Юсон.

— Представляю, как обрадуется Хо Гванчжэ. — Дин Юсон добродушно улыбнулся и пожал Гу Бонхи руку.

— Ой, что вы, доктор, — вспыхнула Гу Бонхи.

— Ну, счастливого вам пути. Мне бы тоже хотелось съездить с вами, но нужно готовиться к совещанию. Передавайте Хо Гванчжэ привет.

— Обязательно. До свидания.

Когда Гу Бонхи после окончания института приехала в клинику, Дин Юсон сразу же посоветовал ей навестить Хо Гванчжэ, но она ответила, что еще успеет. Поэтому Дин Юсон больше не заводил с ней об этом разговор и только ждал подходящего случая. Такой случай вскоре представился — нужно было провести санитарно-профилактический осмотр рабочих металлургического завода, — и Дин Юсон предложил направить туда Гу Бонхи.

На остановке Гу Бонхи встала в очередь. Вскоре подошел междугородный автобус, следующий до металлургического завода. Как только она села в автобус, у нее учащенно забилось сердце: мысленно она уже была с Хо Гванчжэ. Наверное, он очень изменился за время работы на заводе, думала Гу Бонхи. Правда, все это время они переписывались, но, с тех пор как расстались в Пхеньяне, ни разу еще не виделись. Девушку очень беспокоило здоровье Хо Гванчжэ — ведь во время войны он перенес тяжелое ранение.

«Как он себя чувствует? С его беспокойным характером он едва ли думает о себе!» — размышляла Гу Бонхи, и постепенно ее мысли унеслись в прошлое, когда Хо Гванчжэ был доставлен в госпиталь с тяжелым ранением и ему сделали операцию.

…Шел ожесточенный бой за одну безымянную высоту. В этом бою Хо Гванчжэ был сражен пулей в грудь навылет. Его доставили в военно-полевой госпиталь и сделали операцию. Операция прошла успешно, и дело шло уже на поправку. Но однажды Гу Бонхи каким-то особым чутьем поняла, что Хо Гванчжэ что-то волнует, и при первом же удобном случае зашла к нему в палату.

— Что с вами, товарищ комвзвода? Вы все лежите и лежите, а вам следует уже двигаться, укреплять организм. Не хотите ли прогуляться? Знаете, какой ночью был снегопад!

Хо Гванчжэ послушно встал, и они вышли из палаты.

Небо было высокое и чистое. Глубокий снег одел все вокруг в белый наряд и, искрясь в солнечных лучах, слепил глаза. Гу Бонхи и Хо Гванчжэ шли бесшумно, мягко ступая по белоснежному покрывалу.

— Бонхи, можно вас спросить? — замедляя шаг, тихо спросил Хо Гванчжэ.

— Я вас слушаю.

— Я все время думаю об этом… Никак не было случая сказать вам…

— О чем вы?

— Об этом мне рассказал Дин Юсон. Оказывается, если бы не вы, то не жить бы мне на этом свете. И простите, что я до сих пор не поблагодарил вас.

— Ну что вы, ничего особенного я не сделала. На моем месте так поступил бы каждый, — смущаясь, ответила Гу Бонхи.

А дело обстояло так. После первой операции Хо Гванчжэ потерял сознание и долго не приходил в себя; жизнь его висела на волоске, требовалась еще одна операция, но для этого нужно было как можно скорее вернуть юноше сознание. И вот тогда Гу Бонхи пришла в голову оригинальная мысль. Она побежала в палату для выздоравливающих и попросила больных поймать несколько певчих птичек. Три птички были пойманы, и клетки с ними поставлены у изголовья Хо Гванчжэ. Утром с первыми лучами солнца они дружно защебетали, и от их пения Хо Гванчжэ пришел в себя. По-видимому, пение этих птичек пробудило в потухшем сознании юноши желание жить, вдохнуло в него чудодейственные силы. И как только Хо Гванчжэ пришел в себя, ему сразу же сделали вторую операцию, после чего дело быстро пошло на поправку.

— Бонхи, я никогда этого не забуду. Я всю жизнь буду помнить вас, ведь вы как бы вдохнули в меня горячее желание жить.

— Прошу вас, не надо больше об этом, — отвечала девушка, опуская глаза.

В ту минуту они еще не сознавали, что какое-то совершенно новое, не изведанное доселе чувство рождалось у них обоих.

Некоторое время молодые люди шли молча. Вышли на тропинку, по которой еще никто не прошел: снежный покров был не нарушен. Их следы на снегу как бы смотрели друг на друга и, казалось, что-то друг другу шептали. Перелетавшие с ветки на ветку птицы сбивали с деревьев снег, и он мелкой порошей осыпался на землю. Молодые люди не обращали на это внимания и продолжали идти. Они шли молча, и им не хотелось, чтобы тропинка кончалась.

Металлургический завод, удаленный к юго-востоку от города километров на восемь, был расположен на берегу реки Миран. Некоторое время автобус шел по улицам, застраиваемым новыми многоэтажными домами: город неузнаваемо преображался, он становился красивее и величественнее.

Гу Бонхи родилась здесь, но ей казалось, что это был уже какой-то другой город, поднятый из руин и пожарищ, оставленных войной.

Как только автобус оказался за городской чертой, взору открылась широкая равнина. С залитых весенним солнцем полей в открытые окна автобуса доносились незатейливые песни крестьян, готовивших землю к новому урожаю.

Вот и заводская территория. Окутанные дымом, высились доменные печи, всюду виднелись алые полотнища транспарантов: «Решения III съезда ТПК — в жизнь!», «Досрочно выполним задания пятилетки!», «На всех фронтах социалистического строительства активнее развертывайте движение Чхоллима[9]» И как бы в подтверждение этих призывов, гудели доменные печи и воздуходувки, слышались разряды электрических дуг в электропечах, огненной лавой разливался расплавленный металл.

И к дыханию этого огромного завода причастен Гванчжэ, подумала Гу Бонхи, и ей стали еще дороже и ближе и огромные корпуса, и клубы дыма, и весь этот шум и грохот. Гу Бонхи казалось, что проходящие мимо рабочие приветливо улыбаются ей. С бьющимся от волнения сердцем она подошла к проходной и направилась в заводскую больницу.

Как и было условлено, Гу Бонхи вместе с местным медперсоналом прошла сначала в доменный цех. Пока готовилось помещение для проведения профилактических прививок, она осмотрела цех и сделала несколько замечаний по поводу техники безопасности.

Приступили к прививкам. Время было рабочее, и народ шел дружно. Гу Бонхи делала прививки вместе с местным медперсоналом: нужно было до обеда успеть закончить с доменным цехом, чтобы после обеда перейти в мартеновский и прокатный. Все шло по плану, как было намечено, и к обеду практически все рабочие прошли обследование, оставалось всего два-три человека. Время перевалило уже за полдень, а их все не было. Тогда Гу Бонхи отправила остальных медиков на обед, а сама с одной медсестрой осталась ждать.

Через некоторое время раздался стук в дверь, затем дверь широко распахнулась, и на пороге появился молодой человек, среднего роста, коренастый, в глубоко надвинутой каске; из нагрудного кармана спецовки у него выглядывала записная книжка. Судя по запыленной каске и спецовке, молодой человек пришел прямо с рабочего места. В вошедшем Гу Бонхи сразу узнала Хо Гванчжэ. Она хотела окликнуть его по имени, но он, ни на кого не глядя, заговорил:

— Извините, пожалуйста, за опоздание. Пришлось срочно решать один производственный вопрос, поэтому… — Хо Гванчжэ осекся, только теперь узнав Гу Бонхи, смотревшую прямо на него.

— Товарищ Гванчжэ… — Гу Бонхи не замечала, как дрожит вата в ее руке.

— Товарищ Бонхи!

Они подались вперед навстречу друг другу, их руки сплелись в крепком рукопожатии. Гу Бонхи с нескрываемой радостью смотрела на слегка смущенного Хо Гванчжэ.

— Я получила направление в клинику медицинского института и теперь работаю в отделении восстановительной хирургии, — сказала девушка.

— Да, я знаю. Я получил ваше письмо, но не ожидал такого скорого приезда. Надо было предупредить телеграммой, я бы непременно встретил вас, — сказал Хо Гванчжэ, не выпуская руки девушки из своей.

— Я специально не дала телеграмму, не хотелось отрывать вас от работы, — лукаво улыбаясь, ответила Гу Бонхи.

— Все-таки здорово, что вы получили направление в институтскую клинику.

— Давайте я сперва сделаю вам прививку, а потом уж поговорим обо всем, — Гу Бонхи взяла шприц. — А как рана, она вас не беспокоит? — спросила она, делая укол.

— Совершенно, словно ничего и не было. Я даже несколько раз нес ударную вахту за увеличение выпуска металла, и это нисколько не отразилось на моем здоровье.

— Я очень рада за вас.

Хо Гванчжэ, опуская закатанный рукав, не отрывал от девушки влюбленного взгляда.

Так они и стояли, глядя друг на друга, и счастливая улыбка не сходила с их лиц. Затем они направились к выходу, но медсестра, наблюдавшая эту трогательную встречу, опередила их.

— Я пойду закажу обед, а вы приходите прямо в столовую, — с многозначительным видом сказала она и вышла из комнаты.

Хо Гванчжэ и Гу Бонхи медленно шли по тенистой аллее, ведущей в столовую.

— До чего же все-таки удивительная судьба бывает иногда у людей! — несколько неожиданно сказал Хо Гванчжэ.

— Да, а у кого?

— Я имею в виду нас с вами. Судьба свела нас на фронте, потом мы вместе учились в столице, и вот сегодня…

— И правда…

— Судьба раньше нас с вами все решила, — сказал Хо Гванчжэ и посмотрел девушке в глаза.

— Ну, право, вам бы только шутить… — смутилась Гу Бонхи.

Так, разговаривая в полушутливом-полусерьезном тоне, они дошли до столовой.

Пообедав, молодые люди договорились встретиться после работы в парке напротив прокатного цеха.

После обеда Гу Бонхи делала прививки рабочим прокатного цеха. Работа у нее спорилась. Ее не оставляло радостное настроение: она была счастлива, что Хо Гванчжэ совершенно здоров.

Рабочий день давно закончился, а Гу Бонхи все еще была в цеху — подводила итоги проделанной работы. Наконец она освободилась и помчалась в парк. Хо Гванчжэ уже ожидал ее.

— Извините, что заставила вас ждать, — увидев его, сказала Гу Бонхи, мило улыбаясь.

В тщательно отглаженном костюме темно-синего цвета, с перекинутым через левую руку серым плащом Хо Гванчжэ казался необычайно солидным. Он пошел навстречу девушке, и радостная улыбка играла на его широком гладко выбритом лице.

Молодые люди неторопливо направились к реке. Река была широкая и полноводная. Тонкие длинные косы плакучих из спускались к воде, слегка раскачиваясь от набегающего ветерка, а в тени у берега резвились стайки рыб. Движение на реке было оживленным, по ее фарватеру вверх и вниз плыли груженные рудой баржи, сновали парусные и моторные лодки.

Молодая пара медленно шла среди трепещущих от ветра ивовых зарослей. С реки тянуло прохладой.

— Бонхи, а как поживает доктор Юсон? — спросил Хо Гванчжэ, вспомнив о своем друге.

— Весь в работе. Правда, очень переживает, что не ладится в последнее время у него с опытами. Вот и сегодня он должен был приехать сюда вместе со мной, но не решился оставить работу. Просил передать вам привет.

— Спасибо. По-видимому, доктор Юсон прирожденный ученый. Даже в Сеуле, где трудно было рассчитывать на успех, он с головой уходил в научные изыскания.

— Да, здесь совершенно другие условия. Сейчас Дин Юсон занят важными исследованиями, представляющими большое научное и практическое значение; по-моему, он все же добьется успеха, — уверенно сказала Гу Бонхи.

— Я тоже так думаю. Послушайте, Бонхи, а как отец относится к его исследованиям? — Хо Гванчжэ вспомнил, как он заезжал домой и стал свидетелем разговора Дин Юсона с отцом и Рё Инчже о необходимости проведения таких исследований. Тогда Дин Юсон не получил поддержки.

— Профессор помогает Юсону, только… — Гу Бонхи хотела сказать, что профессор создает благоприятные условия для исследовательской работы Дин Юсона, но вопрос о новом методе трансплантации губчатой кости не так-то прост. Но она промолчала.

Задумавшись, Хо Гванчжэ долго смотрел на холодные воды реки.

С реки налетел порыв ветра. Взлетел вверх шелковый шарф Гу Бонхи, волосы у нее растрепались, щекоча лицо. Гу Бонхи усмирила шарф, привела в порядок волосы и взглянула на Хо Гванчжэ. С всклокоченными волосами, с развевающимся на ветру галстуком он казался сердитым, даже какое-то жесткое выражение промелькнуло на его лице.

— Вам не холодно? Может быть, спустимся под дамбу? — участливо спросила Гу Бонхи.

— Нет, здесь хорошо. Мне нравится этот порывистый ветер. А вам не холодно?

— Мне — нет, — ответила Гу Бонхи, поправляя ворот голубой блузки, выбившийся из-под темно-синего шерстяного жакета; в ее черных глазах, осененных длинными ресницами, светилась улыбка.

И хотя сильный свежий ветер старался прогнать их с дамбы, они не уходили, как бы желая продлить эти счастливые для них минуты.

Хо Гванчжэ накинул на плечи Гу Бонхи плащ, который держал на руке. Девушка зарделась, взглянула на Хо Гванчжэ и медленно отвела взгляд к реке.

Они не замечали, как летит время. Говорили обо всем: о будущем своей родины, об идеалах современной молодежи, о своих планах…

Но вот наступила пора возвращаться, и они направились к автобусной остановке.

— В воскресенье я приеду домой. И обязательно приду к вам. Теперь я каждое воскресенье буду навещать вас, — говорил Хо Гванчжэ.

— Ия, по-видимому, буду теперь часто приезжать на ваш завод. Наше отделение восстановительной хирургии и ваш завод выступили инициаторами нового соревнования, «Движение за взаимопомощь».

— Тогда мы будем с вами партнерами по соревнованию, — весело сказал Хо Гванчжэ.

Гу Бонхи счастливо улыбалась.

Вдали за молодыми посадками виднелся автобус, ожидающий пассажиров. Молодые люди ускорили шаг.

7

Дин Юсон заканчивал последние приготовления, когда в кабинет с пухлым блокнотом вошел заместитель заведующего отделением Рё Инчже.

— Доктор Юсон, что же вы не идете на совещание? — осуждающе спросил он, вынимая из внутреннего кармана часы. — Совещание будет проходить в кабинете заведующего кафедрой профессора Хо Герима.

— Я знаю. — Дин Юсон встал, он был очень возбужден.

— Чем вы заняты? Неужели еще что-то не готово? — спросил Рё Инчже.

Дин Юсон насторожился, ему не понравился тон, каким задан был вопрос, — в нем чувствовалась предвзятость.

И в общем-то это было понятно. Ведь именно он, Дин Юсон, не успев прийти в отделение, осмелился не согласиться с мнением Рё Инчжэ и отложить ампутацию ноги у Хван Мусона, на чем настаивал заместитель заведующего, а вместо операции занялся научными исследованиями, пытаясь доказать преимущество пересадки губчатой кости перед традиционным методом трансплантации компактной костной массы, сторонником которого был Рё Инчже…

Дин Юсон стал лихорадочно просматривать последние страницы научных материалов, которые он должен был доложить совещанию, но тут дверь кабинета отворилась, и на пороге появилась Гу Бонхи, ходившая в виварий.

— Доктор Юсон… — огорченно начала Гу Бонхи. — С кроликом номер пятнадцать… — Она замялась.

— Что? Что с ним случилось? Говорите же! — Дин Юсон возлагал большие надежды на новую серию опытов, которые проводились по совету профессора.

Рё Инчже тоже вопросительно посмотрел на Гу Бонхи.

— Кролик номер пятнадцать заболел… — наконец проговорила Гу Бонхи.

Сегодня, завершив утренний обход, Гу Бонхи зашла в виварий, чтобы осмотреть прооперированных кроликов, а заодно и покормить их. Неожиданно она увидела, что кролик под номером пятнадцать лежал с открытыми безжизненными глазками. Гу Бонхи приподняла его, хотела поставить на ноги — но безуспешно. Значит, опять неудача.

— Что с ним?

Все поплыло у Дин Юсона перед глазами. Он сидел какое-то время с отрешенным видом, затем вскочил и побежал в виварий.

Неужели опять неудача?.. Выходит, из последних пятнадцати кроликов только два находились в более или менее удовлетворительном состоянии. Дин Юсон внимательно осмотрел больного кролика. Подошла Гу Бонхи.

— Доктор Юсон, как же в такой ситуации идти на совещание? Нужно совещание перенести, — как-то неуверенно сказала девушка.

Дин Юсон молчал.

— Я сама внесу это предложение.

— Я уже разговаривал с профессором, — ответил Дин Юсон. — Он считает, что не следует переносить совещание, советует доложить все как есть и внимательно всех выслушать. Еще не все потеряно.

Хотя Дин Юсон и старался говорить спокойно, но тревожное чувство не покидало его. Что его ждет? А тут еще этот заместитель профессора. Каким ледяным тоном он с ним разговаривал!

Дин Юсон вернулся к себе. Рё Инчже по-прежнему сидел в кресле, он ждал доктора. Узнав о состоянии кролика, Рё Инчже скривил губы.

— М-да, не очень утешительная новость, но ничего не поделаешь, совещание придется проводить. Так я пошел, вы тоже не задерживайтесь, — холодно бросил он и вышел из кабинета.

Дин Юсон так и не понял, сочувствует ему Рё Инчже или злорадствует по поводу новой неудачи. Он посидел еще некоторое время, как бы собираясь с мыслями, затем вышел из кабинета.

В вестибюле стояла санитарка Хусон. Пока Дин Юсон надевал ботинки[10], она подошла к нему и молча положила в карман его пиджака чистый носовой платок.

Дин Юсон был тронут сердечностью этой доброй женщины, как бы призывавшей его не падать духом. Поблагодарив ее, Дин Юсон прошел в сад.

«Что ж, — рассуждал он про себя, — пусть не все опыты дали положительный результат, я все честно доложу, и мне, наверное, помогут». Но как он ни успокаивал себя, тревога не оставляла его ни на минуту.

Он шел по садовой тропинке, занятый мыслями о предстоящем совещании, и машинально задержал взгляд на яблоне, стоявшей в центре сада. Он невольно остановился. На абрикосах и вишнях уже начали распускаться почки, и только эта больная яблоня, которой ранней весной сделали прививку, еще не подавала никаких признаков жизни. Дин Юсон стоял неподвижно; он с тоской смотрел на голое дерево, и на душе у него становилось невыносимо тяжело. Потом он обошел яблоню вокруг и всю ее тщательно осмотрел. Но вскоре мысли снова вернули его к неудачным опытам.

Когда Дин Юсон вошел в кабинет заведующего кафедрой, там было полно народу — собрались все врачи, преподаватели кафедры, научные сотрудники и лаборанты. Дин Юсон не смел поднять головы.

Профессор жестом пригласил его сесть рядом с собой. Напротив сидел Рё Инчже и что-то сосредоточенно читал в своем рабочем блокноте.

Совещание открыл профессор Хо Герим.

— Товарищи, мы собрались здесь для того, чтобы заслушать сообщение о ходе научно-исследовательской работы по обработке и трансплантации губчатой кости на костных повреждениях. Эта работа проводилась с таким расчетом, чтобы после проведения успешных опытов на животных сделать таким же методом операцию больному Хван Мусону. Как известно, в эту работу всю свою душу вкладывает доктор Дин Юсон. Ему мы и предоставим слово.

Дин Юсон поднялся и, собравшись с мыслями, медленно заговорил.

Прежде всего он подчеркнул практическое значение, которое может иметь решение этой проблемы, а затем стал последовательно излагать суть своих исследований.

Он подробно рассказал об операции на черепе у раненого бойца, которая была им сделана на фронте в военно-полевом госпитале. Он подчеркнул, что в результате измельчения губчатой кости происходит активный процесс регенерации кости и повышается коэффициент восстанавливаемости. При этом даже в случае проникновения инфекции, вызывающей заражение, происходит отмирание не всего участка, как при пересадке компактной кости, а лишь отдельной его части, что увеличивает вероятность успешного исхода операции. Развивая вышеуказанный принцип на опытах с животными, он выделял губчатую костную ткань в форме небольших полосок, полностью заполняя ими дефект. По сравнению с традиционным методом пересадки компактной костной массы данный метод позволил в несколько раз повысить регенерирующую способность костных клеток.

Сообщив о ходе опытов на животных, которые проводятся в течение последних двух месяцев на пятнадцати кроликах и пятнадцати собаках, Дин Юсон остановился на результатах. Хотя и не все опыты увенчались успехом, он выразил твердую уверенность, что новый метод открывает хорошие перспективы; эту уверенность вселили в него положительные результаты, полученные при операциях у двух кроликов и одной собаки, у которых процесс заживления проходил нормально.

— Конечно, наши результаты пока еще не так внушительны, как хотелось бы. Но я глубоко убежден, что эти скромные успехи являются лишь первой ласточкой на новом, еще не изведанном пути, — закончил свое выступление Дин Юсон и собирался сесть, но тут слово взял научный сотрудник из Римсанской лаборатории.

— У меня к вам есть вопрос, товарищ Юсон. Предложенный вами метод обработки и трансплантации губчатой кости кажется довольно оригинальным, имеются даже некоторые положительные результаты. Но чем вы можете объяснить тот факт, что операции у тринадцати кроликов и четырнадцати собак закончились неудачно?

— Это можно объяснить различными причинами, но пока точно ничего сказать не могу, — коротко ответил Дин Юсон.

Затем поднялся один из преподавателей кафедры.

— Нельзя не признать, что за короткий срок уже достигнут определенный прогресс. Но можете ли вы, товарищ Юсон, привести убедительные аргументы в пользу того, что обработанная и трансплантированная новым методом губчатая кость приживется, полностью закрыв такой обширный дефект, какой наблюдается у больного Хван Мусона? Я хочу сказать: будет ли она достаточно прочной, чтобы выдержать вес человека? К тому же надо учесть, что успешные опыты на животных еще не являются гарантией успешных операций на человеке…

Этот вопрос тоже был по существу.

— У меня пока нет убедительных аргументов, но успешная пересадка губчатой кости на черепе, а также удачные опыты на двух кроликах и собаке, думаю, могут в какой-то степени быть гарантией.

Не успел Дин Юсон ответить, как поднялся еще один преподаватель кафедры и спросил, была ли у исследователя с самого начала уверенность, что ему удастся опровергнуть существующее мнение о нецелесообразности применения губчатой кости в качестве трансплантата при обширных дефектах кости.

Дин Юсон, сославшись на свои опыты, без колебаний дал утвердительный ответ.

Начались прения. Некоторые выступавшие поддержали Дин Юсона, считая, что его исследования позволят в конце концов вплотную подойти к решению актуальной проблемы — возвращения здоровья инвалидам войны; Другие, отмечая определенное значение исследований, сомневались в конечном успехе на том основании, что под них еще не подведена строгая научная база. Постепенно чаша весов стала склоняться в сторону тех, кто утверждал, что опыты Дин Юсона не дадут положительных результатов. И тут в спор ринулся Мун Донъир.

— Я считаю излишним говорить об огромном практическом значении, которое имеют исследования доктора Юсона. Это само собой разумеется. Мне хотелось бы подчеркнуть ту страсть, с которой доктор Юсон ведет свои исследования, то обостренное чувство ответственности, которое он проявляет, пытаясь побороть недуг у больного Хван Мусона, в то время как многие остаются равнодушными наблюдателями и не находят ничего лучшего, как ампутировать ногу. Мы видим, как товарищ Юсон уже добился определенных результатов. Конечно, это только начало, но начало многообещающее. Я твердо верю в исследователя. Его усердие непременно принесет положительные результаты, и долг каждого истинного врача, истинного ученого — поддержать это начинание.

Обстановка на совещании накалилась.

Внимательно прислушивавшийся к разным мнениям Рё Инчже решил смягчить создавшуюся напряженность.

— Позвольте и мне сказать свое слово, — начал он, бросив сначала взгляд в сторону профессора. — Товарищ Юсон в течение последних трех месяцев провел, разумеется, большую исследовательскую работу. Меня, как и только что выступавшего товарища Мун Донъира, восхищает неутомимая энергия доктора, которой, полагаю, должен обладать каждый ученый. Но, к сожалению, достигнутые пока результаты, скажу откровенно, крайне ничтожны по сравнению с затраченной энергией. С нашей стороны доктору Юсону оказывалась всяческая поддержка, но, к сожалению, результаты работы нас не могут радовать. Лично я пытался установить причины неудач. Думаю, что основная причина кроется в том, что товарищ Юсон приступил к исследованиям, не имея точного, всеобъемлющего представления о свойствах губчатой костной массы. Губчатая кость, как это изложено во всех учебниках по восстановительной хирургии, не обладает достаточной прочностью уже в силу своего основного свойства — она пориста; поэтому даже в случае приживления она не будет прочной. Всемирно известные ученые в области восстановительной хирургии в своих работах убедительно доказали, что губчатая кость может быть использована лишь при закрытии небольших дефектов и совершенно непригодна в качестве трансплантата при обширных дефектах. Товарищ Юсон своими скромными успехами лишь подтвердил эту истину, не представив убедительных доказательств целесообразности ее применения в операциях на человеке при обширных дефектах кости. Поэтому по-прежнему весьма и весьма проблематично, чтобы губчатая кость смогла выдержать вес человека.

Свое выступление Рё Инчже подкрепил выдержками из зарубежных медицинских источников.

Неожиданно поднялась Гу Бонхи.

— Товарищи, — начала девушка и остановилась, посмотрев в сторону профессора Хо Герима. Встретив его взгляд, она опустила глаза, помедлила немного и продолжала — Отсутствие в медицинских источниках фактов, подтверждающих целесообразность применения губчатой костной ткани для полного закрытия дефектов кости, еще не означает, что на этом можно поставить точку, ибо кое-какие успехи налицо. Об этом убедительно свидетельствуют результаты некоторых опытов доктора Юсона, в частности и его операция на черепе. Можем ли мы добиться положительных результатов, если будем сидеть сложа руки? Я считаю, что творческий процесс в том и состоит, чтобы искать, выдвигать гипотезы, проверять их на практике. Только тогда можно добиться успеха. И разве не так был открыт в тысяча восемьсот шестидесятом году простым французским врачом хирургический метод пересадки эпидермиса, который тогда поразил весь мир?

И Гу Бонхи своим звонким голосом взволнованно напомнила слушателям о чудесном открытии Ж. Ревердена.

— Я принимала участие во всех опытах, которые ставил доктор Юсон, — продолжала Гу Бонхи, — и была потрясена его самоотверженностью. Мне, как никому другому, известна цена первых успехов, полученных доктором в ходе операций над животными. Поэтому прекращать исследования нельзя! У меня сердце кровью обливается, когда я думаю о наших боевых товарищах, ставших инвалидами. О том, что нам пока не удается их вылечить. Нет, прекращать опыты нельзя!

В кабинете стало шумно, но никто не возразил на логически стройное, хотя и запальчивое выступление Гу Бонхи. Только один профессор Хо Герим, глядя в упор на Гу Бонхи, ледяным голосом заметил:

— Вам бы следовало знать, коллега, что на данном совещании обсуждаются научные проблемы. Вы же сбиваетесь на проблемы гуманизма и только вносите путаницу в дискуссию.

После реплики профессора выступили еще два человека — больничный врач и преподаватель кафедры — и оба поддержали Гу Бонхи и Мун Донъира.

Тогда снова слово взял Рё Инчже:

— Разумеется, надо искать новые методы лечения инвалидов войны. С этим никто не спорит, и исследования по пересадке губчатой кости заслуживают самого пристального внимания. Но это чрезвычайно сложный вопрос, к которому следует привлечь внимание многих ученых. Ведь в случае успешного решения этой проблемы будет осуществлен коренной переворот в лечебной практике не только у нас. Но давайте посмотрим, как обстоят дела в нашем отделении на сегодняшний день. Возлагая надежды на успешный исход исследований, проводимых доктором Юсоном, мы отложили операцию больного Хван Мусона. Как только об этом узнали другие больные с аналогичным заболеванием, они отказались от операций, в результате чего сорван операционный график отделения. Где же выход из создавшегося положения? Я уже неоднократно говорил на эту тему и сегодня хочу еще раз об этом напомнить. Конечно, если бы исследования доктора Юсона прошли успешно, тогда проблемы не было бы. Но исследования, к сожалению, пока не привели к положительным результатам, они, по существу, зашли в тупик. Поэтому я предлагаю вернуться к традиционному методу пересадки компактной костной ткани, извлекаемой из большой берцовой и бедренной кости, то есть к тому методу, который уже проверен практикой. — Сделав ударение на последней фразе, Рё Инчже сел, вынул из серебряного портсигара сигарету и закурил.

В кабинете наступила тишина. Все уставились на профессора, ждали его заключения.

Хо Герим с состраданием посмотрел на сидевшего с поникшей головой Дин Юсона. Он был убежден, что сделал все от него зависящее, чтобы помочь Дин Юсону в его исследованиях, но что поделаешь: несмотря на колоссальную затрату сил, результаты ничтожны, а перспективы туманны. Тем более что и в авторитетнейших зарубежных источниках он не нашел научных доводов в пользу нового метода.

Профессор сидел, глубоко задумавшись, словно не замечая устремленных на него взглядов. Наконец он встал.

— Товарищи! — медленно начал он. — На нашем совещании высказывались различные точки зрения на проблему. Я не собираюсь что-то категорически утверждать, но в науке надо иметь дело только с фактами. Я хотел бы высказать по проблеме свое сугубо личное мнение. — Профессор снова посмотрел на Дин Юсона. — Честно говоря, когда товарищ Юсон предложил начать свои исследования, чтобы затем сделать пересадку губчатой кости больному Хван Мусону, я сначала не согласился. Потому что во многих странах больные с таким обширным дефектом кости считаются неизлечимыми. Но когда доктор Юсон уже начал свои исследования, то не кто иной, как я, и это могут подтвердить многие товарищи, стал деятельно ему помогать. Правда, научно обоснованной методикой доктор Юсон не располагал, но я, понимая практическое значение данных исследований, не смог не принять во внимание смелость замысла доктора Юсона, нарушив тем самым свой основной принцип: не идти на поводу у своих желаний. И вот результат: исследования не удались. Таким образом, я думаю, можно утверждать, что ликвидировать обширный дефект кости методом пересадки губчатой массы нельзя. И цепляться за этот метод — значит причинять больным еще больше страданий, — заключил профессор категорическим тоном.

Дин Юсон оторопел, заявление профессора ошеломило его.

— Профессор, это слишком категорическое суждение. Мне думается, что мы все заботимся о наших больных. Исцелять недуги — это же наш профессиональный долг. Но как же мы можем оставить без внимания инвалидов?.. Неужели в вас не говорит простое человеколюбие? — горячо проговорил Дин Юсон.

— Человеколюбие? Выходит, что только вам оно присуще? Держать неизлечимых больных в больнице, бесконечно оперировать их, не имея надежды на успех, заставлять их переносить мучения — это, по-вашему, человеколюбие? — возмутился профессор.

— Но нельзя же отказываться от научных исследований только потому, что первые опыты оказались неудачными! О каком же подлинном развитии науки можно тогда говорить?

— Науки? По-вашему, пересадка кусочков губчатой кости без какого-либо научного обоснования — это наука? Тем более когда речь идет о закрытии обширного дефекта. Я всегда повторял и буду повторять: прежде нужно научно обосновать новый метод трансплантации губчатой кости, затем доказать это опытами. Но товарищу Юсону это не удалось. Чем же это можно объяснить? Да не тем ли, что медицинской практикой уже доказана нецелесообразность использования губчатой кости в качестве трансплантата при обширных дефектах, как об этом сказал уважаемый доктор Рё Инчже. Конечно, мы не должны слепо все принимать на веру, но исследования, проводившиеся более трех месяцев товарищем Юсоном, не привели к желаемым результатам, и, по всей видимости, обнадеживающих перспектив нет.

Категорические суждения профессора, да еще высказанные повышенным тоном, совершенно лишили Дин Юсона дара речи. Он хотел опровергнуть откровенно консервативные взгляды профессора, но не находил в себе сил: удар был слишком неожиданным.

— Неудача доктора Юсона совершенно очевидна, и ему следует это признать, — откуда-то издалека доносился голос профессора. — Я всегда с большой благосклонностью относился к доктору Юсону, и не из тщеславия, что он мой ученик, — я всегда считал его талантливым научным работником и оказывал ему всяческую помощь. И сейчас, видя всю бесперспективность его исследований, я, исходя из добрых побуждений, советую ему прекратить напрасные поиски.

Но тут Мун Донъир прервал профессора:

— Профессор, это же…

— Вы бы сначала меня дослушали, молодой человек. Путь исследователя тернист. Нередко бывает, что плоды его труда видны лишь в самом конце научных изысканий. И происходит это не по наитию, не в результате одного, хотя б и страстного, желания. Красноречивым свидетельством тому является вся история развития хирургической науки, насчитывающая несколько тысячелетий.

И профессор на конкретных примерах проиллюстрировал свою мысль.

— А теперь вернемся еще раз к исследованиям доктора Юсона. Насколько мне известно, в мировой хирургической практике еще не было случая, чтобы замена компактной кости губчатой при лечении обширного дефекта дала положительный результат. Если бы такие случаи имели место, то за триста лет, с тех пор как существуют операции по пересадке кости, это где-нибудь было бы зафиксировано. Но допустим, что пересадка даже пройдет успешно и кость приживется, однако все равно она не сможет выдержать вес человеческого тела. Поэтому я и советую доктору Юсону прекратить исследования и заняться другой проблемой.

Дин Юсон не мог прийти в себя. Он никак не ожидал от Хо Герима такого удара. Ведь до сегодняшнего дня он всегда получал от профессора всяческую помощь. И вдруг такой поворот! Неужели все это было напускным? Так как же ему теперь можно верить?

И Дин Юсон решил не сдаваться. Он не хотел, чтобы все, что он сделал, пошло прахом. А научные обоснования сами собой не приходят. Истина не лежит на поверхности — пришел и взял, — она познается в процессе исследований практической деятельности человека. Многие ученые всю свою жизнь посвятили познанию той или иной истины. Нет, только труд, честный и напряженный труд может быть единственным источником для последующего научного обоснования.

Слово снова взял Мун Донъир.

— В качестве одного из аргументов за прекращение исследований доктора Юсона приводили отсутствие прецедента в медицинской практике прошлого. Что же получается? Выходит, что врачи новой Кореи могут лишь повторять чужой опыт. Я с этим категорически не согласен. Разве не похвально желание доктора Юсона своим умом решить новую проблему? Я уверен, что в процессе исследований ему удастся подвести и строгую теоретическую базу.

— Но кто же возражает против желаний доктора Юсона? Здесь говорилось лишь, что одного желания, хотя и страстного, недостаточно, необходимо серьезное научно-теоретическое обоснование. И можно понять озабоченность доктора Рё Инчже бесконечными оттяжками операций таких больных, как Хван Мусон, — энергично возразил профессор.

Дин Юсон по-прежнему молчал. Он был в полном отчаянии, что все его усилия могут оказаться напрасными. Словно снежная лавина пронеслась над его исследованиями, сметая все на своем пути. Его охватило чувство безысходности.

Но тут вскочила взволнованная Гу Бонхи. Она хотела еще что-то сказать, но, посмотрев на профессора, села на место в явной растерянности. Она не решилась отвергать доводы того, кто был отцом Хо Гванчжэ.

Наступила напряженная тишина. Никто не хотел идти против профессора.

— Сонсэнним, я полагаю, что дальше оттягивать операцию больного Хван Мусона нецелесообразно. Его нужно оперировать немедленно. Вы как считаете? — нарушил тишину Рё Инчже.

— Хорошо, включите эту операцию в график следующей недели. — Тон профессора был категоричен. — Может быть, кто-нибудь придерживается иного мнения? — спросил Хо Герим, ни к кому не обращаясь.

Ответа не последовало.

— Вы ничего не скажете, товарищ Юсон?

Дин Юсон отрицательно покачал головой. Он как бы беспрекословно повиновался своему учителю. Это было непроизвольно, он привык еще со студенческих лет в Сеуле видеть в Хо Гериме непререкаемый авторитет.

Совещание закончилось. Дин Юсон дождался, пока все покинули кабинет, и только тогда медленно поднялся со своего места.

— Выше голову, товарищ Юсон, — ободряюще сказал профессор, подходя к нему. — У вас еще все впереди. Разве может неудача остановить моряка, который, влекомый благородными замыслами, отправился в дальнее путешествие, но в самом начале пути натолкнулся на подводные рифы? Это будет ему только хорошим уроком. Ведь личный опыт — весьма ценное достояние, — утешал профессор своего ученика.

Так ничего и не ответив, Дин Юсон вышел из кабинета. Вернувшись к себе, он в изнеможении опустился на стул. Через несколько минут к нему зашли Хо Герим и Рё Инчже.

— Товарищ Юсон, вам нужно немного отвлечься от работы и отдохнуть. Поезжайте к матери, навестите Сор Окчу. Как вы на это смотрите?

Дин Юсон молчал. Профессор обратился к Рё Инчже:

— А что вы думаете по этому поводу, можем ли мы предоставить доктору Юсону такую возможность?

— Пожалуй. Правда, в отделении сейчас много работы, но мы как-нибудь справимся.

— Ну вот и договорились, — сказал профессор. На этом разговор закончился, и они оба ушли.

Дин Юсон так ничего и не сказал.

Глава пятая

1

Было уже за полдень, когда Дин Юсон сошел на станции Хаджин. Это был его второй приезд сюда, но какие разные чувства владели им тогда и сейчас.

Тогда на душе у него было спокойно. Теперь, несмотря на предстоящую встречу с матерью, он испытывал какое-то смущение: приехал, не доведя до конца начатое дело.

Лучше бы эта поездка состоялась до того злополучного совещания — может быть, тогда не было бы так тяжело на сердце. В поезде он ни на минуту не сомкнул глаз.

Тяжелой походкой Дин Юсон направился к выходу. На площади он осмотрелся. Кое-что тут изменилось: появились новые кирпичные дома, более оживленным стало уличное движение. Лишь на обочине, как и прежде, высилась металлическая опора высоковольтной линии и, казалось, с насмешкой взирала на старого знакомого.

С тревожно бьющимся сердцем садился Дин Юсон в автобус, который шел до машиностроительного завода. Как его встретит Сор Окчу? Но вот автобус наполнился пассажирами и, вздрогнув своим массивным корпусом, медленно тронулся с места.

Через некоторое время, натужно урча, автобус стал подниматься на перевал. Дин Юсон сидел у окна, глядя на медленно проплывавшие пейзажи, а перед его глазами стояли образы матери и Сор Окчу.

С тех пор как Дин Юсон видел их в последний раз, прошло много времени, и ему казалось, что мать очень постарела, а Сор Окчу из-за своего увечья тоже внешне изменилась… Он представил себе, как они встречают его на конечной станции, и сердце его учащенно забилось.

Поднялись на перевал. В раскрытые окна ворвался соленый морской воздух, потянуло запахом вяленой рыбы и бодрящим ароматом молодой зелени, уже покрывшей склоны сопок.

Сквозь частокол стройных сосен виднелась хаджинская бухта, а справа у подножия гор лежал завод.

Окрашенные в серый цвет, с огромными окнами, сверкавшими на солнце, выстроились в строгий ряд заводские корпуса.

По акватории бухты, ближе к скалистому мысу, скользили рыбачьи лодки, а у берега на якоре стояли большие сухогрузы, ожидавшие разгрузки.

«Родина залечивает раны, возрождается из пепла, а наши врачи…» При этой мысли его снова охватила досада: ведь и он до сих пор не выполняет свой прямой долг врача — решить проблему радикального лечения инвалидов войны. Но больше всего его тяготило сознание, что он, отчаявшись из-за постоянных неудач, сам бросил на полпути свои исследования и в таком состоянии должен предстать перед Сор Окчу.

Автобус медленно подходил к остановке. Дин Юсон пытался отыскать в толпе мать, но, к его удивлению, матери не было видно. И только когда автобус сделал еще один круг и подошел к пассажирам, ожидавшим посадки, он увидел мать. Она стояла в сторонке, у изгороди перед жилым домом.

Мать стала ниже ростом, она как-то сгорбилась — может, поэтому Дин Юсон не сразу заметил ее. Но это была его мать, о которой он думал и на берегу Нактонгана, и в тяжелые дни отступления. Он увидел ее впервые после того, как она покинула родную деревню и, преодолев путь в тысячи ли, пришла на Север. Направляясь в Хаджин, Дин Юсон знал, что его мать находится здесь, но сейчас при виде ее ему это казалось сном. Женщина тоже напряженно вглядывалась в лица прибывших, пытаясь отыскать сына. Дин Юсон высунулся из окна и помахал матери рукой.

— Ма-ма! — сдавленным голосом окликнул он мать. И только тогда старушка, узнав сына, бросилась к автобусу с протянутыми руками.

Теплое чувство заполнило грудь Дин Юсона.

«Бедная мама, сколько унижений, сколько оскорблений вытерпела она, когда после смерти отца ей пришлось гнуть спину на помещика! А какие суровые испытания она перенесла во время отступления, когда, пробираясь на Север, должна была преодолеть тысячи ли тяжелого пути!» И от этих мыслей мать становилась ему еще роднее, еще ближе.

Мать торопливо подошла к автобусу, в ее глазах стояли слезы.

— Мама! — повторил Дин Юсон, выходя из автобуса и обнимая мать.

— Юсон, мальчик мой! — Голос матери не изменился: он звучал так же мягко и нежно, как и раньше.

Встречать Дин Юсона пришел и Ди Рёнсок, с которым Дин Юсон познакомился еще в прошлый раз. Но Сор Окчу не было. Возможно, она еще работает? А может, плохо себя чувствует? Или же…

— Ну вот, снова довелось встретиться! — Ди Рёнсок крепко пожал Дин Юсону руку.

— Здравствуйте, очень рад вас видеть, — сердечно поздоровался с ним Дин Юсон и опять повернулся к матери. — Мама, милая! — В первые минуты встречи Дин Юсон ничего больше не мог сказать.

— Сыночек! Мой сыночек! — повторяла женщина; подкативший к горлу комок мешал ей говорить.

Сколько же лет прошло с тех пор, когда сын в военной форме приходил навестить ее в деревне. Она так гордилась тогда перед односельчанами, что ее сын — офицер. И вот он снова приехал и обнимает свою старенькую мать. Кажется, он стал еще выше ростом, раздался в плечах. Теперь ее сын известный врач, член Трудовой партии. Как жаль, что мужа нет в живых и она одна переживает эти счастливые минуты.

— Что же вы плачете, тетушка? — укоризненно произнес Ди Рёнсок. — Сына ведь встретили, нужно улыбаться, а не плакать. Ну, пойдемте домой, чего мы тут стоим.

— Да, да, пойдемте, — встрепенулась старушка.

Все трое направились в поселок. Дин Юсон шел рядом с матерью.

— Мама, а что с Сор Окчу? — тихо спросил он, наклонясь к матери.

— Потом, потом поговорим, она ненадолго отлучилась, — скороговоркой проговорила старушка и отвела взгляд.

Дин Юсона снова охватило тревожное чувство.

«Если Окчу действительно отлучилась ненадолго, почему же мать так волнуется?» — недоумевал он.

Пришли домой; от натертого до блеска пола шло тепло. Повсюду — на красиво расставленной мебели, на абажуре настольной лампы — лежали вышивки. Это, видно, работа Сор Окчу, подумал Дин Юсон, ведь она и в госпитале этим занималась, везде наводила порядок и уют. Мать, словно угадав мысли сына, открыла шкаф, вынула оттуда вышитую подушечку и предложила сыну. Все уселись за столик. Из кухни, где жена Ди Рёнсока готовила ужин, доносился звон посуды.

— Ну, как твое здоровье, как у тебя на службе? — Старушка участливо посмотрела на сына.

— Спасибо, мама, я здоров, как вы себя чувствуете?

— Ничего, все в порядке. На Юге я часто болела желудком, но здесь меня вылечили.

— Правда? А я так ничем вам и не смог помочь. Но как это вы проделали такой нелегкий путь — с Юга на Север? Я даже представить это себе не могу. Да еше с Сор Окчу.

— Да, путь был трудный. Но все обошлось. И тебя вот встретила, сразу радостнее стало жить. А ты почему только сейчас приехал? Я думала, мы встретимся раньше.

— У меня, мама, была срочная работа, поэтому и не приехал раньше, — ответил Дин Юсон и невольно вспомнил злосчастное совещание у профессора.

— Срочная работа, говоришь? Теперь у всех срочная работа. А вот что Сор Окчу долго не навещал, зная о ее горе, это плохо.

— Я хотел, мама, но… — Дин Юсон посмотрел на мать и замолчал. Вспомнились все его переживания, когда он, узнав от профессора Хо Герима о судьбе Сор Окчу, все никак не мог решиться написать ей письмо. — Так сложились дела…

— Какие же такие дела могли быть выше этого?

— Вы должны понимать, что я как врач не мог прийти к Окчу с пустыми руками. Я упорно работал, стараясь найти способ избавить ее от увечья…

— И что же?

— К сожалению, мои усилия не увенчались успехом…

— Вот что я тебе скажу, сынок. Зачерствел ты душой. Нельзя так. Вспомни, какой это человек, Окчу. Была почти при смерти, но нашла в себе силы выкарабкаться. Из-за этих проклятых американцев потеряла и отца, и мать. А как сражалась на фронте? Жизни своей не щадила. Неужели же тебя не волнует ее судьба? Да мы должны преклоняться перед ней, носить ее на руках! Все должен был бросить, а к ней приехать!

— Послушайте, мама… — чуть не со стоном начал Дин Юсон, но, опустив голову, умолк.

— Я не знаю, как ты, но я не могу жить без Окчу. Где бы я была теперь, если бы не она?

— Не будьте так несправедливы ко мне, мама. Я с вами во всем согласен. Меня удерживало только одно: я ничем не мог ей помочь. А где же сейчас Окчу?

— Наша девочка… Ох, не могу я говорить об этом… — С этими словами старушка встала и вышла на кухню.

Что еще случилось, подумал Дин Юсон с тревогой.

— Я тебе все расскажу, — вмешался в разговор Ди Рёнсок.

…Несколько дней назад, после обеда, к нему зашла Сор Окчу. Она казалась очень взволнованной. Он вообще заметил, что после того, как мать Дин Юсона съездила в Пхеньян, Сор Окчу сильно изменилась, стала какой-то замкнутой, как бы ушла в себя. Он вопросительно посмотрел на девушку.

«Товарищ бригадир, мне нужно на какое-то время съездить в госпиталь для инвалидов войны», — сказала Сор Окчу.

«Понимаю, но, говорят, скоро должен приехать Дин Юсон».

«Вы знаете, что мне два раза в год — осенью и весной — предоставляется возможность проходить курс лечения в этом госпитале».

«А вызов есть?»

«Да, и с нашей больницей вопрос согласован. Я должна ехать».

«Тогда конечно, поезжай. Но а как же быть, если приедет товарищ Юсон?»

«Если приедет товарищ Юсон, позаботьтесь, чтобы он хорошенько отдохнул… а потом пусть возьмет свою мать и уезжает», — тихо ответила Сор Окчу.

«Ты в своем уме? Конечно, увидеть мать — это большая для него радость, но я думаю, что он едет сюда больше из-за тебя. Разве ты этого не понимаешь?..»

«Прошу вас, не говорите об этом. Я…» Сор Окчу отвернулась и расплакалась.

«Ну что ты, что с тобой, Окчу?» Ди Рёнсок растерялся.

«Я не в силах сейчас все объяснить, но поймите меня правильно и постарайтесь, чтобы мать Юсона тоже поняла мое состояние. Я уезжаю завтра утром».

Сор Окчу вытерла слезы, склонилась в поклоне и вышла. Ди Рёнсок молча смотрел ей вслед. Что еще спрашивать? Он и так понял, что творилось в душе у девушки…

— Вот так и уехала Окчу. Беда, да и только, — тяжело вздохнул Ди Рёнсок.

Дин Юсон молчал, только курил одну сигарету за другой.

Из письма, оставленного Сор Окчу профессору Хо Гериму, было трудно догадаться, что руководило девушкой, когда она писала свое письмо. Теперь он все понял. Так вот в чем причина! Что же делать дальше? Как ему поступить?

— Можно только представить, какое насилие совершила над собой Окчу, если она, глубоко почитая вашу мать, навсегда решила расстаться с вами. Ее поступок может показаться жестоким, но ему можно найти оправдание. Поэтому не судите ее слишком строго.

— Что вы, товарищ Рёнсок!.. Да разве…

А Ди Рёнсок, словно не слыша его, продолжал:

— Что ж теперь поделаешь? Но вы не беспокойтесь об Окчу, она не пропадет, а вы живите счастливо со своей матушкой.

Дин Юсон сидел неподвижно, устремив взгляд в одну точку. Да, его поведению нет оправдания. Ведь знал же он, в каком состоянии находится Сор Окчу, а не стремился разыскать ее. Колебался даже, прежде чем писать ей. И в Хаджин медлил с приездом: мол, закончу опыты, тогда и приеду. Почему он такой нерешительный?

— Если говорить откровенно, — наконец заговорил Дин Юсон, — я ей обязан больше, чем она мне. Думаю, что всегда она будет нужнее мне, чем я ей. Поэтому я не уеду отсюда с матерью. Я не оставлю Окчу одну. Уверен, что и мама так считает.

— Что ж поделаешь, коль она так решила. Я ее понимаю; нет, это не безрассудство, — сказал Ди Рёнсок и встал.

Мать и сын оставляли его ужинать, но бригадир поблагодарил их и от ужина отказался.

Проводив гостя, Дин Юсон вернулся к себе и долго стоял неподвижно посреди комнаты, как бы раздумывая, что ему делать. Мысли путались. Его взгляд упал на книжную полку, там стояли учебники для студентов четвертого курса заочного факультета медицинского института. Он с нежностью подумал о Сор Окчу: вот ведь хватает сил еще учиться. На маленьком столике лежали раскрытые книги и тетрадки. Казалось, что их хозяйка только что занималась здесь и лишь ненадолго вышла куда-то. На столе рядом с настольной лампой Дин Юсон увидел две маленькие фарфоровые фигурки мальчика и девочки. Они улыбались друг другу с таким забавным выражением лица, что, глядя на них, нельзя было сдержать улыбку.

Эти маленькие человечки своим забавным видом, наверное, подбадривали Сор Окчу, скрашивали ее одиночество. Милая Окчу, ты стала мне еще дороже. Чувство любви к девушке вспыхнуло в Дин Юсоне с новой силой, и теперь только от него самого зависело, чтобы это чувство не угасло. Нет, оно никогда не угаснет, и он добьется своего — вылечит свою любимую.

Вошла мать и поставила перед сыном столик с ужином.

Как когда-то, они сели за столик друг против друга.

— Ну, давай ужинать, сынок, — сказала мать, протягивая сыну палочки для еды.

— Сколько лет, мама, мы не сидели вот так за одним столом?

— Ох, давно, сынок.

— Мама, а когда вы приехали в Хаджин?

— Скоро неделя будет. Я ведь как думала? Вот приедешь ты, мы возьмем Сор Окчу и все вместе поедем к тебе. Но видишь, как вышло? Ох… — Старушка пододвинула к сыну мисочку с кимчхи из молодой редьки.

— Это вы специально для меня приготовили? — спросил Дин Юсон, нежно глядя на мать.

Страдальческое выражение исказило лицо старушки.

— Что с вами, мама?

— Это еще Окчу приготовила перед отъездом. Она говорила, что ты очень любишь кимчхи из молодой редьки…

Это было дня два назад. Сор Окчу принесла несколько пучков молодой редьки. Через несколько минут она была уже на кухне и приготовила кимчхи, положив его в глиняный кувшин. Разве трудно было догадаться, для кого девушка перед отъездом готовила кимчхи?

Дин Юсон вспомнил, как в военно-полевом госпитале, когда в столовой подавали кимчхи, Сор Окчу, видя, с каким аппетитом Дин Юсон его уплетает, всякий раз незаметно пододвигала ему и свою порцию.

Милая, она не забыла о нем, она всегда о нем думала, хотя и решила навсегда с ним расстаться. И даже уезжая, приготовила его любимое блюдо.

Внимание Дин Юсона привлекли фотографии, стоявшие в стеклянной рамке на письменном столе. Рядом с его детской фотографией в рамку был вставлен снимок, сделанный в доме профессора Хо Герима в день освобождения Сеула, где он был снят вместе со своими боевыми друзьями. Поев, Дин Юсон подошел к письменному столу. Мать вышла на кухню мыть посуду. Когда она вернулась, он спросил:

— Мама, а как эти фотографии оказались здесь?

— Вон ту маленькую я привезла с собой, а эта, где ты с друзьями, была у Окчу.

— Ах, вот как… — задумчиво протянул Дин Юсон, продолжая рассматривать фотографии.

Оба долго молчали.

— Видишь, как получилось, сынок, — нарушила молчание старушка. — Окчу ушла, но ведь мы могли бы жить все вместе?

— Не отчаивайтесь, мама. Вот увидите, Окчу обязательно вернется, — твердо сказал Дин Юсон, хотя он сам еще не был в этом уверен. Просто он страстно этого хотел.

— Дай-то бог! Тебе, конечно, виднее. Но почему не могут вылечить Окчу? У вас такая прекрасная больница, взял бы ты ее к себе!

— Со временем вылечат. А вы видели нашу клинику?

— Видела, доктор Мун Донъир показывал. Раньше я даже не думала, что на свете бывают такие больницы. Куда ни войдешь — везде стоят какие-то аппараты, кругом чистота, у больных белые простыни. И как врачи стараются, ухаживают за больными. Как же могут тут не вылечить болезни! И подумать только: никто ничего не платит за лечение. Поневоле вспомнила мужа. Какой у него был крохотный кабинет! А все ж лечил односельчан — и многих вылечивал. А вот сам занемог, и пришлось отдать богу душу — никто не помог. И подумать страшно, сколько еще страдает бедных людей в Южной Корее! Но почему у нас в такой чудесной больнице наши врачи не могут вылечить Окчу?

Слова матери причиняли Дин Юсону чуть ли не физическую боль. Он не знал, что ответить. Наконец тихо произнес:

— Потому, мама, что врачи, в том числе и я, еще многого не умеют. Но в настоящее время делается все, чтобы излечить таких больных.

— Скорее бы наступил такой день!

— Этот день обязательно придет.

Дин Юсон вышел на улицу и направился к морю. Через некоторое время он оказался на стрелке, залитой ярким лунным светом. Отсюда начинался пляж. Дин Юсон медленно пошел по песчаному берегу, прислушиваясь к тихому плеску мерно набегавших волн.

У высокой, одиноко стоявшей на берегу сосны он остановился. Струящийся сквозь хвою серебристый свет луны будоражил душу.

Мысли Дин Юсона снова вернулись к тому, что рассказывала о Сор Окчу мать. И чем больше он думал о девушке, тем больше утверждался в мысли о ее благородстве. Как же ему сейчас не хватает ее! Как хотелось излить ей свою душу. Теперь ему было ясно: нужно как можно скорее увидеть Сор Окчу и объясниться — их жизнь совершенно немыслима друг без друга. Он должен принести ей радость и вселить в нее надежду.

Дин Юсон был так поглощен своими мыслями, что не заметил, как к нему подошли мать и Ди Рёнсок. Старушка, видимо, беспокоилась, куда это отправился сын, и захватила с собой бригадира.

— Юсон, сынок!

Дин Юсон от неожиданности вздрогнул и обернулся.

— Вы, доктор, уж не осуждайте Окчу за ее поступок, — сказал Ди Рёнсок.

— Я не осуждаю. Напротив…

— А ты поедешь за ней, сынок?

— Обязательно, завтра утром и отправлюсь. Что бы там ни было!

Ди Рёнсок крепко пожал юноше руку.

— Спасибо, доктор, вы поступаете благородно.

— Может быть, пойдем домой? — робко спросила мать.

— Да, пора.

Они повернули в сторону поселка.

2

По приезде в госпиталь для инвалидов войны Дин Юсон сразу же направился к главному врачу, так как считал, что лучше других должен быть осведомлен о состоянии здоровья Сор Окчу именно он.

Его приветливо встретил пожилой коренастый мужчина.

— Товарищ Сор Окчу, говорите? Да, три дня, как поступила. А вы кем ей доводитесь?

— Мы знакомы еще с фронта… Это моя невеста, — ответил Дин Юсон и покраснел.

— Вот как! Выходит, это вы писали сюда? К сожалению, мы ничего не могли вам ответить, ведь Сор Окчу, выписываясь, не оставила адреса.

— Да, я знаю. Я все знаю.

— Ну что ж, тем лучше. Вы можете встретиться с больной. Можно здесь у меня, если желаете.

— Простите, я хотел бы узнать… Как вы оцениваете теперешнее состояние Сор Окчу? — Дин Юсону хотелось услышать подробности от человека, который в течение длительного времени знал Сор Окчу и следил за ее здоровьем.

— От вас я ничего скрывать не стану. Положение у нее, конечно, серьезное, хотя…

— Я имею в виду вот что, — прервал врача Дин Юсон. — Есть ли, по-вашему, у Сор Окчу хоть какой-нибудь шанс на полное излечение?

— Что вам сказать? По сравнению с некоторыми другими больными общее состояние вашей невесты вполне удовлетворительное. Конечно, нужно всегда надеяться на полное выздоровление. Но пока мы бессильны излечить ее полностью.

Дальнейшие расспросы Дин Юсон счел излишними. Все было ясно. Никто пока не может помочь Сор Окчу, в том числе и он.

— Вы побудьте здесь, а я приглашу Сор Окчу, — дружелюбно сказал главврач и вышел из кабинета.

Дин Юсон не находил себе места. Чтобы как-то успокоиться, он стал медленно ходить по кабинету. Сейчас придет Сор Окчу, он увидит свою любимую. Сердце у него учащенно забилось.

Семь лет прошло с тех пор, как он в последний раз видел Сор Окчу в Ёнчжу, семь долгих мучительных лет ожидания. В тот трагический день, когда он увидел Сор Окчу, сраженную вражеским осколком, он рыдал от отчаяния, ибо ничем не мог ей помочь. И вот она сейчас придет. «Неужели я сейчас увижу ее?» — думал Дин Юсон и не мог в это поверить. Наверное, она сильно изменилась, лицо стало бледным, осунулось, как у всех больных. А раньше оно всегда светилось улыбкой. И сама, конечно, похудела от частых операций.

Послышались неровные шаги. Дин Юсон весь напрягся, прислушиваясь. Человек подходил все ближе и ближе, вот шаги застыли у кабинета. Стало тихо. Нервы у Дин Юсона была напряжены до предела. Наконец в дверь постучали.

Это, конечно, стучит она, подумал Дин Юсон. Охваченный волнением, он стоял как вкопанный, забыв даже ответить на стук. Затем опомнился, тихо сказал: «Войдите» — и подошел к двери.

Но дверь не открывалась. Тогда он взялся сам за дверную ручку. Прошло несколько тягостных секунд. Но вот дверь открылась — Дин Юсон так и не понял, сам ли он открыл ее, или это открыли с другой стороны, — и он увидел бледное, без кровинки лицо Сор Окчу. Только лицо.

Их взгляды встретились. Прижав к груди руки, как бы сдерживая готовый вырваться крик, Сор Окчу стояла не двигаясь.

— Окчу! — воскликнул Дин Юсон сдавленным голосом, делая шаг вперед.

Сор Окчу, казалось, не изменилась. Те же внимательные глаза, тот же овал лица, то же очертание рта. Только немного осунулась. Но нет, лицо было и прежним и другим. Появилось какое-то строгое, волевое выражение, но оно придало девушке еще большую привлекательность.

Сор Окчу сделала над собой усилие, чтобы улыбнуться, но улыбки не получилось, и она опустила глаза.

Войдя в кабинет, она дрожащей рукой прикрыла за собой дверь…

Когда ей сообщили о приезде Дин Юсона, это было так неожиданно, что она хотела отказаться от встречи, но главврач посоветовал ей встретиться, да и подкупала та настойчивость, с которой Дин Юсон добивался ее увидеть. И она решила не избегать встречи, напротив, нужно было воспользоваться ею, чтобы объясниться до конца.

— Окчу, милая, как я рад вас видеть! — Дин Юсон подошел к девушке и протянул ей руку.

— Как вы меня разыскали? — Слабая улыбка появилась на лице Сор Окчу.

— Я нашел бы вас даже на краю света. Я не могу прийти в себя от счастья, что снова вижу вас. Мама мне все рассказала. Вы столько пережили! — торопливо говорил Дин Юсон, стараясь не показывать своего волнения.

— Не больше, чем другие. — Сор Окчу только теперь увидела, как сильно похудел Дин Юсон.

— Мне говорили, что вы и работаете и учитесь, не трудно ли вам? — голос Дин Юсона звучал очень ласково.

— Ничего, справляюсь.

Оба хорошо понимали, что говорят слишком обыденные слова, которые не выражают того, что творится у них в душе. Но их горячие взгляды, дрожащие руки, взволнованные лица лучше всяких слов передавали их чувства.

— Давайте, Окчу, прогуляемся — такая чудесная погода сегодня, — предложил Дин Юсон.

Сор Окчу заколебалась, она незаметно посмотрела на свою больную ногу.

Дин Юсон догадался, что девушка стесняется своей хромоты, и молча взял ее под руку.

— Ничего, не надо, — смутилась Сор Окчу и попыталась высвободить свою руку.

Они шли рядом по белоснежной песчаной дорожке среди могучих тополей, которые, словно состязаясь друг с другом, устремляли ввысь свои вершины. Вокруг было тихо. Только легкий ветерок шумел в кронах деревьев да слышалось щебетание птиц.

Долгое время они шли молча. Дин Юсон не знал, с чего начать разговор. Наконец он нарушил это тягостное молчание.

— Милая Окчу, я очень устал. И приехал сюда, чтобы наконец объясниться с вами, — как-то жестко начал Дин Юсон, собираясь высказать девушке все, что до сих пор мучило его.

— О чем вы, Юсон? — Сор Окчу остановилась, вопросительно вглядываясь в напряженное лицо Дин Юсона. Она насторожилась: Дин Юсон всегда такой выдержанный, такой спокойный и вдруг…

— Я был в Хаджине, виделся с матерью, разговаривал с Ди Рёнсоком. Я измучился, я думал встретить там вас, своего верного товарища, которому мог бы поведать все свои мысли и чувства. Но вас там не оказалось.

— Юсон, не волнуйтесь, пожалуйста, говорите спокойнее. — Сор Окчу растерялась. Что случилось с Дин Юсоном? Она опустилась на скамейку.

— Постараюсь. Раз я пришел сюда, я не стану от вас ничего скрывать. Когда мы были на фронте, вы всегда были рядом со мной, вы во всем помогали мне.

— Юсон, вы несколько преувеличиваете.

— Нет, это правда. Кто образумил меня, когда я чуть было не отхватил Хван Мусону ногу? Вы. Кто, рискуя жизнью, помог отряду раненых выйти благополучно из окружения? Тоже вы. Вы для меня всегда были надежным товарищем, на которого можно положиться, который не оставит в беде.

Сор Окчу сидела, низко опустив голову. Она не пыталась возражать. Да, то были трудные, но такие счастливые дни!

— И вот я снова прошу вашей поддержки. Вас пугает, что вы можете стать мне в тягость. Но ведь не вам, а мне нужна ваша помощь. Поэтому вполне возможно, что я могу стать вам обузой.

— Юсон, но что же все-таки случилось?

— Окчу, — заговорил спокойнее Дин Юсон, — в отделении восстановительной хирургии, где я сейчас работаю, находится больной Хван Мусон, раненный на Нактонганском рубеже.

— Тот самый?

— Да, тот самый. И до сих пор мы не можем полностью излечить его. Сейчас его состояние настолько ухудшилось, что мы вынуждены будем ампутировать ему ногу.

— Но как же так?

— Я делал все, что мог. Я считал, что если мне удастся вылечить Хван Мусона, то это позволит решить актуальную проблему лечения инвалидов войны. Но все мои труды закончились неудачей. Вот почему и к вам я приехал с пустыми руками.

Дин Юсон оперся локтями на колени и обхватил голову руками.

— Говорите, говорите, Юсон, все как есть.

Сор Окчу всегда верила в Дин Юсона, она считала, что в любом деле ему должна сопутствовать удача, и сама искренне этого желала. И сейчас она была крайне обескуражена, что увидела перед собой совершенно другого Дин Юсона, какого-то растерянного, опустошенного. Видно, и впрямь его постигла серьезная неудача.

Отняв руки от лица и повернувшись к девушке, Дин Юсон подробно рассказал о мотивах, побудивших его к исследованиям, о неудачах, преследовавших его в процессе проведения опытов.

— Окчу, я знаю, только вы сможете понять меня. Поэтому я приехал сюда. Я верю, что вы поможете мне, как это делали не раз во время войны. Поймите, мы должны быть вместе!

Сор Окчу молчала. Ей было очень тяжело, и она лишь сильнее сжимала губы.

— Я понимаю вас. Но я не могу поступить так, как поступаете вы. Мне слишком дороги мои чувства, которые вы вызвали во мне в те далекие фронтовые дни.

— Спасибо, Юсон. Но мне… — Сор Окчу осеклась, что-то теплое заполнило грудь и мешало говорить. Любовь Дин Юсона оставалась такой же пламенной, как и прежде, и она страдала, что не может теперь принять эту любовь… — но мне жаль, что я не смогу вам теперь ничем помочь. В моем положении я просто не в состоянии это сделать. Прошу вас, поймите меня! — Сор Окчу бессильно уронила голову.

— Не надо так говорить, не надо, милая Окчу.

— За эти годы я многое передумала. Я навсегда сохраню в своем сердце самые нежные чувства, которые до сих пор питаю к вам.

— Но вы думаете только о себе!

— Нет, так мне велит моя совесть. Прошу вас, не мучайте меня больше.

— Окчу!

Дин Юсон смотрел на девушку умоляющим взглядом. Почему, почему она не хочет понять его!

— Значит, это все? Я не верю, что если бы со мной произошло то, что случилось с вами, вы бы меня бросили!

Избегая взгляда Дин Юсона, Сор Окчу отвернулась, ее хрупкие плечи вздрагивали.

— Почему вы молчите?

— Юсон, вы не смеете так говорить! — через силу выдавила из себя Сор Окчу, глотая слезы.

— Вы обманываете себя. Еще раз я говорю вам: мои чувства к вам остались прежними. Прошу вас, поймите.

— Умоляю, не мучайте меня. Я желаю вам всего самого хорошего, но своего решения не изменю. Возвращайтесь в Хаджин, заберите маму и уезжайте оттуда. Я умоляю вас! — Сор Окчу повернулась и медленно пошла в сторону госпиталя.

— Окчу! — окликнул ее Дин Юсон, сделав несколько шагов ей вслед. Но Сор Окчу не обернулась.

Дин Юсон не стал ее больше звать. Он понял, что никакая сила не заставит девушку вернуться назад.

«Зачем, зачем, Окчу, вы так поступили!» Он несколько раз мысленно повторил эти слова и бессильно опустился на скамейку.

Медленно стали сгущаться вечерние сумерки. Сумрачно было и на душе Дин Юсона.

3

Заведующим отделением восстановительной хирургии был назначен Чо Гёнгу. Приехав из Пхеньяна, он попросил Рё Инчже доложить о положении дел в отделении. И вот уже который час у него из головы не выходил Дин Юсон.

«Что же это такое? Пусть у него не хватило силы воли, пусть недостает принципиальности, но он же прирожденный ученый! Разве можно так легко отступать! Спасовать только потому, что Рё Инчжэ и Хо Герим выступили против него?» — размышлял Чо Гёнгу.

В другое время Дин Юсон запросто пришел бы к Чо Гёнгу поговорить, облегчить душу. Но на этот раз он только поздоровался с ним и с мрачным видом удалился. Чо Гёнгу был озадачен, он не мог этого понять и решил встретиться с Дин Юсоном наедине.

Вечером он вызвал Дин Юсона к себе, но врача не оказалось на месте. Тогда он вызвал Гу Бонхи — у нее было воскресное дежурство. Та пришла тоже с угрюмым видом, казалось, что ее лицо даже утратило обычную свежесть.

— Мне сказали, что Юсона нет. Вы не знаете, где бы он мог быть? — спросил Чо Гёнгу.

— Не знаю, говорят, ушел еще утром и пока не возвращался.

— Он всегда уходил по воскресеньям?

— Нет, раньше, когда занимался исследованиями, он всегда бывал в лаборатории.

— Почему же теперь он бежит из клиники?

Гу Бонхи молча опустила голову.

— Бонхи, что случилось? Почему вы таитесь от меня?

— Товарищ Чо Гёнгу, раньше доктор Юсон целыми днями был занят научно-исследовательской работой, а теперь все свободное время проводит на теннисной площадке…

— На теннисной площадке? Вот это здорово! Говорят, он еще в школе неплохо играл в настольный теннис, даже в чемпионы выбился. — На лице Чо Гёнгу появилась ироническая усмешка. Так вон оно что — теннис! — Почему же он изменил своим прежним привязанностям?

— Доктор Юсон забросил свои опыты, он даже не интересуется, что предпримут с Хван Мусоном.

И Гу Бонхи подробно рассказала о том, что произошло на совещании врачей; о поездке Дин Юсона в Хаджин и его встрече в госпитале с Сор Окчу; о том, в каком подавленном состоянии вернулся он оттуда.

— Меня вот что беспокоит, — продолжала Гу Бонхи, — конечно, профессор Хо Герим и доктор Рё Инчже правы, когда говорят, что исследования доктора Юсона не имеют пока научно-теоретического обоснования. Но это не значит, что мы не должны заниматься ими. Почему мы не верим в свои силы? Почему мы должны сидеть, сложа руки, и ждать?..

Выслушав девушку, Чо Гёнгу спросил:

— А где находится бывшая лаборатория доктора Юсона?

— Это рядом с виварием, в пристройке…

— Не могли бы вы меня проводить туда?

Чо Гёнгу собрал лежавшие на столе бумаги, спрятал их в ящик и вслед за Гу Бонхи вышел из кабинета.

Он шел по садовой тропинке и никак не мог объяснить себе поведение Дин Юсона, не укладывалось оно в его сознании. Ведь он так верил в свой метод, так горячо взялся за исследования! И Чо Гёнгу пока не знал, что нужно сделать, чтобы образумить Дин Юсона.

В лаборатории свет не горел, в комнатах царило запустение. Гу Бонхи зажгла свет. Из комнат потянуло холодом. Письменный стол, операционные столы были покрыты слоем пыли, повсюду в беспорядке лежали медицинские инструменты.

— Действительно, все забросил… — сказал Чо Гёнгу, пораженный увиденным запустением.

Гу Бонхи была готова провалиться сквозь землю, словно все это произошло по ее вине. Она принялась расставлять мебель, собирать разбросанные инструменты.

— Бонхи, принесите, пожалуйста, ведро воды и тряпку. — Чо Гёнгу снял пиджак.

— Товарищ заведующий, оставьте, мы сами все сделаем, — Гу Бонхи растерялась, видя, что Чо Гёнгу стал засучивать рукава.

А тот, не говоря ни слова, раскрыл настежь дверь, взял веник и начал подметать пол. Гу Бонхи стояла в нерешительности, потом бросилась в приемный покой за водой. Когда она вернулась, Чо Гёнгу сметал с подоконников пыль…

— Давайте я… — Гу Бонхи попыталась взять у него щетку.

— Ничего, Бонхи, на фронте приходилось все делать.

Слова Чо Гёнгу напомнили девушке фронтовые дни.

Вспомнилось, как Чо Гёнгу, помогая санитаркам, приводил в порядок крестьянские дома, выделенные для приема раненых, как он, помогая медсестрам, выносил с поля боя тяжелораненых.

Гу Бонхи сырой тряпкой протирала письменный стол, стулья, операционные столы. Наконец они все привели в порядок, и Чо Гёнгу надел пиджак.

— Бонхи, в семье Хо Герима произошло столько знаменательных событий. Сначала он сам получил звание профессора, затем сын, окончив институт, стал инженером. Теперь вроде настало время профессору и о невестке подумать… — Чо Гёнгу улыбнулся и лукаво посмотрел на Гу Бонхи.

— Сонсэнним, не шутите. А знаете, тогда на совещании врачей я не пошла против профессора, хотя была и не согласна с ним. — Девушка до сих пор тяжело переживала свое тогдашнее поведение.

— Еще бы! Такая величина, к тому же будущий свекор, — Чо Гёнгу добродушно улыбнулся.

— Сонсэнним, не знаю, права ли я. Но мне кажется, что исследования доктора Юсона, несмотря на нерешенные технические вопросы, нужно продолжать. Хотя бы из чувства долга перед Сор Окчу, Хван Мусоном, да и другими.

— Я понимаю вас, Бонхи, и разделяю ваши чувства. Надеюсь, что скоро это поймет и доктор Юсон. Его исследования представляют большой практический интерес, и их непременно нужно продолжать.

Они еще долго, беседуя, сидели в лаборатории, в надежде, что Дин Юсон, увидя свет, придет сюда. Но он не появлялся.

— Бонхи, сходите в отделение, может быть, он там. Да скажите няне, чтобы она ужин товарища Юсона принесла сюда. И вот еще что. У меня в кабинете в книжном шкафу на нижней полке лежит рюкзак, прихватите его с собой.

Чо Гёнгу остался один. Дин Юсон все еще не появлялся. «А может быть, он в приемном покое?» — подумал Чо Гёнгу и вышел из лаборатории.

На небе взошла луна. Ее яркий свет заливал садовую дорожку, струился между фруктовыми деревьями, усыпанными пышными цветами.

Погруженный в свои мысли, Чо Гёнгу медленно шел по садовой дорожке. Вдруг он услышал голоса и остановился. Голоса доносилсь из-под яблони. Чо Гёнгу присмотрелся и, к своему удивлению, увидел сидевших рядом доктора и Хван Мусона.

— Товарищ Мусон, право, мне стыдно вам в глаза смотреть, — четко донеслось до Чо Гёнгу. — Вы верили мне, и я стремился оправдать ваше доверие, но моя работа закончилась полным провалом. Больше всего меня мучает, что я должен оперировать вас старым методом. Простите меня за невыполненное обещание…

Хван Мусон не отвечал. Наступила тишина. Чо Гёнгу внимательно прислушивался.

Но вот заговорил Хван Мусон.

— Не убивайтесь так, доктор. Я уже давно смирился со своей участью. Но я все равно счастлив, что лечился у вас, — как бы подбадривая врача, говорил Хван Мусон.

Дин Юсон встал.

— Да, наверное, я плохой врач, вы должны презирать меня, — сказал он упавшим голосом.

— Доктор Юсон, это уж чересчур! — сказал Хван Мусон и тоже встал.

Они направились в сторону приемного покоя. Дин Юсон, по-видимому, решил проводить больного до палаты.

Чо Гёнгу задумчиво смотрел им вслед. «Так безоговорочно признать свое поражение… Что же это такое?»

Через некоторое время Дин Юсон снова пришел в сад. Он сел на ту же скамейку под яблоней, где недавно сидел с Хван Мусоном. Вид у него был удрученный.

Чо Гёнгу неслышно подошел к нему и сел рядом.

— Товарищ Юсон, что же все-таки произошло? — тихо спросил он.

— Товарищ Чо Гёнгу, я…

— Ну, давайте потолкуем. Почему вы ведете себя, словно провинившийся школьник? Даже не верится, что это вы тот самый «нактонганский военврач». Что с вами?

Дин Юсон не отвечал.

— Значит, совсем забросили опыты? — жестко спросил Чо Гёнгу. — Как вы могли?

— У меня не было другого выхода.

— Не было? Вы должны продолжать свои исследования. Вспомните, что вы говорили мне прошлой осенью. Ведь тогда вы верили в успех? Что же изменилось? Конечно, неудачи неизбежны. Без этого научных исследований не бывает, — Чо Гёнгу в упор посмотрел в освещенное луной лицо Дин Юсона.

— Да, ваши советы тогда вдохновили меня, я приступил к исследованиям, твердо веря в успех. Но результаты оказались плачевными. В довершение ко всему даже профессор Хо Герим выступил против, и я… — Дин Юсон не закончил фразы.

— Это еще ничего не значит. Вы что же, за три месяца хотели добиться полного успеха? Так не бывает. Л ваши неудачи еще не говорят о бесперспективности нового метода. Должен сознаться, я не думал, что вы так легко сдадитесь. Что же касается профессора Хо Герима, то я о нем думаю несколько иначе, чем вы. Безусловно, он авторитетный ученый, но в медицинской науке у нас не могут безраздельно господствовать отдельные авторитеты. Надо продолжать ваши исследования, они не только могут, но и должны быть успешными. Что значит бросить эти исследования? Это значит бросить на произвол судьбы и Хван Мусона, и Сор Окчу, и сотни других больных с такими же увечьями. Ведь они составляют самый большой процент среди инвалидов войны. И бросить их только потому, что один или два человека выступили против!

— Дело не в этом… Просто я не в силах разрешить некоторые технические вопросы. — Слова Чо Гёнгу больно задели самолюбие Дин Юсона.

— Дело именно в этом, — прервал его Чо Гёнгу. Несомненно — он понял это только теперь, — Дин Юсон до сих пор находится в плену прежних отношений с профессором Хо Геримом — как ученик с учителем. И самое серьезное заключалось в том, что Дин Юсон ввиду этого полностью сдавал свои прежние позиции и соглашался с выводами профессора. — Послушайте, Юсон, — тихо, но твердо продолжал Чо Гёнгу, — допустим, что вы не смогли преодолеть некоторые технические трудности, но все равно нужно биться за свои принципы. Я не сомневаюсь, они имеют под собой реальную почву.

Дин Юсону было тягостно выслушивать критику Чо Гёнгу, но он не обижался, он считал ее справедливой.

— Возьмите себя в руки, Юсон. Когда я приезжал сюда прошлой осенью, мы обстоятельно все с вами обсудили. И уезжая, я верил, что вы успешно завершите свои опыты. Как же можно теперь все бросить? У вас богатый военный опыт, вы немало сделали и после войны. Надо, стиснув зубы, продолжить исследования по пересадке губчатой кости, и при поддержке коллектива мы сможем в конце концов вылечить и Хван Мусона, и многих других.

Чо Гёнгу старался воодушевить Дин Юсона, вдохнуть в него новые силы.

— Вы снова стараетесь поддержать меня. Но в ходе исследований я понял, что мне не хватает многих навыков в такого рода исследованиях, технических навыков.

— Технических навыков? Слов нет, техника — это важно. Но чтобы овладеть техникой, нужно, черт возьми, быть готовым морально. Понятно? — Чо Гёнгу сильно ударил себя кулаком по колену. — Ну, хорошо. Я вас вот о чем еще хочу спросить. Вы ездили в Хаджин, но почему вы вернулись без матери и Сор Окчу?

— Я не могу без боли вспоминать об этой поездке. Сор Окчу оставила меня, — тихо сказал Дин Юсон.

— Оставила?

Дин Юсон подробно рассказал о своей поездке в Хаджин, о посещении госпиталя, о встрече с Сор Окчу и о ее решении.

— Да, все не просто. Видно, она не могла поступить иначе. Но все равно, ее нельзя было оставлять. Во что бы то ни стало ее нужно было привезти сюда и заставить лечь в нашу клинику, — решительно сказал Чо Гёнгу.

Направляясь к месту своего нового назначения, Чо Гёнгу считал, что Дин Юсон уже привез и мать, и Сор Окчу и что девушка находится у них в клинике.

— Не скрою, у меня было очень тяжело на душе, когда я ехал в Хаджин. После всех этих неудач с опытами, когда у меня совсем опустились руки, я надеялся найти утешение хотя бы у нее. Но когда я понял, что она не изменит своего решения, я совсем растерялся. А тут еще мое бессилие помочь ей. Конечно, понять ее поступок не так уж трудно, но ведь и я ничего не сделал, чтобы избавить ее от тяжелого недуга?

— И как любящий человек, и как врач-хирург вы обязаны были вселить в нее надежду. Это ваш святой долг. Мы обязательно возьмем сюда Сор Окчу. А для этого непременно нужно общими усилиями завершить начатые вами исследования, — энергично сказал Чо Гёнгу. — Но оставим пока этот разговор, вы, кажется, еще не ужинали? Пойдемте в лабораторию. Я просил, чтобы ужин принесли туда. — И Чо Гёнгу увлек Дин Юсона за собой.

— В лабораторию?.. — Дин Юсон замялся, идти туда ему не хотелось — ведь лабораторию уже несколько дней никто не убирал.

— Да. Вас это удивляет? — сказал Чо Гёнгу, продолжая идти. Дин Юсон поневоле пошел за ним. Лаборатория была освещена. Дин Юсон от неожиданности даже остановился. А Чо Гёнгу как ни в чем не бывало, словно хозяин, вошел в помещение.

— Ну, садитесь, — предложил Чо Гёнгу, войдя в лабораторию. Дин Юсон с любопытством оглядывал помещение, будто пришел в незнакомый дом. Краска стыда залила его лицо. Как это он, в самом деле, мог все забросить?

— Спасибо вам, сонсэнним, — сказал он наконец и благодарно посмотрел на Чо Гёнгу.

— Да садитесь же вы.

Чо Гёнгу пододвинул к себе рюкзак, лежавший на столе.

— Возьмите этот рюкзак, Юсон, в нем хранятся дубликаты историй болезни, рентгеновские снимки и адреса раненых бойцов, которых мы из полевого госпиталя направляли в тыл для лечения.

Дин Юсон был поражен.

— Смотрите, здесь все систематизировано. Вам это может впоследствии пригодиться. Когда ваши опыты завершатся успешно, можно будет всех этих бывших бойцов разыскать и сделать им операции по вашему методу.

Дин Юсон чуть не с благоговением посмотрел на Чо Гёнгу. Вот кто действительно думает об инвалидах войны, даже сумел сохранить эти бесценные документы — немые свидетельства мужества наших воинов в те суровые фронтовые дни. А вот ему в свое время не пришла в голову такая мысль.

Дин Юсон развязал рюкзак. Нахлынули воспоминания. Просматривая мельком одну историю болезни за другой, он обнаружил историю болезни Хван Мусона… Она была начата еще на Нактонганском фронте. С большим вниманием вглядывался Дин Юсон в пожелтевшие от времени страницы, в выцветшие строки чернил… «Поступил в госпиталь 6 сентября 1950 года…» Почерк был знакомый: писала Сор Окчу. А вот записи Чо Гёнгу, который оперировал Хван Мусона. Но о том, что раненому собирались ампутировать ногу, записи не было.

Дин Юсон мысленно оглянулся на свое прошлое.

Он всегда считал, что не совершал в жизни поступков, которых можно было бы стыдиться. Его совесть была чиста. Так было и во время учебы и после нее, когда он как «неблагонадежный» временно находился в тюремном заключении. В числе первых он вступил в ряды Народной армии. Но, кажется, его представления о совести слишком легковесны. Чем он лучше тех, у кого слова постоянно расходятся с делом. Да, ему еще далеко до Чо Гёнгу, и до Сор Окчу тоже. Вот они по-настоящему живут интересами других, готовы всегда помочь ближнему в ущерб себе. Ведь благодаря им и он осознал всю ответственность врача перед обществом. Однако как же он ведет себя в последнее время? Ведь он все забросил, спасовав перед трудностями, возникшими на его пути.

Чо Гёнгу говорит, что, прежде чем полностью овладеть врачебной профессией, сложными техническими приемами, нужно подготовиться к этому морально. Вот он напомнил ему о случае на фронте с Хван Мусоном. Ведь это был молчаливый укор ему за утрату чувства коммунистического человеколюбия.

Дин Юсон продолжал просматривать истории болезни, и перед глазами возникали имена раненых, картины боевых действий, которые не забывались им никогда.

— Спасибо вам, товарищ Чо Гёнгу. Я постараюсь… — Он не договорил — ему что-то стеснило грудь.

— Благодарить пока рано. Я хотел лишь подчеркнуть, что вы должны не забывать своего долга перед революцией. Вспомните, чем вы руководствовались, когда отвергли мрачную южнокорейскую действительность и вступили в ряды добровольческой армии. Не желанием ли служить революционным народным массам, внести свой вклад в дело революции? Родиться человеком легко, но вот прожить жизнь, как подобает человеку, это не всем удается. Тут нужна огромная самоотдача, напряженная борьба за лучшее будущее, настойчивое самоусовершенствование. Чтобы воплотить в жизнь идеалы, которыми вы руководствовались, вступая в добровольческую армию, вы должны напряженно работать, веря, что вернуть здоровье инвалидам войны, таким, как Хван Мусон, можно. Это и будет ваш вклад в дело революции. Смелее же идите вперед, не страшитесь неудач. Кстати, ознакомьтесь с этими трудами. — Чо Гёнгу передал Дин Юсону книги по медицине, купленные им во время заграничных поездок, и тетрадь с его собственными записями.

— Огромное вам спасибо.

— Так что берите себя в руки и за дело! Общими усилиями мы добьемся успеха.

Чо Гёнгу поднялся и крепко пожал Дин Юсону руку.

4

Было ясное свежее утро. Профессор Хо Герим шел по только что политой улице и полной грудью, вдыхал бодрящую свежесть. На душе было спокойно, шагалось легко. Профессору удалось наконец разрешить одну сложную проблему и значительно продвинуть вперед свою научную работу. А тут еще пришло письмо от Хо Гванчжэ. Сын сообщал, что за производственные успехи он получил государственную награду.

Профессор испытывал необычный прилив сил. Казалось, что ни научные проблемы, ни сложные операции, ни преподавательская деятельность не тяготят его больше. Теперь, когда он освободился от административных обязанностей, он наверняка сумеет завершить свою монографию.

На работе профессор облачился в свежий халат, надел белую шапочку и подошел к зеркалу. У него давно вошло в привычку появляться перед больными в опрятном виде, и особенно когда был амбулаторный день. Он остался доволен своим видом, кажется, сегодня он выглядит даже помолодевшим. И профессор испытал смешанное чувство удовлетворения и неловкости. Он поправил воротник халата, сдвинул ниже на лоб шапочку. Затем подошел к столу, взял стетоскоп, еще кое-какие медицинские инструменты, необходимые при осмотре больных, положил их в карман халата и вышел из кабинета. Амбулаторный день профессор проводил регулярно, один раз в неделю.

В регистратуре уже было много больных, стоявших б очереди за направлением к специалистам. Профессор прошел в отделение восстановительной хирургии. Там тоже уже сидели больные. Многие из них, знавшие профессора в лицо, поднимались со своих мест и почтительно кланялись. Отвечая кивком головы на их приветствия, профессор прошел в кабинет.

С тяжелым сердцем ожидал начала приема Дин Юсон. Сегодня он должен был вместо Гу Бонхи ассистировать профессору.

— А где же Гу Бонхи? — спросил профессор, здороваясь и пристально вглядываясь в Дин Юсона.

Профессор знал, что последние десять дней, прошедшие после совещания врачей, Дин Юсон находился в полной прострации. И его состояние еще более ухудшилось после приезда из Хаджина. В лаборатории он перестал бывать, всю исследовательскую работу забросил, занимался только лечебной практикой, да иногда читал лекции. Прежнего энтузиазма как не бывало. Вчера во второй половине дня он ассистировал профессору во время операции на тазобедренном суставе, и здесь делал все машинально, без прежнего усердия. Профессор несколько раз замечал, как, о чем-то задумавшись, Дин Юсон делал ошибки, и профессору приходилось его каждый раз поправлять. Хо Герим сочувствовал Дин Юсону, ему хотелось чем-то помочь своему бывшему ученику, но профессор не знал, как это сделать.

— Гу Бонхи сегодня на операции, — тихо ответил Дин Юсон.

— Ну ничего, думаю, что вы и один справитесь, — сказал профессор и добродушно улыбнулся, надеясь улыбкой смягчить несколько суровое выражение лица своего ассистента.

Дин Юсон на эту реплику не ответил ни слова.

— Кажется, сегодня очень много больных? — теперь уже обращаясь к медсестре, спросил профессор.

— Да. — С почтением глядя на профессора, сестра положила перед ним целую стопку историй болезни.

Хо Герим достал из кармана и положил на стол стетоскоп, молоточек, транспортир, складную линейку. Все это бывает нужно при проведении осмотра. Он потер руки. Это вошло у него в привычку: профессор никогда не прикасался к больным холодными руками.

Вскоре начался прием. Профессор время от времени посматривал на Дин Юсона, принимавшего больных за противоположным столом.

Во время приема Дин Юсон был немногословен. Примет одного больного, и в ожидании следующего безучастно смотрит в окно, пока медсестра не подаст ему очередную историю болезни.

Был первый час. В кабинет вошла девушка. У нее на ноге от голени до бедра бугрились обширные послеожоговые рубцы. Просматривая ее историю болезни, профессор взглянул на Дин Юсона.

— Товарищ Юсон, подойдите, пожалуйста, ко мне. Давайте вместе посмотрим больную, — сказал он.

Из-за шрамов от полученного во время войны ожога нога в колене не разгибалась, и больная была в полном отчаянии. На нее было жалко смотреть. Дин Юсон с состраданием взглянул на девушку. На лице профессора появилось выражение озабоченности.

— Одевайтесь, — наконец произнес после осмотра профессор. Он раскрыл историю болезни и задумался, барабаня по столу пальцами.

Юсон не сводил с него глаз. Спустя некоторое время профессор сказал:

— К сожалению, больная, вам придется набраться терпения и ждать. В настоящее время мы еще не располагаем такими средствами, чтобы вылечить вас. Возвращайтесь домой, а мы со временем вас вызовем. — Голос профессора звучал необычайно спокойно, даже равнодушно.

Дин Юсон недоумевал. Ему казалось, что больная как раз подходит для их клиники. Тем более, что профессор занимался проблемами пересадки кожи и его монография на эту тему как будто уже находилась в стадии завершения. Почему же он не стал заниматься этой больной?

А ведь только что профессор собственноручно выписал направление на госпитализацию нескольким пациентам со шрамами на лице, которые нуждались лишь в косметической операции. «Как же так, — недоумевал Дин Юсон, — укладывать в клинику людей для косметической операции и отказывать таким больным, как эта девушка?»

Дин Юсон с жалостью смотрел вслед уходящей девушке, которая не скрывала своего отчаяния. И чувство сострадания потом целый день не покидало его.

Рабочий день закончился, кабинеты опустели, ушли даже сестры. И только профессор и Дин Юсон еще оставались в амбулатории, подводя итоги дня.

Но вот все закончено, можно идти домой, но профессор медлил. Он решил сегодня поговорить с Дин Юсоном начистоту.

Некоторое время сидели молча. Профессор собирался с мыслями.

— Товарищ Юсон, мне кажется, что вы очень близко все принимаете к сердцу. Так нельзя! — наконец нарушил молчание профессор. Казалось, что этими словами он хотел выразить свое сочувствие сидевшему с поникшей головой Дин Юсону.

— Что? Я… — Дин Юсон даже растерялся. — Но как же иначе? Вот сегодня мы осматривали больных и я хотел… — Дин Юсон запнулся.

— Что вы хотели? Говорите.

— Скажите, разве эта девушка с послеожоговыми шрамами не нуждалась в вашей помощи? Почему вы не оставили ее в клинике?

— Потому что заниматься врачеванием, когда еще не разработана методология лечения таких дефектов, как у этой девушки, бессмысленное занятие. А у наших врачей, кстати, нет должного внимания к научному изучению новых направлений в области восстановительной хируррии. Мы не должны быть пассивными исполнителями каждого желания больного. Нужно сперва решить научно-технические вопросы в новой проблеме. Заниматься же бесперспективными исследованиями — это потеря драгоценного времени. Это лишний раз подтвердили ваши опыты. Неужели, Юсон, вы до сих пор верите в успех своих исследований?

Дин Юсон не ответил.

— Чем скорее вы выбросите из головы свои мечты и займетесь разработкой новой конкретной темы, тем лучше будет для вас. Ну, хотя бы решением проблемы послеожоговых рубцов, как у нашей больной, которую я сегодня не принял в клинику.

У профессора возникла мысль поручить Дин Юсону заняться научной разработкой методов лечения послеожоговых рубцов.

— Я вам бесконечно благодарен, профессор, но только я хотел бы… — Дин Юсон вспомнил свой разговор с Чо Гёнгу.

— Учтите, я плохого вам не посоветую. С вашими способностями, с вашей настойчивостью вы сможете быстро справиться с этой проблемой.

— Но я хотел бы все же продолжить свои прежние исследования, — решился наконец Дин Юсон закончить свою мысль.

— Что? — В глазах профессора мелькнуло недовольство. — Зачем вы упрямитесь, я же вам желаю только добра.

— Не сомневаюсь. Но даже если мои исследования закончатся неудачно, я все-таки предпочел бы заниматься восстановительными операциями на черепе. У меня ведь в этой области есть кое-какой опыт…

— Честно говоря, я не совсем уверен, что у вас тогда все прошло благополучно.

— Но ведь операция прошла успешно! Нужно только обосновать научно этот метод и на его основе…

— Я хотел, чтобы вы прислушались к моему совету, — перебил Дин Юсона профессор, — и не тратили бы попусту и время и силы. Я ведь серьезно подумал поручить вам заняться проблемой лечения послеожоговых рубцов, до чего у меня самого пока не дошли руки. Но, как видно, вас это не устраивает. — Последние слова профессор произнес холодным тоном. — Что ж, желаю вам удачи. — Он встал и направился к выходу.

— Простите, профессор, я не хотел огорчать вас. — Дин Юсон тоже встал и посмотрел вслед уходящему учителю. По покрасневшему затылку профессора можно было судить, что он был крайне недоволен.

Хо Герим молча открыл дверь и вышел в коридор.

В открытую дверь дохнуло холодным воздухом.

Дин Юсон стоял в полной растерянности. Обхватив голову руками, он медленно опустился на стул. «Как же ты низко пал, если тебе предлагают взять другую тему?..»

Был уже поздний вечер, а Дик Юсон все еще сидел в амбулатории.

5

В лаборатории царило оживление. До самого рассвета не выключался свет, в клетках метались испуганные кролики и собаки.

Закончив дела в отделении, Чо Гёнгу направился в виварий и после осмотра подопытных животных засел в лаборатории. Вот уже третий день Чо Гёнгу, не сомкнув глаз, встречал рассвет в этой лаборатории. А затем, наспех съев принесенный из дома завтрак, направлялся в отделение восстановительной хирургии и занимался своими прямыми обязанностями.

Несколько дней назад на общем партийном собрании Чо Гёнгу был избран членом парткома клиники. Своей главной задачей теперь он считал неуклонное проведение в жизнь решений партии, направленных на восстановление здоровья инвалидов войны. И когда Чо Гёнгу узнал, что Дин Юсон прекратил свои опыты, он решил помочь ему довести начатую им работу до успешного завершения. Все свое свободное время он теперь отдавал опытам. Понимая практическое значение этих исследований, Чо Гёнгу даже отложил на время свою работу над книгой «О новых методах консервации кости».

Чо Гёнгу пытался досконально проследить ход опытов, которыми руководил Дин Юсон, познакомиться с оперативными методами, которые тот разрабатывал, и установить, наконец, причину неудач. Прежде всего он хотел еще раз убедиться в высокой приживляемости губчатой кости. Он внимательно просматривал рентгеновские снимки, записи о ходе проведенных опытов, скрупулезно сопоставляя и сравнивая положительные и отрицательные результаты. У него не осталось ни малейшего сомнения в том, что метод пересадки губчатой кости имеет явное преимущество перед традиционным методом пересадки компактной кости.

«Так в чем же причина неудач?» — размышлял Чо Гёнгу. Он обстоятельно поговорил с Дин Юсоном, но объяснения последнего его не удовлетворили. Нет, причина в чем-то другом. На следующий день вечером Чо Гёнгу встретился с Гу Бонхи и Мун Донъиром, которые принимали непосредственное участие в опытах Дин Юсона.

— Извините, что так поздно побеспокоил вас. Устраивайтесь поудобнее, — приветливо встретил он врачей. — Меня интересует ваше мнение о причинах наших неудач.

Первым заговорил Мун Донъир.

— На мой взгляд, причина кроется в преждевременном снятии гипса.

— А что думает товарищ Гу Бонхи?

— Мне кажется, что здесь не могло не сказаться влияние каких-то внешних факторов. Кроме того, я думаю, не могут ли повлиять на результаты опытов высокие адсорбционные свойства губчатой кости?

— Наверное, вы в чем-то правы. Но почему вы не высказали свои соображения на совещании?

— Вообще-то у меня не было полной уверенности в своих предположениях, но главное — просто не хватило мужества, — искренне призналась Гу Бонхи.

— Вот те на! Не хватило мужества! Как же такое могло случиться с вами, отважным воином?

Гу Бонхи не ответила. Дело было не в том, что она была робкого десятка, просто она стушевалась перед профессором.

— Будем продолжать опыты, будем докапываться до сути. Сообща мы непременно должны добиться успеха.

Врачи ушли, но Чо Гёнгу еще долго сидел за столом, погруженный в раздумье. Он пока не мог ни принять, ни отвергнуть предположения, которые высказали Гу Бонхи и Мун Донъир. Но почему ни Хо Герим, ни Рё Инчже не обратили на них внимания? Почему, наконец, сам Дин Юсон прошел мимо них?

Разумеется, на решение Дин Юсона прекратить исследования повлиял авторитет Хо Герима, тут сказалась его слабохарактерность, отсутствие силы воли, размышлял Чо Гёнгу, и ему вдруг вспомнилось, как в прошлое воскресенье все сотрудники клиники были на взморье. Организовали соревнования по настольному теннису. В заключительной встрече играли Дин Юсон и Мун Донъир.

По сравнению с Мун Донъиром, который от начала и до конца атаковал, Дин Юсон все время защищался. Защищался он виртуозно, но вот атаковать не решался и в конце концов проиграл. Игра Дин Юсона в настольный тенис, казалось, давала представление о его характере. Да, именно слабохарактерность привела его к поражению на совещании врачей. Однако в тот же день Чо Гёнгу стал свидетелем другого события, позволившего судить о Дин Юсоне по-иному.

В полдень организовали заплыв на длинную дистанцию, и Дин Юсон неожиданно занял первое место. Было загадкой, как это Дин Юсон, родившийся в уезде Даньян, где не было моря, мог так хорошо плавать. Тайну Дин Юсон открыл во время ужина. Он с детства мечтал о дальных заплывах и поэтому настойчиво учился плавать. Это заставило Чо Гёнгу изменить свое мнение о характере врача.

Чо Гёнгу знал, что Дин Юсон всегда ставил перед собой большие задачи. В клинике он тоже не ограничился только лечением больных, а усердно занялся научными поисками, направленными на борьбу за жизнь людей. И занялся целеустремленно, страстно. Значит, нужен какой-то толчок, чтобы Дин Юсон снова загорелся научными исследованиями, поверил бы в себя.

Но правы ли Гу Бонхи и Мун Донъир? И Чо Гёнгу снова и снова перелистывал записи о проведенных опытах. И тут он вспомнил рассказ Дин Юсона о том, как Хван Мусон и его невеста сделали прививку на больной яблоне в больничном саду.

Прививка, удобрения, подпорки… Он решил встретиться с Хван Мусоном.

В конце следующего дня Чо Гёнгу пригласил Хван Мусона к себе. Кстати, он поговорит с ним и о его лечении. Надо будет заверить его, что, несмотря на неудачу опытов, проведенных Дин Юсоном, они будут их продолжать и больному надо запастись терпением. А еще Чо Гёнгу хотел подробно узнать о сделанной Хван Мусоном прививке на яблоне, об уходе за деревом после прививки.

— Извините, товарищ Мусой, что мы не смогли вас до сих пор исцелить, так уж получилось, — сказал Чо Гёнгу, когда больной вошел к нему в кабинет. — Но мы обязательно добьемся своего.

— Ну что вы! Я очень тронут отношением ко мне доктора Дин Юсона, его заботой обо мне. Жаль, конечно, что ему пришлось напрасно затратить столько сил. А я нисколько…

— И я, и доктор Юсон глубоко сожалеем, что нам пока не удалось добиться положительных результатов. Но прошу поверить нам еще раз.

— Спасибо, сонсэнним.

— Только прошу вас, не падайте духом, наберитесь терпения.

— Ничего, я подожду. А скажите, медсестру Сор Окчу тоже еще не излечили? — спросил Хван Мусон. И его интересовала судьба девушки.

— Мы ее положим в нашу клинику. Будем лечить вместе с вами.

— Это правильно. Уж больно хорошая девушка. Я так рад, что она осталась жива. Ведь думали, что она погибла. Мы все так переживали.

— Я понимаю вас. А теперь хочу задать вам один вопрос, — сказал Чо Гёнгу, меняя тему разговора.

— Пожалуйста.

— Это вы делали прививку на яблоне в больничном саду?

— Да, я.

— Что нового вы применили в этой прививке?

— Нового?

— Я имею в виду, что принесло успех.

— Ну прежде всего преимущество самого метода, а кроме того, устойчивое крепление, надежность подпорок.

— Подпорок?

— Дело в том, что, как бы хорошо ни была сделана прививка, если подпорки окажутся слабы, дерево при порывах ветра будет обязательно раскачиваться, в результате чего привой начнет смещаться,' и операция закончится неудачей.

— Вот оно что. Значит, преимущество метода и надежные подпорки! — Некоторое время Чо Гёнгу сидел задумавшись. — Ну что ж, все понятно. Спасибо вам за консультацию.

Проводив больного до палаты, Чо Гёнгу торопливо прошел в лабораторию и снова стал знакомиться с материалами проведенных опытов. Что же было сделано неправильно, ведь сам метод не вызывает сомнений. Видимо, что-то делалось не так во время операций и особенно в послеоперационный период.

На следующий день Чо Гёнгу вызвал в операционную Гу Бонхи и Мун Донъира.

— Проведем еще одну опытную операцию, — сказал он врачам.

Оперировал Чо Гёнгу, он строго следовал методу, который применял Дин Юсон. Но вот после операции наложили более тугие, более прочные шины, изобретенные самим Чо Гёнгу. После этого кролик находился под постоянным наблюдением.

Через две недели сделали рентгеновский снимок. До полного успеха было еще далеко, но уже было ясно, что весь секрет кроется в креплении операционного поля.

— Ну вот, кажется, ситуация проясняется. Отнесите все записи и снимки Юсону. Нужно будет с ним встретиться.

И Чо Гёнгу протянул все данные о сделанной операции Гу Бонхи.

6

Было уже поздно, когда Дин Юсон в душевном смятении вышел из амбулаторного корпуса. Дорога к отделению восстановительной хирургии терялась в темноте. В больничных корпусах, в четыре ряда выстроившихся слева от амбулатории, свет давно погас.

Почему Хо Герим так настойчиво советовал ему выбросить из головы мысль о прежних исследованиях и заняться новой проблемой — лечением послеожоговых рубцов? Он без энтузиазма встретил это предложение, что, естественно, не понравилось Хо Гериму.

Но во всем виноват он сам, он потерпел фиаско, и теперь ему суют эти послеожоговые рубцы. И обидно, и горько, а винить некого, кроме самого себя.

Он надеялся, что Чо Гёнгу что-нибудь придумает — сам он не видел выхода из создавшейся ситуации. Будто какая-то непреодолимая стена стояла перед ним. Предложение профессора было ему не по душе, а категорически от него отказаться он не смел.

В подавленном состоянии вошел Дин Юсон в ординаторскую, сел за стол и привел в порядок бумаги. Он уже хотел пойти в лабораторию, как в коридоре послышались торопливые шаги, затем открылась дверь и вошла Гу Бонхи.

— Доктор Юсон, добрый вечер! — раздался ее веселый и звонкий голос.

Дин Юсон обернулся, но, занятый своими невеселыми мыслями, на приветствие девушки даже не ответил.

— Юсон, взгляните, что я вам принесла! Заведующий велел вам показать. — С этими словами Гу Бонхи положила перед Дин Юсоном дневник лабсраторных исследований и рентгеновские снимки.

— Что это?

Дин Юсон взял дневник, бегло просмотрел записи, а затем стал внимательно разглядывать снимки. Записи были сделаны рукой Чо Гёнгу. Это были записи о проведенной им операции над кроликом и послеоперационные рентгеновские снимки.

Глаза Дин Юсона лихорадочно заблестели.

В материалах, присланных Чо Гёнгу, содержались убедительные доказательства в пользу метода трансплантации губчатой кости и сведения о креплениях, примененных в ходе операции.

— Крепления? — невольно вырвалось у Дин Юсона.

— Да, крепления. Преимущество губчатой кости бесспорно, но успешное решение этой проблемы следует искать именно здесь.

— Крепления! Крепления! — Дин Юсон несколько раз вслух произнес это слово. Казалось, все слишком просто. Но, может, именно в этой простоте и заключена суть проблемы.

— Чо Гёнгу уже две недели, каждый день…

Гу Бонхи, борясь с волнением, подробно рассказала Дин Юсону, как Чо Гёнгу уже две недели каждый день работает в лаборатории, что он доискивается до причины неудач, постигших Дин Юсона, что он даже отложил начатую им еще в Пхеньяне работу над монографией «О новых методах консервации кости», что он изо всех сил старается завершить опыты, начатые Дин Юсоном.

— Что? Он сам?

Дин Юсон в общем-то знал, что Чо Гёнгу, желая ему помочь, в течение многих дней все свободное время проводит в лаборатории, но о том, что он ради этого отложил свою собственную работу, Дин Юсон услышал впервые.

Поведение Дин Юсона озадачило Гу Бонхи. Чо Гёнгу самоотверженно трудится, стараясь напасть на верный путь в дальнейших исследованиях, а он чуть не брови насупил от неудовольствия. В чем дело?

Дин Юсон постоянно, еще в Сеуле, ощущал заботу со стороны Чо Гёнгу, однако он не мог даже думать, что Чо Гёнгу может до такой степени поступиться личными интересами ради другого человека, пусть даже коллеги.

Чем же объяснить такой поступок? Совестью ученого, чувством товарищества, партийным долгом?

Нет, причина крылась в другом. Здесь просто была другая социальная система, другой мир. Он в корне отличался от того мира науки, что царил в Южной Корее, где можно было встретить и надувательство, и ложь, и плагиаторство. Это было в порядке вещей. Там за деньги можно было купить и чужой труд, получить ученую степень, там со спокойной совестью можно было присвоить себе чужие заслуги.

Конечно, Дин Юсон знал о высокой нравственной атмосфере, царившей в кругах ученых Народной Республики, и все же он искренне был удивлен бескорыстным поступком заведующего отделением. Видимо, таким и должен быть настоящий человек, который руководствуется принципами коммунистической морали. Такое недоступно ученым из Южной Кореи, где деньги превыше всяческих моральных ценностей.

Дин Юсон торопливо собрал со стола все принесенные Гу Бонхи материалы и, не обращая внимания на девушку, чуть не бегом поспешил в лабораторию. Гу Бонхи последовала за ним. У ярко освещенного лабораторного корпуса он постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вошел в помещение. В лаборатории, пропитанной запахом креозола, был один Чо Гёнгу. Он внимательно рассматривал прооперированного кролика, лежавшего на операционном столе.

— Товарищ Чо Гёнгу!

Дин Юсон подошел к Чо Гёнгу и в нерешительности остановился. Он искал подходящие слова, чтобы выразить охватившие его чувства, и от волнения не находил их.

— Товарищ заведующий!..

— Товарищ Юсон, что это вы? — удивился Чо Гёнгу, не понимая, чем вызвана такая взволнованность.

— Товарищ Чо Гёнгу, мне все известно. Вы взялись за чужую работу и отложили свою…

— Юсон, о чем вы говорите? Что значит «чужая работа»?

— Но ведь вам же самому надо завершать монографию. Ведь так? А вы из-за меня…

— Товарищ Юсон, почему вы считаете, что ваша работа для меня является чужой? Партия придает огромное значение нашей работе по восстановлению здоровья инвалидов войны. Так разве можно делить эту работу на «свою» и «чужую»?

Чо Гёнгу усадил Дин Юсона на стул, рядом с собой. Вошла Гу Бонхи и тоже присела.

В комнате установилась тишина…

Дин Юсон снова вернулся к своим исследованиям, которые совсем было забросил. Прежде всего он внимательно стал изучать способы послеоперационного крепления, предложенные Чо Гёнгу.

7

В отделении восстановительной хирургии клинической больницы медицинского института с утра царило оживление. Сегодня был обход профессора. Хо Герим в тщательно отглаженном белоснежном халате и в такой же шапочке, натянутой до самых бровей, в сопровождении заведующего отделением Чо Гёнгу, врачей и медицинских сестер только что вышел из первой палаты и направлялся во вторую. Зная требовательность профессора, персонал клиники еще накануне навел в палатах идеальный порядок.

Дин Юсон как лечащий врач обслуживал вторую палату. Нервы его успокоились, он вновь обрел прежнюю уверенность и спокойно ожидал прихода профессора. За последние несколько дней он резко переменился к лучшему, стал совсем другим человеком. Теперь, когда с помощью Чо Гёнгу была выявлена причина его неудач, он спокойно вел поиск, ясно видя перспективы работы. Прежде всего он привел в идеальный порядок истории болезней всех больных, скрупулезно изучил недуги каждого и составил перспективный план их лечения. Все эти данные он старался держать в уме — он хорошо знал привычки профессора, любившего, чтобы во время обхода врачи отвечали ему без запинки, как ученики учителю о выполнении заданного урока.

Еще у дверей палаты Дин Юсон приветливо поздоровался с профессором. Хо Герим сразу заметил происшедшую с Дин Юсоном перемену. Кажется, Дин Юсон вновь обрел душевное равновесие, удовлетворенно подумал профессор, и на его лице появилась мягкая улыбка, хотя он принадлежал к категории людей, сдержанных во внешнем проявлении чувств.

Профессор вошел в палату. Он самым внимательным образом осмотрел комнату, от его взгляда не ускользнуло ничего: ни общий вид палаты, ни настроение больных и медперсонала. Хо Герим остался доволен, сказал, что ему нравится новое размещение коек, опрятность и уют, поддерживаемый в палате. Потом он направился к больному, который лежал на первой койке от входа.

Дин Юсон начал давать объяснение:

— Ли Сунпхар, пятидесяти лет, рабочий. Поступил с переломом плеча правой руки, рентгеновские снимки и лабораторные анализы подтверждают диагноз.

— Что намерены предпринять? — спросил профессор.

— Будем оперировать. Хотим применить новый метод при проведении операции. Ждем результатов лабораторных исследований, — волнуясь, ответил Дин Юсон.

— Новый метод? А почему же вы отказались от старого метода, каким пользуется наш уважаемый коллега Рё Инчже? — Хо Герим выжидающе посмотрел на Дин Юсона.

Наступило неловкое молчание. Дин Юсон замешкался с ответом. Но вскоре к нему вернулось самообладание, и он уже приготовился ответить профессору о своей твердой решимости проводить дальнейшие операции по новому методу, но его опередил Чо Гёнгу.

— Уважаемый профессор, мы сообща решили еще немного понаблюдать за больным и дождаться результатов наших исследований.

— Чего же ждать? — По лицу профессора пробежала тень недовольства.

— По-моему, есть смысл дождаться результатов исследований, проводимых товарищем Юсоном…

— Но ведь на совещании врачей мы решили приостановить эти исследования.

— Но как же можно приостанавливать научные эксперименты, руководствуясь мнением всего лишь несколь» ких человек? У нас появились обнадеживающие результаты.

— Напрасно все это… — Не закончив фразы, профессор с каменным выражением лица направился к следующему больному.

Он осмотрел всех больных и остановился у последней койки. На ней лежал больной, страдающий от судорог и незаживающих шрамов, полученных в результате сильных ожогов.

— А, это тот самый…

Больной поступил в больницу несколько дней назад по личному распоряжению Хо Герима. Дин Юсон собрался было докладывать о состоянии больного, но профессор его остановил.

— Минуточку. Кто у вас занимается лечением послеожоговых травм?

— Пока… никто…

— Как никто? Я же предложил это вам, товарищ Юсон.

— Уважаемый профессор! Я решил продолжить свои исследования…

— Что? Как неприятно мне это слышать от вас. Когда я предлагал вам эту тему, я исходил исключительно из ваших интересов. А вы этого не поняли. — На лице профессора появилось выражение досады.

Дин Юсон ничего не ответил.

Заговорил Чо Гёнгу.

— Профессор, давайте вернемся к этому вопросу позже. — Он взял профессора под руку и увел его в следующую палату.

Обход профессора завершился только к полудню. В кабинете заведующего отделением коротко подвели итоги, и Чо Гёнгу отпустил всех врачей, кроме Рё Инчже, Дин Юсона и Гу Бонхи.

— Товарищ заведующий кафедрой, я хотел бы сказать несколько слов по поводу изучения в нашей клинике проблем, связанных с лечением послеожоговых рубцов, — сказал Чо Гёнгу, когда все ушли. — Поскольку эта тема близка сфере интересов ваших исследований, мы думали подключить к ней товарища Юсона. — Этим предложением Чо Гёнгу хотел несколько смягчить недовольство профессора.

— Напрасно беспокоились. Интересы моих поисков несколько иные. Я просто хотел подсказать товарищу Юсону новое направление в его исследовательской работе. Тем более что он ведь отказался от своих прежних исследований. Мне казалось, что чем раньше мы предложим новую тему, тем лучше для него. А вы как считаете?

— Простите, профессор, я не знаю, в каком направлении вы работаете в данный момент, но в одном я не сомневаюсь: круг ваших исследований, по-моему, настолько широк, что в него не трудно включить и проблему лечения послеожоговых травм. А холодильные камеры, которые вы просили недавно, я думаю, можно приобрести. Мы обратимся за помощью к рабочим металлургического завода. И это задание уже поручено доктору Гу Бонхи.

— Разве это возможно сделать у нас? — с недоверием спросил профессор.

Ему действительно была необходима холодильная камера для изучения процессов заживления ран при пересадке кожи на большие участки тела. Успех дела во многом зависел от приобретения такой камеры, и это не было преувеличением. Он с надеждой посмотрел на Гу Бонхи; ему было приятно, что такое ответственное поручение доверили именно ей, этой милой девушке, которую любит его сын.

— Вполне. Попросим и товарища Хо Гванчжэ, он непременно поможет.

— Ну что ж, попробуйте. С этим вопросом, кажется, все ясно. Давайте поговорим о другом. Скажите, пожалуйста, что будем делать с больным Ли Сунпхаром? Ведь поиски товарища Юсона, как известно, ни к чему не привели, — Хо Герим решил вернуться к прерванному во время обхода разговору.

Рё Инчже, словно ожидая этого, тут же поднялся с места.

— Прошу больного Ли Сунпхара оставить на моем попечении, — сказал он, — тем более что первую операцию ему делал я.

— Не возражаю. А что вы намерены предпринять теперь? — спросил Чо Гёнгу.

— Снова делать операцию с пересадкой компактной кости, как мы это делали не раз. Ведь поиски доктора Юсона, как я понимаю, не увенчались успехом. Или это не так? — с иронией в голосе ответил Рё Инчже.

— Значит, хотите опять применить прежний метод?

— Вы лучше меня знаете, что метод пересадки компактной кости дает иногда хорошие результаты. У нас тоже сделано несколько удачных операций. К тому же необходимо учитывать и моральное состояние больных, ведь они ждут от нас скорейшей помощи.

— Не думайте, что я этого не понимаю. Но ведь больному уже однажды делали операцию старым методом, и она оказалась неудачной. Зачем же снова подвергать его риску? Вам же известно, что при старом методе благополучный исход достигается не более чем в пятидесяти случаях из ста. Так что и повторная операция может оказаться неэффективной. Нам же надо добиваться стопроцентного результата. И кто действительно заинтересован в таком результате, тот не может отстаивать позицию, какую занимаете вы.

— Я с вами не могу согласиться. Вы думаете только об одном больном, Ли Сунпхаре, а всех остальных с подобными заболеваниями почему-то не берете в расчет, — не сдавался Рё Инчже. Он как-то зло посмотрел на собеседника.

— Каждого больного необходимо оперировать со всей тщательностью и осторожностью, надеясь на успех. Вернуть человека к активной трудовой деятельности — вот вопрос, который мы с вами должны решать. Долг врача — постоянно чувствовать свою высочайшую ответственность перед страной.

— Что же вы предлагаете в данном конкретном случае? Не думаете же вы, что цель можно достичь одними благими пожеланиями? Разве опыты с губчатой костной тканью у нас увенчались успехом? Что же осталось? Будьте добры, ответьте, — продолжал отстаивать свою позицию Рё Инчже.

— Считаю необходимым интенсивно продолжать опыты товарища Юсона. Мне думается, что желаемый результат будет достигнут. Во всяком случае, я надеюсь на это. И ответственность беру на себя. Всех наших больных, инвалидов войны, мы должны поставить на ноги.

Хо Герим пока сидел молча, он лишь внимательно прислушивался к спорящим, но последние слова Чо Гёнгу заставили его вступить в спор.

— Вы оба заинтересованы в выполнении указаний партии и товарища Ким Ир Сена. Их, разумеется, надо выполнять. Однако есть ли смысл тратить время и силы на изучение свойств губчатой костной ткани дальше, если до сих пор желаемого результата мы не достигли?

— В настоящее время, профессор, мы вправе рассчитывать на успех. Мы изучили причины неудач и убедились, что поиски в целом ведутся в правильном направлении, а ошибки, как нам кажется, были допущены в послеоперационный период. Мы сейчас определенным образом продвинулись вперед.

— Как далеко?

— Думается, ждать уже недолго. У нас будет что обещать нашим больным.

— Не верю я в это… А товарищу Юсону я желал только добра. Зачем ему тратить попусту драгоценное время! — Этими словами профессор как бы подвел итог спору и вышел из кабинета.

8

Вниз по течению реки Миран плавно скользил пассажирский пароход. В каюте у открытого иллюминатора сидела Гу Бонхи и рассматривала приближающиеся корпуса металлургического завода; на душе у нее было тревожно.

Ни холодный ветер, дувший с реки, ни волны со свинцовым отливом, бившиеся о борт парохода, ни прохладные брызги воды не могли остудить взволнованное лицо девушки.

После последнего совещания в кабинете Чо Гёнгу прошло несколько дней, а ее до сих пор беспокоил неприятный осадок, оставшийся на душе от последних слов профессора, сказанных в адрес Дин Юсона. Каждый раз, когда Гу Бонхи задумывалась над поведением профессора на этом совещании, она испытывала душевное смятение и старалась подавить его в себе. Внешне она для всех оставалась доброй, жизнерадостной, отзывчивой девушкой, а вот когда оставалась одна…

Днем Гу Бонхи вела амбулаторный прием в поликлинике, затем шла в стационар, а вечером, когда ей случалось уединиться где-нибудь в тихом уголке ординаторской, снова и снова предавалась беспокойным мыслям и у нее портилось настроение.

В свое время между клинической больницей мединститута и металлургическим заводом развернулось «Движение за взаимопомощь». Встал вопрос о командировке на завод нескольких врачей. Первой в список попала Гу Бонхи. При выборе учли, что на заводе работает Хо Гванчжэ и с его помощью ей будет там работать проще, чем кому-либо еще. Но она тут же отвела свою кандидатуру: в таком скверном душевном состоянии ей не хотелось встречаться с любимым. А там она его непременно встретит и тогда должна будет рассказать ему о профессоре. Мы так давно не виделись, думала она, наша встреча должна быть радостной, а я своим разговором испорчу все. Что же делать? А если я расскажу ему обо всем, еще неизвестно, как он это воспримет. Как отнесется к позиции отца? К тому же я не смогу скрыть, что я разделяю точку зрения Дин Юсона. Что же тогда будет? Ведь он из тех сыновей, кто беспрекословно подчиняется воле отца. И она колебалась — рассказать или не рассказывать? Она сперва решила не рассказывать, но тут же отказалась от своего намерения. Гу Бонхи считала, что между любящими людьми не должно оставаться ничего недосказанного. И она никак не могла решиться ехать на завод.

Но тут ее и Дин Юсона вызвал к себе Чо Гёнгу.

— Вы едете на завод, чтобы на месте позаботиться о здоровье рабочих. Это почетная миссия, именно о такой взаимопомощи говорил товарищ Ким Ир Сен. Это будет полезно и для вас — своими глазами увидите труд рабочих, их неиссякаемый трудовой энтузиазм. Ваша командировка положительно скажется и на сплочении коллектива нашей клиники. Надо быть выше личных интересов, Бонхи, я хорошо понимаю ваше душевное состояние, но, думается, что эта командировка даст вам возможность еще лучше узнать Хо Гванчжэ. А товарищ Дин Юсон поедет как представитель отделения восстановительной хирургии, — закончил разговор заведующий отделением.

И Гу Бонхи поехала.

Сойдя с парохода, она все еще не могла освободиться от тягостных раздумий и молча шагала вслед за Дин Юсоном.

У завода над проходной висел транспарант: «Досрочно завершим строительство второй домны!»

Предъявив командировочные удостоверения, молодые люди прошли на заводскую территорию.

Мощное дыхание огромного завода захватило Гу Бонхи, и она страшно досадовала, что из головы все еще не выходят мрачные мысли.

Наконец они оказались на строительной площадке второй доменной печи. Богатырский остов домны, словно гигантский цилиндр, вздымался высоко в небо. Сверкающая искрами сварки панорама строительства напоминала поле сражения. Шум бетономешалок, шуршание движущихся лент конвейера, треск автогенной сварки, удары молота, лязг лопат — все это наполняло грохотом обширную территорию. Десятки мощных грузовиков один за другим Подвозили огнеупорный кирпич, гравий, песок и другие строительные материалы. С помощью кранов их тут же поднимали наверх. А там на головокружительной высоте работали электросварщики; создавалось впечатление, что они парят в воздухе, словно горные орлы.

Гу Бонхи и Дин Юсон с трудом нашли кабинет-времянку начальника цеха. Их тепло встретил хозяин кабинета, немолодой человек, не по-модному стриженный ежиком. Узнав о причине приезда врачей, он вышел в цех, оставив дверь кабинета приоткрытой, сложил ладони рупором и закричал, обращаясь куда-то ввысь, в направлении верхушки строящейся печи.

— Товарищ Гванчжэ! Товарищ Гванчжэ! — Но никто не откликнулся.

— Что за человек! Прямо сладу с ним нет. Вот уже двое суток не спускается с этой верхотуры. Еду доставляют ему на кране. Впервые мне такой встречается. Рабочие прозвали его «инженер-орел». Вот ведь инженер, а работает наравне с рядовыми рабочими. И откуда только силы берутся?!

Начальник цеха подошел к столику, на котором стоял телефонный аппарат, снял трубку и позвонил в «первую небесную».

— Позовите к аппарату товарища Хо Гванчжэ. — Голос начальника цеха звучал несколько суховато. Спустя некоторое время в трубке раздался громкий голос.

— Хо Гванчжэ вас слушает.

— Послушай, ты в своем уме? Ты что, и впрямь решил стать орлом и улететь в поднебесье? Поскорее спускайся. Приехали дорогие гости.

— Кто?

— Кто-кто? Говорят тебе, что дорогие гости.

— Передайте, пожалуйста, им трубку.

— Ты опять за свое, ну и характер…

Начальник цеха развел руками и протянул трубку Гу Бонхи, но она, попятившись, кивнула на Дин Юсона. Дин Юсон взял трубку и, протягивая ее Гу Бонхи, улыбнулся. Своей улыбкой он как бы говорил: «Говори, говори; тогда он быстро спустится». Гу Бонхи покраснела, но трубку не взяла.

— Здравствуйте, товарищ Гванчжэ! Это говорит Дин Юсон.

— Здравствуйте, товарищ Юсон! Каким образом вы оказались у нас? — В голосе инженера слышалось удивление.

— Да вот дела привели. Вы не могли бы спуститься к нам? Со мной вместе приехала и Бонхи.

— В самом деле? Я немедленно спускаюсь! — раздался радостный голос Хо Гванчжэ.

— О вас, Бонхи, мы знаем со слов Хо Гванчжэ. Говорят, он обязан вам жизнью. Я очень рад встрече с вами. — Начальник цеха пригласил гостей садиться. — Вот решили построить домну за год, думаем, что справимся.

Из коридора послышались торопливые шаги, через мгновение с шумом распахнулась дверь и вошел Хо Гванчжэ. В руке он держал свернутый в рулон чертеж и большую рейсшину.

Гу Бонхи радостно улыбнулась.

Хо Гванчжэ ответил девушке такой же улыбкой и заговорил с Дин Юсоном.

— Вот, товарищ Юсон, выполняем решения партии, строим вторую домну.

— Мы уже в курсе дела. Начальник цеха нам все рассказал. Очень рад за вас, за ваши успехи. Говорят, вы даже удостоились прозвища «орел». Ну, а как у вас со здоровьем?

— Я здоров. Все в порядке.

— Это хорошо. Помогает рабочая закалка.

— Что вы. Какая закалка, я ведь здесь не так давно.

— Скажите, пожалуйста, — заговорил начальник цеха, — с чем пожаловали к нам? Мне звонили из парткома, просили оказать вам всяческое содействие.

— Спасибо. Вы действительно должны нам немножко помочь. Дело в том, что в нашей больнице сейчас развертывается «Движение за взаимопомощь», и мы хотели бы проводить его совместно с вашим заводом.

— Я слышал об этом, очень хорошее начинание.

— Мы думаем начать его следующим образом. Наши врачи приедут на ваш завод, на месте проведут диспансеризацию, нуждающимся окажут медицинскую помощь и одновременно изучат формы организации работы на вашем предприятии. Наиболее приемлемые для наших условий формы мы постараемся внедрить у себя в клинике.

— Ну что ж, очень хорошо. Думаю, руководство поддержит ваше предложение. Я непременно сообщу об этом в партком.

— Спасибо. И еще есть одна просьба. Поручите, пожалуйста, инженеру Хо Гванчжэ помочь товарищ Бонхи решить вопрос об изготовлении на вашем заводе холодильной камеры. Эта камера очень нужна для научной работы профессора Хо Герима — отца товарища Хо Гванчжэ.

— Попробуем удовлетворить вашу просьбу. Гванчжэ, ты вместе с Бонхи отправляйся в конструкторское бюро, потом зайди в механосборочный цех. Я позвоню туда. А мы с вами пойдем в партком, — обратился он к Дин Юсону.

Гу Бонхи и Хо Гванчжэ направились в механосборочный цех. Там их встретил начальник цеха. Он сообщил, что ему уже звонили из парткома и что он готов оказать им самое широкое содействие. В помощь им он выделил еще одного инженера, и они втроем отправились в конструкторское бюро, где их уже ждали заводские конструкторы. Гу Бонхи передала им схему холодильной камеры, вычерченную самим профессором. Пока обсуждали отдельные конкретные вопросы и в общих чертах намечали контуры будущей установки, наступил обеденный перерыв.

— Бонхи, пойдемте к реке, пройдемся. Юсон, видимо, задержится, — предложил Хо Гванчжэ. — Он пойдет еще в завком обсудить общий план сотрудничества больницы с заводом.

Молодые люди вышли к реке. Неожиданно подул сильный ветер. Он пригнал с юга огромную черную тучу, пронесся над равниной и обрушился на водную гладь. Словно рассердившись, темно-серая вода сразу поднялась волной и с шумом набежала на берег. Порывистый ветер трепал волосы, концы шарфов, полы одежды, но молодые люди не обращали никакого внимания на взбунтовавшуюся стихию и молча продолжали идти по берегу.

Они еще долго так шли, пока не увидели длинную скамейку, стоявшую под плакучей ивой, и присели на нее. Хо Гванчжэ заговорил первым:

— Бонхи, скажите, пожалуйста, раз отец просит сконструировать холодильную камеру для новых исследований, значит, дела у него идут хорошо? — На широком лице Хо Гванчжэ появилась легкая улыбка.

— Да. У него, кажется, работа продвигается успешно.

— А как работается Юсону?

— Тоже ничего, — ответила Гу Бонхи, хотя понимала, что говорит неправду, и это ее огорчало. Она никак не могла решиться рассказать любимому человеку о позиции отца в отношении научных поисков Дин Юсона. Она решила отложить этот нелегкий разговор до следующего раза.

— Это правда? — Хи Гванчжэ, видимо, почувствовал фальшь в голосе Гу Бонхи.

Бонхи покраснела и отвернулась.

— В самом деле у Дин Юсона нет никаких неприятностей?

— По-моему, нет.

— Бонхи, вы говорите неправду. — Хо Гванчжэ уже не скрывал своего раздражения.

Гу Бонхи подняла глаза на молодого человека, девушка выглядела испуганной.

— Я все знаю. Вчера отоларингологи из вашей больницы проводили профилактический осмотр рабочих. Они очень сочувственно отзывались об опытах, проводимых доктором Юсоном, хотя, по их словам, он оказался в трудном положении, не встретив одобрения со стороны одного из руководителей клиники, который настаивает на прекращении опытов. Это правда, Бонхи? — настойчиво спрашивал Хо Гванчжэ. Он не сомневался, что речь шла об отце, но ему хотелось услышать подтверждение этого от Гу Бонхи.

Гу Бонхи молчала, не зная, как выйти из затруднительного положения. У нее не хватало духа рассказать об отрицательной реакции профессора Хо Герима на новаторство Дин Юсона.

— Бонхи, я очень хорошо понимаю, почему вы не хотите говорить правду. Но если вы действительно по-настоящему уважаете отца, вы обязаны рассказать мне все, ничего не утаивая.

Гу Бонхи по-прежнему хранила молчание, глядя в землю и водя носком туфли по влажному песку. Настойчивость Хо Гванчжэ была ей неприятна. Ей казалось, что он не хочет понять ее душевного состояния. И в то же время она осознавала, что утаивать уже известные факты не имеет смысла.

— Поймите меня, Бонхи, я его сын, я не должен находиться в неведении. Я должен знать все, что касается отца, — В голосе Хо Гванчжэ звучали умоляющие нотки.

— Хорошо. Я скажу, — не выдержав настойчивости Хо Гванчжэ, ответила девушка. — В последнее время между Чо Гёнгу и Дин Юсоном, с одной стороны, и профессором Хо Геримом — с другой, возникли разногласия.

— Разногласия? По какому поводу? Объясните, пожалуйста.

— Я как раз и собираюсь это сделать.

Как бы желая успокоить себя, Гу Бонхи сломала ивовую ветку и принялась обрывать с нее листочки. Покончив с этим, она подробно изложила суть конфликта, возникшего среди врачей.

— Профессор не одобряет опытов Юсона. Считает его труд напрасным, не верит в конечные результаты, — заключила девушка. — А по-моему, он не прав… — Тут Гу Бонхи замялась и фразу не закончила.

— Говорите, говорите, что вы хотели сказать.

— Конечно, я… у меня нет глубоких познаний в этом вопросе, — продолжала Гу Бонхи, сочувственно глядя на юношу, — я просто не знаю всех аспектов проблемы. Но когда речь идет о здоровье людей, мне кажется, профессор Хо Герим… Откровенно говоря, когда думаешь об инвалидах войны, о нашей Сор Окчу, да и о самой проблеме… Понимаете, по-моему, надо всячески поддерживать начинания Чо Гёнгу и Дин Юсона. Но профессор Хо Герим — ваш отец. Поэтому я не посмела выступить против него на последнем совещании, где он категорически высказался против Юсона. И сейчас я просто не знаю, что мне делать. Я не нахожу себе места… — Гу Бонхи поднялась, сделала несколько шагов и стала под ивой.

Через некоторое время встал и Хо Гванчжэ. Он ничего не сказал, лишь с благодарностью подумал о Гу Бонхи, которая принимала так близко к сердцу поступки его отца. Конечно, он был недоволен отцом, и это недовольство уже тяготило его. Неужели отец ошибается?.. И чего он хочет?.. Почему он против?..

— Бонхи, простите меня. Мне как-то стало стыдно за отца. — Хо Гванчжэ с трудом выдавил из себя эти несколько слов.

Извинение Хо Гванчжэ за отца смутило Гу Бонхи, в груди образовалась сосущая пустота. Она с беспокойством посмотрела на юношу. Хо Гванчжэ, бессильно опустив плечи и низко склонив голову, машинально направился в сторону дебаркадера. Гу Бонхи пошла за ним. До переправы они шли молча, Дин Юсон все еще не появлялся.

Наконец Хо Гванчжэ повернулся к девушке:

— Бонхи, я считаю, что должен как можно скорее поговорить с отцом.

Гу Бонхи ничего не ответила. Зная профессора, она была убеждена, что этот разговор доставит Хо Гванчжэ одни неприятности.

Дин Юсон прибежал лишь перед самым отправлением парома.

Глава шестая

1

Когда Сор Окчу сошла на станции Хаджин, заморосил дождик. Вот она и дома. Хорошо, что она повидалась с Дин Юсоном, как-то спокойнее стало. Они откровенно поговорили, она сказала ему все, что так бережно хранила в сердце, и без слез, мужественно распрощалась с ним, теперь уж, наверное, навсегда.

Сор Окчу вышла на привокзальную площадь, постояла немного, посмотрела на небо. Над бухтой низко проплывали темные, роняющие мелкий дождь тучи.

Ей почему-то подумалось, что Дин Юсон снова приезжал сюда и увез мать; от этой мысли ей стало грустно, и возвращение в родной поселок, встреча с которым всегда была желанна, уже не так радовало девушку. Похоже, этот унылый моросящий дождь проникает в самое сердце.

Встречать ее было некому, а если бы и было кому, то кто решился бы идти на вокзал в такую непогоду. Да она никому и не сообщила о своем приезде. Можно было ехать автобусом, но она решила его не дожидаться и пойти пешком. Как будто и дождь начал стихать. Она шла и думала, что вот идет по той самой дороге, по которой когда-то шел и Дин Юсон, направляясь в поселок. Давно это было. Как он тогда выглядел, после демобилизации?

Ей доставляло удовольствие думать о Дин Юсоне, который пронес через многие годы свое неугасшее чувство к ней. Однако, вспомнив, что отныне их отношениям пришел конец, она ощутила душевную пустоту, но в то же время испытала и облегчение, словно сбросила с себя давивший ее груз. Отныне она должна забыть о прошлом и уверенно строить новую жизнь, что ждет ее здесь, в Хаджине.

Сор Окчу поднялась на перевал. О, сколько тут, наверху, полевых цветов — ландышей, лилий, фиалок!..

Мокрые от дождя, они склонили свои головки, и девушке казалось, что они приветствуют ее. Она улыбнулась им и начала спускаться.

По мере приближения к дому ею все больше овладевало грустное настроение. Она посмотрела в сторону поселка, где находился ее дом. Закрытый деревьями и заводскими корпусами, он не был еще виден. Сор Окчу не сомневалась, что мать Дин Юсона уехала, и, когда представила себе, что войдет в пустой дом, она еще больше загрустила. Пугала пустота, которая будет ее окружать, а чем ее заполнить, она еще не знала. От этой мысли тревожно заныло сердце, и, пытаясь успокоить себя, она пошла быстрее.

Девушка вошла во двор. Прежде, когда она появлялась во дворе, ее всегда радостно окликала мать Дин Юсона. Но сейчас это сделать было некому. Не решаясь сразу войти в дом, Сор Окчу остановилась и оглядела посаженные старушкой кукурузу, фасоль, тыкву. Прошло совсем немного времени, а как все подросло! От порывов ветра растения шелестели, и девушке чудилось, будто старая женщина все еще трудится на ее участке. И бадья и решетчатая жаровня, висевшие на наружной стене, все еще хранят следы рук заботливой женщины! И вяленая камбала, развешенная на веревках под карнизом дома, тоже напоминала о матери Дин Юсона. И убавилось всего-то две-три рыбины.

Сор Окчу отворила дверь с таким чувством, будто входила в чужой, незнакомый ей дом. Перешагнув порог, она вздрогнула от испуга и застыла на месте, не веря своим глазам: у плиты стояла мать Дин Юсона!

— Матушка?!.. Вы здесь?..

— Это ты, Окчу?

Обе женщины молча смотрели друг на друга.

Почему мать Дин Юсона не уехала вместе с сыном? И Сор Окчу стало стыдно, что она скрыла от старой женщины истинную причину своего поспешного отъезда. Как она могла это сделать? И она, покраснев, потупилась. А старушка и виду не подала, что таит обиду на девушку. Напротив, она смотрела на нее приветливо — вот ведь на какой поступок решилась. Сор Окчу продолжала стоять неподвижно, низко опустив голову. Старушка подошла к девушке и участливо спросила:

— Ну как, подлечилась?

В словах ее не было скрытого смысла, тем не менее Сор Окчу восприняла их как удар хлыстом, отозвавшийся острой болью в сердце. Сказала бы уж напрямик, куда бы легче было… и девушка молча продолжала стоять в прежней позе.

— Ишь как промокла! Иди скорее в комнату и переоденься! — по-матерински заботливо сказала женщина и мягко подтолкнула Сор Окчу в спину.

Войдя в свою комнату, Сор Окчу остановилась у окна, даже не сбросив мокрую одежду. Невеселые мысли теснились у нее в голове.

«Мать Юсона пожалела меня, поэтому и не уехала вместе с сыном. Но в ближайшие дни она все равно должна отправиться к нему. Ведь мы же никогда не сможем жить одной семьей. Поэтому чем скорее она уедет, тем будет лучше… А какой Юсон стал худой!.. Наверное, нелегко ему живется одному…»

Скрипнула дверь. В комнату вошла мать Дин Юсона.

— Ты что же до сих пор не переоделась? Скорее переодевайся, и пойдем кушать. Неужто ты не проголодалась?

Сор Окчу только сейчас окончательно пришла в себя. Она виновато улыбнулась, хотела что-то сказать, но передумала, отвернулась и открыла платяной шкаф.

Старушка вернулась на кухню, поставила на маленький столик миски с едой и хотела уже отнести столик в комнату Сор Окчу. Но девушка сама пришла на кухню.

— Матушка, я сама… — Сор Окчу взяла столик и внесла его в комнату.

Они принялись за еду. Сор Окчу взяла палочки, ласково посмотрела на старушку и с грустью подумала: сегодня они еще сидят вместе, но, к сожалению, скоро этого не будет, ведь они в ближайшие дни должны расстаться навсегда. От этой мысли ей стало не по себе.

Мать Дин Юсона тоже перестала есть.

— Окчу, послушай меня. Не будь же такой! Ты виделась с Юсоном? Он ведь отсюда поехал к тебе.

— Да. Мы виделись.

— Ему все рассказал Ди Рёнсок. Юсон не спал всю ночь, а наутро уже уехал. Он сказал, что тебя одну здесь все равно не оставит. И я не хочу с тобой расставаться. А ты ведешь себя, как неразумное дитя, — выговаривала мать Дин Юсона девушке.

— Матушка! — Сор Окчу пересела к старушке поближе и схватила ее за руку.

— Окчу, милая моя!

— Матушка, спасибо вам. И все же вы должны уехать к Юсону. Почему вы не уехали вместе с ним? Вы должны жить у него. А я проживу как-нибудь одна…

Но что это с ней, что она говорит? Эта старая женщина приехала к ней, как к дочери, чтобы помочь, а она отправляет ее к сыну. Это же бессердечно, она причиняет старушке боль. Что же делать? Ведь по-другому поступить она не может. Ей и самой очень трудно…

— Опять ты за свое? Ты хочешь, чтобы я уехала? Ведь я даже с сыном не поехала, когда он приезжал за мной. О тебе подумала, поэтому не поехала.

— Матушка, извините меня, пожалуйста. Конечно, я поступаю бессердечно. Но вы обо мне не беспокойтесь. Я живу среди хороших людей, они меня любят и всегда, если будет надо, помогут мне. И я счастлива. А благодаря заботам государства я ежегодно прохожу курс лечения в госпитале для инвалидов войны. Теперь уж скоро я получу диплом врача и останусь работать здесь. Отсюда я никуда не уеду. Так я решила. — В глазах девушки стояли слезы.

— Это мне все известно. Я приехала к тебе и позвала сына не потому, что тебе здесь плохо живется. — Голос старушки зазвучал строго.

— Матушка! — Сор Окчу прижалась к отвернувшейся от нее женщине и нежно обняла ее за плечи.

— Окчу, дорогая, послушай меня. Ты не должна подавлять свое чувство. Нас с тобой объединяет мой сын. Если бы не он, разве я упрашивала бы тебя? Он тебя любит, и я тебя люблю, как родную дочь. Зачем ты нас отталкиваешь? Ответь мне, пожалуйста.

— Матушка! Зачем вы так!

— Прошу тебя, смягчись. Не будь такой упрямой…

Некоторое время обе женщины сидели молча. Каждая была занята своими мыслями. Наступили сумерки, комната погрузилась в темноту. Мать Дин Юсона поднялась, щелкнула выключателем и вернулась на свое место за столиком.

— Ну, давай, доченька, ужинать.

Мать Дин Юсона не могла унять душевного смятения — рушился весь ее план, так тонко, как ей казалось, продуманн ый, когда она ехала в Хаджин. Старая женщина и не предполагала, что со стороны Сор Окчу встретит такое сопротивление. Только теперь она поняла, что никакая сила не заставит девушку изменить свое решение. И ей остается одно — возвратиться к сыну. Но может быть, сыну нужно снова приехать сюда и еще раз попробовать уговорить Сор Окчу переехать к ним.

На следующий день мать Дин Юсона неожиданно для Сор Окчу решительно заявила, что завтра же уезжает, и начала собираться в дорогу.

— Зачем же, матушка, так поспешно?

Решительное поведение старушки привело Сор Окчу в замешательство. Не далее как вчера она сама сокрушалась, что та не уехала с сыном, а сейчас, глядя, как старая женщина, ставшая для нее почти родной, суетится, собираясь в дорогу, она загрустила, сердце сжала знакомая боль душевной опустошенности одинокого человека.

Она провела бессонную ночь, силой воли подавляя в себе возникшее ощущение тоскливого одиночества, а утром подготовила все необходимое к отъезду старушки. Вынула из сундука заранее купленные подарки: большой платок, чулки, хоридти, дамскую сумочку — и все аккуратно сложила в чемодан. Туда же положила костюм, купленный по просьбе матери Дин Юсона для матушки Хусон. Достала из шкафа платье старушки, тщательно выгладила и повесила на плечики. Закончив укладывать вещи, она посмотрела на часы: стрелки показывали четыре. Тогда она пошла на кухню и занялась стряпней. Испекла рисовый хлебец, сварила кашу, суп из морской капусты, купленной накануне, поджарила яичницу.

Совсем рассвело. Надо было успеть позавтракать, чтобы вовремя приехать на вокзал.

Как и накануне вечером, женщины уселись за столик друг против друга. Принимаясь за еду, Сор Окчу подумала: это их последняя, прощальная трапеза, и она неотрывно смотрела на мать Дин Юсона.

— Доченька, — сказала старушка, — на днях я тут купила соевые приправы, они в белом кувшине. А в цветной кувшин еще вчера положила маринованные овощи, завтра, наверное, уже можно будет есть. Да, вот еще что. Соседку Суннё я попросила купить для нас мясо, она собиралась идти в мясную лавку. Если купит, приготовь себе жаркое.

Сор Окчу почти не слышала, что говорит мать Дин Юсона, ее трогало само проявление заботы о ней, этот мягкий, участливый, по-матерински звучавший голос. Для нее это было тяжким испытанием. С трудом сдерживая слезы, она встала и пошла на кухню. Следом за ней на кухню пришла и мать Дин Юсона, она стала помогать девушке мыть посуду.

— Матушка, оставьте, пожалуйста. Я сама справлюсь. Лучше пойдите переоденьтесь. Нам ведь скоро уходить.

Отправив женщину переодеваться, Сор Окчу проворно вымыла и убрала посуду. В это время постучали в дверь. Вошли бригадир Ди Рёнсок и председатель парткома Ли Сондок. Они проводили женщин до автобусной остановки.

Сор Окчу с тягостным чувством поехала провожать старушку на вокзал.

В зале ожидания было полно народу. Купив билет, они вышли на перрон, поезда еще не было; в ларьке продавали яблоки; Сор Окчу купила два кулечка и положила их в дорожную сумку старушки.

— Покушаете в поезде. Хорошо помогает, когда укачивает. — Через силу улыбаясь, Сор Окчу смотрела на мать Дин Юсона.

— Ой, зачем ты так беспокоишься… — старой женщине тяжело было смотреть на Сор Окчу, пытавшуюся скрыть свою печаль.

Подошел поезд. Сор Окчу первой вошла в вагон и заняла место у окна.

— Матушка, в вашей сумке лежат продукты. Их вам хватит на весь путь. Когда приедете в Пхеньян, обязательно пообедайте. Я приготовила вам все, что нужно. Завтра в пять часов вечера вы уже будете на месте.

— Спасибо, доченька. Я все поняла. А теперь выходи, скоро поезд тронется. Отправь, пожалуйста, телеграмму Юсону, что я выехала. И больше не беспокойся обо мне. Как только приеду на место, напишу тебе письмо.

— Счастливого пути, матушка. — Сор Окчу на прощание низко поклонилась и вышла из вагона.

Тут же прозвучал колокол, извещавший об отправлении поезда.

Девушка подбежала к окну вагона, где сидела старушка. Та кивала головой и улыбалась, а когда поезд Медленно тронулся, поднесла носовой платок к повлажневшим глазам.

Сор Окчу еще раз низко поклонилась и, идя следом за поездом, махала рукой. Мать Дин Юсона тоже махала рукой, но сквозь туманную пелену, застилавшую глаза, она уже ничего не видела. Сор Окчу некоторое время бежала за вагоном, потом сразу остановилась. Поезд набирал скорость, лицо женщины скрылось из виду.

2

Здесь, под буйно разросшимися деревьями, на территории больницы, была густая тень. За ее пределами в полдень земля под палящими лучами солнца сильно нагревалась. Многие деревья плодоносили, ярко пестрели созревающими румяными плодами. На клумбах пышно распускались цветы, кустарники украшали красные ягоды. Эти естественные наряды природы багряным светом расцвечивали территорию клиники. Казалось, клиника находится в центре прекрасного парка. Больные, кому позволяло здоровье, прогуливались в саду целыми днями, дышали чистым, напоенным ароматами воздухом, и это составляло как бы дополнительный курс лечения.

Время перевалило за полдень. Дин Юсон и Чо Гёнгу вышли из главного корпуса клиники и пошли по тенистой аллее, под пологом тесно сплетенных ветвей. Они шли в виварий. Дойдя до недавно привитой яблони, окруженной подпорками, они, будто сговорившись, оба остановились. Дин Юсон заинтересованно смотрел на дерево, которое позже других покрылось листвой. Ему казалось, что яблоня что-то доверительно шепчет ему, когда он идет в лабораторию, чтобы осуществить, может быть, самый важный в его жизни эксперимент — наконец воплотить в реальность все накопленное за последнее время: предположения, знания, гипотезы и опыт, как свой, так и его коллег.

Чо Гёнгу наклонил одну яблоневую веточку, внимательно осмотрел ее, потом, обернувшись к Дин Юсону, сказал:

— Больной яблоне сделали операцию и вернули ей молодость. Очень интересная работа. Любопытное биоло гическое явление должно привлечь самое серьезное внимание наших хирургов, в особенности тех, кто занимается восстановительной хирургией. Насколько я знаю, этот факт не остался вне вашего внимания.

— Конечно, прямой связи с моим методом тут нет, но кое в чем сходность обнаруживается.

— Понятно. Сколько дней тогда пробыла в больнице невеста Хван Мусона?

— Дней пятнадцать. Она очень деятельно помогала ему делать прививки на больных яблонях. Они оба много потрудились для спасения нашего сада. Сейчас ставится вопрос о применении метода Хван Мусона в масштабе всей страны.

— Замечательная пара. Я думаю, любовь между людьми должна быть именно такой.

— Да. Их взаимоотношения заставляют нас о многом задуматься, — тихо произнес Дин Юсон и, естественно, подумал о Сор Окчу, о ней и о себе.

Дин Юсон никогда не переставал думать о Сор Окчу и все усерднее занимался своими исследованиями, решив во что бы то ни стало довести их до успешного завершения.

Изо дня в день Дин Юсон при содействии Чо Гёнгу ставил все новые и новые опыты, перепробовал множество вариантов лабораторных опытов. В конце концов выяснилось, слабое звено в методике операций — отсутствие хорошо продуманных мер в послеоперационный период по обеспечению биологической совместимости при сращивании губчатой костной ткани. Это приводило к тому, что пересаженная кость не срасталась, начинались воспалительные процессы.

Дин Юсона заинтересовало предложение Чо Гёнгу о дополнительных креплениях, которые, по мнению последнего, должны обеспечить полную неподвижность операционного участка конечности подопытного животного и тем самым способствовать процессу сращения пересаженной кости в более короткие сроки. В качестве связки Дин Юсон решил использовать специальные гвозди, довольно широко применяемые в медицинской практике.

Чо Гёнгу одобрил предложение Дин Юсона. И вот сегодня предстояло провести самую ответственную, может быть последнюю, операцию, которая решит судьбу всех исследований, в том числе и его собственную судьбу.

Дин Юсон старался не слишком злоупотреблять консультациями Чо Гёнгу, поэтому уговаривал его не ходить сегодня в лабораторию. Однако Чо Гёнгу решительно объявил, что будет ассистировать молодому врачу в проведении сегодняшнего эксперимента. Это очень тронуло Дин Юсона, и он с благодарностью посмотрел на своего заведующего.

В лаборатории их ожидали Мун Донъир и Гу Бонхи, которые заранее пришли сюда и приготовили все для операции.

— Все готово? Ну что ж, начнем. Сегодня нам обязательно должен сопутствовать успех, — уверенно сказал Чо Гёнгу и подошел к операционному столу.

Дин Юсон последовал за ним. Гу Бонхи помогла врачам натянуть резиновые перчатки.

— Доктор Юсон, мне почему-то кажется, что сегодняшний эксперимент имеет непосредственное отношение к судьбе Сор Окчу. И мне ужасно хочется, чтобы он обязательно увенчался успехом, — сказала Гу Бонхи и многозначительно посмотрела на Дин Юсона.

Дин Юсон ничего не ответил, он уже весь был поглощен предстоящей операцией.

— Вы правы, Бонхи. Сор Окчу удивительная девушка! Как мужественно она перенесла все выпавшие на ее долю испытания. Это благородной души человек и замечательный товарищ! И мы просто обязаны сделать все зависящее от нас, чтобы жить ей на земле было радостно, — отозвался Чо Гёнгу и тоже многозначительно посмотрел на Дин Юсона.

Гу Бонхи, чтобы скрыть волнение, нарочито засуетилась около операционного стола, хотя к операции все давно было готово. Девушка знала, что Дин Юсон ездил и в Хаджин, и в госпиталь для инвалидов войны, но не смог уговорить Сор Окчу переехать к нему. И сейчас Гу Бонхи была убеждена, что только успех в исследованиях Дин Юсона сможет заставить Сор Окчу изменить свое решение. Вот почему она пожертвовала долгожданным воскресеньем и пришла в Лабораторию, чтобы помочь врачам провести операцию.

Неожиданно отворилась входная дверь и в помещение вошел профессор Хо Герим.

— Профессор?! — удивился Чо Гёнгу.

Дин Юсон и Гу Бонхи тоже никак не ожидали прихода профессора.

— Мне сообщили, что у вас сегодня важный эксперимент, вот я и зашел, — сказал Хо Герим и не спеша подошел к операционному столу.

После того памятного совещания профессор внимательно следил за опытами Дин Юсона, проводившего их с помощью Чо Гёнгу. Он видел, что Чо Гёнгу старается привлечь к решению проблемы весь медперсонал отделения и сам все свободное время проводит в лаборатории. И профессор задумался — может быть, и ему стоит включиться в эти исследования. Но он все не решался — ведь он выступал против этих экспериментов. И он даже не заходил в лабораторию. Но вот ему стало известно, что сегодня должен проводиться контрольный опыт, от результатов которого, возможно, будет зависеть решение проблемы, судьба работы всего отделения. И он, поборов смущение, решил заглянуть сюда: может быть, и его советы, хотя и с опозданием, окажутся полезными.

— Совершенно верно, очень важный. Мы думаем, что метод, предложенный доктором Юсоном, сегодня даст положительный эффект, — ответил Чо Гёнгу.

Дин Юсон кратко изложил суть эксперимента.

На некоторое время в лаборатории стало тихо. Профессор, покачивая головой, как бы соглашаясь с суждениями Дин Юсона, подошел к операционному столу, на котором лежала подопытная собака.

Тем временем Дин Юсон, чувствуя на себе пристальный взгляд профессора, приступил к делу. Сначала он удалил кусочек костного тела размером около пяти сантиметров в центре большой бедренной кости левой конечности собаки, затем обе части разъединенной кости соединил специальным гвоздем на длину удаленного кусочка кости. Крепление получилось прочным, а конечность не утратила своих нормальных размеров. Потом место разъединения плотно обложил кусочками губчатой костной ткани собаки. Движения Дин Юсона были замедленны, но точны, он весь находился во власти выполняемой им работы. Рядом с ним стоял Чо Гёнгу. Он внимательно следил за каждым движением рук врача.

Профессор с первого взгляда определил, что методика операции разработана безукоризненно, врач работает профессионально четко, каждое его движение точно фиксировано. Новым для професора явилось применение в ходе операции соединения в виде специального стержня и процесс обкладывания оперированного участка кусочками губчатой ткани. Это уже было новаторство. Медицинской науке хорошо известна практика употребления хирургами гвоздей-связок, но то, как это делал Юсон, до него еще не делал никто. Это отрицать было невозможно.

Профессором овладело странное волнение, он старался подавить его, но это не удавалось, учащенное дыхание выдавало внутреннее напряжение. «Кажется… если такую методику применить в хирургии, можно добиться ошеломляющих результатов…» — размышлял Хо Герим, стоя рядом с Чо Гёнгу. Потом он медленно направился к окну, постоял там и снова вернулся к операционному стелу, будто движение могло помочь ему справиться с охватившим волнением. Он вспомнил разные толки вокруг экспериментов Дин Юсона и укорял себя, что вовремя не вник в суть проблемы, и вот чувство вины перед молодым коллегой тяжелым камнем давило грудь. Он молча направился к выходу, но Чо Гёнгу остановил его.

— Дорогой профессор, — сказал он, — у Дин Юсона сегодня контрольный эксперимент. Может, вы что-либо посоветуете ему?

— Посоветовать? Разве вы нуждаетесь в моих советах?.. Думаю, что вас ждет удача, — спокойно ответил Хо Герим и вышел из лаборатории.

— Ну что ж, будем продолжать, — сказал Чо Гёнгу, поворачиваясь к Дин Юсону.

Казалось, ничего особенного Чо Гёнгу не сказал, но эти простые слова как-то по-особому прозвучали сейчас для Дин Юсона. В приподнятом настроении он снова взялся за скальпель.

Контрольные операции они сделали на нескольких собаках.

Чо Гёнгу, Дин Юсон и Гу Бонхи шли по аллее, ведущей к главному корпусу клиники. Они только что проверили состояние прооперированных собак. Пока заживление шло нормально.

— Взгляните на эту яблоню! — воскликнула Гу Бонхи, когда они проходили мимо «яблони Хван Мусона». Лишь несколько дней назад почки на яблоне раскрылись и выпустили густые пучки зеленых листьев. Яблоня отставала в развитии от других деревьев, но она жила. Лицо Дин Юсона озарилось улыбкой. Он радовался за Хван Мусона, который добился того, что больное дерево стало здоровым. Вдруг перед ними неожиданно появилась старшая медсестра Ра Хигён в сопровождении санитарки Хусон.

— Доктор Юсон! — раздался голос медсестры.

На это обращение все обернулись.

— Доктор, я принесла вам приятное известие! Угадайте какое? — Ра Хигён держала за спиной листок бумаги.

— Известие? — Дин Юсон вопросительно посмотрел на сестру.

— Вам телеграмма, доктор! — Ра Хигён протянула Дин Юсону телеграмму.

«Мама выехала. Встречайте тринадцатого пять часов вечера», — быстро пробежал текст Дин Юсон.

Гу Бонхи подошла к Дин Юсону. Он молча протянул девушке телеграмму.

— Мама приезжает сегодня пятичасовым поездом, — сказал он Чо Гёнгу и тут же подумал: «Может, вместе с матерью едет и Сор Окчу? Ведь не могла же мать оставить девушку одну?» И от этой мысли у него радостно забилось сердце.

— Наверное, вместе с вашей мамой приедет и Окчу? — обрадованно сказала Гу Бонхи.

— Оказывается, и радостные события бывают в этом мире! Везет же человеку! А времени до прихода поезда осталось не так уж много, — сказал Чо Гёнгу, — так что поторапливайтесь. А я пойду к хозяйственникам, надо срочно решить вопрос с жильем для вас с матерью. А вас, Бонхи, попрошу позвонить в детское отделение моей жене. Пусть будет готова пока принять мать Юсона.

— Товарищ заведующий, ведь скоро квартиру не достать. Пусть мамаша доктора поживет у меня, — вмешалась в разговор санитарка Хусон.

— А Сор Окчу я заберу к себе, если она тоже приехала, — предложила свои услуги Гу Бонхи.

— Все это хорошо. Но мать и сын должны жить вместе.

— Не все делается сразу… А времени уже нет. Скорее поезжайте на вокзал, — торопила Хусон врачей.

Дин Юсона быстро отправили в ординаторскую, чтобы он привел себя в порядок. Неожиданно туда вошел Хо Герим.

— Это правда, что ваша матушка приезжает?

— Да. Только что получил телеграмму.

— Почему же вы ничего не сказали мне? Мы знакомы с вашей матушкой давно, еще по Сеулу, когда она приезжала на свидание с вами в тюрьму. Тогда она останавливалась у меня, и мы о многом с ней переговорили. Думается, я должен был в числе первых узнать о ее приезде, да и встречать ее должен в первую очередь я, — как-то сердито заключил свою тираду Хо Герим.

— Я очень тронут, профессор. Я хотел зайти за вами по пути на вокзал.

— Ну ладно, об этом еще поговорим. А теперь пора встречать поезд, времени осталось в обрез.

3

Дин Юсон очень волновался — вот-вот он должен увидеть и мать и Сор Окчу. Мать ведь не раз говорила, что она без Сор Окчу ни за что не уедет из Хаджина, и он был уверен, что они приедут вместе. Если это так, что же заставило Сор Окчу изменить свое прежнее, казалось бы, непреклонное решение. Однако он не искал этому объяснений и радовался предстоящей встрече, одновременно испытывая и какое-то смущение.

На вокзале Гу Бонхи купила перронные билеты, и все вышли на перрон, где было полно людей, встречающих поезд северного направления. Свисток дежурного по вокзалу известил о прибытии экспресса. Состав медленно катился вдоль перрона, постепенно замедляя ход, и, наконец, остановился. Дин Юсон побежал к первому вагону и оттуда стал наблюдать за выходящими из вагонов пассажирами. Они быстро растекались по перрону, исчезая в толпе встречающих. Однако матери не было видно. «Может, при пересадке в Пхеньяне она по ошибке села не в тот поезд? — подумал Дин Юсон. — Тогда выходит, Окчу с матерью не приехала? Что ж, и это вполне возможно. Она не из тех, кто легко меняет свои решения. Скорее всего, сама осталась в Хаджине, а мать отправила». Недоброе предчувствие овладело Дин Юсоном, настроение испортилось, и чем дольше длилось ожидание, тем больше он мрачнел.

Вдруг раздался голос Гу Бонхи:

— Юсон, вон ваша мама! — И девушка бросилась на другой конец платформы.

Дин Юсон и санитарка Хусон побежали за ней. Хо Герим и Чо Гёнгу уже тоже торопливо шли по платформе.

— Ваша мама здесь, Юсон! Здесь! — кричал Чо Гёнгу.

Дин Юсон наконец увидел мать: она медленно шла с чемоданом на голове и с сумкой в руке. К ней спешили все встречающие. Дин Юсон искал глазами Сор Окчу, ведь она должна быть рядом с матерью. Но Сор Окчу не было. «Неужели не приехала?» Только сейчас он убедился, что мать приехала одна. Иначе она бы не несла сама чемодан и сумку.

Гу Бонхи подошла к приезжей первой.

— Матушка, разрешите взять у вас вещи, — сказала она, здороваясь с женщиной.

Мать Дин Юсона улыбнулась и передала ей сумку. Девушка взяла сумку и отошла в сторону. Тут к матери подбежал Дин Юсон.

— Здравствуйте, мама. — Он взял у нее чемодан.

Чо Гёнгу помог старушке спуститься с платформы по лестнице и вместе с ней последовал за Дин Юсоном, который подходил к Хо Гериму. Когда все сошлись вместе, Дин Юсон сказал матери:

— Вот, мама, профессор Хо Герим, заведующий кафедрой в нашем институте. Вы должны помнить его по Сеулу. Вы приезжали на свидание со мной и, оставшись в городе, останавливались в доме профессора.

Но тут Хо Герим перебил Дин Юсона:

— Не зря говорят: за плохим всегда идет хорошее. После стольких испытаний вы, наконец, соединились с сыном. Поздравляю вас. — И он сердечно пожал женщине руку.

— Спасибо. Вы нам очень помогли там, в Сеуле, а теперь здесь снова помогаете сыну… Да еще я свалилась на голову…

— Ну, какая это помощь? А вам, товарищ Юсон, теперь есть о ком заботиться. Ваша матушка заслужила спокойную старость.

— Разумеется, профессор, как же иначе? — ответил Дин Юсон.

Настала очередь знакомиться Чо Гёнгу. Он представился как заведующий отделением, где работает ее сын, затем познакомил с ней санитарку Хусон и Гу Бонхи.

— Бонхи? Я наслышана о тебе от Окчу. Она говорила, что ты обязательно будешь встречать меня на вокзале. Милая ты моя, — нежно поглаживая плечо девушки, сказала мать Дин Юсона.

— Мама, а почему Окчу не приехала? Она что, совсем не приедет? Как же она там одна?

— Не приедет. На то есть причины. Я потом тебе все расскажу…

— Вот и хорошо. Дома обо всем поговорите. А теперь пойдемте, — сказал Чо Гёнгу и взял женщину под руку, — вопрос о предоставлении вам квартиры, видимо, скоро решится, а пока поживете у нашей няни Хусон. Вы не против? — как бы извиняясь, спросил Чо Гёнгу.

— Квартиры? Разве это возможно? — удивилась женщина…

Первыми к небольшому домику, что стоял неподалеку от клиники, подошли Гу Бонхи и хозяйка дома. Широко распахнув двери, они поджидали, пока подойдут остальные.

— Дом у меня, правда, не ахти какой, но что поделаешь. Какой уж есть. Заходите, пожалуйста, гости дорогие.

— Вы это напрасно, очень хороший дом, — отозвалась мать Дин Юсона и, сняв обувь, прошла в комнату.

В комнате был идеальный порядок. Зеркально поблескивал деревянный пол, натертый кунжутным маслом. На стене висел коврик с вышитыми цветами магнолии.

Следом за женщинами вошли Чо Гёнгу и Дин Юсон. Хо Герим распрощался с ними у входа: он спешил в институт на совещание. Из кухни доносился звон посуды, там начали готовить ужин Хусон и Гу Бонхи. Мать Дин Юсона пересела поближе к двери и стал внимательно осматривать комнату. Потом она поднялась, взяла свои вещи и перенесла их на середину комнаты.

— Хозяюшка, Бонхи, подойдите-ка сюда на минутку, — позвала женщин старушка.

Хусон, вытирая руки о фартук, села рядом с женщиной. То же самое сделала и Гу Бонхи.

Старушка достала из чемодана коричневый шерстяной костюм и, протягивая его хозяйке дома, сказала: — Примите это, пожалуйста, от меня в знак благодарности за заботу о моем сыне. К сожалению, у меня нет лучшего подарка.

— Это мне? — удивилась Хусон, не решаясь взять такой дорогой подарок.

— Вам, примите, пожалуйста. Я так многим вам обязана…

Дин Юсон был рад, что мать догадалась привезти подарок этой доброй женщине.

Мать Дин Юсона стала перебирать уложенные Сор Окчу вещи: на дне чемодана она обнаружила большой платок, чулки, хоридти[11], сумку…

— Бог ты мой! Это Окчу! — прошептала она, продолжая перебирать лежавшие в чемодане предметы: две латунные чашки для риса, две фарфоровые чашечки, две ложки и две пары палочек для еды. Все было ясно без слов, Сор Окчу желала ей и сыну счастливой жизни. — Юсон, сынок, тебе понятно, почему она все это положила? — смахнув слезы, сказала старушка.

Дин Юсон ничего не ответил. Гу Бонхи ушла на кухню опечаленная.

— Как только ты уехал, она сразу же вернулась, — снова заговорила старушка и передала сыну весь состоявшийся между ней и девушкой разговор. — Но как, сынок, мне быть спокойной, зная, что Окчу осталась одна? Этого я не могу допустить. И приехала я сюда не насовсем. Хотелось повидать тебя, посмотреть, как ты живешь, познакомиться с людьми, с которыми работаешь, но жить здесь без нее я не буду. — Мать Дин Юсона оглядела всех каким-то просветленным взглядом.

— Вы не волнуйтесь, — вмешался в разговор Чо Гёнгу. — Мы все в нашей клинике постараемся помочь Сор Окчу. Сейчас ваш сын решает одну очень важную проблему — как вылечить таких инвалидов, как Окчу. Вот он завершит опыты, мы пригласим Окчу сюда, сделаем ей операцию, и она снова сможет ходить нормально.

— Что вы говорите? Разве ее ногу можно исправить? — Старушка схватила Чо Гёнгу за рукав пиджака, заглядывая ему в глаза.

— Думаю, в недалеком будущем мы сможем это делать. Будем все стараться, чтобы Окчу жила здесь вместе с нами. Когда мы ее вылечим, она не будет, как мне кажется, возражать против переезда в наш город. Ведь верно? — Чо Гёнгу лукаво улыбнулся.

— Ой, спасибо вам! Может, и вправду такое чудо произойдет! Как было бы хорошо! — Лицо старой женщины сияло от радости.

— Вы не сомневайтесь. Они это сделают. Ваш сын работает и днем, и ночью. По-моему, он и не спит совсем… — Хозяйка дома начала расхваливать Дин Юсона, будто речь шла о ее собственном сыне.

— Напишу об этом Окчу. Как она обрадуется, когда узнает… А сейчас ей очень грустно там, одной…

— Мы сами напишем, может, даже пошлем к ней нашего человека, — сказал Чо Гёнгу.

— Спасибо. Спасибо всем вам.

Из кухни Гу Бонхи принесла на столике ужин.

Сели ужинать. Говорили еще долго и после ужина, и никто не замечал, как летит время.

4

То смеясь, то плача, они с Окчу всю ночь напролет о чем-то говорили, говорили, пока их беседу не прервал звон посуды…

Мать Дин Юсона открыла глаза. Ей сперва показалось, что это Сор Окчу, по обыкновению опередив ее, уже возится на кухне. Она огляделась: нет, не та постель и не та комната, где они жили вдвоем с девушкой. И потолок другой, и стены не цветными обоями оклеены, а просто побелены. Не видно ни вышитой цветными нитками скатерти, ни шкафа, ни настольной лампы под абажуром, украшенным тоже цветной вышивкой. И одежды нет — ни ее, ни Сор Окчу, что они на ночь развешивали на гвоздиках. Совсем другая, скромно обставленная чистая комната. Постепенно вернулось сознание, нет, она не у Окчу, а в доме у больничной няни, и старушку охватило чувство какой-то опустошенности. Чтобы избавиться от него, она поспешила встать. Принялась перебирать в памяти события минувшего вечера. Была уже глубокая ночь, когда ушли гости. Однако они с сыном еще долго разговаривали. Потом сын ушел в лабораторию осмотреть подопытных животных. Уже в постели она снова стала думать о Сор Окчу. Конечно, она будет скучать по ней. Ей хотелось хоть с сыном побыть подольше — она ведь так давно не виделась с ним, но он объяснил, что надолго оставлять лабораторию без присмотра нельзя. Попросив извинения у матери, он ушел. Но она не в обиде. Она все поняла, поэтому не стала его удерживать, наоборот, одобрила его усердие. Она быстро убрала постель и прошла на кухню.

— Что это вы так рано! Поспали бы еще. Чай, устали с дороги. Дорога-то неблизкая, — говорила хозяйка, продолжая возиться у плиты.

— Спасибо. Уже выспалась, — ответила женщина. Она подошла к очагу, присела перед открытой дверцей и взяла охапку щепок.

— Ай-ай-ай, так не годится. Я не позволю вам работать в моем доме. — Хусон подошла к старушке и попробовала приподнять ее, но та не сдвинулась с места, лишь улыбнулась и спросила:

— Скажите, пожалуйста, мой сын часто работает по ночам?

— Ой, не говорите. Для него не спать ночь — дело обычное. По-моему, с тех пор как он начал ставить опыты, ни разу не выспался по-человечески. Он у вас очень упорный, — ответила Хусон и как могла рассказала о проводимых Дин Юсоном опытах.

— Так… Понимаю. Характером весь в отца. Ну, а что говорят об его опытах? Есть надежда, что они получатся?

— Конечно. Ведь вчера товарищ Чо Гёнгу говорил, что они сделали последние контрольные операции и надеются, что теперь все получится.

— Вот было бы хорошо! Когда я думаю об Окчу, просто сердце разрывается.

— Это нужно не только Окчу, а всем инвалидам войны. Наш доктор делает очень важное дело. Вот вы самая обычная женщина, а сын у вас необыкновенный!

Мать Дин Юсона задумчиво смотрела на пылавший в очаге огонь, и ей казалось, что у ее сына такая же пылающая душа.

Приготовили завтрак и стали ждать Дин Юсона. Наконец он пришел.

— Зачем ты работаешь по ночам? Надорвешься, — сказала старушка, подавая Дин Юсону полотенце. Лицо сына ей показалось осунувшимся.

— Ничего, мама. Я крепкий. Когда человек делает то, что ему по душе, он никогда не устает, — с улыбкой заметил Дин Юсон. Сегодня он был в приподнятом настроении.

Втроем сели за маленький круглый столик.

— Кушайте, мама. Приятного вам аппетита, — сказал Дин Юсон, снимая крышку с латунной миски, в которой была рисовая каша.

— Ты обо мне не беспокойся, сынок. Сам ешь. Не стесняйся, бери побольше. Тебе надо хорошо питаться.

Мать Дин Юсона отведала немного каши и положила ложку на стол. Опять ей вспомнилась Сор Окчу, с которой они вот так каждый день садились вместе завтракать. К горлу подступил комок, она больше не могла есть. Ей было очень жаль Сор Окчу. Одна-одинешенька в пустом доме!

— Мама, что с вами? — спросил Дин Юсон, заметив, как мать переменилась в лице.

— Ничего. Не обращай внимания. Ешь как следует… Вот все думаю, как там Окчу одна, питается ли хоть вовремя?..

— Не надо отчаиваться, мама, — тихо сказал Дин Юсон, — у нас, очевидно, скоро появится возможность помочь Окчу. Мы недавно сделали контрольные операции на собаках, и мне кажется, что на этот раз мы добьемся положительных результатов. Если все получится так, как я предполагаю, мы сможем вылечить Окчу…

— Значит, ее ногу можно сделать здоровой? Я тебя правильно поняла? Что же это за операция? Расскажи, облегчи мою душу.

— Ну, ладно. Слушайте… — И Дин Юсон в самой популярной форме изложил матери принципы своего метода.

Он с таким увлечением рассказывал о своих опытах, что обе женщины поневоле поддались его настроению и радовались вместе с ним.

— Так что, мама, будем надеяться на лучшее. А теперь давайте завтракать. Хорошо? А потом пойдем смотреть город, у меня есть немного свободного времени.

После завтрака Хусон ушла на работу, а Дин Юсон с матерью пошли в город. Мать с сыном шли рядом, стараясь держаться теневой стороны, вдоль буйно разросшихся деревьев. Немного посидели на скамейке, отдохнули, а затем направились в универмаг.

— Мама, я хочу купить вам непромокаемые туфли. Хорошо? — Дин Юсон повел мать в обувной отдел.

— Туфли? Зачем? У меня же есть обувь.

В обувном отделе Дин Юсон выбрал пару нужных туфель и подал матери померить. Туфли пришлись впору и выглядели нарядными.

— Мама, вы уже немолоды. Вам надо беречь свое здоровье.

Старушка была довольна покупкой, а Дин Юсон радовался, что сделал матери удачный подарок. Неожиданно он предложил, глядя со смущением на мать:

— Мама, может быть, и для Окчу купим туфли? Вон те, на низком каблуке… — Он считал, что туфли на низких каблуках будут для увечной ноги более удобны.

— Ну что ж, эти, наверное, подойдут. Она как-то говорила, что ей нужна обувь.

Туфли нравились Дин Юсону, но он не знал, какой размер носит Сор Окчу.

— Мама, а какой размер носит Окчу? Вы не знаете?

— Эх ты! До сих пор даже этого не знаешь? Кроме своей работы, ничего не знаешь. Покупай тридцать шестой. Наверное, подойдет.

Вдруг Дин Юсон сосредоточенно нахмурился.

— Мама, а вы не заметили каких-нибудь изменений в больной ноге Окчу? Ну, например, не стала ли она тоньше?

— Ничего я тебе толком сказать не могу. Она никогда не показывала мне свою ногу.

— Это можно понять. Что ж, будем надеяться, что изменений не произошло.

Вскоре они обнаружили, что прогулка по городу и хождение по магазинам заняло довольно много времени, и Дин Юсон заволновался: как там ведут себя его подопытные собаки? Правда, в виварии дежурит Гу Бонхи, но он сам должен видеть все своими глазами. И Дин Юсон ускорил шаги.

— Куда это ты, сынок, заторопился, что-нибудь случилось? — спросила мать.

— Нет, ничего, — ответил Дин Юсон, догадавшись, что матери трудно поспевать за ним.

— Ну что ж, будем возвращаться домой. Я вижу, тебя что-то беспокоит. Все о своих опытах думаешь.

— Да, мама, о них. Но скоро моя судьба решится. Тогда…

— Ну пойдем быстрее. Тебе, видно, нельзя надолго отлучаться…

Прошел еще месяц. Мать Дин Юсона, как обычно, вместе с вернувшейся с работы хозяйкой дома готовила ужин, они ждали Дин Юсона. Стрелки часов уже показывали одиннадцать, а Дин Юсона все не было.

— Видно, опять в лаборатории заночует. Небось, сидит возле своих собак и кроликов и забыл про все на свете. С ним такое случается часто. Снесу-ка я ему поесть туда. — Хусон проворно собрала узелок с едой и стала одеваться.

— Подождите. Я сама отнесу. Ведь он мой сын. — Старушка тоже начала собираться.

— А вы разве знаете, где лаборатория?

— Юсон мне ее показывал, когда мы гуляли по городу. Так что не беспокойтесь, найду.

Старушка взяла узелок с едой и вышла на улицу. Было уже совсем темно. Шла она уверенно, с гордостью думая о сыне, который так занят делом, что забывает даже о еде.

Она вошла в ярко освещенный вестибюль лаборатории, подошла к двери, ведущей во внутреннее помещение. Оттуда донеслись громкие голоса, видимо, там бурно о чем-то спорили. Женщина в нерешительности остановилась…

Между тем в лаборатории происходило вот что. Дин Юсон и Чо Гёнгу внимательно осмотрели собак, которым были сделаны контрольные операции, изучили рентгеновские снимки и пришли к единодушному выводу, что опыт увенчался полным успехом. Они срочно вызвали профессора и Рё Инчже. Приглашенным представили весь материал для детального ознакомления.

— По моему убеждению, сращения пересаженной губчатой кости, образование костной мозоли, процесс заживления ран прошли весьма успешно. Считаю, что мы добились положительных результатов, — сказал Дин Юсон и выжидающе посмотрел на профессора. Однако Хо Герим и Рё Инчже хранили молчание. Дин Юсона это озадачило. В комнате наступила тягостная тишина. Дин Юсон не знал, что и подумать, а он так хотел услышать мнение своих старших коллег.

Молчание нарушил Чо Гёнгу.

— Прошу всех высказаться, — сказал он, — это очень важно. Если наши опыты получат одобрение, мы сможем перейти к следующему этапу работы.

Только теперь, словно считая, что отделываться молчанием нельзя, заговорил профессор Хо Герим:

— Безусловно, вы достигли впечатляющих результатов. Этого отрицать нельзя. Но вопрос вот в чем: как определить прочность сращения? Процесс заживления налицо, а какова прочность нового образования? Какую нагрузку может выдержать сросшаяся конечность?

Профессор, не опровергая результатов опытов, все же не скрывал своих сомнений. Он считал пока преждевременным трубить об успехах.

— По-моему, беспокоиться не следует. Я считаю, что уже сейчас прочность в определенной степени обеспечена, а со временем она достигнет естественного максимума.

— А предельная? Я имею в виду максимальную прочность сращения. Каков, по-вашему, предел? — спросил профессор.

— Думаю, что прочность будет надежная.

— Сомневаюсь. Вряд ли можно одобрить то, что не имеет теоретического обоснования. Истина только тогда приобретает характер закономерности, когда она подтверждается обоснованными научными данными.

Дин Юсон не знал, что ответить профессору. Ему на выручку пришел опять Чо Гёнгу.

— Бесспорно, научные выводы должны базироваться на научной теории. Но скажите, уважаемый профессор, существует ли теория без практики? Мы и попытались свои теоретические положения подтвердить фактами. Во-первых, мы разработали методику операции и, во-вторых, доказали свою правоту успешно завершившейся серией опытов.

Профессор ничего не ответил, доводы Чо Гёнгу были убедительны.

— Я считаю, что мы должны немедленно реализовать итоги эксперимента, начать лечить больных, используя новую методику, — убежденно сказал Дин Юсон. Ему не терпелось поскорее приступить к практической реализации своей идеи.

— К чему такая спешка? Какая в том необходимость? — возразил Дин Юсону профессор. — Удачная серия опытов, осуществленная на животных, еще не является гарантией успеха операций на человеке. Это элементарно. Первая операция на человеке — тоже эксперимент, и к нему надо отнестись с высочайшей ответственностью. Здесь торопливость вредна. Прежде чем делать подобные операции на человеке, необходимо очень многое еще и еще раз перепроверить.

— Уважаемый профессор, все это верно. Однако, мне думается, нет необходимости оттягивать внедрение нового метода в клиническую практику, если мы добились устойчивых результатов в экспериментах на животных. Я предлагаю проверить новый метод лечения на больных и первую такую операцию провести… — Дин Юсон говорил уже без всякой робости, но его перебил Рё Инчже:

— У вас и первый пациент уже намечен? — Раскосые глаза Рё Инчже за стеклами очков сузились еше больше и не мигая в упор смотрели на Дин Юсона.

— Да. Хван Мусон. Он сам настаивает на скорейшей операции.

— Но сейчас ему нельзя делать операцию. Несколько дней назад он сильно простудился и ослаб. Резко подскочил показатель РОЭ, он заметно похудел, да и температура пока еще держится. — Рё Инчже категорически отверг предложенную кандидатуру.

Профессор закивал головой в знак согласия с Рё Инчже.

— А что, если оперировать Ли Сунпхара? — спросил Чо Гёнгу.

— Это мой больной, и я несу за него ответственность. К тому же я далеко не уверен, что операция по методу доктора Юсона закончится благополучно. — Рё Инчже даже вскочил со стула и замахал руками. — Нет, нет, я против.

— Я держусь такого же мнения. Следует учитывать все, в том числе и элемент случайности. В общем, стопроцентной гарантии, что операция пройдет успешно, нет. Поэтому я считаю целесообразным пока продолжать опыты на животных. — Хо Герим упорно отстаивал свою точку зрения.

Позиция, занятая профессором, бесила Дин Юсона; они добились зримых успехов, а им не доверяют, настаивают на продолжении опытов над животными. До каких же пор? Он весь кипел от возмущения, и ему нелегко было сдерживать себя. Ему дахсе стало трудно дышать, и он расстегнул верхние пуговицы рубашки.

— Я считаю, у нас есть неопровержимые доказательства нашей правоты, — спокойно заговорил Чо Гёнгу, вновь приходя на помощь Дин Юсону. — Однако, принимая во внимание мнение заведующего кафедрой, я предлагаю провести еще одну серию опытов на животных, как рекомендует уважаемый профессор, а через месяц-другой, если мы снова получим положительные результаты, подтверждающие правильность нового метода, сделать операцию больному Хван Мусону. Мы будем в данном случае руководствоваться не только желанием самого больного, но и выполнением нашего долга врачей — избавлять больных от недугов. Не следует забывать, что для товарища Юсона вопрос «быть или не быть» новой методике приобретает особое значение.

Рассудительная речь Чо Гёнгу ни у кого не вызвала возражений.

— Вот и отлично, тогда и обсудим этот вопрос еще раз, — заключил Хо Герим.

…Мать Дин Юсона с беспокойством прислушивалась к оживленным голосам, доносившимся из комнаты. Конечно, она не могла понять, о чем говорили врачи, но ей казалось, что там, за дверью, речь идет о ее сыне. У нее сильнее забилось сердце, а в ушах возник неприятный звон, словно по вискам стучали молоточками.

Желая немного успокоиться, она вышла на улицу и села на скамейку. Спустя некоторое время из лаборатории вышли Хо Герим и Рё Инчже. Решив, что в лаборатории никого, кроме ее сына, не осталось, она вошла туда. За столом друг против друга сидели Дин Юсон и Чо Гёнгу. Дин Юсон, увидев мать, пошел ей навстречу.

— Я уже сам собирался домой, — сказал он, принимая от матери узелок с едой.

— Слышала, спорили вы тут. До чего-нибудь договорились? — Старушка выжидательно посмотрела на сына.

— Договорились, только с операцией придется немного повременить, — ответил Дин Юсон.

— Повременить? Как же так? — В голосе старушки послышалось сожаление.

— Вы, матушка, не волнуйтесь. Скоро мы завершим свою работу. А вы спокойно занимайтесь своими делами. Как следует присматривайте за сыном, кормите его вовремя, — сказал Чо Гёнгу.

— Понятно, — согласно кивнув головой, ответила старушка и пошла к выходу.

— Мама, подождите нас. Пойдемте вместе, мы тоже уходим, — сказал Дин Юсон, поднимаясь со стула…

А несколькими часами позже Гу Бонхи писала длинное письмо своей боевой подруге Сор Окчу.

5

Сойдя с катера, Хо Гванчжэ пересек бульвар, украшавший берег реки Миран, и по широкой улице торопливо зашагал к дому, где жили его родители. Он шел на встречу с отцом. С тяжелым сердцем он готовился к этому свиданию.

До сих пор между ними были теплые, доверительные отношения, размышлял Хо Гванчжэ по дороге. За отца он всегда стоял горой. И отец относился к нему с доверием, во всем советовался с ним. Неужели этому пришел конец? Неужели между ними теперь не будет взаимопонимания?

На днях, когда Гу Бонхи приезжала на завод в командировку и рассказала ему о сложных отношениях между отцом и Дин Юсоном, он много думал, стараясь осмыслить услышанное, но так до конца и не уяснил предмет разногласий. И он решил повидаться с отцом.

Мрачное настроение все время не покидало молодого человека. Он представил себе отца в высокомерной позе и рядом с ним притихшую Гу Бонхи. Ему очень хотелось позвонить любимой, но он сдержался, решил отложить свидание с ней на потом. Сперва надо выслушать отца, разобраться в его споре с Дин Юсоном. Нет, пока он звонить не будет.

В квартире профессора во всех окнах горел свет. На одном дыхании Хо Гванчжэ одолел три этажа и очутился перед дверью родительской квартиры. На стук никто не отозвался. Он толкнул дверь и вошел. Появилась мать. Увидев сына, она радостно всплеснула руками. Он поздоровался с матерью и неслышно приоткрыл дверь в кабинет отца. Отец с Рё Инчже играл в шашки, да с таким увлечением, что даже не заметил появления сына. Став у двери, Хо Гванчжэ внимательно разглядывал сосредоточенно-увлеченное лицо отца. Подогнув одну ногу под себя, профессор перебирал рукой белые шашки, лежащие в круглой сверкающей коробке, и неотрывно смотрел на шашечную доску, расчерченную черными и белыми линиями. Его глаза лучше всяких слов говорили о всех перипетиях игры: они то широко раскрывались, то суживались в щелочку, то сверкали искорками удовлетворения, то выражали удивление или сожаление, а порою и огорчение.

В памяти Хо Гванчжэ, наблюдавшего за отцом, неожиданно замелькали, точно спроецированные на экране, эпизоды из жизни в Сеуле. Отец и там увлекался игрой в шашки. Он мог, если появлялся подходящий партнер, прервать любую работу и тотчас же достать шашечную доску. От природы честолюбивый, отец не любил проигрывать. Не раз случалось, что за игрой он забывал даже о еде. Свою увлеченность он оправдывал философским рассуждением, что игра в шашки, дескать, не простое развлечение и не пустое времяпрепровождение, она способствует интеллектуальному развитию личности, в особенности тех, кто занят научным трудом.

«Отец не изменил своим привычкам», — подумал Хо Гванчжэ, и ему почему-то даже взгрустнулось.

Стараясь не показывать своего настроения, Хо Гванчжэ подошел к отцу.

— Здравствуйте, отец.

Хо Герим вздрогнул, поднял голову и посмотрел на сына. Хо Гванчжэ в знак приветствия низко поклонился.

— А, это ты? Ну ступай к матери. Она тебя накормит.

И только. Всего несколько скупых слов. Профессор вновь устремил взгляд на доску и тут же передвинул шашку вперед на одну клетку. Он как будто уже забыл о сыне.

Хо Гванчжэ не ушел, он сел на стул возле письменного стола и увидел лежавшую на столе рукопись. В глаза бросились знакомые с детства медицинские термины. Наверное, отец завершает работу над монографией, подумал Хо Гванчжэ.

Прошел час, сражение на шашечной доске не прекращалось, и конца ему не было видно. Победы и поражения чередовались. Отсутствие преимущества у того и другого соперника затрудняло исход поединка. Видимо, и Рё Инчже не был новичком в шашечных баталиях и тоже непременно хотел одержать победу.

Хо Гванчжэ начал листать лежавшие на столе газеты и терпеливо ждал окончания игры.

Стенные часы пробили десять. И только тут Рё Инчже поднял руки, признав свое поражение.

— Чувствуется виртуозная игра сеульских мастеров, — сказал он. — Сдаюсь.

Профессор удовлетворенно улыбнулся одними губами и отодвинул от себя шашечную доску.

Рё Инчже попрощался и ушел. Проводив гостя, отец вернулся в кабинет. Теперь он мог уделить внимание и сыну.

— Что-нибудь случилось? Почему ты чуть ли не среди ночи приехал? — спросил он.

Профессор вспомнил, что сын обещал приехать только после завершения строительства доменной печи.

— Соскучился, вот и приехал. У вас тут все в порядке? Ничего не произошло? — скрыв истинную причину приезда, спокойно спросил Хо Гванчжэ.

— А что у нас может произойти? Все в порядке. Вот только работа над книгой движется не так быстро, как хотелось бы.

Хо Гванчжэ показалось, что в голосе отца прозвучали нотки неискренности. Но профессор как ни в чем не бывало сел за стол и принялся листать рукопись. Словно бы и сына рядом не было.

— Уже поздно, отец, может быть, на сегодня хватит? — Хо Гванчжэ положил руку на плечо отца и почтительно взглянул ему в лицо, изборожденное глубокими морщинами.

— Ничего. Для науки ночь не помеха. — И профессор продолжал читать рукопись.

Хо Гванчжэ долго наблюдал за отцом. «Неужели он в самом деле консерватор?» — с грустью подумал он.

— Отец, вы читали сегодняшнюю газету? — неожиданно спросил Хо Гванчжэ. Прежде они при встречах обычно обменивались новостями, связанными с работой каждого. А сегодня Хо Гванчжэ нарушил эту традицию.

— Да. Читал. Опять южнокорейские студенты волнуются, — ответил профессор, и лицо его оживилось. И вообще, если он узнавал новости о борьбе народа Южной Кореи, то весь день бывал в хорошем настроении.

— Действительно молодцы, отважно противостоят полиции, не боятся ни гранат со слезоточивым газом, ни водометов.

— Просто честные люди. Если б не американцы, давно бы марионеточная власть была бы свергнута.

— Мне почему-то всегда кажется, что в их рядах сражаются и мои сестры.

— Если бы так. Да живы ли они? — печально сказал профессор. — Когда я думаю об их судьбе, я стремлюсь работать еще лучше. Правда, не всегда получается, как хочется.

— Отец, — Хо Гванчжэ решил не упускать удобного случая для откровенного разговора, — мне хочется с вами поговорить об одном деле. Можно?

— О чем? Говори, пожалуйста. — Профессор отложил рукопись и повернулся к сыну.

— Мне не легко говорить с вами об этом. Прошу вас понять и извинить меня. Я невольно вторгаюсь в ваши дела, — осторожно начал Хо Гванчжэ — он до сих пор немного побаивался строгого отца.

— О чем это ты? Говори.

— Мне до сих пор казалось, что вы отказались от жизненных принципов, которыми руководствовались в Сеуле, что вы существенно изменились к лучшему. Но, кажется, это не так.

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился профессор.

— Врач Дин Юсон, насколько мне известно, проделал очень важные опыты. Почему же вы не поддержали его и выступили против?

— Разве ты стал разбираться в хирургии? Советую тебе не вмешиваться в дела, в которых ты ничего толком не смыслишь. А мне позволь в этом вопросе иметь собственное мнение. Оно продиктовано моей научной совестью. — Профессор сердито посмотрел на сына.

— Я не о том, отец. Мне кажется, что вы отстали от жизни, живете старыми понятиями, — твердо сказал Хо Гванчжэ.

— Что ты имеешь в виду? Говори конкретнее.

— Разве не заслуживает одобрения желание врача Дин Юсона найти более эффективный метод лечения инвалидов войны?

— Допустим, заслуживает. Что же из этого следует? — с трудом сдерживая негодование, спросил профессор.

Взглянув на изменившееся лицо отца, Хо Гванчжэ пришел в некоторое замешательство, но все же решил довести до конца трудный разговор.

— Да, я не разбираюсь в хирургии. Но знаю одно: Дин Юсон хочет вернуть инвалидов к нормальной трудовой жизни. Он предлагает новую методику лечения. Разве это не прекрасно? Думаю, вы, отец, обязаны оказать ему любую помощь, чтобы на практике осуществить его идеи.

— Помочь? Ты же не знаешь, что пока нет даже технических средств для воплощения идей Юсона в медицинскую практику!

— Добрым и заботливым отношением вы помогли бы ему утвердиться в самой правомочности его идеи. Это было бы единственно правильной позицией по отношению к Дин Юсону. А сейчас вы стали, по существу, противниками.

— Я все понимаю не хуже тебя. И внимательно слежу за его работой. Что касается доброты, то вряд ли найдется в нашей клинике другой человек, который так благожелательно относился бы к Дин Юсону, как я. Да и помогал я ему достаточно много, больше, чем другие.

— Помогали? Но теперь получается, что вы ему мешаете, а не помогаете.

— Не говори глупостей. Пойми, оперировать животных — одно, а людей — совсем другое! Это вещи разные. А показную доброту я в принципе не одобряю.

— И все-таки мне кажется, что в вас мало настоящей человеческой доброты. Если вы придерживаетесь такой позиции…

— Позиции? Оставим этот разговор, надоело. До сих пор никто не сомневался в моей доброте! — Делая ударение на слове «доброта», не на шутку рассерженный профессор прервал сына.

Профессор злился, но злился он не столько на сына, сколько на самого себя. Просто сын напомнил ему о жизни в Сеуле, а он не хотел вспоминать о том времени, не хотел согласиться, что он руководствуется в жизни старыми принципами. Однако сын укорял его именно за это, безжалостно бил по самому больному месту.

— Вы просто не замечаете своих недостатков, отец. Вот в чем беда. — Хо Гванчжэ упорно не хотел сдаваться.

— Хватит меня поучать! И кто только наболтал тебе эти глупости обо мне? — вспылил Хо Герим.

Хо Гванчжэ не ответил.

— Это, наверное, Бонхи! Несерьезный она человек. — Профессор почему-то сразу назвал Гу Бонхи.

— Нет, отец. Поначалу об этом мне намекнули врачи вашей клиники, которые приезжали на завод, а Бонхи просто рассказала все более подробно. Вообще-то она ничего не хотела говорить, но я вынудил ее быть откровенной. И, представьте, прежде всего она думала о вас, хотела помочь вам, отец!

— Помочь? Мне?

— Отец, я буду откровенен до конца. Ведь поймите, я хочу, чтобы вы не оказались в такой же неприятной ситуации, как тогда, в Сеуле. — В словах Хо Гванчжэ слышались и мольба, и отчаяние.

Дверь тихо приоткрылась, в комнату вошла жена профессора. Тревожным взглядом окинула она мужа и сына.

— Что у вас тут происходит? В кои веки встретились и не нашли лучшей темы для разговора… — тихо сказала она.

Профессор без слов взял настольную лампу и ушел в спальню, громко хлопнув дверью.

Внезапный уход отца огорчил Хо Гванчжэ, он долго стоял неподвижно, словно изваяние, потом стал медленно ходить взад-вперед по кабинету, ему никак не удавалось освободиться от тяжелых мыслей, навеянных разговором с отцом.

Мать не знала, что ей делать. Из спальни доносилось громкое покашливание профессора. В доме повисла тяжелая тишина. Потом скрипнула дверь спальни и в дверях появился профессор.

— Все-таки сын приехал, предлагаю пойти поужинать в ресторан, — неожиданно пригласил Хо Герим.

— Спасибо, отец. Я ужинал.

— Ничего. Недавно неподалеку открыли ресторан «Благодатная туча». Говорят, там неплохо готовят. Жена, ты тоже собирайся.

Через некоторое время все трое вышли на улицу.

6

Мать Дин Юсона уехала, и Сор Окчу постепенно обрела душевный покой. Все у нее стало спориться, то, что вчера ей казалось заурядным, сегодня наполнилось новым содержанием. Не забыла она и соблюдать предписанный ей курс лечения.

В прикрепленной к ней палате Сор Окчу поддерживала идеальный порядок, аккуратно, без единой морщинки заправляла кровати, в процедурном кабинете по нескольку раз протирала насухо все медицинские инструменты. Ежедневно точила иглы для инъекций, чтобы больные меньше ощущали боль. Перед операциями она старалась приободрить больного, развеять у него мрачные мысли, а в послеоперационный период ночи напролет просиживала у его койки, заботливо ухаживая за ним. Если в ее палату поступал больной с увечьем руки, она чинила ему одежду, всячески старалась хоть чем-нибудь облегчить жизнь человека в больничных условиях.

Раньше врачи, учитывая физическое состояние Сор Окчу, освобождали ее от посещения предприятий, где проводился профилактический осмотр рабочих. Теперь эта поблажка казалась ей смешной. В белом халате, делавшем ее еще более привлекательной, с темно-синей санитарной сумкой с красным крестом она, заметно хромая, ходила по цехам, ловко лавируя между станками, и сама оказывала необходимую помощь рабочим. Небольшие травмы, полученные во время работы, она залечивала на месте, разносила рабочим выписанные им лекарства. Она вела и пропагандистскую работу по санитарии и гигиене. В свободные часы она садилась за учебники — ей так хотелось поскорее закончить медицинский институт. Немало времени тратила она на поддержание чистоты и уюта в своем доме, на приготовление пищи. И свободной минуты для отдыха у нее не оставалось.

Так прошло несколько дней. И Сор Окчу, испытывая нехватку времени, уже подумывала: не лучше ли ей жить в заводском общежитии? Конечно, можно жить и в семье бригадира Ди Рёнсока, там ее охотно приняли бы, но у Ди Рёнсока было много детей, и ее присутствие стеснило бы большую семью.

Однажды после долгих размышлений она окончательно решила переехать в общежитие и принялась оформлять документы.

У живописного подножья невысокой сопки, огибавшей бухту с юга, стояло новое двухэтажное здание заводского общежития. В комнате жили три девушки — Сор Окчу, токарь из отделочного цеха и медицинская сестра заводской поликлиники. Комната была светлой и теплой. Белоснежные покрывала на кроватях, красиво вышитые салфетки на тумбочках, аквариум с золотыми рыбками, георгины в красивой вазе на столе, чистые занавески на окнах создавали уют. Из окон открывался заводской пейзаж, а за ним — неоглядная морская гладь.

Сор Окчу легко подружилась с соседками по комнате. У нее прибавилось времени для учебы и работы в больнице, теперь она могла уделять еще больше внимания своим больным. К тому же рядом с подругами она легче переносила одиночество, которое раньше все-таки мучило ее. И потекли дни новой жизни, наполненные радостным, плодотворным трудом.

Как-то Сор Окчу, вернувшись с работы, подметала комнату. Вдруг вбежала запыхавшаяся Сунъи — младшая дочь Ди Рёнсока.

— Окчу! Письмо! Вам письмо пришло! — кричала девочка, широко улыбаясь и протягивая девушке толстый конверт.

— Письмо? Откуда? — Сор Окчу, бросив веник, подошла к девочке.

— Принесла женщина, которая теперь живет в вашем доме.

— Ой, большое спасибо тебе, — Сор Окчу взяла письмо и прежде всего взглянула на обратный адрес. Письмо было от Гу Бонхи.

— От Бонхи, — тихо прошептала Сор Окчу, старалась унять охватившее ее волнение.

В памяти всплыли лица друзей, кого она пыталась навсегда забыть. Пыталась, но не забыла — память хранила всех.

Сор Окчу подняла с пола веник, она все-таки хотела закончить уборку.

— Окчу, давайте я подмету, а вы читайте.

— Спасибо тебе, моя хорошая. Я сама быстренько подмету, а ты, если хочешь, посиди на стульчике.

Сор Окчу машинально подметала пол. Вдруг она вспомнила о дорожке для трюмо, которую она вышивала в свободные минуты в подарок семье Ди Рёнсока. Она выдвинула ящик письменного стола, достала оттуда вышивку, старательно сложила, завернула в бумагу и протянула девочке.

— Сунъи, передай это, пожалуйста, своей маме.

— Спасибо, Окчу. Передам.

— Ну, а теперь иди домой. До свидания.

Отправив девочку домой, Сор Окчу быстро прошла к письменному столу и распечатала конверт. Крупным, размашистым почерком Гу Бонхи писала:

«Здравствуй, дорогая Окчу!

Как ты поживаешь там одна? Ох я и плакала, когда узнала, что ты без надежды оставила Дин Юсона и уговорила уехать его мать. Подумала даже, что ты все-таки черствый человек. Теперь я снова вижу тебя такой, какой знала на фронте. Здесь о тебе хорошо вспоминают, говорят, что у тебя на роду написано делать людям добро. Дин Юсон после возвращения от тебя стал совсем другим человеком. Сейчас он продолжает свои исследования. Ему очень помогает Чо Гёнгу, наш новый заведующий отделением.

Радуйся, дорогая Окчу! Упорство Юсона увенчалось успехом. Благодаря ему мы нашли метод, как вылечить Хван Мусона, а значит, и тебя. Больше, чем кто-либо, этому радуется сам Юсон. И я спешу сообщить тебе эту новость…»

Слезы застилали глаза Сор Окчу, буквы перед глазами расплывались, и она, закрыв лицо руками, расплакалась. «Юсон все-таки добился своего. О, Юсон, какой ты молодец! А я ничем так и не смогла помочь тебе…» Не вытирая слез, Сор Окчу продолжала читать дальше. Гу Бонхи сообщала подробности проделанной Дин Юсоном работы, перечисляла трудности, с какими ему пришлось столкнуться в ходе проведения опытов, подчеркивала значение, которое имеет научное открытие врача.

«Теперь, дорогая Окчу, уже осталось ждать совсем недолго. Скоро решится вопрос о применении новой методики операции на человеке. Конечно, оперировать животных и людей — это не одно и то же. Очевидно, впереди еще будут трудности. Ведь даже первая операция новым способом на человеке тоже будет своего рода экспериментом. Кого будут оперировать первым, еще не ясно. Правда, по настойчивой просьбе Хван Мусона оперировать, вероятно, будут его. Кандидатуру его в общем утвердили, но сейчас его общее состояние не очень хорошее. Поэтому решили подождать, когда ему станет лучше. Тем временем опыты на животных продолжаются. Я убеждена, теперь результаты будут хорошие. Когда все станет ясно, за тобой приедет либо Юсон, либо я. Успокойся и жди нас.

Твоя Бонхи».

Сор Окчу задумалась. Итак, скоро предстоит первая операция новым способом на человеке, и первым, кто ляжет на такую операцию, будет Хван Мусон. Она долго сидела задумавшись, потом потерла виски и заново стала читать письмо.

Наступило время ужина, надо было идти в столовую, а подруги по комнате не возвращались. Потом Сор Окчу вспомнила, что у медицинской сестры сегодня ночное дежурство, а у девушки-токаря — первая ночная смена, и она вернется не раньше полуночи.

Сор Окчу ужинала одна, на душе у нее было как-то неспокойно, возвращаться из столовой одной в комнату не хотелось. Она решила пройтись. Круглая, как латунный поднос, полная луна медленно поднималась ввысь по бескрайнему ночному небу. Однажды, еще когда в Хаджине у нее жила мать Дин Юсона, она приходила сюда и наблюдала за серебристым лунным полумесяцем, который, как маленький кораблик, задрав нос и покачиваясь, плыл меж облаков. Размышляя тогда о своей судьбе, она представляла себя таким хрупким корабликом, лишенным парусов и брошенным в бурное житейское море. Как только сетовала она тогда, что ей суждено на всю жизнь остаться одинокой калекой. Но сегодня она видела не узкую полоску ночного светила, а полную луну, плывшую по ночному небу. И Сор Окчу не могла от нее оторвать взгляд. Ей чудилось, что там, на лунном диске, плывет в небе Дин Юсон и манит ее к себе.

Да, она радовалась за Дин Юсона, гордилась его успехами, ее любимый проявил такое трудолюбие, такую непреклонную волю в достижении цели. Все это так, но ведь она к этим успехам не имеет никакого отношения. Как же она может делить с ним радость его творческого успеха? Пусть уж он там, в небесной выси, будет без нее.

Пришли на память строки из письма Гу Бонхи: «…по настойчивой просьбе Хван Мусона оперировать первым будут его». Хотя в письме Гу Бонхи только намекала на будущие трудности, но легко было догадаться, что в вопросе о первом пациенте Дин Юсон встретил определенные трудности. И ей стало досадно, что она не рядом с ним, что не может помочь ему.

Это ее огорчало. А мысли все время возвращались к операции. Если этим способом можно исцелить Хван Мусона, то ведь и она сможет быть первой пациенткой, ведь у нее такое же повреждение бедренной кости! Безусловно, на операцию вместо Хван Мусона должна лечь она. Эта мысль, еще неясная при чтении письма, сейчас оформилась окончательно.

Первым оперировать Хван Мусона нельзя. Нельзя подвергать его риску, тем более в таком состоянии. Очень дорого досталась ему жизнь, да и не одинок он сейчас. Зачем же ложиться ему под нож первым, если нет полной уверенности в успешном исходе операции… Она должна занять его место на операционном столе. Пусть первой оперируют ее! Эта утвердившаяся сейчас мысль заставила забиться сердце, и его биение звоном отдавалось в ушах. Но решение принято, и она не отступится от него.

«Не исключено, что первая операция пройдет неудачно. Может быть, я умру, но зато Юсон приобретет опыт и результаты операции дадут ему возможность усовершенствовать новый метод, позволят более эффективно оказывать помощь другим больным», — думала Сор Окчу.

Ей зспомнились некоторые эпизоды из военной поры: бои у реки Туманган, отступление, ранение… Чего ей теперь бояться после всего пережитого? Да и никого у нее нет, не то что у Хван Мусона. Она приложила руку к груди: кажется, сердце успокоилось. И ее нестерпимо потянуло туда, в клинику к Дин Юсону, захотелось увидеть его…

Сор Окчу пришла к себе в общежитие, легла на постель, но сон не приходил. Рассвет она встретила с открытыми глазами. Когда за окном совсем рассвело, она встала и, чтобы не разбудить спящих подруг, тихонько вышла из комнаты. Она пошла к Ди Рёнсоку. Соннё уже готовила завтрак, а сам хозяин сидел за столом и читал книгу.

— Что случилось, Окчу? Почему так рано? — спросил Ди Рёнсок, удивленно глядя на девушку.

— Мне нужно посоветоваться с вами. — Голос Сор Окчу заметно дрожал, сказывалось нервное напряжение, бессонная ночь.

— О чем? Говори. Я слушаю. — Ди Рёнсок закрыл книгу и с беспокойством посмотрел на возбужденное лицо Сор Окчу.

— Я получила письмо из клиники, от Гу Бонхи.

— Что же она пишет, твоя Гу Бонхи?

— Мне, по всей вероятности, придется лечь в больницу.

— Почему так вдруг?

— Врач Дин Юсон успешно завершил свои опыты на животных, он нашел новый метод лечения, и теперь встал вопрос о проведении операции на человеке.

— Так. И что же? — Ди Рёнсок подсел к Сор Окчу поближе.

— Мне кажется, доктор испытывает затруднения с первой операцией, а я смогу помочь ему…

Сор Окчу не хотела говорить о своем решении первой лечь на операцию, но Ди Рёнсок почувствовал, что девушка на это уже решилась. Однако он не стал приставать с вопросами. Что ж, если хочет помочь человеку, пусть едет.

— Значит, поедешь помогать Дин Юсону? Похвально. Хорошо бы заодно подлечиться и тебе. Может, и тебе сделают операцию. В случае чего иди на нее смело, будь достойной дочерью своих родителей.

— Вы во мне не сомневайтесь.

— Я верю в тебя. Все будет хорошо. Счастливого тебе пути.

На следующий день Сор Окчу, наскоро собрав вещи, дневным поездом выехала из Хаджина.

В опрятно убранном доме санитарки Хусон у стены на ондоле сидела Сор Окчу и старательно занималась каким-то шитьем. Ее лицо дышало спокойствием. От прежних волнений не осталось и следа.

Сор Окчу приехала два дня назад. На вокзале ее встретили Дин Юсон, его мать, Гу Бонхи и санитарка. Были, конечно, и слезы. Плакала Сор Окчу, плакали Гу Бонхи и мать Дин Юсона, но это были слезы радости. Сор Окчу даже не заметила, как очутилась в этом доме.

За два дня она прошла полное медицинское обследование и теперь ждала госпитализации.

Сор Окчу не раз в эти дни вспоминала свою прошлую жизнь. Последние семь лет были годами тяжелых переживаний и мук. А сейчас терзавшая ее душевная боль, вызванная мыслями о неудавшейся любви, утихла, наступило успокоение. Ощутить это состояние помогли ей добрые люди, окружавшие ее и теперь, и гордость за Дин Юсона, который, успешно завершив свои опыты на животных, сейчас готовится к операции на человеке. Однако подобно тому, как нельзя распознать потаенное коварство реки, которая может неожиданно засосать в водовороте, так и в душе Сор Окчу, приехавшей по зову сердца стать первым пациентом Дин Юсона, где-то в глубине затаилось беспокойство. Разумеется, она верила Дин Юсону, но быть спокойной до конца она не могла. И ее руки, аккуратно наносившие стежки на ткань, порой невольно дрожали.

Неожиданно со двора донесся голос Гу Бонхи, и в ту же минуту девушка была уже в комнате.

Сор Окчу отложила шитье и, поднявшись, пошла навстречу гостье.

— Здравствуй, моя дорогая подружка. Не скучно ли тебе тут в одиночестве? — быстро заговорила Гу Бонхи, как бы боясь, что ее могут перебить. В больнице она старалась быть сдержанной и даже строгой, как и подобает, по ее мнению, врачу, а в общении с подругой давала волю своей живой натуре.

Они сели друг против друга.

Гу Бонхи и Сор Окчу встретились в начале войны. Гу Бонхи училась в медицинском институте. Когда началась война, она попросилась на фронт и получила назначение в один из полевых госпиталей, расположенных вблизи города Кэсона. На одной из промежуточных станций в вагон вошла Сор Окчу. В хорошо подогнанной военной форме, с погонами младшего лейтенанта на узких плечах, с ясным взглядом и нежным лицом, немногословная привлекательная девушка сразу пришлась по душе Гу Бонхи. Оказалось, Сор Окчу едет в тот же госпиталь, что и Гу Бонхи. В первый же день пути они подружились. Вероятно, их сблизила несхожесть характеров, Сор Окчу была рассудительная и спокойная, а Гу Бонхи — впечатлительная и импульсивная.

Гу Бонхи искренне радовалась, что рядом с ней будет такой надежный человек, как Сор Окчу. Даже на фронте, в дни тяжелейших боев, сталкиваясь с огромными трудностями, ей было не страшно, если поблизости находилась Сор Окчу. Всю войну они прошли вместе, не расставаясь ни на один день. Казалось, они будут вместе всегда и никто не сможет разлучить их. Но вот Сор Окчу попала в окружение, и все уже считали ее погибшей. Однако оказалось, что она была ранена и к своим все же добралась. И вот она сидит перед ней такая же красивая, только чуть похудевшая… Гу Бонхи так и сияла от радости, что наконец они снова встретились…

— Что ты, совсем нет! Теперь со мной ты, окружают меня добрые люди. Нет. Я счастлива.

— Вопрос о твоей госпитализации решен. Завтра с утра начинай оформлять документы.

— Ой, правда? Вот хорошо! Спасибо тебе. — Сор Окчу поднялась и расцеловала подругу. Но вдруг, посерьезнев, она спросила: — Тебе можно задать один вопрос?

— Конечно, можно.

— Скажи, пожалуйста, как готовится эта первая операция, о которой ты мне писала в письме? По методике Юсона?

— Вот ты о чем. Скажу, конечно. Здесь никаких секретов нет. Проводим еще несколько опытов на животных, чтобы полностью гарантировать успех операции, и одновременно готовим к ней Хван Мусона, доводим его до полной операбельности, — почти дословно повторила Гу Бонхи слова своего письма.

— Значит, уже решено, что первым пациентом будет Хван Мусон? Я тебя правильно поняла?

— Да. И операция скоро состоится. Ты даже представить себе не можешь, как много споров было вокруг кандидатуры первого пациента. — И Гу Бонхи подробно рассказала все перипетии дискуссии по этому вопросу.

— Значит, решено… — как-то задумчиво произнесла Сор Окчу. Сообщение подруги взволновало ее. Теперь все ясно. Медлить больше нельзя, надо действовать.

— Сегодня ведь воскресенье. Юсон ненадолго зайдет, видимо, в лабораторию, а потом придет навестить тебя. Он тебе все подробно расскажет. А я, подружка, пойду. Мне надо зайти к профессору.

Гу Бонхи ушла. Сор Окчу взялась было снова за шитье, но мысли об операции не давали ей сосредоточиться, волнение не проходило. Несколько раз пыталась она справиться с волнением, но ничего не получалось. Тогда она отложила шитье, встала и заходила по комнате. Ходила из угла в угол, машинально наводила порядок — то подберет с пола разбросанные лоскуты материи, то поправит занавески на окнах, но все равно успокоение не приходило.

Ей не терпелось поскорее встретиться с Дин Юсоном и рассказать ему о принятом ею решении. Но ведь он сегодня придет — Гу Бонхи говорила, что он непременно зайдет к ней.

Она невольно подошла к зеркалу: критически оглядела свой туалет, поправила прическу, расправила складки на одежде. Она часто прислушивалась — не идет ли Дин Юсон. Но он пока не появлялся.

«Первым оперировать Хван Мусона? Нет. Этого нельзя допустить!» — повторяла про себя Сор Окчу, как бы оправдывая свое решение первой лечь на операцию.

«Пожалуй, надо идти в клинику, тут его не дождешься, а он наверняка там. Все ему и расскажу», — подумала она.

Но только она вышла из дома и пошла по улице, ведущей в сторону клиники, как тут же увидела Дин Юсона: он шел ей навстречу. Сор Окчу остановилась. Когда Дин Юсон подошел, она первая с ним поздоровалась.

— Добрый день, — ответил Дин Юсон, — это куда же вы направляетесь? — От него не укрылось, что Сор Окчу чем-то взволнована.

— Шла к вам в отделение. Хотела кое о чем поговорить, — ответила девушка.

— А я шел к вам. Но коль мы встретились, пойдемте на набережную, пройдемся немного. Не возражаете? — предложил Дин Юсон, коря себя, что в течение двух дней не смог выкроить время для свидания с девушкой.

— А у вас есть свободное время?

— Есть. Пойдемте.

Они направились к реке. Это была их вторая совместная прогулка. Сор Окчу и волновалась и радовалась. Сегодняшний день ей казался сном. Могла ли она мечтать о таком свидании, когда, смирившись с участью калеки, решила заживо похоронить себя в далеком Хаджине?

Они спустились к набережной. Сор Окчу вдруг остановилась и с нежностью посмотрела на Дин Юсона. Еще никогда, ни в Сеуле, ни во время долгой совместной работы в военную пору, она не одаривала его таким взглядом. Ей было приятно смотреть на высокую, широкоплечую фигуру Дин Юсона. Он выглядел сейчас гораздо лучше, чем тогда, когда приезжал к ней в Хаджин. Появились твердые нотки в голосе, движения стали размеренные. Лишь глубокая морщина на лбу, которой еще недавно не было, говорила о том, насколько напряженным был его труд.

Их взгляды встретились. Сор Окчу было приятно ощущать на себе обжигающий взгляд молодого человека. Она любила Дин Юсона всегда: и на фронте, и когда раненая оказалась в тылу врага, и там, в Хаджине.

Именно любовь помогла ей принять тогда смелое решение — вызвать огонь противника на себя и тем самым отвлечь его внимание от группы раненых, которых сопровождал Дин Юсон. И позднее, уже став инвалидом после тяжелого ранения, полученного в том же бою, она решила во имя этой же любви отказаться от любимого, чтобы не стать ему в тягость. И разве не любовь повелела ей без всяких колебаний приехать сейчас к нему на помощь?

Сор Окчу закрыла на минуту глаза, как бы желая навсегда запечатлеть в себе взгляд Дин Юсона, а затем смущенно улыбнулась. На лице Дин Юсона тоже сияла радостная улыбка.

— Пройдемся немного, — Дин Юсон легонько взял девушку под руку.

Ветер с реки трепал подол длинной темно-синей юбки Сор Окчу, распахивал полы ее куртки, надувал парусом рубашку Дин Юсона. Девушка откинула со лба растрепавшиеся волосы и повернулась лицом навстречу ветру. По западному небосводу разлилась вечерняя заря, окрашивая в пурпур окрестные горы. Бурливая река, отражая краски неба, приобрела багровый цвет и от этого, казалось, была объята пламенем.

На фоне вечерней зари четко вырисовывалась высокая, стройная фигура Дин Юсона, шагавшего рядом с маленькой Сор Окчу. И казалось, его глаза были наполнены этим тревожным вечерним пламенем.

Они шли медленно. Уже совсем погасли лучи заходящего солнца, а они продолжали идти, не нарушая тишины. Им так много хотелось сказать друг другу…

Заря погасла, с реки потянуло прохладой. На набережной они остались одни, слышались только всплески воды у берега.

Дин Юсон замедлил шаг.

— Окчу…

Сор Окчу остановилась.

— Окчу, я так рад нашей встрече, мне хочется многое вам сказать…

Сор Окчу стояла молча, низко опустив голову, придерживая руками раздуваемые ветром полы куртки.

— Если вы дорожите нашей любовью, почему вы до сих пор отстранялись от меня? Вы совсем не думали обо мне, — наконец сказал Дин Юсон самое главное.

— Товарищ военврач! — Почему-то в эти счастливые для нее минуты Сор Окчу вдруг захотелось назвать любимого именно так, как она называла его на фронте. Она подняла взволнованное лицо и жалобным голосом сказала — Умоляю вас, не надо об этом. Пожалейте меня, у меня сердце от боли разрывается.

У нее не хватило мужества сказать, почему она отрекается от своей любви, — ей было тяжело признаваться в своем увечье.

Дин Юсон не стал приставать с расспросами. Он все понял, а лишние вопросы лишь растравили бы незажившую душевную рану. В молчании прошло несколько минут. Сор Окчу наконец взяла себя в руки, она решила именно сейчас сказать Дин Юсону о своем решении.

— Товарищ военврач, можно ли вам сделать одно предложение? — тихо, стараясь не выдать волнения, спросила Сор Окчу.

— Конечно, можно, какое предложение? Я слушаю вас. — Дин Юсон заметил, что девушка волнуется.

— Если говорить откровенно, то еще в Хаджине, когда я получила письмо от Бонхи, я все обдумала и приехала сюда с определенной целью…

— Какой? Говорите, я слушаю вас. Только сначала пойдемте вон туда, там, кажется, есть скамья, — сказал Дин Юсон и повел Сор Окчу к скамейке, стоявшей у самой воды. Они сели, вода плескалась почти у их ног.

— Я все знаю о ваших спорах по поводу первой операции на человеке, и я хочу быть вашим первым пациентом, — на одном дыхании произнесла Сор Окчу эти слова, и ей сразу стало легче, словно она преодолела крутой подъем. И сразу вернулось привычное спокойствие, она без волнения ждала ответа.

— Что вы сказали? — Дин Юсон удивленно посмотрел на девушку, пораженный ее невозмутимым видом. — Нет, это невозможно… Да еще ничего и не решено…

— Товарищ военврач, Бонхи мне все рассказала. Вы должны меня понять, я рассчитываю на это. Ведь мое желание вызвано моим расположением к вам, стремлением принести пользу Родине. Я знаю о ваших чувствах ко мне. Спасибо вам за постоянство, но ведь и мое чувство к вам не прошло, поэтому я и приехала сюда. Я хочу вам помочь, и пусть случится самое непоправимое, я не боюсь…

Дин Юсон не отвечал. Перед ним была прежняя Сор Окчу, которая ради спасения раненых кинулась под огонь врага, которая, не желая обременять его, уехала от него. И вот она снова идет ему на помощь — предлагает свою жизнь, чтобы он успешно завершил свои труды, направленные на исцеление инвалидов войны.

«Что за удивительная девушка? — думал Дин Юсон. — Честная, мужественная, бесстрашная. Вот и сейчас предлагает себя для первой операции!»

Дин Юсон и гордился ее порывом, и в то же время пугался ее решения. Но нет, он не возьмет в руки скальпель, чтобы на этой девушке испытать свой метод.

— Спасибо, Окчу, — сказал он твердо, — но наш метод еще нуждается в тщательной проверке…

— Товарищ военврач! — Девушка с мольбой смотрела на Дин Юсона. — Зачем обманывать и меня и себя? Я не отступлюсь. Я вам говорила, что готова к любым испытаниям. Не бойтесь. Прошу вас, оперируйте первой меня, а не Хван Мусона! Говорю так потому, что я лучше, чем кто-либо, знаю о вашем отношении к этому больному. Я хочу до конца идти вместе с вами, рядом с вами, пока мы не достигнем цели.

Сор Окчу опять разволновалась и умоляюще смотрела на Дин Юсона.

— Дорогая Окчу, спасибо вам, большое спасибо. — Дин Юсон сжал руку девушки в своих ладонях. Его взгляд излучал любовь и восхищение.

— Это вам спасибо, — тихо отозвалась Сор Окчу.

Она поднялась. Дин Юсон тоже встал. Как хотелось ему сейчас нежно обнять девушку и без конца целовать ее пылающее лицо. Но нет, он этого себе не позволит. И он вспомнил… Как-то на фронте они вместе выполняли боевое задание. На обратном пути они набрели на поляну, всю пылавшую цветущими хризантемами. Они долго стояли, взявшись за руки, среди моря цветов и смотрели друг на друга горящими глазами. Ему неудержимо тогда хотелось обнять и расцеловать девушку, но он сдержался…

— Окчу, я искренне благодарю вас. Я самый счастливый человек на свете. Я счастлив, что моим спутником в жизни будет такой преданный друг, как вы… — Дин Юсон не мог дальше говорить, к горлу подступил горячий комок.

Повлажневшими глазами Сор Окчу смотрела на Дин Юсона и счастливо улыбалась.

Поднялся ветер, волнение на реке усилилось, ночной мрак окутывал землю.

7

Заместитель заведующего отделением Рё Инчже был потрясен. Он сидел у себя в кабинете и никак не мог прийти в себя. Два дня назад в клинику поступила больная Сор Окчу, он знал, кто она, — коллеги рассказывали о ее судьбе. Но он и предположить не мог, что девушка будет настаивать, чтобы ее первой оперировали по методу, разработанному доктором Юсоном. Первой! Это непостижимо. Такая на вид хрупкая, такая тихая, и на тебе! И откуда берется столько мужества, какая сила заставляет ее идти на самопожертвование?

Вспомнились рассказы Чо Гёнгу и Гу Бонхи о Сор Окчу и Дин Юсоне, да так живо, будто он слышал их голоса.

Рё Инчже погрузился в раздумье. Так верить в успех творческих поисков своего возлюбленного! Ведь полной гарантии нет и быть не может! И тем не менее готова идти на смерть, что вовсе не исключено. Но не может быть, чтобы девушкой руководила только любовь. Нет, такие люди общественные интересы ставят выше личных. И их любовь есть тоже продукт новых социальных взаимоотношений, окрепших в революционной борьбе, борьбе во имя блага трудового народа, которому они посвятили себя целиком.

И Рё Инчже позавидовал влюбленным. В его жизни ничего подобного не случалось. Да, любовь Дин Юсона и Сор Окчу — это любовь людей нового поколения. Какое это, оказывается, возвышенное чувство! Что может устоять перед такой любовью? Этим людям все по плечу.

Размышления Рё Инчже прервал стук костылей в коридоре. Затем дверь его кабинета отворилась и в комнату вошел Хван Мусон.

— Товарищ доктор! — Покрасневшее лицо Хван Мусона выдавало его волнение. Он сказал, что нигде не нашел ни Чо Гёнгу, ни Дин Юсона, поэтому без церемоний пришел сразу к нему, и скороговоркой добавил: — Первой оперировать Сор Окчу нельзя. Первая очередь моя. Прошу вас решить вопрос в мою пользу.

Просьба Хван Мусона не вызвала недоумения, но Рё Инчже явно оказался в затруднительном положении — он и сам еще не знал, когда будет эта операция и кто первым ляжет на операционный стол.

Хван Мусон, видя замешательство врача, настойчиво продолжал:

— Сор Окчу во время войны уже однажды спасла мне жизнь, рискуя собственной, и чудом осталась сама жива. А сколько она натерпелась лиха. А вы, как я узнал, хотите ее оперировать первой. Нет, этого я не допущу! — Последние слова Хван Мусон почти выкрикнул.

Рё Инчже по-прежнему хранил молчание. Что за люди?! Каждый стремится во что бы то ни стало первым лечь на операцию, которая не гарантирует благополучного исхода.

И тут в кабинет вошел Дин Юсон. Он, видимо, хотел посоветоваться с Рё Инчже по поводу очередных операций, какие предстояло делать во второй половине дня. Дорогу ему неожиданно преградил Хван Мусон.

— Товарищ Юсон, что же это делается? От вас я этого не ожидал. Разве можно первой Окчу… — Хван Мусон судорожно сглотнул.

— Товарищ Мусон, успокойтесь. Вам вредно волноваться. Прошу вас.

Дин Юсон помог больному сесть и сам присел рядом. Он, в сущности, ждал такой реакции со стороны Хван Мусона. Но когда столкнулся с ней, немного растерялся.

Дин Юсону нелегко далось его решение первой оперировать Сор Окчу, перед этим он провел несколько бессонных ночей. Думал он, конечно, и о Хван Мусоне. Он верил в успешное завершение операции, но все же стопроцентной гарантии успеха он дать не мог. Поэтому он хотел сделать первую операцию человеку, ему близкому. Таким человеком была Сор Окчу. Вот когда операция пройдет успешно и его метод всеми будет одобрен, когда он сам будет окончательно уверен, что стоит на верном пути, тогда он сделает операцию и Хван Мусону и другим. Вот почему Дин Юсон после долгих раздумий принял предложение Сор Окчу. В случае каких-либо осложнений он один ответит за все, в том числе и перед самим собой.

— Я протестую, доктор! Нельзя первой оперировать Окчу. Моя совесть не позволит, чтобы она была первой, — твердо стоял на своем Хван Мусон.

— Товарищ Мусон, выслушайте меня. Вы пока нездоровы, вас сейчас нельзя оперировать. А мы не можем ждать, пока вы поправитесь. Вы согласны со мной? Я хорошо понимаю ваши чувства, но что поделаешь… Прошу вас, поймите и вы меня, — вынужден был таким образом объяснить свое решение Дин Юсон.

Однако Хван Мусон не сдавался. Он утверждал, что абсолютно здоров и хорошо перенесет любую операцию.

Дин Юсон был тронут до глубины души. И Сор Окчу, и Хван Мусон, оба хотели помочь ему, были готовы своим самопожертвованием принести пользу науке, прийти на помощь другим. Дин Юсону с большим трудом удалось уговорить Хвгн Мусона уйти в палату. Проводив его, он вернулся в кабинет.

Рё Инчже как-то по-новому посмотрел на Дин Юсона.

— Доктор Юсон, вы все еще не отказались от своих идей? Намерены делать операцию на человеке? — спросил он.

— Да. Намерен, — ответил Дин Юсон.

— Вам не страшно экспериментировать на таких удивительных людях? Ваш скальпель не дрогнет?

— Товарищ Рё Инчже, я верю, все будет хорошо. Именно уверенность позволяет мне взять в руки скальпель и оперировать первой любимую девушку. Слов нет, она прошла через ужасные испытания, много горя натерпелась, и мне было нелегко решиться на эту операцию, но я должен это сделать.

— Мне кажется, вы все же рискуете, и довольно сильно. А вдруг в ходе операции… — Рё Инчже не закончил фразы, у него не хватило смелости сказать, что он не верит в ее успех.

— Товарищ заместитель заведующего отделением, не беспокойтесь. Все кончится хорошо.

Дин Юсону не понравились недомолвки Рё Инчже, но он не стал вступать с ним в спор. Он лишь коротко доложил о готовости больных к операциям, которые состоятся во второй половине дня.

8

Наконец наступил день, когда на операционный стол должна была лечь Сор Окчу. В ординаторскую пришли Дин Юсон, Чо Гёнгу и Рё Инчже. Они еще раз скрупулезно просматривали материалы повторной серии опытов на животных, проведенных Дин Юсоном в последнее время, обсуждали план предстоящей операции. В кабинете царила атмосфера деловой сосредоточенности. Многократно уточнялся участок поврежденной костной ткани, сличались результаты анализов больной в последние дни.

Врачи уже заканчивали свою работу, как вдруг дверь резко отворилась и в ординаторскую стремительно вошел профессор Хо Герим. Его вид ничего хорошего не предвещал.

— Мне сказали, что вы собираетесь сегодня оперировать больную Сор Окчу. Как это прикажете понимать? Ведь окончательные итоги экспериментов еще не подведены. Или я не прав? — Возмущенный голос Хо Герима не вызывал сомнений, как он относится к предстоящей операции.

Профессору лишь сегодня сообщили, что в клинику поступила больная Сор Окчу, которая чуть не потребовала, чтобы первой на операцию по методу, разработанному врачом Дин Юсоном, положили ее, что Чо Гёнгу и Дин Юсон решили удовлетворить желание девушки и что операция должна состояться сегодня. Решение врачей показалось профессору совершенно недопустимым, и он поспешил в ординаторскую.

Правда, поначалу он был восхищен поступком девушки: требует, чтобы ей первой сделали, по существу, экспериментальную операцию! Врач соглашается опробовать свой метод лечения на дорогом ему человеке! Спору нет, все это прекрасно! Однако первая восторженность сменилась трезвыми рассуждениями — новый метод еще не имеет достаточно убедительных научно-технических обоснований. Следовательно, операция связана с риском и может иметь далеко идущие отрицательные последствия. А ведь он тоже несет ответственность и за жизнь больной, и за дальнейшую судьбу своего ученика. Нет, пока не поздно, ему надо вмешаться, нужно запретить проведение операции, проводить еще и еще опыты на животных, окончательно убедиться в точности выводов и только тогда приступить к операции на человеке…

Чо Гёнгу и Дин Юсон переглянулись.

— Сонсэнним, садитесь, пожалуйста. — Чо Гёнгу предложил профессору стул. — Нам сказали, что сегодня у вас лекция в институте, поэтому мы и не успели поставить вас в известность. Повторная серия опытов подтвердила наши первоначальные выводы, и мы решились на операцию. Мне кажется, вам следует сказать несколько напутственных слов доктору Юсону, ему ведь в ближайшие часы предстоит взять в руки скальпель. Что же касается лабораторных данных, пожалуйста, ознакомьтесь. — И Чо Гёнгу стал излагать профессору детали лабораторных исследований последних дней.

— Ну, а желание больной Сор Окчу первой лечь на операцию, по-моему, говорит о ее патриотизме, партийном долге, решимости прийти на помощь людям. Это нельзя не приветствовать. Вот почему мы приняли решение прооперировать ее первой, — заключил Чо Гёнгу.

Но профессор стоял на своем.

— Порыв Сор Окчу прекрасен. Однако это еще не значит, что нужно принимать опрометчивое решение. — Профессор стал просматривать рентгеновские снимки и другие исследовательские материалы. — Не знаю, — продолжал он, — можно ли полностью положиться на эти материалы? У меня такой уверенности нет. Я не понимаю вас, дорогие коллеги. Куда вы так торопитесь? Поспешность — весьма вредная штука в нашем деле, а в науке особенно.

Профессор еще не успел опуститься на стул, как заговорил Рё Инчже.

— Откровенно говоря, я придерживаюсь того же мнения. Сор Окчу — особая больная, она удивительный человек. Ведь верно? А с ней, по-моему, мы хотим поступить бесчеловечно… Короче говоря, я предлагаю отложить операцию, — определил наконец Рё Инчже свою позицию.

Встретив такое решительное сопротивление со стороны Рё Инчже и профессора, Чо Гёнгу задумался, потом обратился к Дин Юсону.

— Юсон, а что вы думаете? Вы чувствуете себя уверенным? Вы верите в свою правоту? — Чо Гёнгу задавал эти вопросы не потому, что сам испытывал сомнения в правоте Дин Юсона, а из желания предоставить автору исследований возможность достойно ответить своим оппонентам.

— Ранее полученные позитивные данные подтвердились в ходе последней серии опытов, — ответил Дин Юсон, — я говорю это со всей ответственностью. Если бы у меня не было уверенности, разве я решился бы на операцию на человеке, тем более когда речь идет о Сор Окчу?

Дин Юсон говорил уверенно, но, сам того не желая, почувствовал, как червячок сомнения неожиданно закрался ему в душу. Будто возражения профессора и Рё Инчже посеяли в ней зернышко беспокойства.

Заметив смущение врача, Чо Гёнгу сказал:

— Если есть хоть малейшее сомнение, выкладывайте. Совершенно ясно одно: поскольку речь идет о первой операции на человеке, все должно быть тщательно выверено и учтено. Может быть, следует еще раз все заново перепроверить? Как вы считаете?..

И в этот момент отворилась дверь и в ординаторскую, словно подслушав происходящее, вошла Сор Окчу. Здороваясь, она низко поклонилась всем присутствующим и, остановив взгляд на Дин Юсоне, как бы желая вдохнуть в него уверенность, убежденно заговорила:

— Уважаемые товарищи, извините меня, пожалуйста, за бесцеремонное вторжение. Но если бы вы знали, как трудно ждать! Не надо спорить… Я приехала сюда с твердым намерением лечь на эту операцию. Поэтому отбросьте всякие сомнения. Приступайте к операции. Я верю в доктора Юсона. Эта вера и придает мне силы без колебания лечь на операционный стол. Так что действуйте, товарищ Юсон!

Сор Окчу говорила убежденно, решительно, и вдохновленный ее словами Дин Юсон снова обрел прежнюю уверенность, всякие колебания и сомнения пропали.

— Я сделаю вам операцию, Сор Окчу. Обязательно сделаю.

И профессор и Рё Инчже отступили, они молчали.

— Вас, Окчу, я знаю лучше, чем кого-либо из присутствующих, — заговорил Чо Гёнгу, — и это дает мне право поддержать и ваше желание, и решительность доктора Юсона. Сделаем так: сегодня проведем всю подготовительную работу, а завтра сделаем операцию.

— Это переходит всякие границы… — негодующе произнес профессор и покинул ординаторскую.

Рё Инчже не знал, как ему поступить — последовать за профессором или остаться. Он поерзал на стуле, поглядывая на всех по очереди, но уйти так и не решился.

— Значит, делаем, как я сказал, — заключил Чо Гёнгу. — Беру ответственность на себя. Завтра делайте операцию.

Так благодаря твердой позиции Чо Гёнгу вопрос об операции был решен.

С трудом переставляя ноги, Дин Юсон направился в операционный корпус, сердце его билось сильнее обычного. Все его мысли были о Сор Окчу, которая вскоре, одурманенная наркозом, неподвижно будет лежать на операционном столе. Ведь когда были проведены опыты на животных и получены положительные результаты, ему и в голову не приходило, что его скальпель первой коснется Сор Окчу.

И сейчас ее образ все время стоял у него перед глазами. В памяти всплыл вчерашний спор в ординаторской, и он будто снова услышал страстную речь Сор Окчу, укрепившую его уверенность в своей правоте.

Когда Дин Юсон вошел в операционную, Сор Окчу уже лежала на операционном столе. Лежала неподвижно, с закрытыми глазами, как после наркоза. Он тихонько подошел, остановился и молча стал всматриваться в знакомое лицо. Сор Окчу медленно приподняла веки. Дину Юсону показалось, что ее глаза подернуты печальной дымкой, но нет, вот она уже улыбается. Какая умница, подумал он, нашла в себе силы даже улыбнуться. В эти минуты для него не было никого на свете дороже этой девушки. И он, позабыв обо всем, опустился перед ней на колени.

— Окчу, родная. Спасибо за все. За любовь, за доверие… — Полные нежности и любви глаза Дин Юсона наполнились слезами.

— Юсон, не волнуйтесь, нельзя, вам предстоит нелегкая работа. Вы же должны меня оперировать. Не теряйте веры, не бойтесь, все будет хорошо. Только работайте спокойно. Я верю вам. Скоро я буду совершенно здоровой, и мы с вами будем гулять по берегу Мирана. Я верю в это, так обязательно будет, — Сор Окчу, улыбаясь, гладила руку Дин Юсона.

Дин Юсон, не отрывая взгляда от любимого лица, молча в знак согласия кивал головой. Затем он медленно поднялся…

Вот перед ним его Окчу… Это она ради его счастья хотела навсегда отказаться от своей любви, а потом примчалась в клинику, чтобы помочь ему в трудную минуту. Она верит в него, полагается на него, как спокойна она сейчас… Мысль, что Сор Окчу навсегда станет спутницей его жизни, помогала ему бороться с сомнениями и страхом, укрепляла желание отдать ей все — и знания, и уменье, и теплоту своего сердца.

Он медленно повернулся и пошел в дезинфекционную. Здесь уже были Чо Гёнгу, Гу Бонхи, Мун Донъир и другие медики — участники этой необычной операции. Все мыли руки. Дин Юсон подошел к рукомойнику, закатал до локтя рукава и не спеша, старательно принялся мыть руки. И опять перед собой он видел чуть размытое струей воды улыбающееся лицо Сор Окчу. Она улыбается, значит, все будет хорошо.

Рядом с Дин Юсоном молчаливо стояла Гу Бонхи, она вытирала руки. Сейчас она была спокойной и серьезной. Она думала о своей подруге. Вспомнила о ее ранении, о последующих испытаниях… «Да, эта мужественная девушка перенесет все, что предстоит ей испытать в ближайшие часы», — подумала Гу Бонхи. Ей вспомнилось, как во время войны они помогали оперировать раненых солдат, как Сор Окчу, тогда еще медсестра, умела с ними обращаться, сколько ласки дарила им. А вот теперь сама лежит на операционном столе…

Дин Юсон вошел в операционную. Сердце его учащенно билось, и он ничего не мог с собой поделать — сердце не подчинялось разуму.

Освещение в операционной было ярким — поневоле приходилось жмуриться. А когда зажгли светильник над операционным столом с девятью бестеневыми лампами и бра на стенах, в помещении стало даже жарко.

Перед Дин Юсоном на операционном столе лежала под простыней Сор Окчу. Он на мгновение отвел взгляд, будто стесняясь разглядывать контуры ее тела, очерченные тонкой тканью.

Вдоль стены, у окон, в нетерпеливом ожидании застыли Чо Гёнгу, Рё Инчже, некоторые другие врачи клиники, медики — преподаватели кафедры профессора Хо Герима и аспиранты. В операционной стало необычно тихо.

Дин Юсон кивнул головой ассистентам и подошел к столику с инструментами. С помощью медсестры он надел стерильный халат, еще раз протер руки спиртом. Медсестра натянула ему резиновые перчатки. Все это делалось молча, в полной тишине.

Гу Бонхи следом за Дин Юсоном подошла к операционному столу и, приложив губы к уху Сор Окчу, прошептала:

— Помнишь, на фронте перед операциями ты всегда просила солдат быть спокойными и терпеливыми. Помнишь? Но я тебе ничего говорить не буду. Тебя же оперирует сам Юсон, я буду все время рядом.

Гу Бонхи с трудом сдерживала себя, чтобы не расплакаться. Сор Окчу с закрытыми глазами кивнула подруге, ее ресницы стали влажными.

Дин Юсон глубоко вздохнул. Опять где-то в груди притаился страх. Но чего же он боится? Теоретически он подготовлен хорошо, методикой операции владеет превосходно, уверен, что операция пройдет успешно. И все равно приступы страха время от времени выводили его из равновесия. А вдруг случится непредвиденное, например нагноение или, что еще хуже, заражение крови? Тогда произойдет непоправимое — над жизнью любимой девушки нависнет угроза смерти…

Дин Юсон взял тампон, смоченный в спирте, и протер им надетые на руки резиновые перчатки, потом долго изучал место будущей операции. Анестезиологи дали наркоз.

Гу Бонхи пинцетом подхватила тампон с йодом и, приоткрыв простыню, склонилась над больной. Сразу бросилось в глаза, что бедро одной ноги искривлено и нога заметно короче другой.

Дин Юсон внимательно осмотрел рубцы от прежних операций, причинивших девушке много страданий.

В это время из коридора послышались возбужденные голоса, в дверь операционной застучали, и раздался голос Хван Мусона:

— Товарищ военврач, товарищ Юсон! Что же вы делаете? Такую девушку подвергаете риску? Почему не меня? Вы черствый, бездушный человек. Вы поступаете несправедливо!

Дин Юсон болезненно поморщился. Хван Мусон прав, но он не может поступить иначе.

Голос Хван Мусона постепенно затих, очевидно, сестры увели больного в палату. Лишь тогда Дин Юсон вплотную подошел к операционному столу и протянул руку. Медсестра Ра Хигён вложила ему в руку скальпель. И тут рука Дин Юсона вдруг мелко задрожала, он призвал на помощь всю свою волю, пытаясь унять дрожь, но не смог этого сделать. Он побледнел, на лице выступили капельки пота. Стоявшая рядом медсестра вытерла пот с его лица марлей.

Чо Гёнгу, настороженно наблюдавший за Дин Юсоном, почувствовал неладное. Он быстро встал рядом и протянул руку.

— Юсон, передайте, пожалуйста, скальпель мне, — коротко сказал он.

Сочувственный взгляд Чо Гёнгу как бы говорил Дин Юсону: «Я вас понимаю. Не каждый может взять в руки скальпель, чтобы сделать операцию любимой девушке. Это не просто. Операцию сделаю я. Не беспокойтесь, все будет хорошо».

— Нет. Спасибо. Уже прошло. Я буду оперировать сам, — ответил Дин Юсон и склонился над операционным Столом.

Все присутствовавшие врачи подошли ближе, окружив операционный стол. Их настороженные взгляды будто навалились на Дин Юсона какой-то непонятной тяжестью. Но в то же мгновенье колокольчиком зазвучал голос Сор Окчу: «Я верю вам. Действуйте, доктор Юсон». Дин Юсон встряхнулся, он почувствовал прилив уверенности и крепче сжал в руке скальпель. Постепенно вернулось душевное равновесие.

В полоске между медицинской шапочкой и марлевой маской сверкнули живые глаза Дин Юсона. То уже был взгляд уверенного в себе человека. Тупым концом скальпеля Дин Юсон пометил операционный участок, проведя линию по левой подвздошной кости. Это место снова смазали йодом, и очерченная линия выступила более отчетливо. Именно в этом месте должен пройти разрез.

Сор Окчу лежала неподвижно — видимо, она уже впала в глубокий сон.

Дин Юсон осторожным движением сделал первый надрез, шепча про себя: «Дорогая, я причиняю вам боль, извините меня. Да, такую операцию человеку я делаю впервые, но я верю, все кончится благополучно. Я без колебаний решился оперировать вас, зная, что вы сумеете все превозмочь».

В тот момент, когда Дин Юсон коснулся скальпелем тела Сор Окчу, он вздрогнул, будто нож вонзился в его тело. Но это быстро прошло, движения его стали уверенными и точными.

Гу Бонхи и Мун Донъир специальными зажимами защемляли кровеносные сосуды и останавливали кровотечение. Обнажилась подвздошная кость, и операционная сестра без промедления подала Дин Юсону медицинские стамеску и молоток.

При виде этих инструментов Дин Юсон мгновенно покрылся холодным потом: ведь этими предметами ему предстоит долбить кость у Сор Окчу. Однако разум приказывал: ради успеха операции необходимо преодолеть волнение. До боли стиснув челюсти, он поставил стамеску на кость и поднял руку с молотком. Но в эту секунду у него закружилась голова, потемнело в глазах, рука его бессильно опустилась, и он стал медленно опускаться на пол.

— Юсон, что с вами? — Чо Гёнгу быстро подхватил врача. Кто-то подставил стул. Дин Юсона усадили.

Он сидел с закрытыми глазами, не в силах пошевелиться.

— Юсон! Юсон, очнитесь! — растерявшаяся Гу Бонхи тормошила врача за плечо.

Сквозь затуманенное сознание Дин Юсон слышал голоса Чо Гёнгу и Гу Бонхи, он отчаянно боролся, чтобы прийти в себя, но плоть не подчинялась воле.

— Юсон, отдохните немножко. Я продолжу операцию. Товарищ Рё Инчже, помогите доктору, дайте ему успокоительное.

Чо Гёнгу занял место Дин Юсона. В это время зазвенел телефонный аппарат на столике в углу операционной.

Рё Инчже торопливо подошел и снял трубку.

— Ал-ло? Это профессор? Да… Начали… Но…

При последнем слове Рё Инчже, словно не желая, чтобы тот продолжал, Дин Юсон резко вскинул голову и встал.

— Все уже прошло, — сказал он Чо Гёнгу и снова взялся за скальпель.

Повесив трубку, Рё Инчже подошел к Чо Гёнгу.

— Звонил профессор. Интересуется ходом операции, — тихо сообщил он.

Чо Гёнгу ничего не ответил, он подошел к Дин Юсону, который в это время вырезал пластинками губчатую костную ткань из подвздошной кости, стараясь, чтобы полоски получались длинными и узкими. Вырезанные полоски он тут же погружал в раствор пенициллина. Рана, откуда была извлечена костная ткань, была быстро зашита. Аналогичным образом была извлечена костная ткань и из правой подвздошной кости.

Теперь хирургу предстояла самая ответственная работа — операция на поврежденной бедренной кости. Дин Юсон неоднократно изучал этот участок, однако реальная картина, которую он увидит после вскрытия, может оказаться несколько иной, возможны сюрпризы, так как нога не раз подвергалась хирургическому вмешательству.

Он еще раз взглянул на рентгеновские снимки, висевшие на стеклах окон, и приступил к операции, физически ощущая устремленные на него напряженные взгляды коллег.

Рё Инчже стоял рядом с Дин Юсоном и, затаив дыхание, наблюдал за действиями хирурга. Его лицо выражало и сомнение и неверие. «Как можно такое серьезное повреждение исправить хрупкими кусочками губчатой костной ткани? — размышлял он про себя. — Решиться на операцию, которую еще не делал ни один врач в нашей стране… Жаль несчастную девушку. Выживет ли она?» Он признавал незаурядные способности Дин Юсона-хирурга, но неверие в благополучный исход операции ни на секунду не оставляло его. Ведь и профессор неспроста интересовался ходом операции.

Присутствие большого числа людей в операционной нервировало Дин Юсона, хотя он и старался не обращать на них внимания. И когда он сделал прямой разрез и вскрыл кость, он уже полностью был охвачен профессиональной сосредоточенностью, никого не видя и не слыша. Работал Дин Юсон мастерски, он словно демонстрировал весь свой опыт, накопленный за годы работы на фронте. Его умелые руки двигались изящно и точно. Рана оставалась чистой, ни капли крови не пролилось за ее пределы. Он оперировал осторожно, но в то же время смело. Удалил старые рубцы, стараясь не касаться живой костной ткани и кровеносных сосудов. Обнажился поврежденный участок бедренной кости. Верхние и нижние части кости на месте ранения сильно уплотнились и выглядели неестественно деформированными. Предположения Дин Юсона подтвердились. По возможности оберегая костное тело, он удалил уплотнения, чтобы обнажить здоровые участки кости. Затем, на определенное расстояние увеличив интервал между очищенными участками, он соединил эти две части специальным металлическим стержнем и тем самым восстановил первоначальную длину ноги.

— Давление? — резко спросил увлеченный операцией Дин Юсон.

— Сто десять на восемьдесят.

— Дыхание?

— Хорошее.

— Пульс?

— Нормальный.

— Не прекращайте переливание крови, — уже спокойнее сказал Дин Юсон. Он распрямил спину и, взяв протянутый ему операционной сестрой пропитанный спиртом тампон, вытер руки.

Тем временем другая медсестра марлевой салфеткой вытерла вспотевшее лицо врача.

— Спасибо, — поблагодарил Дин Юсон и снова наклонился над операционным столом.

Теперь хирург приступил к пересадке пластинок губчатой костной ткани. Он строго следовал методике, разработанной им самим. Пространство вокруг металлического стержня, соединявшего два конца бедренной кости, он аккуратно и плотно обкладывал извлеченными пластинками губчатой костной ткани, пока оно полностью не заполнилось. А сверху наложил узкие полоски губчатой костной ткани таким образом, чтобы они как бы соединяли две разъединенные части большой бедренной кости. Место трансплантации получилось несколько толще, чем сама бедренная кость.

Операция достигла кульминации. Крупные капли пота текли струйками с лица Дин Юсона за воротник рубашки. Покрылись испариной лица и Гу Бонхи и Мун Донъира. Медсестра ходила от одного врача к другому, вытирая им лица марлевой салфеткой. Если сестра не поспевала, Дин Юсон вытирал лицо о плечо Мун Донъира…

Наконец операция закончилась… Теперь оперированное место на бедренной кости выглядело так, будто на кость надели муфту. Дин Юсон стал зашивать рану. В общей сложности операция длилась около четырех часов. Наверное, такую операцию можно делать и за два часа, но, поскольку это была первая операция на человеке, врач не считался со временем — все делал медленно, но аккуратно и тщательно, отдавая этой операции всю теплоту своего сердца. И тем не менее Дин Юсон не был спокоен. Ему казалось, что он упустил что-то важное, что-то сделал не так. Он ни на минуту не отходил от Сор Окчу, пока ей накладывали гипс, пока не увезли в палату.

Сор Окчу и в палате продолжала спать, наркоз еще действовал. Гу Бонхи следила за переливанием крови. Дин Юсон пришел в палату вслед за Гу Бонхи, он измерил кровяное давление, пощупал пульс. Температура и дыхание держались в пределах нормы. С трогательной нежностью разглядывал он лицо безмятежно спящей девушки. Сколько же она перенесла физических и душевных страданий из-за своего увечья. И еще предстоит немало помучиться. Ему хотелось плакать. Стараясь не выдавать волнения, он взял стул и сел рядом с кроватью. И снова устремил взгляд на девушку.

Лицо Сор Окчу было бледным, видно, сказалась потеря крови во время операции. Как она повзрослела и возмужала с тех пор, как они познакомились. И перенесенные страдания оставили свой след. Но все равно она была для него самой красивой женщиной на свете.

Прошло немногим более тридцати минут. Гримаса боли исказила лицо Сор Окчу, девушка глубоко втянула воздух и в испуге широко открыла глаза. Она обвела глазами комнату, и ее взгляд встретился с взглядом Дин Юсона. Затем, будто избегая взгляда доктора, она отвела глаза. Ее лицо выражало одновременно и усталость и страдание.

— Окчу, дорогая! — Гу Бонхи бросилась к подруге.

Нелегко было Дин Юсону наблюдать за этой сценой, он на некоторое время зажмурился, потом снова посмотрел на Сор Окчу. Влажные глаза девушки преданно смотрели на него.

— То-ва-рищ… во-ен-вра-ач… — зашептала Сор Окчу. Может быть, этими словами она пыталась выразить радость возвращения к жизни, но у нее не хватило сил закончить фразу.

— Окчу, как вы себя чувствуете? Вам плохо?

Проглатывая подступивший к горлу комок, Дин Юсон сжал руку девушки. Сор Окчу ничего не ответила, только отрицательно покачала головой. Стало тихо. Гу Бонхи, боясь нарушить молчание, не шелохнувшись стояла на коленях у постели больной.

Спустя какое-то время Сор Окчу чуть приоткрыла глаза, пошевелила губами и тихим голосом сказала:

— Товарищ военврач, как бы опять заснуть… — Девушка медленно смежила веки.

— Да. Я понимаю. Вам сейчас очень больно. Постарайтесь уснуть, — сказал Дин Юсон и, обращаясь к Гу Бонхи, распорядился: — Бонхи, пожалуйста, морфий… — Он взял у санитарки марлевую салфетку, смочил ее водой и положил на лоб девушки.

9

Рё Инчже провел день в душевном смятении. Его навязчиво преследовали мысли о Дин Юсоне и Сор Окчу… Что за люди! Какое благородство выказала Сор Окчу, согласившись первой лечь на операцию, чтобы на пей испытали этот новый метод. А как она верит в успех! А Дин Юсон! Сколько надо иметь мужества, чтобы решиться рискнуть жизнью любимой девушки!.. Перед ним беспрестанно мелькали лица то Сор Окчу, то Дин Юсона. II он не мог обрести спокойствия.

Нет, ему не суждено быть таким. Эти люди другого качества, поколение, воспитанное новым социальным строем…

Рё Инчже не мог не заметить, что в последние годы в соответствии с требованиями времени люди отдавали своей работе максимум физических и нравственных сил. И его не раз волновал вопрос: а сумеет ли он, Рё Инчже, быть на уровне современных задач? С приходом Дин Юсона, Гу Бонхи и Чо Гёнгу жизнь клиники обретала все более динамичный характер. Но он — это Рё Инчже ясно чувствовал — отстает от ее ритма. Вот и сегодня он попробовал представить себе, готов ли он на такие возвышенные поступки, такое самопожертвование, на какое пошли и Сор Окчу, и Дин Юсон, и понял, что не готов. И он стал противен самому себе. А какая удивительно романтичная любовь, закаленная в революционных боях, связывает этих молодых людей! Как же им не завидовать!

Рё Инчже мучили противоречия.

Уверенное, хладнокровное и профессионально высокое хирургическое искусство Дин Юсона вызывало восхищение. Рё Инчже, конечно, знал о способностях молодого хирурга, но то, чему он стал свидетелем, превзошло все его ожидания. Дин Юсон применил метод, еще не описанный ни в одном учебнике отечественной медицины. Но когда он наложил последний шов и срезал нитку, Рё Инчже все же с сомнением покачал головой. Каков будет исход операции? Ведь серия успешных опытов на животных вовсе не является гарантией благополучного исхода операции на человеке. Как говорит профессор, поживем — увидим. И все же операция сделана в их клинике, и Чо Гёнгу уверен в ее благополучном исходе.

Весь день Рё Инчже был задумчив и как-то подавлен. Вечером, сославшись на недомогание, он ушел домой пораньше. Уходя, он зашел к профессору, но того на службе не оказалось, сказали, что ушел домой. Рё Инчже решил пойти к профессору на квартиру, хотелось излить кому-то душу, поговорить о волновавших его вопросах. «Выпить, что ли?» — подумал Рё Инчже. Захотелось снять напряжение, хоть на время выйти из дурацкого состояния. Ноги сами привели его к закусочной «Тэсон». Но в одиночестве пить водку не хотелось. Может, с профессором выпить? Пожалуй. И Рё Инчже, купив бутылку водки, пошел к Хо Гериму.

Профессор был дома. В пижаме, с сигаретой во рту он стоял у окна и смотрел на ночную улицу. Потом прилег на диван. Он много думал о сегодняшней операции, которую сделал Дин Юсон. Хотелось спокойно, в домашней обстановке определить свое отношение к этому факту. Собственно, этим и объяснялось, что он раньше времени покинул клинику. Хотя профессор и не принимал непосредственного участия в ответственном эксперименте, он в течение четырех часов ни на секунду не отлучался из кабинета, в тревоге ожидая окончания операции. Правда, он пытался отговорить молодого коллегу, упрекал его в антигуманном отношении к такой замечательной девушке, как Сор Окчу, но, если говорить откровенно, он просто не верил в успех операции, в новый метод лечения. Однако Дин Юсон его не послушался и без колебаний приступил к операции. Профессор волновался, более того, он хотел категорически протестовать против проведения операции, хотел бежать в операционную, но не побежал, а следил за ходом операции из своего кабинета, звонил, посылал за информацией сестер. Когда ему сообщили, что операция закончилась, он, потеряв всякую выдержку, пошел в палату, где лежала Сор Окчу. Убедившись, что состояние больной удовлетворительное, он успокоился и ушел домой…

— О, товарищ Инчже! Какими судьбами — так поздно? Что-нибудь случилось? Проходите, пожалуйста. — Профессор поднялся с дивана.

— Лежите, отдыхайте. Не надо вставать, — пробормотал Рё Инчже. Он был моложе профессора всего на четыре года, но побаивался его из-за властного характера и уважал за высокое ученое звание. И вел он себя как ученик перед учителем. Со временем это вошло в привычку.

— Нет, зачем же. Я не спал, просто лежал и думал… — В голосе профессора послышались грустные нотки. Потом он, как бы обращаясь к самому себе, неожиданно сказал: — Товарищ Инчже, я думаю, настоящий ученый не может обманывать свою совесть.

— Вы это о чем, профессор?

— О сегодняшней операции. Мне думается, о ней нельзя судить однозначно. Пока еще рано говорить о полном успехе, но сам факт заставляет восхищаться целеустремленностью Дин Юсона в научных изысканиях. Посудите сами, какая настойчивость, какая научная увлеченность. С этими качествами он далеко пойдет. Я так говорю о нем не потому, что он мой ученик. Скажите, пожалуйста, кому из нас могло прийти в голову срастить большую бедренную кость, несущую огромную физическую нагрузку, с помощью гвоздя и кусочков губчатой кости?

— Выходит, вы одобряете его метод… Что же получается?..

— Вопрос не в том, одобряю я или не одобряю, — ответил профессор, в упор глядя на собеседника. — Дорогой Рё Инчже, не надо упрощать проблему. Буду откровенен. У меня тоже есть еще сомнения в исходе операции. Однако совесть ученого не позволяет мне не замечать новых веяний. И все же я испытываю страх перед ними. Но откуда у начинающего ученого Юсона берется такая уверенность в своей правоте? Кто за ним стоит? Конечно, это прежде всего Чо Гёнгу. Он активно помогает ему, на время даже отложил почти завершенное исследование «О новых методах консервации кости», над которым трудился еще в Пхеньяне. И не только он сам. Чо Гёнгу подключил в помощь исследователю Мун Донъира, Гу Бонхи и некоторых других молодых врачей. Он сосредоточил усилия всех над решением одной проблемы. В условиях Южной Кореи о подобном и мечтать было невозможно. А я незаметно остался в стороне, живу будто в вакууме, а не с ними рядом. И это очень печально.

Хо Герим нахмурил брови, нехотя, словно превозмогая боль, встал и медленно пошел к окну. За окном висел непроницаемый полог ночи. Профессор тяжело вздохнул, будто почувствовал всю непрочность «башни из слоновой кости», сооружению которой он посвятил всю жизнь.

Рё Инчже молчал, не решаясь прервать профессора.

— Товарищ Инчже, не обижайтесь, пожалуйста. Прошу вас, оставьте меня одного. Хочется еще поразмышлять в одиночестве.

— Я все понял, — ответил Рё Инчже. — Теперь я убедился, что вы одобряете новшество врача Юсона. — И он с грустью посмотрел на профессора.

— Дорогой Инчже, я уже говорил, состоятельность эксперимента доказывается практикой. Это аксиома. Но скажите, пожалуйста, чем объяснить душевный порыв индивида — во имя жизни других людей, добровольно, без малейших колебаний лечь под нож хирурга? Чем объяснить твердую уверенность врача в безошибочности предложенного им метода, без колебаний оперирующего любимую девушку? У меня прямо голова идет кругом…

— Профессор, вы верите, что метод Юсона имеет научное обоснование?

— Дело не в этом. Просто времена, когда можно было что-то одобрять и ничего не делать, прошли. Теперь истину надо доказывать повседневной практикой…

Профессор отвернулся к окну, не обращая внимания на Рё Инчже. У него уже вошло в привычку: когда он становился в тупик или ему делалось грустно, он непременно подходил к окну и смотрел на улицу. И сейчас он наблюдал, как за окном, вспарывая ночную темноту светом фар, в разных направлениях проносились автомашины. С неба сыпались огни электросварки, ее искры, как вспышки ракет во время салюта, озаряли темноту. Красочная картина стройки захватила профессора, и он невольно сравнил жизнь Чо Гёнгу, Дин Юсона, Сор Окчу и Гу Бонхи с этой животрепещущей стройкой. А его жизнь? На что она похожа, с чем сопоставима? Ему вспомнились слова сына, что он, отец, отстает от жизни. Это было как удар хлыста.

— Ну, я пойду, профессор, всего хорошего, — тихо сказал Рё Инчже, молча наблюдавший за профессором.

Хо Герим ничего не ответил.

Медленно передвигая ноги, будто от огромной усталости, Рё Инчже направился к двери. И только тут профессор обратил на него внимание и проводил его. Вернувшись, он снова встал у окна и долго смотрел на понуро идущего Рё Инчже, которого вскоре поглотила темнота.

Глава седьмая

1

В приемный покой срочно вызвали хирурга — поступил больной с переломом плеча. Рё Инчже сам решил осмотреть пострадавшего. Каково же было его удивление, когда он узнал в нем рабочего Ли Сунпхара, которого один раз уже оперировал. Пострадавший вторично сломал плечевую кость правой руки.

Ли Сунпхар — рабочий метизного завода — два месяца назад был прооперирован доктором Рё Инчже в присутствии профессора Хо Герима. Ему сращивали перелом плечевой кости.

Ли Сунпхар стонал от боли и просил сделать обезболивающий укол. Рука на месте перелома сильно распухла.

Рё Инчже внимательно обследовал больного, настроение у него испортилось. Вторичный перелом плечевой кости на прежнем месте он рассматривал как дурную примету.

— Что вы делали этой рукой? Почему она сломалась на том же месте? — резко спросил больного Рё Инчже.

Однако Ли Сунпхар хотя и морщился от боли, но с ответом не задержался.

— Так ведь руки, доктор, человеку дадены для работы, а не для того, чтобы ими любоваться. Поднимал-то не ахти какую тяжесть. А почему она сломалась, вам лучше знать, видно, некачественно склеили. Вот и пришлось снова топать к вам.

— Что за чушь? Тоже юморист нашелся, — с раздражением бросил Рё Инчже. В нем поднималось глухое недовольство, но он старался не показывать его. Да и что с этого парня возьмешь. И он стал рассматривать рентгеновский снимок. Перелом пришелся как раз на то место, на котором происходила пересадка компактной костной ткани. Так что же? Снова оперировать? И каким методом? Вопреки собственному желанию Рё Инчже дал указание госпитализировать больного. Ли Сунпхар не возражал — он готов хоть сейчас лечь на операцию.

Медицинский персонал отделения встретил больного радушно, но вместе с тем и с опаской. Еще никто не забыл, как Ли Сунпхар во время своего предыдущего пребывания в больнице частенько нарушал больничный режим, чем причинял немало хлопот не только медицинскому персоналу отделения, но и больным в палате.

Вечером Рё Инчже отправился к Чо Гёнгу.

— По-моему, больного Ли Сунпхара следует срочно оперировать.

— А что такое? — Чо Гёнгу стал смотреть историю болезни Ли Сунпхара. Так, опять операция с пересадкой компактной костной ткани. Он нахмурился.

— Перелом на старом месте. Надо немедленно делать повторную операцию…

Расчет Рё Инчже был сейчас прост. Он хотел сделать Ли Сунпхару операцию прежним методом до того, как прояснятся результаты операции, сделанной Сор Окчу по методу Дин Юсона. Он намеревался добиться успеха и тем самым не только восстановить свое реноме как хирурга, но и доказать, что в случае с Ли Сунпхаром дело не в порочности метода.

— К чему такая спешка? Я что-то не понимаю. Вот-вот мы получим результаты операции, сделанной больной Сор Окчу. И тогда можно будет этим методом прооперировать и Ли Сунпхара. Не лучше ли подождать? Зачем торопиться? — ответил Чо Гёнгу.

— Больной очень мучается, хотелось бы облегчить его страдания…

— Ну так примите меры, чтобы успокоить боль. А вопрос об операции окончательно решим, когда я вернусь из Пхеньяна после совещания заведующих хирургическими отделениями. К тому времени окончательно определятся и результаты операции, сделанной Сор Окчу. — Тут Чо Гёнгу быстро вышел из кабинета и вскоре вернулся с Дин Юсоном.

— Товарищ Юсон, садитесь, пожалуйста. Я хочу дать вам одно задание. — Он достал из стола какую-то бумагу и протянул ее Рё Инчже. — Это из партийной организации завода, где работает Ли Сунпхар. Тут пишут, что после выхода из клиники Ли Сунпхар на заводе не появлялся, был неизвестно где, а пришел уже со сломанной рукой. Партийная организация просит нас учесть это обстоятельство и как-то воздействовать на больного, пока он будет у нас. В прошлый раз, когда он находился в клинике, мы позволяли ему слишком многое. Между тем партия учит нас, что мы должны не только лечить людей, но и воспитывать их. На этот раз больного Ли Сунпхара хочу поручить заботам товарища Юсона.

— Тем не менее оперировать больного должен я… — неуверенно сказал Рё Инчже.

До этого разговора он был уверен, что Ли Сунпхара будет оперировать он. Но, кажется, обстоятельства меняются, и он догадывается о причине перемены.

— Ну, к этому вопросу мы еще вернемся. А вы, товарищ Юсон, не возражаете взять на себя заботу о Ли Сунпхаре?

— Я постараюсь сделать все, что от меня зависит.

— Кстати, — обратился Чо Гёнгу к Рё Инчже, — в прошлый раз для пересадки вы брали костную ткань с левого бедра, теперь надо будет брать с правого. Ведь так? А если вас снова постигнет неудача, откуда вы возьмете материал для последующей трансплантации?

— Почему вы заранее предрекаете мне неудачу? Думаю, что на этот раз все будет хорошо. Ведь на ошибках учатся.

«И что он так упорно держится за этот старый метод, — подумал Чо Гёнгу, глядя на Рё Инчже, — почему не хочет признавать преимущества метода, предложенного Юсоном? Правда, пока рано говорить о его полном успехе, но то, что новый метод перспективен, совершенно очевидно. А этот Рё Инчже не желает ничего замечать». Но Чо Гёнгу не стал сейчас спорить с Рё Инчже, а решил отложить спор до более подходящего случая.

Разумеется, Чо Гёнгу не исключал лечения больных прежним методом, он лишь хотел внедрить в медицинскую практику более совершенный, с его точки зрения, метод в области восстановительной хирургии.

— И потом, старого метода придерживаются многие хирурги, в том числе и один хорошо вам известный ученый. Думаю, вы не можете не считаться с его мнением, — добавил Рё Инчже, будто угадав мысли заведующего отделением.

Чрезмерное честолюбие не позволяло Рё Инчже отказаться от повторной операции Ли Сунпхару. Тем более сейчас, когда еще нет окончательного подтверждения преимуществ нового метода. Именно сейчас ему следует добиться успеха при проведении повторной операции прежним методом.

«Ну и настырный же этот Рё Инчже», — подумал Чо Гёнгу, но вслух сказал:

— Во всяком случае, с операцией подождите до моего возвращения из Пхеньяна. А вы, товарищ Юсон, продолжайте внимательно наблюдать и за состоянием Сор Окчу. — С этими словами Чо Гёнгу встал — приближалось время его отъезда в Пхеньян.

2

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, с пригородного поезда сошли Дин Юсон и Гу Бонхи.

Они по вызову ездили в уездную народную больницу на срочную операцию и теперь возвращались домой.

Поездка заняла один день, но весь этот день, даже во время операции, Дин Юсона не покидали мысли о Сор Окчу. Послеоперационная неделя — контрольный срок, когда решается исход операции. И если за это время ничего не произойдет, можно более или менее успокоиться.

Дин Юсон направлялся в клинику, и Гу Бонхи решила пойти вместе с ним, хотя он советовал ей идти домой отдыхать. Шли они быстро, то и дело обгоняя друг друга.

— Юсон, скоро, надеюсь, и с Окчу вы сможете ходить так же быстро, как со мной. Правда? — Гу Бонхи лукаво посмотрела на Дин Юсона.

— Я тоже надеюсь.

— Вот будет здорово! Мы с ней будем бегать наперегонки.

Приподнятое настроение не покидало девушку. Скоро Окчу будет совершенно здоровой! Как это замечательно! Вдруг она остановилась у цветочного киоска.

— Юсон, смотрите, цветы!

Дин Юсон оглянулся. В витрине цветочного киоска в прозрачных стеклянных вазах стояли яркие, свежие, только что срезанные цветы.

Гу Бонхи потащила Дин Юсона к киоску.

— Юсон, какие цветы больше всего любит Окчу? — улыбаясь, спросила девушка.

— Какие? — Дин Юсон ненадолго задумался. — О, вспомнил. Как-то в дни войны, когда мы отступали, Окчу где-то нарвала целую охапку полевых хризантем, принесла их в госпиталь и раздала раненым. Как тогда раненые радовались этим цветам!..

— Вы правы. Окчу больше всего любит хризантемы. В тот день, я помню, она даже пела песенку о хризантеме.

Дин Юсон неожиданно продекламировал:

На сопке пустынной Одиноко расцвела хризантема.

Ветер жестокий и иней холодный Треплют и холодят ее.

Но стойко она красуется На радость души моей.

О хризантема, хризантема,

Ты и в моем сердце цветешь.

— Окчу раздавала цветы солдатам и призывала их быть такими же стойкими, как хризантемы. Ведь они не боятся ни холодных ветров, ни студеной росы. Вот почему она любит именно эти цветы.

— Вы правы. Такие хризантемы цветут и на горном перевале, через который проходит путь к поселку Хаджин. Давайте купим Окчу хризантемы, она очень обрадуется.

— Давайте!

— А вы, Бонхи, какие любите цветы?

— Попробуйте угадать.

— Сейчас подумаю. Если тихая и добрая Окчу любит простые и скромные цветы, то такой бойкой и веселой девушке, как вы, наверное, должны нравиться яркие цветы. Ну, например, пионы или циннии. Угадал?

— Ой, что вы? Они же совсем не пахнут.

— Тогда розы?

— Правильно. Теперь угадали.

— Значит, розы, но они же с шипами!

— Вы ничего не понимаете. Душистые цветы всегда цветут в окружении шипов. Возможно, колючки охраняют их, но мне кажется, что они не столько защищают цветы, сколько служат символом их могучей силы. Вы не заметили, что дикие розы красивее и душистее, чем садовые?

— Ясно. Спасибо за лекцию. Вы настоящий цветовод.

Я вам и куплю ваши любимые розы.

Дин Юсон с восхищением посмотрел на Гу Бонхи — сколько в этой девушке непосредственности, сколько темперамента!

Под карнизом цветочного киоска висела клетка с канарейкой. Птичка переливчато заливалась нежными трелями. Как чудесно звучит песня птицы! Дин Юсону казалось, что эти ликующие звуки — торжественный гимн его любви. Да, все будет хорошо. Даже улицы города, окрашенные зарей, показались ему в этот час фантастически красивыми. Его охватило чувство огромной радости. Крепла надежда, что операция, сделанная Сор Окчу, непременно завершится успешно.

Молодые люди купили цветы и в приподнятом настроении направились в клинику. Там лежит их Окчу. Как хорошо, что они догадались купить цветы. Она будет рада цветам. Они хоть на время отвлекут ее от страданий.

Но вот и клиника. В воскресенье здесь тихо. Не видно ни больных, ни врачей, ни медсестер и санитарок. Лишь одинокая фигура больного на костылях маячит среди деревьев.

В отделении восстановительной хирургии тоже никого. Предчувствуя недоброе, Дин Юсон открыл дверь и вошел в вестибюль, где сразу столкнулся со старшей сестрой Ра Хигён. От неожиданности сестра даже вскрикнула.

— Как хорошо, что вы приехали, доктор! — Она схватила Дин Юсона за руку. — Беда, доктор…

— Что случилось? — спросил встревоженный Дин Юсон.

— Сор Окчу… Скорее идите к ней.

Дин Юсон больше ни о чем не спрашивал, он бросился в пятую палату.

Возле Сор Окчу находился Мун Донъир, дежуривший по отделению. Он осматривал больную. На него с тревогой смотрела дежурная медицинская сестра.

Дин Юсон подошел к Мун Донъиру.

— Что случилось, Донъир? — Дин Юсон окинул взглядом неподвижно лежавшую девушку. Ее похудевшее лицо пылало огнем, а посиневшие губы мелко дрожали.

— Да вот, неожиданно поднялась температура.

— Когда?

— Примерно в десять утра.

Дин Юсон сел возле больной и начал осмотр. Измерил температуру — 40°! Проверил пульс—130! Все тело Сор Окчу горело огнем.

— Милая моя подружка! — Гу Бонхи, передав цветы стоявшей рядом сестре, тоже села около больной и взяла ее руки в свои.

Сор Окчу, видимо, узнала Гу Бонхи, она с трудом размежила веки, силясь улыбнуться, и тут же снова закрыла глаза. Гу Бонхи теребила руку больной, звала ее по имени, но Сор Окчу больше не реагировала на голос подруги.

Чтобы сбить высокую температуру, Дин Юсон назначил инъекции повышенных доз антибиотиков, затем обратился к Мун Донъиру:

— Донъир, давай откроем «окошечко», посмотрим.

Как только Дин Юсон произнес эту фразу, сестра тут же вкатила в пйлату тележку с необходимыми инструментами и препаратами. Дин Юсон вскрыл «окошечко», специально оставленное в гипсе, — ему помогала Гу Бонхи — и осторожно разрезал бинты. Вздувшаяся на лбу Дин Юсона вена как бы делила его на две равные части, крупные капли пота проступили на лице врача.

И тут Сор Окчу снова открыла глаза. Даже измученная высокой температурой, она внимательно посмотрела на Дин Юсона и еле слышно прошептала:

— Там, по-моему, все в порядке. Я не чувствую боли. — И опять закрыла глаза.

Естественно, что Сор Окчу была озабочена исходом операции. Ведь ее оперировали не один раз, и все безрезультатно. Она боялась, что и на этот раз операция не будет успешной.

Дин Юсон ничего не ответил, только проворнее стал действовать скальпелем. Он вырезал бинты в тех пределах, в каких позволяло «окошечко». Затем пинцетом снял кусочки марли, прилипшие к ране. Обнажился прооперированный участок: пожелтевшая от йода кожа, абсолютно сухие и плотные швы. Покраснений не было. Дин Юсон слегка надавил шов, выделений не последовало. Чуть-чуть пошевелил ногу больной, Сор Окчу не издала ни звука. Стало ясно: здесь все в порядке, на сердце у Дин Юсона полегчало. Он хотел еще раз осмотреть рану, но его остановил Мун Донъир:

— Операционное поле абсолютно чистое. Причину повышения температуры надо искать не здесь.

— В чем же тогда причина? — Гу Бонхи вопросительно посмотрела на Дин Юсона.

— Пока не знаю. Для начала сделаем все анализы.

Сестра Хигён, вызовите лаборанта, а вы, Донъир, свяжитесь с профессором и Рё Инчже. Пусть они придут сюда.

В палату вошла санитарка Хусон — она принесла два пузыря со льдом, один она положила на ногу больной, а другой — на лоб.

— Ох ты бедняжка моя. Опять мучаешься. Какая зараза к тебе пристала? — сочувственно бормотала санитарка.

Часы в коридоре пробили два. Пришла лаборантка и стала брать у больной кровь. В этот момент в палату вошел, тяжело дыша, профессор Хо Герим.

— Что тут произошло?

Даже забыв накинуть халат, он направился прямо к больной.

— Говорите, подскочила температура?

Гу Бонхи подала профессору историю болезни Сор Окчу. Он прямо-таки выхватил папку из ее рук и торопливо стал читать. Вошла сестра и накинула ему на плечи халат.

— Операционное поле осмотрели? — Седые брови профессора изогнулись углом, поверх очков он посмотрел на Дин Юсона.

— Да. Осмотрели. Там чисто.

— Чисто, говорите? — недоверчиво переспросил профессор. — Давайте еще раз посмотрим.

Дин Юсон открыл «окошечко». Операционное поле было по-прежнему чистым. Профессор взял стетоскоп, присел перед больной и стал ее выслушивать. Легкие — в норме, из-за высокой температуры лишь учащенно билось сердце. На лице профессора все явственнее обозначалось удивление. Он сидел возле больной уже больше часа. Сидел неподвижно и молча. «Почему такая температура? — размышлял он. — Может, все-таки это связано с трансплантацией? Если так, то на операционном поле должны были бы появиться определенные признаки. А их нет. Что же тогда?..» Он старался вспомнить аналогичные явления, зафиксированные в медицинской литературе, восстанавливал в памяти схожие эпизоды из своей клинической практики, но объяснения не находил. «Может быть, общее заражение крови?» — подумал он и посмотрел на Дин Юсона.

— Товарищ Юсон, что показывает анализ крови?

— Лейкоцитов двенадцать тысяч.

«Не занесли ли инфекцию во время операции? — снова задавал себе вопросы профессор. — Нет, стерильность не вызывает сомнений… Простуда? Грипп?» Он стал листать историю болезни. До операции у больной температура была нормальной. «Так откуда же взялась температура?.. Нет, видимо, все-таки это связано с операцией. А если нет?..»

Больная металась в бреду. Незаметно за окном забрезжил рассвет. Только сейчас явился Рё Инчже. Он тоже стал просматривать лежавшую на столе историю болезни.

— Продолжайте делать инъекции антибиотиков, — распорядился профессор, — а врачей прошу пройти в кабинет заведующего.

С этими словами он вышел из палаты. Следом за ним пошли Рё Инчже, Дин Юсон и Мун Донъир.

— Дорогой Юсон, температура очень подозрительная, — начал профессор, придя в кабинет, — она не похожа ни на послеоперационную, ни на гриппозную, а при общем заражении крови показатели бывают иные. Мне думается, это результат применения при операции новой методики. Почти уверен, что это так. — Хо Герим на какое-то время умолк, как бы обдумывая, что еще сказать, потом заговорил снова. — Что я вам говорил? В науке нельзя ломиться в закрытую дверь. Вы понимаете? Если температура продержится еще несколько дней, надежда на благополучный исход будет потеряна.

— Уважаемый профессор, об этом еще… — начал было Дин Юсон.

— Вы не согласны? — перебил Дин Юсона профессор.

— Если температура связана с трансплантацией, это должно как-то отразиться на операционном поле. Ведь так? А там мы с вами ничего не обнаружили.

— Знаете, всякое бывает. Порукой тому мой многолетний опыт. Абсолютно уверен, что это какая-то необычная температура. Необходима контрольная проверка. Если к завтрашнему дню температура не спадет, придется снять швы, вскрыть рану и тщательно обследовать место операции. Другого выхода не вижу. Ведь над человеческой жизнью нависла угроза.

— Я считаю это поспешной мерой, — выдавил из себя Дин Юсон.

В комнате наступила давящая тишина. Рё Инчже вел себя так, словно все происходящее не имело к нему никакого отношения. Он, как обычно, уходил от какого бы то ни было решения.

Совсем рассвело. Первые лучи солнца осветили окна.

— Я до сих пор считал вас преданным науке человеком, — рассерженно сказал Хо Герим, — считал вас прирожденным исследователем. Сейчас я меняю свое мнение. Судите сами. К каким последствиям привели ваши поспешные действия? Довести бедную девушку до такого состояния! Как вы намерены исправить положение?

Дин Юсон не отвечал. Он сидел, низко опустив голову. Профессор тоже больше ничего не сказал, он подошел к окну и стал смотреть во двор.

Дин Юсон вышел из кабинета и направился в пятую палату. Вид у него был удрученный. В дверях палаты он остановился, не смея взглянуть на больную. Лицо Сор Окчу стало пунцовым, она по-прежнему лежала без движения, с плотно закрытыми глазами. Дышала она тяжело, прерывисто. Жалобные стоны девушки острой болью отдавались в груди Дин Юсона.

Мучится его любимая, а он не в силах ей помочь. Она без страха легла на операционный стол, чтобы прийти ему на помощь. А он? Что он наделал? Неужели по его вине она никогда не встанет с постели? В чем его ошибка?

Дин Юсона мучила прежде всего совесть врача, не сумевшего исполнить свой долг перед горячо любимым человеком. Тяжело ступая, он подошел к больной, взял ее руку. Чуткие пальцы врача сразу нашли пульс, он бился неровно, словно подавал сигналы бедствия по азбуке Морзе, оповещая о страданиях больной. Он присел возле Сор Окчу, не отводя взгляда от лица девушки.

Сор Окчу с усилием подняла отяжелевшие веки и воспаленными глазами посмотрела на Дин Юсона. Видимо, она заметила его состояние, в ее глазах появился живой огонек.

— Не переживайте… Ничего не случится… Все будет хорошо… Успокойтесь… Я обязательно встану. — Сор Окчу говорила с паузами, тихо, еле слышно.

— Окчу, дорогая, спасибо вам, простите меня… — только и мог ответить Дин Юсон.

«Любимая, как я благодарен тебе. Даже сейчас, в тяжелом состоянии, измученная высокой температурой, ты стараешься поддержать меня, вселить в меня уверенность, что все кончится благополучно», — думал он.

— Все будет хорошо, подружка. Скоро тебе станет легче, ты встанешь. Посмотри, какие красивые цветы. — Гу Бонхи вытащила две хризантемы из вазы и положила на грудь больной. — Их принес Юсон. Ведь ты так любишь эти цвегы. А помнишь, как ты раздавала хризантемы раненым бойцам и пела им песню о ее стойкости? Той песней ты помогала обрести силу не только раненым, но и нам…

Сор Окчу взяла хризантемы и прижала их к груди. На ее лице появилась улыбка.

Из коридора донесся стук костылей. Дверь отворилась, и в палату вошел Хван Мусон. Он поздоровался с врачами и подошел к Сор Окчу.

— Сестрица, как вы себя чувствуете? — Хван Мусон по-прежнему, как в дни войны, называл Сор Окчу сестрицей, — И почему на вашу долю приходится столько испытаний? Это несправедливо. Неужели я, мужчина, должен жить за счет других? Почему вы не разрешили мне первым лечь на операцию? Нехорошо! Нехорошо! — возмущенно говорил Хван Мусон, стуча кулаком в грудь.

Неделю назад, когда он узнал, что Сор Окчу уже оперируют, он приковылял к операционной и просидел в коридоре до тех пор, пока не стало известно, что операция прошла благополучно.

— Товарищ Хван Мусон, не беспокойтесь… Все будет хорошо… А вы поправляйтесь, и тогда доктор Юсон сделает и вам операцию… вылечит вас. Поверьте, обязательно так будет.

— Благодарю вас, — ответил Хван Мусон, — выздоравливайте, сестрица, скорее. — Он неуклюже повернулся и, стараясь не стучать костылями, тихонько вышел из палаты.

Пришла мать Юсона, она принесла чашечку вареного риса с фасолью и маринованные овощи. Сор Окчу видела, как переживает за нее эта добрая женщина, и, чтобы не расстраивать ее, попыталась съесть немного риса. Но во рту была горечь, и она не могла проглотить ни ложки.

— Вот беда какая… — Мать Дин Юсона печально покачала головой.

В палату вошли профессор Хо Герим и Рё Инчже. Померили температуру — она была по-прежнему высокая.

Тягостная атмосфера была в тот день в пятой палате.

3

Прошел еще день. Дин Юсон почти не покидал пятой палаты. Температура у больной не падала, Сор Окчу металась в жару. В смятении и тревоге ходил Дин Юсон взад-вперед по палате, словно потерянный.

Профессор Хо Герим тоже почти сутки не покидал клинику.

Рё Инчже, совершая вечерний обход, узнал, что Ли Сунпхар самовольно отлучался из клиники, а когда вернулся, у него обнаружили уже открытый перелом плеча. И Рё Инчже решил срочно оперировать больного, причем старым способом, с пересадкой компактной кости, поскольку новый метод, по его убеждению, себя не оправдал.

Когда он о своем решении доложил профессору, тот сначала возразил:

— Как же так? Мы условились операцию Ли Сунпхару отложить до возвращения заведующего отделением.

— Это верно, уважаемый профессор, но у него открытый перелом, боли нестерпимые. Как же можно оставить больного без срочной помощи?

— Я тоже считаю, что с операцией следует повременить. А от острых болей больного ведь можно избавить. Подождем, как предложил заведующий отделением, до полного выздоровления Сор Окчу, — сказал Мун Донъир, находившийся в кабинете профессора вместе с Дин Юсоном.

— До каких же пор? В интересах дела надо продолжать наши обычные операции, а не сидеть и ждать результатов операции, сделанной Сор Окчу, тем более что она находится в кризисном состоянии, — упорствовал Рё Инчже. Он* как известно, с самого начала не одобрял научных поисков Дин Юсона, не верил в успех предложенного им метода и упорно держался за старый метод хирургического вмешательства.

Замечание Рё Инчже привело Дин Юсона в крайнее замешательство. Сор Окчу действительно находится в критической ситуации, и у него пока нет убедительных аргументов, чтобы возразить Рё Инчже. И Дин Юсон молчал.

— Товарищ Рё Инчже, в отношении больной Сор Окчу вы правы, тут возразить нечего. И мы должны тща тельно проанализировать этот случай. Высокая температура возникла внезапно, а держится устойчиво. Какие-то необъяснимые симптомы. Все это требует анализа и продуманного объяснения. — Здесь профессор сделал паузу, как бы ища своим словам поддержки, но никто из присутствующих ничего не сказал, и тягостная пауза затянулась. Желая разрядить им же самим созданную обстановку, профессор продолжал: — Думаю, что всем нам необходимо извлечь серьезный урок из этого случая. Скажу откровенно, в последние дни я много думал о своей роли во всем происшедшем. Конечно, мы все радовались бы, если б операция завершилась успешно, но… Я допускаю, исследователь, увлеченный научной идеей, может иногда оставить в стороне понятие милосердия. Но тут совсем другое. Как только вернется Чо Гёнгу, давайте заново обсудим все детали эксперимента и тогда решим, как работать дальше, — закончил профессор.

— Но как же так?.. — начал было Дин Юсон, одновременно чувствуя себя и виноватым, и оскорбленным. Однако и сейчас у него не нашлось ни одного аргумента, чтобы возразить профессору. Как жаль, что в эту минуту с ним рядом нет Чо Гёнгу.

— Товарищ Юсон, я считаю, что перед лицом жестокой реальности мы не имеем права идти на сделку с нашей совестью.

— Но, профессор, вы преувеличиваете, когда так резко говорите о постигшей меня неудаче! У нас еще нет достаточно веских аргументов, чтобы категорически заявлять о неудаче операции. Ведь мы еще не выяснили причины температурного скачка.

— Я тоже считаю, что делать какие-либо категорические заключения о неудаче преждевременно. Ведь весь операционный участок сухой и чистый, — решительно заявил Мун Донъир.

Гу Бонхи, не поднимая глаз на профессора, присоединилась к мнению Мун Донъира.

— Неужели я должен еще раз объяснять все сначала? Что еще объяснять? Да, я утверждаю, нас постигла неудача, — раздраженно заключил профессор и обратился к Рё Инчже — Доктор Рё Инчже, я изменил свое мнение — Ли Сунпхара надо срочно оперировать. Ждать нет смысла. К тому же сам больной просит об операции.

Никто больше не сказал ни слова — уж слишком категорично прозвучали последние слова профессора. А он обвел взглядом всех присутствующих и продолжал:

— Повторяю, метод пересадки компактной кости, которым Рё Инчже предлагает оперировать Ли Сунпхара, вовсе не является отсталым. В мировой практике он применяется давно.

— Я тоже его не отвергаю. Но в случае с Ли Сунпхаром он вряд ли приведет к нужному результату. Я же стремлюсь внедрить в практику новый метод, который даст не только более высокий процент излечения, но сократит его сроки, быстрее избавит больных от страданий. Мне думается, мы всегда должны исходить из этих принципов, — неожиданно горячо возразил профессору Дин Юсон.

— Ах, вы опять о человеколюбии? — Лицо профессора приобрело жесткое выражение. — Разве излечить больного пересадкой компактной кости не акт человеколюбия? Ли Сунпхар страдает не потому, что метод оказался порочным, а потому, что операция была сделана неудачно. Доктор Рё Инчже учтет ошибки и добьется положительных результатов. Я в этом уверен.

Профессор дружелюбно посмотрел на Рё Инчже, который тотчас же встал и, благодарно глядя на профессора, сказал:

— Вы правы, уважаемый профессор. После обеда необходимо обсудить план операции. Оперировать буду я, ассистировать будет доктор Дин Юсон.

— Есть ли другие мнения? — профессор обвел взглядом всех врачей.

Никто не отвечал.

— Товарищ Юсон, а что скажете вы? — профессор обратился непосредственно к Дин Юсону.

Дин Юсон молчал. Опыт прошлого совещания врачей подсказывал ему: нельзя вести себя беспринципно. Однако при новом столкновении с профессором он поначалу невольно оробел. И все же, взвесив все последствия своего участия в операции больного Ли Сунпхара под руководством Рё Инчже, он заявил, глядя прямо в глаза профессору:

— Уважаемый профессор, я не могу ассистировать доктору Рё Инчже.

— Почему? — седые брови профессора изогнулись дугой.

— Но скажите, зачем именно я нужен при данной операции?

— Как зачем? Разве я предлагаю вам что-нибудь необычное?

— Я не сторонник прежнего способа лечения, мне удалось экспериментально разработать новую методику подобных операций — трансплантацию губчатой кости. Я сделал первую операцию, и не кому-нибудь, а любимому человеку. Мои убеждения, моя совесть не позволят мне быть ассистентом у доктора Рё Инчже. Кроме того, мое поведение наверняка не одобрят ни мои товарищи, которые помогали мне в проведении опытов, ни сама Сор Окчу, которая доверилась мне.

— Юсон, вы слишком однозначно рассматриваете проблему. Разве вы, врач, можете отказаться от участия в операции, которая, возможно, исцелит больного? — Профессор старался переубедить Дин Юсона.

— Результаты первого оперативного вмешательства достаточно убедительно доказали несостоятельность прежнего метода лечения. А мы сейчас хотим повторить ошибку.

Рё Инчже, который до этого спокойно сидел и равнодушно наблюдал за словесной дуэлью профессора и Дин Юсона, поднялся с места.

— Хорошо. Если так, не надо. Без вас обойдемся. Возьму другого ассистента. Но должен поставить вас в известность: вопрос о вашем отказе принять участие в операции будет рассмотрен в административном порядке.

4

Институтская машина, оснащенная необходимым оборудованием, на большой скорости шла в направлении металлургического завода. Врачи отделения восстановительной хирургии в соответствии с положением о «Движении за взаимопомощь» ехали на завод, чтобы провести профилактический осмотр рабочих. В бригаде врачей была и Гу Бонхи. Девушка нервничала — она все время думала о Хо Гванчжэ. Он обещал встретиться с отцом и послать ей весточку об этом, но почему-то до сих пор от него ничего не было — как в воду канул. При последнем свидании он говорил, что строительство новой доменной печи идет медленно. Может, поэтому не приезжал? Или поссорился с отцом и, расстроенный, не захотел увидеться и с ней?..

Ей вдруг вспомнилось холодное выражение лица профессора при последней встрече. А ведь прежде он всегда был с ней приветлив. Что-то определенно с ним произошло. Разумеется, каковы будут результаты первой операции на человеке, покажет время, но совершенно ясно, что профессор не только не верит в ее успех, но и твердит все время о неудаче.

Гу Бонхи всегда относилась к профессору Хо Гериму с большим уважением. Она видела в нем крупного ученого, прекрасного специалиста, видного педагога. Она принимала близко к сердцу постигшее его на Юге горе — убийство старшего сына и гибель двух дочерей. Она старалась даже в мелочах проявлять о нем заботу. Не далее как вчера она зашла в его кабинет и увидела висевший на вешалке халат не первой свежести. Она взяла халат, дома его подштопала, постирала и незаметно повесила на прежнее место. Но вот понять его в спорах с Дин Юсоном она не могла. А тут еще и к ней он, кажется, переменил отношение.

Девушке хотелось побыстрее встретиться с Хо Гванчжэ и откровенно поделиться с ним своими мыслями. Она была уверена, что Хо Гванчжэ постарается что-то предпринять, как-то повлиять на отца.

Сегодня ничто не радовало Гу Бонхи — ни прохладный ветерок, так освежающий лицо, ни чистота голубого неба, где словно в танце кружились стрижи, ни ворожба кукушки, доносившаяся из ближнего леса…

Машина неслась без остановок, и меньше чем через час врачи прибыли к месту назначения. В доменном цехе их встретили бригадир монтажников-верхолазов и Хо Гванчжэ. Оба радушно приветствовали гостей. Гу Бонхи, здороваясь с Хо Гванчжэ, была удивлена его необычной сдержанностью. Он лишь улыбнулся ей. И все, даже ничего не сказал. Она украдкой стала наблюдать за юношей. Что с ним произошло? Наверное, неприятности на работе, подумала она.

В красном уголке доменного цеха оборудовали медпункт. Решили, что Рё Инчже с терапевтами начнет осмотр металлургов, а Мун Донъир и Гу Бонхи с медсестрами пойдут к строителям и, если надо, окажут там необходимую помощь.

Мун Донъир и Гу Бонхи разделились. Гу Бонхи сопровождал Хо Гванчжэ, а Мун Донъира — бригадир монтажников.

Гу Бонхи и Хо Гванчжэ направились к первой домне. До сих пор, если не считать приветствия, они не сказали друг другу ни одного слова. А как много им хотелось сказать! Поведать о своих чувствах, о своей любви, о своих сомнениях, но никто первым заговорить не решался. В молчании они подошли к первой домне.

В комнате отдыха доменщиков Гу Бонхи не мешкая организовала временный медпункт. Стали подходить рабочие. Им выдавали необходимые лекарства, оказывали помощь травмированным, выслушивали состоявших на учете в диспансерах. Незаметно прошли два часа. Поток людей наконец иссяк.

— Хорошо бы на заводе организовать постоянный медицинский пункт. Тогда помощь оказывалась бы своевременно. А я позабочусь, чтобы клиника периодически выделяла нужные медикаменты, — сказала Гу Бонхи, обращаясь к Хо Гванчжэ.

Хо Гванчжэ поддержал это предложение и со своей стороны пообещал, что немедленно организует такой пункт.

— А почему у вас сталевары работают без защитных очков? Это же очень опасно, — продолжала разговор Гу Бонхи. — Они не должны пренебрегать техникой безопасности.

— Говорят, что в очках работать неудобно.

— Мало ли что неудобно. Кроме того, следует подумать, как защитить лица от палящего жара. Мы тоже об этом подумаем.

Хо Гванчжэ, слушая Гу Бонхи, что-то записывал в блокнот.

Затем они отправились на площадку, где возводилась вторая доменная печь.

Опоясанная многоярусными лесами, печь на несколько этажей устремлялась ввысь, очертания ее макушки с трудом угадывались в голубом небе. Там, в вышине, мелькали разноцветные флажки, лица верхолазов почти не различались. Гу Бонхи следом за Хо Гванчжэ стала взбираться по крутым лесенкам.

Одолев примерно половину расстояния, они остановились. Гу Бонхи окинула взглядом всю панораму металлургического завода. Домны, мартеновский и прокатный цехи, вспомогательные помещения! Прямо-таки большой город, подумала девушка.

Они поднялись еще выше — с последнего яруса доносился несмолкаемый дробный стук молотков, вспыхивали огни электросварки.

— Скажите, Гванчжэ, почему верхолазы работают без страховочных поясов? К чему такое ухарство? — снова сделала замечание Гу Бонхи.

— Считают, что эти пояса лишают их свободы действий.

— Так нельзя, это может привести к печальным последствиям.

— Похоже, вы критикуете меня? — рассмеялся Хо Гванчжэ. — Но я целиком принимаю вашу критику.

Они поднялись почти что до самого верха. В это время раздался гудок, извещающий об обеденном перерыве. Рабочие стали спускаться. Гу Бонхи с сожалением подумала, что придется прервать восхождение. Но тут, как бы угадав ее мысли, Хо Гванчжэ сказал:

— Знаете что, раз уж мы дошли сюда, давайте дойдем до конца. Рабочие внизу долго не задержатся, скоро снова начнется работа.

— Давайте, — согласилась девушка.

Они взобрались на последнюю площадку. Ветер здесь пыл посильнее. Гу Бонхи невольно охватило необычайное возбуждение.

— Отсюда панорама завода выглядит еще красивее. Река, море, зеленеющие луга, строения… Завод все вобрал в свои объятия… Право, художественное панно нашей Родины. Вы согласны со мной?

Гу Бонхи вела себя непринужденно, она будто не замечала сдержанности Хо Гванчжэ, который часто о чемто задумывался.

— Да. Вы правы. Будто паришь на крыльях. Отсюда все выглядит величественнее.

— Гванчжэ, скажите, вы встречались с отцом? — Девушка наконец решилась спросить о том, что ее мучило.

— Да. — По лицу Хо Гванчжэ пробежала тень.

— Почему вы мне об этом не сказали? Я так ждала, что вы… Могли бы позвонить…

— Я не решился, не хватило смелости…

— Что? — В вопросе Гу Бонхи прозвучало недоумение.

— Скажу вам все откровенно. У меня изменилось мнение об отце. Даже во сне я не мог вообразить, что с отцом может произойти подобная метаморфоза. И от мысли, что отец причиняет вам столько огорчений, меня охватывал стыд.

— Как вы могли так думать? Верно, в последние дни ваш отец стал относиться ко мне весьма сдержанно, и я догадываюсь почему. Но вы-то его сын, кто же поможет ему, если не вы?

— Мне помочь отцу? О, вы не знаете моего отца. Вы думаете, мне удастся повлиять на него?

— И все-таки это более серьезно, чем вы думаете. Вспомните, сколько опрометчивых поступков ваш отец совершил, пока жил в Сеуле? Правда, позднее он осознал свои ошибки, но теперь готов наделать новых. И ваш прямой долг остановить его. Учтите, ответственность за поступки родителей в немалой степени ложится и на детей. Вы не согласны со мной?

Хо Гванчжэ любовался девушкой, в эти минуты она нравилась ему еще больше. Он был благодарен ей за проявление дружеского участия к судьбе отца, за верность их боевой дружбе, за их любовь.

— Благодарю вас, Бонхи. Я очень тронут. Поверьте, мне сейчас нелегко. Не знаю, как дальше собирается жить мой отец. До сих пор я старался не опозорить его имя, чтобы он мог гордиться мною, а теперь…

— В клинике у нас сейчас не все ладно. Юсон сделал операцию Сор Окчу по новому методу, но послеоперационный период протекает с осложнениями. Уже несколько дней у больной держится высокая температура, и никто не может сказать почему. А профессор в этой ситуации ведет себя как-то противоречиво. — И Гу Бонхи рассказала юноше о последнем совещании в отделении восстановительной хирургии.

— Вот как… — мрачно протянул Хо Гванчжэ.

— Вам надо как-то повлиять на отца, если вы действительно хотите ему помочь. Ваши родители живут вдвоем, без детей, без родственников. Одним словом, живут замкнуто. Это, как мне кажется, в какой-то мере сказывается на настроении профессора. Ведь, если я не ошибаюсь, они живут вдвоем уже много лет. Наверное, вам следовало бы жить вместе с ними.

— Я думал над этим. И отцу на днях говорил, что нам надо жить вместе. Обещал ему, как только закончу строительство домны, жить дома.

— Нет. Вам нужно перебираться домой немедленно. Этого требует нынешняя обстановка…

В это время на площадку, где находились молодые люди, поднялись бригадир монтажников и Мун Донъир.

— Мы вам не помешали? — лукаво улыбаясь, спросил бригадир.

Гу Бонхи смутилась.

— Нет, мы уже обо всем переговорили. А вот у вас тут рабочие нарушают технику безопасности, товарищ бригадир. Это никуда не годится.

Теперь пришла очередь смутиться бригадиру.

— Непременно учтем ваше замечание, — ответил он, краснея.

Зазвонил телефон, установленный на площадке. Врачей приглашали на обед. Все торопливо стали спускаться.

В помещении красного уголка находились Рё Инчже и прибывшие с ним терапевты. Они только что закончили осмотр рабочих. При появлении Мун Донъира и Гу Бонхи Рё Инчже спросил:

— Ну, как ваши дела? Мне думается, в общем состояние здоровья металлургов хорошее. Правда, придется взять с собой нескольких человек, положить в стационар.

— Я осмотрела доменный цех, сделала несколько замечаний по предупреждению производственных травм, — стала докладывать Гу Бонхи. — Кроме того, предложила организовать в цеху пост скорой медицинской помощи.

— Очень хорошо. Только не забудьте, пожалуйста, по возвращении сразу же отправить на завод необходимые медикаменты.

Во второй половине дня медики закончили профилактический осмотр рабочих и поздно вечером, изрядно уставшие, сели в машину. Прибежал Хо Гванчжэ с огромным свертком и вручил его Рё Инчже.

— Здесь медицинские инструменты. Не знаю, понравятся ли вам. Наши заводские умельцы делали. А в отдельном пакете, — добавил он, обращаясь к Гу Бонхи, — металлические стержни, мы их сделали по просьбе доктора Юсона. Передайте ему, что мы желаем успешной операции Хван Мусону. Скоро будет сделана и холодильная камера для отца. Я сам привезу ее.

Гу Бонхи в ответ лишь молча кивала головой и улыбалась. Наконец машина тронулась. Сквозь заднее стек ло машины девушка еще долго смотрела на удаляющуюся фигуру Хо Гванчжэ. Тревожные мысли не покидали ее до конца пути — как сложится у нее жизнь с Хо Гванчжэ?

5

Прошла неделя. Дин Юсон решил осмотреть Ли Сунпхара, которого оперировал Рё Инчже. Он размотал бинты и ахнул: швы вздулись и покраснели, все предплечье горело, естественно, поднялась и температура.

Ли Сунпхар метался, громко стонал. Дин Юсон кинулся к Рё Инчже.

— Сонсэнним, беда! У больного Ли Сунпхара…

— Что? Что случилось?

Рё Инчже не стал дожидаться ответа, он побежал в палату. Взглянув на воспаленную рану, он побледнел и обессиленный опустился на стул. «Опять неудача…» Он совершенно растерялся. Дин Юсон тоже не знал, что следует предпринять: то ли бороться с нагноением, то ли срочно оперировать больного.

Стремясь локализовать абсцесс, Дин Юсон начал вводить антибиотики, ставить компрессы, он поднимал и подолгу держал на весу руку больного, чтобы вызвать отток крови. Всю ночь он провел у постели Ли Сунпхара.

Казалось, усилия врача не пропали даром. Боль утихла, опухоль и температура постепенно спадали, больной перестал стонать. Но это было кратковременным улучшением, затишьем перед бурей — через два дня наступило резкое ухудшение. Дин Юсон расстроился — еще не прошел воспалительный процесс у Сор Окчу, а тут второй случай, есть отчего упасть духом, как-никак он лечащий врач больного.

Дин Юсон вторую ночь проводил возле Ли Сунпхара. Неожиданно в палату вошел Чо Гёнгу.

— Товарищ заведующий?! — Дин Юсон искренне обрадовался приходу Чо Гёнгу, но одновременно почувствовал себя в чем-то виноватым перед ним.

Чо Гёнгу молча отстранил Дин Юсона и стал осматривать рану больного. И в этот момент в палату вошли Рё Инчже и профессор Хо Герим.

— Вчера утром начался абсцесс, поднялась температура, да и рана выглядит прескверно, — доложил Дин Юсон заведующему отделением.

Однако Чо Гёнгу продолжал молчать. Казалось, он просто не слышит Дин Юсона. Его лицо помрачнело.

— Положение серьезное. Больного срочно в операционную, готовиться к операции! Я сейчас там буду, — распорядился Чо Гёнгу, а когда Дин Юсон и Рё Инчже увезли больного, он подошел к профессору.

Чо Гёнгу только что вернулся из Пхеньяна и сразу же направился в пятую палату узнать о состоянии здоровья Сор Окчу. Высокая температура держалась по-прежнему, и он, отдав необходимые распоряжения Гу Бонхи, пришел сюда.

— Дорогой профессор, мне непонятно ваше поведение. Как вы могли так поступить? — без обиняков заговорил Чо Гёнгу, будто он и не отсутствовал несколько дней.

Профессор удивленно поднял брови.

— Скажите, пожалуйста, как вы могли позволить довести больного до такого состояния? И в случае с Сор Окчу вы все время предрекаете неудачу! — Чо Гёнгу не на шутку разозлился, ему даже захотелось стукнуть кулаком по столу.

— Позвольте, коллега, что за странные обвинения? Давайте обратимся к фактам. Чем вы объясните появление воспалительного процесса у больной Сор Окчу? Я много думал, но вразумительного ответа не нашел. Мне кажется, просто этим методом пока оперировать нельзя. Что же касается состояния больного Ли Сунпхара, то оно вызвано отнюдь не порочностью метода, а тем, что Рё Инчже снова прооперировал больного неудачно. Такие неудачи случаются, — невозмутимо ответил профессор.

— По-моему, занимаемая вами позиция не делает вам чести. В отличие от вас я придерживаюсь иного мнения по поводу причин воспалительного процесса у Сор Окчу. Утром я говорил с женщинами, которые прежде лежали в одной палате с Сор Окчу… Оказывается, за несколько дней до операции девушка вымыла голову холодной водой и простудилась. Затем где-то подцепила вирус гриппа. Правда, к моменту операции больная поправилась, не под воздействием общего наркоза в ослабленном организме вирусы ожили и болезнь повторилась. Откуда взялись вирусы гриппа, я пока не знаю.

— Сомневаюсь, сомневаюсь.

— Поживем — увидим. Но суть вопроса не в определении причин воспалительного процесса, а в вашей позиции по отношению к происходящему. Вы с самого начала отвергали новый метод оперативного вмешательства, с самого начала предрекали ему неудачу.

— Это правда. Я и сейчас не верю в успешный исход операции. Именно поэтому я и не возражал, чтобы Ли Сунпхара оперировали методом трансплантации компактной кости.

— Зачем вы упорствуете, профессор? Последний рентгеновский снимок вторичного перелома руки больного Ли Сунпхара еще раз подтвердил слабые стороны этого метода. Вы сами все видели. Мы не отвергаем возможности его применения и знаем, что, пока не разработана другая методика подобных операций, он остается, к сожалению, единственным способом лечения больных. Но, как показывает практика, он малоэффективен. Неужели вам это не известно? А в каком состоянии находится больной Ли Сунпхар?

— Вы напрасно так волнуетесь, коллега.

— Я не волнуюсь. Я говорю, что вы разбиваете наши надежды, которые мы возлагали на вас, на вашу роль в развитии отечественной восстановительной хирургии. Как было бы замечательно, если бы вы серьезно попытались исследовать метод пересадки губчатой кости! Ведь этот метод открывает блестящие перспективы. Вы же знаете, сколько после войны осталось у нас инвалидов! Меня больше всего огорчает, что даже теперь, когда экспериментальным путем доказано его превосходство, вы продолжаете игнорировать этот метод. Почему? — Чо Гёнгу встал. — Уж коли я начал говорить, то я вам скажу все, профессор. Чем вы занимаетесь сейчас? Проблемами трансплантации кожной ткани, в том числе косметическими операциями. Слов нет, эти операции тоже являются частью восстановительной хирургии, и их, конечно, необходимо людям делать. Однако исправление незначительных дефектов кожных покровов, исследования, связанные с косметикой, сейчас не главное. Главное — это бороться за скорейшую ликвидацию увечий, полученных людьми на войне. Неужели вы можете спокойно заниматься косметикой в то время, когда партия призывает нас скорее возвратить людям здоровье, чтобы они могли вернуться к трудовой деятельности полноправными тружениками социалистического строительства?

— Уважаемый товарищ Чо Гёнгу, вы рассматриваете проблему однозначно. Можно ли заниматься восстановительной хирургией, исключив косметическую? Во многих странах существуют уже стационары косметической хирургии, — не сдавался профессор.

— Да, видно, наши взгляды относительно развития восстановительной хирургии в нашей стране расходятся принципиально. Мы хотим создать восстановительную хирургию, способную возвращать людям функциональные способности, а вы ратуете лишь за развитие одного направления — косметического. — Чо Гёнгу ни на йоту не хотел уступать профессору в принципиальном вопросе.

— Я бы попросил вас избегать крайностей. Скажите, пожалуйста, кто из настоящих исследователей способен рассматривать любую научную проблему, в том числе, естественно, и проблему восстановительной хирургии, однобоко? Это удел ограниченных людей. — Морщинистое лицо Хо Герима запылало негодованием.

Чо Гёнгу хорошо знал вспыльчивый характер профессора. Он немного поколебался, но потом решил довести спор до конца.

— Ваши доводы более чем абстрактны. Развитие науки должно быть подчинено требованию времени. На первом плане сейчас стоит задача создать все условия для победы дела революции, строительства социализма в нашей стране.

— Об этом я знаю не хуже вас. Скажите, если исключить косметическую хирургию, кто будет лечить последствия ожоговых ран или други> травм?

— Вы поставили вопрос совершенно в иной плоскости. Я тоже считаю необходимым лечить людей, получивших ожоги. Что ж, придется вернуться к нашему разговору еще раз.

Хо Герим ничего не ответил и устало опустился на стул.

— Прошу вас, подумайте хорошенько обо всем, а мне пора в операционную, — сказал Чо Гёнгу и вышел из комнаты.

Дин Юсон считал виновным во всем происшедшем себя и был очень расстроен. Он распорядился перевезти Ли Сунпхара в операционную и начал готовить его к операции. Рё Инчже пришел вслед за ним. Вскоре в операционную вошел и Чо Гёнгу.

Молча приступили к операции. Оперировал Чо Гёнгу, ассистировал Дин Юсон. Вскрыли старый шов. Рана загноилась, пересаженная костная ткань тоже была поражена гноем, из нее сочилась бурая жидкость. Кость не срослась, сохраняла подвижность.

— Товарищ Рё Инчже, взгляните, пожалуйста. Вот еще одно свидетельство несовершенства вашего метода. Вы и теперь будете утверждать, что этот метод эффективен?

Рё Инчже молчал. Он понял — это было больше чем неудача.

Чо Гёнгу вынул пораженный абсцессом трансплантат, промыл рану и наложил временные швы. Операция была закончена. Ли Сунпхара увезли на каталке, ушли медсестры.

— Доктор Рё Инчже, идите и вы домой. Потом обсудим, что делать с Ли Сунпхаром, — сказал Чо Гёнгу.

Рё Инчже безмолвно покинул операционную. Теперь в ней оставались двое — Чо Гёнгу и Дин Юсон.

— Присядем, — сказал Чо Гёнгу.

Дин Юсон покорно сел в кресло, в котором только что сидел Рё Инчже. Чо Гёнгу сел на стул напротив.

— Послушайте, Юсон. Когда вы начнете жить своим умом? — Выражение лица Чо Гёнгу не обещало ничего хорошего.

Дин Юсон недоуменно посмотрел на Чо Гёнгу.

— Почему вы, лечащий врач, довели больного Ли Сунпхара до такого состояния? — Чо Гёнгу, видимо, с трудом справлялся с охватившим его раздражением.

— Но я же не принимал участия в этой операции.

— Я хочу знать, почему вы не протестовали против нее. Вы лечащий врач, и прежде всего вы несете ответственность за больного. Если вы не принимали участия в операции, значит, вы считаете, что не несете ответственности за его здоровье? Это по меньшей мере наивно. Поймите меня правильно. Ваша пассивность равносильна отказу от метода трансплантации губчатой кости, которым вы оперировали Сор Окчу.

— Но ведь до сих пор мы не выяснили, по какой причине у Сор Окчу держится высокая температура.

— А вы ее выясняли?

— Право, я не знаю… к тому же и профессор… — промямлил что-то невразумительное Дин Юсон.

— И вы подняли лапки кверху. Видели, что делается не то, и промолчали!

— В конце концов…

— Вы трус! — Чо Гёнгу стукнул по столу кулаком и встал. Его глаза метали молнии.

Чо Гёнгу, как закончилось совещание, скорым поездом выехал домой. Несколько дней, пока шло совещание, он провел в беспокойстве. Как там без него в отделении? И он прямо с вокзала отправился в клинику. От дежурившей в пятой палате Гу Бонхи он узнал о тяжелом состоянии Ли Сунпхара. Чо Гёнгу был возмущен до глубины души.

«Ладно, с Хо Герима и Рё Инчже нечего взять, — думал Чо Гёнгу. — А Дин Юсон? Неужели он снова отступил?»

Чо Гёнгу пытался подавить душившую его злобу и, наконец взяв себя в руки, сказал:

— Вы потеряли веру в себя, смолчали, пошли на поводу у Рё Инчже. Хотите вы того или нет, но вы проявили трусость. Вы собственными руками задушили у больных веру в нас, врачей…

Дин Юсон молчал, он как-то весь сжался.

— Неужели вы забыли о девушке, которая легла на операцию, чтобы доказать вашу правоту? Вам не стыдно перед ней?

— Прошу вас… Не надо… Мне и так тяжело… — пробормотал Дин Юсон.

— Как по-вашему, какова цена молчания в споре с рутинерами? — продолжал возмущаться Чо Гёнгу. — Это капитуляция перед наукой! Больше того, идеологическая капитуляция! Сами того не ведая, вы поддержали профессора Хо Герима, ратующего за так называемую «передовую медицину», и тем самым растоптали первые ростки нашей новой медицины, выращенные с таким трудом.

— Я растоптал нашу медицину? Это уж слишком!

— Слишком? Нет, это факт. Скажите, пожалуйста, разве профессор Хо Герим и его приверженцы не выступили против вашего метода? И что же? Вы в конце концов капитулировали.

Дин Юсон не пытался оправдываться. Действительно, он не восстал, смолчал, не подумал, что пассивность в данном случае равноценна соучастию.

— Совсем недавно, слепо веря своему учителю, вы отказались от продолжения исследований. А как вы ведете себя сейчас? — Чо Гёнгу подошел к Дин Юсону и положил ему руку на плечо. После беспощадной критики он, видимо, решил немного успокоить своего молодого коллегу. — Так-то, дорогой Юсон.

— Вы правы, я вел себя беспринципно, — с трудом произнес Дин Юсон. Он тоже встал. — Если говорить откровенно, я растерялся, я до сих пор не пойму, почему у Сор Окчу держится такая высокая температура.

— Человек должен уметь сохранять спокойствие и уверенность в себе. Этому принципу необходимо следовать и в науке. Я был у Сор Окчу. Уверен, что температура не связана с произведенной операцией. Причина кроется в другом.

— В чем же? — встрепенулся Дин Юсон.

— Мне кажется, температуру вызвал неизвестный пока вирус гриппа, который активизировался в ослабленном организме больной после оперативного вмешательства. О том, что делать, я дал нужные указания Гу Бонхи. Пойдемте в пятую палату. На месте подумаем, что еще следует предпринять.

Чо Гёнгу очень просто разрешил сомнения Дин Юсона, и тот, совершенно обессиленный, некоторое время ничего не мог сказать. «Какой Чо Гёнгу удивительный человек, — подумал Дин Юсон, — и прекрасный специалист, и крупный исследователь, и замечательный товарищ».

— Операционное поле по-прежнему чисто, — продолжал Чо Гёнгу. — Я думаю, температура скоро спадет. Нам непременно нужно добиться выздоровления Сор Окчу. А вам, товарищ Юсон, следует уяснить, какой путь ведет к истинному коммунистическому гуманизму. И наконец перестаньте чувствовать себя учеником профессора, действуйте так, как велит вам ваша совесть.

6

Прошло больше месяца, рана на плече Ли Сунпхара зажила. Шов, временно наложенный Чо Гёнгу, зарубцевался. Настало время для третьей операции. Теперь, когда стало ясно, что операция, сделанная Сор Окчу, завершилась успешно — девушка выздоравливала, Ли Сунпхара наверняка надо оперировать тем же методом, размышлял Дин Юсон, и, скорее всего, Чо Гёнгу эту операцию поручит ему. А это, безусловно, приведет к ухудшению взаимоотношений между ним и Рё Инчже. Ведь Рё Инчже дважды терпел поражение в лечении Ли Сунпхара, и, если на этот раз операцию сделает он, рядовой врач, самолюбие заместителя заведующего отделением будет сильно задето и их взаимоотношения еще более ухудшатся. А Дин Юсону совсем не хотелось усугублять распрю, он жаждал одного: в обстановке дружеского взаимопонимания сосредоточиться на лечении больного Хван Мусона, вылечить его и тем самым претворить в жизнь свою заветную мечту.

На следующий день Дин Юсон зашел в кабинет Чо Гёнгу.

— Мне кажется, Ли Сунпхара уже можно оперировать.

— Как рана?

— Затянулась полностью. И больной спокоен.

— Тогда давайте оперировать.

— Только я хотел просить вас не привлекать меня к этой операции.

— Это еще что такое? Почему? Ваша позиция мне не понятна. — Чо Гёнгу с осуждением посмотрел на Дин Юсона.

— До сих пор больным занимался ваш заместитель. Зачем же мне переходить ему дорогу? — откровенно признался Дин Юсон.

— Вот что вас беспокоит! Во-первых, вы чрезмерно все преувеличиваете. А во-вторых, вопрос нужно решать с принципиальных позиций. Вы, я вижу, собираетесь работать с оглядкой на Рё Инчже? Так, что ли? — весело заключил Чо Гёнгу.

— Вы, конечно, правы. Разумеется, надо руководствоваться принципиальными соображениями, однако в жизни многое мешает этому.

— Юсон, в нашем деле эмоции должны отойти на задний план. Так что не стесняйтесь. Лучше ступайте и готовьтесь к операции. Покажите, на что вы способны. Профессор сейчас в командировке, и этот вопрос мы решим без него.

Дин Юсон не стал спорить. На следующий день он еще раз тщательно изучил историю болезни Ли Сунпхара и начал готовить больного к операции. И вдруг его срочно вызвали к Чо Гёнгу. В кабинете у заведующего отделением он застал Хо Герима. Профессор вернулся из командировки.

— Что же это такое? По-вашему, с моим мнением уже не стоит считаться? Вопрос об операции больного Ли Сунпхара требует серьезного обсуждения. Как это вы решили обойти меня?! — возбужденно говорил профессор, обращаясь к Чо Гёнгу.

— Но вы были в командировке, поэтому решение мы приняли без вас.

— Но почему так поспешно? Ли Сунпхара оперировать буду я. Я доведу лечение больного до успешного завершения.

Было ясно — профессор решил взять ответственность за судьбу Ли Сунпхара на себя, раз Рё Инчже дважды потерпел поражение, а он был как бы к этому причастен.

— Превосходно, сонсэнним. При обсуждении кандидатуры хирурга мы не осмелились назвать ваше имя, — сказал Чо Гёнгу. — Тогда на завтра и назначим операцию.

— Не возражаю. Только хочу предупредить. Поскольку безоговорочных доказательств, подтверждающих успех метода, которым оперировали больную Сор Окчу, пока нет, я буду оперировать прежним методом.

— Но зачем? — удивился Чо Гёнгу. — Больной Сор Окчу значительно лучше, температура уже спала.

— Пока она не встала на ноги и мы не убедились, что нога выдерживает вес ее тела, вопрос об успехе операции остается открытым.

— Но ведь неоднократные опыты на животных показали…

— Покажет будущее. А пока я пересажу Ли Сунпхару часть большой берцовой кости. Если есть более рациональное предложение, давайте обсудим его на консилиуме.

Профессор Хо Герим на практике решил доказать свою правоту. И для этого у него были некоторые основания.

Вчера, во второй половине дня, в клинику пришел рабочий с рыболовного траулера по фамилии Пак, которому год назад профессор сделал такую же операцию, только на ноге. В ординаторской в присутствии врачей рабочий выразил профессору за сделанную операцию сердечную благодарность — он сказал, что передвигается по палубе корабля совершенно свободно, притоптывал ногой, показывая, как надежно срослась кость. Профессор очень обрадовался приходу бывшего пациента. Он осмотрел его, ощупал ногу и велел сделать рентгеновский снимок…

— Хорошо. Пусть будет по-вашему, — согласился Чо Гёнгу.

На следующий день в хирургическом отделении состоялся консилиум, в нем принял участие заместитель главного врача по научной части. Профессор изложил свое мнение относительно операции методом трансплантации компактной кости. Он заявил, что этот метод не только подтвержден многолетней практикой клиницистов, но до сих пор считался, собственно, единственным методом при проведении подобных операций. Неудачи в случае с Ли Сунпхаром, которого уже оперировали дважды, он относит не на счет метода, а на счет квалификации хирурга. Успешный исход оперативного вмешательства в случае с Сор Окчу пока проблематичен. Поэтому надо оперировать Ли Сунпхара прежним методом, надо доказать его эффективность.

В словах профессора чувствовалось явное желание не только самому прооперировать Ли Сунпхара, но во что бы то ни стало добиться его излечения и тем самым укрепить свой авторитет, свою «башню из слоновой кости», возведению которой он посвятил без малого сорок лет жизни. После выступления профессора никто ему не возражал. Все желали профессору добиться успеха в такой сложной операции.

В заключение выступил заместитель главного врача клиники. Поскольку успех нового метода, опробованного при лечении Сор Окчу, по его словам, окончательно не подтвердился, а также учитывая тяжелое состояние больного Ли Сунпхара, требующее срочного оперативного вмешательства, он разрешает профессору Хо Гериму оперировать больного традиционным методом. Операцию решили делать на следующий день. Ассистентами назначили Дин Юсона и Гу Бонхи.

На следующий день Дин Юсон пришел в клинику первым. Вслед за ним пришли Чо Гёнгу, Рё Инчже и Гу Бонхи. С раннего утра Дин Юсона почему-то мучило необъяснимое беспокойство. Он был уверен, что операция пройдет успешно, ведь операцию будет делать сам профессор, однако какое-то неясное предчувствие беды, которое он старался подавить, все время не покидало его. Да, он будет ассистировать профессору, но ведь во время операции ведущему хирургу не скажешь: делайте так, а не этак.

В третий раз они будут делать одну и ту же операцию! Как все получится теперь?

Дин Юсон вымыл руки и вошел в операционную. Он все тщательно подготовил к операции, еще с вечера проверив все инструменты, включая скальпель, ножницы и иглы.

На каталке привезли больного, положили на операционный стол и приступили к введению наркоза. Скоро начнется операция…

Профессор Хо Герим уже перешагнул шестидесятилетний рубеж, его голову посеребрила седина, но он сохранил и острое зрение, и твердость руки. Завидная работоспособность позволяла ему каждую неделю делать не менее двух операций. В повседневной жизни он был медлителен, тяжело носил грузное тело, но стоило ему взяться за скальпель, как он сразу преображался — его движения становились энергичными, четкими, безупречно скоординированными. А глаза загорались вдохновенным блеском. Скальпель и иглы он ощущал так, будто они были естественным продолжением его пальцев.

Сейчас он сидел у себя в кабинете и листал свежие иностранные медицинские журналы. Как обычно, за тридцать минут до начала операции он появится в операционной…

Все шло по давно заведенному порядку: облачение в операционный костюм, стерилизация рук, надевание перчаток…

— Сонсэнним, больной находится в состоянии наркоза. Давление и пульс в норме. Общее состояние хорошее, — по-военному четко доложил Дин Юсон.

Профессор слегка кивнул головой и взял в руки скальпель. Белая шапочка у него низко надвинута на лоб, рот и нос скрыты под марлевой маской — открыта только узкая полоска лица, где поблескивают глаза. Профессор тщательно осмотрел шрамы от прежних операций и решительно сделал надрез. Дин Юсон внимательно следил за сигналами профессора. По еле заметному движению рук хирурга он моментально останавливал кровь, подавал нужные инструменты, раздвигал рану. Но вот обнажилась кость, и глаза профессора испуганно расширились.

О!.. — У Хо Герима неожиданно вырвался стон. Он обнаружил абсцесс, который надо было немедленно ликвидировать, чтобы избежать дальнейшего его распространения. Но тогда дефект кости станет еще больше, и никакое оперативное вмешательство уже не поможет. Многолетний опыт подсказывал профессору, что пересадка компактной костной ткани на такой обширный дефект не даст положительного результата. Он застыл в нерешительности. По его лицу струился пот. Медсестра марлевым тампоном осушила лицо профессора. В операционной наступила пугающая тишина.

— Это неординарный случай, — нарушил тишину профессор, — я не могу оперировать, как предполагал раньше. Необходимо немедленно собрать консилиум.

Чо Гёнгу согласился без колебаний.

— Хорошо. Проведем консилиум прямо в операционной, благо все врачи отделения находятся здесь. Сонсэнним, прежде всего прошу вас высказать ваше мнение.

Дин Юсон и Гу Бонхи чистой сухой марлей прикрыли у больного открытую рану. Взоры всех присутствующих обратились к профессору.

— Как видите, налицо заражение костных тканей. Обстоятельство непредвиденное. Костный дефект и так большой, а если очистить пораженные части, он станет еще больше. А это означает, что пересадка костных тканей исключена, более того — всякое лечение будет бесполезно. По-видимому, остается единственный выход — ампутация. — Профессор изложил свое мнение, не выпуская из рук скальпеля.

— Что? — чуть ли не вскрикнул Дин Юсон.

— Значит, вы предлагаете ампутацию? — спросил Чо Гёнгу.

— Это мы как раз и должны решить.

Про себя профессор уже давно принял решение, но высказать его вслух пока не решался. На него и так в последнее время косо смотрят.

— Надо избрать более разумный выход в сложившейся ситуации, — твердо сказал Дин Юсон.

— Какой же? — Профессор обежал взглядом всех врачей и остановился на Дин Юсоне.

Когда скальпель профессора обнажил у оперируемого кость, Дин Юсон сразу понял, что кость поражена абсцессом, следовательно, трансплантация компактной костной ткани исключалась. А что предпринять? Он оказался не готовым к такому повороту событий и чувствовал угрызения совести — вот так ассистент, не учел возможность такого варианта! Отказ профессора от операции испугал Дин Юсона. Что же делать? Пересадку компактной костной ткани применять нельзя, значит, надо пересаживать губчатую кость. Иначе ампутация. И Дин Юсон смело заявил:

— Предлагаю оперировать Ли Сунпхара тем же способом, каким оперирована Сор Окчу. Мне кажется, это единственный выход из создавшегося положения. Кости соединить металлическим стержнем, все пространство вокруг выложить несколькими слоями губчатой кости, узкими и длинными пластинами. Отторгнуть необходимый материал от двух подвздошных костей.

— Вы уверены, что это даст положительный эффект?

— Да. Думаю, что даст.

— Но вы же знаете, что подвздошная кость сама по себе не велика? Откуда же вы возьмете столько материала?

— Безусловно это не просто, но я думаю, что найти можно.

— Сонсэнним, больной в критическом состоянии. По-моему, стоит принять предложение доктора Юсона. Сейчас все методы хороши, — сказал Чо Гёнгу.

— Нет, не все. Этот вариант причинит больному еще большие мучения. Хотя бы из сострадания этого не следует делать, — с угрюмым выражением лица упорствовал профессор.

— А что предлагаете вы? — Дин Юсон уже понял замысел профессора и ждал ответа.

— Я предлагаю удалить пораженный участок, прочистить рану и, укоротив кости, срастить их. Больной, естественно, останется инвалидом. Но это будет истинным проявлением сострадания.

— Что? Инвалидом?

Дин Юсон не исключал подобную возможность, но, услышав этот вариант из уст профессора, он вздрогнул и побледнел от негодования.

— Это невозможно. Мы не имеем права так посту пить. Я, как лечащий врач, против этого варианта. Из моего лексикона давно исчезло слово «инвалид». Когда я его слышу, меня бросает в дрожь.

Дин Юсон впервые за время знакомства с Хо Геримом так открыто восстал против него.

Вот как! Лицо профессора побагровело. Неожиданный удар ему нанес его ученик, всегда послушно следовавший за ним, всегда смиренно внимавший ему. Какая неблагодарность! Подумаешь, новое светило!

— Послушайте, Юсон, что дало вам право вести себя так нескромно? — Профессор с усилием сдерживал гнев.

— Сонсэнним, это не нескромность. До сегодняшнего дня я искренне уважал вас. Но это было слепое следование за вами. Я не разделяю сейчас вашу точку зрения. Она ошибочна. Я не могу допустить, чтобы человека превратили в калеку.

— Остановитесь! Вы ведете себя вызывающе!

Скальпель в руках профессора задрожал. Ущемленное самолюбие яростно восстало. Он впервые за последние сорок лет столкнулся с таким открытым неповиновением, по существу, своего подчиненного.

Профессор чувствовал, что за последнее время из-за конфликта между ним и Чо Гёнгу его научный авторитет сильно пошатнулся. А сегодня ему нанес удар и Дин Юсон. Выступление Дин Юсона он посчитал оскорбительным для себя, это было сознательным ущемлением его авторитета как ученого. Наконец, должен же он иметь чувство собственного достоинства, которым он так дорожил. Нет, этого терпеть нельзя!

— Я не могу разделять с вами ответственность за судьбу больного. Делайте что хотите. Я умываю руки. — Профессор положил на столик скальпель, еще раз сердитым взглядом посмотрел на Дин Юсона и стремительно вышел из операционной.

— Куда же вы, профессор? — Дин Юсон не ожидал такой реакции со стороны своего бывшего учителя.

— Сонсэнним! — Гу Бонхи, желая вернуть профессора, выбежала следом за ним из операционной.

Но профессор не отозвался. Громко хлопнула входная дверь. Будто подгоняемый этим звуком, направился к двери и Рё Инчже, но на полпути, видимо, передумал уходить и вернулся на прежнее место возле операционного стола.

Дин Юсон каким-то рассеянным взглядом смотрел на оставленный профессором скальпель. У него вдруг потемнело в глазах. Волей случая он принял на себя ответственность за судьбу человека, распростертого перед ним на операционном столе. Еще раз хлопнула входная дверь. Дин Юсон поднял голову в надежде увидеть про фессора, однако вместо него вошла расстроенная Гу Бонхи. Она бессильно опустилась на стул.

Все выжидающе смотрели на Дин Юсона.

Чо Гёнгу стоял у дверей со скрещенными на груди руками.

— Что ж, попробуем справиться своими силами, — прервал он молчание. — Операцию продолжите вы, Юсон, я буду вам ассистировать. — В голосе Чо Гёнгу явно слышалось осуждение поступка профессора.

Чо Гёнгу и Гу Бонхи отправились мыть руки.

Дин Юсон подошел к операционному столу, его лицо за эти несколько минут заметно осунулось.

— Что ж, начнем, — сказал он, когда Чо Гёнгу и Гу Бонхи вернулись в операционную.

— Юсон, поступайте так, как вы считаете нужным.

И смелее, — поддержал коллегу Чо Гёнгу.

Операция длилась долго, Дин Юсон очень устал, но, даже держа в руках скальпель, он не переставал думать о неблаговидном поступке профессора.

«Все же надо будет после операции зайти к нему», — подумал Дин Юсон, но прежнего уважения к учителю он уже не чувствовал.

7

Гу Бонхи не находила себе места. Когда профессор покинул операционную, она выбежала вслед за ним, звала его, но он не дал себе труда даже обернуться. Горькая обида наполнила сердце девушки.

После операции она еще долго сидела задумавшись в операционной. «Как теперь сложатся взаимоотношения между профессором и Дин Юсоном? Что будет с профессором?» Сейчас она уже сочувствовала профессору, который, видимо, тяжело переживает этот инцидент.

И тут она вспомнила, что завтра профессор выступает на совещании врачей, а халат у него требует стирки. Пожалуй, никто об этом и не вспомнит, ведь этот халат висит у него в кабинете. И она решила проявить внимание — забрать халат, вечером его выстирать, а утром повесить на место. Пусть хоть так она позаботится о профессоре — сейчас, когда он очень расстроен.

По дороге в профессорский кабинет она на минуту зашла в пятую палату навестить Сор Окчу.

— Ну как, подружка, себя чувствуешь? — Гу Бонхи взяла руку Сор Окчу в свою.

— Спасибо. Сейчас хорошо. Температура спала, аппетит появился. Даже немножко поела. — Сор Окчу улыбнулась. — А у вас ничего не случилось? Что-то ты какая-то расстроенная.

— Нет, Ничего, — Гу Бонхи сделала паузу. — Ну, я пойду, я ведь на минутку забежала, мне еще надо к Юсону, потом поговорим. Хорошо? Ты уж извини.

Сор Окчу с недоверием посмотрела на подругу, но больше ни о чем спрашивать не стала.

В кабинете профессора горел свет. Значит, он у себя, подумала Гу Бонхи. Вошла она не сразу — как-то вдруг оробела. Потом постучала. Никто не отозвался. Тогда она тихонько приоткрыла дверь. Вот так штука — в кабинете за столом, где профессор обычно принимал посетителей, сидел Дин Юсон, а профессор в неподвижной позе стоял у окна. Его покатая спина на фоне темного окна, казалось, сгорбилась еще больше. Оба молчали. Гу Бонхи вошла, профессор даже не обернулся. Девушка, прижав руку к груди, взглядом извинилась перед Дин Юсоном и на цыпочках подошла к вешалке, где всегда висел халат профессора. И тут Хо Герим резко обернулся. Увидев, что Гу Бонхи снимает его халат, он остановил ее жестом.

— Что вам надо? — спросил он, хотя прекрасно знал, зачем Гу Бонхи пришла. Ему было известно, что она тайком стирает его служебный халат.

— Я вспомнила, что завтра совещание, и хотела… — Гу Бонхи совершенно не знала, как себя в эту минуту вести.

— Оставьте халат и уходите, — сказал профессор ледяным тоном.

— А как же… — Гу Бонхи совсем растерялась. Она испуганно вскинула на профессора глаза, машинально сняла с вешалки халат и перекинула его через руку.

— Повесьте халат на место. Лучше скажите, по какому праву вы позволяете себе вовлекать в паши служебные дела членов моей семьи, вносите в нее раздор? Так интеллигентные люди не поступают.

— Вы о чем? — почти простонала Гу Бонхи, она начала догадываться, о чем идет речь. Наверное, после ее беседы с Хо Гванчжэ между отцом и сыном состоялся нелицеприятный разговор.

— А вы не знаете? Я прошу вас не вмешиваться в наши семейные дела.

Профессор был резок, казалось, что всю злость, накопившуюся за день, он решил обрушить на Гу Бонхи.

— Сонсэнним, это уж слишком, — вмешался в разговор Дин Юсон. — Она же ни в чем не виновата. Неужели вы не замечаете, сколько такта она проявляет, чтобы сохранить искренние отношения, возникшие между вашим сыном и ею?

Заступничество Дин Юсона вывело девушку из шокового состояния.

— Сонсэнним!.. — воскликнула она и выбежала из кабинета.

А за дверью гремел голос профессора:

— И вы помолчите! Я и от вас ничего хорошего не жду. Вы оказались неблагодарным. Прошу вас, оставьте меня одного. Мне сейчас очень тяжело.

Голос профессора был слышен и в коридоре.

У Гу Бонхи голова шла кругом. «Что же это такое? Что же будет дальше?..»

Обиженная, охваченная беспокойством, ушла Гу Бонхи из клиники Шла она наугад, куда глаза глядят. Надо было бы идти домой, но в таком настроении оставаться одной ей не хотелось. Увидеть бы Хо Гванчжэ, поговорить с ним, но звонить ему у нее не хватило смелости.

Уже давно пробило десять часов, а Гу Бонхи все бродила в одиночестве по пустынным улицам города.

В девять часов вечера Хо Гванчжэ на служебном автобусе вернулся домой. Он поужинал и пошел в свою комнату, чтобы еще раз проверить график работы последнего этапа строительства второй доменной печи. Нелегко ежедневно трястись в автобусе на работу и обратно, но он терпеливо сносил неудобства. Его присутствие радовало родителей, да и Гу Бонхи советовала жить ему дома.

Когда Хо Гванчжэ объявил родителям, что он будет жить с ними, больше всех обрадовался профессор. Он выделил сыну просторную комнату с ондолем, и Хо Гванчжэ тут же перевез свой нехитрый скарб из общежития домой. Комната ему нравилась. В ней было все, что нужно одинокому молодому человеку: удобный письменный стол, на котором стояла настольная лампа с зеленым абажуром, шкаф, диван. На стол, рядом с лампой, он поставил семейную фотографию в рамке. На ней была снята вся семья; когда они жили еще в Сеуле: отец, мать и четверо детей. Профессор после переезда сына в первый же вечер зашел к нему в комнату и был очень тронут, увидев эту фотографию. Он знал, что сын и на фронте помнил о семье — носил фотографию в нагрудном кармане гимнастерки.

Казалось, с приездом сына в семье воцарится покой. Но это только казалось. На самом деле отношения между отцом и сыном оставались натянутыми. Даже за то недолгое время, что Хо Гванчжэ уже жил дома, между ними частенько вспыхивали горячие споры. Однако юноша не мог похвастаться, что ему удается в этих спорах брать верх. Напротив, он хорошо понимал, что, несмотря на все старания добиться успеха, они с отцом все больше отдаляются друг от друга. Полоса отчуждения становилась все шире. Хо Гванчжэ прилагал немало усилий для сближения, он старался предостеречь отца от повторения прошлых ошибок, но профессор не прислушивался к словам сына. И с каждым днем на душе у юноши становилось все тяжелее.

Часы пробили десять. Хо Гванчжэ, как обычно, зашел в кабинет отца и завел будильник на его письменном столе. Невольно взглянул на статуэтку «Мыслитель», стоявшую на книжной полке. Эту статуэтку профессору подарил один скульптор, когда они жили еще в Сеуле. Профессор очень дорожил статуэткой, считал ее символом поиска и созидания. А сейчас Хо Гванчжэ подумалось, что отец, подобно этой скульптурной миниатюре, равнодушно взирает вокруг, безразлично относится к любым событиям в окружающем мире, проявляя интерес лишь к ограниченным научным поискам. Ведь даже во время войны он замыкал свою жизнь в рамки чистой науки. Отец, как и эта фигурка, подумал юноша, не претерпел никаких изменений. Он мыслит прежними категориями, живет вне времени и пространства, равнодушен к новым веяниям, к изменившейся политической ситуации. И все старые привычки сохранил: любит ночи напролет играть в шашки, затевает выпивки с Рё Инчже. Даже к больным, по словам Гу Бонхи, относится без должного тщания. Он не видит в них строителей новой жизни. Да и в науке придерживается устаревших взглядов.

И снова в памяти замелькали картины последних лет жизни в Сеуле, в частности поведение отца. А эти воспоминания всегда смущали душевный покой юноши.

С чувством беспокойства Хо Гванчжэ ждал возвращения отца. Наконец хлопнула входная дверь, и в прихожей показался профессор.

Хо Гванчжэ поспешил ему навстречу и, как обычно, принял из рук портфель.

— Что так поздно, отец? — спросил он настороженно.

Профессор с сердитым выражением лица молча прошел в кабинет. Там он снял верхнюю одежду и, побросав ее против обыкновения куда попало, тяжело опустился на диван и закурил. Курил он глубокими затяжками, словно этим хотел унять клокочущее в нем негодование.

— Отец, что с вами? Что-нибудь случилось? — Хо Гванчжэ собрал разбросанную одежду и повесил ее на место.

— Нет, каков! Какая черная неблагодарность!.. — бормотал профессор.

Хо Гванчжэ ждал. Ясно, у отца с Дин Юсоном произошла очередная стычка, подумал он. Юноша все время, с тех пор как жил дома, прилагал все усилия, чтобы сложные взаимоотношения врачей с отцом не переросли в открытый конфликт. Но, видимо, его старания были напрасны, и от сознания этого в нем вскипела обида. Но все-таки надо проверить, не ошибся ли он.

— Отец, скажите, что случилось? Неудачно прошла операция?

— Пусть они ее делают сами. Я ушел из операционной. Нет, каков нахал!

— Как ушли? А как же больной?

— Что? Больной? Я теперь к нему не имею никакого отношения. За все последствия несут ответственность они.

— Но как же можно так говорить?

Что это с отцом? До чего он дошел? Юноша уже не владел собой.

— Отец, вы в своем уме? — повысил он голос. — Как это можно уйти из операционной? Оставить больного на столе?.. Выходит, для вас главное — ваш авторитет, а что станет с больным — это неважно, пусть хоть умрет? Так, что ли?

Упрек пришелся по больному месту. Профессор не знал, что ответить сыну, и лишь пробормотал:

— Ты говоришь глупости.

— Для вас, кажется, человеческая жизнь стала отвлеченным понятием. Но это же равносильно преступлению. Вы катитесь в пропасть! — Хо Гванчжэ до того разгорячился, что уже был не в силах справиться с собой.

А профессор сидел и молчал, словно гневные тирады сына погасили накопившееся в нем раздражение.

— Отец! Вы забыли свою жизнь в Сеуле. Благодаря социальной справедливости нашего общества вы стали слишком хорошо жить и вычеркнули из памяти свое прошлое. А помните, как вы плакали над телом Сончжэ, убитого американскими варварами? А ведь это ваше неразумное поведение привело его к гибели… Вот о чем вам надо помнить всегда!..

Хо Гванчжэ больше не мог оставаться в кабинете. Он бросился к себе, быстро переоделся и выбежал на улицу. Он никак не мог унять вспыхнувшее в нем раздражение против отца. Как ему сейчас недостает Гу Бонхи!

— А-а-а! — простонал профессор, обхватив руками голову. Все его тело тряслось как в лихорадке.

В кабинет вошла жена.

— Как вы ведете себя в обществе сына! Вставайте, идите ужинать. — Жена, видимо, тоже не одобряла поведение мужа.

Профессор с трудом поднялся. Ужинать он не стал. Пошатываясь, он перешел в спальню и там со стоном повалился на кровать.

8

Профессор лежал с закрытыми глазами, но не спал. Его мучили кошмары. Какую непоправимую ошибку он совершил! Что теперь его ожидает? Ему казалось, что он блуждает в каком-то бесконечном лабиринте, из которого нет выхода. Неужели он уже никогда не обретет спокойствия? Как нелепо все получилось. Но неправда, что он ведет такую же жизнь, как когда-то в Сеуле. Ведь он дал себе слово, что эта жизнь никогда не повторится.

Перед мысленным взором профессора проходили страшные картины того времени…

Тревожная ночь в оккупированном Сеуле… В город ворвались американцы, щелкают винтовочные выстрелы, не смолкают крики арестованных, стоны раненых. Никто не знает, останется ли в живых этой ночью.

Весь день прошел в суматохе. Совершенно обессиленный всеобщим смятением, профессор бросился в мягкое кресло, расслабился и закрыл глаза. Пронеслись противоречивые мысли.

Коллеги по институту, готовясь отступать, еще утром зашли к нему, пригласили ехать вместе с ними, но он разочаровал их — отказался. Конечно, у него на то были веские причины — дети. Он беспокоился и о младшем сыне, который добровольно записался в ополчение, и о старшем, работавшем в научно-исследовательском институте при американской армии.

Сам Хо Герим окончил Сеульский медицинский институт и лелеял мысль со временем сделать своего старшего сына Хо Сончжэ знаменитым врачом, который нследовал бы его дело. Он даже хотел отправить сына ка учебу в Америку, однако у него недоставало средств осуществить свой замысел. Однажды Хо Сончжэ сказал отцу, что американский научно-исследовательский медицинский институт принимает по конкурсу корейцев в качестве переводчиков и ассистентов и что он решил пойти туда попробовать свои силы. Его прельщала возможность познакомиться с американской медициной. Профессор одобрил это намерение.

Сначала Хо Сончжэ учился в Пусане, затем его куда-то перевели. С тех пор от него не было никаких вестей, словно он в воду канул. Началась война, наступления чередовались с отступлениями, возникли беспорядки, вызванные войной, а о сыне ничего не было известно. Беспокойство ни на минуту не покидало профессора. Но вот Сеул захватили американские войска, и у него появилась надежда что-либо узнать о судьбе сына. Вполне возможно, что именно это обстоятельство удержало его и он не отступил на Север. К тому же он надеялся, что его-то уж не тронут — он будет лечить солдат южнокорейской или американской армий так же, как лечил еще недавно солдат Народной армии Севера…

Он провел эту ночь без сна, не сомкнув глаз. Наступало утро. Вскоре в кабинет вбежала испуганная младшая дочь Хёнми.

«Папа, — заговорила она взволнованно, — американские солдаты установили на песчаных дюнах у реки пулеметы и расстреливают там людей. Рассказывают, что убили студента из соседнего дома».

«Это война, доченька. На улице неспокойно, больше не выходи из дома».

Профессору уже было известно, что солдаты американской и южнокорейской армий успели расправиться с тысячами сеульцев. Сеул буквально утопает в крови. И он, врач, работающий во имя сохранения жизни человека, возмущался чудовищными злодеяниями американских агрессоров. Он никак не предполагал, что люди, называющие себя носителями «американской культуры», дойдут до таких зверств.

После полудня в дом профессора пришел южнокорейский офицер. Хо Герим лежал на диване и даже не подумал встать. На лице офицера появилась ироническая ухмылка.

«Любопытно, у кого это профессор Хо Герим надеется найти защиту, что позволяет себе подобную дерзость? И потом, может ли врач оставаться в бездействии, когда солдаты нашей армии страдают от ран? Уж не думает ли он, что это сойдет ему с рук?» — Офицер сознательно говорил очень громко, чтобы его слова слышала и хозяйка дома.

Профессор даже не пошевелился. Как он мог лечить их? Это же кровожадные звери. Они уже истребили тысячи невинных людей! Человеческую жизнь они ни во что не ставят! Нет, он не пойдет к ним.

Офицер ушел, так и не получив согласия профессора. А профессор все более утверждался в мысли, что чистые руки врача не могут врачевать безжалостных солдат, без колебаний совершающих злодейские убийства. Как непохожи солдаты Народной армии на эту ужасную солдатню!

На следующий день из военного комиссариата пришла повестка. В угрожающем тоне профессору предписывалось явиться в военный лазарет. Он не явился. Прошел еще день.

В этот день поздно вечером профессор лишь проглотил несколько ложек риса и сел за письменный стол. Выдвинув ящик, он достал несколько книг, оставленных ему при отступлении Чо Гёнгу и Дин Юсоном. Он с удивлением заметил, что начинает тосковать по этим людям, да и вообще по всем, кто отступил на Север. И эта тоска с каждым днем все более усиливалась, особенно тогда, когда в городе начались массовые расстрелы. И чтобы хоть как-то унять эту тоску, он по вечерам садился за оставленные ему книги. Разумеется, он их уже читал в свое время, но сейчас почему-то его все время тянуло именно к этим книгам, хотелось их перечитывать. Устроившись поудобнее, он погрузился в чтение. Вдруг раздался стук в ворота. Сперва еле слышный, потом более громкий. Он испуганно захлопнул книгу, встал и прислушался. Кто-то снова постучался. Он услышал, как жена отворила входную дверь и спросила:

«Кто там?»

«Мама, это я, Сончжэ», — донесся еле слышный голос.

Профессор вышел из кабинета и торопливо спустился по лестнице вниз.

«Кто? Сончжэ? Это ты, сынок?» — возбужденный голос жены уже звучал во дворе.

Профессор выглянул во двор. В проеме ворот, освещенный светом из комнат, в форме солдата американской армии стоял сын. На лице его застыл страх.

Жена профессора быстро впустила его во двор.

«Сынок! Ты откуда?» — спросила она.

«Мама, тише. Войдемте скорее в дом».

Хо Сончжэ боязливо оглянулся, обнял мать за плечи и поспешно вошел в дом. Профессора охватило беспокойство — кажется, с сыном что-то стряслось.

«Отец дома? Мне надо его видеть», — торопливо сказал Хо Сончжэ.

«Дома».

«Он, наверное, в кабинете?»

Но профессор уже шел сыну навстречу.

«О, Сончжэ!»

«Здравствуйте, отец! Ну как вы тут?»

«Пока со мной ничего не случилось. А что? Пойдем ко мне в кабинет, там и поговорим». — Профессор взял сына под руку и повел наверх.

Они поднялись на второй этаж, а тем временем жена и старшая дочь Хёньян уже гремели посудой на кухне, готовя что-нибудь поесть.

«Ты еще работаешь у американцев?» — спросил сына профессор, когда они пришли в кабинет.

«Да».

«Ну, и как? Хорошо у них поставлена военная хирургия?»

Правда, зная, что творится в городе, профессор не надеялся услышать что-либо интересное, но ему хотелось узнать мнение сына об американских медиках, с которыми тому пришлось работать.

«Отец…» — с отчаянием начал Хо Сончжэ, но, не закончив фразу, встал, подошел к окну, раздвинул занавески и выглянул на улицу. Он весь дрожал от страха.

«Что с тобой, Сончжэ? Что случилось?»

«Отец, я ведь был в изоляторе в американском военном лагере и сбежал оттуда. Если американцы узнают, где я, меня сразу арестуют».

«В изоляторе? Что это значит? За что ты попал туда? За какие преступления?»

«Я вам сейчас все расскажу, отец. У них в институте корейцев используют как подопытных животных, на них проводят различные опыты, прививают им инфекционные болезни. Большинство гибнет, им вводят, например, бациллы, вызывающие газовую гангрену, и гниющие конечности безжалостно ампутируют. Берут у здоровых различные органы и используют их для лечения своих раненых. И меня как свидетеля их тайных преступлений изолировали. Они боятся, что их варварские опыты получат огласку, и, видимо, решили и меня ликвидировать. Поэтому я…»

И Хо Сончжэ подробно рассказал обо всех ужасах, свидетелем которых невольно был. Он говорил прерывисто, с паузами, голос его дрожал — его лицо дышало ненавистью к американским палачам и отвращением к самому себе.

«Отец, достижения американской медицины оказались химерой. Я сделал неправильный выбор и больше не мог обманываться, насиловать свою совесть, поэтому я и сбежал. Но, кажется, мне пришел конец». — Хо Сончжэ заплакал. Он плакал и от злости, и от бессилия.

В мрачном молчании профессор выслушал рассказ сына. Его морщинистое лицо подергивалось в нервном тике. Вот так хваленая американская медицина! Палачи, а не медики!

Профессор надолго задумался. Кажется, он жил до сих пор в своей «башне из слоновой кости» слишком беспечно. Общественные коллизии не задевали его, он их сторонился. Его интересовала только наука. Но теперь и этому, видимо, приходит конец. Он почувствовал какую-то душевную опустошенность. Потом его охватила злоба. Что же это происходит! Всюду льется кровь! Гибнут невинные люди. А какие страшные злодеяния совершают американцы, о чем рассказал ему сын.

«Отец, что мне делать? Где спрятаться?»

Отчаяние, сквозившее в голосе сына, острой болью отдавалось в груди профессора. Что же сыну посоветовать? Профессор не успел ответить — у дома, заскрипев тормозами, остановились американские джипы. По воротам, затем по входным дверям бесцеремонно застучали ногами. Хо Сончжэ заметался по комнате.

«Отец, это американцы! Они следили за мной…»

Охваченный страхом Хо Сончжэ дрожал как осиновый лист. Профессор силился сохранить хладнокровие, он хотел с достоинством встретить незваных гостей. В кабинет ворвался американский офицер, следом за ним вбежали полицейские. Они окружили Хо Сончжэ и профессора.

«Что это значит? Как вы ведете себя в чужом доме? Я профессор медицины…»

Профессор старался держаться независимо, однако офицер даже не удостоил его ответом. Он положил руку на плечо Хо Сончжэ.

«Вы арестованы! Мы не зря за вами следили. Вы оказались бесчестным человеком, нарушив подписанное вами соглашение. Следуйте за нами!»

Но ни Хо Сончжэ, ни профессор не двигались с места. Офицер подал знак полицейским. Те бесцеремонно схватили Хо Сончжэ под руки и потащили к двери. Хо Сончжэ взглядом попрощался с отцом. Он уже поборол страх и шел спокойно. Жена профессора стояла на площадке второго этажа и беззвучно плакала.

«К сожалению, ваш сын стал преступником и понесет заслуженное наказание», — уходя, заявил профессору офицер.

Профессор остался один. «Что делать? Как спасти сына?» — думал он, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Он подошел к окну и с силой распахнул его.

Арестованного вывели на улицу. Жена профессора бежала к воротам. Следом за ней бежали дочери — Хёньян и Хёнми, но дальше ворот их не пустили.

«Ты — изменник. Америка не прощает изменников…» — шипел сквозь зубы офицер.

Профессор больше не мог оставаться в бездействии, он выбежал на улицу.

«Вы не смеете насильно увозить моего сына!»

«Пошел вон!» — рявкнул офицер.

«Я не отдам сына. Он ни в чем не виноват!» — Профессор попытался схватить сына за руку.

Офицер вытащил пистолет. Но в этот момент за спиной Хо Сончжэ раздались выстрелы. Это стреляли полицейские.

«А-а-а…» — застонал Хо Сончжэ и покачнулся.

«Что вы делаете!» — закричала жена профессора и кинулась к сыну, но путь ей преградила винтовка полицейского. Хо Сончжэ сделал несколько неуверенных шагов и упал.

«Сончжэ! Сончжэ! Сынок!» — Жена профессора оттолкнула полицейского и подбежала к сыну. Она пыталась приподнять его.

Хо Герим будто окаменел. Он не мог поверить случившемуся. Его глаза горели ненавистью. Словно испугавшись этих глаз, офицер молча прыгнул в машину. Его примеру последовали и полицейские…

Профессор бросился к лежавшему на земле сыну. Хо Сончжэ не подавал признаков жизни. Профессор обнял его и легонько потряс в надежде, что к сыну вернется сознание. Хо Сончжэ с трудом приоткрыл плотно сомкнутые веки. Он узнал отца и сжал его руку. Потом что-то прошептал.

Профессор приблизил ухо к губам сына.

«О-те-е-ц…»

«Да, это я, Сончжэ».

«О-тец, я жи-и-л непра… А вы не…» — Не закончив фразы, он глубоко вздохнул и затих.

«Сончжэ!» — Профессор тормошил сына, но Хо Сончжэ уже не мог сказать ни одного слова. Его глаза застилала смертельная пелена.

В пугающей неподвижности смотрел профессор на мертвого сына. Свет, падавший из окон второго этажа, смутно освещал распростертое на заснеженной улице неподвижное тело. Хлопья снега, медленно кружась, бесшумно опускались на лицо мертвеца. Громко плакавшие жена профессора и дочери неожиданно смолкли. Они, будто сговорившись, одновременно посмотрели на профессора. В их глазах застыл немой укор ему, отцу и мужу, виновному в трагической гибели сына. Не выдержав их взглядов, профессор понуро поплелся в дом.

Да, он оказался слабым человеком, жил и поступал, исходя только из своих желаний. Наверное, его ждет одинокая, тоскливая старость. Как жгут его душу предсмертные слова сына. Да, он всегда придерживался принципа «наука вне идеологии», он не касался даже в мыслях политики, и вот результат — гибель любимого сына. Что же предпринять? Искать связи с младшим сыном, который ушел на Север? Как ему сейчас не хватает Чо Гёнгу и Дин Юсона, да и их друзей, которые с первых дней освобождения Сеула окружали его заботой и вниманием. Но он обманул их надежды, проявил непонятное упрямство — остался здесь и разрешил Сончжэ работать у американцев. И что же? Сын погиб. Вот к чему привела в конце концов жизнь в «башне из слоновой кости», которую он воздвиг собственными руками, — к катастрофе! Даже близкие ему люди — жена и дочери — обвиняют его. На нем кровь родного сына.

«Где же выход?» — думал профессор. Выход оставался один — пробираться на Север, где сражается младший сын Хо Гванчжэ и его товарищи по борьбе Чо Гёнгу и Дин Юсон. Надо быть вместе с ними, ибо истинная цель врача — жить и работать во имя здоровья сотен и тысяч трудящихся; этой цели служат Дин Юсон и его друзья…

На следующий день Хо Герим похоронил сына. В тот день он получил подряд два предписания явиться в военную комендатуру, однако не пошел. Тогда полиция нагрянула к нему. Он встретил полицейских с достоинством. Он знал, что его ждет тюремная решетка, и шел на это. Потом, когда Народная армия вошла в Сеул, он вышел из тюрьмы и стал работать в военном госпитале, затем, получив разрешение, переехал в Пхеньян…

Все эти картины прошлых лет вновь промелькнули перед ним во всей своей страшной обнаженности. Что же будет теперь с ним после всего случившегося в операционной? Профессор ворочался в постели всю ночь и только перед рассветом забылся в беспокойном сне.

9

Хо Гванчжэ чуть ли не бегом бросился в клинику. Но в отделении восстановительной хирургии ему сказали, что Гу Бонхи уже ушла. Тогда он решил идти к ней домой. Он пошел по улице, вдоль молодежного парка. И тут его внимание привлекла девушка в темно-синем костюме с зеленой сумкой в руке. Да это, кажется, Гу Бонхи! Хо Гванчжэ догнал девушку.

— Бонхи!

Девушка от неожиданности вздрогнула и остановилась.

— Ой, это вы, Гванчжэ?

После всего случившегося сегодня в операционной и в кабинете у профессора настроение у нее было подавленное, ей хотелось плакать. Удрученный вид девушки насторожил Хо Гванчжэ.

— Бонхи, я заходил к вам в клинику, но мне сказали, что вас нет, и я шел к вам домой.

Гу Бонхи поняла, что Хо Гванчжэ, видимо, имел с отцом тяжелый разговор и теперь искал встречи с ней.

— Пойдемте в парк, мне нужно кое о чем вас спросить, — сказал Хо Гванчжэ.

Молодые люди медленно повернули к парку. Они шли рядом, но тягостное молчание разделяло их. Хо Гванчжэ не решался заговорить, боясь, что Гу Бонхи скажет ему самое страшное, а девушка хотя и считала своим долгом рассказать Хо Гванчжэ обо всем, что случилось в клинике, но при одном воспоминании об этом в ней поднималось чувство такой обиды, что ее душили слезы, и она боялась разрыдаться.

Вошли в парк. Здесь было немноголюдно, лишь изредка среди деревьев виднелись силуэты гуляющих пар. Розоватые светильники, раскачиваясь на ветру, рассеивали неяркий свет, в кронах деревьев изредка слышались шорохи, это устраивались на ночлег потревоженные птицы.

Наконец они нашли свободную скамейку, стоявшую под развесистой ольхой.

— Давайте присядем, — предложил Хо Гванчжэ.

Он первым опустился на скамью. На некотором расстоянии от него присела и Гу Бонхи. Неожиданно она спрятала лицо в ладони и разрыдалась — все-таки девушка не сумела скрыть свою обиду.

— Что с вами, Бонхи? Что случилось? И вообще, что у вас там, в клинике, происходит? — стал настойчиво допытываться Хо Гванчжэ.

Гу Бонхи перестала плакать. Вытерев слезы и немного успокоившись, она сказала:

— Хорошо. Я расскажу вам все. Меня очень беспокоит поведение профессора. Гванчжэ, скажите, что будет с вашим отцом, да и со всей вашей семьей, если профессор вдруг окажется не у дел, лишится работы, которой занимался всю жизнь?

Что за странный вопрос? Хо Гванчжэ ничего не ответил и только недоуменно смотрел на девушку.

— Ваш отец ведет себя слишком вызывающе, — продолжала Гу Бонхэ. — Никто не ожидал, что профессор способен на такое. Как это можно…

И Гу Бонхи, не скрывая возмущения, рассказала Хо Гванчжэ, как профессор во время операции Ли Сунпхару из-за разногласий с Дин Юсоном бросил скальпель и ушел из операционной.

— Мне стыдно за него, — говорила Гу Бонхи. — И это еще не все. Завтра должно быть совещание врачей нашей клиники, и я зашла к нему, чтобы взять его халат и постирать. Знаете, что он мне сказал? Даже неловко повторить. А Дин Юсона, обвинив в неблагодарности, по существу, выгнал из кабинета… То, что он обидел меня, не так важно. Я могу перенести и большее. Но я не в силах спокойно смотреть, как ваш отец катится в пропасть.

— Бонхи, я вас очень прошу, постарайтесь говорить спокойнее.

— Я убеждена: благополучие вашей семьи во многом зависит от деятельности профессора… Я хотела помочь ему… Помните, я рассказала вам о положении в нашем отделении и об отношении профессора к опытам Дин Юсона? Для меня это было непросто. Но я надеялась, что вы как-то сможете на него повлиять. А что получилось?

Гу Бонхи старалась погасить свою обиду, ею руководило одно желание — убедить Хо Гванчжэ в необходимости помочь отцу.

Вот как все обернулось, размышлял в это время Хо Гванчжэ, вместо того чтобы обидеться на отца, Гу Бонхи приходит ему на помощь. А он тоже хорош — в порыве возмущения наговорил отцу дерзостей, не думая о последствиях.

— Запомните, Гванчжэ, кроме вас, профессору некому помочь, — заключила Гу Бонхи.

Хо Гванчжэ было и стыдно и горько — до чего он был неправ!

В молчании прошло несколько минут.

— Сейчас, Гванчжэ, надо поддержать отца, он как никогда нуждается в вашей помощи, — заговорила вновь Гу Бонхи.

Хо Гванчжэ встал.

— Спасибо вам, Бонхи. До сих пор я вёл себя с отцом неправильно, вы помогли мне понять это.

Он взял обе руки девушки в свои. Молодые люди не отрываясь долго смотрели друг на друга.

Когда они вышли из парка, Хо Гванчжэ хотел проводить Гу Бонхи до дома и уже свернул в сторону Вокзальной улицы, но девушка удержала его.

— Не надо.

— Вы разве не домой?

— Нет. Я зайду в клинику, возьму халат профессора, завтра ведь совещание.

— Спасибо, Бонхи.

10

В результате сильного нервного потрясения профессор слег. Его положили в клинику, в отдельную палату.

Огорчение от того, что произошло, раздражение на самого себя не давали ему покоя. Более того, он презирал себя. Часами лежал он на больничной койке, уставившись в одну точку.

«Неужели всему конец? Выходит, прав Дин Юсон: я уже прибыл на конечную станцию своей жизни. Как я мог совершить такой поступок — ушел из операционной, бросил скальпель, с которым не расставался сорок лет!»

Он снова и снова перебирал в памяти всю свою прошлую жизнь. Он старался найти в ней светлые стороны. Не все же в жизни он делал плохо, утешал он себя, но успокоение не приходило. Порой он впадал в забытье, и тогда ему мерещились фантастические видения. Однажды ему привиделось, будто на гребне волны в бушующем океане стоял Дин Юсон, а сам он барахтался где-то в морской бездне. Дин Юсон с сожалением смотрел на него, потом стал подниматься все выше и выше, пока совсем не исчез в облаках.

Профессору было стыдно встречаться с Дин Юсоном, он страшился воспоминаний, не хотел видеть того, с кем его связывало общее прошлое, стыдился возникших между ними взаимоотношений. Он пытался трезво оценить свое поведение тогда в операционной и, чем больше думал об этом, тем сильнее чувствовал свою вину перед коллегами.

Если быть откровенным, он не верил в успех научных поисков ученика, упрямо отстаивал свое мнение, что многие расценивали как проявление консерватизма, как попытку оградить свой авторитет от критики, сохранить ложно понимаемое чувство собственного достоинства. Он представил себе, какую он может получить отповедь от Дин Юсона. Ему даже слышался голос молодого врача:

«Сонсэнним, вы, как врач, несущий ответственность за человеческую жизнь, не вправе были бросить скальпель, коль скоро он является орудием вашего труда. Разве так должен поступить человек, ратующий за человеческое сострадание? Неужели в ваших руках скальпель — это орудие славы? А человеческая жизнь, вы о ней подумали? Мне стыдно за вас…»

Профессор тяжело вздохнул и устало опустил веки. А голос все звучал, голос Дин Юсона:

«В вашем поступке нет и тени человеколюбия, вы поступили крайне легкомысленно. Как жаль! То, что вы до сих пор выдавали за научный принцип, оказалось лишь оболочкой, за которой скрывались самомнение и честолюбие. Теперь покров спал; ваше истинное лицо обнажилось полностью…»

Однако профессор не сдавался. Он отвергал выдвинутые Дин Юсоном обвинения как несостоятельные. Позвольте, коллега, он не простой смертный! Он держит скальпель в руках ради развития отечественной медицины!

И снова в спор вступал Дин Юсон:

«Сонсэнним, я ваш ученик, к вам я отношусь с огромным уважением. Но я не разделяю ваших взглядов на науку. Я многое понял, многое во мне изменилось. А вы и теперь пытаетесь жить по старинке. Вот где кроется причина ваших заблуждений и ошибок, вот почему вы снова стоите на краю пропасти. Почему вы так быстро забыли уроки Сеула? Сонсэнним, опомнитесь!»

Профессор впервые слышал такие беспощадные слова в свой адрес от Дин Юсона. Как же неузнаваемо изменился его бывший ученик! Но, может быть, они правы, эти молодые, если один из них так безжалостно обличает всеми уважаемого ученого? Может, действительно он стоит на краю пропасти?..

Двадцать восьмого июня, в день освобождения Сеула, по выходе из тюрьмы, первым, кого он увидел, был Дин Юсон. С тех пор они, по существу, не расставались. Дин Юсон старался во всем помогать ему. В Сеуле он и Чо Гёнгу предпринимали, казалось, невозможное, чтобы его семья скорее оказалась на Севере, а после войны потратили немало сил, чтобы помочь ему избавиться от старых привычек и представлений. Порой Дин Юсон возмущался, мог и покритиковать… Но все это делалось благожелательно… А он обозвал своего ученика неблагодарным, более того — грубияном, и затаил на него жгучую обиду. Тем не менее именно Дин Юсон, а не кто иной, прибежал к нему домой, когда у него случился нервный припадок, и всю ночь не отходил от него.

Профессор, анализируя свое поведение, бранил себя тем сильнее, чем больше его мучили кошмары. Как трудно жить с нечистой совестью! И его снова посещали видения из незавидного существования в Сеуле.

«Может, и вправду я попал в безвыходное положение. Кто он, Хо Герим, сейчас, после того, что произошло?..»

И опять в памяти проносились размытые временем призраки прошлого… Вот самое страшное — убийство сына у его дома в Сеуле… А ведь в этом он сам виноват… Мучительные мысли терзали рассудок профессора. Кружилась голова, темнело в глазах. Профессор опять заметался в постели, схватился руками за голову…

Дверь тихо отворилась, и в палату вошел Дин Юсон. Профессор приоткрыл глаза и некоторое время наблюдал за врачом. Всего несколько минут назад он думал об этом человеке, думал по-разному. Как его встретить сейчас? Равнодушно?

Дин Юсон сел на стоявший у кровати стул. Профессор, закрыв глаза, молчал. В палате стояла тягостная тишина. Каждый воскрешал в своей памяти различные события, свидетелями и соучастниками которых им пришлось быть.

— Сонсэнним!..

— Юсон, это вы? Мне очень тяжело…

— Сонсэнним, успокойтесь, не переживайте так мучительно. — Дин Юсон обеими руками сжал руку профессора.

Хо Герим ответил таким же крепким рукопожатием. Они смотрели друг на друга так растроганно, что казалось, будто эти минуты были самыми важными минутами в их жизни.

Дин Юсон достал из кармана пачку самых дорогих сигарет и положил ее перед профессором. Он, конечно, знал, что в палатах запрещено курить, но на этот раз сознательно пошел на нарушение порядка, понимая, что профессор, заядлый курильщик, сейчас переживает, может быть, переломный момент в своей жизни и что ему очень хочется курить.

— Спасибо, Юсон.

Профессор был благодарен Дин Юсону, который прекрасно понимал его состояние и сочувствовал ему. Привычным движением он распечатал пачку и достал сигарету. Дин Юсон взял спички и хотел уже зажечь, как Хо Герим движением руки остановил его.

— Как же так? Минуточку… Что это я? Сорок лет борюсь с курением в палатах, а сам… — Профессор решительно вложил сигарету обратно в пачку.

Дин Юсон не стал настаивать. В это время в палату вошел Чо Гёнгу.

— Сонсэнним, как вы себя чувствуете? — спросил он, присаживаясь у кровати.

— А как вы думаете, товарищ заведующий, не спета ли уже песенка Хо Герима?.. — Профессор посмотрел на Чо Гёнгу печальными глазами.

— Вы лучше постарайтесь скорее поправиться, профессор. Выбросьте все печальные мысли из головы. Конечно, важно уметь трезво оценивать свои поступки, но сейчас вам необходимо успокоиться и полечиться. Недавно я разговаривал с Рё Инчже, по-видимому, он тоже занялся переоценкой ценностей. Это, конечно, нелегко, но, в общем, полезно.

Профессор неторопливо встал с постели и подошел к окну. Он стоял неподвижно, глядя на зеленые заросли можжевельника. Мысли невольно опять вернули его к жизни в Сеуле. На лицо его набежала мрачная тень.

— Сонсэнним, — Чо Гёнгу решил отвлечь профессора от его мыслей, — только что звонили из парткома металлургического завода. Сообщили, что Хо Гванчжэ и Гу Бонхи везут холодильную камеру, сделанную на заводе по вашим чертежам. А с помощью этой установки мы сможем, наверное, значительно усовершенствовать методику сращивания костных тканей. Не так ли?

— Надеюсь. А когда Бонхи уехала?

— Сегодня. Она, видимо, очень хочет преподнести вам сюрприз. Узнав, что вам лучше, она уехала утренним автобусом вместе с вашим сыном. Ведь он тоже участвовал в изготовлении этой камеры.

— Я, кажется, был несправедлив к этой девушке в последнее время, — с ноткой раскаяния в голосе проговорил профессор.

— А еще должен сообщить, что состояние больной Сор Окчу значительно улучшилось. Скоро будем ее выписывать. Когда же она окончательно встанет на ноги, хотим взять ее ассистентом в отделение восстановительной хирургии. Она ведь заканчивает мединститут.

— Я не возражаю.

— Сейчас думаем оперировать и Хван Мусона.

— Пора. Я тоже приму участие в этой операции.

Доложив профессору последние новости, Чо Гёнгу и Дин Юсон распрощались с ним… Профессор остался в палате один. Неужели Сор Окчу и Ли Сунпхар совсем здоровы? Да, Дин Юсон оказался прав. Он доказал преимущества метода пересадки губчатой кости… И их любовь, кажется, пришла наконец к счастливому концу. Качая удивительная девушка эта Сор Окчу! С виду такая тихая, а сколько в ней душевных сил!.. Нет, вряд ли ему суждено понять этот исключительный энтузиазм, этот высокий нравственный накал, какими обладает молодое поколение.

Дверь снова отворилась, на пороге появилась Гу Бонхи. Она сразу заметила, что профессору стало лучше, и смело подошла к кровати. И вдруг ни с того ни с сего у нее на глазах показались слезы. Профессору стало жаль девушку. И зачем он только так грубо обошелся с ней тогда, у себя в кабинете? Ведь она приходила, чтобы сделать ему добро. А он… Профессор в растерянности смотрел на девушку, не зная, что следует ей сказать в эту минуту. Наконец Гу Бонхи удалось справиться со слезами, и она тихо спросила:

— Вам лучше, сонсэнним?

— Да, значительно лучше, — обрадованно ответил профессор.

Наконец-то возникшая неловкость была преодолена.

— А мы с Гванчжэ привезли холодильную камеру. Он ее сгружает с машины. — Еще влажные глаза девушки радостно заблестели.

— Спасибо, Бонхи, вы добрый человек. Вы… — Голос профессора дрогнул.

— А халат я вам все-таки выстирала, — уже совсем весело проговорила Гу Бонхи.

Профессор улыбнулся. Как они похожи друг на друга в своих поступках: и эта девушка, и Чо Гёнгу, и Дин Юсон. И как разительно он отличается от них. Нет, видно, ему никогда не достичь таких нравственных высот.

Глава восьмая

1

Зима уходила, весна настойчиво наступала ей на пятки. Далекие гребни гор, словно наряженные в белые капюшоны, еще поблескивали снегом, а люди уже жили ожиданием весны.

Сор Окчу окончила заочный факультет медицинского института, получила направление в отделение восстановительной хирургии при Н-ской клинической больнице и сейчас ехала туда. Она и радовалась и немного волновалась — ее заветная мечта осуществилась, она стала врачом. Вот только как сложится ее новая жизнь? Она стояла в проходе вагона, смотрела на мелькающие за окном весенние пейзажи и думала о своем.

Весна задерживалась где-то у горизонта в горах, никак не решаясь спускаться в долину. Теплое утро как будто предвещало хороший день, но, когда солнце склонилось к западу, внезапно подул холодный пронзительный ветер, от которого, как говорят, даже лисы плачут. Ветер мгновенно нагнал черные тучи. Они низко нависли над землей, проливаясь холодным дождем. И хотя это был весенний дождь, он вскоре, будто замерзнув на ветру, превратился в снег. И тут началось что-то невообразимое: порывистый ветер подхватывал снежную круговерть и устилал снегом окрестные сопки, голые ветви деревьев, покатые крыши пробегавших за окном домиков. Но снег быстро таял, стекая мутными струями на землю. Такое часто случается в период набухания почек на деревьях.

Сор Окчу не могла оторвать глаз от молоденьких деревьев, тянувшихся за кюветом вдоль железнодорожного полотна. Их нещадно трепал ветер. Они, сопротивляясь напору стихии, то гнулись к земле, то снова выпрямлялись. Сор Окчу было жаль их — уж слишком свирепая сила нападала на неокрепшие деревца. Теперь корни у них будут повреждены, да и веткам достанется, а скоро на них должны раскрыться почки, потом распустятся цветы, а там появятся и плоды. Но, может, все обойдется? Почему-то возникла ассоциация с судьбой Хван Мусона. Сколько мучений доставила ему полученная на фронте рана. Но этой весной он, вероятно, должен избавиться от своих страданий, он будет тоже свободно ходить по земле и наконец вырастит свой прекрасный сад… Интересно, как прошла операция? Она вспомнила слова Дин Юсона, который, провожая ее, говорил: «Пока вы будете сдавать выпускные экзамены, мы сделаем Хван Мусону операцию. Его будем оперировать по тому же методу, что и вас. Надеюсь, что и на этот раз все окончится благополучно. А вы об этом не думайте, спокойно сдавайте экзамены».

Дин Юсон говорил уверенно, и она надеялась, что ему и в этом случае будет сопутствовать удача. Сор Окчу близко к сердцу принимала судьбу Хван Мусона. Да, до тех пор, пока его не вылечат, ни она, ни Дин Юсон не успокоятся.

Сор Окчу все чаще в мыслях возвращалась к Дин Юсону. Удивительно, но она уже не инвалид, она твердо ступает по земле, закончила институт, стала врачом — и произошло это не во сне, а наяву. И все это достигнуто благодаря стараниям одного человека — Дин Юсона.

Два года назад профессор Хо Герим вынес ей приговор — ее увечье излечить нельзя. Тогда ей казалось, что жизнь кончена. Сколько времени она переживала, пока не свыклась с мыслью, что ей суждено навсегда остаться калекой…

А.теперь? Как ей хочется поскорее встретиться с друзьями и коллегами. Уезжая сдавать экзамены, она еще не свободно владела ногой, ходила с палочкой. Теперь, через месяц, она ходит легко, как все нормальные люди. И вот она, закончив институт и получив диплом врача, едет работать в отделение восстановительной хирургии, где работает и Дин Юсон. Господи, как все обрадуются, увидев ее совершенно здоровой!

И самую большую радость ей приносила мысль, что она будет вести научную работу совместно с Дин Юсоном. Она была так счастлива, что не завидовала даже птицам, летающим в небе. Все муки, все переживания остались в прошлом. Впереди ее ждет новая жизнь, интересная работа. О, она научилась ценить простые житейские радости. А у нее будут еще более счастливые, еще более радостные дни… Скоро весна, как ей хорошо! И, счастливая настоящим, девушка невольно торопила приближение будущего.

Поезд мчался уже по пригороду, приближался вокзал. Эти края стали ей родными совсем недавно, но она уже любила их беспредельно и радовалась своему возвращению. А как же иначе? Ведь в этом городе она обрела свое второе рождение.

Тем временем поезд шел уже по территории города. Сор Окчу встала. На ней был темно-синий костюм и красная шерстяная кофточка. Девушка надела серое пальто и, сняв с полки чемодан, приготовилась к выходу.

Последний месяц она стала носить туфли на высоких каблуках и теперь попробовала переместить тяжесть тела на оперированную ногу. Насторожилась, прислушалась к самой себе. Никакой боли она не почувствовала, нога не отозвалась на дополнительную нагрузку. Она вспомнила совет Дин Юсона — постепенно увеличивать нагрузку на больную ногу — и терпеливо тренировала ее.

Снег перестал, на перроне веял влажный весенний ветер. Сор Окчу легкой походкой направилась к подземному переходу и тут услышала звонкий голос:

— Подружка! Окчу!

Сор Окчу сразу узнала голос Гу Бонхи и живо обернулась на оклик. Подбежала Гу Бонхи. Однако что это с ней! Сор Окчу поразило выражение лица подруги. На нем не было и следа присущей Гу Бонхи жизнерадостности.

— Бонхи, дорогая! — Сор Окчу поставила чемодан на землю и обняла подругу.

— Подружка моя, поздравляю тебя с окончанием института! — Гу Бонхи поцеловала Сор Окчу, но при этом отвела глаза в сторону, пытаясь не показывать своего плохого настроения.

— Спасибо, Бонхи. Как вы тут, все здоровы?

— Все. А тебя пришла встретить мать Дин Юсона. Смотри! — Гу Бонхи показала на край платформы.

— Матушка! — Сор Окчу подбежала к женщине и низко поклонилась ей.

— С приездом, дочка. Теперь ты уже настоящий врач. Поздравляю.

Старушка погладила девушку по плечу.

— Спасибо, матушка. Это благодаря вашей помощи я смогла закончить учебу. Теперь буду работать здесь, в лаборатории клиники, получила назначение сюда.

— Очень хорошо. Как обрадуется Юсон! А сейчас пойдем-ка скорее домой.

Старушка обняла девушку за талию. Гу Бонхи подхватила чемодан. Обычно словоохотливая, Гу Бонхи сегодня была неразговорчивой. По выражению лица подружки Сор Окчу почувствовала что-то неладное.

Они вышли на привокзальную площадь. На площади в разных направлениях сновали люди — кто шел на вокзал, кто к бульвару, кто к автобусной остановке. В этой сутолоке три женщины совсем затерялись.

— А как твоя нога? — спохватилась Гу Бонхи и смутилась, понимая, что этот вопрос она должна была задать в первую же минуту их встречи. Но она как-то сразу не сообразила — ее все время не покидали невеселые мысли.

— Спасибо, Бонхи. Все в порядке, нога стала абсолютно нормальной. Но скажи мне, что с тобой? У тебя неприятности?

— Понимаешь… — Гу Бонхи замялась, она не знала, стоит ли сообщать подруге неприятные новости сейчас.

— Ну говори. Что же ты замолчала? — Сор Окчу замедлила шаг.

— Да, конечно, я скажу. Я… — И снова Гу Бонхи заколебалась. Право, ей не хотелось омрачать радостный для Сор Окчу день, да и мать Дин Юсона с ними.

Кажется, Бонхи должна сообщить что-то серьезное, чего пока не хочет говорить при матери Дин Юсона, подумала Сор Окчу.

— Матушка, извините нас, пожалуйста. Мы зайдем еще в клинику, а вы идите домой. Хорошо? Я скоро приду, — сказала Сор Окчу, обращаясь к старушке.

Мать Дин Юсона согласно закивала головой.

Когда она скрылась из виду, Сор Окчу повела Гу Бонхи в привокзальный скверик, где было не так людно. Они сели на скамейку.

— Окчу, ты, пожалуйста, не обижайся, что Юсон не пришел встретить тебя. Он никак не мог.

— Ладно. Ты лучше расскажи, что случилось?

— Ты знаешь, операция Хван Мусона… — начала было Гу Бонхи, но Сор Окчу, догадавшись, тут же ее перебила:

— Что? Закончилась неудачно?

— Да. Два месяца его держали в гипсе. А когда гипс сняли и сделали снимок, обнаружили, что кости-то срослись, но костная мозоль совершенно не приобрела прочности. Больной не то что ходить, стоять на этой ноге Не может.

— Почему? Может быть, основные кости стали хрупкими?

— Мне тоже кажется, что поэтому.

— И что же?

— В конце концов пришлось признать, что операция прошла неудачно.

— Что же теперь собираются делать?

— Доискиваться, в чем причина.

Гу Бонхи сказала, что в результате длительной болезни в кости больного плохо поступали питательные вещества и кости потеряли способность к регенерации. Видимо, поэтому и костная мозоль стала очень хрупкой.

— Что же думают делать дальше? — в отчаянии спросила Сор Окчу.

— Не знаю. Ведь другого способа лечения нет. Правда, говорят, ему может помочь непосредственная трансплантация костной ткани другого человека.

— Говорят или утверждают?

— Подобный эксперимент наблюдал наш Чо Гёнгу, он описал его в своей монографии «О новых методах консервации кости». Но вот что самое поразительное. Чо Гёнгу весь материал и почти завершенную монографию передал полностью в распоряжение Дин Юсона. Собственно, подарил ему все.

— Что ты говоришь? — Сор Окчу была восхищена поступком Чо Гёнгу. Она сразу вспомнила, что совсем недавно Чо Гёнгу, не задумываясь, отложил свою работу над монографией, чтобы помочь Дин Юсону, а теперь вот и весь свой труд ему передал…

— Чо Гёнгу и Дин Юсон предполагают, что пересаженная от донора живая губчатая кость обладает свойством регенерировать омертвевшие ткани. Сейчас они думают использовать этот метод для лечения Хван Мусона. Конечно, все это пока предположительно. Подобный эксперимент требует многократного испытания на животных, но вся сложность состоит в том, что общее состояние Хван Мусона требует срочной операции и времени проводить опыты на животных нет.

— Как же быть?

— В этом-то все дело… — Гу Бонхи опять замялась.

— Говори, говори, все до конца. Что они собираются делать?

— Они толком ничего не говорят. Но, кажется, что-то придумали небывалое. Это все, что я знаю.

Сор Окчу начала догадываться: Дин Юсон ради спасения боевого товарища способен пойти на крайние меры.

«Нет и нет! Это невозможно! Он не должен этого делать», — мысленно сказала себе Сор Окчу. Она резко поднялась. Скорее, как можно скорее, она должна увидеть Дин Юсона.

— Бонхи! Пошли! — И Сор Окчу заторопилась в клинику.

Гу Бонхи последовала за ней. Сор Окчу шла быстро, забыв, что ей все же нужно бережно обращаться с больной ногой.

— Окчу, не так быстро, тебе еще нельзя бегать. Подумай о себе, — сказала запыхавшаяся Гу Бонхи.

А Сор Окчу все убыстряла шаг. Ничего с ногой не случится, а вот Дин Юсон может наделать глупостей. Как быстро меняет жизнь обстоятельства! Она возвращалась уверенная, что черные тучи, сопровождавшие ее жизнь, навсегда рассеялись, что она наконец обрела покой. Но, кажется, ее ждут новые испытания. Дин Юсон ради нее перенес много неприятностей — и оскорбления, и нелицеприятную критику со стороны старших коллег. Теперь ему надо преодолеть новое препятствие.

Внезапно она остановилась. Ее осенила пришедшая неожиданно мысль: а что, если она заменит Дин Юсона в новом испытании? Он так много сделал для нее, теперь настала ее очередь помочь Дин Юсону.

Сор Окчу направилась прямо в отделение восстановительной хирургии. Но ни в ординаторской, ни в палатах, ни в кабинете заведующего отделением Дин Юсона не было. Оставался лабораторный корпус. Сор Окчу пошла туда.

На город уже спускались сумерки, и окна лаборатории горели яркими огнями.

В лаборатории Сор Окчу застала только санитарку Хусон.

— Здравствуйте, тетушка! Вот я и вернулась.

— Здравствуй, Окчу! Мне говорили, что ты приедешь. Хотела тебя встретить, да вот срочно понадобилась доктору Юсону. Поэтому и не пришла на вокзал. Так что извини, пожалуйста.

— Тетушка, я все знаю. Мне обо всем рассказала Бонхи. Скажите, где доктор Юсон?

— Только что ушел. Целый день здесь сидел, никуда не отлучался. Только и знал, что курил. Посмотри, сколько окурков в пепельнице.

— Мне необходимо с ним увидеться… Я пойду, поищу его. — Сор Окчу уже взялась за дверную ручку, но Хусон ее остановила.

— Где ты будешь его искать? Наверное, он пошел по шоссе. По-моему, он очень расстроен. Постой, вот-вот дождь пойдет, возьми на всякий случай зонт. И поскорее возвращайся. Я тебя буду ждать, — Санитарка подала девушке зонт Дин Юсона, стоявший в углу.

Сор Окчу взяла зонт и вышла во двор. По пути она зашла на кафедру, в виварий, но Дин Юсона нигде не было. Когда она вышла за ворота клиники, в свете фонаря, висевшего на столбе у входа, она увидела удалявшегося Дин Юсона. Девушка поспешила ему вдогонку.

2

Дин Юсон выходил из лаборатории, когда густые вечерние сумерки переходили в ночь. Он пошел наугад к окраине города. Это было неподалеку. Над головой проносились тучи, порывистый ветер трепал полы куртки. Дин Юсон шагал навстречу ветру, ощущая проникающий сквозь одежду холод. Странно, но именно этот холодный ветер предвещал наступление весны — промерзшая земля оттаивала, на деревьях начинали набухать почки. Но смена времени года не трогала Дин Юсона, он был занят своими мыслями.

Вот и окраина. Еще не зная зачем, он стал Подниматься вверх по тропинке к вершине сопки. Отсюда, как на ладони, виднелся весь город. Отчетливо просматривались освещенные улицы. Сюда не доносился городской шум, здесь, на удивление, стояла охраняемая деревьями гишина. Может быть, под воздействием тишины беспорядочные мысли в голове Дин Юсона постепенно выстраивались в логический ряд.

После неудачной операции Хван Мусону он с головой ушел в лабораторные исследования, искал новые способы лечения его недуга. Опыты на животных по непосредственной пересадке живой костной ткани от донора подходили к концу, и Дин Юсон обдумывал следующий этап работы.

Смысл операции по пересадке костной ткани от донора выходил за рамки чисто технического воплощения идеи. Следовало еще найти человека, готового прийти на помощь ради спасения инвалида войны.

Между тем омертвление костных тканей на ноге у Хван Мусона с каждым днем прогрессировало, и времени для повторения контрольных опытов на животных не оставалось. Надо было решаться на эксперимент с человеком…

Дин Юсон не раз представлял себя таким донором, однако все еще не решался идти на это. Сейчас снова эта мысль сверлила его взбудораженный мозг. Сердце стало биться с перебоями, он помассировал левую часть груди и расстегнул ворот рубахи. Лицо его горело. Было такое ощущение, что он подошел к краю пропасти: сделаешь еще шаг — и скатишься вниз.

Однако он нашел силы справиться с волнением. Он посмотрел на себя как бы со стороны. Неужели я трушу?.. Что это со мной? Чего я испугался? Я должен во что бы то ни стало вернуть Хван Мусона к нормальной жизни!

Ради него, ради многих изувеченных войной людей он, врач, должен действовать без колебаний. Этому учил его и покойный отец. Он обязан сдержать слово, данное самому себе, когда избрал профессию медика, — работать для блага людей.

На Дин Юсона нахлынули воспоминания… 28 июня 1950 года он вступил в ополчение и уже тогда поклялся посвятить свою жизнь служению Родине. А до этого…

Дин Юсон после окончания медицинского института работал врачом в частной клинике в Сеуле, принадлежащей некоему Пак Чжугору.

Однажды в клинику привезли рабочего с переломом левой голени. Рабочий не мог заплатить ни за операцию, ни за лечение, а без немедленной медицинской помощи ему грозила опасность остаться инвалидом. Совесть врача не позволяла Дин Юсону отказать рабочему в помощи. Кроме того, его с профессиональной стороны интересовали травмы конечностей: в будущем он намеревался специализироваться именно в этой области. И, воспользовавшись отсутствием хозяина клиники, Дин Юсон сделал рабочему операцию бесплатно.

На следующий день его поступок получил огласку, и хозяин его уволил. Так благородный порыв врача в самом начале профессиональной карьеры оказался попранным холодным эгоизмом дельцов от медицины. Страшный мир, где благородство, совесть, честность вышвыривались за негодностью, как старая обувь, если у больного не было денег заплатить за лечение!

Дин Юсон не поступился своей совестью и остался без работы. Но еще страшнее оказался нравственный тупик — что делать, как дальше жить? Юноша метался в сомнениях. Выручил профессор Хо Герим, по его рекомендации Дин Юсона приняли в клинику медицинского института в Кванчжу. Но вскоре он и тут столкнулся с жестокой действительностью.

В 1948 году в военном гарнизоне города Сунчхон произошли волнения. В клинику доставили солдата, раненного во время стычки с жандармами. Дин Юсон сделал ему необходимую операцию. Но вот он узнал, что за раненым пришли жандармы. Тогда он попытался вынести солдата через черный ход, но их задержали. Без суда и следствия Дин Юсона заточили в сеульскую тюрьму. Освободила его 28 июня 1950 года Народная армия, когда она вошла в Сеул…

Дин Юсон постепенно поборол в себе тревогу и страх. Вылечить Хван Мусона, инвалида войны, — это, в конце концов, дело его чести. Подул ветерок, он приятно холодил разгоряченное лицо врача.

«Все правильно. Надо сделать опытную операцию по пересадке костной ткани от донора», — сказал себе Дин Юсон и мысленно начал планировать схему эксперимента: сначала сделают операцию ему, извлекут у него кусочек костной ткани и пересадят другому человеку, и уже в зависимости от результата эксперимента будет сделана операция Хван Мусону.

Но кто будет его партнером?

Дин Юсон сразу подумал о Сор Окчу. Он не сомневался — девушка на это пойдет без колебаний. Однако он тут же отрицательно покачал головой. Нет, ее снова подвергать опасности нельзя. Она и без того достаточно много перенесла, да и не окрепла еще. Кто тогда? Чо Гёнгу. Он тоже без сомнения согласится.

Дин Юсон решил немедленно повидаться с Чо Гёнгу. И тут его окликнули:

— Товарищ Юсон!

Хрипловатый голос показался ему знакомым. Дин Юсон обернулся. Вот те на, это же профессор! Но каким образом он оказался здесь? Неподалеку, в сторонке, действительно стоял под зонтом профессор. Только сейчас Дин Юсон заметил, что идет мелкий дождик.

— Вы, наверное, промокли. Идите под зонт, — сказал профессор.

— Ничего, такой дождик даже приятен. Спасибо, сонсэнним, — ответил Дин Юсон, подходя к профессору.

— Что же тут приятного?

Профессор поднял зонт над Дин Юсоном.

— А как вы сюда попали в такое время? — спросил Дин Юсон профессора.

— А вы знаете, я иногда прихожу сюда, когда одолевают навязчивые мысли, благо недалеко.

Постояли некоторое время молча. Стояли рядом под одним зонтом — учитель и ученик. Дин Юсону показалось, будто вернулись былые времена, когда он у Хо Герима еще учился.

— Не отчаивайтесь. Какой-нибудь выход найдем, — прервал молчание профессор.

— Какой?

— Я имею в виду пересадку костной ткани от донора. Но… с этим не следует торопиться.

— Сонсэнним, а если непосредственно трансплантировать живую кость от одного человека к другому? Что вы думаете по этому поводу?

— Что? Живую кость?

— Да, — спокойно ответил Дин Юсон.

— Это же очень опасно. Пока нельзя на это идти.

— Почему?

— Потому что таких операций до сих пор у нас не практиковалось. — И профессор перечислил, какие методы регенерации омертвелых костных тканей применялись в современной медицине, привел описания конкретных примеров из практики, изложенных в иностранных медицинских изданиях.

Казалось, что Дин Юсон внимательно слушает профессора, но на самом деле он весь был во власти своей идеи.

— Пойдемте, уже поздно. Пора возвращаться, — предложил профессор, — а поиски свои продолжайте. Может, мне что-нибудь придет в голову. У меня теперь будет больше свободного времени. Я завершил монографию.

— Да?

— Сегодня отправил в Академию медицинских наук.

— Поздравляю вас.

— Поздравлять еще рано. А вы не отчаивайтесь. Вы человек энергичный, сумеете что-нибудь придумать.

Они стали спускаться вниз. На перекрестке, недалеко от клиники Дин Юсона окликнул женский голос. Он с удивлением посмотрел в ту сторону. В свете уличного фонаря он увидел Сор Окчу.

Сор Окчу шла за Дин Юсоном от самых ворот клиники, но, заметив, что этим же путем идет профессор, она не решилась идти дальше и поджидала Дин Юсона здесь.

— Окчу, как вы тут очутились? — Дин Юсон поспешил навстречу девушке. — Я получил вашу телеграмму, но не смог вас встретить. Извините меня, пожалуйста. Сердечно вас поздравляю с успешным окончанием института.

— Спасибо.

— Что вы тут собирались делать?

— Я хотела… — Однако она не решилась в присутствии профессора сказать Дин Юсону о своем намерении, с которым шла сюда. Ничего, она скажет после, не здесь. Она уже не огорчалась, что не может разделить при встрече свою радость с любимым, как она об этом мечтала в поезде. Сейчас ею владела тревога — кажется, в жизни любимого снова наступают трудные дни. И еще она боялась. Боялась, что Дин Юсон не задумываясь пожертвует своей жизнью, если это будет нужно для достижения поставленной им цели.

— Вы промокли, а зонт держите в руках нераскрытым. Идемте домой, завтра поговорим, — Дин Юсон открыл зонт и передал его девушке.

«Пожалуй, действительно, лучше завтра», — мысленно согласилась Сор Окчу.

«Что с Сор Окчу происходит, почему она такая взволнованная?»— подумал Дин Юсон, беря девушку под руку. Завтра он обо всем ее расспросит.

Было уже за полночь, когда Дин Юсон расстался с Хо Геримом и Сор Окчу. Сам он пошел в лабораторию, чтобы забрать приготовленный для него материал, после чего решил еще увидеться с Чо Гёнгу. В отделении восстановительной хирургии во всех палатах свет давно погас. Было темно и в ординаторской. Светилось окно только в кабинете заведующего отделением и в комнате дежурного врача. У дверей кабинета Дин Юсон остановился. Он представил себе Чо Гёнгу, погруженного в работу. Он знал, что днем Чо Гёнгу занят текущими делами, операциями и, лишь когда кончался рабочий день, часто просиживал у себя в кабинете чуть ли не до рассвета за своими научными трудами. «Может быть, не стоит беспокоить его в столь поздний час?» — подумал Дин Юсон. Ведь, в конце концов, как бы Чо Гёнгу хорошо к нему ни относился, нельзя злоупотреблять его дружбой.

Знакомство Дин Юсона и Чо Гёнгу состоялось в день освобождения Сеула частями Народной армии. С тех пор Чо Гёнгу неизменно во всем помогал Дин Юсону. Именно он первым поддержал Дин Юсона в его исследованиях, считая его работу крайне актуальной, более того, он практически помогал ему в лабораторных опытах, часто откладывая свои собственные дела. А вот когда поиски исследователя увенчались успехом, он незаметно отошел в сторону.

И теперь, когда Дин Юсона постигла неудача, Чо Гёнгу весь накопленный им научный материал по проблемам консервации костных тканей без колебаний передал ему.

В общем, Чо Гёнгу для Дин Юсона был идеалом коммуниста — энергичным руководителем, прекрасным специалистом, бескорыстным другом и наставником…

Поколебавшись, Дин Юсон постучал.

— Кто там?

Дин Юсон отворил дверь. Чо Гёнгу, обложившись книгами, что-то увлеченно писал. Он был настолько поглощен работой, будто и не он только что отозвался на стук.

— Товарищ Чо Гёнгу…

— О, это вы, Юсон! Что так поздно? Где вы были? Я вас всюду искал! Должен сообщить вам приятную новость. Она делает честь коллективу нашего отделения, всей клинике.

— Новость?! Какую?

— Мне сообщили, что на торжественный митинг по поводу пуска второй доменной печи на металлургический завод приехал товарищ Ким Ир Сен. Он осмотрел завод и весьма похвально отозвался о работе наших врачей на заводе.

— Ким Ир Сен?

— Да. И знаете, он весьма высоко оценил нашу инициативу по оказанию медицинской помощи непосредственно на заводе и организации здравпунктов в цехах.

Дин Юсону стало как-то не по себе: работу отделения высоко оценил руководитель партии и республики, а вот он не может до сих пор кардинально облегчить страдания Хван Мусона.

В молчании прошло несколько минут.

— Так-то, Юсон, — снова заговорил Чо Гёнгу, — нам оказано огромное доверие, и мы должны его оправдать.

— Я понимаю. Я лично приложу все свое уменье… Только бы знать, как…

— Я же в меру своих сил помогу вам…

— А я как раз пришел к вам за помощью, — решил объяснить свой приход в столь поздний час Дин Юсон.

— Давайте выкладывайте, что там у вас, — дружелюбно глядя на врача, сказал Чо Гёнгу.

— Я предлагаю сделать опытную операцию по пересадке живой костной ткани на человеке, — решительно заявил Дин Юсон.

— Вон оно что?! — Чо Гёнгу взял стул, пододвинул его к Дин Юсону и сел. — Говорите, что вы надумали.

— Результаты, которыми мы сейчас располагаем, конечно, еще недостаточны для того, чтобы начать лечение больных этим методом. Однако у нас нет времени продолжать опыты на животных. Болезнь Хван Мусона прогрессирует. Что же делать? Я предлагаю пойти на риск.

— Как вы себе все это представляете?

— Предлагаю сперва такую операцию сделать на мне, — спокойно ответил Дин Юсон.

— На вас?..

— Да, на мне.

— А вы знаете, какие могут быть последствия?

— Безусловно. Всякое может случиться. Тем не менее я готов к этой операции.

Чо Гёнгу внимательно посмотрел на Дин Юсона. Лицо врача выражало твердую решимость и выглядело даже сурово. «Наверное, такое выражение лица бывает на фронте у воина, когда он принимает решение во имя победы заслонить собой огневую точку врага», — подумал Чо Гёнгу.

Наступило молчание. Чо Гёнгу сам не раз приходил к заключению, что в сложившейся ситуации иного метода лечения больного нет, но сделать это одному человеку было не просто, тут требовались коллективные усилия. Да и ясного представления, как это все должно произойти, он еще не имел. Поэтому он ни с кем пока и не делился своими мыслями. Но, оказывается, к этому выводу пришел и Дин Юсон. Более того, он предлагает пробную операцию сделать на нем.

Откровенно говоря, Чо Гёнгу не ожидал от Дин Юсона такого смелого решения. Вроде бы совсем недавно он еще метался в отчаянии, не зная, что предпринять, столкнувшись с осложнениями, возникшими у Хван Мусона после операции. А сейчас перед ним сидел совсем другой Дин Юсон. Этот уже не будет безропотно прислушиваться к мнению профессора Хо Герима, не оробеет перед бывшим своим учителем, будет решительно отстаивать свою точку зрения на проблему. И Чо Гёнгу пришелся гю душе этот новый Дин Юсон, который продирается сквозь тернии, который решил пожертвовать собственным здоровьем ради спасения другого человека. Чо Гёнгу охватило радостное волнение.

— Юсон, вы решились на смелый шаг! Не каждый способен на такое. И я уверен, вас ждет удача.

— Товарищ Чо Гёнгу!.. — только и смог сказать Дин Юсон.

Они долго стояли друг против друга, объединенные единством цели, пониманием поставленной ими важной задачи, надеждой, что все завершится благополучно.

— Юсон, — наконец сказал Чо Гёнгу, — дайте мне немного времени для размышлений. Встретимся послезавтра, в воскресенье, в двенадцать часов здесь и обговорим все детали.

— Хорошо. Я приду ровно в двенадцать.

— И еще одна просьба. Наше решение мы должны хранить в тайне, никто о нем не должен знать. Ведь не каждый способен расценить это правильно, понять нас, — задумчиво заключил Чо Гёнгу.

— Я все понял, товарищ Чо Гёнгу.

Они обменялись крепким рукопожатием и разошлись.

3

После работы Сор Окчу по просьбе Дин Юсона поехала в оранжерею декоративных растений. Она привезла оттуда карликовую сосенку и поставила ее на тумбочку перед койкой Хван Мусона. Потом пошла искать врача.

В ординаторской Дин Юсона не оказалось. Наверное, он сегодня пораньше ушел, подумала Сор Окчу и пошла к нему домой. Она непременно должна его сегодня увидеть.

Что-то у нее сегодня ничего не клеится, будто она стала совсем другой. И работа не радует, даже порой раздражает. И это несмотря на скорую их свадьбу с Дин Юсоном. Его мать и тетушка Хусон уже забегались, готовясь к свадьбе, а виновников торжества эти приготовления, казалось, не радовали.

Слов нет, с приближением свадьбы мысли о Дин Юсоне постоянно занимали Сор Окчу, он становился ей все дороже. И когда она узнала, что он работает ночами, питается не вовремя, беспокойство о его здоровье усилилось. Словом, сегодня Сор Окчу ни на минуту не покидала тревога за любимого. Кроме того, вчера Дин Юсон выглядел каким-то нервным, ей даже показалось, что у него на лице появилось отчаяние. Кажется, он решился на что-то рискованное, а она была уверена, что неудача с операцией Хван Мусона может вынудить его пойти на любой, даже безрассудный поступок.

И Сор Окчу в случае чего решила все взять на себя. Сегодня же она должна с ним поговорить и все выяснить.

Но Дин Юсона и дома не оказалось. Его мать не находила себе места: уже вечер, а сын еще не приходил и, конечно, ничего еще не ел. Сор Окчу взялась отнести ему поесть в лабораторию.

В лаборатории горел свет. Сор Окчу осторожно открыла дверь и вошла в помещение. Дин Юсон сидел за столом, погруженный в глубокое раздумье.

После разговора с Чо Гёнгу он не раз обдумывал всю методику задуманной операции. И сегодня он тоже думал об этом. Он хотел по возможности заранее предусмотреть всяческие неожиданности.

— Вы не проголодались? Я вам принесла поесть, — сказала ласково Сор Окчу. — Заходила в отделение, но вас там не оказалось. Зашла к вам домой. Ваша мама очень беспокоилась, все собиралась нести вам еду сюда, но я ее отговорила, пришла сама.

Сор Окчу поставила узелок с едой на стол и начала его развязывать.

— Спасибо. Но не надо развязывать. Что-то нет аппетита.

— Так нельзя. Если вы не будете вовремя питаться… — Сор Окчу энергичным движением развязала узелок и поставила миску с едой перед врачом.

— О, это уже насилие, — засмеялся Дин Юсон, но за еду все-таки принялся.

Сор Окчу принесла в кружке кипяченую воду и села рядом. Дин Юсон ел, но все время поглядывал на девушку — что-то не нравилось ему слишком сосредоточенное выражение ее лица.

— Почему вы такая грустная? Что-нибудь случилось? — участливо спросил он.

— Скажите, вам очень трудно сейчас? — ответила вопросом на вопрос Сор Окчу.

— Вы о чем? Объясните, пожалуйста, — как-то сухо спросил Дин Юсон.

Эта сухость немного задела Сор Окчу, но она отнесла ее за счет нервозного состояния врача. За все время их знакомства, а знали они друг друга без малого восемь лет, не было еще случая, чтобы Дин Юсон обошелся с ней грубо.

— Скоро наша свадьба. Вот я и хотела поговорить с вами… — Сор Окчу не закончила фразы, стала собирать посуду в узелок.

— Вы не договариваете. Вы пришли поговорить не по поводу свадьбы, я же это вижу. — Дин Юсон пристально посмотрел в глаза Сор Окчу.

— Хорошо, я вам все скажу, только, может быть, выйдем на свежий воздух?

Сор Окчу казалась печальной. Дин Юсон с удивлением взглянул на девушку, — обычно он приглашал ее на прогулки, а по ее просьбе он выходил на улицу впервые.

— Хорошо. Пойдемте.

Они не спеша пошли к молодежному парку. В парке было безлюдно, тускло поблескивали электрические фонари.

— Может, посидим? — Дин Юсон подвел девушку к стоявшей под высоким тополем скамейке и сел. Сор Окчу села рядом. На небе показался тонкий серп месяца. Он повис над черными кронами деревьев, бросая на город тусклый свет. Прохладный ветер, дувший с гор, ласково обдувал разгоряченные лица молодых людей.

— Юсон, все говорят о нашей свадьбе. Не кажется ли вам, что мы излишне равнодушны к предстоящему событию?

Действительно, их брак оживленно обсуждали и в отделении, и на кафедре, да и во всей клинике, все готовились к этому торжеству. Правда, Дин Юсон как-то вскользь заметил, что, пока не вылечит Хван Мусона, он не женится, но никто не придал значения его словам.

— Разве так важно, когда она будет?.. — спокойно сказал Дин Юсон.

— Я понимаю ваше состояние, но все-таки какую-то ясность нам необходимо внести…

На этом разговор о свадьбе закончился. Обоих волновал другой вопрос — операция. Сор Окчу не знала, как начать об этом разговор.

— Юсон, вы знаете, я самый счастливый человек на свете, — неожиданно сказала она. — Вся моя жизнь — сплошная цепочка счастья.

Дин Юсон недоумевал — Сор Окчу, не слишком склонная раскрывать свою душу, да и просто не очень разговорчивая, вдруг заговорила о счастье. Видно, неспроста она это начала.

— Мне кажется, я всегда была счастлива, — продолжала Сор Окчу, — на фронте я встретила вас. Правда, вскоре я была ранена, но я считала себя счастливой, что мне удалось помочь раненым бойцам выйти из окружения. Потом случай свел меня с вашей матушкой, и я счастливо избежала смертельной опасности. Я была безмерно счастлива, когда встретилась с вами в Хаджине, но главное, мне выпало огромное счастье помочь вам добиться правоты в ваших исследованиях — первой лечь на операцию, которая подводила счастливый итог вашим трудам. Наконец, я чувствую себя счастливейшим человеком сейчас, когда я стала благодаря вам совершенно здоровой и нам вскоре предстоит соединить свои жизни.

Дин Юсон не перебивал девушку. Он внимательно слушал ее рассуждения о счастье. Да, Сор Окчу свое счастье выстрадала, завоевала в борьбе, тем оно бесценнее, тем дороже. Она заслуживает счастливой жизни.

— Вот только Хван Мусона мы никак не можем вылечить, — неожиданно повернула Сор Окчу разговор в другую сторону.

Вот оно что. Дин Юсон догадался, о чем хочет сказать Сор Окчу. Она счастлива, но хочет, чтобы был счастлив и он. А он сейчас из-за неудачной операции совсем потерял голову. И она ради него, ради их счастья готова идти на новое самопожертвование. Она готова лечь на новую операцию вместо него. И как бы предвосхищая ее просьбу, Дин Юсон сказал:

— Я все понимаю, Окчу, но это ноша моя, и я должен донести ее до конца сам.

— Зачем вы так говорите? Я никогда не отделяла свои интересы от ваших. Даже оставаясь наедине со своей бедой и пытаясь исчезнуть из вашей жизни, я в глубине души… Поверьте, я ни на минуту не забывала, что я ваш соратник, что я всегда должна помогать вам.

— Я все знаю, любимая.

— Юсон!.. Выслушайте меня до конца.

— Говорите. Я слушаю.

— Юсон, вы знаете, что мне пришлось испытать многое. Мне теперь ничего не страшно. Я прошу вас провести экспериментальную операцию на мне.

— На вас? — Дин Юсон вздрогнул, хотя подсознательно и ждал этих слов.

— Да. Я знаю, что вы намереваетесь предпринять.

— Но почему на вас?

— Я хочу быть вашей помощницей. Мы вместе должны добиться успеха в лечении Хван Мусона.

— Вы поспешили с вашей просьбой. Еще рано говорить об операции. Может быть, найдем другой выход. — Дин Юсон попытался под этим предлогом отклонить просьбу Сор Окчу.

— Неправда! Операцию надо делать немедленно. Этого требует состояние больного. А я готова хоть сегодня лечь на операционный стол, — без малейшего колебания заявила Сор Окчу.

Дин Юсон пристально посмотрел на девушку. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. И только сейчас он до конца понял, почему Сор Окчу так много и так горячо говорила о счастье. Как он ей благодарен за ее самоотверженный порыв. Он уже представил себе Сор Окчу на операционном столе, и в это же мгновение все в нем восстало против такого поворота событий. Нет, он не может пойти на это.

— Благодарю вас, Окчу. Но я не могу исполнить вашу просьбу, если даже подобную операцию придется делать. Мы для этого найдем кого-нибудь другого… А вы не волнуйтесь, преодолеем и эти трудности.

— Юсон, не отказывайте мне. Я должна помочь вам, а обо мне не беспокойтесь, я выдержу.

Дин Юсон не отвечал. Ему было трудно противостоять настойчивости девушки, и, не зная, что сказать, он встал и медленно пошел по направлению к клинике. Сор Окчу пошла за ним. Они молчали, и, лишь когда вошли в лабораторию и сели у стола друг против друга, Дин Юсон сказал:

— Окчу…

Дин Юсон понимал, что вряд ли он сумеет отговорить девушку от ее намерения. Сидит молча, сложив на коленях руки, а сама вся напряглась — ждет, что он ей скажет… Кажется, дотронься до нее, и она зазвенит, как натянутая струна.

— Окчу, — Дин Юсон взял руку девушки в свою, — мы приняли на себя огромную ответственность, надо все еще раз хорошенько взвесить. Время пока есть. А на сегодня хватит, возвращайтесь к себе. А мне надо еще повидаться с Чо Гёнгу.

Наступило воскресенье. Стоял ясный, солнечный весенний день.

Весна пришла, но не сразу поверилось, что она пришла окончательно. На этот раз зима неохотно уступала свои права — то уходила, то снова возвращалась и в конце концов, сотворив на прощание весенние заморозки, уступила место весне.

Холодный ветер, безжалостно трепавший деревья, утих, теплые солнечные лучи согревали остывшую за зиму землю. Над землей парила прозрачная дымка. Все живое тянулось к солнцу в надежде поймать его лучи, получить свою долю живительной силы.

А Дин Юсон будто и не замечал перемены в природе. И он даже немного стыдился, что не радуется весеннему солнцу.

В последнее время он жил в постоянном тревожном ожидании. Немного затихшая душевная буря в связи с благополучными операциями Сор Окчу и Ли Сунпхара разразилась с новой силой. Как быть с Хван Мусоном?

В назначенный час он вошел в кабинет заведующего отделением.

Чо Гёнгу уже ждал его. Как только Дин Юсон вошел, Чо Гёнгу обнял его за плечи и повел к столу.

— Юсон, я много думал о том, как нам поступить, и решил, что сначала пересадим вам кусочек кости от меня, как от донора, а затем вы станете моим донором. Если все обойдется, проведем аналогичные операции трем-четырем больным, а там подумаем, как быть дальше.

Обычно невозмутимый Чо Гёнгу волновался, руки у него мелко дрожали, и он даже не старался унять дрожь.

— Товарищ Чо Гёнгу! — Дин Юсон не ожидал, что его намерения так поразительно совпадут с планами заведующего отделением.

— Теперь давайте обсудим все детали.

Они приступили к делу: наметили участок будущей операции, решили, откуда и сколько взять костного тела, установили порядок трансплантации, обсудили некоторые другие детали, связанные с экспериментом.

— Сегодня дежурит по отделению Гу Бонхи, я попросил ее подготовить все в центральной операционной, — сказал Чо Гёнгу и взял телефонную трубку.

К телефону подошла старшая медсестра Ра Хигён. Она доложила, что к операции все подготовлено.

— Ну что ж, все готово, идемте, — сказал Чо Гёнгу.

Они надели халаты и пошли в операционную.

Гу Бонхи очень переживала, что ничем не может помочь Дин Юсону в постигшей его неудаче. В плохом настроении она приступила к своему дежурству. И тут вдруг ее вызвал к себе Чо Гёнгу.

— Вы сегодня дежурите? — строго спросил Чо Гёнгу.

— Да, я.

— У меня к вам просьба. После обеда в центральной операционной подготовьте все к операции.

— Хорошо. Ассистировать буду я?

— Нет. Спасибо. Операция не очень сложная, к тому же вы дежурите. Пришлите лучше медсестру Ра Хигён.

— Хорошо.

В операционной Гу Бонхи поймала себя на мысли, что вся эта подготовка к операции ее почему-то беспокоит, а почему, она не могла объяснить. Она даже не пошла обедать, что-то ее удерживало. Странно, думала она, на всех операциях — простых или сложных, — если их делал Чо Гёнгу, без нее не обходились. А сегодня от ее помощи отказались, и она недоумевала почему. И кого будут оперировать, она тоже не знает, хотя и дежурит. Обычно Гу Бонхи всеми своими переживаниями и сомнениями откровенно делилась с Сор Окчу. Сейчас она тоже подумала о ней и решила зайти к подруге в лабораторию. Но уже в коридоре она столкнулась с Сор Окчу.

— Бонхи!

— Окчу! А я к тебе.

— Ты обедать? Мне хотелось с тобой поговорить. Пойдем ко мне в лабораторию. — И Сор Окчу потащила подругу за собой.

Вчера, когда Дин Юсон ушел, Сор Окчу еще долго сидела в одиночестве, наедине со своими мыслями. Снова и снова она думала о намерении Дин Юсона взять в качестве донора для намеченной операции не ее, а кого-то другого. Но кого? И какое-то тягостное предчувствие давило ей грудь.

В ту ночь она не могла уснуть, так и не сомкнула глаз до рассвета. Утром она пошла в лабораторию, но там никого не было. Пусто было и в ординаторской. Никого из врачей она не нашла ни в кабинете заведующего отделением, ни в палатах. Ах, сегодня же воскресенье! — вспомнила она и решила зайти к Дин Юсону домой. Но его мать сказала, что сын куда-то ушел сразу после завтрака.

Сор Окчу мучила неизвестность, ей захотелось встретиться с Гу Бонхи, поделиться с ней своими подозрениями…

— Что с тобой, подружка, что еще случилось? Почему ты такая растерянная? — спросила Гу Бонхи, заглядывая в глаза Сор Окчу.

— Понимаешь, происходит что-то странное, а что — и сама в толк не возьму.

— Что же все-таки?

— Кажется, Юсон решился сегодня осуществить экспериментальную операцию на человеке.

— Сегодня?

Гу Бонхи насторожилась. Промелькнула мысль: а нет ли тут связи — между подозрениями подруги и распоряжением Чо Гёнгу подготовить все к операции.

— А где сейчас Юсон? — спросила Гу Бонхи.

— Не знаю. Искала его всюду, но нигде не нашла.

— Так… Выходит, я не зря беспокоилась..

— Ты о чем?

— Знаешь, сегодня Чо Гёнгу велел мне после обеда подготовить все необходимое для какой-то операции.

— Для какой?

— Он мне не сказал, но держался странно.

— Так, вне всякого сомнения, они все уже решили насчет операции… Пошли побыстрей в операционный корпус!..

4

В воскресенье в операционном корпусе бывает тихо, не то что в другие дни недели, когда здесь обычно много народа — сестер, санитарок, врачей. Сейчас тут пусто, царит тишина, лишь чуть слышно булькает вода в стерилизаторе, где кипятятся инструменты, да слышится легкое шипение выходящего оттуда пара.

Дин Юсон, очень серьезный и сосредоточенный, вошел в центральную операционную следом за Чо Гёнгу. В нос ударил знакомый запах стерильных халатов, марли, бинтов, смешанный с запахами спирта, йода, эфира. Но сегодня этот настой воздуха, пропитавший все стены помещения, не бодрил его, как обычно. Наоборот, он усиливал напряжение, настраивал на беспокойную волну.

Врачей встретила старшая медсестра Ра Хигён. Она проводила их в центральный операционный зал, где час назад Гу Бонхи по распоряжению Чо Гёнгу все подготовила к операции.

Дин Юсон молча переоделся и привычным движением начал стерилизовать руки. Хранил молчание и Чо Гёнгу.

Медсестра удивилась, что врачи пришли в операционную без пациента, а к операции готовятся. Она никак не могла понять, кого они собираются оперировать. Однако это не мешало ей заниматься своим делом.

— Товарищ заведующий, а больного скоро привезут? — не вытерпев, спросила наконец Ра Хигён.

Чо Гёнгу немного смутился.

— Ах, больного… Да, скоро… — пробормотал он. Затем, приподняв вымытые руки, вошел в операционную, его примеру последовал Дин Юсон. Подготовка к операции завершилась. Ра Хигён направилась было к столику с инструментами, но ее остановил Чо Гёнгу.

— Сестра, заприте, пожалуйста, дверь, — попросил Чо Гёнгу.

— А как же?.. — удивилась Ра Хигён.

— Сначала заприте дверь, а потом я вам все объясню.

Медсестра выполнила распоряжение и вернулась на свое место.

— Хигён, я вас знаю давно. Вы долго работали в нашем отделении, и работали хорошо. К тому же вы член партии. Поэтому я отношусь к вам с полным доверием. Дело в том, что сегодня мы собираемся делать особую операцию. Вы знаете, что операция, сделанная больному Хван Мусону, не привела к нужным результатам. Теперь встал вопрос о пересадке ему живой костной ткани от донора. Мы провели опыты на животных, а сегодня хотим испробовать этот метод на себе, то есть пересадить живую костную ткань друг другу.

— Друг другу?.. — Ошеломленная услышанным, Ра Хигён в испуге прижала руки к груди.

— Совершенно верно. Вы правильно поняли, друг другу. И вот, если наш опыт завершится успешно, тогда и Хван Мусону мы сделаем то же самое. Понятно?

Новость потрясла медсестру. Так как она училась на третьем курсе медицинского института, то представляла себе всю сложность и опасность предстоящей операции. И в то же время не могла не восхищаться поступком врачей, смело идущих на опасную операцию во имя спасения человека…

Тем временем врачи поставили рядом два вертящихся железных стула и сели друг против друга. Каждый из них обнажил правый бок для извлечения подвздошной кости. Они поочередно помазали друг другу обнаженный участок тела йодом, протерли спиртом и сделали местную анестезию. Чо Гёнгу первым подставил свой бок Юсону.

— Товарищ заведующий, начнем с меня, — решительно заявил Дин Юсон.

— Нет, Юсон, с меня.

— Я вас очень прошу. — Дин Юсон с мольбой смотрел на своего старшего коллегу.

Чо Гёнгу уступил.

— Скальпель! — выкрикнул он и протянул руку.

Ра Хигён проворным движением вложила скальпель в руку Чо Гёнгу. Дин Юсон, стиснув зубы, поднял голову… Широко раскрытыми глазами он смотрел в потолок. Он боролся с болью, на его лице выступили капли пота.

— Молоток, стамеску!

Хриплый голос Чо Гёнгу резанул слух. Дин Юсон плотно сомкнул веки. Он представил себе неподвижно лежавшего на кровати Хван Мусона, в ушах звенел голос Сор Окчу, умоляющий сделать операцию ей. Кажется, повезло, удалось обойтись без ее участия…

Тук, тук, тук…

Удары молотка по стамеске острой болью отдавались в голове. Вспомнились слова Сор Окчу о счастье. Дин Юсону было очень больно, и все же он испытывал моральное удовлетворение. Да, по-настоящему люди бывают счастливыми только тогда, когда у них чиста совесть. Именно об этом вчера говорила Сор Окчу…

Вдруг сильно постучали в дверь.

— Товарищ заведующий! Юсон!

Дин Юсон сразу сообразил: «Это Окчу! Как ей удалось разузнать?..» Он покосился на дверь.

— Юсон, это нечестно, так не поступают!.. Мне надо сделать эту операцию! Откройте дверь! — надрывался за дверью голос Сор Окчу, но теперь он звучал жалобно.

Дин Юсон с перекошенным от боли лицом посмотрел на Чо Гёнгу. Тот был весь в поту и, как бы протестуя против криков девушки, еще усерднее заработал молотком.

Тук, тук, тук…

…Сор Окчу и Гу Бонхи прибежали в операционный корпус. К ним вышла дежурная по корпусу медсестра, плотно закрыла за собой дверь и даже прислонилась к ней спиной.

— Скажите, пожалуйста, Чо Гёнгу и Дин Юсон здесь? — задыхаясь от бега, спросила Сор Окчу.

— Здесь их нет. — Соблюдая данное врачам обещание никого не пускать в операционный корпус, сестра сказала неправду.

— Я была здесь и по просьбе заведующего приготовила все необходимое для операции в центральной операционной, так что говорите правду! Мы все знаем, — заявила Гу Бонхи.

Сестре ничего не оставалось, как признаться.

— Вы правы. Они здесь. Только вы не выдавайте меня… Они сейчас в центральной операционной.

— И доктор Дин Юсон? — спросила Сор Окчу.

— Да. Они пришли вместе.

Сор Окчу попыталась войти.

— Нельзя. Распорядились никого не пускать. — Сестра преградила ей путь.

— Вы же знаете, что мы тоже врачи и работаем с ними в одном отделении. Нам необходимо туда по пасть. — И Гу Бонхи, без лишних слов отстранив сестру, вошла в помещение. Сор Окчу последовала за ней.

— Что вы делаете! Мне же попадет, — взмолилась сестра, но девушки уже подходили к дверям операционной…

Из операционной доносился методичный стук молоточка. У Сор Окчу подкосились ноги, она не в силах была пошевелиться.

Тук, тук, тук…

Что там происходит? Юсон в опасности! О, эта проклятая неизвестность! Не помня себя, девушка с силой рванула дверь операционной. Но дверь не поддалась, она была на запоре. И тогда, задыхаясь от бессилия, Сор Окчу стала стучать в дверь кулаками.

— Товарищ Чо Гёнгу! Юсон! Откройте!

Но за дверью продолжали молчать. Лишь стучал молоточек.

Тук, тук, тук…

— Товарищ заведующий! Я вас очень прошу!

Но и на этот раз ответа не последовало. Сор Окчу прислонилась к двери и заплакала, потом устало опустилась на стул.

Юсон не посчитался с ней, он обманул ее, пренебрег ее любовью. Черствый, бездушный человек. В эту минуту Сор Окчу ненавидела своего возлюбленного.

Тогда дверь операционной стала штурмовать Гу Бонхи.

— Товарищ заведующий, товарищ Юсон, откройте! Возьмите нас донорами. Вам же нельзя терять работоспособность. Вас ждут больные. — Гу Бонхи то кричала, то била кулаками в дверь.

Однако все было напрасно, за дверью молчали.

Гу Бонхи тоже плакала. Она плакала от обиды. Как же так? Почему они пренебрегли ею, хотя она всегда и во всем старалась им помогать? Почему они самое трудное взвалили на себя?

Первой успокоилась Сор Окчу, она справедливо рассудила, что дверь им уже не откроют и что следует кое-что предпринять, чтобы обеспечить безопасность врачей в послеоперационный период. Она решительно встала и обратилась к подруге:

— Бонхи, хватит нервничать. Ведь им в любую минуту может стать плохо. Нам необходимо все подготовить в ожидании самого худшего, понимаешь?

Предусмотрительность подруги подействовала мгновенно. Гу Бонхи вытерла слезы.

— Ты права, я сразу и не сообразила. Надо решить, в какую палату их уложить, надо запастись нужными лекарствами. Я сбегаю в приемный покой.

— Хорошо. Действуй. Только не поднимай шума. Делай все спокойно. Нам тоже надо хранить тайну.

— Все ясно! Я пошла! — И Гу Бонхи буквально вылетела из операционного корпуса.

Сор Окчу задумалась — что еще предпринять?

— А мы с вами, — обратилась Сор Окчу к дежурной медсестре, — пока что приготовим все необходимое для реанимации. Ведь еще неизвестно, как там у них все закончится.

Сестра согласно кивнула головой и открыла дверь в реанимационную. Они вдвоем внесли туда еще одну койку и установили аппарат для переливания крови. У изголовья постелей аккуратно разложили чистое белье.

Через некоторое время вернулась Гу Бонхи.

— Приготовила все в шестой палате, там пока никого нет.

— Спасибо, Бонхи. А мы тут на всякий случай приготовили реанимационную.

Девушки снова подошли к дверям центральной операционной. Оттуда не доносилось ни звука. Стояла какая-то пугающая тишина. Время шло в тревожном ожидании. Никто уже не плакал. Страх сковал тело, лишил сил.

Но вот за дверью операционной послышались шаги, затем щелкнул замок, и дверь тихо отворилась. Девушки бросились к дверям, навстречу вышла Ра Хигён.

— Ой! И как только они пошли на такое! — только и проговорила она, будучи не в силах передать словами то, чему она была только что свидетельницей.

— А как они? Как чувствуют себя? — взволнованно спросила Сор Окчу.

В эту минуту в дверях показался Чо Гёнгу с марлевой маской на лице. Шел он медленно, какой-то не своей походкой.

— Сонсэнним! — с криком бросилась к нему Гу Бонхи.

Вслед за Чо Гёнгу шел Дин Юсон. Он тоже шел как-то осторожно.

Сор Окчу первое время стояла словно окаменев. Потом…

— Юсон, это слишком! Вы не имели права… Как вы посмели обмануть меня? — И тут же бросилась к нему.

— Извините меня, Окчу. Я чувствую свою вину. Но обстоятельства оказались сильнее меня. Я не мог поступить иначе. Поймите меня правильно. Я никогда не согласился бы рисковать вашим здоровьем.

— Юсон!

— Окчу! — Дин Юсон обнял девушку.

Так они и стояли некоторое время в объятьях друг друга. Потом Сор Окчу, оглядев Дин Юсона, спросила:

— Как вы себя чувствуете?

— Пока ничего.

— Вам, наверное, очень больно? Да и есть, наверное, хотите, вы же не обедали.

— Разве? Ничего, обед никуда не уйдет. Идемте.

Дин Юсон с трудом терпел боль, она отдавалась во всем теле, но он и вида не подавал, что ему больно.

В гардеробной врачи переоделись. Когда все шли мимо реанимационной палаты, дорогу врачам преградила Сор Окчу.

— Вам сейчас непременно нужно полежать. Мы все тут приготовили.

Гу Бонхи открыла дверь реанимационной — две заправленные койки, чистое белье, аппараты для переливания крови, медикаменты.

— Друзья мои, спасибо вам. Огромное спасибо за внимание и заботу. Однако мы не больные, а врачи, — с улыбкой сказал Чо Гёнгу.

Улыбнулся и Дин Юсон. Он тоже поблагодарил девушек за заботу.

Все вышли из операционного корпуса. У главного здания клиники Гу Бонхи остановила врачей.

— Товарищи, вы ведете себя легкомысленно, вы совершенно не думаете о себе! Мы приготовили для вас шестую палату, там никого нет. После сегодняшней операции за вами нужно тщательное наблюдение. Поймите наше желание помочь вам, не отказывайтесь, — сказала она чуть не плача.

— Кажется, наши молодые коллеги в самом деле решили нас уложить. Но нам нельзя ложиться. К тому же вы видите, мы идем нормально. Не беспокойтесь, пожалуйста. Сегодня воскресенье, надо пораньше разойтись по домам, — пытался успокоить девушек Чо Гёнгу.

— Нет, мы настаиваем на госпитализации и тщательном наблюдении, любой врач на нашем месте предпринял бы то же самое, — сказала Сор Окчу решительно.

— Мы уверены в благополучном исходе операции. Нам ничто не грозит. Видите, мы спокойны, успокойтесь и вы. В общем, все по домам!

И Чо Гёнгу направился к центральному выходу.

В клинике начался очередной будничный день. Дин Юсон, как всегда, пришел в отделение рано. Вид у него был спокойный, словно накануне никакой операции он не подвергался. Он сразу пошел в свои палаты. При его появлении больные поднимались с коек, здоровались с ним. Только Хван Мусон лежал неподвижно, он даже не пытался встать. Дин Юсон подошел к нему, поздоровался и некоторое время постоял возле него. Хван Мусон молчал. Дин Юсон тоже ничего не говорил, но сейчас у него все-таки уже появилась надежда. Если маленький кусочек костного тела от Чо Гёнгу приживется в его организме, он сумеет вылечить Хван Мусона, однако лучше больному пока ничего не говорить, надо подождать.

Оперированное место болело, иногда довольно сильно, но он терпел. Утренняя летучка прошла нормально, в клинике не произошло ничего из ряда вон выходящего. В коридоре он встретил заведующего отделением. Чо Гёнгу заметно хромал. Правда, при встречах с подчиненными или с больными он старался идти прямо, но стоило ему остаться одному, как он снова начинал прихрамывать. С Дин Юсоном происходило то же самое. Однако оба старались это не показывать.

И сейчас как ни в чем не бывало оба направились в операционную, где должна была происходить очередная операция.

Их появление в операционной больше всех напугало Гу Бонхи: в отделении только она знала тайну — и не сразу нашлась, чтобы под каким-нибудь предлогом отменить сегодняшнюю операцию. Ничего не придумав, она побежала в лабораторию советоваться с Сор Окчу.

Сор Окчу в одиночестве что-то рассматривала под микроскопом.

— Подружка, что делать? — Гу Бонхи готова была от бессилия зареветь.

— Что такое?

Сор Окчу не на шутку испугалась. После бессонной ночи она чувствовала себя неважно. Ей все мерещилось, что с Дин Юсоном что-то случилось. На работу она пришла рано и, только убедившись, что оба врача пришли в клинику и выглядят, в общем, нормально, немного успокоилась и попыталась заняться своими делами. Но все валилось у нее из рук, она никак не могла сосредоточиться, преследуемая навязчивой мыслью, что она по долгу врача должна добиться немедленной госпитализации и Чо Гёнгу, и Дин Юсона. Но ее связывало обещание хранить их тайну.

— Представляешь, Чо Гёнгу и Дин Юсон хотят оперировать больного из второй палаты, помнишь, того, с коленным суставом.

— Но это же невозможно! Надо что-то предпринять!

С этими словами Сор Окчу помчалась в операционный корпус. За ней следом пустилась Гу Бонхи. У здания им навстречу попалась дежурная медсестра из отделения восстановительной хирургии.

— Девочки! Говорят, приехал товарищ Ким Ир Сен, он идет к нам в отделение.

— Что? Товарищ Ким Ир Сен?

— Ага. Все уже пошли его встречать. Идемте и мы! Скорее!

5

Профессор Хо Герим смотрел из окна скорого поезда за проносившимися мимо телеграфными столбами, одинокими деревьями, небольшими домиками и вспоминал свой разговор с заместителем министра здравоохранения.

А дело было так: во время перерыва на республиканском совещании хирургов к нему подошел заместитель министра и сообщил, что в их городе побывал товарищ Ким Ир Сен; он посетил институтскую клинику, в частности побывал в отделении восстановительной хирургии, интересовался работами профессора и выразил надежду, что профессор внесет достойный вклад в развитие отечественной медицины. Кстати, просил оказывать ему всяческое содействие.

Это сообщение, естественно, взволновало профессора. После того как он перебрался на Север, ему создали здесь такие условия, о каких в Южной Корее ученый не мог и мечтать. Ему верили, надеялись, что его работа принесет пользу родине. А он? Не очень-то он до сих пор содействовал развитию отечественной медицины, в частности восстановительной хирургии. Более того, он упрямо отстаивал привычные для него, но порядком устаревшие воззрения на многие жизненные проблемы, в том числе и проблемы медицины. А вот руководитель партии и республики все же интересовался его деятельностью, проявлял прямую заботу о нем…

Поезд мчался сквозь ночь, оставляя за собой сопки, леса и перелески, а душу профессора не переставали терзать угрызения совести. Поезд прибыл к месту назначения ранним утром. Профессор сошел с поезда и неторопливо направился к зданию вокзала. К своему удивлению, он увидел идущих ему навстречу директора института и главного врача клиники.

— Ого! И директор, и главврач! Очень признателен. Здравствуйте, товарищи! — Профессор обменялся с встречающими рукопожатиями.

— С прибытием, профессор. Наверное, устали от заседаний, да и от дорожной сутолоки? А мы вас с нетерпением ждали, — пожимая руку профессора, сказал главврач. — У нас произошло чрезвычайное происшествие…

— Что вы говорите? Какое же?

— Об этом, пожалуй, поговорим в клинике. А сейчас давайте в машину.

Прямо с вокзала профессор в сопровождении директора института и главврача поехал в клинику. Первое время все хранили молчание. Профессор счел это дурным предзнаменованием, но от расспросов воздержался.

— А в ваше отсутствие нашу клинику посетил товарищ Ким Ир Сен, — нарушил молчание главврач.

— Я знаю. Мне в Пхеньяне об этом сообщил заместитель министра. Товарищ Ким Ир Сен, по его словам, даже интересовался моей персоной. Для меня это большая честь.

— Да, это так, в ваш адрес было сказано много теплых слов. А вот что сотворили с собой Чо Гёнгу и Дин Юсон, вы не знаете.

Главврач решил уже в машине рассказать о поступке Чо Гёнгу и Дин Юсона, но тут подъехали к дому профессора, чтобы занести его вещи в квартиру.

— Конечно, вам, профессор, не мешало бы передохнуть с дороги, но дело не терпит отлагательства. Так что извините.

Через несколько минут они были уже в клинике. Прямо из машины главврач повел профессора в свой кабинет. Директор института ушел в учебный корпус. В кабинете главврача уже находился заместитель заведующего отделением Рё Инчже.

— Доктор Рё Инчже, извините меня, пожалуйста, что я так рано вас потревожил. Надо обсудить вместе один важный вопрос.

Главврач пригласил всех сесть.

— Так вот, — начал он без обиняков, — в отделении восстановительной хирургии заведующий отделением Чо Гёнгу и доктор Дин Юсон сделали друг другу экспериментальную операцию по непосредственной трансплантации живой костной ткани.

— Что? — Профессор от неожиданности испуганно вскочил. — Не может быть!

— Я сам поначалу не поверил, такое не укладывается в обычные представления. Тем не менее это факт, — подтвердил главврач.

— Как же они решились на такое? А каковы последствия?

— Пока еще не ясно… Оба стойко переносят боль, будучи на ногах, и пытаются даже оперировать больных. О госпитализации и слышать не хотят. Поэтому я и решил прибегнуть к вашей помощи, товарищи.

— Надо принимать срочные меры. Последствия могут быть самые неожиданные.

Профессор стал нервозно ходить по кабинету. Он представил себе мысленно, как должна была происходить эта операция. Ну, еще можно было допустить, что они сделали бы операцию по трансплантации консервированной кости, подумал он, куда ни шло, но непосредственно пересаживать друг другу живую костную ткань?.. Это в голове не укладывалось. Да еще продолжают работать! Обычно больных даже после незначительных операций укладывают в постель, а тут… Ведь они же врачи, должны понимать. Сделали друг другу серьезнейшую операцию и продолжают оставаться на ногах! Как это понять? Размышления профессора прервал главврач.

— Разумеется, надо продолжать исследования в области усовершенствования операций по трансплантации не только губчатой кости, но и живой костной ткани. Но это надо делать с соблюдением всех медицинских норм. Надеюсь, в разрешении этих проблем вы примете самое активное участие. Это не только наше желание, это требование партии. А пока прошу вас проследить за состоянием здоровья Чо Гёнгу и Дин Юсона.

Профессор встал, торжественно поклонился и вместе с Рё Инчже молча покинул кабинет. Ему хотелось как можно скорее увидеть Чо Гёнгу и Дин Юсона.

Через несколько минут они уже были в кабинете заведующего отделением. Чо Гёнгу был один, он сидел глубоко задумавшись, вся его поза выражала усталость, а на лице появилась болезненная бледность.

— Доброе утро, товарищ Чо Гёнгу. Что это вы тут без меня натворили? А? Как вы себя чувствуете? — с ходу спросил профессор.

— О! Профессор! Уже вернулись? — Чо Гёнгу поднялся навстречу Хо Гериму.

— Я спрашиваю, как ваше самочувствие? — ответил на приветствие вопросом Хо Герим.

— Сонсэнним, все нормально. Не волнуйтесь. Но почему вы не сообщили о своем выезде?

— В этом не было нужды. Вы лучше скажите о своем состоянии. — Профессору, кроме всего прочего, очень хотелось узнать ощущения человека, подвергшегося такой уникальной операции.

— С момента операции прошла уже неделя, но отрицательных реакций организм не ощущает. Температура, правда, к вечеру поднимается до тридцати восьми градусов. Пока только это…

Профессор не верил своим ушам.

— Во всяком случае, я чувствую себя лучше, чем предполагал… — пытался Чо Гёнгу успокоить профессора.

— Не спешите с выводами. Еще неизвестно, как поведет себя организм дальше.

— Думаю, все обойдется.

— Так или иначе, я должен вас осмотреть. Вы ведете себя крайне легкомысленно. Ведь вы же оба очень нужны клинике. А где товарищ Юсон?

— На операции.

— Что? На какой операции?! В таком состоянии? Прошу вас, — обратился профессор к Рё Инчже, — пойти в операционную. Посмотрите, что там происходит. Замените доктора Юсона и отправьте его сюда.

— Это не требуется. Он сейчас сам придет, — сказал Чо Гёнгу, но Рё Инчже уже вышел из кабинета.

Профессор стал тщательно выслушивать Чо Гёнгу. Затем он внимательно осмотрел операционное поле. Швы немного воспалились, но в общем рана выглядела нормально. Однако колебания температуры в пределах тридцати восьми градусов и сильная боль в оперированном месте не давали повода для чрезвычайного оптимизма.

— Товарищ Чо Гёнгу, вам необходимо лечь в стационар. Это и распоряжение главврача, и одновременно мое пожелание. Я лично буду наблюдать за вами, — строго сказал профессор, закончив осмотр.

— Дорогой сонсэнним, я благодарю вас за внимание и заботу. Но мне хотелось бы, чтобы о нашем эксперименте знало как можно меньше людей. Как же соблюсти правила игры, если вдруг мы окажемся в постелях? Не скрою, терпеть боль нелегко, однако мы сумеем ее превозмочь. Уж коли решились на операцию, должны справиться и с болью.

В словах Чо Гёнгу слышалась просьба, и профессор не захотел идти напролом.

— Хорошо… Я понимаю вас… И преклоняюсь… Вы же совершили героический поступок. — Профессор встал и крепко пожал Чо Гёнгу руку.

В это время в кабинет вошли Дин Юсон и Рё Инчже.

— Сонсэнним, здравствуйте! С приездом! — приветствовал Дин Юсон профессора.

— Спасибо. А как ваше самочувствие?

— Все нормально. Это вы помогли мне — помните нашу ночную беседу на сопке? Она во многом предопределила мое решение.

— Э, дорогой Юсон, не заставляйте старика краснеть. Я ведь чувствую себя виноватым, что не сразу понял предложенный вами метод. Мало того, даже чинил препятствия при его внедрении и невольно сыграл роль тормоза в развитии у нас восстановительной хирургии. В нашей стране созданы благоприятнейшие условия для развития науки, и я в дальнейшем отдам все силы, все умение, чтобы не остаться в долгу перед республикой.

— Сонсэнним, мы все не хотим быть в долгу у нее.

— Я это вижу. Мы счастливые люди. Теперь возьмемся за развитие восстановительной хирургии всем коллективом, чтобы практически приступить к лечению инвалидов войны в масштабах всей страны. Вы, Юсон, уже внесли свой вклад в это важное дело.

Профессор взял Чо Гёнгу и Дин Юсона за руки и долго смотрел на них.

«Какие удивительные люди, — думал он. — Они же знали, что эксперимент может привести к самым плачевным последствиям, и тем не менее пошли на риск. Эти люди готовы поступиться собственным здоровьем во имя возвращения к жизни больных, подобных Хван Мусону. И для этого одного мужества мало, нужно еще высокое сознание, новое мировоззрение. Это люди коммунистического труда, они, как маяк, указывают путь в будущее. А я им только мешал…»

— Друзья, — растроганно сказал Хо Герим, — надо постараться избежать любых осложнений. Мы должны создать максимально благоприятные условия для приживления пересаженных тканей. Никаких операций! Никаких физических нагрузок! Наблюдение за вами буду осуществлять я сам. Мы просто обязаны добиться успеха, оправдать доверие партии.

— Спасибо, сонсэнним, — ласково сказал Чо Гёнгу, понимая душевное состояние профессора.

— Сонсэнним!.. — Дин Юсон тепло пожал профессору руку.

— Товарищ Чо Гёнгу, а ведь я на вас обижен, — сказал Рё Инчже. — Почему, начиная столь ответственный эксперимент, вы даже не сочли нужным поставить меня, вашего заместителя, в известность?

— Возможно, я не прав. Но и вы должны понять, что в эксперименте, который мы затеяли, не должны были принимать участие другие врачи, да и вряд ли это было нужно. Ведь верно? Не держите на нас обиды.

У нас есть еще много нерешенных проблем. Думаю, на вашу долю тоже кое-что останется.

Сорок дней прошло в напряженном ожидании. Дин Юсон с волнением ждал наступления этого дня. Процесс приживления пересаженной костной ткани прошел благополучно, и все показания, в том числе анализы крови, стабильно отражали нормальное течение процесса. Подтвердилось предположение молодого хирурга — пересадка живых костных тканей от донора не представляет опасности для жизни человека. И, убедившись в этих выводах, такие же операции сделали еще пятерым больным. Все больные чувствовали себя хорошо.

Об успехе эксперимента доложили на собрании врачей. Все с ликованием встретили это сообщение, и не только в отделении восстановительной хирургии, но и в клинике и в институте. Теперь каждый готов был отдать кусочек своей костной ткани, чтобы вылечить и Хван Мусона, и других инвалидов войны.

Эпилог

Прошел год. Снова наступила весна. Голубое небо излучало тепло. Торжествовала весна и на территории клиники. Лопались на клумбах цветочные бутоны, распускалась нежная зелень на плакучих ивах, зацвели бело-розовым цветом абрикосы, персики, вишни. Теплый ветер, будто ласкаясь, нежными волнами набегал на разукрашенные цветением деревья, и они покачивались, словно в замедленном танце… Над цветами уже порхали бабочки, жужжали шмели…

У главного выхода клиники собрались врачи, медсестры, сиделки, несколько ходячих больных. Ждали появления Хван Мусона — сегодня он выписывался из больницы.

Вскоре показался и он. Одетый в хорошо отглаженный темно-синий костюм, с белым цветком на лацкане пиджака, Хван Мусон вышел в сопровождении своей невесты, Дин Юсона и Сор Окчу, у которых сегодня должен был состояться брачный обряд. За ними шли Чо Гёнгу, Гу Бонхи, Мун Донъир, Хо Герим и Рё Инчже. С букетами цветов к Хван Мусону подбежали медсестры. Раздались аплодисменты. Хван Мусон прижал цветы к груди, его лицо светилось радостью. Уверенно ступая, он пошел по аллее. Снова раздались аплодисменты.

Дин Юсон подвел его к дорожке, посыпанной песком. Хорошо зная, что бывшие инвалиды любят смотреть на свои первые после выздоровления следы на земле, Дин Юсон еще вчера вместе с медсестрами натаскал на эту дорожку песку. Хван Мусон вопросительно посмотрел на врача.

— Ну, что остановился? Шагай, друг!

Хван Мусон пошел по дорожке, оставляя позади себя рельефные следы ног. Он сделал несколько шагов и обернулся. На дорожке четко виднелись две цепочки его следов, у него от радости даже закружилась голова — неужели это его следы? Ему показалось, что они стали увеличиваться в размере, словно он смотрел на них через увеличительное стекло.

После того как Хван Мусона ранило на реке Нактонган, он забыл, как выглядят следы от его ног. Последний раз он видел их восемь лет назад! И вот настал долгожданный миг, которого он так терпеливо ждал, — он нормально ходит. Он смотрел на дорожку и не обращал внимания, что по его лицу текут слезы. Неожиданно он упал на колени и раскинул руки, точно хотел собрать драгоценные для него отпечатки. Он плакал, но то были счастливые слезы, слезы благодарности тем, кто вернул ему здоровье: Дин Юсону, Чо Гёнгу, Сор Окчу…

— Товарищ Хван Мусон, перестаньте. Успокойтесь! — Чо Гёнгу похлопал вставшего с колен Хван Мусона по плечу.

Бывший воин вытер глаза и, еще не успокоившись окончательно, обнял Дин Юсона и стал его благодарить.

— Товарищ военврач! Товарищ Юсон, спасибо вам за все. Я, право, не заслужил такого внимания. Кто я такой, чтобы обо мне так заботились?..

И тут стало тихо, растроганные люди повлажневшими глазами смотрели на Хван Мусона и его невесту, на Сор Окчу и Дин Юсона.

Была какая-то торжественность в этой картине.

— Все хорошо, что хорошо кончается, товарищ Хван Мусон. Твердо ступайте по земле, живите на ней счастливо. Пусть ваша жизнь будет такой же прекрасной как этот цветущий сад. — И Дин Юсон обвел рукой вокруг.

— Спасибо, доктор.

Теперь пришло время бракосочетания Сор Окчу и Дин Юсона.

— Юсон, Окчу, настало ваше время. Идемте домой, — сказал Чо Гёнгу.

— Товарищ Чо Гёнгу, огромное спасибо вам за все.

Дин Юсон благодарно смотрел на Чо Гёнгу — своего наставника и друга, который так много сделал для него, благодаря поддержке и помощи которого они сегодня празднуют победу. Дин Юсон крепко пожал Чо Гёнгу руку.

— Товарищ Чо Гёнгу… — Сор Окчу не в силах была продолжать, по ее щекам полились слезы.

«Какие прекрасные люди работают со мной, сколько им пришлось пережить, прежде чем они обрели счастье», — подумал Чо Гёнгу.

— Друзья мои, пора, вас ждут, — сказал он…

А вы?.. Мы хотим, чтобы и вы в этот день были с нами… — поднимая мокрое от слез лицо, сказала Сор Окчу.

— Конечно, я приду. Но чуть позже.

Дин Юсон и Сор Окчу в сопровождении Хо Гванчжэ и Гу Бонхи, которые тоже недавно справили свою свадьбу, двинулись к поджидавшей их машине. Следом за ними шли Хван Мусон с невестой, профессор Хо Герим и Рё Инчже.

Люди стали расходиться. Лишь один Чо Гёнгу стоял на месте, наблюдая за торжественной процессией. Он с удовольствием следил за легкой поступью Сор Окчу, за широким шагом Хван Мусона. Он гордился Дин Юсоном, радовался за профессора Хо Герима. Он имел право утверждать, что в будущем их всех ждет счастливая жизнь. Иначе и быть не может — ведь они живут в прекрасное время.

Он взглянул на небо. Даже яркое солнце сегодня по-особому излучало тепло. По небу плыли белые пушистые облака, словно дымки залпов салюта, произведенного в честь их славной победы.

Примечания

1

Ли — мера длины, равная 0,393 км. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Обращение женщины к женщине.

3

Вежливое обращение к старшим по возрасту, принятое среди интеллигенции.

4

В корейских домах пол той или иной комнаты иногда подогревается снизу. Такое устройство пола называется «ондоль».

5

По старому корейскому обычаю новоселу приносят в чашке рис и спички — символы достатка и тепла в доме.

6

Рисовый паровой хлебец.

7

Маринованные овощи.

8

Резиновая обувь с загнутыми вверх носками.

9

Чхоллима — легендарный крылатый конь; он символизирует быстрые темпы социалистического строительства в КНДР.

10

По корейскому обычаю обувь принято оставлять в прихожей или перед входом в дом.

11

Широкая матерчатая лента, которой кореянки бинтуют грудь.

Content

Ким Чжэгю
Счастье

Глава первая

1

2

3

Глава вторая

1

2

3

4

Глава третья

1

2

3

4

5

Глава четвертая

1

2

3

4

5

6

7

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава шестая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава седьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава восьмая

1

2

3

4

5

Эпилог

Примечания