Наталья Андреева

Альфа-женщина

Моим читателям

До того как вы начнете читать роман, я хотела бы дать кое-какие пояснения, потому что сам текст местами шокирующий. Во-первых, почему такое название? Чем вызвана резкость тона и столь эпатирующая откровенность? А главное, по какой причине я взялась писать эту книгу?

Мы сейчас стоим на пороге новой эры, Эпохи Водолея, или же эпохи нового матриархата. Так, по крайней мере, говорят. Кто они, эти волевые умные женщины, стремящиеся отвоевать у мужчин ключевые позиции, занять руководящие должности, подмять под себя сильный пол? Что ими движет, о чем они думают, каким образом добиваются своего? Счастливы они или нет? Их еще называют стервами, а иногда альфа-женщинами или альфа-самками. Я же хотела бы разделить два этих понятия и объяснить почему. Альфа-самка – не то же самое, что стерва. А вот что это такое…

В моем романе альфа-самка – это портрет явления. О нем последнее время много говорят, спорят, и мнения на этот счет есть разные. Мой роман не мнение. Это художественное произведение, к чему я прошу отнестись с пониманием.

Поскольку героиня – дама с ученой степенью, к написанию этой книги я отнеслась серьезно. Благодарю за помощь моего научного консультанта, а также близкую подругу, профессора Наталью Викторовну Лопатину. Особенно за то, что дала мне возможность присутствовать на защите диссертации, где сама она выступала в роли научного руководителя. Роман я писала долго, иногда даже параллельно с другими книгами. Долго и тщательно собирала информацию, как я обычно и делаю, если предмет исследования мне мало знаком.

И я прошу прощения за то, что из предоставленного мне материала я сделала всего лишь детектив. Потому что наука – это серьезно, и люди, занимающиеся ею, достойны всяческого уважения. Я это поняла во время работы над книгой. Поэтому не ищите совпадений, знакомых фамилий, не проводите параллели. Для детектива мне требовалось придумать парочку отъявленных негодяев. Именно придумать. Чтобы интересно было читать.

Я решила оставить написание серьезных книг с обилием научных терминов людям, которые профессионально этим занимаются. А их самих немного развлечь, если они вдруг соизволят взять в руки роман, написанный в столь несерьезном жанре, как детектив.

Вот, собственно, и все. Приятного вам чтения. И… надеюсь на понимание.

Ваша Наталья Андреева

Гиеновидные собаки живут и охотятся стаями из 7—15 особей. Стая состоит из доминантной пары и потомства альфа-самки; все самцы подчиняются альфа-самцу, а все самки – альфа-самке. Во время установления иерархии гиеновидные собаки не затевают агрессивных поединков, обходясь демонстрациями поз подчинения или лидерства; исключение составляют редкие стычки между альфа-самкой и низшими самками во время течки. Все члены стаи миролюбивы и тесно сотрудничают во время охоты и выкармливания щенков. И самцы, и самки совместно заботятся о потомстве альфа-самки и кормят раненых и больных членов стаи, отрыгивая мясо. Из-за еды не дерутся…

Википедия

Что ж за жизнь-то пошла, а? Внутри все кипит, а выхода этому нет.

Так и хочется кого-нибудь убить. Начальника-урода, выдающего мои идеи за свои, давно заметила, что все начальники только этим и занимаются: выслушивают талантливых подчиненных с таким лицом, будто им пытаются всучить лимон, а этажом выше эта кислятина сказочным образом превращается в сахарную вату. Продавщица-хамка с ее лживыми весами (сто пятьдесят граммов, вы только подумайте!) заслуживает того, чтобы быть уложенной на колоду мясника, где ей отрубят ровно столько, сколько она украла хотя бы за день у меня и других покупателей. А потный толстяк, засунувший руку мне под юбку в переполненном вагоне метро? А ранее мерзавец, уволокший мою машину на штрафстоянку, пока я носилась по маркету с тележкой, набивая ее продуктами… Взять молоток, и по башке, по башке!

Первые – родители. Не убить, как-никак родные люди – мама с папой, но настучать уж точно. Попробуйте-ка выговорить: Георгина Георгиевна. Пари могу заключить, что с первого раза не получится. Вот о чем люди думают, когда называют детей необычными именами?

– Мы с папой хотели, чтобы было красиво, – их ответ.

Когда недалекие особи очень-очень стараются сделать красиво, получается до безобразия глупо. Мое пышное имя первый раз непременно произносят с улыбкой. Потом привыкают, либо я даю варианты. Инна Георгиевна или Георгина Егоровна. Георгин, это вообще-то он. Назвали бы Маргаритой или Виолой, если уж так хотелось одарить девочку именем-цветком. У моего Георгина мужские корни, отсюда все мои беды. Я – альфа-самка, оружие пострашнее динамита.

Фамилия моя Листопадова, и весь этот колумбарий – мое проклятье с рождения. Я в курсе, что такое колумбарий, я и смерть – одного рода события. Я – цветок на могиле, неважно чьей. В колумбарии, на урне с прахом. Георгина Георгиевна Листопадова, нате, примите!

Но убить из-за ста граммов мяса, согласитесь, мелко. Пошловатенько как-то. Убого. Озабоченного мужичка тоже можно пожалеть, ну не дает ему никто, кроме вагона метро. Убить из-за премии, на которую и в приличный ресторан не сходишь? Даже если хватит расплатиться по счету, убить из-за ужина? Мне, Георгине Георгиевне Листопадовой?! Венок за две тысячи рублей. Нет уж, убивать – так за миллион алых роз.

Нужен повод. И далеко не каждый годится. Надо убить так, чтобы потом не было стыдно за бесцельно прожитые годы где-нибудь в местах не столь отдаленных.

– За что вы отбываете срок, Листопадова?

Я сделала жизнь на земле немножечко лучше, стало меньше на одного урода, который смердел, думая, что живет. На моем этаже теперь легче дышать. Вот это, я понимаю, повод!

И вот он, повод, лежит передо мной на элитном наборном паркете в луже крови, и меня ничуть не удивляет, что она черная. А какая еще у него может быть кровь? Я понимаю, что должна сделать что-то очень важное. Это касается пистолета. На нем отпечатки моих пальцев, и надо бы подстраховаться. Уничтожить отпечатки. Остальные улики тоже следует затереть, исходя из опыта, полученного в результате просмотра и прочтения бесчисленных детективов. Даже человек, который никого не хочет убивать, которому можно безнаказанно отдавить ногу и послать на хер, и тот поневоле этому научится. У нас скоро будут сидеть в тюрьме лишь случайные люди. По разнарядке. Назначили тебя преступником – садись. Потому что реального найти невозможно. Отпечатки стер, машину угнал, свидетелей подкупил. Или запугал, тоже действенно. Все знают, что надо делать, чтобы избежать наказания за совершенное преступление. Кто вовремя не подсуетился, тот лузер. В моем кармане есть носовой платок, а в голове парочка умных мыслей. И еще у меня полно времени. Суд присяжных пока подождет. Вы, господа, собирайтесь потихоньку, и, бог даст, мы встретимся. Но не в этой жизни.

Тишина, как в могиле. У него, у этого урода, огромный дом. Почему-то у всех, кто смердит, жилищные условия в полном порядке. Масштабы поражают. Я поняла, почему. Чтобы зловоние далеко не распространялось. Если ЭТО смердит в панельной пятиэтажке, представляете, сколько народу стонет? А за высоким забором он воняет исключительно для себя, ну для семьи, но это уже их выбор. Не нравится – уходи. Любишь деньги – терпи.

Его жена любит деньги. И дети любят. Дети любят деньги. Словосочетание убийственное, но таковы реалии нашего времени. Раньше дети любили маму с папой и эскимо за двадцать восемь копеек, теперь любят двадцать восемь копеек, с учетом инфляции, разумеется, но то, что на них можно купить эскимо, отпрысков уже не впечатляет. Они мыслят масштабно. Процентами в банке, перспективой уехать на учебу за границу, теплым местечком в госкорпорации. О том, что рухнула система ценностей, говорят постоянно. Но никто не может отследить момент, поставить точку отсчета нового времени. Говорят обтекаемо: девяностые и нулевые. А вот в тот момент, когда дети перестали любить эскимо, не говоря уже про маму с папой, все и рухнуло. Когда родители стали средством.

Прекрасное время! Кто сказал, что оно плохое? Вы, господа, забыли, как давились в очередях. Ах, да! В очередях давились товарищи. И этот, который в луже крови лежит сейчас на паркете с дырой в черепе, тоже. Не сразу же он стал ректором нашего института. Сначала заделался правозащитником, а до того давился в очередях, выбивал себе квартиру, в профкоме вымаливал путевку на юг, значился в списках на машину, стенку, палас и цветной телевизор марки «Рубин». В общем, был человеком. А перестал он им быть, когда заделался правозащитником. Вот с этого и началась его блестящая карьера, которая закончилась в луже крови на наборном паркете из ценных пород дерева.

Правозащитник – это человек, который очень хочет стать большим чиновником, чтобы неплохо жить, или уже, по сути, чиновник, живущий неплохо, но делающий вид, что радеет за людей, которым живется отвратительно. Чем старательнее он делает вид, чем больше суеты разводит, чем несчастнее его подзащитные, тем лучше ему живется. Некоторые даже обзаводятся мигалками и не слезают с экрана телевизора. Все зависит от актерского таланта и степени разложения общества. Если оно, общество, совсем разложилось, ему нужно безумное количество краснобаев, чтобы процесс не затухал. Разлагаться надо со вкусом. Общество, которое здорóво, нуждается исключительно в деловых людях, оно зазря не кормит. Чиновники в нем как солдатики, действуют молча, четко и слаженно. А в разложившемся обществе они – генералы. Аппетиты у них генеральские, гонорары тоже. Они искренне считают себя опорой государства, самыми нужными и важными людьми, хотя не производят ничего, кроме кипы бумаг. Но именно они наставительно говорят всем остальным:

– Надо заниматься делом.

Мой генерал дослужился до ректора нашего университета. Я назвала его институтом? Обмолвилась. Во времена, когда я сама здесь училась, когда общество еще не разложилось и с ценностями все было в полном порядке, узаконены и единогласно прибраны, на этом же месте был институт. Он занимался исключительно идеологией. Этим раньше занимались все гуманитарные вузы, их за то и кормили. Идеология поменялась, соответственно, поменялась и программа. Не поменялся штат сотрудников. Все, кто раньше преподавал политэкономию и громил идеалистов проклятых, переключились на социологию и историю религии. Вдруг выяснилось, что каждый партиец тайно праздновал Пасху, слушал голос Америки и хранил в чулане икону, которой благословляли под венец его прабабку.

Все кинулись делить ничье пространство. Важно было определиться с направлением. Сначала выиграли предприимчивые люди, предпочитавшие материальные ценности духовным. Заводы, шахты, нефтяные скважины, авиакомпании. Но мигом народилась армия чиновников, которая обложила все это огромной данью. И поставила себя гораздо выше реального производства и вообще реального дела. В общем, на смену девяностым пришли нулевые.

Человек, который сегодня умер, хотя накануне этого рокового дня собирался жить долго и счастливо, шел верным курсом. Ловко ввинтился в массовое сознание, за что ему кинули кусок – должность ректора одного из ключевых гуманитарных вузов страны. А сейчас он пошел бы на повышение прямо из очередного отпуска в министерство, где в связи с перестановками в правительстве как раз освободился портфель. До выборов нового ректора власть должна была перейти к и.о., который и становился явным фаворитом. Я приехала сюда, чтобы обсудить его кандидатуру. Точнее, на собеседование, потому что ректор (пока еще ректор) решил лично и тайно побеседовать с каждым из соискателей.

В этом и была его роковая ошибка.

Понятно, что у нас демократия. Должность ректора выборная, но кому здесь надо объяснять, что такое выборы и насколько предсказуем их результат? Все решает административный ресурс. Голосование тайное, и процесс подсчета голосов идет за закрытыми дверями. Их могут «подсчитать», как подскажут сверху. Ректор – пока еще председатель Ученого совета, который утверждает кандидатуры. И который их выдвигает. Нет, другие, конечно, тоже выдвигают, всякие там кафедры, общественные организации при университете. Возможно даже самовыдвижение. Но не смешите меня. Все решается наверху. Тем более человек уходит в министерство на большую должность. Кто рискнет испортить с ним отношения? Им ведь с преемником работать и работать! Нужен свой человечек, полностью контролируемый и всем обязанный. На данном этапе идет «пристрелка», составление списка и согласование кандидатур, чтобы потом не было никаких неожиданностей.

Правило террариума: ни одной змее нельзя давать шанса стать главной Коброй. Это все равно, что кинуть туда аппетитную белую мышь. Кто ее проглотит, тот и будет царицей. Пусть пресмыкающиеся кусают друг друга, у них давно уже выработался иммунитет к яду. Но если кому-то дают шанс возвыситься…

Каждая понимает: пока мы все равны, еды хватит. Можно мирно сотрудничать и совместно выкармливать щенков, то есть студентов. Никого не уволят, а грызня – она мышечный тонус повышает. Но если из этого клубка вытянуть одну рядовую особь и надеть на нее корону, она всех остальных просто-напросто сожрет, пользуясь правом сильного.

И змеи зашевелились. Хозяин очень уж низко опустил руку, в которой держал ценный приз. В состоянии эйфории бдительность притупляется. Он уже представлял себе, какие откаты будет брать, на кого оформит новую недвижимость здесь и за границей, как нагнет своих недоброжелателей, а людей верных поощрит, предоставив им длань для целования. И заживет эдаким царьком, потому что Царь понятно кто. Но за империю и ответственность большая. А лучше, когда никакой. Самые ругательные у нас образование и здравоохранение, а самый безопасный (вот парадокс) портфель министра по чрезвычайным ситуациям. Если не приближаться к зоне риска, где находятся экономика и финансы, можно устроиться с комфортом. Затеряться в итоге среди вице-премьеров, господи, кто их всех знает? И кто их считал? Каждый за что-то отвечает так ненавязчиво и незаметно, что не отвечает ни за что. Главное, соблюдать вертикаль. Этому наш ректор научился, еще когда был просто правозащитником. Поэтому в министерстве его ждала блестящая карьера.

Я знала, что шансов у меня мало. В этом списке мой номер шестнадцатый. Сами посудите. Одна соискательница замужем за Большим Бизнесменом, другая за Большим Чиновником. Их преимущество – мужья. Они же проблема. Если бы ББ не сцепился с БЧ за то, чья жена будет круче, все давно уже было бы решено. За одним деньги, за другим связи. Казалось бы, БЧ для ректора предпочтительней. Но он подумал, что скоро сам будет супер-БЧ. И явно обойдет в чиновничьей иерархии мужа своей преемницы. А вот денег никогда не бывает много. С другой стороны, и карьера в министерстве может не сложиться. Совсем, конечно, не отодвинут от кормушки, раз человек попал в обойму, но могут затереть, затоптать. Тогда ситуация поменяется, и БЧ снова будет нужен. Тут-то можно сделать звоночек:

– А помнишь, я твою поддержал? Поддержи и ты меня.

Чиновник животное стадное. Это бизнесмены одиночки. Так и караулят, кто там в гонке ослаб? Горло перерезать, кровушку пустить. Чиновник не таков. Поскольку он ничего не производит, сидит исключительно на связях, на отношениях, он этими связями дорожит. С чиновником всегда приходит команда. Каждый человек команды имеет связи с людьми другой команды. В итоге в чемпионате играют только свои. Вот и задумался ректор. Выбор очевиден, но есть такое чувство, называется жадность. Ох, сколько же народа на ней погорело! ББ огромные деньги предлагает. Сами посудите: была у него в доме просто баба, а может появиться баба-ректор. Ее как медальную собаку можно водить по вип-тусовкам. По команде говорит «гав», приносит тапки, значит, условный рефлекс сохранился, словарный запас небольшой, зато в него входит слово «саммит». Никаких денег не жалко за такое редкое домашнее животное. Ну и новое поле деятельности. Это как же можно развернуться! Предприимчивые ректоры становятся олигархами, получая по несколько миллионов в месяц. Вот и сцепились мужички.

Выход есть: отказать обоим. Сохранить паритет. Не могу, мужики, дали человечка сверху. И тут я, Георгина Георгиевна Листопадова – номер шестнадцать. Вроде бы никто. Но мой молодой любовник работает как раз таки в курирующем наш университет министерстве. Когда-то он был моим учеником, потом судьба нас разбросала и спустя лет семь его каким-то чудесным образом выбросила на самый верх. Да так, что я косвенно оказалась у него в подчинении. Поскольку я альфа-самка, быть в подчинении у юнца напрягает, а положение сверху можно занять, только если оседлать этого юнца. В прямом смысле слова. В сексе я кое-что понимаю, но об этом после. Сначала надо объяснить за что. За что в мозгу у этого глупца теперь огромная дыра. Не был бы таким жадным – не валялся бы сейчас в луже крови. Объясняю.

Пока ректор долго и нудно выбирал между ББ и БЧ, террариум плюнул ему в лицо кандидатурой своего выдвиженца. Единогласным голосованием змей было решено, что роль главной Кобры будет играть Кобр. То есть мужчина. Наплевать, что он косой, рябой, хромой, едва видит и почти не слышит. Но на нем штаны. Следовательно, им можно манипулировать. О способах манипулирования мужчиной, которые известны каждой самке, мало-мальски похожей на женщину, мы тоже поговорим потом. Сейчас о трупе.

И, в‑пятых, потерявшее терпение министерство и в самом деле спустило на поле битвы с высоты заоблачного чиновничьего Олимпа своего кандидата. Не меня, я любовница. И мой мальчик в кругах соответствующих имеет вес небольшой. Вот вырастет, заматереет… Тогда никаких пяти кандидатур не будет и в помине. Одна моя, безоговорочная. Но поскольку он пока мальчик, и я в этом списке девочка. Девочка на побегушках.

– Ну, ты заезжай ко мне, Гера. Поболтаем, чайку попьем.

Гера – это мое имя. Для своих. Для тех, кого я давно знаю, и кто считает, что вправе меня унижать. Если бы он сказал: «Я жду вас в три, Георгина Георгиевна. Надо обсудить очень важный вопрос», – все было бы по-другому. Я поняла бы, что со мной считаются. Но приехать последней, когда все уже решено… Я знала, что решено, когда сюда ехала. Поэтому закипала от бешенства.

Зачем ты так долго тянул, скотина?!

Охота начинается

Они довольно быстро разобрались, что к чему. Они – это полиция. И вызвали меня повесткой. Я, разумеется, не пошла. Есть два места, куда не следует торопиться: на тот свет и в тюремную камеру. Тут годятся любые приемы, в том числе и запрещенные. Вторую повестку мне вручили лично в руки, на что я вручила справку о болезни. Не могу, мол, почти помираю, пульс частый, дыхание еле слышно, кашляю, чихаю, моча с кровью, а стул без говна, и вообще я на учете у психиатра состою. От такого коктейля в полиции обалдели. Кто состряпал мне такую справку, говорить не буду. Чего у нас нельзя купить и за сколько? Для борцов с коррупцией я настолько мелкая сошка, что возиться со мной, болезной, нет никакого смысла. Народ не оценит, ему нужны фигуры. И меня оставили в покое, подшив к делу липовую справку с настоящими печатями.

А время меж тем шло. Здоровьице мое очень медленно шло на поправку. Наконец я «выздоровела» настолько, что решила: пора объясниться. И на третью повестку ответила милостивым согласием. Ждите, приду.

За то время, пока я болела, дознание по делу об убийстве ректора Курбатова шло полным ходом. А дело пришлось-таки возбудить, не сам он же себя продырявил на пике карьеры? Да так сильно, что скончался, не приходя в министерство. Поскольку факт насильственной смерти был установлен, подключился Следственный комитет. Меня допросили последней, все остальные фигуранты в кабинете у следователя по особо важным уже побывали. Взглянула я на этого следователя и… мама дорогая!

Совсем еще мальчик. Я так говорю, потому что сама не девочка. Я старше его на… Лет на пятнадцать, это если себя не обидеть. А так на все двадцать. Он даже моложе моего любовника из министерства. Для альфа-самки легкая добыча. Если бы я это знала раньше, не брала бы больничный.

– Здравствуйте, Георгина Георгиевна, – бодро начал он. И покраснел, потому что с непривычки мое имя-отчество выговорить трудно. Я же говорю: мальчик. Надо было потренироваться.

– Добрый день.

– Как ваше здоровье?

– Я бы села. Ноги не держат.

– Ах, да! – Он покраснел еще больше. – Конечно, садитесь!

Ему бы вскочить и отодвинуть для меня стул, но оно понятно: тут не ресторан. Я со вздохом опустилась на неудобное холодное сиденье. С чего-то же надо начинать. Через два таких свидания он будет мой, и до ресторанов у нас еще дойдет. А там и до постели. Я собираюсь пойти до конца. Он мне нужен, и я его заполучу.

– Давненько мы вас дожидаемся. – Он попытался быть строгим.

– Представьтесь, пожалуйста.

– Ах, да! – Теперь он стал багровым. За две минуты три серьезных просчета. Вот это статистика!

Реорганизация (или что там у них было?) не пошла им на пользу. Я имею в виду полицию. Матерые волки пали в борьбе с коррупцией, на смену им пришли честные щенки. Сиди сейчас напротив меня волчара, мне бы не поздоровилось. Их, конечно, далеко не всех перерезали, но на тех, что остались, надели намордники и нацепили короткие поводки, и волчары затаились. Выжидают: чем все закончится? И когда можно будет вернуться к старым проверенным методам? А то журналюги оборзели. Стоит только кулаком замахнуться – Интернет уже кипит, как огромный котел. Тут же выкладывают компрометирующее видео. Пока не ввели тотальный контроль и не взяли в оборот социальные сети, надо затаиться.

– Меня зовут Ярослав Борисович Глебов, – важно сказал мой мальчик.

– Прекрасно! – не удержалась я.

– В смысле?

– Прекрасное русское имя. Истинно русское, – подчеркнула я. – Ваши родители – умные люди с хорошим вкусом.

– Давайте перейдем к делу.

– Охотно.

– Фамилия, имя, отчество, дата и место рождения.

Я назвала.

– Хватит надо мной издеваться! – швырнул он на стол ручку. – Ладно, имя у вас… – Он еле сдержался. – То еще. Но вы что, хотите сказать, что в деревне родились? Да у вас МОСКВА на лбу крупными буквами написано! Зачем вы врете?

– Я всегда вру, – сказала я чистую правду. – Поэтому вам придется шаг за шагом, слово за словом разоблачать мое вранье, чтобы доказать то, что вы хотите доказать.

– Хорошо. – Он стиснул зубы и накарябал что-то в протоколе. – Перейдем к делу. А суть его такова. Двадцатого июня этого года в доме Курбатова Ивана Алексеевича, ректора вашего университета, был обнаружен труп.

– Труп кого?

– Как это кого? А вы разве не знаете?

– Я понятия не имею, зачем меня сюда пригласили.

Забыла сказать: я все время вру. Глебов уже в курсе, и это была не фигура речи. Доказано: люди не хотят знать правду, и я им подыгрываю, насколько хватает моих сил. Когда накатывает вдохновение, я сочиняю такие сказки, что они достойны экранизации, честное слово. Хотя «честное слово» в моих лживых устах звучит кощунственно. Это как сигнал. Если я говорю «честное слово», значит, за этим последует такое наглое вранье, какое вам и не снилось. Я вру так правдоподобно и с таким невинным видом, что могла бы зарабатывать на этом огромные деньги. Старушки безоговорочно отдавали бы мне пенсию, представься я работником соцзащиты, прохожие совали бы милостыню, приди мне в голову заделаться нищенкой, игроки за покерным столом сливали бы партию за партией, вздумай я зарабатывать игрой в карты. Но у меня своя игра. В данном конкретном случае я играю на свою свободу. Пятнадцать лет за решеткой не входят в мои жизненные планы. Я не боюсь, нет, я же альфа-самка, просто очень люблю хорошие рестораны, быстрые машины и резвых жеребцов.

– Георгина Георгиевна, мы прекрасно знаем, что в тот день, когда его убили, ректор назначил собеседование всем соискателям. А вы были в их числе.

– Соискателям чего?

– Уж этого-то вы не могли не знать. Он уходил на повышение в министерство. И должность ректора освобождалась.

– И что, она освободилась раньше? Вы меня обрадовали!

– Георгина Георгиевна! – С третьего раза у него получилось. Я это учла: с третьего раза.

– Вы так долго от нас бегали, что это вызывает подозрение!

Я обернулась:

– Здесь есть еще кто-то?

– Нет, здесь только вы и я.

– Но вы все время говорите «мы», – сказала я насмешливо. – «Мы» знаем, «от нас» бегали. Вот я и подумала…

– Вы надо мной издеваетесь, да?

– Нет, вы мне очень симпатичны, Ярослав.

– Борисович.

– Как-то так.

– Не как-то так, а именно Ярослав Борисович! И прекратите строить мне глазки, на меня это не действует!

– Вы женаты?

– Нет!

– Хотите взятку?

– Вы с ума сошли! – Он встал.

– Но вы же еще не знаете, от чего отказываетесь. Я вам не деньги предлагаю.

– Вы – сумасшедшая.

– Эта справка – чистая липа, – я кивнула на папку, куда был подшит букет моих мнимых болезней.

– Я понимаю, что у вас много денег. Не знаю, откуда вы их берете…

– Я доктор наук.

– Я понимаю: всякие там доплаты…

– Благодарные студенты…

– Гранты…

– Аспиранты, тоже благодарные…

– Прекратите!

– Вы мне все время говорите «белое». А я вам «черное». В целом получается реальная картина мира.

Он сел.

– Георгина Георгиевна, давайте говорить буду я? А вы послушаете.

– С удовольствием.

Я на время отключилась. Мне нравилось на него смотреть. У него были большие, красивые глаза, то ли серые, то ли серо-голубые. Интересный цвет, он меняется в зависимости от освещения. В ясный солнечный день в них больше голубизны, такое ощущение, что из тумана над речкой встает ленивое, заспанное солнце. А в пасмурную погоду небо свинцовое, и тот же туман густой, напитанный влагой, которую с огромным трудом сдерживают густые ресницы, похожие на медную проволоку…

– Георгина Георгиевна?

– Извините, задумалась, – я улыбнулась. – Так о чем мы?

– На месте убийства найден ваш пистолет.

– О, господи! А я‑то гадала: куда ж его задевала? А он, оказывается, обнаружен рядом с трупом! Нашелся, вот счастье!

– Значит, вы не отрицаете, что оружие принадлежит вам?

– Послушайте, Ярослав, у меня пропал пистолет. Вы что-то там нашли. Где-то. Пробили по базе. Я купила оружие на законном основании. Прошла соответствующую медкомиссию, получила лицензию.

– Зачем вам оружие?

– Я одинокая женщина. У меня даже собаки нет, – я притворно вздохнула. – С весны до глубокой осени я подолгу живу на даче. Дом большой, в нем по ночам бывает страшно. На дачах орудуют грабители. Разве вам это неизвестно?

– Мне-то известно. Но вы вполне могли бы обойтись травматикой.

– На нее теперь тоже нужно разрешение. Все равно собирать кучу справок. Так, может, сразу боевой? Пистолет, я имею в виду. Чего мелочиться?

– Оружие есть оружие, – разозлился он. – Вещь чрезвычайно опасная.

– А я люблю опасность. Знаете, сколько раз меня штрафовали за превышение скорости?

– Вы опять!

Он хотел встать, но я сказала:

– Сидите. Не надо бегать от меня по кабинету. Здесь все равно негде спрятаться.

– Ну, в общем, так. Я уже понял, что сотрудничать вы не хотите.

– Хочу. Очень хочу. Но и вы поймите: я его не убивала. Почему я должна садиться в тюрьму за преступление, которого не совершала?

– Но вы приехали последней!

– Да. Приехала, вошла в дом и увидела труп. Меня подставили.

– А пистолет?

– Украли. На нем ведь нет моих отпечатков пальцев?

– Да ведь вы их стерли! И ручки дверные протерли! И выключатели! – разгорячился он.

– Вот спасибо! Теперь я знаю, где точно нет моих отпечатков.

Он растерялся.

– Я вас недооценил, Георгина Георгиевна. Думал, вы другая.

– Старая жопа?

– Я думал, вы нормальная женщина, – с обидой сказал он. – А вы не женщина. Вы… В общем, так нельзя, – рассердился мой Ярослав Борисович совсем как мальчишка. Лапочка просто! У меня аж слюнки потекли. – Убили – признайтесь. Суд это учтет, и вы получите снисхождение.

– А вы премию. Давайте лучше я вам заплачу. Сумма будет значительной, обещаю. Зачем вам какие-то копейки от государства? Берите меня. Я состоятельная дама, да вы, наверное, уже навели справки. Теперь у меня к тому же появился шанс стать ректором. И я его не упущу.

– Вы очень ошибаетесь, госпожа Листопадова. Вы убили, и вы сядете. А ректором будет кто-то другой.

– Это вы ошибаетесь, – мягко, по-кошачьи, сказала я. – Сядет другой. А я буду ректором. Пари?

– Мне надо подготовиться к следующей беседе с вами.

– Мне тоже.

– Надеюсь, вы не будете больше от нас бегать.

– От вас нет. От вас, Ярослав.

– Борисович.

– Пропуск подпишите.

– Под подписку о невыезде. Только на таком условии я вас отпущу. Пока отпущу.

– Что ж с вами поделаешь, – я вздохнула. – Под подписку так под подписку.

– Все это время вы будете находиться в Москве, по адресу вашего фактического проживания.

– Я поняла.

– И придете ко мне на допрос по первому моему требованию.

– Наконец-то! Наконец-то мы вдвоем! Вы первый раз сказали «я». «Ко мне» придете вместо «нас». Прогресс.

– Ваш юмор неуместен. Подпишите и можете идти.

Он посмотрел на меня с ненавистью. Это была многообещающая ненависть. В шаге от безумной любви. Я собиралась поступить с ним жестоко, признаю, но мне ведь надо делать карьеру. Из сложившейся ситуации я собиралась извлечь максимум пользы. Поэтому, распрощавшись с Ярославом Борисовичем, позвонила своему любовнику из министерства:

– Алло, Саша? Я только что была у следователя. Да, это надо обсудить. Хорошо, сегодня вечером. Целую тебя. Пока.

Приемный сын гиены

Вечером я сидела в своей машине и ждала Сашу. Рассматривала через лобовое стекло проходивших мимо людей и улыбалась. Предвкушала, как через какой-нибудь час буду снимать стресс. Саша вот-вот должен выйти из министерства и, отпустив служебную машину, поехать ко мне. Мы собирались поговорить об убийстве нашего общего знакомого и заняться сексом. В жизни альфа-самки секс имеет важное значение, можно даже сказать, определяющее. Потому что женщина, уклоняющаяся от физического контакта с мужчинами, теряет над ними власть. Они будут с восторгом говорить ей, какая она замечательная, умная, добрая, чуткая, и с наступлением темноты (а то и в светлое время суток) тайком убегать к нечутким и недобрым, глупым и жадным, но зато охотно раздвигающим ноги. Поэтому о сексе здесь будет много. Среди множества проверенных временем способов манипулирования мужчиной это древнейший и самый надежный. Не надо иметь высшего образования, чтобы его освоить, и это существенно облегчает нам, женщинам, жизнь. А если мужчина молодой и красивый, это еще и приятно.

Мне повезло. Мужчина, от которого теперь зависела моя свобода и моя карьера, мне нравился. Для всех остальных он ваше королевское высочество Александр Иванович. Александр Иванович Козелков. Не козел, а так. Полкозла. Шучу. Я его очень люблю. Честное слово. Я люблю его в меру своей испорченности, и он доволен. Секс со мной – одно из самых ярких впечатлений его скучной чиновничьей жизни.

Разумеется, он женат. Его жена – очень милая девочка. Она очаровательна, домовита и глупа. Мне ее жалко, честное слово. Я могла бы развести их в пять минут, просто мне ее муж не нужен. То есть нужен два раза в неделю по полчаса. Еще часов пять я объясняю ему мотивы поступков тех людей, от которых зависит его карьера. Я помогаю ему делать карьеру, чего его девочка-жена никак не может. Дать разумный совет. Она сама еще ребенок. Мы с Сашей из одной стаи, можно сказать, что он приемный сын гиены. Гиены альфа-самки. Поскольку своих детей у меня нет, я считаю детьми всех своих учеников. Я выкармливаю их, наставляю на путь истинный и выпускаю в большой мир. Наши отношения с Сашей сродни инцесту, но у гиен это нормально.

Вот он идет. Какое-то время я им любуюсь. Прическа волосок к волоску. Костюмчик сидит как влитой. Ботинки начищены до блеска, несмотря на то что уже конец рабочего дня, к ним не прилипло ни пылинки. Красивый чиновник – это зрелище! В нем нет развязности записного плейбоя, его красота очень компактна, удобна и проста в обращении. Идеальный пробор, белозубая улыбка, каждое движение выверено, каждое слово взвешено. Ах, хорош, мерзавец!

– Привет!

– Здравствуй, радость моя.

Он садится в машину, и какое-то время мы жадно целуемся. Я всегда паркуюсь в месте, где нас не могут заметить его подчиненные, и он это место знает. Знает, что я осторожна, и ценит.

– Поехали скорей к тебе!

– Что ты сказал жене? – спросила я, заводя машину.

– Что я на совещании.

– А как ты объяснишь, что приехал на такси?

– Зашел с друзьями в пивную.

– Почему не в ресторан?

– Это друзья, которых она не знает. Еще по институту.

– Ай, умница!

– Твоя школа.

Школа гиены. Альфа-самки. Мы тащимся по московским улицам, запруженным машинами. Мы сгораем от нетерпения. И хотя у меня к нему важный разговор, повернув ключ в замке своей квартиры, я бросаю:

– Поговорим потом.

И торопливо срываю с себя одежду. Его я раздеваю сама по пути из прихожей в спальню. Мои трусики остаются на полу, в метре от входной двери. Нет такого мужчины, которого не возбуждает голая учительница. Саша столько лет томился за партой, пожирая меня глазами, что теперь ему достаточно увидеть меня голой, чтобы потерять остатки разума и возбудиться. Теперь я могу делать с ним все что хочу.

Раздеть мужчину – это великое искусство. От этого зависит успех всего предприятия. Надо уметь так ловко расстегнуть «молнию» на брюках, чтобы не зацепить ни одного волоска. Там, в штанах, его сокровище, его гордость, смысл его жизни. Все главные мысли мужчины ниже пояса, и, чтобы процесс мышления пошел в правильном направлении, достаточно засунуть руку ему в портки. И сделать несколько плавных движений.

Он тоже соскучился. Это видно по нетерпению, с которым он помогает мне избавиться от одежды, как он двигает бедрами, не отрывая жадного рта от моих губ, и, ударившись о дверной косяк, совсем не чувствует боли. Нам не до того, не до синяков и шишек, наоборот, это только возбуждает. И хотя я думаю совсем о другом мужчине, и неизвестно, о чем думает Саша, у нас все хорошо. Времени мало, и каждая минута похожа на пороховую бочку, к которой я губами подношу спичку. До кровати он доходит, оглохнув и ослепнув. У меня внутри все кипит, и когда я сажусь на него верхом, пари могу заключить, ему кажется, что он рухнул в жерло вулкана. Его член пронзает раскаленную лаву. Она уже льется через край, и мы ею захлебываемся. Нам так жарко, что с обоих льется пот. Соседи, которые уже привыкли дважды в неделю слушать наши страстные стоны, специально для этого возвращаются с дачи. Я люблю их дразнить. И его тоже.

Для этого я делаю специальную гимнастику. Тренирую мышцы влагалища, чтобы играть с членом, как кошка с мышью. Легонько сжать и отпустить. Потом сжать посильнее. Саши хватает ненадолго, но это всего лишь первый раунд. Сегодня я планирую три. Его девочка подождет. Все, что она умеет – это лежать, раздвинув ноги. И я не собираюсь давать ей уроки постельного мастерства.

– Все, больше не могу…

Я целую его в губы и на мгновенье замираю. Потом ложусь на него грудью, и он жадно ловит ртом мой сосок. Приемный сын гиены. Он не знает, какое на вкус мое молоко, я вскормила его своим мозгом.

Он бурно кончает, и какое-то время я лежу на нем, кончиком языка слизывая пот с его лба и щек. Я его почти ласкаю. Потом скатываюсь на смятые страстью влажные простыни и сладко потягиваюсь:

– Хорошо!

Какое-то время мы лежим молча. Потом я спрашиваю:

– Сделать тебе коктейль, пока ты будешь в душе? Мартини с соком? Или после такого ты предпочитаешь виски со льдом?

– Да, было неплохо.

– Значит, виски.

– Лучше пиво.

– Хочешь, чтобы вранье, которым ты пичкаешь жену, выглядело правдоподобно?

– Просто мне завтра на работу. Это у тебя отпуск.

– А когда ты собираешься отдыхать?

– Вот решу проблему, – он тяжело вздыхает. Момент, кажется, настал.

– Какую проблему?

– Я в душ.

Он пружинисто вскакивает. Любовь к спорту нас еще больше сближает. Он играет в теннис, я плаваю. Мне понравилось, как ловко он ушел от разговора, и очень не понравилось, что мое назначение и.о. ректора он называет проблемой. И тяжело при этом вздыхает.

В холодильнике есть пиво. Для Саши у меня всегда есть все, что он любит и может вдруг полюбить. Мы мыслим примерно одинаково, и мне легко его просчитать.

Я наливаю себе виски, ведь и в самом деле было хорошо, бросаю в стакан лед и иду выяснять, что так осложняет наши отношения.

– Меня удивляет твое спокойствие, – говорит он, потягивая пиво. – Ведь тебя подозревают в убийстве.

– Вот если бы я бегала по потолку, меня бы уже посадили. А так я ушла из кабинета следователя так же, как и вошла: в статусе свидетеля.

– Что конкретно сказал следователь? – Внимательный взгляд из-под длинных ресниц. Мне иногда даже кажется, что он их красит.

– Сказал, что обязательно меня посадит, – я беспечно улыбаюсь.

– Зачем было так рисковать?

– Ты же понимаешь, что другого шанса у меня нет. Кстати, не знаешь, кто прошел кастинг на должность и.о. ректора? Когда я ехала к Курбатову, все уже было решено. Я это поняла, – теперь уже я выстреливаю в чиновника-любовника, прикрывшись огромными ресницами. Мои-то уж точно накрашены. Отличная тушь, не осыпалась и не размазалась, пока мы тут кувыркались. Я потратила на ее поиски гораздо больше времени, чем трачу на охоту за очередным трофеем мужского пола.

Саша отводит глаза:

– Мы с Курбатовым не были приятелями. Мне он о своих планах не докладывал.

– А ты мог бы навести справки?

– Да зачем тебе это?

– Я хочу знать. – Мой голос тверд. Когда-то точь-в-точь таким тоном я говорила, в какой день и час жду его с готовым рефератом. И не дай бог ему просрочить. Он тут же ломается:

– Хорошо, я попробую. Кстати, как ты собираешься выкручиваться?

– Мне надо кого-то подставить.

– В смысле? – напрягается он.

Это не нравится мне еще больше, чем его ловкий уход от разговора о моем назначении. Интересная игра: я знаю, что ты знаешь. Мои худшие подозрения, похоже, оправдались. Что с него взять? Приемный сын гиены!

– Хорошо, просто расскажи мне о человеке из министерства.

– Да я его почти не знаю, – отнекивается мой Саша.

– Ты врешь, моя радость, – ласково говорю я. – Могу поверить, что вы с Курбатовым были едва знакомы, но в жизни не поверю в то, что кандидатуру от министерства не согласовали с тобой.

– Он чей-то родственник, – мямлит Саша.

– Чей?

– Гера, может, мы найдем другой способ?

– Не поняла?

– Не надо никого подставлять.

– Ты предлагаешь мне сесть в тюрьму? – расхохоталась я.

– Ну зачем же? – он опять отводит глаза.

Я понимаю, что пора менять тему разговора. Саша чиновник. А от чиновника никогда ничего не добьешься в лобовой атаке. Даже элементарная взятка – многоходовая комбинация. Когда учредят Институт коррупции, на факультете Откатинга будет целая кафедра, которую так и назовут: Взятка. Мой Саша запросто может стать доктором коррупционных наук. А я хочу взять его голыми руками!

Голыми руками надо браться за другое место. А лучше ртом. Тогда Саша очень легко идет на сделку. Он ко мне за этим и приезжает: за сексом. Мы образуем доминантную пару, которая могла бы править миром, не будь он сыном гиены.

Получить должность ректора, будучи женщиной, не имея при этом влиятельного мужа, родителей голубых кровей и огромные деньги на банковских счетах, можно только путем интриг. Это высший пилотаж. Саша будет сопротивляться изо всех сил. Но мне надо его переиграть. Показать, где его место. Поэтому от лобовой атаки я уклоняюсь первой. Пусть думает, что поле боя осталось за ним. Что я легла под него, вот как сейчас, и обслуживаю его потребности.

– Твои соседи еще не переезжают? – шепчет он, когда я слишком уж громко вскрикиваю.

– Нет… продают билеты… вечерний сеанс дороже…

– Почему? – Он кусает мочку моего уха.

Вместо ответа я сжимаю его ногами и буквально вдавливаю в себя. Мышцы влагалища становятся стальными, его член, как в клещах. Теперь кричит он. И тогда я внезапно его отпускаю.

У соседей сегодня должен быть неплохой барыш. Когда мы встречаемся, они опускают глаза, а я, напротив, гордо вскидываю подбородок.

– Теперь моя очередь первой идти в душ!

Он легко уступает. Я же, включив воду, на цыпочках иду к дверям спальни. Так и есть: сын гиены звонит по мобильному телефону.

– Ничего не получилось. Баба упертая, я знаю ее много лет. И как мы ее будем ломать? Она все равно не признается. Хорошо, я понял. Ситуация непростая. Я тебя услышал. Все, не могу больше разговаривать. До завтра.

Я возвращаюсь мокрая и счастливая. Скоро меня опять вызовут к следователю. И я знаю, о чем будет разговор. Предупрежден – значит вооружен.

– Ну что, еще разок? – весело спрашиваю я Сашу.

– Тебе что, мало?

– Я ведь не знаю, когда мы еще увидимся. И увидимся ли? Вдруг меня посадят?

– Обойдется.

Он целует меня в нос. В его голосе грусть. Я много для него значу, но на него давят. Если бы был какой-то другой способ…

– Гера, а если замять дело с помощью взятки? Я знаю, у тебя есть деньги…

– За самооборону выдать не получится. Ну неужели мне сказать, будто он хотел меня изнасиловать? А я, как знала, приехала с пистолетом! Если бы это случилось у меня дома, то да. Но брать на любовное свидание оружие – это круто даже для меня.

– Ладно, мы что-нибудь придумаем.

– Непременно.

Я уже придумала. И тебе, милый, это не понравится. Но ты не оставил мне выбора.

Львенок

У гиен два врага: львы и собаки. Приручить льва – дело непростое. Но он еще не лев. Львенок. Мой Ярослав Борисович Глебов. Ему так не терпится меня посадить, что и недели не проходит после нашей первой встречи, как я получаю очередное приглашение. Поскольку я знаю, о чем пойдет разговор, я к нему готова.

– Здравствуйте, Георгина Георгиевна! Проходите, присаживайтесь! – выстреливает он. Ни одного прокола! Даже мое имя-отчество произнес без запинки! Способный ученик! Начало многообещающее.

Я сажусь и скромно натягиваю юбку на колени. На мне ажурные летние сапоги на высоченном каблуке, а ноги у меня очень красивые. Мужчина не может этого не заметить.

– В деле открылись новые обстоятельства! – откровенно радуется Ярослав, извините, Борисович.

– Объявились свидетели, – говорю я с усмешкой.

– А вы откуда знаете? – он ошарашен. – Вам что, известно, что вас видели?

– Поскольку я не отрицаю, что вечером двадцатого июня была в доме у Курбатова, то, разумеется, меня могли видеть. Вряд ли соседи. Полагаю, гастарбайтеры. Молдаване, так?

Поселок, где жил Курбатов, элитный. Не думаю, что там нанимают узбеков. А молдаване замечательно кладут плитку. Я знаю, что в одном из домов идут отделочные работы, поэтому молдаване.

– Так вы тоже их видели?!

– Раз они видели меня, почему я не могла видеть их? На зрение не жалуюсь. Мало того, у меня дальнозоркость. Ведь я старая жопа.

– Мы с вами, кажется, договорились, что вы будет вести себя как подобает!

– То есть не материться? А вы, Ярослав? Вы знаете плохие слова или только хорошие?

– Я на работе нахожусь!

– А я нет. Приходите ко мне на работу и сможете убедиться в том, что я всегда соблюдаю правила хорошего тона.

– Господи, вы же интеллигентная женщина! Ученый! Доктор не каких-нибудь там, а педагогических наук! Педагогических!

– Что, по-вашему, несовместимо с употреблением ненормативной лексики?

– Разумеется!

– Как вы ошибаетесь! Матерятся все, причем люди интеллигентных профессий так же охотно выпускают пар, как и укладчики шпал. В московских пробках научится материться лауреат конкурса имени Чайковского и романтический поэт, девочка-скрипачка и рафинированная дама, чьи предки голубых кровей веками носили графский титул. Суть нашей теперешней жизни невозможно выразить нормальными словами. Зато есть одно словечко, которое подходит в точности. Это полный…

– Замолчите!

– Молчу, молчу… – Я демонстративно зажала ладошкой рот. Ишь! Неприличные слова ему не нравятся! А как я еще могу выразить свое отношение к тому, что со мной происходит? Каким таким словом? Пятнадцать лет за решеткой! Это и есть полный… Молчу-молчу.

– Вы считаете ваше поведение нормальным?

– Абсолютно.

– Нормальные людей не убивают.

– Но я никого и не убивала.

– А вот свидетели утверждают обратное.

– Зовите.

– Как? Вы знаете, что они здесь? Вы их видели?

Я не стала говорить ему, что сейчас увижу этих людей впервые. Им заплатили. Или запугали. Они будут врать. Ну, так я вру лучше.

Они вошли, тонкий и толстый. Большой и маленький. Лица загорели до черноты. Негры прямо, а не молдаване! Застыли в дверях. Не ожидали, что я так выгляжу? Вам сказали: доктор педагогических наук, по возрасту в бабки годится. У меня и в самом деле могли бы уже быть внуки. Если бы у меня были дети. Но у меня нет детей, и я не бабка. Я никогда не выглядела как бабка. И даже как тетка. Ко мне до сих пор обращаются: девушка.

Увидев вместо педагогини девушку, они растерялись. Что же им мое фото не показали? Судя по тому, что и недели не прошло, сценарий написан небрежно. Главная улика – пистолет. Остальное – детали.

«Детали» явно мялись и к разговору были не готовы.

– Садитесь, – раздраженно сказал Ярослав Борисович. Я его все-таки подзавела.

Они присели, оба на самые краешки стульев. И заерзали, косясь на мои ноги. Сколько они уже без женщин? Все их жесты выдают крайнюю неуверенность в себе. Я нарочно развернулась всем корпусом, отодвинулась от стола и выставила на обозрение ноги в ажурных сапогах.

– Вам знакома эта женщина? – спросил Глебов.

Толстый покосился на мои коленки и судорожно сглотнул:

– Точно так, начальник.

– Обращайтесь ко мне: гражданин следователь. Или Ярослав Борисович. Так вы ее видели?

Оба кивнули.

– Опишите, как, когда, при каких обстоятельствах.

– Да с месяц назад, – сказал один.

– Двадцатого июня, – выпалил другой. Я сразу поняла, что он идиот законченный, в отличие от первого, находящегося по своему умственному развитию в умеренной степени идиотизма.

– Вы так точно запомнили дату? – насторожился Глебов.

– Так нам это… того… Зарплату в тот день давали! – переглянувшись с товарищем, сказал умеренный идиот.

– Хорошо. Где вы видели эту женщину?

– Мы на стройке работаем, – затянул тонкий. – Живем там, начальник Ярослав Борисович. Приезжие мы. Регистрация есть, не сомневайтесь. Хозяин у нас хороший…

– Переходите к делу, – нетерпеливо сказал Глебов. Мальчишка, да дай ты им к ногам моим привыкнуть, а то ляпнут чего не то.

– Так вот, отработали мы, аванс получили и двинули в магазин. А в конце улицы богатый дом стоит.

– Триста пятьдесят квадратных метров, – кивнул толстый.

– Вы что, его измеряли? – не удержался Глебов.

– Мы ж строители! – обиделись они. – Там горячие полы во всех трех ванных и плитка цвета карамель со сливками внизу на кухне.

– Вы что, там были?

– А как же!

Я кусала губы, чтобы не рассмеяться. Свидетели! Значит, вас водили в дом Курбатова. Там и давали инструкции.

– И что было двадцатого июня?

– Так это… – тонкий скосил взгляд на мои коленки. – Убийство было.

– Кого убили? Кто?

– Да вот эта баба, – кивок на мои сапоги, – хозяина грохнула.

– Вы это видели?

– А как же! В окошке свет горел. Вот и мы подошли.

– Зачем?

– Так это… кричали!

– А почему полицию не вызвали?

– Так мы это… вызвали.

– Вечером двадцатого июня звонок в дежурную часть не поступал, – сказал Глебов, заглянув в свои бумаги. – Труп нашел сын потерпевшего уже под утро, когда вернулся из ночного клуба.

– Мы хотели вызвать, – нашелся тонкий. – Но потом подумали: кто ж нам поверит? Уж если будут копать…

– В смысле искать убийцу?

– Точно, начальник Ярослав Борисович.

– Вы видели, как она стреляла?

– А как же!

– Что на мне было надето? – спросила я.

Они растерянно переглянулись.

– Че-то я не понял… – протянул толстый.

– Из одежды что? Юбка, брюки?

– Да мы тебя, дамочка, не рассматривали, не до того было.

– Я понимаю, что вы мужчины. Женская одежда не ваш конек. И ситуация двусмысленная. Поэтому я и не прошу подробностей. Простой вопрос: юбка или брюки?

– В самом деле, – встрял Глебов. – Подробностей не надо. Но юбка или брюки… Кто-то из вас должен был это запомнить.

Я положила ногу на ногу.

– Юбка, – сглотнув, сказал тонкий. Толстый промолчал.

Они меня не видели. И никто, похоже, не видел. Дом на отшибе, я въехала прямо во двор, ворота были открыты. В этом мое счастье. Меня никто не видел. Я достала из сумочки конверт:

– Вот запись с видеокамеры. Я скопировала ее на флэшку.

– С какой видеокамеры? – растерялся Глебов.

– Дом, в котором я живу, по всему периметру оборудован видеокамерами, – терпеливо пояснила я. – В целях безопасности. Во втором подъезде круглосуточно дежурят сотрудники вневедомственной охраны. Договор прилагается к записи. Каждый жилец имеет право снять запись с видеокамеры в своем подъезде. Это также отмечено в договоре. Запись, которую я вам вручаю под расписку, разумеется, слегка размытая, но на ней четко видно, что женщина, похожая на меня, одета в брюки. На всякий случай: у меня есть копия. Надеюсь, вы запротоколировали показания этих двух «свидетелей»? – я кивнула на растерявшихся молдаван.

– Зачем вы привезли сюда эту запись? – оторопел Глебов. – Зачем вы вообще сняли ее с видеокамеры?

– Потому что сегодня ее уже нет. Камеру кто-то сломал. Как хорошо, что я сняла запись почти неделей раньше!

– Как… как вам это удалось?

– Я просто не люблю вранья, – сказала я насмешливо. – Я уж не говорю, что Курбатова застрелили в рабочем кабинете на втором этаже. А вы, ребятки, «в окошко заглянули и увидели». Лестницу, что ли, подставили? И где вы ее взяли? С собой принесли? Никогда не слышала, чтобы в магазин люди ходили со стремянкой. Хотя… Вдруг халтура по пути подвернется? Да вы предусмотрительны, ребятки.

Повисла напряженная пауза.

– Нам-то что делать, начальник? – робко спросил тонкий.

– Вон отсюда! Пока я вас за лжесвидетельство не посадил! – заорал Глебов.

Мужики как ошпаренные выскочили из кабинета.

– Еще свидетели есть? – спросила я.

– А у вас? Что еще есть, кроме этой записи? Я вижу, вы хорошо подготовились.

– Я всего лишь защищаюсь. Вы зовите сюда своих свидетелей, а я буду искать в своей сумочке аргументы, чтобы разбить их показания. Я ведь не знаю, кто у вас еще есть. Это, – я кивнула на дверь, – было легко. Но я в вас верю, Ярослав.

– Борисович, – машинально поправил он.

– Вы облажались, поэтому просто Ярослав.

– Прекратите! – он вскочил. – Вы испортили все… своими ногами! Вы зачем так одеваетесь?!

– Я не знала, кто будет. Не знала, что мужчины. Оделась так исключительно для вас. Я вас соблазняю, вы что, не видите?

– Идите домой, – сказал он сдавленно.

Я не стала спорить. Но в коридоре задержалась. Села на стул и достала из сумочки пудреницу и блеск для губ. Когда он вышел из кабинета, я красила губы. Он покраснел, как рак:

– Вы еще здесь?

– Да. Отдыхаю.

– Я тоже хочу от вас отдохнуть!

Он запер кабинет и ринулся в конец коридора, где нырнул в какую-то дверь. Я не спеша двинулась следом. Обожаю подслушивать. А здесь даже дверь была не заперта. Словно нарочно для моих ушей приоткрыта сантиметров на десять. Я с любопытством заглянула в щель.

– Что она о себе воображает?! Подумаешь, доктор наук! Самая умная, да? Да я в шоке! Доктор наук! Педагогических!!! А ведет себя как проститутка! Матерится! Одевается как блядь! Строит мне глазки! – надрывался Глебов.

И тут вошла я.

– Ярослав, – я стрельнула глазками в слушателей, – Борисович. Мне надо сказать вам что-то очень важное. Я вспомнила.

Я взяла его за руку и вывела в коридор. Он даже не сопротивлялся. По дороге я отобрала у него ключ. Информация была такая важная, что мне не терпелось. Его щеки горели от стыда, ведь он наговорил обо мне черт знает что, а я вся пылала от вожделения. Вела его, как на поводке, и он был ручным, потому что облажался. Войдя в кабинет, я свободной рукой повернула в замке ключ.

– Что вы делаете? – сдавленно спросил Глебов. – Отпустите меня немедленно.

Я разжала руку, но тут же нашла ей другое применение. Обожаю мужчин, которые знакомятся с моим телом впервые. Мягкое и теплое на ощупь, и в то же время стальное, налитое силой, потому что каждая мышца обкатана на тренажерах, оно мгновенно берет в плен.

Эти стены видали всякое, животный страх, раскаяние, слезы. Счастливый смех, когда проблема разрешалась. Но ТАКОГО здесь еще не было. Этот стол всегда использовали по прямому назначению. На него клали протоколы. Папки с подшитыми в них важными документами. На нем писали, по нему шлепали печатями, иногда за дело брался дырокол, и тогда удары были сильнее и громче. Но еще ни разу здесь не лежала такая весомая улика, как голая женщина.

Я устроила допрос с пристрастием. Мои губы жгли, как раскаленные угли, и мой мальчик застонал от боли и страха. Но под пытками ломаются все. Он тоже сдался. Ажурные сапоги легли ему на плечи. За пять минут я решила все свои проблемы.

– Георгина Георгиевна… вы… – он запнулся. Не на моем нелегком имени-отчестве, а потому, что не знал, что сказать.

Я молча стала застегивать на нем рубашку. Пригладила волосы, поцеловала в губы и легко соскочила со стола. Мне было проще: одернула юбку, а трусики засунула в сумку.

– Я дам тебе время. Ты обо всем, как следует, подумаешь, а потом позвонишь мне.

– Скажите честно… вы его убили и… Вам надо отмазаться! – выпалил он.

– Именно так.

Дверь за собой я закрыла бережно. Львы не дружат с гиенами, но львята… Они такие мягкие, от них исходит молочный сладкий запах, и именно из тех, кто в детстве дружил с гиенами, вырастают настоящие львы.

Я вышла, ловя на себе заинтересованные взгляды. Когда я приду сюда в следующий раз, уже буду не просто проходной пешкой, а королевой. Он ведь не удержится, похвастается. И каждый из этих мужчин подумает: на его месте мог быть я. Их жизнь, в сущности, такая скучная, серая. Ну, секс с потасканной проституткой на сдвинутых стульях или на продавленном диване в прокуренной тесной комнате. А тут доктор наук! Да еще и педагогических! Представляете, как это повышает самооценку?!

Саша, я поставила тебе мат. Ты еще об этом не знаешь, комбинация многоходовая. Но ты узнаешь. Приемный сын гиены проиграет львенку, которого я на него натравлю.

Но сначала надо найти подходящую кандидатуру на роль убийцы.

В списке, кроме меня, четверо. Обозначу их условно: Антилопа, Зебра, Тростниковая крыса и Баран. Это животные, которыми питается гиена.

И кто из них вкуснее?

Загонщики

Начнем по алфавиту.

А. Антилопа. Жена ББ. Она и в самом деле смахивает на это грациозное животное. Породиста и трепетна, ездит на голубом «Бентли» и предпочитает одежду от Шанель. Ее солнцезащитные очки с крупными жемчужинами на дужках меня впечатлили. Мы раньше не виделись, и вот она – выплывает из «Бентли» в этих шикарных очках, высоченная, еще бы, на двенадцатисантиметровых каблуках! И такая тонкая, что я испугалась. Ветер сильный, она вот-вот переломится, и на роковые ступени рухнут осколки счастья ББ.

Надо ей позвонить. Она будет рада посплетничать. Ей очень скучно, а теперь в особенности. Надо все начинать сначала. ББ придется искать, кому всучить взятку. Сейчас я наберу номер…

Но я не успела этого сделать. Зазвонил мой собственный телефон. Я, конечно, ожидала, что это случится, но чтобы так быстро…

– Георгина Георгиевна, могу я вас видеть?

Ах, ты, мой мальчик. Мой очаровательный львенок.

– Хорошо, я приеду.

– Нет, нет! Ко мне на работу приезжать не надо! Давайте встретимся где-нибудь в кафе.

– Я согласна.

К моему удивлению, он назвал вполне достойное заведение на Тверской, а не какую-нибудь чебуречную. И это был не последний сюрприз, который меня ждал.

Он приехал первым, я для приличия опоздала на пятнадцать минут. Он заметно нервничал. В вазе на столе стоял букет цветов, такой же милый и полный шарма, как это кафе.

– То, что между нами произошло, – он потянулся к стакану с минеральной водой. – Извините.

– Все в порядке, продолжай.

Он глотнул воды и прокашлялся, сказав еще раз свое очаровательное «извините». Потом наконец решился:

– Я превысил служебные полномочия.

– Да, было такое. Но мне понравилось.

– Это грозит мне увольнением.

– Не так сразу.

– Да, работать некому, но вы должны понимать: я подставился. Теперь я вынужден вам помогать.

– Если тебе не трудно. – Я потянулась к чашке с отличным кофе. Его запах сводил меня с ума, как и сидевший напротив мужчина. И пирожные здесь вкусные.

– Но выход есть. Меня простят, если все будет в рамках закона. То есть я на вполне законных основаниях попрошу отстранить меня от расследования. Я на вас женюсь.

Я чуть со стула не упала! А я-то воображала, что знаю мужчин! Но они не перестают преподносить мне сюрпризы!

– Слава, сколько тебе лет? Я думаю, двадцать пять.

– Двадцать шесть, – сказал он, порозовев. Вопрос был с подвохом.

– А как ты думаешь, сколько лет мне?

– Ну, лет тридцать, – он слегка замялся и, видя, что я улыбаюсь, поправился: – Тридцать пять.

– Я выгляжу на тридцать пять. И тщательно прячу паспорт, чтобы мужчины, с которыми я встречаюсь, не узнали правду. Но сегодня он случайно у меня с собой. Вот, взгляни, – я протянула ему документ. – Обрати внимание на дату рождения. Это подлинник.

– Господи! – ахнул он.

– Теперь ты понимаешь, что это невозможно. Наша свадьба.

– Я, конечно, предполагал… Но… так много, – жалобно сказал он. – Нет, это ошибка.

– Ты же заполнял протокол.

– Я думал, вы пошутили. Что вы меня доводите. Прикидываетесь дряхлой старухой. Господи, как? Как вам это удается?!

– Выглядеть на тридцать пять? У меня хорошая генетика, – я глотнула кофе.  – Ураганный обмен веществ. Высокий уровень прогестерона. А вообще, это тяжкий труд. Если бы ты был женщиной, я бы тебе объяснила в подробностях. У меня нет детей, поэтому достаточно времени заниматься собой.

– У вас это… Ну, за ушами, – он потрогал пальцами свои очаровательные ушки, ушки львенка.

– Шрамы от подтяжек? – Я чуть не расхохоталась. – Нет, до этого пока не дошло.

– Я вам не верю, – решительно сказал он. – Вы все время врете.

– Хорошо, я расскажу. Я встаю в шесть утра. Долго и тщательно привожу в порядок лицо. Потом еду в бассейн. После сорока минут интенсивного плавания мажу все тело кремом со спермой. Где я ее беру – отдельная история. Ее я тебе тоже расскажу, – я нежно посмотрела на его губы.  – Днем делаю специальную гимнастику. У меня растяжка – горизонтальный шпагат. Каждый день – упражнения с гантелями. Я не курю, пью красное вино в рекомендуемых врачами дозах и регулярно посещаю косметолога. Еще я дважды в год делаю уколы красоты. Месячный курс.

– Ботокс, что ли? – поежился он.

– Ботокс – это вчерашний день. Слишком заметно. Есть гораздо более современные средства. Приходится, конечно, потерпеть. Процедура чрезвычайно болезненная. В общем, моя жизнь кошмар, который длится с восхода до заката. Жесткая диета, самодисциплина, – сказала я, с аппетитом откусив пирожное.

– А зачем такие сложности?

– Чтобы двадцатилетние мальчики делали мне предложение. Кстати, цветы красивые.

Он задумался. Видимо, производил подсчеты. Двадцать лет разницы в возрасте – это существенно. Он вполне мог быть моим сыном.

– Значит, вы еще можете иметь детей?

Я чуть не поперхнулась, но ответила бодро:

– Вполне!

– Мама, конечно, будет в шоке, ну да ладно. Родим ребенка, она обрадуется и все забудет.

– А чем тебя не устраивает роль моего любовника?

– Ну, как вы не понимаете! Я же хочу по закону! Я следователь, понимаете?

– Это да.

– Женитьба, конечно, не входила в мои планы, но раз уж так случилось…

Я давилась от смеха и, чтобы он этого не заметил, отчаянно пила кофе.

– Знаете, Георгина Георгиевна, вы мне сразу понравились.

– Да так, что ты решил засадить меня в тюрьму, – с улыбкой напомнила я.

– Это от страха.

– Ты меня боишься?

– Да. То есть теперь уже нет.

Господи, да у него веснушки! Когда он краснеет, они становятся рыжими! У меня внутри все оборвалось.

Я положила ладонь на его руку:

– Поедем ко мне?

– Зачем?

– Узаконим наши отношения. Ведь один раз не считается?

– А вы одна живете?

– Да.

– Тогда ладно.

Я и в самом деле живу одна. Мужчины приходят и уходят, и мы с зеркалом остаемся один на один. И каждый раз я мучительно думаю: сколько мне еще осталось? Моя красота истончается, губы вянут, волосы тускнеют, глаза западают. Разумеется, есть средства. Одно из них – молодые любовники.

На этот раз все еще лучше, чем у него в кабинете, наспех. Даже лучше, чем с Сашей. Я не показываю львенку сразу весь арсенал. Иначе он сойдет с ума. Это все равно что без подготовки швырнуть дикаря в открытый космос. Он-то считал, что Земля плоская и покоится на трех китах. Открытия надо делать постепенно.

У львенка еще не было женщины. Были девочки, жадные в погоне за своими удовольствиями. Девочки, которые еще не выучили нужные слова и не в состоянии понять, почему вдруг первое свидание оказывается и последним. А вот я их знаю, эти слова. Он потрясен внезапно открывшимся талантом любовника. И позабыл, кем он был раньше. Кажется, следователем? Ох, что будет!

Мы проводим в постели два часа. Он постепенно накачивает меня спермой, а я его алкоголем. Ему надо хорошенько забыть все, что сегодня здесь произошло. Когда он поедет домой, его голова будет в тумане, он еще какое-то время будет безумно и бездумно счастлив.

– Я тебя люблю…

А вот это лишнее. Я пока ничего такого не сделала. Два часа исключительно на страсти, не на технике. Я использовала лишь новизну ощущений.

– Какой у тебя животик… – он трогает пальцем мой стальной пресс. – И талия… – Оглаживает меня, словно пытаясь запомнить формы моего тела, напоминающего гитару. Она прекрасно звучит, потому что я часто зову настройщика.

Но мне надо прервать серенаду в свою честь, чтобы получить важнейшую информацию. Нужно выбирать момент…

– Ты тоже красивый.

Ему бы подкачаться. Они что, не занимаются физической подготовкой в своем Следственном комитете? Он хотя бы стрелять умеет? Для меня это важно, кто знает, как жизнь сложится? Вдруг нам придется уходить от погони?

– Зачем ты только его убила?! Хотя… если бы ты его не убила, мы бы не встретились.

Вот он, момент!

– Милый… Этот Курбатов… Он был очень плохим человеком.

– Да, – короткий вздох, – все так говорят.

– А что они говорят?

– Гад, сволочь, самодур. Откатывали ему. Закон нарушал. Вот, к примеру, Гаврилкова…

Гаврилкова – это Антилопа. Жена ББ. Поэтому я вся превращаюсь в слух.

– Она же не работала в универе. Вообще, похоже, нигде не работала. Как она умудрилась защититься, не понимаю. Но все положенные документы в Ученый совет представила.

А как нас это удивило! Нас, это Ученый совет, в который вхожу и я. И я в университете вот уже четверть века, да прибавьте сюда годы учебы. Я прошла весь путь от аспирантки до декана факультета, на котором училась. Занималась научной работой, писала статьи и монографии в толстые скучные журналы, издавала учебники, по которым сейчас учатся студенты. У меня правую руку судорогой сводило от всей этой писанины. Потом от мыши, потому что на смену печатной машинке пришли компьютеры, затем ноуты и под конец айфоны. И та же правая рука – владыка. Я все сделала сама, хотя тоже могла бы использовать мужчин. Но у меня железные принципы. Я не продаюсь. Я никогда не беру у мужчин деньги.

И тут приезжает какая-то фифа в очках от Шанель… И у нее университетский диплом, докторская степень, куча монографий, где она числится в соавторах, и всем понятно, что это куплено. Она палец о палец не ударила, все сделали деньги ее ошеломляюще богатого супруга, который не горбом своим их заработал, просто оказался в нужном месте в нужное время. За такой короткий срок миллиардерами становятся только воры. А я все заработала сама. Потом и кровью. И ее шансы на должность ректора – вы только подумайте! – на порядок выше, чем у меня! Она бы уже им стала, если бы не встрял другой папик со своей бабой!

Должна быть справедливость. Во имя нашей науки, которую и так уже развалили. Которую точит ржа коррупции и куда талантам скоро просто не дадут хода. Если так дело пойдет дальше, это будет наука для богатых, докторская степень только для тех, кто сможет за нее заплатить. А как же талантливые самородки? Как же энтузиасты, проводящие испытания двигателя нового типа у себя в гараже? Делающие гениальные открытия, которые не замечают лишь потому, что авторы не члены прикормленного сообщества? Наука это не бизнес, то есть нельзя делать из нее бизнес. Хватит уже. Приплыли. Пора оттолкнуться от мертвого берега и отправиться открывать новые континенты.

Нельзя пускать на ключевые посты животных, таких как эта Гаврилкова. Потому что у нее мозги антилопы. Львы и гиены будут гонять ее по условно вверенной ей территории, резать ее сородичей, как овец, устанавливать свои порядки. В конце концов, на этом жирном куске подмосковной земли построят еще один микрорайон, а университет вообще перестанет существовать. Многоэтажки облепят бывшие жители горных аулов или бывшие собиратели хлопка, а еще хуже, африканцы, которые в легкую здесь натурализуются, и вы сами прекрасно знаете, что будет дальше. Наркотики, проституция, педофилия. Раковая опухоль стремительно начнет разрастаться. В конце концов на месте бывшего храма науки разверзнется клоака.

Но я не отступлю.

– Алина Евгеньевна – женщина редкой красоты, – говорю я с улыбкой. – Немного глупа, но этот недостаток у красивой женщины превращается в достоинство.

– Тебе очень идет быть умной, – горячится он.

Слава богу, мы перешли на ты. Я зову его Славой, он меня пока никак не зовет. Хорошо, что не мамой. Надо будет заглянуть в его мобильник: под каким именем я там прохожу?

– Какими бы сомнительными ни были достижения Гаврилковой в науке, ее почти уже утвердили, – забрасываю я пробный шар.

– Я понимаю, почему ты его застрелила. Ты об этом знала, потому и взяла с собой пистолет?

– Знала о чем?

– Что он решил поддержать кандидатуру Гаврилковой.

Вот оно как. Победила все-таки жадность.

– Это она тебе сказала?

– Да. Хотя то же самое о себе говорит Людмила Ивановна.

Людмила Ивановна – это жена БЧ. Она-то как раз училась в нашем институте, но в аспирантуру поступила поздно, был большой перерыв, на время которого она представила справку, что работала по специальности. Подозреваю, что справка липовая. Когда у мужа начала складываться карьера, Людмилу Ивановну пристроили в аспирантуру, прикрепив к научному руководителю, соратнику по партии. Бывшей, нынешней, неважно, главное, ведущей и направляющей. И понеслось! Аспирантура с отличием, кандидатский минимум, одна диссертация, другая… Научный руководитель пахал как слон. Социология – это наука бывших партийных боссов, куда широко открыта дорога боссам нынешним. Дворняжек там не привечают, да и дорого это, быть доктором социологических наук. Надо иметь, во-первых, связи, во-вторых, средства. Ценные подарки, деньги в конвертах – все это не только приветствуется, а обязательно. Готовя к защите Людмилу Ивановну, соратники по партии очень старались: встречались, совещались, разумеется, под хорошую закуску.

Сама Людмила Ивановна в это время вела за собой университетский профком, общественная работа поглощала все ее личное время, поэтому лекций студентам она не читала. Даже по бумажке. Ее научная степень тоже чистая липа, но защита прошла на ура. И докторская диссертация была блестящей, хотя все знали, что не жена БЧ ее написала. Но защиту обставили грамотно, оппонировали свои же, которым написали «рыбу», что и как говорить, дабы не испугать персону. Самой персоне, то бишь Людмиле Ивановне, тоже все написали, от первого до последнего слова, которые почти без запинки она прочитала по бумажке. Создалась видимость дискуссии, и как итог – единогласное одобрение. Людмила Ивановна и так была «своя», докторская степень стала лишь подтверждением принадлежности дамы к привилегированной касте. Наука социология прекрасно это объясняет. Как раз стратификация была надежным ленточным фундаментом этой блестящей докторской.

– Благодарю моего научного руководителя за чуткое руководство, благодарю моих оппонентов за то, что взяли на себя труд ознакомиться с моей работой, благодарю ректорат, диссертационный совет, его председателя, всех коллег, принимавших участие в дискуссии… – оттарабанила Людмила Ивановна без запинки в заключительном слове, проголосовали – и пошли пить. Аллилуйя!

Поддержи Курбатов именно Людмилу Ивановну, все поморщились бы, но проглотили. Понятно, что дура дурой, от науки далека, как Сатурн от Солнца, даже зачатки разума там невозможны, поскольку невозможна сама жизнь. Но ректор и не должен быть блестящим ученым, это отвлекает. Предпочтительнее хороший хозяйственник. Господи, что деньги с людьми делают!

С другой стороны…

– Значит, обе они говорят, что ректор выбрал их?

– Точно.

– Но это означает, что одна из них врет.

Львенок всерьез задумался.

– Ты не придал этому значения, потому что сразу было понятно, кто убийца. Так?

– У тебя железная логика! – с восхищением сказал он.

– Если ты не хочешь, чтобы я села в тюрьму, нам надо найти кого-нибудь другого.

– Посадить Гаврилкову?! – Он аж в лице изменился.

– Хотя бы подставить. Ее муж замнет дело, не сомневайся. Славик, милый, надо всех запутать.

– Это сложно, – покачал головой он. – Алина Евгеньевна приехала первой. И когда выходила от Курбатова, столкнулась с Людмилой Ивановной. Та может подтвердить, что ректор был жив. Не клеится.

– Да, не клеится, – согласилась я. По крайней мере, теперь мне понятна последовательность событий.

Сначала приехала жена ББ, потом жена БЧ. Означает ли это, что Курбатов выбрал первую и деньги ее супруга, а не связи большого чиновника?

– Ты должен повторно вызвать на допрос обеих. И выяснить, кто из них врет.

– Но… Как можно обвинять невиновного человека? – жалобно сказал львенок. – Ведь это же… неправильно. Некрасиво.

– Ты уже переступил черту, когда занимался со мной сексом на рабочем месте. Это и ужасно, и неправильно. Не скажу некрасиво. Коллегам твоим понравилось?

– Да, я хотел извиниться…

– Не стоит. Ведь ты на мне женишься, – с насмешкой протянула я. – Секс с невестой простителен, даже на рабочем столе. Дело молодое. Слава, я даю тебе задание, – произнесла я серьезно. – Тряси их как хочешь, но пусть они скажут правду. От этого зависит моя свобода. Нам нужен идеальный кандидат, понимаешь? Человек, который совершил наибольшее количество ошибок, следовательно, является самым уязвимым. Найди мне его.

Он чуть не заплакал:

– Может, лучше, я буду ездить к тебе на зону? Мы станем встречаться… Я договорюсь…

Я знала, чем осушить его слезы. Своими губами. Я в который раз убедила его в том, что он потрясающий любовник, поэтому я никак не могу встречаться с ним раз в месяц, или даже в год, в убогой комнате, где приник к глазку любопытный конвойный. Нет, только здесь, на шелковых простынях, в мягком свете бра, золотящем его львиную гриву и мою загорелую кожу. В облаке духов, в тумане, которым окутал наше сознание элитный виски. Только здесь. В крайнем случае в номере пятизвездочного отеля, на берегу синего-синего моря, где мы бы отчаянно целовались, а потом нежились в шезлонгах на огромной веранде, мешая осевшую на губах соль с текилой. Любовь бывает долгая, как концерт симфонической музыки, а бывает короткая, как песня. От этого зависит антураж, которым ее надо обставить. Концерт – вещь правильная и утомительная, в несколько отделений, зато он, безусловно, обогащает внутренний мир. Его и помнят дольше. Надо же, сколько часов высидел! А песня… Она и есть песня. Было в жизни что-то прекрасное, короткое, легкое, сладкое на слух: лю-бо-вь… Было и прошло. Отзвенело. Теперь в шкафу пылится запись, которую иной раз неплохо бы достать, прослушать, оценить качество и чистоту звучания. Комната для свиданий на зоне? Бр-р-р… Нет, тюремный романс не по мне. Я так не хочу.

– Я так не хочу, Слава, – заявила я ему. – Я не буду сидеть сложа руки. Звони, – я протянула ему телефон.

– Как? Сейчас?

– Еще не поздно. Уверяю тебя, дамы не спят.

– Что я должен сказать? – сломался он.

– Назначь им свидание. Обеим.

– Свидание?

– Допрос. У себя в кабинете. Скажи, что открылись новые обстоятельства.

– А… какие?

– Мы их придумаем. Чуть позже. – Я нежно посмотрела на него. – Главное, сделай так, чтобы они приехали. Они должны столкнуться в дверях твоего кабинета. Одна вошла, другая вышла. Повторно смоделируем ситуацию. Посмотрим, кто из них врет.

Он стал набирать номер. Первой, как ни странно, мой Слава позвонил Людмиле Ивановне. Я забеспокоилась. Алина Евгеньевна и в самом деле очень красивая женщина. И гораздо моложе меня. Вот ей действительно тридцать пять. По паспорту. Не проморгала ли я появившуюся в моей стае альфа-самку? А я-то ее: Антилопа!

– Людмила Ивановна? Это Глебов. Совершенно верно, следователь. Я не поздно звоню? Вот и замечательно! – Львенок глянул на меня и приободрился. – Вы не могли бы ко мне приехать? Как можно раньше. Хоть завтра. Завтра не можете… Тогда послезавтра. Вот и отлично! Часиков в… Во сколько вы можете? Хорошо, в пять. Я вас жду, Людмила Ивановна. В деле открылись новые обстоятельства.

Он дал отбой и коротко вздохнул.

– Ты с ума сошел! – возмутилась я. – Ты вообще кто?! Хвостиком виляешь, будто пес в ее конуре. Она тебе не хозяйка. Ты – должностное лицо. Расследующее, между прочим, убийство. Удивляюсь, как тебе вообще это поручили?

– Дело-то очевидное, – вздохнул мой мальчик.

– Теперь понятно. Работа не пыльная, с ней и юнец справится. Давай, звони Гаврилковой. Только не таким тоном с ней говори. Жестко.

Он кивнул и стал тыкать пальцем в кнопки.

– Алло, это Алина Евгеньевна? Глебов звонит, – поскольку я гневно на него смотрела, его голос был отрывистым и сухим. – В деле Курбатова открылись новые обстоятельства, поэтому мне необходимо еще раз вас допросить. Я жду вас послезавтра в шесть часов вечера в своем кабинете. Что значит, не можете? Надо отложить все дела и приехать. Это в ваших же интересах. Я жду. До свидания, – сказал он и дал отбой.

– Молодец, – похвалила я.

– Она не приедет. Сказала, что не может.

– Это уже не твоя забота.

Я получила от него все что хотела, по крайней мере на сегодня, поэтому мне не терпелось выпроводить его из дома. Мне сейчас надо сделать два важных звонка. Сплести интригу. Я хочу убедиться, что завтра и Алина Евгеньевна и Людмила Ивановна побывают в кабинете у моего львенка. Мне необходимо знать, у кого из них острый приступ лживости. Нападать нужно на больное животное и приканчивать его, отбив от стада.

– Мама не будет волноваться? – намекнула я.

– Ты хочешь, чтобы я уехал? – слегка обиделся Слава.

– Милый, у меня еще есть работа на сегодня, – притворно вздохнула я.

– Ты что, будешь работать пьяной?

– Я и выпила-то чуть-чуть. А вот ты да. Напился. Давай я вызову тебе такси?

– Я что, не могу сам такси вызвать?

– А как у тебя с деньгами?

– Ты меня обидела, – он вскочил и стал одеваться. Цель достигнута. – Да, я не беру взяток, но зарплата у меня вполне достойная.

Я не стала спрашивать какая, просто тайком сунула ему в карман деньги. Пока он приводил себя в порядок, нацарапала записку: «Ты лучший. Твоя Г.». И сунула туда же, в карман. Сначала он вытащит записку, потом найдет купюру. И уже станет не так обидно. Маленький скандальчик (если он будет) мы переживем. Мы – это я и зеркало. Которое сказало мне, что я прекрасно выгляжу. Еще бы! Слава потратил столько усилий, чтобы моя кожа сияла!

– Позвони мне, как только освободишься, – сказала я ему, имея в виду завтрашний день. – А лучше приезжай.

– Хорошо, – бросил он, все еще дуясь.

Хлопнула дверь. Но у меня остались подаренные им цветы. «Он очень милый мальчик», – подумала я, понюхав букет. Потом собралась с мыслями и, прихватив мобильный телефон, отправилась в ванную. Самые умные мысли приходят мне в голову, когда льется вода. Там, в ванной, в горе душистой пены я чувствую себя комфортно.

Начать я решила с жены ББ. Ведь это она приехала к Курбатову первой. И насчет нее нет полной уверенности, что придет завтра к Славе. У нее шикарная жизнь, немного скучная, правда. Ведь она вынуждена хранить верность ББ, а его природа щедро одарила чутьем бизнесмена, хитростью, коварством, но совсем не одарила мужской харизмой. Он маленький, лысый и толстый. Да что там! Жирный. Я прекрасно знаю, какие проблемы в постели у людей такой комплекции. Если им вообще до секса. Жена ББ, конечно, стройняшка, и, обладая определенными навыками и пониманием ситуации, можно решить половые проблемы и с ББ. Но не уверена, что она этого хочет и знает, как это делается. Чисто технически. Поэтому у нее есть все, кроме полноценного секса. Она говорит раздраженно, легко заводится, и тогда розовые ноздри ее идеального носика трепещут, а верхняя губа немного дрожит. Я это заметила.

Чудо, что она сейчас в Москве. Эта тяжба за должность ректора ее, должно быть, уже бесит. И она решила укатить в Ниццу. А мне надо, чтобы она осталась…

– Алиночка Евгеньевна, добрый вечер. Это Листопадова из Ученого совета. Я знаю, что вы поздно ложитесь…

Только о ней, ни слова о себе.

– Вообще-то уже собиралась.

Мы едва знакомы, я, по сути, никто, и голос у нее ледяной.

– Я случайно узнала от Людмилы Ивановны, что ее назначение на должность ректора уже дело решенное. Вы ведь знаете, что у меня в министерстве работает ученик, да потом, и сама она этого не скрывает.

– Вот как? – Потеплело. Ей любопытно, уже хорошо.

– Если бы не роковое стечение обстоятельств…

– Если бы этот козел не сдох, ректором уже была бы я! – сказала она раздраженно.

– Я понимаю, что все подозревают меня. Но сами подумайте: мне-то это зачем?

– Он ведь вам отказал. В покровительстве, – с усмешкой добавила Гаврилкова.

– Если бы за это убивали… – Я притворно вздохнула. – Алина Евгеньевна, я всегда знала свое место. Меня выдвинули исключительно для массовости. Для видимости выбора, понимаете? В списке должно быть кандидатур пять, не меньше. Ну, что взять с массовки? Даже теперь, когда Курбатов умер, я все равно ничего не выигрываю.

– Звучит убедительно. – Гаврилкова задумалась. – Интересно, зачем она врет?

– А она врет?

– Я же вам говорю, что в тот вечер Курбатов мне ясно сказал, что вопрос можно считать решенным.

– А вы все правильно поняли? Решенным в вашу пользу?

– Я правильно все поняла! Он сказал, что новый учебный год я начну в должности и. о. ректора!

У мужа нахваталась. Властный тон, тон хозяйки жизни. А я прислуга. Мне завтра в Ниццу не лететь.

– Боюсь, вас ввели в заблуждение.

– Что-о?!

– Все это было обставлено таким образом, чтобы под подозрение попала я. Но, может быть, это месть? Я не подозреваю Людмилу Ивановну, упаси боже! Чтобы она сама, своими руками…

– Но ведь на месте убийства нашли ваш пистолет.

– То-то и оно. – Я притворно вздохнула. – Подставили грамотно, что и говорить.

– Ах, вас подставили… – В ее голосе прозвучало сомнение, мало того, я услышала шум льющейся воды. Неужели она тоже нежится в ванне?! Я проморгала альфа-самку. Грызня будет жестокой.

– Людмила Ивановна послезавтра идет к следователю.

– Вот как? – в трубке стало тихо. Она даже воду выключила.

– Она, кажется, хочет уличить вас во лжи.

– Меня?!

– Она сказала следователю, будто вы рассердились, что предпочли ее.

– Ах, она хочет перевести стрелки на меня!

– Но ведь вопрос остается открытым. Голосование пройдет уже без Курбатова. И те, кто принимал его сторону, остались без хозяина. Понимаете? Ученый совет остался без хозяина.

– Но ведь вы в нем тоже состоите?

Слава тебе! Сообразила!

– Именно так.

– И по слухам, которые до меня дошли, имеете там влияние. Плюс ваш ученик из министерства, – по тому, каким тоном она сказала «ученик», я поняла: знает. Ах, Саша, Саша!

– Алиночка Евгеньевна, – мой голос стал заискивающим. – Я с удовольствием поддержу вашу кандидатуру. Но Людмила Ивановна… Она против вас интригует. Она даст показания.

– Против меня?!

– Именно.

– Хочет меня утопить, стерва!

– Она и свидетелей найдет, не сомневайтесь.

– Ну, это у нее не выйдет. Я посоветуюсь с мужем. Меня, кстати, тоже приглашали. Следователь, и тоже на послезавтра. Теперь я понимаю, почему. Я не хотела идти, но обязательно пойду. Хочу разоблачить эту наглую врушку. А с вами мы, я думаю, договоримся.

– Конечно-конечно. Я на вашей стороне.

– Я вам еще позвоню.

– Спасибо огромное.

Она дала отбой. Я перевела дух. Вряд ли Гаврилкова будет звонить сопернице. Ей позвоню я.

– Добрый вечер, многоуважаемая Людмила Ивановна. Извините, что так поздно.

– Ах, это вы, Георгина. – Она со мной на короткой ноге. То есть без отчества. А я ее «безмерно уважаю», как руководителя профкома и жену БЧ и соблюдаю субординацию.

– Меня вызывали к следователю, Людмила Ивановна.

– Я в курсе.

– Идет какая-то игра, смысла которой я не понимаю. В тот вечер я приехала к Курбатову и увидела его труп. Кто-то приехал до меня и убил его из моего пистолета. К счастью, нашлись свидетели, которые подтвердили, что это не я.

– Свидетели? – Она несказанно удивилась.

– Видите ли, я была не первой, кто увидел труп, – вдохновенно врала я. – Мужчина, который приехал до меня, тоже оказался под подозрением. Но потом выяснилось, что и он не первый.

– Постойте-постойте… Я что-то не понимаю.

– А тут и понимать нечего, уважаемая Людмила Ивановна. Ваше назначение на должность ректора – дело решенное. Вы ведь знаете, мой ученик работает в министерстве. И кое-кому это не нравится. У вас есть соперница. Я, понятное дело, поддерживаю вашу кандидатуру, потому что вы окончили наш университет, блестяще защитили диссертацию. О! Я получила истинное наслаждение! Как грамотно и как тонко написано! Со знанием дела. Виден глубокий ум. Способность к дальнейшим научным изысканиям. Ваше место в Академии наук! Во главе ее! Не радей вы так о нас в своем профкоме, давно бы уже стали светочем отечественной социологии!

– Я польщена. Значит, эта стерва против меня интригует.

– Мало того, она вас подставляет. Вы же знаете, сколько денег у ее мужа.

– Ну, мой муж тоже не лыком шит.

– Именно так, Людмила Ивановна, именно так. Мы, профессура университета, всегда поддерживаем своих. Нас деньгами не купишь.

– Меня на послезавтра вызвал следователь. Сказал, что открылись новые обстоятельства. Теперь я понимаю какие. Я не хотела идти и даже запаслась справкой о болезни, но обязательно пойду… Значит, она хочет обвинить меня в убийстве. Ловко! И свидетелей, вы говорите, нашла?

– Купила, Людмила Ивановна, купила.

– Она у меня сама сядет. Ах, да! Я же ее видела! Мы столкнулись в дверях, когда она выходила от Курбатова. Как вы сказали? Двое мужчин, которые приехали следом за мной, говорят, что видели уже труп? Но это невозможно! Когда я уезжала, он был жив!

– У вас есть свидетели?

– Свидетели, свидетели… Господи, было поздно.

– Расскажите мужу. Вам срочно надо кого-нибудь найти. И вы как следует подумайте.

– Спасибо, что вы мне позвонили, Георгина. По крайней мере, я теперь знаю, о чем пойдет речь. Я поговорю с мужем.

– Обязательно это сделайте, Людмила Ивановна.

– Вы слывете неглупой женщиной. Все говорят, что это вы убили Курбатова…

– Да зачем мне это, Людмила Ивановна?! – искренне возмутилась я.

– Да, вы-то уж точно ничего не выигрываете. Разве что месть.

– Месть? У меня хороший оклад, доплата за степень, гранты. Рискнуть всем этим из мести?

– Да, глупо.

– Глупее ничего и быть не может, – горячо сказала я. – Мне очень неплохо в Ученом совете. Я никогда и не пыталась прыгнуть выше головы. Да я и не умею руководить. Вот вы… С вашим бесценным опытом работы в профкоме…

– Да, быть ректором – это мое. У меня есть целая программа.

– Мы в Ученом совете с ней ознакомились. Блестящая программа!

– И в министерстве ее поддержат. У моего мужа большие связи. Он готов договориться, если я стану ректором.

– Все правильно. Что такое деньги? А вот связи… Связи – это все.

– Значит, нам надо как-то избавиться от Алины.

– Перевести стрелки на нее.

– Но как? Она ведь приехала первой и уехала первой! И Курбатов был жив, я сама это видела!

– А если она вернулась? – осторожно предположила я.

– Вернулась, чтобы… Алина? Нет, это невозможно!

– А если не сама?

– Наняла кого-нибудь? – Людмила Ивановна задумалась. – Мне в любом случае надо посоветоваться с мужем.

– Если хотите, потом можете поговорить со мной.

– Я вам позвоню.

– Спокойной ночи, Людмила Ивановна.

– И вам, Георгина.

– Мужу привет передавайте. Я его безмерно уважаю.

– Спасибо. До свидания.

Ну, вот и все. Гон начался. Интрига закрутилась. Теперь, мой мальчик, не подведи!

Особенности охоты гиен

Если вдруг между Алиной Евгеньевной и Людмилой Ивановной случится выяснение отношений и они в запале обе сошлются на меня, так что ж? Людмила Ивановна сказала мне, что ее вызывают к следователю? Сказала. Звонки двум этим дамам последовали один за другим, почти без интервала, пойди разберись, какой был сначала, а какой потом. Клянусь, они обе не смотрели на часы. Что касается сути разговора…

Ни один человек не в состоянии объективно оценить реальность. Он всегда оценивает ее в интересах собственного эго. Еще говорят: у каждого своя правда. На самом деле правда одна, просто никто ее не желает знать. Алина Евгеньевна с Людмилой Ивановной в принципе не могут договориться. Потому что они соперницы. Ни одна не хочет проиграть. Дело осложняется еще и тем, что это фигуры равнозначные. У каждой богатый-влиятельный муж, и у каждого мужа свита. Обе привыкли к диктату. Поэтому я не солгала ни одной. Ведь каждая услышала свою версию правды. И у меня есть своя правда. Но она этих двух дам не интересует совершенно. И что толку ее навязывать?

Пусть каждый и получит свою правду. Вариантов – масса. Сколько людей, в общем.

Люди… Чтобы стало понятно, я вам расскажу кое-что, имеющее отношение к теме. Я ведь не родилась такой. У меня тоже когда-то были комплексы, я страшно боялась сказать что-то не то и, упаси боже, сделать, а еще заботилась, чтобы люди не говорили обо мне плохо. О, господи! Люди!

Все изменилось, когда я начала говорить им то, что они хотят услышать. Принялась врать. А стала я это делать по одной простой причине.

У меня появилось хобби. Я это не сразу поняла, но поскольку я ученый, то со временем систематизировала знания о предмете исследования и составила каталог экспонатов. Немного истории.

Я очень люблю путешествовать. И долгое время я, как честный турист, таскалась по всем этим развалинам, осматривала бесконечные замки, музеи, коллекции доисторического мусора… В общем, мучилась на жаре или под проливным дождем, и мне было безумно тоскливо и скучно. Но как же! Я же должна пополнять свой культурный багаж!

Так говорит одна моя знакомая, которая считает себя очень культурной. Более скучного человека я в жизни не встречала. Человек-штамп. Он оперирует исключительно штампами: «культурный багаж», «копилка знаний», «мостик дружбы между нашими народами» и прочей пошлятиной. Эта дама читает лишь то, о чем везде пишут, говорит только о том, о чем все говорят, смотрит те фильмы, которые отмечены премиями международных кинофестивалей, ну и редко какие-нибудь наши. И мыслит она тоже штампами.

– Обязательно сходи в этот музей.

– Зачем?

– Ну как же? Побывать в Испании и не сходить туда?!

Или:

– Быть в Таиланде и не посмотреть это?!

Причем с таким ужасом, будто я лишаюсь почки или глаза.

– Зачем?

– Ну как же? Ведь надо расти как личность!

Это все абстрактные понятия. Конкретно: зачем? Потому что надо! Объясните мне внятно, как вырастет моя личность, если на сорокаградусной жаре я прослушаю лекцию о гибели Помпеи?

Сначала я думала: может, я ущербная? Или дура. Презирала себя. Ругала. И даже стыдилась. Не понимаю, потому что глупа. Но вроде бы нет. Не дура. Как никак, доктор наук. Может, все остальные притворяются? Вы бы видели, какие толпы туристов бродят по этим развалинам!

Зачем? Того, кто даст оригинальный ответ, я готова расцеловать. Только без всех этих «культурных багажей» и «роста личности». Достали они меня, в общем.

Пляжный отдых меня тоже мало привлекает. Жариться на солнце и накачиваться пивом – увольте. Это еще более непонятно: ехать за тридевять земель, чтобы там нажраться и все заблевать. Я ничуть не преувеличиваю, сама слышала, заселяясь в пятизвездочный отель в Шарм-эль-Шейхе с группой молодежи:

– Блин, как тут красиво! А вот мы сейчас нажремся и все тут засрем и заблюем!

Они при мне затаривались в дьюти фри, и я не сомневалась, что все так и будет. Люди приехали отдыхать.

Но я-то зачем таскаюсь по модным курортам? Что меня туда тянет?

И настал момент, когда я это поняла. Люди. Меня привлекает исключительно общение. Любой интересный человек стоит всяких там доисторических развалин. Крушение личности гораздо более впечатляет, чем гибель Помпеи. Иные биографии достойны того, чтобы посвятить их выслушиванию время, предназначенное для просмотра фрески Да Винчи «Тайная вечеря». Можете в меня плюнуть, мне давно уже на это наплевать. Меня больше не заботит, что обо мне скажут люди. Они в любом случае скажут, так стоит ли на это обращать внимание?

В моей коллекции есть роскошные экземпляры, а я собираю их по всему миру. Я знакомлюсь с людьми, которые кажутся мне интересными, и выпиваю их до дна. Если бы я занималась консумацией, заработала бы миллионы. Со своими знакомыми «на один вечер» я обошла кучу баров и ночных клубов, и везде меня щедро угощали, потому что я умею слушать. И еще никто не потребовал расплатиться за выпивку сексом. Только если мне самой этого хотелось.

Почему я предпочитаю пополнять свою коллекцию за границей? А потому что здесь, в Москве, я Георгина Георгиевна Листопадова, доктор педагогических наук, важная дама, с которой вряд ли кто-нибудь станет откровенничать. А там я никто. Там все никто. Туристы не любят говорить о роде своих занятий. Встретились – разошлись. Забыли друг о друге. Откровенничать предпочитают со случайными знакомыми. И в состоянии подпития.

У меня есть потрясающая дама, она помешана на шопинге. «У меня» – это в моей коллекции, в разделе «редкие экземпляры людей». Этот – редчайший. Ее ничто не интересует кроме брендов, причем, если на этикетке мелкими-премелкими буковками написано «мэйд ин Чайна», это уже не бренд. Она их выискивает, эти буковки, с маниакальным упорством и, найдя «сделано в Англии», или «в Италии», приходит в щенячий восторг. У нее праздник не 31 декабря, как у всех нормальных людей, а неделей позже, когда она летит в Милан на распродажу. Она целый час рассказывала мне, как в одном из миланских бутиков купила шарфик от известного модельера (то ли от Валентино, то ли от Версаче) за пятнадцать евро.

– Я даже глазам своим не поверила! Нет, вы не думайте, я сохранила ценник! Когда мы вернемся в Москву, я покажу вам этот шарфик, Георгина! Пятнадцать евро!

Эти слова – «пятнадцать евро» – она повторяла, как заклинание, каждые пять минут. Я провела в ее компании восхитительный день. И еще один день мы вместе ходили по бутикам. При этом я не сказала ни слова, зато она не умолкала. Когда я вернулась в номер, у меня в ушах звенело. «Пятнадцать евро, пятнадцать евро»… «Пятнадцать евро за Валентино» – эквивалент счастья. Да, живет такой человек. Зачем живет? Кому он нужен? Модным домам, чьи вещи покупает? За два дня я не услышала от нее ни одного умного слова, но, мама дорогая, она с полувзгляда отличает «стоящая вещь» или «фуфло»! Она великолепна!

Другая дама, нет, не дама, очаровательная девушка модельной внешности. Длиннющие ноги, огромные карие глаза. Но… Она зациклена на борьбе с ТСЖ! Красотка – и ТСЖ! Покупает уже третью квартиру в новом доме (у нее богатый муж) и борется с управляющей компанией за установку водного счетчика. Точнее, за пломбу на этом счетчике. Цена вопроса четыреста рублей. Даже если в квартире четыре счетчика, это не стоит потраченного на них времени. Но только не для нее! И вот она пишет на всевозможные сайты, читает все законы о ТСЖ и даже цитирует их наизусть, собирает телефоны всех жильцов нового дома, достает застройщика. Маньячка просто. Повторяю: цена вопроса четыреста рублей. Муж миллионер. Это не жадность. Я даже не знаю, как это называется. Но она хороша! Я готова расцеловать ее в румяные щеки, так она хороша! Попробуйте вы у меня теперь чего-нибудь опломбировать за четыреста рублей, враги из ТСЖ! Я знаю, кого на вас напустить!

Есть и случайные экземпляры, «на один глоток».

В зал, где находятся железнодорожные кассы, влетает мужчина с выпученными глазами. Змейками вьются очереди.

– Куда мне можно сюда?! – орет он.

И кто-то находчиво отвечает:

– Да хоть докудова!

Я не устаю радоваться чувству юмора наших людей. Таких нигде больше в мире нет. По сравнению с нами все остальные – зануды.

Поэтому у меня и мысли никогда не возникало уехать жить за границу. Здесь весело. Здесь – настоящие люди. А мой диагноз – коллекционер. И моей коллекции нет цены. Это вам не марки и не золотые монеты. Это стоит гораздо больше.

Я узнала об этом, когда познакомилась с преподавательницей по этикету, тоже, кстати, потрясающий экземпляр. В ее присутствии никто не может ни есть, ни пить, все боятся сделать ошибку. Она умудряется так обставить трапезу, что кусок не идет в горло. Прием пищи у нее посвящен исключительно этикету. Причем она сама над этим шутит, но сделать с собой ничего не может. Ну, да бог с ней. Она подарила мне потрясающую инструкцию, как следует относиться к себе. Кроме описания посуды под спиртное, что куда лить, там было и о том, что нужно носить, как краситься и о чем думать. И все для чего?

Цитирую.

«Древняя японская легенда гласит:

На свете существуют три силы в помощь человеку.

Сила меча.

Сила золота.

Сила зеркала.

Меч символизирует силу оружия, грубую физическую силу. Золото – силу денег. Помни золотое правило – кто имеет золото, тот и создает правила.

Зеркало – это сила знания о себе и о другом. Это знание дает самую большую власть, позволяет управлять миром, управлять и теми, у кого меч и золото». Конец цитаты.

Вот тогда-то мне и пришло в голову, что моя коллекция людей – ключ к безграничной власти над ними. Я просто никогда ею не пользовалась в корыстных целях. Я не то что в совершенстве владею силой зеркала. Я и есть зеркало. Человек смотрит на меня, а видит себя. Если он дурной, он видит чудовище. Хороший видит очаровашку и слышит то, что ласкает его слух. Потому и с мужчинами мне так легко. Мои тело и мысли моментально приспосабливаются к их желаниям. Им делается так комфортно, как никогда в жизни. Я ведь со стопроцентным совпадением угадываю желания своего партнера по сексу или просто собеседника раньше, чем он их озвучит. А иногда даже раньше, чем он поймет, чего именно хочет. Я угадываю не те желания, которые обычно высказывают вслух. А те, что прячут под подушкой вместе со «стыдными» книжками. Ну как же, я – и вдруг ЭТО! А не надо бояться. Страх делает человека уязвимым.

1. И когда я поставила перед собой цель стать ректором, чтобы побороться за наш университет, я решила воспользоваться наконец своей коллекцией. Пусть она поработает.

Какова на вкус антилопа?

– Как все прошло? – спросила я львенка, нежно целуя его в губы, отчего он не сразу смог ответить.

– Нормально… м-м-м… Вкусно!

– Нормально, это как?

– Я не представляю, как можно кого-нибудь из них подставить! Они ни в чем не виноваты!

– Ничего себе, нормально! – не удержалась я. – Ты должен был найти дыры в их броне, а ты вместо этого убедил обеих в незыблемой прочности их позиций!

Он следователь, поэтому и я перехожу на казенный язык. Так ему понятней.

– Георгиночка, ну, как я могу сфабриковать улики? Меня же этому не учили!

А вот так меня еще никто не называл. До чего же он милый! Но… Георгиночка? Это из какого раздела ботаники? Есть такая цветная капуста, сорт «георгиночка», неприхотливая, морозостойкая, перекрестноопыляющаяся. Как жидкое удобрение рекомендуется использовать виски и французский коньяк.

– Не надо ничего фабриковать. – Я треплю его за ушки. – Надо просто найти людей, которые их ненавидят. Я уверена, что такие есть. Вот взять Гаврилкову, – я бросила на него внимательный взгляд. Если получилось у меня, может получиться и у другой. Тем более, я настолько повысила самооценку этого мальчика, что он готов атаковать даже статую Свободы, хотя еще вчера думал, как подступиться к продавщице в обувном магазине.

– Неприятная женщина эта Алина Евгеньевна, – поежился Слава.

– Почему?

– Она смотрит на всех как на пустое место!

– Она смотрит на тебя как на пустое место, – поправила я. – Расскажи мне обо всем по порядку.

– Значит, так, – сказал он, развалившись на кровати. – Целый час мы беседовали с Людмилой Ивановной. Она пыталась меня убедить, что Гаврилкова сфальсифицировала представленные в Ученый совет документы.

– Очень хорошо, – кивнула я.

– Но там все печати подлинные!

– Милый, нужны не печати, а свидетели. Надо ехать в институт, где она якобы училась, беседовать с преподавателями. Ладно, диплом. Но кандидатская диссертация! Тем более докторская! Это же легко проверить! Где защищалась, кто был научным руководителем, а кто оппонентом? Сколько членов Ученого совета голосовало «за», а сколько «против»? Где был банкет? Что ели? Что пили? Сколько денег было в конвертах, которые всем раздали? Факты. Цифры.

– Но зачем нам это?

– Человек баллотируется на должность ректора с фальшивыми документами. Это же скандал! А теперь представь, что об этом узнал Курбатов.

– Но он же поддержал именно ее кандидатуру!

– Он об этом уже не скажет. А то, что говорит она… Вот представь: она приезжает, а Курбатов ей говорит: уважаемая Алина Евгеньевна, я не хочу подставляться, меня в министерстве ждут. Сейчас подо всех копают. Когда нефть была двести долларов за баррель и требовалась растущему производству в огромных количествах, фальшивые биографии мало кого интересовали. Денег хватало всем. А теперь их все меньше и меньше. А сколько расплодилось чиновников? И ни один из них не хочет урезать свои «скромные» потребности. Напротив, все клянчат повышения зарплаты с учетом инфляции. Урезают простой народ, у которого уже терпение кончается. Но это не может длиться вечно. Настанет момент, когда примутся резать баранов-чиновников. Тех, кто подставился. Уже идет открытая травля. «Чиновник» нынче – имя нарицательное. Читай: вор, взяточник, бездельник. Хотя я знаю много трудяг из Пенсионного фонда или из страховой компании по обмену медицинских полисов, которые принимают по сто человек в день, с температурой зачастую сидят, больные-простуженные, но не уходят. Бумаги народу выправляют. Сидит такая девочка с соплями до пупа, а за дверью озверевшая толпа. И никто ее не прикрывает. Не царское это дело. Царское – бабло пилить, а у этой девочки зарплата копеечная. Начальников много развелось, они и пойдут под сокращение. И вот тут-то надо быть кристально честным. Хотя бы по бумагам.

– А если у Гаврилкиной диплом настоящий? И диссертацию она сама написала?

Я расхохоталась:

– Ты сам-то в это веришь?

– Ну, допустим. Допустим, Курбатов узнал. И что? Когда она уезжала, он был еще жив. Хотя Людмила Ивановна говорит, что Гаврилкова могла вернуться. Или нанять кого-то.

– Прекрасная мысль! – эта мысль моя, но озвучила ее Людмила Ивановна. Поэтому львенок ни о чем не догадывается.

– Но как проверить?..

– С секундомером, мой мальчик, с секундомером. Пусть опера пройдут ее маршрут в тот вечер. Узнают, во сколько она приехала домой. Наверняка есть горничная, которую Алина Евгеньевна каждый день доводит до слез. Шофер, который из-за нее на стенку лезет. Дворник, посылающий ей в спину проклятья. Алина Евгеньевна вызывает у людей сильные чувства. И если ее ненавидят, то люто. Ищи, милый.

– Хорошо, – сдался он. – Хотя я уже сам не понимаю, зачем это делаю.

– А затем…

Я легла рядом. Загружен он основательно, теперь его надо расслабить. Среднестатистическая человеческая особь не в состоянии переварить столько умных мыслей сразу. Я заскользила губами по его животу:

– Скажи мне еще раз: Георгиночка…

Результат последовал немедленно. Не в тот же день, о делах мы, признаться, уже больше не говорили, но на следующий… О! Что это был за день!

– Ты права, – услышала я в трубке счастливый голос львенка. Ему удалось сделать мне приятное. – Горничная Алины Евгеньевны сказала, что ее хозяйка вернулась домой после полуночи. Она редкая стерва.

– Горничная?

– Да, похоже, обе. – А у него есть чувство юмора. Растет в моих глазах. Так и до любви дело дойдет.

– А подробности?

– Подробности будут! Надо еще выяснить, где она находилась! Горничная сказала, что хозяйка вернулась ночью, тайно. Муж в Америке, в деловой поездке. Алина Евгеньевна сама была за рулем, хотя обычно пользуется услугами личного шофера. В дом она вошла не с парадного, а через черный ход. И думает, что кроме горничной ее никто не видел. На следующий день девушка получила в подарок платье от Шанель, которое госпожа надела от силы один раз. Да, еще в тот вечер, двадцатого июня, от Алины Евгеньевны попахивало спиртным.

– Поспрашивай гаишников. Если она мчалась ночью на «Бентли» подвыпившая, ее вполне могли остановить. Она, конечно, отмазалась, но, насколько я успела узнать Алину Евгеньевну, женщина она резкая, и в подпитии наверняка без тормозов. Гаишник деньги-то взял, но обиду затаил. Поспрашивай, Славочка.

Это тебе за Георгиночку.

– Я все сделаю, дорогая! – отрапортовал он.

К моему огромному удивлению, Гаврилкова и не отпиралась. Я ожидала, что будет грандиозный скандал. Не пойду-не хочу-не буду-не знаю-не была! Но на допросе у моего Славика Алина Евгеньевна с чувством собственного достоинства заявила, что у нее была деловая встреча. И вот тут судьба преподнесла мне щедрый подарок. Она назвала имя мужчины, с которым встречалась после того, как уехала от Курбатова!

Александр Иванович Козелков!

И я тут же придумала красивейшую комбинацию.

Охота на Антилопу

Я позвонила его жене. Благодаря Саше к этому моменту я знала о ней все. Девочку звали Настей. У нее есть папа-чиновник, занимающий хороший пост в правительстве Москвы, а мама работает в банке, тоже на хлебной должности. Девочка с пеленок ни в чем не знала отказа. Но Сашу она действительно любила. И как его можно не любить? Я и сама его люблю, честное слово!

Не надо думать, что все дети богатых родителей избалованные эгоисты. Среди них встречаются просто святые. Они ведь ни за что не боролись, не убивали, не предавали, не продавались, все блага упали на них с небес. Поэтому они немного наивные, щедрые и великодушные. Сами никогда не предложат, потому что не понимают, как это – нет денег, но если попросить, дадут с радостью. Я не говорю, что все такие, но встречаются. Настя как раз такая. Она обожает красавца-мужа, свою очаровательную дочку, и хотя тщательно за собой следит, ездит и в СПА, и на маникюр, не прочь также посидеть в кафе с подружками, интересы семьи для нее на первом месте. Вот такая девочка. В моей коллекции редких человеческих экземпляров она занимает достойное место.

– Здравствуйте, Настя, – сказала я ей. – Меня зовут Георгина Георгиевна. Вы когда-нибудь обо мне слышали?

– О! Конечно! Саша вас очень уважает!

– Мне он тоже много о вас рассказывал.

Саша относится к своей девочке трепетно. Он не посмел ей рассказать, что отношения у нас не просто ученик-учитель. Во всяком случае, именно на это я сделала ставку. Теперь надо очень осторожно.

– У вас все в порядке?

Еле заметная пауза.

– Конечно. А почему вы спрашиваете?

Но пауза-то была! Я прекрасно знаю людей. На собирание своей коллекции я потратила годы. Люди чрезвычайно завистливы. У Насти есть все, что только можно пожелать. Она молода, красива, богата и безоблачно счастлива. И нет человека, который удержится от того, чтобы не положить в эту огромную бочку меда черную ложечку дегтя.

– Просто до меня дошли слухи…

– Вот! Уже все знают! Даже вы!

– Значит, я не первая…

И тут она расплакалась. Прямо в телефонную трубку:

– Я не знаю, кто она… Говорят, какая-то старуха… Но очень красивая… Хочет стать ректором вашего университета, потому и обхаживает моего мужа. Что общего у нее может быть с Сашей?

– Не надо плакать, Настя, – мягко сказала я. – Хорошо, что вы узнали об этом не от меня. Потому что скоро об этом станет известно всем.

– Господи, что случилось?!

– Эта дама… Ее подозревают в убийстве.

– В убийстве! – ахнула она.

– И в качестве алиби она назвала вашего мужа.

– Постойте… Я ничего не понимаю!

– Вечером двадцатого июня ваш муж вернулся поздно. Наверняка сказал, что у него было важное совещание.

– Мой муж часто возвращается домой поздно, у него работа такая. Двадцатого июня, двадцатого июня…

– В тот день убили ректора Курбатова. Ваш муж ничего об этом не говорил?

– Я что-то такое слышала…

– Так вот, в тот вечер он был с ней. Или она с ним. Как вам больше нравится.

– Мне никак не нравится. И… как ее зовут?

– Алина Евгеньевна.

– Сколько ей лет?

– Тридцать пять.

– И в самом деле старуха! – презрительно протянула Настя. И тут же: – Я сообщу папе!

– Не спешите. Вы мне вот что скажите: вы хотите развестись?

– Да! То есть, наверное, нет. Я не знаю. Еще не решила.

– Вот и не торопитесь. Я уверена, что это мимолетное увлечение. Но оставлять все как есть тоже нельзя.

– И что мне делать?

– Вы же женщина, Настя. Ваш муж – жертва. Как только вы увидите эту даму, сразу все поймете. Она хищница.

– Но я не хочу ее видеть! – жалобно сказала девочка.

– А ее мужа?

– Муж-то мне зачем?

– Как это зачем? Отомстить! Ведь он, в отличие от вас, еще ничего не знает.

Настя всерьез задумалась.

– Да, пожалуй, надо ему сообщить.

– Я берусь это устроить. А вы возьмите себя в руки. Вашего мужа надо проучить. Поверьте мне, Настя, я человек с огромным жизненным опытом. Ну, гульнул ваш Саша. С кем не бывает? Если вы его любите, то простите.

Она всхлипнула.

– Но ее прощать нельзя, вы понимаете?

– Я ее ненавижу! – Кажется, в душе у этой шоколадной девочки впервые родилось сильное чувство. Ее любовь к Саше была такой же шоколадной: за ручку подвела мама, красивые ухаживания не затянулись, потом свадьба в музее-усадьбе, пятьсот человек гостей, океан дорогих подарков, медовый месяц на Мальдивах… И вот какая-та старуха пытается увести ее Сашу!

– Если вам будет плохо, позвоните мне. А вот подружек слушать не надо. Они вам завидуют, помните это. Обязательно скажут: разводись. И как только вы это сделаете, кто-нибудь из них тут же подберет вашего Сашу.

– Точно!

– До свиданья, Настя. Я вам еще позвоню.

Я была довольна: вокруг Антилопы собирается стая врагов. Звонок львенка это подтвердил:

– Ее точно штрафанули! – радостно сказал он. – Протокола, разумеется, не было, но небесно-голубой «Бентли» с пьяной бабой на борту трудно не запомнить. Георгинчик, я нашел!

– Умница!

Он назвал меня мужским именем, хотя и с уменьшительно-ласкательным суффиксом! Кажется, начинает понимать, что я такое!

– Но муж ее все равно отмажет, – вздохнул львенок.

– Олигархи не очень любят, когда им наставляют рога. Они за верность большие деньги платят.

– А этот… Козелков. Надо бы с ним побеседовать. По душам.

– Не торопись. Во-первых, он не придет.

– Как это не придет? – запетушился Слава. – Я вообще кто?

– Он чиновник из министерства. И не простой, начальник отдела департамента. Женат. Ты его месяц будешь дожидаться, а то и два. Проще поссорить Гаврилкову с мужем.

– Но его-то я точно не могу к себе вызвать на допрос! Он же олигарх!

– Мы что-нибудь придумаем.

Я знаю, зачем Саша поехал на встречу с Алиной Евгеньевной. Я также прекрасно знаю, что они не любовники. Но мне теперь надо во что бы то ни стало доказать обратное.

Алина Евгеньевна позвонила сама. Начала она резво:

– Предъявляемые мне обвинения похожи на бред сумасшедшего. И все из-за этой Людмилы Ивановны! Из-за нее я попала в идиотскую ситуацию!

Положим, в нее ты попала из-за меня, но не будем уточнять.

– А что случилось? – спросила я, разыгрывая глубочайшее удивление.

– В тот вечер я приехала домой поздно. И эта Людмила Ивановна, вы только подумайте! Заявила следователю, что я якобы вернулась и убила Курбатова! Но это же бред! Из вашего пистолета, ха-ха! Интересно, где я его взяла!

– В самом деле…

– Но вы же прекрасно понимаете, что это невозможно?

– Да, Алина Евгеньевна, это смешно. Но… неужели у вас есть любовник? Извините, конечно, но раз вы так поздно вернулись домой…

– Еще этот гаишник! Скотина! Он с меня тысячу евро слупил! – взвизгнула Гаврилкова.

– С какой же скоростью вы ехали? – ужаснулась я.

– Я торопилась домой! Потому что мне вовсе не хотелось, чтобы прислуга сплетничала! Хотя мне не в чем себя упрекнуть!

– Но если это не любовник… то кто?

– Это была чисто деловая встреча, – занервничала Алина Евгеньевна. Теперь положено сказать «Б», и она сказала: – С Александром Ивановичем Козелковым.

Я сделала вид, что потеряла дар речи.

– Эй, вы меня слышите?

– Слышу, – едва прошелестела я.

– Да, я знаю, что вы любовники. Именно поэтому вы должны мне помочь.

Вот это наглость! Она поздно вечером ездила на свидание с моим любовником и теперь почему-то считает, что я должна ее за это обожать! Жены олигархов – это нечто!

– Козелков – мое алиби, раз они на меня так давят из-за этой твари Людмилы Ивановны. Вы должны сказать правду, слышите? – давила в свою очередь на меня Алина Евгеньевна.

– Но следователь может подумать, что это Козелков передал вам пистолет, который украл у меня, – робко заикнулась я, – вот вам и ответ на вопрос: откуда?

– Что?! Об этом я не подумала.

– Если я могу вам помочь…

– Муж меня отмажет, но вы должны ему сказать, что Козелков ваш любовник, а не мой.

– А зачем вы с ним встречались?

– Это он назначил мне встречу.

– Вот как?

– Курбатов не успел согласовать мою кандидатуру в министерстве. Они предлагали своего человека, и мне надо было перебить.

– Взятка?

– Мы решали вопрос, – раздраженно сказала Алина Евгеньевна.

– И как? Решили?

– Инна Егоровна, вы не могли бы приехать к нам, ну, скажем, на ужин?

Я всегда даю облегченный вариант своего имени-отчества, потому что знаю, как непросто это выговаривать. Поэтому иногда я Инна Георгиевна или Георгина Егоровна. Но чтоб так? Инна Егоровна? Гаврилкова заслуживает публичной казни!

– С огромным моим удовольствием, Алина Евгеньевна. Все, чем могу.

Она решила познакомить меня с мужем! Прекрасно!

– Когда я стану ректором, я вас отблагодарю. Будете, ну, скажем, каким-нибудь моим заместителем.

– Не стоит. Я человек маленький.

– Завтра нам удобно? Не будем откладывать в долгий ящик, тем более что муж нервничает.

– Завтра так завтра.

Теперь все зависит от ее мужа. Заблуждением было бы полагать, что все богатые люди бандиты без мозгов, случайно разбогатевшие в начале девяностых, хотя и такие встречаются. Этот образ с упоением тиражируется телевидением: хамоватый, жадный толстосум, и почему-то всегда обманутый муж. СМИ тоже не отстают. Олигарх – слово ругательное, он же любитель длинных яхт и длинноногих моделей, спускающий деньги на ванны с шампанским и прочие гламурные прихоти. А зря нам не говорят правды. О! Это очень умные люди! У них потрясающее чутье! Чтобы все время оказываться в нужном месте, надо гениально просчитывать ситуацию. Читать мысли людей, от которых зависят выгодные контракты. Очень внимательно слушать, особенно в кулуарах. Еще говорят: в совершенстве владеть инсайдингом. Знать, кому откатить и сколько. Быть жестким и даже жестоким. Не верить никому.

Но я вру так талантливо, что могу провести и олигарха. Интересно, что он хочет от меня услышать?

…Ужин был великолепен, как и все в этом дворце. Не буду описывать, как живут неприлично богатые люди. Обо всех этих фонтанах посреди огромных мраморных гостиных, коллекциях антиквариата, бассейнах с подсветкой, акулах в огромных аквариумах и бриллиантах на сливных бачках золотых унитазов пишут достаточно.

Расскажу о людях, ибо все остальное мне не интересно. Алина Евгеньевна сделала еще одну ошибку: уволила горничную-болтушку. А надо было ее прикормить, тогда бы та держала язык за зубами. Теперь же пари могу заключить, разрезанное на куски платье от Шанель обильно полито слезами и осыпано проклятьями. Горничная мечтает отомстить. Вместе с гаишником они составят прекрасную пару, если дойдет до очной ставки.

Олигарх Гаврилков мне понравился. Вменяемый человек, достаточно открытый, хлебосольный. К такому надо со всей душой. И душа моя раскрылась, как цветок.

– Могу я побеседовать с вами тет-а-тет? – Это он предложил, не я.

Алина Евгеньевна была настолько уверена в своих силах, что и тени ревности не мелькнуло на ее красивом холеном лице. Да и я понимала, что Гаврилков мне не по зубам. Чтобы его соблазнить, надо потратить слишком много времени, столько не живут. Для него любовь – сделка. А у меня столько нет. То есть я на столько не умею любить, сколько он готов заплатить. Поэтому оставим эту мысль, и беседа будет чисто деловой.

Мы закрылись в кабинете, куда принесли великолепный херес. Я обожаю сорт «Фино» соломенного цвета, с обильным послевкусием, его и принесли. И крекеры с розмарином, которые я полюбила, путешествуя по Италии. Беседовать с Юрием Анатольевичем оказалось приятно.

– Я хочу разобраться во всей этой истории, – начал он. – Если вам удобно говорить о своем любовнике…

– Мне удобно. А кого вы имеете в виду? – спросила я с интересом.

– Ну, как же? Человек из министерства.

– Ах, это…

– У вас что, не один любовник?

Я сделала вид, что смешалась. Но, в конце концов, это чистая правда. Любовник у меня теперь не один.

– Давайте так: откровенность за откровенность? – предложил Гаврилков.

– Охотно!

Приятно иметь дело с человеком, который поднаторел на заключении сделок. Все верно: надо что-то дать, чтобы ровно столько же получить взамен. Конфеты «Откровенность» легко обменять на сорт печенья с тем же названием. Кто первый начнет?

Начал Гаврилков:

– Признаюсь: я слегка устал от Алины. И эта должность…

– Своего рода отступные, – догадалась я.

– Вы все правильно поняли.

Вот оно как!

– А она знает?

– Нет, конечно. Я хорошо о ней позабочусь.

– И она заживет в свое удовольствие! – подхватила я. – Повезло!

– Но если она мне изменяла…

– Но ведь вы ей тоже изменили.

– С чего вы так решили?

– Раз вы собираетесь ее оставить, значит, у вас уже есть кандидатура на роль очередной жены.

– Я мужчина. И потом: это я за все плачу. У Алины не было ни гроша, когда я на ней женился. А я собираюсь дать ей все, что только можно пожелать. С маленьким условием: она должна доказать, что мне верна.

– Справедливо.

– Ну так что?

– Юрий Анатольевич, что бы я вам сейчас ни сказала, вы мне все равно не поверите. Начну ее закладывать, скажете: завидует. Примусь выгораживать, подумаете: покрывает. Ведь она станет моей начальницей, когда вступит в должность ректора. И признаюсь честно, она пообещала мне хлебное место своего зама, если я скажу то, что ей надо.

– А на самом деле?

– Хотите поговорить с женой Козелкова?

– С женой? – удивился он.

– Но ведь это дело семейное? Мы же не будем впутывать сюда еще и частного детектива? Я уверена, что вы уже допросили горничную, охранника, личного шофера своей жены. Кто-то соврал, кто-то сказал чистую правду. В зависимости от того, сколько денег получил от нее и сколько от вас.

Юрий Анатольевич рассмеялся:

– А вы забавная дама, Георгина Георгиевна!

– Жена Козелкова – лицо материально незаинтересованное. Можете навести о ней справки. Чудесная девочка из хорошей семьи, папа большой чиновник, мама банкир. Тем не менее девочка чистая, светлая. Да вы сами все увидите.

– А она захочет со мной встретиться? – с сомнением спросил Гаврилков.

– Не знаю. Но я попробую.

– Вы что, общаетесь с женой своего любовника?

Я промолчала.

– Георгина Георгиевна?

– Саша мой ученик. Этого я отрицать не буду. А все остальное вы увидите сами.

– Договорились.

Юрий Анатольевич был великолепным актером. Его жена даже ничего не заподозрила. Мы вышли из кабинета довольные, улыбающиеся, держа в руках бокалы с хересом. И Алина Евгеньевна тоже расцвела улыбкой. Она была так хороша в этот вечер! Выше меня на полторы головы на своих высоченных каблуках! Огромные глаза сияли, губы блестели. Поначалу она немного нервничала, но теперь расслабилась, и бриллиант засверкал всеми своими гранями. Ума не приложу, почему Юрий Анатольевич решил оставить такую роскошную женщину? Но неисповедимы пути к суровому мужскому сердцу. Кто-то другой перешел дорожку Алине Евгеньевне.

Встречу мы назначили в шикарном ресторане, Юрий Анатольевич решительно сказал, что оплатит счет. Когда я сообщила об этом Насте, она растерялась:

– Ой, а мне Лизу оставить не с кем! Я только что уволила няню. Давайте назначим другое время?

– Ни в коем случае! Приезжайте с Лизой!

– Да? А у них есть детское меню?

– Настенька, это такой ресторан, что, если у них его нет, они специально для вас его тут же изобретут и напишут золотыми буквами на вощеной бумаге. Приезжайте, не сомневайтесь.

Фортуна была на моей стороне. В зале мы сидели одни, только у дверей застыла в почетном карауле охрана. Лиза звонко смеялась, а вокруг нее суетились официанты. Мигом появился детский стульчик и свежевыжатый морковный сок. Настя с нежностью смотрела на дочку:

– Вы только гляньте! Ей нравится! Такая крошка, а уже понимает толк в хорошей кухне!

Я правильно просчитала Юрия Анатольевича. Ни один взрослый не смог бы тронуть его закаленного в боях с конкурентами сердца. Но ребенок! Настя была так невинна, так мила и так непосредственна в своей игре во взрослую барышню, что олигарх оттаял. Охотно играл с ребенком, словно забыв, зачем сюда пришел. Но я была уверена: все, что ему надо, Юрий Анатольевич выяснит.

– Настя, мне не хочется вас обидеть, – мягко начал он. – Но вы уверены, что все знаете о своем муже? – Гаврилков посмотрел при этом на меня.

– Я затем и приехала. Мне известно, что он изменяет мне с вашей женой. Вы должны что-то сделать, – сказала Настя тоном обиженного ребенка.

– Что именно? – Юрий Анатольевич прикрыл глаза тяжелыми веками. Казалось, он дремлет.

– Почему я одна должна страдать? Спасибо Георгине Георгиевне, она меня поддерживает! Ведь это ужасно! Изменять! Что я ему сделала плохого? – Она вытерла выступившие на глазах слезы, другой рукой поправляя Лизе слюнявчик. Юрий Анатольевич поскучнел.

– Когда у них это началось? – негромко спросил он.

– Я точно не знаю, – Настя посмотрела на меня. – Но год назад они уже точно встречались.

– А когда вы узнали? От кого?

– Господи, от подружки! Она мне сообщила, что по министерству ходят слухи. И я заволновалась. Конечно, я не поверила! Но засомневалась. Как-то Саша сказал мне, что едет на совещание, а мне ведь нетрудно проверить. Я проверила, и… – Она не удержалась и заплакала. – Никакого совещания не было… И все эти друзья… Я знаю, что он мне врет…

– А точно можете вспомнить, когда у них было свидание? Кроме того, о котором я уже знаю, двадцатого июня.

– Я не записываю даты.

Накануне я прочесала Интернет. В апреле Юрий Анатольевич был в Японии вместе с делегацией российских бизнесменов, Настя ездила в Египет погреться на солнышке, и у нас с Сашей образовались медовых две недели. Поэтому я без колебаний выдала домашнюю заготовку:

– В апреле мы с Сашей ужинали в ресторане, обсуждали повышение Курбатова, и он сказал, что оттуда поедет на свидание. Не хочу сплетничать, но раз уж мы здесь собрались…

– В апреле! Конечно! – загорелась Настя. – Я ведь летала в Египет с Лизой и ее няней! На целых две недели!

Юрий Анатольевич промолчал, но я прекрасно знала, что он думает о саммите.

– Осенью я тоже уезжала, – затараторила Настя. – У мужа очень важная работа, у него отпуск раз в году, но я не думала, что он без меня встречается со своей престарелой любовницей!

– И в самом деле, престарелая, – усмехнулся Юрий Анатольевич.

– Если вам охота все выяснить до конца, вы бы поговорили с ее горничной, – посоветовала я.

– Я со всеми поговорю, – ответил он.

– Я, конечно, понимаю, что измену можно простить. – Настя вытерла слезы. – Надо быть великодушными.

– Но это не стоит пятидесяти миллионов долларов и должности ректора московского университета, – с многообещающей усмешкой сказал Юрий Анатольевич. – Именно это я собирался предложить Алине в качестве отступных. Но теперь она не получит ничего. Хотя Курбатова она, конечно, не убивала. Раз она была на свидании с вашим мужем, Настя.

Сашина жена ушла первой. Лиза раскапризничалась, и ни один из официантов не смог ее успокоить. Настя повела кроху подышать свежим воздухом. Высокая, тонкая, светлая, Сашина жена прошла меж охранников, как свечка в темном коридоре, и уже на выходе в последний раз вспыхнули ее золотые волосы.

– Какая милая девочка, – грустно посмотрел ей вслед Гаврилков. – Я немного знаком с ее отцом.

– Надеюсь, вы не станете разрушать ее семейную жизнь? У них с Сашей все наладится!

– Ни-ни! Ни в коем случае! – замахал руками олигарх. – Ее проблемы – это ее проблемы! Хотя мерзавца следовало бы, конечно, проучить. Такая жена, а он не ценит!

– Надо быть великодушными, – улыбнулась я.

Вас удивляет, что я хочу сохранить брак своего Саши? Не надо путать альфа-самку со стервой. Стерва – законченная эгоистка. Ее язык, похожий на острый кинжал, орудует исключительно в ее собственных интересах. Всех красивых женщин она считает соперницами и ненавидит лютой ненавистью. Мужчины для нее объект для удовлетворения собственных потребностей, она их использует и в итоге делает несчастными.

Что касается меня, еще ни один мужчина не сказал, что я разбила ему сердце. Они уходили от меня счастливыми, а я… я всех отпускала. Если я вижу красивую женщину, искренне ею восхищаюсь. Я не грежу истреблением рода человеческого, напротив, хочу, чтобы сообщество двуногих процветало. Чтобы все было хорошо. Я обожаю маленьких детей, люблю делать подарки. Мне просто хочется, чтобы преуспевали сильнейшие, достойнейшие, чтобы мир был чуточку лучше. И я ему помогу стать лучше.

Саша относится к тому типу мужчин, которые будут ходить налево при любых обстоятельствах. И лучше уж я, чем кто-то еще. Будь на моем месте и в самом деле Алина Евгеньевна, Насте пришлось бы страдать. Я ошиблась. Гаврилкова не альфа-самка, она и в самом деле антилопа. Дала себя прирезать. Интересно посмотреть на ее агонию.

Телефон бывшей горничной «неверной» жены олигарха дал мне львенок. Я позвонила обиженной девушке и сказала:

– Меня просила с вами встретиться ваша хозяйка, Алина Евгеньевна.

– Она мне больше не хозяйка!

– Не хотите последний раз поужинать за ее счет?

– Что ж… Интересно будет послушать.

Для того и существуют рестораны, чтобы разводить в них наивных девушек. Этой я поставила диагноз с первого взгляда. В моей коллекции есть полка, украшенная мишурой и розовыми бантиками. Она называется «Моя прекрасная няня». Там обитают знакомые мне девушки, свято верящие в сказку о золушке-няне (няня легко меняется на горничную, домработницу и кухарку). В школе эти девочки не успевали по математике, иначе они понимали бы, что статистика не в их пользу. Из ста тысяч везет от силы одной. Остальные девяносто девять тысяч остаются собирать осколки разбитой мечты. Но каждая из этих провинциалок, приезжающих покорять Москву, уверена, что повезет именно ей. И берет на вооружение известный арсенал: короткие юбки, яркий макияж и вызывающую манеру поведения. Я не знаю семью, где бы такая няня могла иметь успех и где такую горничную допустили бы к гостям принять пальто. Эти несчастные девушки вызывают жалость, а думают, что восхищение. Даже в подаренных хозяйкой нарядах из бутика они выглядят как халявщики, проникшие на праздник красивой жизни обманом. И рано или поздно обман раскроется и все вернется на свои места. Но зато на этом можно сыграть.

Напротив меня сидела очень хорошенькая, но до омерзения вульгарная девица. У нее были жадные глаза, и она совершенно не умела скрывать своих чувств. Из меню «прекрасная няня» тут же выцепила самое дорогое: фуа-гра. Добавьте к этому салат из трюфелей и бутылку отличного французского вина, которую эта дрянь выпила практически в одиночку. Но я готова была потратиться.

– Что она мне передала? – жадно спросила бывшая горничная, промокнув салфеткой жирные губы.

– О! Алина Евгеньевна очень хочет с вами договориться!

– Сто тысяч.

– Ага.

– Вы не поняли: долларов.

– Милая, я вас прекрасно поняла. Но в данный момент Алина Евгеньевна не располагает такими средствами.

– А ее поношенные шмотки мне не нужны.

– Глядя на вас, я начинаю понимать, почему она с вами так поступила, – вкрадчиво сказала я и еле заметно кивнула официанту: подлейте.

– Да?

– Вы очень красивая. И намного моложе нее. Она просто приревновала вас к своему мужу.

Уверена: ни Алина Евгеньевна, ни Юрий Анатольевич эту девчонку просто не замечали. Но она как раз уверена в обратном. Она расценивала и фразу «прошу мне не мешать» как приглашение в постель. Остальное довершали прочитанные любовные романы и сериалы «на основе реальных событий».

– Он чуть не сделал мне предложение! – заявила эта девица, и я с трудом сдержала смех.

Представляю себе холеного Юрия Анатольевича с его отличными манерами, прекрасно дополняющими многомиллионное состояние, на коленях перед этой вульгарной особой, да еще с обручальным кольцом в руке!

– Охотно верю, – сказала я, прикрывая рот бокалом с вином. С трудом удалось не рассмеяться. И повторила: – Вы очень красивая. Но… денег она вам платить не хочет.

– Ах, так! – Девица швырнула на стол салфетку. – Желает ужином в ресторане отделаться? Ну, я ей покажу!

– Юрий Анатольевич очень хочет с вами поговорить, – намекнула я. – Это ваш шанс, не упустите. Я, признаться, тоже обижена на Алину Евгеньевну. Уж очень она высокомерна. Я вас проверяла, дорогуша. На самом деле я представляю интересы Юрия Анатольевича.

– Ах, вот оно что… – Лицо девицы сделалось хищным, верхняя губа приподнялась, и обнажились мелкие, хотя и очень белые, белее снега, зубы. Я представила, как они с хрустом впиваются в капусту, в пачку зеленых долларов. Какой голодный, жадный зверек. Его и зверем-то не назовешь. Он не способен на охоту, только на потраву.

– Сначала Юрий Анатольевич будет спрашивать вас о жене. У них ведь брачный договор, и Юрий Анатольевич не хочет по нему платить. Если жена ему изменила, договор аннулируется. Вы должны ему помочь. А уж он вас отблагодарит.

– Уж не знаю, изменяла она ему или нет, я свечку не держала, но будьте покойны, – девица облизнула губы. – Я своего не упущу.

– Есть еще кто-нибудь, кому насолила Алина Евгеньевна?

– Господи, да всем! Прислуга ее ненавидит!

Покажите мне прислугу, которая обожает хозяев. Все равно за спиной говорят гадости, и это не лечится. Слуга никогда не полюбит господина, если этот слуга родом из матушки-России. У русских в крови непокорность, это вам не роботы-японцы и не зомби-немцы. И уж совсем не педанты-англичане, у тех вообще монархия. Русская душа загадочна, как омут, чем больше туда бросаешь денег, тем больше со дна поднимается мути.

Совместными усилиями за какой-нибудь час мы с прекрасной няней составили список врагов Алины Евгеньевны.

– Я всех обзвоню! – пообещала девица.

Заговор прислуги – это страшно. В доме у Юрия Анатольевича тайно готовился дворцовый переворот. Он готовился здесь, в этом ресторане, и я была его идейным вдохновителем. А моя собеседница… О, она искренне верила, что ей уготована корона. Я не стала ее разочаровывать. Только посоветовала:

– Подумайте о доказательствах.

Если женщина не работает, ей нет нужды заниматься домашним хозяйством и зарабатывать копеечку, значит, она жаждет приключений. Сытая, спокойная жизнь приедается. Земной шарик он, по сути, такой маленький. Зима в Европе немногим лучше зимы в России, здесь заносит, там вполне может смыть. Кружить на яхте в поисках теплого местечка тоже рано или поздно осточертеет, если нет хорошей компании. Алина Евгеньевна, вне всякого сомнения, куда-то выезжала и, пользуясь отсутствием мужа, возвращалась за полночь. Пусть это были подружки. Модные тусовки, элитные ночные клубы. Наверняка кто-нибудь где-нибудь нежно взял красавицу за руку, приобнял, чмокнул в щечку. А светский фотограф это запечатлел. Я уверена, что к тому моменту, когда Юрий Анатольевич начнет с пристрастием допрашивать прислугу, у его жены уже будет не один, а с десяток любовников. Главное – бросить камень.

Мне оставалось только наблюдать, как расходятся по воде круги. И еще мне было интересно: сдаст меня олигарх или не сдаст? Ведь я сказала ему совсем не то, что просила Алина Евгеньевна. Я не подтвердила, что Козелков мой любовник. А ведь это чистая правда, и Гаврилкова это знает. Что, если она тоже встретится с Сашиной женой?

Но есть святое правило: кто первый встал, того и тапки. В эти я уже свои очаровательные ножки засунула, чтобы меня оттуда выкурить, потребуется недюжинный ум. Я учитель и подруга, а не любовница. Настя подумает, что Гаврилкова пытается меня оговорить. А Саша… Саша вообще будет молчать. Моя постель ему еще не приелась, он очень хочет туда вернуться, и сдавать меня ему не резон. И потом, он ведь приемный сын гиены. Сразу смекнет, что, сдав «любовницу», на время освобождается из-под присмотра. Ни один мужчина не упустит шанса красиво покаяться. Будет ужин при свечах, романтическая ночь, щедрый подарок. А потом мы с Сашей станем, смеясь, обсуждать Настину наивность. Если я соизволю к нему вернуться. Ведь у меня роман с очаровательным молодым человеком, который от меня без ума, да и я почти уже готова потерять голову. Но старая любовь не забывается, а жизнь – она такая длинная. Я, честно сказать, не знаю, как все сложится. У меня, у Саши. У львенка. Не стоит бежать впереди паровоза, который тянет за собой длинный состав товарных вагонов, нагруженных всяким барахлом. Может, что-нибудь из этого и пригодится, надо лишь как следует поискать.

Когда позвонила Алина Евгеньевна, я слегка напряглась. Не то что я боюсь жесткого выяснения отношений, но как бы она мне всю игру не поломала. Однако в трубке раздался голос совсем другой женщины. Гаврилкова была раздавлена свалившимися на нее несчастьями.

– Все меня предали, – чуть не плакала она. – Я даже не думала, что столько людей меня ненавидит!

Милая, это открытие ждет каждого, кто упал с Олимпа. Только статус Бога или Члена Семьи Бога позволяет пить амброзию. Все остальные хлебают дерьмо.

– Инна Егоровна, хоть вы меня понимаете! Вы единственный человек, кто не кинул в меня камень.

Я поняла: не сдал. Юрий Анатольевич не сказал жене, кто первый на нее напал. А уж свора обиженной прислуги своего шанса не упустила.

– Давайте где-нибудь встретимся, – предложила Гаврилкова.

– Хорошо, – легко согласилась я.

– Инна Егоровна, вы ведь мне поможете?

В моей коллекции есть огромный раздел. Там хранятся люди, которые воспринимают как оскорбление чести и достоинства, когда путаются в их имени-отчестве. Неправильно произносят фамилию или забывают, с кем имеют дело. Учителя именуют оперным певцом, а балерину – продавщицей из овощного магазина.

– Где-то я вас видела… Ах, да! В магазине за углом! Вы несли мешок с картошкой!

А она вчера танцевала «Лебединое озеро». И все. Смертельная обида на всю жизнь. С такими людьми надо быть очень осторожным, иначе можно нажить лютого врага из-за того лишь, что язык зацепился за передние зубы.

– Дорогая Валя!

– Я не Валя, а Галя!

И можете уже не оставлять визитку, эта дама никогда вам не позвонит. Мало того, будет строить козни всего лишь за оговорку. А вы, разумный человек, станете ломать голову: что я такого ей сделала?

Но я к таким людям не отношусь. Я легко прощаю оговорки. Господи, все мы люди. Назвать ее, что ли, Аленой Евгеньевной? Для проверки. В обмен на Инну Егоровну.

Но я не стала экспериментировать с несчастной женщиной. Мужественно согласилась на ужин с ней в ресторане и даже собиралась заплатить. Не знаю, насколько силен гнев «рогатого» олигарха. Вдруг он изъял у изменщицы все кредитные карты, а заодно и «Бентли»? И роскошная Алина Евгеньевна сейчас толкается в метро.

Она приехала на «Бентли». Погрустневшая, похожая на туманное облако, но все еще прекрасная.

– Бокал вина? – предложила я.

– Давайте, – вздохнула свергнутая королева.

– Штрафа не боитесь? – невольно улыбнулась я.

– А, теперь уже все равно!

– Как Юрий Анатольевич? – спросила я, когда принесли салат.

– Кошмар! Я даже не понимаю? С чего? Как можно верить прислуге!

– Значит, прислуга вас оболгала.

– Да они как с цепи сорвались! Мне надо поехать куда-нибудь отдохнуть. Но я теперь не могу воспользоваться личным самолетом Юры. Вы не знаете, где можно купить билет?

– Везде. В любой свободной кассе, – я почему-то вспомнила «Макдоналдс».

Свободная касса! Билеты в Ниццу! Вы здесь будете кушать или вам с собой?

– Там, конечно, уже прохладно, но все ж таки лучше, чем здесь, – вздохнула Алина Евгеньевна.

– Да, Ницца – это прекрасно, – кивнула я.

– А вы не хотите поехать со мной? На пару дней?

Господи! Она не знает, как меня зовут, и набивается в подружки! Или я ослышалась?

– Я не могу, Алина Евгеньевна. Скоро начнется учебный год. Вы уже не участвуете в выборах ректора?

– Почему вы так решили? – удивленно посмотрела на меня Гаврилкова.

Надо быть осторожнее. Каюсь, расслабилась.

– Раз вы решили уехать… А ситуация по-прежнему неопределенная… То есть никого еще не назначили. Вам надо быть здесь, если вы не оставили мысли стать ректором нашего университета.

– Дело в том, что муж перестал оказывать мне финансовую поддержку, – вздохнула Гарилкова. – И я хотела спросить у вас как у человека опытного. Во-первых, не поддержите ли вы мою кандидатуру? Вы ведь в Ученом совете, и к вашему мнению прислушиваются. А во-вторых… Как это вообще делается без денег?

– Без денег трудно, – я вздохнула. – Тем более что у Людмилы Ивановны они есть.

– Мы ведь можем ее каким-то образом утопить? Раз уж со мной это случилось… Я ему не изменяла! – с отчаянием сказала она. – Если бы вы знали, как мне обидно! Я пятнадцать лет хранила ему верность! Девочкой совсем еще была, когда выходила замуж! Я даже не знаю, что такое оргазм. – Она вдруг расплакалась.

– Не переживайте так. – Я слегка растерялась. Спектакль или чистая правда? Поди разбери. На всякий случай я не поверила.

– Теперь я свободна. Словно тюремный срок отбыла. – Она вытерла слезы. – Сын в колледже, в Швейцарии. Совсем чужой. Наследник миллионов. А мне куда? На улицу, конечно, не выкинет. Но вместо уважения – позор. Слухи быстро разносятся. У меня уже друзей не осталось. Разве что вы.

– Не стоило увольнять прислугу.

– Не стоило вообще брать эту девку на работу! – В ее взгляде сверкнула молния. Только раньше, когда Алина Евгеньевна еще была богиней, это могло и убить, а теперь даже вода в стакане не потеплела. – Из-за какой мелочи мы подчас теряем все!

– Очень верно замечено.

– Я даже не знаю, что мне делать… А что-то делать надо.

– Совсем не даст денег? – с сочувствием спросила я.

– Велел, чтобы все счета я присылала ему, – усмехнулась Алина Евгеньевна. – Жить могу в московской квартире, она ему, мол, пока не нужна. Пока. Хоть в Ниццу сгонять, пока на виллу еще пускают. Вы не знаете, кто она?

– Кто?

– Его новая пассия.

– Откуда? – я развела руками. Я и в самом деле этого не знала.

– Вот так проходит любовь, – вздохнула Алина Евгеньевна.

– А вы его разве любили?

– Не знаю. Я была ему благодарна. Знаете, когда мчишься по Москве в роскошном лимузине в какой-нибудь шикарный ресторан или на закрытую вечеринку, куда нет доступа простым смертным, а на тебе наряд от Шанель и салон благоухает модными духами… Чувство, которое зреет в этот момент в груди, прекрасно заменяет любовь.

– Понимаю.

– Я всегда представляла себе, как меня видят все эти люди. Которые там, за стеклом. На улице, под дождем, или под снегом. У них же слюна течет. Чтоб я так жил!

– Но это же… как бы сказать? Не очень умно. Хотя по-человечески понятно.

– Я никогда не думала, что могу все потерять. – Она тяжело вздохнула.

– Ну, вы еще ничего не потеряли. Вы очень красивая женщина, молодая, я уверена, у вас есть поклонники.

– Поклонники, да. Но чтобы меня содержать? Так, как я привыкла? Не знаю. Придется поискать. Вот если бы я стала ректором… Тогда дело другое, достойный мужчина наверняка бы нашелся. Какой-нибудь министр. Так вы меня поддержите?

– Раз мы подруги… – Я улыбнулась.

– И насчет Людмилы Ивановны. Подумайте, что можно сделать. Мне очень хочется эту мерзавку проучить. Уверена, она к этому руку приложила. К несчастьям, которые на меня посыпались.

– Не исключено.

Расстались мы почти сердечно. Я обещала ей звонить даже в Ниццу. Она просила «держать в курсе». И сулила в случае чего отблагодарить. Она еще не до конца поняла, что уже не жена олигарха. Те, кто летит с вершины стремительно, как с обрыва, ломают себе шею, но можно ведь скатиться и по ступенькам, постепенно переломав себе все: руки, ноги, да что там! Каждый палец! Пока душа не превратится в кровавое месиво от бесконечных унижений. Это гораздо больнее.

Я смотрела в окно, как она садится в свой небесно-голубой «Бентли». И люди все еще глядят на нее с черной завистью. А она жадно ловит эти взгляды, хотя прежде вряд ли замечала. Только когда мчалась по Москве в шикарном лимузине на закрытую вечеринку. Когда ей хотелось согреть остывшую душу и еще рано было пить шампанское.

Едва машина Алины Евгеньевны скрылась из виду, я позвонила львенку.

Урок мастерства

Поскольку я женщина свободная и Ярослав Борисович Глебов тоже не связан узами брака, мы и не скрываемся. Не то что с Сашей. Я все больше находила между ними разницу, но никак не могла понять, с кем же мне лучше? Что предпочтительней, все время быть начеку или позволить себе расслабиться? Изобретать что-то новое или освежать в памяти хорошо забытое старое? Искушенность одного так же пьянит, как наивность другого. Но между этим двумя напитками такая же разница, как между коньяком многолетней выдержки и бокалом молодого вина. Которое и резвее, и слаще. Так ведь и влюбиться можно!

Соседи в шоке. Мы, как дети, целуемся в подъезде. Выходим из лифта помятые, он вытирает испачканные помадой губы, а я поправляю одежду. Мы подолгу сидим в машине, прежде чем куда-нибудь поехать. Целуемся до умопомрачения, до синяков на губах, которые я потом замазываю тональным кремом. На самом деле нам никуда не надо, просто нельзя же весь день проводить в постели.

За окном тлеет август, жаркий костер короткого московского лета почти прогорел, остались угли, которые раздувает порывистый ветер. Иногда от них идет волна почти летнего тепла, но уже понятно, что это конец. Все чаще костер заливают дожди. И мы с львенком остаемся в постели.

Моя голова лежит на его животе. Губами я перебираю курчавые рыжие волоски, щекочу языком его пупок, а он гладит меня по голове и хихикает:

– Щекотно.

Мы похожи на сытых зверей в ожидании нового приступа голода. Я переворачиваюсь на спину и сладко потягиваюсь:

– Алина Евгеньевна уехала в Ниццу. Она мне оттуда звонила.

– Надо подумать, как бы закрыть дело. Преступление совершено неустановленными лицами или лицом, – он обрушивает лавину поцелуев на это лицо. Кажется, проголодался. Но я его отталкиваю:

– Ни в коем случае!

– Ты хочешь сесть в тюрьму? – обижается он. – Я делаю все что могу. Совершаю должностное преступление, между прочим. Подлог. А ты… Ты даже не хочешь меня за это поцеловать! Георгинчик, так нечестно!

– Тебя как будто весь день не кормили! И вообще: чем ты занимался с другими женщинами? Допрашивал их?

– Я же не знал, что можно использовать служебное положение в корыстных целях!

– Хорошо, что я тебя научила…

Какое-то время мы молча целуемся. Уже не так страстно, как с утра, когда оба проснулись в прекрасном настроении и сразу потянулись друг к другу. Тогда я опомниться не успела, как оказалась под ним, все было коротко, но ярко, по телу прошла горячая волна, и я едва успела поймать ее пик, потом взлетела так высоко, что закружилась голова, и мы оба откинулись на подушки счастливые.

Теперь он хочет разнообразия. Перемены блюд. Ну что ж…

Мне еще надо научить его многому, пока я отпущу его в свободное плавание. А я его отпущу, как отпускаю всех. У него будет своя стая. Когда-нибудь он добьется всего, чего я для него хочу. Если только его не посадят за такое вот превышение должностных полномочий.

Какое-то время я еще сижу на нем, слушая его прерывистое дыхание. Но постепенно оно восстанавливается, и он открывает глаза.

– Это было супер!

Какой же он еще ребенок! И хорошо, что рядом я, а не какая-нибудь стерва. Которая наговорила бы ему гадостей вместо того, чтобы научить.

Я приношу ему холодного пива. За окном дождь, но здесь, в моей спальне, жарко. Пахнет потом и нашими соками, воздух тяжелый, он словно давит. Мускусный запах секса перебивает запах моих духов, тоже тяжелых и чувственных.

Он пьет пиво, я молчу.

– Завтра на работу, – говорит львенок. И вдруг жалобно: – И что мне делать?

– Я же тебе сказала: надо кого-то подставить.

– Но кого? Ведь их осталось всего трое! И эта Людмила Ивановна…

– Ты ее боишься?

– Вовсе нет. Я просто не знаю, как к ней подступиться.

– Вот смотри. – Я ложусь рядом и нежно глажу его плечо. – Еще неделю назад ты говорил то же самое о Гаврилковой. Казалось, ее броня непробиваема. И чем кончилось?

– Да я сам не понял, как это вышло.

– Не скромничай. Все сделал ты. Нашел свидетелей, которые видели, как поздно она возвращалась домой, заставил ее признаться, что у нее было свидание с любовником. Даже вытянул из нее имя этого любовника. А ведь она казалась такой неприступной, – насмешливо сказала я. – Как Эйфелева башня. Но ты свалил Эйфелеву башню. Остальные гораздо мельче.

– Но одно дело с мужем развести, и совсем другое – заставить признаться в убийстве, которое они и не совершали, кстати. Ну не пытать же мне их?

– Жаль, что пытки отменили, – вздохнула я. Потом слегка его куснула.

– Больно! – взвизгнул львенок.

– Если не больно, не интересно. Хорошо, я тебе помогу. Надо кого-нибудь на нее натравить. Скажи мне вот что. Кто пришел к Курбатову следом за нашим бессменным лидером профкома?

– Игорь Абрамович.

– Он ее видел?

– Нет.

– У нее в броне огромная дыра.

– Интересно, какая?

– Да ведь она солгала! Я теперь уверена, что Курбатов решил поддержать Гаврилкову. Потому и пригласил ее первой. Это логично: сначала наградить, потом отказать. Он Людмиле Ивановне отказал. А она сказала, что обещал ей должность ректора. Зачем она солгала?

– И в самом деле: зачем?

– А затем, что у нее появляется мотив. Кандидатура Людмилы Ивановны на самом деле устраивает всех. Ее документы подлинные, она хороший хозяйственник, муж – большой чиновник. Следовательно, университету обеспечено привилегированное финансирование. Нет Курбатова – путь к должности ректора открыт. Она уже, считай, у нее в кармане.

– Но убить? – с сомнением посмотрел на меня львенок. И вздохнул: – Если бы можно было подделать результат баллистической экспертизы. Но уже доказано, что убили из твоего пистолета. Если бы я раньше знал…

– Ты украл бы важный документ?

– Конечно!

– Подменил бы его другим?

– Еще бы!

– Ты растешь в моих глазах. – Я поцеловала его в лоб. В высокий умный лоб. Мой Славик будет царем зверей, если так пойдет дальше. – Но ведь я не первая, у кого крадут пистолет. Классический случай. Украли, чтобы подставить.

– Кто мог украсть у тебя пистолет для Людмилы Ивановны? – усмехнулся львенок.

– И в самом деле, кто бы это мог быть? – я задумалась. – Да она сама и украла!

– Когда?!

– Она ко мне заезжала. За папкой. Ей срочно понадобились подписи под важными документами, а мужу вдруг подвернулась командировка в Майами. И семья отбыла решать важные государственные проблемы на солнечных пляжах, под пальмами. Дела же университетского профкома поручили мне. Я с удовольствием оказала Людмиле Ивановне эту пустяковую услугу, собрала нужные подписи. И она заехала ко мне на дачу за папкой. Я получила в подарок бутылку коньяка из дьюти фри, – рассмеялась я. – Улика! Счастье, что мы с Людмилой Ивановной тут же эту бутылочку не распили. Жена БЧ дама ответственная, пьяной машину не водит, и мы просто болтали. Она пила квас.

– Ты что, показывала ей пистолет?

– Нет, конечно. А кто об этом знает, кроме нас с ней? И чей ты любимый мужчина, ее или мой?

– И в самом деле… Значит, ты готова дать показания?

– Именно! Прямо сейчас, – я лизнула его пупок, – записывай.

– Интересно-интересно. Но не так быстро, свидетель. У меня в авторучке чернила закончились.

– Значит, надо заправить… А вы пишите, товарищ Глебов, пишите… Людмила Ивановна приехала ко мне на дачу утром пятнадцатого июня…

– М-м-м… Вы в этом уверены, свидетель?

– Абсолютно! Я вышла из комнаты, – мои поцелуи стали настойчивее, – за квасом… В ящике бюро лежал пистолет… Я его ей показывала, потом положила обратно… Она знала об оружии…

– А зачем, – он начал возбуждаться, – зачем вы ей сказали о пистолете, свидетель?

– Затем… что я дама одинокая… беззащитная… А она спросила… не страшно ли мне одной в таком огромном доме.

– Не страшно?

– …очень… очень страшно! Я ведь слабая женщина… такая маленькая…

– …и очень опасная…

– …меня ограбили… потом подставили…

– …погодите, свидетель, не так быстро, – простонал он.

– …могу повторить. Пятнадцатого июня… у меня была… очень пикантная ситуация…

– …а сами вы… умеете обращаться с оружием?

– Еще как! – Я энергично подтвердила слова действиями.

– Нет, ты нечто! – Он ловко перевернул меня на живот и вошел сзади.

Мои показания приняли к сведению. Но это была еще только артиллерийская подготовка. Главный удар я готовила в тылах.

Мускусная крыса

Когда я сказала, что наш террариум решил увенчать короной Кобр, это была не шутка. Это фамилия еще одного соискателя. Игорь Абрамович Кобрин. С ударением на последний слог, но понятно, что за глаза все произносят его фамилию с ударением на первый. Потомственный просиживатель штанов, дипломированный трутень, краснобай с ученой степенью. Он никогда в своей сорокадвухлетней жизни не выезжал за пределы МКАД, разве что в Домодедово или в Шереметьево. Зато обожает говорить о России, о народе, который видел только на экране своей плазмы. Однажды он позволил себе такую фразу:

– Вот все твердят: Москва – это другое государство. А вы, мол, посмотрите, как живет народ километрах хотя бы в ста пятидесяти. Хорошо живет! У всех хозяйство, огороды, следовательно, качественное здоровое питание.

Это сказал человек, который в своей жизни ни разу не копнул землю лопатой! И думает, что картофель растет прямо в магазине уже с ценником и перед тем, как попасть в пакет, сам моется под краном и насухо вытирается махровым полотенцем! Здрасьте, Игорь Абрамович, извините, что маслицем не побрызгался перед нежной встречей с вашей сковородой!

Труд на земле – это адский труд. И говорить о нем непринужденно и с легкостью имеет право только человек, который на земле кормится. Всякому краснобаю, на которого горбатится народ, надо бы спросить у него: эй, народ, а я тебе нужен? Согласен ты меня кормить? И готовиться к тому, что могут послать трехэтажным матом.

Биография Кобрина проста до безобразия. В университет его привел за ручку папа. Точнее, привез на персональном автомобиле. К тому времени папа был деканом факультета, на котором предстояло с блеском учиться Игорьку. Окончить с красным дипломом вуз, потом с отличием аспирантуру, в тридцать защитить кандидатскую, а в сорок докторскую. Так и случилось. На готовом-то!

Одного не случилось: усилия отца так и не помогли Игорьку лишиться девственности. На факультете, где учатся почти одни женщины, никто не решился связать свою судьбу с профессорским сынком! Хотя вариант сам собой напрашивался. Но у папы Кобрина были жесткие требования: только москвичка. А москвички цену себе знают. Лучше пустить на свою жилплощадь расторопного паренька из провинции, чем посадить на шею тунеядца-москвича, который уверен, что и сковорода моется сама перед свиданием с картофелем.

Поэтому Игорь Абрамович до сих пор живет с родителями. Заслуженный отец, правда, не дожил до пожалования сыну придворного звания доктора наук. Зато дожила мама. И трудные для ученой братии времена, к счастью, закончились. Да, в девяностые нам приходилось несладко. Но когда цена на черное золото взлетела до небес и Россию накрыло цунами нефтяных денег, появилась возможность подставить лохань и ученым-гуманитариям. Научно-исследовательская деятельность может вестись под эгидой нефтяной компании или в интересах огромного газового холдинга. Ведущим специалистам гуманитарного вуза могут заказывать статистические исследования, анализ рынка каких-нибудь услуг, организацию форума или (более модное слово) саммита, научную конференцию, что очень даже неплохо оплачивается. Лучше, конечно, живется технарям. Физикам там. Или химикам, исследования которых связаны с нефтянкой. Но и гуманитарии не бедствуют. В стране, где говорильня возведена в культ, можно делать деньги из воздуха, если этот воздух сотрясать в нужном месте и в компании нужных людей.

Кандидатура Игоря Абрамовича устраивает наших дам по единственной причине: он мужчина. А мужчин в нашем вузе небольшой дефицит. Хотя, сами понимаете, мужчиной Кобрина можно назвать с большой натяжкой. Внешность его весьма примечательна. Человек, владеющий узаконенными в паспорте тремя раскатистыми «р», выглядит, как говно на палочке. Весь скрюченный, скособоченный, с гладкими черными волосами, похожими на мех ондатры, вечно сальными, с огромным носом, под которыми торчат редкие крысиные усы, с маленькой головой на толстой шее, вросшей в покатые плечи. Его жирные пальцы окаймлены короткими жесткими волосками. Он смотрит на собеседника, наклонив голову к левому плечу, словно хочет положить ее на него. А поскольку плечо у Кобрина бабье, покатое, а шея короткая, то это задача, достойная циркового акробата. И он клонится на левый бок, клонится. Вот-вот завалится. Но еще ни разу не случилось, чтобы Игорь Абрамович упал. Это у него такая манера общения.

На самом деле он очень хитрый. И взять его голыми руками не просто. Но без его помощи мне Людмилу Ивановну не свалить. А сейчас именно она реальный претендент на должность, которая так привлекает и меня, и Кобрина. И не будем забывать об убийстве.

Отношения у нас, как бы это помягче сказать? Попробую. Выдохнули. Я красивая женщина, а Кобрин еще не старый мужчина. Он берется со мной кокетничать, а мне приходится отбиваться. Он уверен, будто я не замужем по той же причине, что и он не женат. Я не афиширую своих отношений с молодыми любовниками и билеты на эти свидания не продаю, поэтому Кобрин вполне мог подумать, что я тоже, ха-ха, девственница. И почему бы нам с ним не… Ну, вы понимаете.

В рестораны он не ходит из жадности, по телефону с ним разговаривать бесполезно. У Кобрина бездна свободного времени, и от радости, что ему кто-то позвонил, Игорь Абрамович растягивает разговор, как будто презерватив надувает. Пустяковая проблема превращается в половую. Придется отловить его в университете. Это должна быть якобы случайная встреча, иначе Кобрин быстренько догадается, что мне от него нужна услуга. Я могла бы, конечно, оплатить счет за ужин, но тогда мне уж точно ничего не светит. Как все халявщики, Кобрин сильно преувеличивает значение своей персоны. Он подумает, что если уж его бесплатно накормили, да еще в ресторане, значит, это вопрос жизни и смерти. А раз это вопрос жизни и смерти, то можно доить бесконечно. Пока оная смерть не наступит, и вопрос сам собой не решится.

Все это я давно уже просекла. Игорь Абрамович стоит у меня в собрании на черной полке, куда я стараюсь не заглядывать без крайней надобности. Я вижу его насквозь, да толку? Он никогда не говорит «нет», все время «да». Да, я подумаю. Позвоните ему через год, скажет: я думаю. Своих конкурентов он просто решил пересидеть. Нужна ли ему вообще эта должность? Вот в чем вопрос.

Я позвонила Леночке, своей секретарше.

– Скажи, дорогая, а не появится ли в ближайшем будущем на кафедре Кобрин?

– У нас ремонт. Но я знаю, что ему нужна справка о зарплате. Он оформляет какие-то льготы.

– Господи, да сколько же ему надо льгот! Он родился по льготному тарифу и уже загодя оформил себе льготный гроб! Скажи ему, что он лопнет от жадности.

– Это не ему, а его маме. В смысле, не гроб, – Леночка хихикнула. – Скидку на коммунальные услуги. Или еще какие-то. Как матери инвалида.

– Это кто инвалид?!

– Кобрин, кто ж еще?

– Да он здоровее нас всех, вместе взятых! Мне кажется, он нарочно на бок заваливается и ходит еле-еле. Чтобы липовую справку заполучить.

– Что вы, Георгина Георгиевна! Он и в самом деле больной! И потом: это же маме.

– Ах, маме… Заботится, значит. Какой хороший сын. Слушай, мне надо с ним встретиться, но так, чтобы он не подумал, что я решила принять его предложение.

– Какое предложение?

– Руки и сердца.

– Вы серьезно, Георгина Георгиевна?

– Надо же мне перед пенсией выйти замуж. За льготы. Мы прекрасно устроимся: он, я и мама.

– Все шутите, – хихикнула Леночка. – Я скажу ему, что факультет закрывают на ремонт. Все уже сбежали от запаха краски, одна я осталась. Но если он срочно не придет – сбегу. Сейчас позвоню и…

– Пусть пулей летит за своей справкой. Она, кстати, готова?

– Сейчас сделаю.

– Ты прелесть! Целую!

Я поспешно начала собираться.

Разыграно было как по нотам. Я взлетала по лестнице, а навстречу мне ковылял Кобрин. Я врезалась ему в живот и на время лишила его дара речи.

– Игорь Абрамович! Леночка еще там?! Я успела?!

– Что ж вы так… торопитесь, Георгина Георгиевна. Еще не закрывают, покраску перенесли. Это были ложные сведения. Я сам разнервничался. А мне волноваться нельзя. Сердце.

Сердце у него, как у быка. Но Игорь Абрамович обожает прикидываться больным. Это оправдывает его бездействие.

– Ох, Игорь Абрамович! А я-то как торопилась! Чуть ногу не подвернула!

– Осторожнее надо.

Я обернулась в пять минут. Взлетела по лестнице, чмокнула Леночку в щечку, схватила какую-то бумажку и, бросив: «Пока!», понеслась обратно.

Кобрина я догнала на выходе. И опять чуть не сбила с ног.

– Все торопитесь, – поморщился он.

– Так дела, Игорь Абрамович!

– А я вот никуда не спешу, – вздохнул он.

Я глянула на часы и покачала головой:

– И я опоздала. Ладно, завтра отвезу эту бумажку. Потерпят.

– Опять нам предстоит одинокий вечер… А погодка-то, а? Георгина Георгиевна? Шепчет!

Денек и в самом деле удался. Нашу альма-матер окружает прекрасный парк, который спускается чуть ли не к самой реке. Деревья огромные, дающие сплошную тень, но если выйти на набережную, то там уже сияет солнце. Летом да, жара, но сейчас, в самом конце августа, просто тепло, летают паутинки, рябит вода, по которой плывут пока еще редкие кораблики опавших листьев. Деревья в Москве зеленеют рано, но и стареют быстро. Глядишь – набережная уже совсем седая.

Но сегодня еще лето. По лицу Игоря Абрамовича видно, как ему не хочется домой.

– Да, не хочется домой, к телевизору, – подыгрываю ему я. – Смотреть нечего.

– Истинно так, истинно так, Георгина Георгиевна. Так, может… прогуляемся?

Он говорит это робко, как первоклассник, предложивший девочке донести портфель. Вот его слабое место: женщины. Он прекрасно знает, как обращаться с доктором наук Листопадовой, но понятия не имеет, что делать на прогулке с очаровательной Георгиной. И как ее вообще на эту прогулку затащить?

– А почему бы и нет? – улыбаюсь я.

– Прошу!

Игорь Абрамович, как галантный кавалер, открывает передо мной дверь. Лицо у него торжественное. Он идет гулять красивую женщину.

У киоска с напитками мы задерживаемся.

– Минералочки, Георгина Георгиевна? – великодушно предлагает Кобр.

– Не откажусь. Но давайте уж и я вас угощу. Вам с чем пирожок, с капустой или с повидлом?

Детские игры продолжаются. Мы совершаем торжественный обмен: я ему пирожок, он мне минералку, и идем под сень седеющей листвы.

– Вот она, наша наука, – вздыхает Кобрин. – Загнали в самый угол.

– И это еще не конец, Игорь Абрамович, – поддакиваю ему я.

– Вы слышали о последних событиях?

– О каких событиях?

– Гаврилкову вычеркнули из списка. Вы только подумайте! Ее университетский диплом оказался фальшивым! Какой скандал!

– Значит, ректором будет Людмила Ивановна. Нас ведь это устраивает?

– Да, конечно, – он тяжело вздыхает.

Я же говорю: его голыми руками не возьмешь.

– Вам должно быть обидно, Игорь Абрамович. Коллектив-то выдвинул вас.

– Так ведь и вы в списке, Георгина Георгиевна, – хитро смотрит на меня Кобрин.

– Ну, не сравнивайте. Вы-то мужчина. Во главе женского коллектива не должна стоять женщина, иначе все перегрызутся.

– Зачем же вы выдвигались?

– Я же не знала, что вы выставите свою кандидатуру. Сначала ведь нас было только трое, – напоминаю я.

– Да, конечно. Я и не стремился. Это все коллектив, – разводит руками Кобрин.

– Значит, вам Курбатов тоже отказал.

– Что значит тоже?

– Но ведь он и ей отказал. Людмиле Ивановне.

– Как так? – заволновался Кобрин. – Она говорит: напротив. Всячески поддержал.

– А что ей еще говорить, когда ее в убийстве подозревают? Ведь это мотив!

– Людмилу Ивановну подозревают в убийстве?! Ох, давайте присядем. Сердце что-то барахлит.

– Конечно, конечно.

Мы садимся на лавочку, откуда открывается чудеснейший вид на набережную. Игорь Абрамович достает тубу с таблетками. Пари могу заключить, что там витамины, но пьет их Кобрин с таким видом, будто это лекарство для диабетиков. Не выпьешь – кома и смерть.

– Что вы говорите? Людмилу Ивановну в убийстве подозревают?

– Именно так.

– Но почему ее?

– Потому что место ректора станет ее, если из предвыборной гонки выбывает Гаврилкова, – терпеливо поясняю я. – А Гаврилкова выбывает, если выбывает Курбатов, который ее поддерживал.

– Чтобы Людмила Ивановна выстрелила из пистолета…

– По себе судите? – усмехаюсь я.

– Я, по-вашему, совсем не мужчина? – обижается Кобрин. Рядом сидит красивая женщина, и он теряет всяческую осторожность.

– Неужели вы, Игорь Абрамович, когда-нибудь держали в руках пистолет?

– Представьте себе! Да-с! Держал! – поскольку Кобрин спиртным не злоупотребляет и почти безвылазно сидит дома, его пьянят пожатие руки с идеальным маникюром и свежий воздух. Да так, что он почти ничего уже не соображает.

– Вы и стрелять умеете? – подзадориваю его я.

– Еще как!

– И в мишень с пяти метров попадете?

– Я с десяти попаду! – горячится Кобрин. – Да что там! С двадцати!

– Вы же почти ничего не видите! – хохочу я.

– Что мне надо, я вижу!

– Да вы опасный мужчина, Игорь Абрамович!

– А вы… вы русалка… – его усы царапают мне щеку. Я отстраняюсь:

– Фи! Игорь Абрамович! Да вы ловелас!

Он довольно улыбается. Я же думаю: «Кобрин умеет стрелять. Даже если это всего лишь хвастовство, неважно. Он это сказал».

– Я же говорю, Игорь Абрамович, что ректором надо быть вам.

– А вам – моим замом! Да что там! Супругой, Георгина Георгиевна! Супругой! Я всегда мечтал… но не смел.

– Я девушка робкая. Добрачные отношения не для меня.

– Я все понимаю, – торжественно заверяет Кобрин. – В наше время порядочную женщину найти трудно. Потому я и не женат.

– А я потому и не замужем, что настоящие мужчины перевелись, – с улыбкой говорю я, вспоминая, как вчера скакала на львенке.

– Ну, так как? – кладет на мою трепетную руку свою короткопалую ладонь Кобрин.

– Но Людмила Ивановна…

– Я знаю, что делать. Я скажу, что, когда приехал к Курбатову, увидел уже его труп. Разговора-то никакого у нас и не было. Он мне даже чаю не предложил, – с обидой признался Игорь Абрамович. – Как будто я пустое место. А ведь мой отец проработал в этом университете полвека! Один из его отцов, основателей! А к сыну относятся, как половой тряпке. Какая-то Людмила Ивановна… Да откуда она взялась? Скажите, пожалуйста: муж в правительстве Москвы! Да гнать их надо оттуда! Поганой метлой гнать! Всех этих чиновников‑бюрократов! Сидят на нашей шее! – У него чуть пена не идет изо рта.

– Да успокойтесь вы, Игорь Абрамович, – нежно говорю я. – Она того не стоит.

– А пусть ее посадят, – злорадно говорит он. – Пусть на ее репутацию хотя бы ляжет пятно. И тогда мы посмотрим…

– Но это же очень опасно. – Я делаю вид, что ужасаюсь.

– Для вас, Георгина Георгиевна, – все что угодно. Кстати, говорят, у вас недурственный загородный дом.

– Не сомневаюсь, что вашей маме там будет хорошо, – подхватываю я.

– Вы просто святая. – Кобрин целует кончики моих пальцев. «Мама» – ключевое слово. Если я хочу, чтобы у нас получилось, я должна твердить, что его мама абсолютный авторитет во всем. А я хочу, чтобы у нас все получилось.

– Мы пока не будем афишировать наших отношений, Игорь Абрамович. Сами понимаете, что два члена семьи, претендующие на пост ректора, – это слишком много.

– Не так поймут, – покачал головой Кобрин. – Люди злы и завистливы. Но я могу вам звонить, дорогая моя?

– Ну конечно! Звонить, писать…

– Эсэмэски, – радостно говорит он.

– И письма. По электронной почте.

– Ах, какое счастье!

Счастье, что у меня есть загородный дом, да и квартирка неплохая. Я москвичка. Теперь уже москвичка. Я старше его, но это мелочь. Уверена, он не знает, сколько мне на самом деле лет. И потом: мы ведь не собираемся иметь детей. У нас есть МАМА.

Господи, как мало надо мужчине! Всего лишь одна романтическая прогулка в парке! «Случайная» встреча на лестнице, а потом в дверях. Только не стоит думать, что Кобрин завидный жених, а все остальные женщины лаптем щи хлебают. Кобрин – чудовище. Эгоист до мозга костей. У него этих самых костей и нет, один мозг. Он весь состоит из ума, гибкий и скользкий, как ящерица, и так же легко сбрасывает хвост, если на него вдруг наступят. Мускусной крысой я назвала его условно, он и в самом деле на нее смахивает.

Если он скажет, что видел уже труп Курбатова, он ничего не теряет. С его-то чудовищной близорукостью! Ах, это был всего лишь крепкий сон! Вы только подумайте! А я-то решил, сердечный приступ! Почему «Скорую» не вызвал? Так ведь я вызвал, просто они задержались в пути. Все равно вывернется. Отчего же не попробовать? Тем более он искренне считает, что я глупенькая цыпочка. Ага. Моя кандидатура с неба свалилась, не из министерства, от Саши. Но официальная версия: я массовка. И Кобрин это охотно принимает. Просто отказывается верить в обратное.

Это первая атака на незыблемые позиции Людмилы Ивановны. Я прекрасно знаю, что ее случай гораздо сложнее, чем у Гаврилковой. Это я Славе сказала, что он свалил Эйфелеву башню. На самом деле он сковырнул прыщ. А башня – вот она. Жена БЧ, у которой нет горничной. У нее помощница по хозяйству. Почти что член семьи. Наверняка и в самом деле какая-нибудь дальняя родственница. Эти своих не сдают. Там Семья с большой буквы. И БЧ – хороший семьянин. Он жене не изменяет. И попробуйте вы найти компромат на такое семейство!

Но я найду.

Прощались мы с Игорем Абрамовичем на стоянке для машин. Я нарочно припарковалась рядом с его «корейкой». И вот мы стоим, каждый открыл уже переднюю дверцу, и нагретый солнцем салон напоминает о ждущей нас пробке. Мы не спешим садиться, ловим последние лучи. И он все целует мне кончики пальцев.

– Это самый счастливый день в моей жизни…

Хорошо, что женщинам не надо отвечать. Можно просто вздыхать и щуриться от солнца. Выражение лица в таком случае становится романтическим.

– Мне пора, – томно говорю я.

– Я позвоню… тебе, – отвечает Кобрин и застывает.

Я улыбаюсь и хлопаю дверцей. Вот я и невеста!

Ба! Да это уже второй раз за месяц! Как бы мои «женихи» не прознали друг про друга! Меня ждут букеты в двойном размере, по две коробки конфет и, соответственно, двойные проблемы.

Но я справлюсь.

Брачные игры хищников

Я никогда не встречаюсь с двумя мужчинами одновременно, а тем более с тремя. Считаю, что это безнравственно. Я любовница, которая хранит верность. Но Кобрин не мужчина, и невинный флирт в интересах дела можно себе позволить. Что касается Саши… Саша меня предал, и я посчитала, что могу расторгнуть отношения с ним в одностороннем порядке. Пока не расстанусь со львенком. Но не тут-то было!

Этого звонка я, признаться, не ожидала. И что Сашин голос будет таким нежным:

– Куда ты исчезла? Не пишешь мне на электронную почту, не звонишь…

– Я в курсе твоих проблем с женой, – довольно сухо сказала я.

– Ах, ты об этом! Не понимаю, как тебе удалось, но ты теперь почти что член нашей семьи. Настя говорит о тебе с восторгом.

– Вы помирились?

– Конечно!

– Вот и славно!

– И я так думаю, – подхватил он. – «Любовницу» разоблачили, я покаялся и какое-то время могу безнаказанно грешить. Ты молодец! Я выбил командировку в Барселону. Поедем вместе?

Я поняла: ему что-то надо. Барселона мой любимый город. Как-то мне не легла на сердце Вена, не поразил Париж, разочаровала Флоренция и не произвел должного впечатления Рим. Но среди десятков городов, таких разных, есть тот, в который влюбляешься с первого взгляда: вот здесь я хочу жить и умереть. Потом понимаешь, что нет, не жить здесь надо, а приезжать, как в сказку, дарить его себе каждый раз, словно книжку с цветными картинками, и перелистывать их, бродя по улицам не слишком часто, но и не так редко, чтобы совсем позабыть.

Первый раз я была в Барселоне проездом, потом вернулась с экскурсией и уже на следующий год приехала только сюда и никуда больше. Третье свидание оказалось самым долгим и самым насыщенным событиями. Я сразу поняла, почему мне здесь так комфортно. В Барселоне все дышит Гауди, безумцем, который строил соборы, похожие на термитники, и делал кроме ворот для экипажей еще и ворота для птиц. Мы родственные души. Люди в большинстве своем нормальны и скучны, вот почему я ищу среди них музейные редкости. Тех, у кого в сердце есть ворота для птиц. Которые допускают безумные мысли и совершают неадекватные поступки, что делает их, этих людей, особенными и прекрасными. Ведь, куда ни глянь, одно сплошное занудство. Скука смертная и тоска. А хочется праздника. Но праздник у нормальных людей давно уже превратился в тоску. Долгое и нудное составление меню, потом такое же бесконечное застолье с пустыми разговорами и как итог – мрачное похмелье.

Не греет, вот как это называется. Каждая семья отгородилась забором, а плотность населения в столице огромная, так что эти заборы стоят впритирку друг к другу, и раздражение людей все растет. Кажется, что за заборами скрывается тайна. Вот! У них есть, а у меня нет! Им хорошо, а мне плохо! А они, эти люди, думают точно так же, и все пытаются заглянуть за твой забор. И, не дотянувшись, просто через него плюют. На тебя и твою тайну.

Я задумалась и почти отключилась.

А Саша все говорил и говорил. О том, какая это чудесная идея, как мы проведем в Барселоне волшебную неделю, сходим, куда я захочу, и будем много заниматься любовью.

– Я соскучился, – сказал он глухо, прижимая почти к самым губам телефонную трубку. – Я все время думаю о тебе…

«Что же ему надо?» – мучилась я. По коже бежали мурашки, его голос то гладил, то щекотал. Сердце качалось, как в колыбели – все ж таки нас с Сашей многое связывало. Он был ребенком моей любви, испорченным, как и она сама, вскормленным интригами и отравленным ядом лести. И чего я от него хочу?

– У тебя кто-то есть?

Я вздрогнула. Наугад или разведка донесла?

– Нет, с чего ты взял?

– Я давно тебя не видел, но как увижу, пойму. Я тебя так просто не отдам.

– А что ты сделаешь?

– Увидишь.

Он произнес это жестко, чтобы сразу стало понятно, чья это территория. Я вдруг испугалась за львенка. Он еще мальчишка и наделает ошибок, если они с Сашей, не дай бог, столкнутся.

– Гера, почему ты молчишь?

– Думаю.

– У тебя проблемы с выездом за границу? – вкрадчиво спросил он. И я поняла: вот оно, начинается!

– Да, с меня взяли подписку о невыезде.

– Но, быть может, это как-то решается? В каком состоянии вообще находятся твои дела? – требовательно спросил он.

Узнаю начальника! Я должна перед ним отчитаться за все то время, что провела без него! Как будто мы не договаривались об отсутствии обязательств друг перед другом!

– Меня по-прежнему подозревают в убийстве, – заявила я беспечно.

– Почему же тебя еще не задержали?

– Потому что свидетелей нет.

– А как же оружие?

– Я сказала, что пистолет у меня украли.

– Ах, вот оно как… – всерьез задумался он. – И… кто? На кого ты думаешь, я имею в виду?

– Я ни на кого не думаю. Понимаешь, этот следователь… Глебов. Оказался таким дотошным.

– Он же совсем еще мальчик, – удивился Саша, который был на десять лет старше Славы.

– Ты хочешь сказать, он дурак?

– Недалекого ума.

Я всерьез обиделась за львенка.

– Поверить в то, что Гаврилкова могла кого-то убить! – продолжал меж тем Саша. – Или тем паче Людмила Ивановна!

– Да, ты прав.

– Скажи, а тебе не могут дать условный срок? Лет семь или сколько там? Можно сослаться на состояние аффекта. Тогда еще меньше, года три-четыре. Как тебе такой вариант?

– Тогда мне надо сочинить душераздирающую сцену, которая произошла в тот вечер между мной и Курбатовым.

– Вот этим мы и займемся в Барселоне! – с воодушевлением произнес Саша.

– Я бы поехала… Но как мне отменить эту чертову подписку? Ведь если я сбегу, меня точно посадят!

– Ради нас с тобой, – умоляюще сказал Саша. – Люди сбегают из зала суда после оглашения приговора. Из тюрьмы сбегают. А тебя еще даже не посадили. Ты свободна как ветер. Я прошу так мало. Всего неделю…

– Прощальную, ты хочешь сказать?

– У нас все будет хорошо.

«Что же он задумал?»

– Гера? Ты опять молчишь!

– Я тоже по тебе соскучилась, – решилась я. – Когда вылет?

– Через девять дней, – обрадовался он. – Насколько я знаю, у тебя открыт шенген.

– Да. Открыт.

– Вот и отлично!

– Но я пропущу начало учебного года.

– Ради меня… Не беспокойся, я все улажу у себя в министерстве. Оформлю тебе поездку как командировку, ну, например, по обмену опытом с зарубежными коллегами.

– Нужен им наш опыт, – вздохнула я. – Мы же не ракеты в космос запускаем.

Он рассмеялся:

– Твой опыт бесценен. Я имею в виду твой личный опыт. Никто, как ты, не умеет обращаться с мужчинами. Ты делаешь меня сильным…

Итак, он хочет меня посадить. Хорошенькая любовь!

– Насте привет передавай. И поцелуй Лизу. Она прелесть!

– Обязательно! Так я бронирую отель?

– Конечно!

– Полетим бизнес-классом, – еще одна конфетка. Шоколадная, с коньяком. Которым он примется меня накачивать, едва погаснет табло «пристегните ремни».

– Я тебя люблю.

– И я тебя. Целую, солнышко. До встречи.

Красиво. Меня пытаются развести. Даже предлагают условный срок. Состояние аффекта, гм-м-м… Неплохо звучит. Надо перетереть со львенком.

Но я не успела. Буквально на следующий день Людмила Ивановна обрушила на меня праведный гнев.

– Что вы себе позволяете! – визжала она в трубку. – Что значит: украла у вас пистолет?!

– Я этого не говорила.

– Мне дали прочитать ваши показания!

Я верила в Славу. Там не могло быть ничего, что подставило бы меня под удар.

– Глебов под вас копает, разве вы не поняли? – объяснила я. – Когда вас вызвали первый раз как свидетеля, в деле что-нибудь было о вашем утреннем визите ко мне пятнадцатого июня?

– Что-то не припомню.

– И второй раз, уже после моего допроса, ничего не было. А теперь вдруг появилось. Не догадываетесь, почему? Вас видели мои соседи. Ярослав Борисович всех обегал, всех опросил. Дотошно, с пристрастием. И вытащил из них марку машины, на которой ко мне приезжала миловидная дама средних лет.

Людмиле Ивановне верный полтинник. И она далеко не миловидна. В отличие от изящной Гаврилковой, просто колода. За страсть к черно-белым нарядам я мысленно зову ее Зеброй. Белый верх – черный низ ее любимое. Сразу видно бурное комсомольское прошлое. Сейчас в модный гардероб бывшего комсомольского вожака вошли дизайнерские наряды, но она все равно предпочитает сочетание этих двух цветов.

– И что же ему надо? А? Георгина?

– А вы не догадываетесь?

– Признаться, нет.

– Мальчику двадцать шесть, живет с мамой. Ездит на метро. Одежду его вы сами видели.

– Неужели он вымогает взятку? – ахнула Людмила Ивановна.

– Конечно!

– Господи, куда только начальство смотрит! – воскликнула жена чиновника, построившего на откаты не одну виллу. Но разве откаты – это взятки? Это же просто благодарность за оказанную услугу, все равно что прибавка к жалованью.

Говорят, люди в чужом глазу соринку замечают, а в собственном не видят даже бревна. Так вот там не то что бревно. Там лесосплав. Идет непрерывным потоком. И все законно. По бумагам чисто.

А она возмутилась из-за каких-то…

– Сколько он хочет?

– Людмила Ивановна, вы МЕНЯ об этом спрашиваете?

– Я доложу мужу!

– Конечно, сообщите.

– А тут еще этот Кобрин! Вдруг заявил, что приехал, уже когда Курбатова застрелили! Какая муха его укусила?

– Договорился с Глебовым.

– И этот хочет денег?!

– Когда наш уважаемый Игорь Абрамович отказывался от денег? А тут такой случай!

– Ну, я ему покажу! Он сам сядет! Денег у меня всяко больше!

Она, кажется, клюнула. Теперь дело за львенком.

Мы встретились в ресторане, я решила покормить его мясом. Хорошо прожаренным или с кровью, как он захочет. Главное, мясом.

– Выпьешь? – невольно улыбнулась я, глядя на его растрепанные волосы и нос, украшенный рыжими веснушками. В сочетании с серьезным лицом это выглядело так забавно. Львенок явно важничал, еще бы! В шикарном ресторане, с шикарной дамой! На мне было строгое платье, сообразно обстоятельствам, а шею украшала нитка крупного жемчуга. Д. п. н. Георгина Георгиевна Листопадова и ее талантливый ученик. Мне предстояло дать ему урок, поэтому я спросила:

– Выпьешь?

– А ты меня отвезешь?

– Мы разве не ко мне поедем?

– Извини, сегодня не могу, – с сожалением сказал он. – Мама тащит на дачу. Завтра рано утром я должен ее отвезти.

– У тебя появилась машина?

– Нет, мы на электричке поедем.

– Тогда зачем ей нужен ты?

– Она просила меня помочь копать картошку.

– И много у вас картошки?

– Какое там, – махнул он рукой. – Две грядки.

– Ты едешь на смотрины, – уверенно заявила я.

– На какие смотрины?

– Завтра суббота. Скажи, она не говорила о каких-нибудь своих знакомых или дальних родственниках, которых завтра ждет в гости?

– Что-то говорила. Но я не придал значения.

– А нет ли у них дочки на выданье?

– Может, и есть. Я не интересовался.

– Тебя решили женить, – сказала я и, не удержавшись, добавила: – Эх ты, следователь!

– Но у меня же есть ты!

– Так ты выпьешь?

– Теперь да!

Я заказала ему водки.

– Слава, ты готов к трудностям? – спросила я торжественно. – Тебе надо делать карьеру, а это не просто.

– Я жениться хочу, – сказал он с набитым ртом. – Меня карьера не интересует.

– Озвучь эту мысль на работе.

– Зачем?

– Надо, чтобы к нам с тобой привыкли. Пусть все говорят о твоей скорой свадьбе. И пожалуйся на отсутствие денег.

– Обижаешь, – надулся он. – И вообще: перестань подсовывать мне купюры в карман! Как будто я альфонс!

– Ты мой любимый мужчина, – нежно сказала я. – Так вот: будь готов к тому, что тебе предложат крупную взятку.

– Какую взятку? – он перестал жевать.

– Ты не знаешь, что такое взятка?

– Знаю, но… Я честный следователь.

– Это понятно, – произнесла я насмешливо, вспомнив, как он собирался подменить результаты баллистической экспертизы. – Ты честный и взятки не возьмешь. Мало того, доложишь начальству. Ты уже сейчас можешь заявить, что на тебя давят. И все к тому идет.

– А кто мне предложит взятку?

– Людмила Ивановна. Точнее, ее муж. Не сам. Все будет обставлено надлежащим образом. Но мы должны добраться до подводной части айсберга, понимаешь?

– Нет.

– И не надо. Нам нужна поддержка СМИ. Я подумаю, как это сделать. Ты ешь, ешь.

– Я ем, – он опять принялся за мясо.

– Мне надо узнать, почему она соврала, – задумчиво сказала я.

– Кто она?

– Людмила Ивановна. И нет ли у нее железного алиби? Мне это важно. Теоретически каждый из них мог вернуться и убить Курбатова. Кроме Гаврилковой, она ужинала с Козелковым. А из оставшихся троих – любой.

– Ага! Кобр! – хмыкнул он.

– Кобрин умеет стрелять, он мне сам признался. Курбатова убили с близкого расстояния. В снайперы Игорь Абрамович, конечно, не годится, но попасть в человека с трех метров не так уж и трудно, согласись.

– При условии, что знаешь, как обращаться с оружием.

– Согласна. Так вот Кобрин заявил, что знает. Практиковался, мол. Не получится с одной, возьмемся за другого. Но Людмилу Ивановну в любом случае надо свалить. И вот еще что… Могу я ухать из города?

– Можешь.

– А как же подписка?

– Я снимаю с тебя подозрение, – он взглянул на мою грудь, плотно обтянутую черным шелком, и вздохнул.

– Только никому об этом не говори, – улыбнулась я.

– Хорошо. Ты можешь уехать, но тайно. Никто ничего не узнает, и точка. Если что, я прикрою. Сколько дней тебя не трогать?

– Дня три, я думаю.

– И куда ты едешь?

– В Барселону.

– В Барселону-у… – протянул он. – Ничего себе! А зачем?

– Надо, милый.

– Ты едешь одна?

– Нет. С коллегой по работе.

– Этот коллега мужчина? – ревниво спросил львенок.

– Да, – честно ответила я.

– Молодой?

– Молодой.

– Вы едете вдвоем?

– Да.

Господи, почему же я не вру?! Почему не сочиняю очередную «правдоподобную» историю о том, как мне срочно надо обменяться опытом с профессором из Сорбонны? Ведь я гроссмейстер вранья! Вряд ли Слава знает, где находится Сорбонна. Даже если знает, наверняка поверит, что из Барселоны в Сорбонну ходит рейсовый автобус. Он ведь не представляет себе карту Европы. Для него она – большое туманное пятно, над которым возвышается Биг-Бен. В школе он учил английский. «Хау ду ю ду, май фрэнд», ну и т. д. А я, вы только вдумайтесь! Говорю ему святую правду! Что это? Любовь? Потому что в любви все, как примерные прихожане на исповеди, едва согрешив, каются.

Повисла пауза, во время которой он жевал, а я мучилась. Он ведь не сказал, как Саша: я тебя никому не отдам. Не пометил территорию. Просто сидит и переваривает.

– Слава, почему ты молчишь?

Кажется, я где-то уже это слышала. Саша дважды спросил вчера:

– Почему ты молчишь?

Молчит тот, у кого сильнее болит сердце. Оно болит так, будто в нем сидит раскаленная игла, потому и слов нет. Не то что говорить, дышать больно.

Я, кажется, сделала ему больно.

– Не надо так переживать, милый. – Я положила свою узкую ладонь на его большую широкую.

– Не надо, – он дернул рукой, но я слегка прижала ее к столу. – Пусти!

Я отпустила.

– Я забираю свои слова обратно, – с пафосом заявил он, пряча под стол руку. – Ты никуда не можешь ехать, потому что находишься под следствием. Ты дала подписку.

– А если я уеду, ты меня посадишь?

– Да! – рявкнул он.

– А если я еду по делам с дряхлым старикашкой, из которого уже песок сыплется?

– Ты мне врешь? – Он посмотрел на меня с подозрением и засопел.

– Ты допускаешь вариант, что до тебя у меня кто-то был?

– Ну, в общем, да.

– А допускаешь ты мысль, что этот кто-то не может смириться с тем, что я его бросила?

– Ему что, морду надо набить? – запетушился он.

– Цивилизованные люди не решают вопросы мордобоем.

– Подумаешь! Скажи лучше, что он трус! И слабак.

В драке я бы поставила на матерого волка, не на щенка. Но щенки, они отчаянные.

– Учись сводить счеты в кабинетах больших дядей, а не на ринге. Эти удары гораздо больнее. Там ты сломаешь только нос, а в кабинете жизнь. Наблюдать агонию врага сладко. Еще слаще, когда враг при этом дает себя обнять, не догадываясь, кем нанесен смертельный удар. Видеть его глаза, полные слез, и наслаждаться собственной безнаказанностью… Ведь если бы он знал, то не обнимал бы, а душил.

– Погоди… Ты сейчас о чем? – наморщил лоб Слава.

– Так. О своем. Мне надо расстаться со своим бывшим, – коротко сказала я.

– И для этого ты летишь в Барселону?!

– А где?

– Можно просто позвонить. Сбросить послание на мыло. В конце концов, скинуть эсэмэску.

– Так расстаются дети. А у нас с ним позади целая жизнь.

– Он и в самом деле старый?

– Целая жизнь любви, понимаешь? У которой должна быть красивая смерть, потому что любовь была красивой…

– Скажи еще: прощальный секс, – презрительно заявил он. – Так вот: если ты мне изменишь, я сам его похороню. И тебя заодно.

– Ты выпил.

Он и в самом деле употребил графинчик водочки. Незаметно-незаметно, под мяско.

– Я отвезу тебя к твоей маме, – улыбнулась я. – И приглядись к девочке.

Альфа-самке нужно здоровое потомство. Я с удовольствием буду играть с их детьми, думая при этом, что они мои внуки.

– Я сам доеду! – Он резко встал, отчего качнулся стол и посуда на нем зазвенела.

– Осторожнее! – Я тоже поднялась. – Официант, счет.

– Да! Счет! – крикнул Слава и полез в карман за бумажником. – Сдачи не надо, – сказал он, кинув на стол деньги. Они легли веером. В зале было душно.

Я собрала купюры и аккуратно засунула в меню. Потом кинулась догонять львенка. Он, слегка покачиваясь, стремительно шел к дверям. Почти мчался.

– Все в порядке, Георгина Георгиевна? – спросил официант, который прекрасно меня знал, ведь я была здесь частой гостьей. Только кавалеры все время менялись.

– Все в порядке, следователь немного перебрал.

– Ах, он следователь… – протянул официант.

– Да, важная персона.

– Всегда рады вас видеть, – натянутым голосом произнес молодой человек с прилизанными, как будто намазанными барсучьим жиром волосами.

Когда я вышла из дверей ресторана, львенок ловил такси.

– Не дури. – Я повисла на его руке.

Сцена была та еще! Дама в шелковом платье борется с лохматым мальчишкой!

– Пусти!

– Не дури, – повторила я и впилась ему в губы. Какое-то время он брыкался, потом затих. Мы целовались под заинтересованными взглядами проходивших мимо людей и комментарии прилипших к окну официантов. Охранник деликатно отвернулся. – Вот так лучше, – сказала я, разжав руки.

Он тяжело дышал, но уже не от злости, а от возбуждения. От него пахло водкой и еще чем-то, едва уловимым. Этот запах может почувствовать только опытная женщина, так же как и особый привкус слюны во рту. Если бы мы не стояли посреди улицы, он бы уже раздевал меня не только взглядом.

– А и в самом деле! – махнул он рукой. – Поедем к тебе!

– Э, нет! Не хочу ссориться с твоей мамой. Ведь нам с ней еще жить. Садись в машину.

Он послушно полез в салон на пассажирское место. Я села за руль. Я всегда веду.

Это была наша первая серьезная ссора, и мне удалось быстро залить огонь. Но звоночек прозвенел. Я вовсе не хотела так быстро с ним расставаться. Надо очень ловко подсунуть ему девочку, которую для него выбрала мама. И я знала, как это сделаю. Но сначала мне нужно решить свои проблемы. Без него я это сделать не могу. Львенок важная часть моего плана, настолько важная, что без нее весь этот план вообще не имеет смысла.

– Увидимся в понедельник? – спросил он перед тем, как выйти из машины.

– Да.

– Когда у тебя самолет?

Итак, он смирился. Это была легкая победа, так ведь и бой еще, по сути, не начинался. Я ждала от Саши сюрприза.

– Пока не знаю. Мне позвонят.

– Я могу хотя бы знать, кто он?

О! Если бы ты знал! Ты бы, наверное, уже меня душил! Ведь я всячески уводила тебя от допроса Александра Ивановича Козелкова и собираюсь это делать и впредь, подумала я.

– Мой бывший ученик, – сказала я туманно.

– Ты всегда встречаешься с мужчинами, которые моложе тебя?

– Да. Потому что мои ровесники выглядят намного старше меня.

– Этому пора положить конец, – произнес он торжественно. – Когда мы поженимся, ты это дело бросишь.

Встречаться с юнцами? А как же тогда наш брак? Или он собирается постареть на двадцать лет? Мало того, постареть и оформить это официально. Паспорт поменять, к примеру. Исправить дату рождения.

– Чему ты улыбаешься? – с обидой спросил он.

– Своему счастью. Иди, – я слегка подтолкнула его в спину. Он нехотя вылез из машины.

Надеюсь, нас никто не видел. Разговор с его мамой мне еще предстоит, я в этом уверена. Ни одна мать без боя не отдает своего мальчика старухе. О! Она будет грызться за Славика, как волчица! Главное, чтобы он знал, что битва была.

Зебра

Эту главу я хочу посвятить охоте на Зебру. Мне пришлось потрудиться. Сначала я составила тщательный план кампании, потом провела подготовку. Это все равно что минировать поле, на котором должны развернуться боевые действия. То есть я собиралась запустить туда БЧ после того, как заложу последнюю мину. Он будет идти, не подозревая об опасности, а мины начнут под его ногами рваться. Бац – одна! Бац – другая! Третья, четвертая, и – конец. Без БЧ Людмила Ивановна ничто. Скандал с мужем-чиновником ляжет на ее репутацию огромным черным пятном, похожим на грозовую тучу. Молнии, которые будет эта туча метать, Людмилу Ивановну убьют. Фигурально, конечно, но я и не смерти ее хочу. Я хочу, чтобы она освободила мне дорогу.

Итак, Слава предупрежден. Кобрин уже дал нужные показания. Но вы представьте себе масштаб БЧ! Хорошо, что в стране развернулась кампания по борьбе с коррупцией. Это все не случайно, вообще ничего случайно не происходит. Тасуют карточную колоду, вчерашние шестерки могут рвануть в тузы, а тузы оказаться у них в шестерках. Кто-то окажется сверху, кто-то снизу. Снизу, понятно, никто быть не хочет, все сливки сверху плавают. Остальным приходится питаться обезжиренным молоком, а вы попробуйте сесть на диету, после того как привыкли на протяжении многих лет ни в чем себе не отказывать! У БЧ врагов хватает, уверена. Но…

Не так-то просто свалить чиновника, который оброс связями. Следовательно, много знает. Это как карточный домик – выдерни одну карту, обвалится здание. Поэтому никого еще не посадили. Сняли, да. Перевели с одной должности на другую, вывели из-под удара. Но не кинули. Одно дело бизнесмены одиночки, а чиновник – животное стадное, я уже об этом говорила.

И что делать в таком случае? Обратимся к реалиям нашего времени.

На всякого хитреца найдется компромат в Интернете. Раньше носились с бумажками, потом с кассетами, дальше с компакт-дисками, искали способ, как донести до масс разоблачающую информацию. Сейчас это может сделать даже школьник: опозорить ненавистную училку на весь мир. Достаточно положить в карман мобильник и отправиться на моральную экзекуцию. А дальше все эти «в полиции будешь отвечать за порчу школьного имущества, дебил!», «родители твои уроды, и ты урод!», «я тебе твой дневник с двойками в задницу засуну!» и т. д. появится во всех газетах. На первых полосах. Желтая пресса это обожает.

Время такое: каждая семья или отдельно взятая человеческая особь, если она живет одна, отгородилась забором. И вот за этот забор страсть как охота заглянуть. Чтобы сравнить: а у нас так? Вдруг мы чего-то не знаем? Они, вон, вторую квартиру покупают и пятую машину, не иначе как нефть на участке нашли. Буровая под кафелем в полу сортира, а помпа в бачке унитаза. Не говно у них по трубам течет, а черное золото, прямо в цистерны на заправке. А ну-ка мы их сейчас разоблачим. Любительское видео вызывает колоссальный интерес. Давно уже народ понимает, что в рецепте приготовления счастья «от звезды» все ингредиенты лишь «идентичны натуральным». И это уже перестало всех интересовать. Правда жизни настырно лезет на экран, беда в том, что ею пытаются управлять, на ней пытаются заработать, и от этого она становится пародией на правду. А вот в Инет пока верят.

Я уверена, что видео с чиновником, собирающимся дать взятку следователю, чтобы вывести из-под подозрения жену, замешанную в убийстве, будет иметь бешеный успех. А если еще клубнички добавить… Но все надо тщательно подготовить.

За свою долгую преподавательскую жизнь я выкормила немало щенков. У меня огромное потомство, которое разбежалось по разным сферам деятельности. Есть среди моих выкормышей и парочка журналистов. Я предпочитаю мужчин, с ними проще иметь дело. Женская психология – вещь тонкая, основанная целиком на эмоциях, даже при легком давлении можно ожидать взрыва, и бог знает, куда разлетятся осколки. У мужчины же удар целенаправленный, в одну точку, правда, не всегда в болевую. Зато мощный и всегда действенный. А направление можно скорректировать.

Встретились мы, разумеется, в ресторане. Журналисты все свои проблемы решают в ресторанах. Доходы у них скромные по сравнению с людьми, у которых они берут интервью, зато можно на халяву поесть. Их всячески зазывают на разного рода презентации, на «доверительные» беседы, собирают на пресс-конференции, после которых, разумеется, устраивают банкет. Всем известно: чтобы журналист хорошо написал, надо его накормить и напоить. Они не бог весть как одеваются, зато четко знают, где хорошая кухня и каковы на вкус разрекламированные деликатесы. Их ни омарами не удивишь, ни фуа-гра, они все это уже вкусили.

Поэтому я решила не шиковать. Все равно известную писательницу или поп-звезду мне не переплюнуть. Доходы не те. Мне не слава нужна, а дороже нее ничего не стоит. Я же предлагаю сыграть на интерес.

Парень опоздал, но журналисты редко приходят вовремя. Они везде желанные гости, а желанных гостей ждут, пока терпения хватит, и встречают всегда с улыбкой. Вот и я разулыбалась:

– Антоша, привет! Как ты похорошел!

– Здравствуй, радость моя.

Журналисты со всеми на ты. Мужчины зачастую ведут себя как геи, хотя таковыми не являются. Просто образ жизни накладывает отпечаток. Женственным мужчина становится тогда, когда перестает выполнять мужскую работу. Не обязательно махать лопатой, надо просто уметь брать на себя ответственность. Когда пишешь за деньги, ответственность целиком ложится на того, кто платит.

Я с улыбкой смотрела на шелковую рубашку с яркими принтами, волосы, уложенные при помощи геля, на тонкие пальцы, в жизни не державшие ничего тяжелее компьютерной мыши. Старалась не смотреть в глаза: у него был взгляд змеи. Я давно принимаю противоядие, но с рептилиями всегда надо аккуратно.

– Ты все цветешь, – вернул он мне комплимент.

– Что ты будешь пить? Я на машине, поэтому, извини, компанию тебе не составлю.

– А я водочки выпью.

Это я уже уяснила. Помню банкет, куда мы пригласили прессу. Нашему факультету, вновь переименованному и слегка поменявшему профиль, требовалась реклама. И вот они прибыли, многие были нашими же учениками. Телевидение и пресса. Мы накрыли шикарный стол: шампанское, мартини, икорка-балычок. Помню разочарованный возглас:

– А водки что, нет?

Причем они почти не пьянеют. Поэтому я спокойно заказала Антоше водки, под нее хорошо пошла уха по-царски. Он ел, причмокивая.

Я жевала салатный лист и молчала.

– И что у нас случилось? – спросил он, отложив ложку.

– Все прекрасно! – я широко улыбнулась.

– Да? А зачем тогда тебе я?

– Ах, Антон, вы для меня все равно что мои дети! Мои любимые ученики. А ты был любимым, – слегка польстила я.

Он задумался. Мы ждали горячее.

– Я дала тебе рекомендацию, – напомнила я. – Твои первые статьи выходили в журналах, куда их носила я. А помнишь свою курсовую?

– Георгина, я перед тобой в долгу, – развел он руками.

– Пустяки. Я смотрю, твоя карьера затормозилась.

– Да, надо что-то забойное, – поморщился он. – На звезд теперь мало кто реагирует, да и все кто хотел, давно уже разделись.

– Горячая тема – коррупция.

– Скучно.

– Как написать, – загадочно сказала я. – Я постараюсь достать убойное видео. Твой блог популярен. И твоя колонка тоже имеет успех. Давай раскрутим скандал.

– Кого будем валить? – деловито спросил он.

Я назвала фамилию.

– Скучно, – вздохнул он.

– Еще водочки?

– Пожалуй.

Рыбка здесь была хороша. С приправами, в пергаменте, не пересушенная, а, напротив, плавающая в ароматном розовом соку и тающая во рту. Я с удовольствием составила ему компанию. Какое-то время мы молча ели.

– Хорошо, я за это берусь, – кивнул он и попросил кофе. – Порнушки бы добавить.

– Я сделаю все в лучшем виде.

Пока я с трудом представляла себе, как. Но мне нужно заручиться его согласием.

– А как вообще? – Он расслабился и, взяв зубочистку, откинулся на спинку стула.

– Весело! Как и всегда! – рассмеялась я. – Через неделю лечу в Барселону.

– Как тебе удается так выглядеть? – с интересом спросил он.

– Мало еды и много секса, – улыбнулась я.

– Любовники, небось, молодые? – подмигнул он.

– Нет, старые перцы. – Мой голос звенел, как серебряный колокольчик. Отчего бы не пококетничать? – А ты, часом, не гей?

– Сам не знаю, – он тоже рассмеялся. – Но когда смотрю на тебя, понимаю, что нет. Черт, спешу, – он с сожалением посмотрел на часы. Я тут же расслабилась. Приглашения в постель не последует. Повезло. Не то чтобы он мне совсем не нравился, но после родниковой воды из лужи не пьется. Мой львенок чист, как горный ручей, а в этой луже кто только не мочил свои губы. Не исключено, что и мужчины тоже.

– Но мы еще увидимся? – намекнул Антоша.

– Конечно!

– Позвони, как только будет материал. – Он стал деловым, пригладил и без того безупречно лежавшие волосы, залакированные гелем, застегнул на верхнюю пуговицу шелковую рубашку, поцеловал меня в щечку и исчез, оставив мне растерзанный стол и неоплаченный счет. Очаровашка!

Какое забавное и, без сомнения, редкое животное. Я всерьез задумалась: куда же его засунуть? На какую полку? Он по-своему красив, этот избалованный мальчишка, а главное, уверен в своем блестящем журналистском будущем. Я подозреваю, чем это кончится. Он позвездит в блоге, потом на ТВ, в комментариях, предваряющих музыкальный клип или новости из жизни московского зоопарка, будет мечтать о серьезной журналистике и размениваться на мелочи. Вести необременительный образ жизни, к которому уже успел привыкнуть, в общем, порхать. И в один прекрасный момент протрезвеет и увидит в зеркале отвисший живот, морщинистый лоб и седые виски. А еще мешки под глазами, все, что осталось от бурных ночей в модных клубах. И поймет, что все прошло, а, главное, мимо. Ему бы остановиться. Но зачем? Это и в самом деле необременительная и не такая уж плохая жизнь, о которой мечтают многие. Пустая, да. Но пустое ведро нести легче. И никто не подойдет, напиться не попросит. Все ведь знают, что там воды ни капли.

Я попросила счет. Мне надо обернуться за неделю. Предстоит нелегкая поездка. Саша сказал, что это будет чудесная неделя. Он готовит мне сюрприз. Ох, подозреваю я, что это за сюрприз! Вся надежда на львенка. Он меня вытащит.

Надо рискнуть. Я уже приняла решение: еду!

За что ты так со мной, Сашенька?!

На следующий день я заложила еще одну мину. Позвонила Гаврилковой.

– Как дела, Алина?

Мы уже на ты. Она зовет меня Инной.

– Завтра возвращаюсь.

– Да? А я улетаю. Командировка в Барселону.

– Хорошо живут доктора наук!

– Неплохо. – Я не стала говорить, с кем еду. Минер – профессия опасная. От неосторожного обращения может рвануть прямо в руках, и тогда все, смерть. – Я вот зачем звоню… Вопрос о назначении Людмилы Ивановны и. о. ректора почти решен. Ты ей уже не сможешь помешать.

– Стерва! – Она даже зубами заскрипела.

– Мне придется положить на стол заявление об увольнении, – пошла я ва-банк.

– Думаешь, она догадывается, что мы подруги?

– Разведка, небось, донесла. Неужели мы ей не отомстим?

– А как?

– Слушай, у тебя есть связи в ФСБ? Ты же была замужем за олигархом! Наверняка имеются полезные знакомства. Вы не раз в Куршавеле отдыхали, да и на Лазурном Берегу небось непростые у вас соседи.

– Надо подумать… А что мы ей предъявим? Это же серьезно… ФСБ…

– Мы ее подставим. Я скажу, что она решила дать Глебову взятку. Спровоцирую ситуацию. Но ты оцениваешь масштаб фигуры ее мужа!

– Да, его так просто не свалишь… Надо подумать.

– Ты поищи контакт. А я поищу компромат. Потребуется – состряпаю.

– И ты пойдешь на это ради меня?!

– Меня ведь тоже обидели. Она уже ходит по институту, как королева! Здоровается свысока. Если вообще здоровается.

– При ее-то карликовом росте! – презрительно сказала высокая, как каланча, Алина Евгеньевна.

– Нет, ты подумай! Она себе такое позволяет…

Мы перешли к сплетням. Отлученная от двора Гаврилкова мечтала если не вернуться, то хотя бы свергнуть ту, что заняла ее место. Кто угодно, только не Людмила Ивановна! На это и была моя ставка.

– Я улетаю в конце недели, – сообщила я напоследок. – Так что мы пересечемся.

– Да, обязательно надо встретиться.

– Думаю, нам к тому времени будет, что обсудить.

– Целую тебя, дорогая!

– И я тебя. Пока!

Итак, что дальше? Мины заложены, теперь нужно искать повод встретиться с БЧ. Когда не знаешь, что делать, не делай ничего. И Его Величество Случай обязательно появится. Есть торопыги, которые форсируют события. И напрасно. Всегда следует ждать подсказки.

У меня была всего неделя, но я постаралась взять себя в руки, хотя прекрасно понимала: если я хочу выжить, мне надо провернуть это дельце до отъезда в Барселону. И на несколько дней исчезнуть из столицы. И из страны. Желательно еще, чтобы роуминг «слетел». Несколько раз моя рука тянулась к телефону, и я с огромным трудом себя сдерживала.

А в воскресенье вечером меня ждал сюрприз. Точнее, два сюрприза. Первый позвонил в дверь. Когда я открыла, на пороге стоял львенок. Странным было не это, я его ждала, я ждала его всегда, даже сейчас, когда солнце уже село, но в его руке был чемодан!

– Я пришел к тебе жить! – торжественно сообщил он и переступил порог.

«Дело серьезно», – подумала я, закрывая за ним дверь.

– Я ей все сказал.

– Кому ей?

– Маме.

– Тебе девушка не понравилась?

– Отчего же? Понравилась, но я тебя люблю!

Замечательно! Я еще могу конкурировать с двадцатилетней девчонкой!

– И что конкретно ты матери сказал? – спросила я, ставя в микроволновку мясное рагу. Мама Славу не покормила.

– Заявил, что у меня есть женщина. Она, правда, старше…

– Разницу в возрасте не озвучил?

– Пока нет. С нее довольно и этого.

– Чем занимается твоя мама?

– Она учительница.

– А сколько ей лет, если не секрет?

– Ну какое это имеет значение? – отвел он глаза.

– Она, часом, не моложе меня? – задала я наводящий вопрос. Есть ведь женщины, которые рожают, едва достигнув совершеннолетия. А то и раньше.

– Что ты! Конечно, нет! Ей сорок семь!

– Чудненько. На год старше меня. Я могу звать ее «мамой». Ну, садись за стол.

– А может?.. – Он указал глазами на дверь в спальню.

– Значит, картошку ты не копал, – усмехнулась я. – Энергии полно.

– Да какая там картошка! Я жарил шашлыки! А потом приехали эти… Ну, знакомые. Я сначала ничего не понял…

– Несмотря на то что я тебя предупреждала…

– Нет, она, конечно, ничего… Даже симпатичная. Но что мне с ней делать?

– То же, что и со мной, – теперь уже я указала взглядом на дверь в спальню.

– Скажешь тоже!

Раздался противный писк. Микроволновка сообщала, что ужин готов. Я все еще раздумывала: как мне с честью выйти из этой, прямо скажем, непростой ситуации? Львенок в это время пошел мыть руки.

«Ладно, пусть пока поживет…» – решила я. Еще месяц-два, и все закончится. Он сам меня бросит, узнав правду. ОН должен меня бросить, не Я его.

Пока он ел, зазвонил телефон. И вот это был подарок так подарок! Звонила Людмила Ивановна.

– Георгина, вы не могли бы ко мне приехать? По делам профкома.

– К вам – это куда?

– К нам на дачу.

«Дачей» она, видимо, называет свое загородное поместье. Официально семья БЧ проживает в «сталинке», в Центральном округе. БЧ – чиновник второго эшелона, если и мелькает на экране, то в массовке, его лицо, хоть и значительное, но не портретное. Поэтому элитное жилье за государственный счет ему не положено. Поскольку статус чиновника определяется квадратными метрами его квартиры, БЧ имеет не иначе как пентхаус. По бумагам он гол как сокол. Теперь же все обязаны подавать декларацию о доходах. Квартира оформлена на жену, загородная резиденция – на тещу. Не знаю, почем БЧ покупал элитные сотки, но за квадратный метр престижной «сталинки» отвалил аж полторы тысячи долларов! Людмила Ивановна мне как-то проговорилась. Кто знает московские цены, это копейки. Столько стоит панель класса эконом, и то в области. И не в самом ближайшем Подмосковье. Это то же самое, что осетрина в госдумовской «столовке» по цене копченой скумбрии. Но со вторичкой такие фокусы проходят. Не может же государственный человек с официальной зарплатой, ну, скажем, тысяч сто в месяц, купить квартиру в Москве за пять миллионов долларов. Даже если его жена бессменный лидер университетского профкома. Поэтому в ход идут «чудеса», которые легко творят кудесники-риелторы. Дом, разумеется, под усиленной охраной, квартира под ударной сигнализацией. Я не прочь там побывать, чтобы увидеть, как живут эти слуги народные. Попробуйте найти ролик в Инете или хотя бы фотографии! Одни только слухи и догадки. Государство свято хранит тайну своих государственных мужей. Вот это забор так забор! К Абрамовичу на яхту проще проникнуть.

Но меня приглашают за город. Что тоже неплохо.

– Вы завтра располагаете временем, Георгина?

Учебный год еще не начался, так что времени у меня сколько угодно, и Людмила Ивановна прекрасно это знает. Ей тоже не терпится провернуть дельце как можно скорее.

– Для вас у меня всегда найдется время.

– Вот и замечательно! Мне необходимо дать вам ряд важных поручений. По профсоюзной линии.

И она вкратце рассказала, как ехать. После чего мы распрощались.

Сердце мое подпрыгнуло от радости. Неужели? Неужели БЧ решил разрулить проблему с несговорчивым следователем Глебовым посредством МЕНЯ? То есть это Я должна буду передать Славику деньги! Я чуть не расхохоталась.

Давясь от смеха, я пошла на кухню.

– Что случилось? – спросил львенок, перестав на минуту жевать. – С кем ты разговаривала?

– Не поверишь. С Людмилой Ивановной.

– Че ей надо?

Он так и сказал: че.

– Ты хорошенько ее прижал?

– Спрашиваешь!

В иные времена БЧ раздавил бы моего львенка, как клопа. Но этот год особенный. Он выборный. И народ жаждет крови. Когда же полетят высокие головы? Я все время вспоминаю, как в петровские времена с кремлевского крыльца на копья разгневанным стрельцам кидали бояр. И даже людей царской крови:

– Нате, подавитесь!

Растерзав вельможу, виновного лишь в том, что сегодня он оказался крайним, толпа успокаивалась и расходилась. И все шло по-старому. Вот чтобы все встало на нужные рельсы, надо кого-то скормить толпе. БЧ фигура не масштабная, но вполне аппетитная. Его свержение займет толпу на какое-то время, а время, как известно, деньги.

– Слава, ты можешь повесить на меня видеокамеру?

– В смысле зачем?

– Я хочу записать все, что он мне будет говорить. БЧ. И заснять его виллу. Но надо обставить все так, что я тут ни при чем, понимаешь?

– Нет.

– Допустим, ты оказался очень умным и проницательным. Поэтому организовал за мной слежку. Меня пасут, понимаешь?

– А зачем?

– Затем, что на меня навесили жучка и прослушивают мою машину и мой мобильник. Я под колпаком, понимаешь? Но не догадываюсь об этом.

– И зачем тебе это надо?

– Потому что он будет мстить. Во всяком случае, захочет узнать, чьих рук это дело? Я собираюсь устроить грандиозное шоу. И остаться при этом с Людмилой Ивановной в хороших отношениях.

– Ну ты даешь! – присвистнул он. – Я, конечно, сделаю все, что ты хочешь, но… Хрен у тебя получится!

– Ты недооцениваешь мои таланты, – нежно посмотрела на него я. Пора было переходить в горизонталь.

Мой «образец честности, порядочности и принципиальности», не человек – кристалл, Ярослав Борисович Глебов нуждался в женской ласке. Я должна вдохновить его на подвиг. На честность и принципиальность.

Мы провели прекрасную ночь, во время которой трижды обменялись клятвами верности. Я была на высоте, хотя время от времени оказывалась внизу. Он стонал и плакал, а я осушала губами его слезы и пот. Все было прекрасно, да иначе и быть не могло. Любовь – моя вторая профессия. Любовь незаконная, потому не имеющая границ, презирающая условности и не знающая запретов. Вот как пафосно я об этом говорю, когда собираюсь свалить масштабную фигуру типа БЧ. Мои мысли в этот момент такие же величественные, как и цели.

А на следующий день я сидела в машине, одетая в очаровательный шифоновый топ ярко-синего цвета, украшенный огромным золотым цветком. В этом цветке и была спрятана камера. За сутки мой стремительный львенок организовал мне «колпак». Я с улыбкой смотрела, как за мной едет неприметная иномарка; надеясь, что у них хватит сообразительности километра за два от резиденции БЧ оставить меня одну.

Все прошло как по маслу.

Меня не сразу, но впустили. Повторяю, заборы здесь такие, что позавидовали бы имперские города, подвергавшиеся осаде варваров. Повсюду видеокамеры, невидимая охрана, да и видимая тоже, всяческие меры предосторожности, злые собаки. Обширная и постоянно растущая популяция российских чиновников селится общинами в привычных местах обитания. Это закрытая каста, каста небожителей, и социальный лифт на небеса заблокирован намертво. Официально он есть, но не работает. Хотя соответствующей таблички не висит. Связь с дежурным лифтером односторонняя. Он нас слышит, но наверх сигнал не идет. Ответа можно ждать вечность.

Сегодня мне повезло. В динамике раздалось:

– Проезжайте.

Меня внимательно осмотрели невидимые стражи, но пропустили. Видимо, я в особом списке. Вот повезло! У БЧ и в мыслях нет, что под его масштабную личность делают подкоп. Кто? Какой-то щенок из Следственного комитета? Ему просто надо кинуть кость, и он заткнется. Не обязательно даже, чтобы на ней было мясо. БЧ не мог верно оценить мои активы. Пронырливого журналиста и обиженную Алину Евгеньевну. Без ФСБ мы бы не сдвинулись с мертвой точки.

Итак, я ехала. Ехала, ехала… ну, вы представляете. Несколько гектаров элитных угодий, и посреди – дворец! Записанный на тещу. Пенсионеры у нас страсть как богаты. Во Франции вы подобных дворцов не найдете. Во всяком случае, не в таком количестве. А здесь через каждые пару километров – дворец! Не дворец, так замок. С башенками, с крепостными стенами и рвом. Богатство чиновников прямо пропорционально нищете простого народа. Глядя на эти дворцы, надо заливаться горючими слезами. Вот они где, газопроводы в отдаленные села, дороги российской глубинки, достойные пособия многодетным матерям…

И все это принадлежит семье из четырех человек! У Людмилы Ивановны пока еще нет внуков. Ее старшей дочери двадцать девять лет, и она по европейской моде не торопится рожать. Вот что значит получить образование за границей! Младшенький тоже там, то ли в Лондоне, то ли в Швейцарии. И сейчас, скорее всего, совершает круиз с заходом на Сардинию. С этой стороны Людмиле Ивановне следует ожидать скорее венерических заболеваний, чем внуков.

Ах, да! Я забыла тещу БЧ! Она пятый член семьи. Я с удивлением узнала, что мама живет в отдельном домике. «Домик» выглядел как вилла бизнесмена средней руки. Хорошенький такой особнячок.

– Там живет моя мама, – махнула рукой Людмила Ивановна, которая встретила меня где-то на середине пути. Она как раз совершала прогулку, осматривая владения. Погода стояла чудесная, в меру тепло, и небо ласковое, без единого облачка.

Сам БЧ играл в гольф. Поле было так себе, небольшое. Видимо, тренировочное, чтобы не потерять форму. Я подумала, что скоро на этом месте будет более демократичный корт для бадминтона, а зимой каток. Пора бросать эти буржуйские привычки и становиться ближе к простому народу. А народ любит гонять ракетками воланчик через сетку. И в шахматы не прочь сыграть. А этот ваш гольф – пережитки прошлого.

Я обрадовалась тому, что камера это снимает. Для чиновника важно быть в теме. Он должен любить то, что любит его босс. Если завтра первые лица страны начнут прыгать через скакалку, вторые лица приложат максимум усилий, чтобы сей вид спорта ввели в программу Олимпийских игр.

– Леша, к нам гости! – крикнула Людмила Ивановна, не решаясь ступить на безупречный зеленый газон. Я поняла, что БЧ она побаивается. Он хозяин положения, хоть и верный, но требовательный муж. В этой семье царит домострой.

Супруг в последний раз махнул клюшкой и, запулив мяч в зеленые заросли, нехотя ее отложил. В гольфе он явно делал успехи: клюшки были выбраны со знанием дела, и мячи настоящие. Я ожидала, что меня хотя бы покормят перед тем, как дать инструкции.

Разговор произошел в электромобиле, в котором усталый потный БЧ ехал к своему дворцу. Ну и я заодно.

– Что там у вас э-э-э…

– Георгина. Георгиевна, – тихо добавила я, стараясь реже дышать. От БЧ разило потом, но он, видимо, считал, что его пот священен.

– Что за имя? – БЧ посмотрел на меня так, будто я виновата в том, что еще до рождения не проинструктировала своих родителей: непонятные имена давать нельзя!

– Можно просто: Инна.

– Тоже не по-русски, – поморщился он, – ну да ладно. Так что там у вас… Инна?

– У меня ничего. Я работаю с вашей женой…

– Ах, да! Этот следователь… – он щелкнул пальцами.

– Глебов, – подсказала я.

– Ну да. Чего он хочет?

– Да кто его знает.

– Чего выдумал, щенок. Моя жена кого-то там убила!

– Ректора.

– Это дела не меняет.

– Курбатов ей отказал.

– Что-о-о?! – взревел БЧ, как поднятый из берлоги медведь.

ЕГО жене кто-то отказал!

– А разве она вам не говорила?

– Люся сказала, что все в порядке. Не сегодня-завтра ее назначат и. о., – в его голосе звучало откровенное раздражение.

БЧ не терпел, когда ему прекословили. Всякий, кто удостаивался его аудиенции, должен все это время провести, согнувшись в почтительном поклоне, и на все вопросы отвечать только «да»:

– Да, я с вами целиком и полностью согласен, Алексей Семенович.

Я так и сказала:

– Ученый совет целиком и полностью поддерживает кандидатуру уважаемой Людмилы Ивановны.

– Так за чем же дело стало? – спросил он, все больше раздражаясь.

– Против нее дали показания, – пролепетала я.

– Кто, вы? – меня пригвоздили взглядом. Глаза у БЧ водянистые, но он смотрел так, что ноги стыли. Вода оказалась ледяной.

– Как я могла? У меня кто-то украл пистолет, и Глебов во что бы то ни стало хочет доказать, что это сделала ваша жена!

– Щенок!

– Он еще молодой, неопытный.

– Драть таких надо.

Мы остановились. На крыльце появилась прислуга и замерла в почтительном отдалении.

– Ты вот что, – поморщился БЧ. – Уладь как-нибудь это дело.

– Как?

– Что там он хочет? Новую должность?

– Он служит в Следственном комитете. Если это в вашей компетенции…

– В том-то и дело, что не в моей! – зло сказал БЧ. – Совсем они там оборзели! Громкие коррупционные скандалы им, видишь ли, нужны! Посадки! Сами как будто не берут! Нет у нас, говорят, неприкасаемых! Хари-то наели, в экран уже не влезают! На что? На зарплату свою жалкую? Раньше-то сговорчивые были! А теперь: посадки! Сами у меня сядут!

Это было так классно, что я замерла. Только бы его не спугнуть!

– Взятки, взятки… Какие такие взятки? Где вы здесь видели взятки? – БЧ обвел глазами поместье. – Ты вот что… Дай ему денег.

– Почему я?

– А кто? Люся тебе передаст конверт. Иди к нему и отдай. – БЧ говорил приказным тоном. – И пусть заткнется. Я слышал, у него свадьба на носу. Так вот: я хочу, чтобы моей жене никаких повесток больше не присылали. Я честный человек, поэтому она туда ходит. Пусть все видят, как я соблюдаю закон. – Я развернулась всем корпусом, чтобы эти слова легли на вид обширного поместья с бассейнами и фонтанами.

Просто блеск!

БЧ тяжело спрыгнул на землю, а проще говоря, свалился кулем, давая понять, что аудиенция окончена. И даже не спросил, зачем это мне надо? Я не услышала и традиционного «до свиданья». Он просто ушел. Взойдя на крыльцо, принял из рук прислуги белоснежное махровое полотенце и, вытирая бычью шею, скрылся в дверях. Меня в дом не пригласили.

А ведь я на минуточку доктор наук, профессор. Не последний человек. Но я для него – быдло. Для него и долларовый миллионер быдло, потому что его могут на саммит не пустить, билетом на открытие Большого театра не одарить. И те, кто поет и танцует на сцене этого театра, – так, обслуга. Та, что на крыльце, подает махровое полотенце, а балерун с балериной подают искусство, духовную, так сказать, пищу. Непонятно, для чего это надо, но положено. Так же как персональный автомобиль и безлимитный тариф. Ни за какие деньги нельзя купить благосклонность власти. И ни за какие иные заслуги, кроме тех, что отметили на государственной службе.

Но я умею терпеть. И не такие головы летели. Хрущев рулил огромной страной, а потом овощи на даче выращивал, как простой пенсионер. Другой пасекой заведует после того, как был хозяином целого мира. Потому что Москва – это не просто город. И даже не государство. Она богаче иного государства. Это средоточие гигантских денег, огромных возможностей, нечеловеческих страстей. Это маленькая вселенная, черная дыра, где можно спрятать что угодно и в каких угодно количествах. Господи, на каком-то озеленении миллиарды воруют! На, простите меня, цветочках! Что уж говорить о земле, на которой они растут!

Обратно я шла пешком. Машина осталась там, где осталась Людмила Ивановна: у поля для гольфа. Когда я дошла до нее, под навесом оказался накрыт стол. Это было укрытие от солнца для уставших игроков. Хозяйка милостиво составила мне компанию.

– Правда, погода сегодня чудесная? – спросила она, уписывая шашлык.

Я так и не поняла, откуда он взялся? Запаха дыма я не почувствовала и вообще каких-либо приготовлений к барбекю не заметила.

– Люблю покушать! – с чувством воскликнула Людмила Ивановна, выпивая рюмочку беленькой. – Разве еда – это не великолепно? А вы, Георгина, как я погляжу, на диете, – она с сомнением оглядела мою тощую фигуру.

– У меня такая конституция.

– Вот и плохо! Очень плохо! Женщина должна быть в теле!

– Так уж получилось…

– Каждому свое, – наставительно произнесла она, потянувшись к графинчику с прозрачной как слеза жидкостью.

Она искренне радовалась жизни. Прекрасной погоде, ароматному, хорошо прожаренному шашлыку, своему здоровому желудку. Она, как корова элитной породы, паслась на этой зеленой травке под голубым небом, считая, что все, что происходит, в порядке вещей. Каждому свое.

– Почему же все-таки он вам отказал? – задумчиво спросила я, видя, что она разомлела.

– Кто отказал? – кусок мяса замер у самого рта.

– Курбатов.

– Он за это поплатился, – зло сказала Людмила Ивановна, и мне вдруг стало так легко! Ничего не придется делать, надо просто молчать, время от времени вставляя нужные реплики.

– Теперь дорога вам открыта.

– Я всегда получаю то, что хочу! – надменно заявила корова, пардон, зебра. Она была в белом, но за рыжеватую прядь волос каким-то чудом зацепился кокетливый черный бантик.

– Да, вы очень удачно вышли замуж, – сказала я, глядя на этот бантик. У нее абсолютно нет вкуса. Каждому свое. – Наверное, и в молодости были редкой красавицей. Хотя вы и сейчас молодая красивая женщина.

– Да, это так. А уж как хороша я была, когда познакомилась с Лешей! Я в Сибири родилась. И Леша сибиряк. Ухаживал он за мной долго, сначала вообще встречались только в присутствии родителей. Тогда времена были другие. Никакого секса, – произнесла она презрительно, через «е». Именно «секс», а не «сэкс». – Какая же это мерзость!

Я не мешала ее откровениям. Интересно, а как с сексом у БЧ? Попробовать, что ли, его на зуб?

Но, приглядевшись внимательно к Людмиле Ивановне, я обнаружила ее удивительное сходство с супругом. Они похожи, как брат и сестра. Даже глаза одинакового цвета, водянистые. Только в ее взгляде ледяную корку растопили две рюмочки беленькой, водичка слегка потеплела, как-никак, сорок градусов, но соваться туда все равно не следует.

Он ведь тоже не просто живет. И даже не пасется. Он вкушает. Человеку хочется хотя бы время от времени получать от жизни удовольствия, иначе все не имеет смысла. Пахота, нервы, потраченные в пробках, нудное выстраивание взаимоотношений. Поэтому для каждого накрыт стол, а на нем расставлены удовольствия. Расслабиться, отдохнуть, слегка перекусить, а порою наесться до отвала. Самое дешевое и доступное удовольствие – секс. Было бы здоровье. Поэтому секс – главное удовольствие для бедных. Основное блюдо в меню. У некоторых на столе вообще одна-единственная миска, зато большая. А у БЧ стол ломится. Там тебе и гольф, и куча бассейнов, открытых и закрытых, вкусная еда, дорогие напитки, хорошие машины, это из того, что под боком. Спецпропуск. Удовольствие? А как же! Быдло стоит, а ты едешь. Да что там! Мчишься! Менты честь отдают, быдло плюется и посылает вслед проклятья. А сделать ничего не может. Чувствовать себя избранным – это ни с чем не сравнимое удовольствие. Чуть дальше – путешествие на Мальдивы, причем не меньше чем бизнес-классом, а то и на частном самолете, вип-зал в аэропорту, персональная доставка к трапу, для развлечения командировка в Аргентину или в какую-нибудь Бразилию. Опера или балет – удовольствие для него, конечно, сомнительное, зато элитное, для избранных. Там все элитное, каждая тарелка – эксклюзив. Из чистого золота. Инкрустированная бриллиантами. И где-то на самом краешке этого стола, накрытого белоснежной накрахмаленной скатертью, примостилась маленькая мисочка, на которой написано: «секс». Ее еще надо отыскать. Где она там?

Это блюдо должно быть приготовлено по-особому, чтобы БЧ соизволил его откушать. Такая, как сейчас, я его вряд ли заинтересую. Он даже посмотрел на меня не как на женщину, а просто как на муравья, который должен притащить очередное бревно для дворцовых стен его собственного величия. Потому оставим эту мысль. Влюбить в себя БЧ дело долгое и кропотливое, а времени кашеварить у меня сейчас нет. Совсем нет. Хотя рецептик имеется. И острый соус. Оставим на случай, если основной план провалится.

Я слушаю Людмилу Ивановну так, как умею слушать только я. Потому что собираю коллекцию. А коллекционеры – народ особенный. Они фанаты. У них глаза горят, когда они видят редчайший экземпляр, и слюнки текут. Я слушаю ее, не отрывая от губ стакана с ледяной минералкой, дополняя впечатления роскошными видами поместья.

В моей коллекции эта пара заняла почетное место на полке с двуглавым орлом. Государственные люди. Особая категория граждан. Библиотека не может быть полной без собрания сочинений классиков марксизма-ленинизма или экземпляра той же Конституции. Все это отчаянно скучно, зато необходимо. С содержанием этой полки тоже надо ознакомиться, иначе какая-то часть знаний ускользнет.

– …и вот тогда наконец Лешу перевели в Москву! Мы все это честно заработали. – Она обвела слегка затуманенным взглядом зеленую лужайку и уперлась в увенчанный башнями замок. Кусок голубого неба, насаженный на вилку острых зубцов, выглядел так аппетитно, что она невольно облизнула губы.

– Муж вас, должно быть, безумно любит, – улыбнулась я.

– Это да, – оживилась Людмила Ивановна. – Мы вот уже тридцать лет счастливы в браке. Поэтому я не хочу его расстраивать.

– Скажите, а что бы вы делали, если бы Курбатов остался жив? Как бы вы объяснили мужу, что ректором станет Гаврилкова?

Она слегка смешалась.

– Я бы, конечно, ему сообщила…

– А как Курбатов это обставил? То есть какие обороты речи использовал, объясняя свой отказ?

– Сказал, что время сейчас такое. Надо переждать.

– Вот как?

– Еще, мол, будут глобальные перестановки, ротация кадров, ничто не окончательно.

– То есть он пообещал вам должность ректора во вторую очередь. Оставил, так сказать, в резерве.

– Что значит во вторую очередь?! – вспыхнула она. – Я бы этого все равно так не оставила! В конце концов, он не пуп земли! Есть Ученый совет, есть вы. Есть коллектив, который был против Гаврилковой.

– Вы пошли бы на Курбатова войной? Несмотря на высокий пост, который он к тому времени занял бы?

– Но ведь мне не пришлось этого делать? – Она вмиг протрезвела. Я забыла, с кем имею дело. А зря. Меня мгновенно поставили на место.

– Да, все сложилось как нельзя лучше. Не считая того, что за убийство Курбатова кто-то сядет. – Я сделала вид, что смешалась.

– Ну, это уже не моя забота.

– А чья?

– Ваша.

И эта собирается меня слить. Неужели купюры меченые? Взятку припишут мне. И обстоятельства соответствующие. Меня подозревают в убийстве, и я хочу отмазаться при помощи взятки. Я сажусь за решетку, а Людмила Ивановна на место ректора. Слава богу, она не знает, что я надела на львенка ошейник с коротким поводком и весь наш разговор пишется на камеру.

– Давайте деньги.

– Документы, которые вам необходимо подписать, уже лежат в машине. Уходя, вы забыли ее закрыть, Георгина. Все правильно: здесь она находится в полной безопасности.

А Людмила Ивановна оказалась умнее мужа. Конверт с деньгами уже в машине. Я и в самом деле просто захлопнула дверцу. Теперь вся моя надежда была на Алину Евгеньевну. И на львенка.

– Конверт в бардачке – сказала я ему, очутившись на безопасном расстоянии от поместья БЧ. Львенок ждал меня на шоссе в служебной машине. – Конверт в бардачке, – повторила я и добавила: – Я к нему даже не прикасалась.

– Молодец!

Под прицелом видеокамер и в присутствии понятых деньги изъяли из моей машины. Мы со львенком разыграли маленький спектакль. Это был почти боевик. Как меня останавливали гаишники, прижимая к обочине, как я выходила из машины с поднятыми руками – все это снимал оператор с таким старанием, будто собирался получить «Оскар».

– Удастся нам ее посадить на убийство? – спросила я.

– Нет, – покачал головой львенок. – Руслан Борисович Удоев, кандидат от министерства, показал, что, когда он приехал, Курбатов встретил его на пороге, живехонек и здоровехонек. Это было уже после того, как уехал Кобрин.

– А она не могла вернуться? У нее ведь имелся мотив!

– Нет, – повторил львенок и виновато прижал ушки. – Хронометраж не сходится. Она приехала домой вовремя. В тот вечер не было пробок. После нее у Курбатова побывали еще двое. Это около часа, понимаешь? Ее приезд зафиксировали видеокамеры. Она не возвращалась.

– Что ж… – я от досады закусила губу. – Хотя бы уберем ее из списка претендентов на должность ректора.

– А что ты собираешься делать дальше? Гера, твое положение почти безнадежно. – Он впервые назвал меня Герой, и я поняла, что дело серьезно.

– У нас осталось еще двое.

– С Кобриным уже не получится.

– А если тот второй свидетель врет? Если доказать, что он врет?

– Хочешь, чтобы человек признался, что вошел и увидел труп? Чтобы на него потом этот труп повесили?

– Почему на него? На Кобрина.

– Хорошо, я попробую. А пока доведем до логического конца этот цирк.

– Аттракцион со взяткой?

– Именно.

Он взрослел на глазах. Мне уже хотелось за него замуж, а это чувство опасное. Еще никогда мои отношения с мужчинами не заходили так далеко, чтобы в моей ванной появлялась опасная бритва. Хотя я тут же подарила львенку электрическую. Но он по-прежнему брился станком, и мне становилось все тревожнее и тревожнее.

Потому что мне начал названивать Кобрин.

– С нетерпением жду нашей встречи, Герочка, – ворковал он в телефонную трубку, и если это происходило вечером, я запиралась в ванной.

– Георгинчик, с тобой все в порядке? – стучал в дверь Слава, который, как оказалось, не выносил моего долгого отсутствия. Он хотел видеть меня ежеминутно, да что там! Ежесекундно! Он постоянно меня касался, словно проверял: существую ли я? Никуда не делась?

Иногда мне и в самом деле хотелось стать невидимкой. Стать облаком, чтобы его руки хватали воздух. Потому что этими прикосновениями он связывал меня намертво. Меня с собой. Плел сеть, в которой я барахталась, как пойманная птица. А ведь я собиралась ему изменить. Неужели я могу провести несколько дней в Барселоне со своим любовником, пусть и бывшим, в одном номере, ложась вечерами в одну с ним постель, и остаться при этом невинной? И как я это объясню Саше? Он-то не знает, что бывший. А узнав, не возьмет подушку, чтобы уйти досыпать на диван. Только не он.

– Игорь Абрамович, меня посылают в командировку, – нежно говорила я в трубку, прислушиваясь: а как там львенок? – Так что учебный год вы начнете без меня.

– Как в командировку? В какую командировку? – заволновался Кобрин.

– Георгинчик, с тобой все в порядке? – стучал в дверь Слава.

– Абсолютно! – кричала я, прикрывая рукой трубку.

– Ты в ванне? – плотоядно спрашивал Кобрин. – Я слышу, как льется вода.

– Да, я принимаю ванну. На мне лишь пена и ничего больше.

– О-о-о… – стонал он сладострастно. – Когда же, ну когда же ты будешь моей?

– Как только прилечу из Барселоны, мы увидимся.

– Но почему не раньше?

«Если львенок его не посадит, мне конец!» И как объяснить пистолет, из которого Кобрин якобы убил Курбатова? Каким образом оружие, принадлежащее мне, оказалось у Игоря Абрамовича? Если только сказать, что мы стали женихом и невестой на два месяца раньше, чем это произошло на самом деле, и Кобрин заезжал ко мне на дачу ознакомиться с моим имуществом, которое со временем должно стать нашим общим. Господи, как все запуталось!

Я выходила из ванной и попадала прямо в объятия к Славе, который все это время стоял под дверью. И махровое полотенце, в которое я пыталась завернуться, тут же падало на пол. Вот кто еще не научился утолять голод изысканно! То есть слушать оперу и ходить на балет. Я могла бы заставить стол удовольствий роскошными яствами, а он жадно искал глазами ту маленькую миску, которую я старательно отодвигала на самый край. Я кормила его в дорогих ресторанах и пыталась водить в бутики. Я возила его на хорошей машине с бешеной скоростью, пару раз затащила в казино. Описывала в красках дальние страны, белоснежный песок на пляжах и бирюзовую воду в морях, райские острова, где берег усеян кокосовыми орехами, которые нехотя лижет коварная океанская волна, словно приглядываясь к добыче перед тем, как накинуться и утопить. Я обещала ему опасность и райское наслаждение, море впечатлений и целую гамму вкусовых ощущений на пять октав, от басового мяса с кровью до нежнейшего лобстера на гриле. А он, как ребенок, у которого отбирают конфету, каждый вечер умоляюще заглядывал мне в глаза:

– А что, любви не будет?

Он никогда не говорил «секс», он говорил «любовь». Это-то меня и пугало. Бесполезно оттаскивать львенка от этой миски, лучше уж подливать туда молока. Тем более что мне и самой это нравилось. Мой аппетит только разгорался. Я делала из него великолепного любовника с таким вдохновением, с каким не писала докторскую диссертацию, а я ведь очень люблю свою работу. Но я выполняла ее не так старательно, как раздвигала ноги, когда Слава на меня набрасывался. Это было что-то ужасное и одновременно прекрасное. Даже когда мы, объевшиеся ласками, так что уже не лезло, лежали на влажных простынях, и по всему моему телу разливалось тепло, а в матке, как в Космосе, царила невесомость, его рука все равно тянулась к моей груди. И мне становилось страшно. Потому что я знала, что этому скоро придет конец.

И еще я собираюсь ему изменить.

Но вернемся к нашему делу. До отъезда оставалось три дня, когда я встретилась с Алиной. Я уж перестану величать ее Евгеньевной. Смешно, но мы и в самом деле подружились. И такой близкой подруги у меня не было потом долго. Она безоговорочно уступила мне первенство, потому что я, как никто другой, умела плести интриги.

Алина меня порадовала.

– У моей хорошей знакомой муж – медиа-магнат.

– Вот это знакомая! – присвистнула я.

– Если хочешь, мы снимем сюжет о том, как живут большие чиновники.

– А у меня есть талантливый парнишка, который рвется к славе.

Антоша, если честно, отнесся к снятому мною ролику без особого энтузиазма. С досадой спросил:

– А где же клубничка?

И обещал подумать, вместо того чтобы тут же кинуться в бой. Но появившийся на сцене персонаж, подвизающийся в амплуа «медиа-магнат», сделал скучнейшую пьесу чрезвычайно интересной. Большие бизнесмены ненавидят больших чиновников. За то, что ответственности на них лежит меньше, а хапают они больше, за то, что живут на налоги, которые с бизнесменов же сдирают, за дикий рынок вместо цивилизованного, за неработающие законы, за рейдерство, которое закрепилось нынче исключительно за государственными людьми. Цивилизованный грабеж, обставленный, как полагается, по закону. С судом и все такое прочее. Суд даже может вынести цивилизованное решение в пользу обиженного. Только собственность уже из рук уплыла. Продана с молотка, а денежки канули в черную дыру какого-нибудь оффшора.

Поэтому медиа-магнат охотно согласился скомпрометировать БЧ, тем более что тот подставился. Алина развила бешеную энергию, подключив все свои связи. И вышла на сотрудника ФСБ, далеко не последнего человека в этой организации. Я радовалась, как ребенок, глядя на то, с каким энтузиазмом Алина топит Людмилу Ивановну. Утолять месть куда слаще, чем утолять голод. Сердце гораздо ненасытнее желудка, если ему нанесли рану, оно может помнить об этом всю жизнь и кормить свою ненависть с упорством, достойным строителя египетских пирамид. Глыба громоздилась на глыбу, и тащили мы их с Алиной, задыхаясь от неимоверных усилий. Да еще ощущая голыми пятками лезвие ножа. Но оно того стоило. От ненависти Алина даже помолодела и похорошела.

В конце концов я представила ей Антошу. Они друг другу сразу понравились. Алина явно скучала, а он сто процентов засиделся в мальчиках. Я уже поняла, что они поладят. Когда мы вкратце обрисовали Антоше ситуацию, его глаза загорелись.

– Это же серьезная журналистика! – с энтузиазмом произнес он. – И канал оппозиционный. Сейчас модно ругать власть. Я – со всем моим удовольствием!

Как-то в жилу пришлось. Народ затосковал, а тут ему выдали сюжет. Показали поле для гольфа, бассейны с цветными фонтанами, замок с зубцами на башне и «домик для мамы». Текст вы помните.

– Пусть все видят, как я соблюдаю закон! – прозвучало на фоне всего этого великолепия.

Потом Антоша сообщил, какая у БЧ зарплата и на кого записано имущество. Теща БЧ и в самом деле была пенсионеркой. Интервью у долларовой миллионерши с официальным доходом в несколько тысяч рублей взять не удалось. Двери перед телевизионной группой захлопнулись намертво. Но дело было сделано. Камень упал в воду, и пошли круги. Ролик попал в Инет, взвыли блогеры, оживились социальные сети, за короткое время сюжет имел два миллиона просмотров!

Сам БЧ не успел ничего предпринять, просто потому что испугался. Чиновники прекрасно знают, что у них иммунитет. СМИ под контролем у государства. И если уж его показали, то не иначе как по указанию сверху. БЧ лихорадочно принялся думать: где он облажался? Вспоминать, кто и как ему кивнул в кулуарах, не снисходительно ли, не было ли в этом кивке насмешки, где его посадили на банкете, кто как поздоровался, насколько крепким было рукопожатие, не пренебрежителен ли тон. Не новые ли веяния? А может… Свят-свят-свят!

Что касается первых лиц, которые, как мы знаем, не имели к этому никакого отношения, то, узнав о скандале, они испытали досаду. Надо же, какой дурак, подставился. И подумали, что это весьма кстати. Надо устроить показательную порку, чтобы на патриотизм, как на голую жопу, исполосованную ремнем, долго еще никто не мог ровно сесть. Чтобы при этом слове становилось неуютно. Кто там у нас не патриот? Замки строит, вместо того чтобы избу срубить по-сибирски? В гольф играет! Когда всем известно, что национальный русский вид спорта – бадминтон! Еще и со следственными органами не может договориться! Какого черта жена чиновника оказалась там, где кого-то убили? Да она должна дома сидеть, не высовываться! А она, вишь, в ректоры намылилась! Все им мало! Хапают и хапают!

…Когда мы в следующий раз встретились с Антошей, я его едва узнала. Он был одет в строгий костюм и застегнут на все пуговицы. Лишь во время ужина позволил себе распахнуть пиджак и слегка ослабить узел галстука. Прическа его по-прежнему была безупречной, но уже другой. Я не знаю, как объяснить, чем одна хорошая стрижка отличается от другой и почему одна выдает свободу нравов, а другая указывает на то, что человек исполняет свой долг. Антоша и раньше укладывал волосы при помощи геля, потому что они у него похожи на торчащие из распоротого матраса пружины. Но теперь передо мной сидел маленький чиновничек. Очень деятельный, рвущийся к власти, к славе. И волосы у него лежали, как надо, так же как из его уст текли полноводной рекой исключительно правильные слова. Даже выражение лица у Антоши изменилось. Оно стало значительным. Будто он знал что-то, чего не знают простые смертные. Так обычно ведут себя посвященные. Те, кто владеет информацией. И кто знает, сколько эта информация стоит.

«Я вам не какая-нибудь попса», – говорил он всем своим видом.

– Водочки выпьешь? – с улыбкой спросила я.

– Надо вести здоровый образ жизни, – наставительно произнес Антон Львович. – Серьезным делом занимаемся.

– Я вижу, ты пошел в гору.

– Да, меня пригласили на федеральный канал, – важно сообщил он и поправил галстук. – Я думаю дорасти до часовой программы, в прайм-тайм.

– Программа о политике?

– О ней, – небрежно сказал он, но выражение лица стало таким важным, будто он ожидал в студии первых лиц государства, не меньше. Этот щенок мечтает о славе Лари Кинга! Младенец эфира, которого я когда-то кормила с руки и который не прочь был со мной переспать. А теперь он даже водочку пить перестал. И смотрит на меня со снисходительной усмешкой: – Да, я помню, Гера, чем тебе обязан. Тот сюжет… Я, признаться, не сразу его оценил. А это оказалась бомба. Чем я могу?..

– Мне пока ничего не нужно, Антон. Но я надеюсь на твою память. Еще сочтемся.

– За мной долг. Я отдам его по первому звонку, – сказал он таким тоном, что я поняла: отдаст.

Я смогла изменить его жизнь. Помочь его мечтам осуществиться, и все это сделала в своих же собственных интересах. Важно собрать все пальцы воедино и заставить их сжаться в кулак. А потом этим кулаком ударить. Что я и сделала.

Но все это было потом…

Сейчас же блестящая карьера Антоши только начиналась, его репортаж я смотрела уже в аэропорту. Львенок рвался меня провожать, но я не пустила.

– Поеду на такси.

– И я! И я поеду! – прыгал он, как мячик, по прихожей, вырывая у меня из рук чемодан.

– Это всего на три дня.

– Почему я не могу поехать с тобой? – скулил он.

– Потому что ты мне нужен здесь. Я жду от Саши сюрприз, – я невольно проговорилась, но он не придал этому значения. – И еще… – Я замялась. – У меня может слететь роуминг. Так уже бывало. Это значит, что ты услышишь в трубке: «Абонент временно не доступен…» Или тарабарщину на иностранном языке, которую ты вряд ли поймешь, она будет означать, что я временно не могу тебе ответить.

– Как это? Нет, ты мне врешь! Так не бывает!

– Бывает, милый, – я крепко поцеловала его в губы. – Крепись.

Вместо ответа он вцепился в мой чемодан. Внизу меня ждало такси, а Саша наверняка ехал в аэропорт. Его тоже никто не провожал. Я уже хотела все бросить. Разжать руку и упасть Славе на шею. И гори оно все…

Но мне этим же вечером телефон оборвут. И лучше, если я в это время буду в воздухе или в другой стране, вне зоны доступа, и по объективным причинам не сумею ответить.

– Спаси меня, – попросила я, и он разжал руку.

– Хорошо. Я сделаю все что могу.

– Через три дня я выйду на связь. Продержись, пожалуйста. Что бы ни случилось: держись.

– Я люблю тебя, – сказал он печально, перед тем как закрылась дверь.

Через пять минут я сидела в машине и немного грустила. Если бы я его и в самом деле любила, я должна бы остаться. И я искренне жалела, что костер догорел и я принимаю за пламя отблески осеннего заката, и только. Мне было так грустно, что хотелось плакать. Но через пару часов я окончательно вытерла слезы и смотрела сюжет на канале, пока еще не федеральном, где зажигал Антоша, пока еще начинающий политический обозреватель, очаровательный, слегка взволнованный Антоша, не Антон Львович. Я с удивлением отметила, что его любит камера, с таким удовольствием она заглядывала в Антошины глаза, похожие на перезрелые ягоды черешни, и, казалось, переживала за каждое сказанное им слово. Зритель мгновенно проникся к моему бывшему ученику симпатией, что и обусловило его стремительный взлет. А рядом со мной сидел Саша и тоже смотрел.

– Как тебе это удалось? – тихо спросил он.

– Не понимаю, о чем ты?

Мы сидели в вип-зале, потягивая коньяк, бармен замер по стойке «смирно!», наш самолет уже готов был к вылету. В салоне не хватало только нас, двух пассажиров бизнес-класса, а мы пили коньяк и смотрели, как БЧ едет с поля для гольфа в электромобиле. И тут я поднялась и сказала:

– Пошли.

И взяла Сашу за руку.

Нас ждали восхитительные три дня, хотя он думал, что неделя. Три дня, полные лжи, любви и опасности. Полные игры, потому что я знала, что он знает. Но пока еще не могла понять: зачем ему это нужно?

Западня

– Выпьем? – спросил он и, не дожидаясь ответа, небрежно махнул стройной блондинке в красном форменном платье: – Девушка, коньячку.

Та понеслась исполнять приказ. Бизнес-класс был не полон, потому что полет не занимал много времени. Все равно не успеешь вкусить всех прелестей вип-обслуживания. От приветственного бокала шампанского я отказалась, мне необходимо провернуть в аэропорту Барселоны одно дельце, сразу по прилете, и следует сохранить голову ясной. Если мешать шампанское с коньяком, то лучше сдаться сразу. Саша тщетно пытался меня перепить. Хотя, надо признать, чиновники это умеют – пить. Сходя в обед с трапа самолета в состоянии полной прострации, они в этот же день являются на званый ужин, как огурцы, хрустя накрахмаленными белыми рубашками и сияя слегка позеленевшими, но чисто выбритыми лицами с соответствующим выражением деловой озабоченности. Но и я умею пить. На моем счету столько банкетов, сколько блох у дворовой собаки. Я ведь член Ученого совета и т. д. и т. п. Со всеми регалиями. Столик накрывают еще до того, как начинается защита, и бутылочка коньяка на нем обязательна, чтобы слушать докладчиков в приподнятом настроении и не вскипать по пустякам. Благодушие оппонента – залог успеха соискателя. К слушанию по делу о моем тюремном сроке я приступила, зная, что процесс будет долгим. И охотно подняла первую рюмку.

Саша изо всех сил старался вести себя непринужденно. Мы говорили исключительно о любви.

– Как я соскучился, – шептал он, сжимая мою руку. Мне даже казалось, что он сейчас потащит меня в уборную, чтобы немедленно утолить голод, и я шептала:

– Не успеем…

Он понимал меня с полуслова, а я все никак не могла догадаться: по какой причине он меня предал? Неужели деньги? Или карьера? Но каким образом убийство Курбатова связано с его карьерой и как ей может помочь полученный мною тюремный срок? Тем не менее он тащит меня в Барселону, в мой любимый город, бизнес-классом, и я прекрасно понимаю, что эта командировка нужна ему, как асфальтовый каток для прокладки рельсов.

– За нас! – Мы вновь подняли пузатые рюмки, похожие на бочонки, но с узким горлышком. Меня так и подмывало сказать: не чокаясь.

Потому что любовь умерла. Я тщетно старалась разбудить в себе прежнюю страсть. Откликалось только тело, а душа молчала. Я больше не хотела строить его карьеру, опекать его, давать советы. Пусть тонет, коли считает, что я камень на его шее, а не спасательный круг. Ты перепутал, милый, потому что недалекого ума. Но сначала надо проверить все до конца. Чтобы не ошибиться.

Надо признать, Саша гораздо красивее львенка и как мужчина выше всяких похвал. Замершая в проходе стюардесса смотрела на меня с завистью. Ведь сидящий рядом со мной красавец являлся олицетворением богатства и успеха. Он свое от жизни уже взял. И теперь пользовался этим, не суетясь, не выказывая недовольства или, напротив, довольства, не придавая значения тому, что он избранный, будто с этим уже родился. А ведь я прекрасно знаю, что его отец вообще не имел высшего образования, а мать была простой школьной учительницей. Это роднило его с моим львенком, но то, каким образом Сашу вытолкнуло на самый верх, так и осталось для меня загадкой.

Мы расстались, когда он закончил аспирантуру, и дальше на долгих семь лет я потеряла его из виду. Когда мы снова встретились, он был женат на очаровательной девушке из хорошей семьи, жил в элитном доме, имел достойный автомобиль представительского класса, перспективную должность в министерстве, и его карьера неуклонно шла в гору. Когда я спрашивала: как? Он непроницаемо улыбался и, приладив на место непокорную прядь цвета воронова крыла, говорил:

– Потому что я такой талантливый и пробивной.

Какая чушь! Кому, как не мне, знать о его талантах! Я была его преподавателем, а потом научным руководителем. Лишь потому, что мне нравилось на него смотреть, я читала его работы, которые, признаться, не стоили ни гроша. Науки в них было на полкопейки, поэтому меня удивляло, как он умудрился продать их за рубль? И вообще продать.

Соблазнил влиятельную даму? Я бы об этом знала. Слухами земля полнится. Мы люди из одного мира, а он, как все миры, тесен. Узнали же, что у него любовь с «престарелой» профессоршей из нашего университета, то есть со мной. Когда Саша женился на очаровательной Настеньке, он был чист как младенец, иначе бы этому браку вообще не состояться. Ее родители не позволили бы единственной дочери выйти замуж за альфонса. За человека, чья карьера зависит от женщины и который должен время от времени расплачиваться за продвижение по службе своим телом.

Пробивной?

Я знала и об этих Сашиных способностях. Есть мужчины, которые пугают своим напором и впечатляют надежностью, но на поверку оказываются ласковыми, как котята, и такими же беспомощными. Причем об этом не знает никто, кроме живущей рядом женщины. А та свято хранит тайну. Чем ранимее душа, тем красивее маска. Чтобы смотрели только на нее и на душу уже не отвлекались. У таких мужчин, как Саша, все заточено на то, чтобы достать собеседника, довести до белого каления своими язвительными замечаниями, лишь бы разговор не зашел о них самих. И не устроили бы проверочку ему. Слова «пойди и сделай» звучат для них, как оглашение смертного приговора, зато разговор об этом похож на райское пение и может длиться бесконечно. О том, что именно можно сделать, в какой последовательности и какой нужно получить результат. Так вот Саша – человек процесса. Ума не приложу, как ему удалось добиться цели? Получить результат, и какой! Прямо скажем, впечатляющий.

Глядя на Сашу, я чувствовала чье-то влияние. Раньше это было целиком мое влияние, а теперь он ускользал. И я сомневалась, что это женщина. Тем более, жена. Настя слишком молода и к тому же не очень умна, он относится к ней как к ребенку, защищает и оберегает. Но она даже не догадывается, что такое ее муж. И что за этой красивой оберткой скрывается горький шоколад, к тому же очень черный, чернее ночи.

– Давай еще выпьем?

Я во что бы то ни стало узнаю его секрет. Даже если он тайный алхимик, разгадавший тайну превращения глины в золото. Я вытащу у него из кармана философский камень, пусть мне придется для этого поступиться своими принципами.

Я положила руку на пояс его брюк и медленно стала опускать ее вниз. Он замер и закрыл глаза. Стюардесса делала вид, что ничего не происходит. Даже если бы мы начали раздеваться, она побежала бы за ширмой, вместо того чтобы сделать замечание. Это привилегия богатых: презирать условности. Не заботиться о том, что о них подумает обслуга. Это нищие только и думают: «Что люди скажут?» Потому что хорошее отношение – их единственное богатство. И если в обществе они станут изгоями, к нищете добавятся еще одиночество и тоска, и тогда жизнь делалась совсем уж невыносимой.

Богатые же не нуждаются в обществе. Потому что вовсе не спешат поделиться с общественностью секретом своего богатства. И еще они боятся, что у них попросят денег. Верный признак: если человек перестал общаться с друзьями и родней, значит, он разбогател.

Саша с удовольствием отдался моим рукам. Плевать ему на девчонку, до ушей залившуюся краской. Мы спихнули эту проблему на нее: ей было за нас стыдно, а мы… Мы получали от жизни удовольствие. Я, не торопясь, расстегнула пуговицы на ширинке Сашиных брюк и стала его ласкать. По крайней мере, когда он сказал, что соскучился, это была правда. Я потянулась, чтобы его поцеловать. Наши губы встретились, и языки сразу занялись привычным делом. Начали договариваться о любви. Это было гораздо лучше, чем пить коньяк, вкусовые ощущения богаче, а хмель крепче. В ушах зазвенело, голова сделалась тяжелой, а руки горячими, низ живота тоже потеплел, в матке рождалась маленькая вселенная, которая после того, как случится взрыв, превратится в открытый космос, в бездонную черную невесомость, где мерцают редкие звезды.

Саша оставил на время мысль, что у меня кто-то есть. А мне только этого и хотелось.

– Я не выдержу до гостиницы, – пересохшими губами прошептал он, когда я оторвалась наконец от его рта.

– Мы скоро пойдем на посадку.

– Поцелуй меня еще.

Это совпадало с моими желаниями. Потому что из салона бизнес-класса в здание аэровокзала мы шли по извилистому и тонкому, как кишка, рукаву совершенно ошалевшие, на ватных ногах. И когда Саша неторопливо снял с ленты транспортера наш багаж, я совсем натурально вскрикнула:

– Господи! Я забыла в самолете сумку! Совсем голову потеряла!

– Какую сумку? – не сразу понял он.

– Ты же помнишь: у меня была ручная кладь!

– Признаться, не помню ни черта.

– Ну, как же? Кожаная сумка, неброская, но дорогая.

– Что там было? – деловито спросил он, постепенно приходя в себя.

– Одежда, деньги. Главное, деньги.

– Сумма большая?

– Пару тысяч евро. Я точно не помню, но мне хотелось бы вернуть свои вещи. И деньги.

Не было там ни цента. Ничего, кроме куртки. Но он никогда об этом не узнает.

– Паспорт-то хоть при тебе?

– А как же я проходила погранконтроль?

– Ах, да!

– Саша, что делать? – Я смотрела на него беспомощно, и он вынужден был отреагировать.

– Идем!

Мы покинули зону прилета и направились в справочную, мало что соображая. Нам поскорее хотелось в гостиницу, а тут досадная помеха! Четкий план действий еще не созрел, наши головы были в тумане, и мы нуждались в совете человека разумного, пусть он и говорил бы на иностранном языке. Да хоть на каком! И тут я сказала:

– Мне что-то нехорошо. Я пойду в туалет.

– Не волнуйся так. Главное, паспорт при тебе. А вещи… Невелика потеря. Хотя я постараюсь их вернуть.

Я оставила Сашу с нашим багажом у справочной, а сама понеслась в туалет. На самом деле мне надо было в кассу. Покупка билета не заняла много времени, сейчас ведь они электронные, и нормальные люди бронируют их по Инету и оплачивают кредиткой, потому что это удобно. Но у меня был особый случай, я побоялась сделать это в Москве. И предпочла наличные. Девушка в кассе очень удивилась, но виду не подала. Я купила обратный билет, решив, что потерянные деньги будут наказанием за мою глупость, если я все-таки ошибаюсь в Саше. Тогда мы вернемся через неделю, как и планировали. А на случай, если мои подозрения верны и это западня, у меня есть обратный билет, о котором он ничего не знает.

Когда я вернулась, он почти успокоился. Сказал:

– Мы сделаем вот что. Не будем терять времени. Напишем на сайт авиакомпании. В номере есть Инет, мы сообщим о сумке, забытой в самолете, она вернется в Москву, а там ты ее заберешь. Я знаю такие случаи. Процедура занимает много времени, но вопрос решаемый.

Он снова говорил, как чиновник, и я слегка погрустнела. Но Саша отнес это на счет потерянной сумки.

– Не грусти. Я куплю тебе новую куртку или что там было? Тем более погода отличая!

Барселона и в самом деле встретила нас солнцем. Это был хороший знак. Город сиял, как золотой дублон, на который можно купить все мыслимые и немыслимые человеческие радости. Мобильник я отключила, роуминг явно «слетел». Поэтому ни БЧ, ни его жена, ни журналисты, ни Кобрин, ни львенок не могли до меня дозвониться. Мы были с Сашей один на один, глаза в глаза, губы в губы. И вновь стали целоваться, едва сели в такси. Я делала все, чтобы он забыл про инцидент с сумкой. И что я ходила в туалет так долго, как будто от огорчения у меня случилось серьезное расстройство желудка.

Мы довели друг друга до исступления, пока ехали в такси. Водитель даже не хотел брать чаевые. Когда мы с Сашей целуемся, люди сами готовы платить деньги за зрелище. Нас бесконечно долго, как нам показалось, заселяли. А портье еще потащился вместе с нами показывать номер. И все спрашивал:

– Все ли сеньоров устраивает?

Нас бы устроило, чтобы он поскорее ушел. А он все включал и выключал верхний и нижний свет, открывал и закрывал краны в ванной, раздвигал портьеры, а мы в это время смотрели друг на друга и кивали ему, словно китайские болванчики:

– Да, все хорошо.

Мы плавились на медленном огне неутоленного желания, кровь постепенно закипала, ноги немели, а по коже бежали мурашки. Стоящий между нами портье делал это томление невыносимым, но у нас не было голоса, чтобы рявкнуть:

– Вон!

Мы тупо смотрели на льющуюся воду, и, сунув руку под кран, я даже не поняла, что она горячая. Мне показалось ледяная, потому что мое тело пылало в огне.

Наконец портье ушел. Последнее, что я подумала, перед тем как кинуться утолять зверский голод наших измученных ожиданием тел: «Это не считается, потому что за границей».

Очнулись мы часа через два. За окном уже царила черная, как антрацит, южная ночь, вспыхивающая на утреннем солнце пронзительно коротким и ярким рассветом, и явно пора было на ужин.

– И все-таки у тебя кто-то есть, – сказал он фразу, которая меня убила.

– Почему ты так решил?

– Ты меня словно с кем-то сравниваешь. И как? В чью пользу сравнение? – Он бросил на меня взгляд из-под своих огромных ресниц, которые, конечно, не красил, просто это была его маска, его защита. Как жалюзи от солнца. Саша прикрывался ими, чтобы никто не мог понять, какого цвета у него глаза и о чем он думает. Я, к стыду своему, этого так и не поняла. Ни тайны его, ни цвета глаз не угадала, хотя мы встречаемся вот уже два года.

– Ты искуснее, – сказала я честно. – Как любовник.

– Но тебе с ним лучше, чем со мной.

– Откуда ты это знаешь?

– Раньше ты называла меня по имени. А теперь боишься. А как же твои принципы? – спросил он насмешливо. – Раньше ты не изменяла своим любовникам.

– Я думала, что мы расстались.

– Но я тебя не отпускал, – сказал он серьезно.

– Мне сделали предложение.

– Вот как? – он приподнялся на локте. – И ты согласилась?

– Ты же женат. Почему я не могу выйти замуж?

– Ты альфа-самка, – с иронией произнес он. – Это подразумевает абсолютную свободу. Ты, конечно, пошутила насчет замужества.

– Конечно.

– Гера, нам надо поговорить.

– За ужином? – беспечно спросила я, игнорируя серьезность его тона. – Сделаем это за ужином. Мне понадобится двадцать минут, чтобы привести себя в порядок. Я страшно проголодалась! А ты?

– И я, – он улыбнулся. – Я тоже проголодался.

Его улыбка была спокойной, я бы даже сказала, мирной. Он смотрел на меня, как лев на добычу, которую уже обглодал до костей. Он ведь не знал, что у меня в сумочке, в тайном отделении лежит обратный билет в Москву. Я почему-то была уверена, что у него такого документа нет. Обратного билета на мое имя. Только один, на имя Козелкова Александра Ивановича. Еще в самолете я пыталась добиться:

– Скажи мне номер рейса, которым мы летим обратно.

– Зачем тебе это? – улыбался он своей непроницаемой улыбкой. И прятал электронный билет. – Не думай ни о чем, отдыхай.

И вот опять. Он усыплял мою бдительность и старался в постели так, как не старался никогда. Я тоже это почувствовала. Мы поменялись ролями. Раньше я была сверху, я им дорожила и старалась обслужить по высшему разряду. А теперь он словно вымаливал прощение. Пытался искупить грех предательства своей умелой любовью. На моем теле не осталось ни одного места, которое он обошел бы своими губами и языком. Все было великолепно, как будто во сне. Но пора проснуться. Я чувствовала его так же, как всегда, ни одна его мысль не была для меня тайной, кроме одной. Зачем он предал меня? Ради кого? Или ради чего? А ведь это та самая главная тайна, секрет алхимика, и я тщетно пытаюсь ее разгадать.

Мы шли в ресторан, такие счастливые и красивые, что все смотрели нам вслед. И никто даже не думал, что идут смертельные враги, не влюбленные, и уж никак не друзья. На мне было стильное платье, на Саше – элегантный костюм. Я легко несла позор своей измены, приколов его, как брошь, к своему вечернему наряду. Моя порочность рассыпала бриллиантовые искры и придавала лицу выражение, от которого мужчины, смотревшие на меня, сходили с ума. Саша мрачнел от ревности.

Ресторан, в который мы пришли, был шикарный и полностью соответствовал предстоявшему выяснению отношений. Наша любовь, похожая на красивую сказку, умирала в роскоши, и ей предстояли достойные похороны. Мы сели друг против друга и взяли в руки меню, словно список приглашенных на погребенье гостей. Я собиралась позвать невинного, как младенчик, лобстера, а он агрессивное мясо с кровью. Потому что явно собирался нападать, а я решила защищаться. Все это мы пожелали обильно окропить рубиновым как кровь испанским вином.

Ни в одной европейской стране нет такого количества баров и ресторанов, как в Испании, и не цветет столь пышно культ еды и пития. Кто не пробовал испанских вин, может считать свои знания о них половинчатыми. И не вздумайте покупать это вино у себя на родине. Такое чувство, что по пути на север оно постепенно умирает и доезжает на последнем дыхании, а, попав в бокал, бесславно отдает концы. Его глотаешь, словно дохлую устрицу, больше исполняя ритуал, чем получая наслаждение.

Иное дело здесь, в городе, где умерла каталонская коррида, но навсегда осталась ее кровь. Ею обильно политы мостовые, на ней замешаны чувства здешних жителей. Когда густую рубиновую влагу разлили по бокалам, я поняла: время настало. И мысленно сказала: торро! Потом махнула ресницами, как мулетой, и племенной бык тут же кинулся в бой.

– За нас, – в который раз за день сказал он и бросил на меня загадочный взгляд.

Я кивнула и подняла бокал:

– За нас.

Мы сделали по глотку и посмотрели друга на друга.

– Ты сегодня очень хороша, – улыбнулся Саша и вновь поднес к губам бокал. Теперь его улыбка от ревности стала похожа на солнце во время затмения. Несмотря на то что губы шевелились, лицо оставалось мрачным, как если бы это была ночь. – Мужчины не сводят с тебя глаз. Отойди я на минуту – тут же уведут. Я вернусь к пустому столику и весь оставшийся вечер буду лить слезы.

– Один не останешься, не беспокойся. Ты молод, хорош собой, а главное, у тебя есть деньги. Женщины за версту чуют мужчин, у которых есть деньги.

– А мужчины за версту чуют женщин, которые обожают заниматься сексом. Мы провели в постели два часа, а ты по-прежнему обжигаешь меня своими огромными жадными глазами. Смотришь так, что я теряю голову. Такое чувство, что у тебя нет возраста.

– Он у меня есть, – я улыбнулась через силу. – И ты его прекрасно знаешь… Так о чем ты хотел поговорить?

– Я очень тебя люблю…

Хорошее начало! Он забыл добавить: честное слово.

– Гера, я хочу тебя спасти, – его голос стал серьезен, улыбка погасла. – Ты загнала себя в ловушку. Твое упрямство привело к тому, что теперь тебе вряд ли удастся отделаться условным сроком. Я знаю, ты воображаешь себя великой интриганкой, но ты живешь химерами. До сих пор тебе каким-то чудом удавалось оставаться на свободе, и слава богу, что у тебя открыт шенген…

– Так это был билет в один конец? – тихо спросила я.

– Решать тебе. Курбатов не та персона, убийство которой спустят на тормозах. Я до сих пор не понимаю: зачем ты это сделала? – с отчаянием спросил он. Я напряглась. Играет или правда?

– Так получилось.

– Надо было сразу пойти в полицию. Во всем признаться, сослаться на состояние аффекта, на то, что он скотина и постоянно тебя оскорблял.

– Скажи еще, домогался, – усмехнулась я.

– Не передергивай, – он с досадой поморщился. – Тебе не кажется, что ты э-э-э… не совсем адекватно воспринимаешь окружающий мир?

– Хочешь сказать, что я сумасшедшая?

– Зачем так? Ты, как это называется? – Он щелкнул пальцами. – С изюминкой.

– И в чем мои странности?

– Ты очень красивая женщина, обеспеченная и, насколько я знаю, абсолютно здоровая, но ты не замужем, у тебя нет детей.

– Это, по-твоему, странность?

– Конечно!

– У меня есть мои ученики. – Я взяла салфетку и промокнула губы.

– Да при чем здесь они? Каждый нормальный человек должен жить в семье, иметь детей…

– И любовника или любовницу. С моей точки зрения, это и есть ненормально. Это, милый мой, лицемерие. Ты живешь во лжи, – мягко сказала я.

– Я мужчина. Мужчина по природе своей полигамен. Этому есть научное объяснение.

– Подлости есть научное объяснение? – удивилась я.

– Гера, прекрати! Мы сейчас говорим о тебе. О том, как тебя спасти.

– И ты взял эту нелегкую миссию на себя?

– Да! Потому что ты упрямая, как ослица! Ты вцепилась в свои химеры, в квартиру, которую все равно потеряешь, потому что не сможешь за ней присматривать, находясь на зоне, и въехавшая в нее племянница из провинции наверняка договорится с жилуправлением, вцепилась в должность, которой лишишься. В друзей, которые отрекутся от тебя, едва узнают о том, что ты угодила за решетку. Через какое-то время у тебя не останется ни-че-го. Совсем ничего. И ты пожалеешь, что не приняла мое предложение.

– Что за предложение?

– Я предлагаю тебе остаться здесь, – сказал наконец он то, о чем я догадывалась еще в Москве, когда получила предложение съездить за границу «в командировку». – У меня в Барселоне есть небольшая квартирка, я нарочно ее купил, чтобы время от времени встречаться с тобой. Я не знал, что обстоятельства так сложатся, просто ты любишь этот город и все равно бы сюда приезжала. Я хотел, чтобы это был наш город. Наш с тобой.

В мою душу закралось сомнение. Неужели я и впрямь ему дорога? И он делает это ради меня, искренне желая помочь. Но дело в том, что я знаю правду. И он ее знает. Не может не знать. Поэтому все, что он сейчас говорит, это откровенная и наглая ложь. Это игра, ему зачем-то понадобилось навсегда оставить меня здесь. Видимо, другого выхода у него нет.

Я всерьез задумалась, и он это видел по моему лицу. Поэтому произнес как можно мягче:

– Я не буду тебя торопить. Такие серьезные решения не принимаются спонтанно.

– Ты должен меня понять. – Я сделала вид, что нахожусь в смятении. – У меня все-таки возраст. И мне никогда не приходила в голову мысль жить за границей. А документы? Вид на жительство?

– Тысячи наших соотечественников живут за границей нелегально.

– Да, но их могут в любой момент депортировать. Могут возникнуть сложности при переезде из одной страны в другую.

– В Европе нет границ, никто не будет проверять у тебя документы. А мир ты и так посмотрела. Пора уже поберечь себя, жить в привычном климате, тем более что море и тут есть. Никто не отбирает у тебя солнечные пляжи, где ты можешь щеголять в открытых купальниках.

– Но у меня здесь нет никаких прав. А как же медицина?

– Заплатишь деньги. Чего нельзя купить?

– Кстати, насчет денег… Мои банковские счета наверняка арестуют.

– А разве у тебя нет счетов за границей?

– Я же не планировала остаться тут навсегда.

– Значит, надо открыть, – уверенно сказал он. – Напиши мне доверенность, я переведу сюда все твои деньги.

Он хочет меня еще и ограбить?!

– Гера, ты мне что, не доверяешь?

– Доверяю, но… – Я замялась: – Как-то это все неожиданно.

– Я же сказал, что тебя не тороплю.

– А может, все обойдется? – с надеждой спросила я.

– Как обойдется? – отреагировал он с неожиданной злостью. – Курбатов оживет? Выяснится, что это не твой пистолет? Не ты приехала последней, не орала на него, не говорила, что он мерзавец и скотина?

Теперь я окончательно убедилась, что он врет. Он смотрел на меня так, будто ожидал, что я начну оправдываться. А я молчала.

– Гера? Ты мне что-то хочешь сказать?

– Нет, ничего.

– Значит, ты признаешь, что убила Курбатова?

– Куда деваться?

– И ты еще надеешься избежать ареста и суда?

– Видишь ли… У меня есть план. Я хочу кого-нибудь подставить. И если бы ты мне помог…

– Подставить?! – он расхохотался.

Подскочил официант:

– Еще вина?

– Нет, спасибо, – ответил Саша по-английски и нервно поправил лежащую на коленях салфетку. И, не удержавшись, хмыкнул: – Подставить!

– Думаешь, не получится?

– Да ведь когда уезжали все остальные, Курбатов был еще жив!

– Ты-то откуда знаешь?

– Ну…

– Человек из министерства. Кто он? Ты с ним говорил?

– Да, мы общались.

– Это он тебе сказал, что Курбатов был жив, когда я приехала?

– Нетрудно догадаться.

– Понятно, – я откинулась на спинку стула.

– Что тебе понятно? – настороженно спросил Саша.

– Все. Теперь мне понятно все.

– Гера, если найдется кто-нибудь, кто тебя видел…

– Еще один свидетель?

– Я не исключаю такой возможности.

– Что, под меня копают? – спросила я грубо.

– Идет расследование.

– Оно пойдет полным ходом, когда меня объявят в розыск. Сейчас-то зачем?

– Как ты не понимаешь. – Он с досадой положил на стол салфетку. Ужин был окончен. Нам подали кофе. – Ну, надо кого-то посадить. Конечно, будут искать свидетелей. Неопровержимые доказательства. Удоев может вдруг вспомнить, что с кем-то столкнулся на обратном пути. Марку машины, какие-то особые приметы.

– Удоев? Человек из министерства?

– Да не из министерства он. Он был депутатом. А до того был в Совете Национальностей, послом в южноазиатской республике. Фигура значительная.

– Да, фамилия на слуху. Что же в новую Думу не прошел?

– Отчего многие не прошли? – пожал плечами Саша. – Ротация кадров.

– И его решили пристроить к нам, в университет.

– А что? Хорошее место.

– А почему Курбатов его не поддержал?

– Я-то откуда знаю?

– Странно…

– Милая, не заморачивай голову. Тебе надо подумать о себе.

– Я подумаю.

– Вот и славно, – он попросил счет. – Я считаю, что здесь, в свободной стране, в соответствующей обстановке твои мозги придут в порядок и ты примешь верное решение.

– Я тоже так думаю.

Я уже приняла решение. Но мне надо сделать все, чтобы об этом не догадался Саша.

В этот вечер мы больше не говорили о делах. Мы вышли из ресторана и пошли вдоль по улице медленно, наслаждаясь вечерней прохладой и особым запахом города, который стоит на море. Оно задает жизни особый ритм. Даже когда его не видно и не слышно, все равно присутствует запах омытых соленой водой камней, влажного песка, мокрых досок, и в любом квартале, даже самом отдаленном, царит эта удивительная, волнующая атмосфера, когда есть возможность в любой момент забросить дела, какими бы важными они ни были, и унестись на пляж. И не надо для этого бежать в турагентство или искать варианты в Инете, заморачиваться с визой, если ее нет, потом долго и нудно ехать в аэропорт и проходить необходимые для отъезда формальности. Вот когда всего этого нет, когда море находится в двух шагах от работы, тогда это кайф.

Предложение Саши оказалось заманчивым, он знал, чем меня взять. Но есть простой вопрос: что будет дальше? Если бы я была молода, как он, я бы рискнула. Но мои часы тикают, красота увядает. Он добьется своей цели и без всяких угрызений совести меня бросит. Я, конечно, не пропаду. С моей коллекцией, которую не надо везти контрабандой через границу, она всегда при мне – я владею огромным богатством. Люди везде одинаковы, неважно, на каком языке они говорят. Я легко могу найти обеспеченного иностранца, который истосковался в одиночестве и нуждается в любовных утехах, и через какое-то время смогу сделать его совсем ручным. Получить вид на жительство, завладеть недвижимостью и состоянием этого господина, а потом ловко отправить его на тот свет. У меня нет предубеждений на этот счет, пожил и хватит. Надо же ему кого-то осчастливить, пусть это буду я. Я в состоянии решить свои проблемы в любой точке земного шара. Да хоть на забытых богом океанских островах, в племени людоедов! Еще кто кого съест!

Но мне вовсе не хочется, чтобы меня поимели. Ведь потрачены огромные усилия. Я устранила с дороги Гаврилкову, избавилась от Людмилы Ивановны, и все это для кого? Для какого-то Удоева, которого я знать не знаю и в глаза не видела? Или для Кобрина, этой мускусной крысы, которая в кресле ректора долго не продержится. Он, может, и великий интриган, но слабый хозяйственник. Легко сбрасывает хвост, когда на него наступают, но с такой же легкостью сбрасывает голову, когда ее пытаются грузить проблемами. Ему проще сказаться больным, или вовсе лечь в гроб, прикинувшись мертвым, чем решить проблему.

И я им уступлю? Удоеву и Кобрину? Или некой третьей силе, которая пока еще остается в тени? Тем более что у меня в мозгу постепенно проясняется. Я, кажется, начала догадываться, в чем тут дело. Меня не просто так сюда привезли. Саша покорно вышагивает рядом, делая вид, что любуется Барселоной, в то время как я совершенно точно знаю, что он обожает Париж. Ох, неспроста это!

Около часу ночи мы вернулись в отель. И, усталые, легли спать. День был такой напряженный и насыщенный событиями, что мы оставили мысль перед сном заняться любовью, тем более у нас впереди было много времени, чтобы друг другом насытиться.

Рассвет я встретила первой. Саша еще спал, когда я на цыпочках прокралась в ванную. Мне надо много времени, чтобы, когда проснется молодой любовник, выглядеть достойно. Какие бы меры я ни принимала, какую бы жесткую диету ни соблюдала и ограничивала при этом употребление жидкости, наутро под глазами все равно образуются темные круги, а волосы становятся тусклые и уставшие. Тело стройное и сильное, мышцы не дряблые, что характерно для людей моего возраста, но вот кожа… Следы увядания заметны, и надо долго втирать в нее увлажняющий крем, а сначала принять контрастный душ и докрасна растереться махровым полотенцем.

…Когда он открыл глаза, я лежала рядом, благоухающая, как цветок, с легким макияжем на лице и в алом белье, купленном специально для этой поездки. Мы на время заключили перемирие и провели утреннюю сессию без обычной агрессии, зато в удовольствие.

А потом поехали в парк Гуэль.

Я уже упоминала, что вовсе не жажду осматривать достопримечательности. Я коллекционирую не знания о мировых шедеврах, а знания о людях. Но Саша абсолютно нормальный человек, у него мышление стереотипное. Он уверен, что я обожаю ходить по музеям, душу дьяволу продам за интересную экскурсию, с удовольствием умру на мраморных плитах какого-нибудь средневекового замка, превращусь от восторга в соляной столб в католическом соборе. Зачем говорить Саше правду? Он ее все равно не поймет. Как не понимает, зачем мы поехали в парк Гуэль. Он уверен, что везет меня осматривать достопримечательности, изучать архитектуру Антони Гауди в национальном парке Барселоны, включенном в список всемирного наследия ЮНЕСКО. Вот это пафос! Оцените!

«Я изучал всемирное наследие ЮНЕСКО». Попробуй предложить после этого расчищать лопатой снег или хотя бы вынести мусорное ведро! Я носитель культуры! А мусорное ведро – фи! Удел низших существ. Даже говорить об этом не сметь в моем присутствии!

На самом деле я еду изучать Сашу. А парк Гуэль нужен мне для антуража, чтобы Саша ничего не заподозрил.

– Какая прелесть! – всплеснула руками я, едва мы увидели пряничные домики, больше шедевры скульптуры, чем архитектуры.

– Честно сказать, я не поклонник модернизма, – с опаской произнес Саша.

Видимо, он во что бы то ни стало решил доказать мне, что я сумасшедшая. Раз мне это нравится. Ведь из всех архитекторов с мировым именем я выбрала для поклонения безумца Гауди. Этого Сфинкса архитектуры.

Он и в самом деле жемчужина моей коллекции, хотя мы не были знакомы. Я его не изучала, не беседовала с ним часами. Только мысленно. Он умер задолго до моего рождения, нелепой, на первой взгляд, смертью, а на самом деле абсолютно логичной. Был раздавлен трамваем, под который попал по рассеянности. Потому что не думал о таких материальных вещах, как экономия времени в пути за счет модернизации средств передвижения. Он вообще никуда не торопился. Его убила скорость, которая, кстати, была гораздо меньше, чем скорость его мысли.

Гауди навсегда врос в этот город, как вросли спроектированные им колоннады парка Гуэль в окружающий ландшафт. Такое ощущение, что они растут прямо из земли, из скал, и корни их сплетаются с корнями деревьев, а выступающие части – позвонки многовекового хребта Лысой горы и ее обглоданные временем ребра. Ради этого единения с природой сюда приезжают толпы туристов, после или же до того, как отметятся у безмолвного Сфинкса в африканской пустыне.

Я вознесла Антони Гауди на небо после того, как побывала в парке Гуэль, вознесла в Пантеон, туда, где у меня не люди, боги. Потому что истинное величие гения в том, чтобы отказаться от платы за содеянное. Не взять за это ничего, никаких земных благ. Поступать иначе – это все равно, как если бы Иисус Христос брал деньги за то, что он бог, а потом сунул взятку прокуратору, чтобы распятие заменили пожизненным заключением. Гауди, которому, как модному архитектору, платили сумасшедшие гонорары за спроектированные им необычные дома, тратил все деньги на собор Святого Семейства, так и оставшийся недостроенным. Великий архитектор последние годы жизни ходил в рваных ботинках и поношенной одежде, из-за чего после трагической гибели его отвезли в больницу для бедняков и хотели похоронить за казенный счет. Его, прославившего Каталонию и Барселону так, что сюда каждый год приезжают миллионы туристов! И город теперь зарабатывает на этом обезумевшем оборванце, на его имени бешеные деньги. Как Вена зарабатывает на Моцарте, чье тело швырнули в общую могилу со всем пренебрежением. Но в этом нет для гения никакой обиды, напротив. Сие лишь подчеркивает его величие. Означает, что он раздал себя всего, до последнего гроша. Ушел нищим, в рубище, что называется, налегке.

А неблагодарное человечество оправдывается тем, что верит в загробную жизнь.

…Мы медленно шли к центральной площади. К знаменитой скамье, изогнутой в форме сказочного змея. Здесь всегда много народа. Это место паломничества бесчисленных туристов, приезжающих в Барселону. Гауди строил очень просто: он посадил рабочего в непросохшую глину и замерил изгиб его спины. Он вообще был мастер на выдумки. Его расчеты безопорной системы перекрытий смогли повторить лишь через сто лет при помощи компьютерной программы НАСА, рассчитывающей траекторию космических полетов. А он просто ненавидел резать помещение на части. Это и есть свобода: изобретать формулы, посредством которых можно полет своей фантазии превратить во что-то реальное. Так, чтобы было что руками пощупать.

Сейчас у скамьи стояла толпа, невозможно было найти свободного местечка, чтобы присесть. Закончился август, спал летний зной, хотя еще не начались дожди, и каталонскую природу пока не тронуло легкое, как паутина, почти незаметное осеннее увядание. Погода стояла прекрасная, и люди устремились в городской парк. Многочисленные туристы кинулись заполнять послужной список видами всемирного наследия ЮНЕСКО.

– Ты устала? – заботливо спросил Саша.

– Нет, я готова пройтись еще немного.

– Не люблю людей, – с досадой сказал он.

– Я так, напротив, очень люблю.

– Ты любишь людей?! – он расхохотался. Вот как хорошо он меня знал!

Мы направились в прогулочную аллею. Признаться, это мое любимое место. Кому-то она напоминает сказочную пещеру, а мне так кишечник, в котором перевариваются мое самомнение и амбиции и откуда я вылезаю, извините, полным дерьмом.

– Бред какой-то, – поежился Саша. – Почему стены кривые? Какой-то сюрреализм.

– Модернизм. Гауди был замкнутым человеком в детстве, да и потом он много болел, поэтому всем земным радостям предпочитал долгие прогулки на природе. Главным его правилом было ничего не нарушать. Передать гармонию. Где ты видел в природе прямые линии?

– Но это же неудобно. И… некрасиво.

– Потому что ты дитя мегаполиса. Это будущее, Саша. Человек когда-нибудь поймет, что, подчиняя природу своим законам и навязывая ей прямые линии и синтетические материалы, он убивает себя, как ее часть, часть природы. Он таким образом нарушает гармонию, и его душу навсегда покидает покой. Вот он и мечется, стараясь, чтобы не осталось ни минуты свободного времени, забивая день до отказа бесполезными делами и постоянно говоря о своей значимости. А на самом деле, о беспомощности. Где-то в глубине души он понимает, что все это никому не нужно. А нужен покой, осознание себя частью идеального мира, коим является природа, где смерть логична, а потому не страшна. Это просто переход из одного состояния в другое, абсолютно безболезненный, и последний навязанный фетиш – гроб. Футляр, олицетворяющий защиту, а в действительности преграду. Мы все пытаемся себя отделить, доказать, что приручили природу, но все это глупо, пока мы не приручили смерть.

– Все равно не понимаю. Эта архитектура не по мне. Но если тебе нравится…

– Мне нравится.

Мы все-таки сели на скамью уже ближе к вечеру, и Саша долго ерзал, словно ему было неудобно. Но я понимала, почему он испытывает неловкость. Дело не в скамье и не в архитектуре. Он ждет ответа, и пока его не получит, так и будет ерзать, словно под его седалищем не прохладный камень, а раскаленная сковорода.

– Какие у тебя дела на завтра? – спросила я, щурясь на пепельное небо. Мы провели в парке чудесный день, и я ничуть не устала.

– Никаких.

– А разве не надо отметиться? Съездить по делам? Ведь это же командировка.

– Только вместе с тобой, – шутливо сказал он. – Не хочу расставаться ни на минуту!

Итак, он не намерен выпускать меня из поля зрения. Правильно я сделала, что загодя купила билет. Мне остается только изобразить, что я смирилась.

– Куда бы ты еще хотела поехать?

– Разумеется, на гору Монжуик! Вновь увидеть Барселону с высоты птичьего полета, подняться на лифте в самую высокую точку, на купол Собора.

– Ты опасная женщина, – усмехнулся он. – Не боишься, что лифт сломается?

– Тогда меня заберут на небеса, – серьезно сказала я.

…Весь следующий день мы действительно не расставались ни на минуту. Что толку описывать Барселону, когда ее, как и любой другой город, надо увидеть, чтобы полюбить. С высоты птичьего полета, то есть со смотровой площадки горы Монжуик, она похожа на груду игральных костей, зажатых в каменном мешке. Шнурок ненароком развязался, и содержимое рассыпалось в беспорядке. И кажется, что в городе тесно и неприглядно. На самом деле это один из красивейших городов мира, надо только спуститься вниз и окунуться в его кипучую жизнь, сначала дневную, потом ночную.

Я очень устала в этот день, поэтому ночью просто лежала у Саши на плече, расслабленная, умиротворенная, и когда тихим голосом сказала:

– Какое счастье, что я останусь здесь навсегда, – это выглядело весьма естественно.

Он явно обрадовался.

– Тогда поедем завтра смотреть квартиру?

И мы поехали смотреть квартиру. Честно сказать, я ожидала, что она будет шикарнее. И в элитном районе, у подножия той самой горы Монжуик, откуда открывается впечатляющий вид на город. Тогда бы у меня был повод согласиться. Шучу, конечно.

Квартирка оказалась маленькой, и я изо всех сил делала вид, что не разочарована.

– Я попытаюсь продать твою московскую недвижимость, и тогда мы купим что-нибудь более достойное, – говорил Саша, показывая мне крохотную кухню и небольших размеров ванную комнату. Я не вполне уверена, что это жилье у него в собственности, скорее всего, съемное.

Предательство было полное. Он предал сначала меня, потом мои вкусы. Не скажу, что я женщина, привыкшая к роскоши, но и что такое бедность, я уже давно позабыла. Мне постоянно достаются гранты, я провожу социологические исследования для министерства, пишу огромное количество научных статей, редактирую монографии. Мои банковские счета приносят солидные проценты. У меня неплохая коллекция бриллиантов, которую, кстати, мне тоже придется оставить в Москве, прими я в подарок эту убогую конуру пусть и в обожаемом мною городе. А мне еще надо купить машину, составить достойный гардероб, где в том числе должны быть и вечерние платья. Для походов в театры и рестораны. Или для беглецов это не предусмотрено? Плата за свободу – смертельная скука.

– Ты хотя бы будешь ко мне приезжать?

– Конечно! – воскликнул он с энтузиазмом, из чего я сделала вывод, что буду забыта, едва проблема решится.

Возможно, он пару раз меня еще побалует, явившись, как подарок, в блестящей упаковке с розовым бантиком, который я должна буду развязывать зубами. И благоговейно ласкать содержимое красивой коробки, пока она не отправится по назначению к законной владелице или новой любовнице.

– Не грусти, – сказал Саша. – Начнешь все сначала. Я уверен, у тебя получится.

У меня-то получится.

Чтобы все выглядело естественно, я кинулась ему на шею и заплакала:

– Не хочу, не хочу, не хочу…

Он потащил меня в спальню:

– Смотри, какая кровать!

Но мне не хотелось заниматься любовью. С ним уж точно. Обидно не когда предают, а когда делают это в унизительной форме. Мол, у тебя все равно нет выбора. Казнят не мечом и даже не через повешение, а раз за разом окунают в бочку с дерьмом, пока им окончательно не захлебнешься. После такой унизительной казни уже трудно оправиться, почувствовать себя человеком. Поэтому умирать надо гордо. Если уж тебя предают, смело класть голову на плаху: нате, рубите! И говорить в лицо палачу, что он гад и сволочь. Только в случае достойного ухода из жизни есть еще надежда на воскрешение.

Я в любом случае предпочла бы тюремный срок этому позору. Саша совсем меня не знает, раз посмел такое предложить. Не просто сбросить с небес на землю, а еще и потоптаться как следует на моем самолюбии. Неужели я такая старая? И так плохо выгляжу, что меня можно бросить вот здесь, как вышедшую из моды тряпку, которая годится только для того, чтобы мыть ею полы?!

– Что с тобой? – спросил он заботливо и развернул меня к окну, чтобы видеть мои глаза.

На этот раз я не играла, по моему лицу действительно текли слезы. Он принялся меня целовать со словами:

– Это лучше, чем сидеть в тюрьме…

– Ради чего… или ради кого ты все это делаешь? – не выдержала я.

– Ради тебя, – поцелуи стали настойчивее. – Только ради тебя… ради нас…

В окна квартирки било солнце, да и мрак в моих мыслях рассеялся, и я наконец разглядела, какие у него глаза. Это оказались глаза отъявленного негодяя, человека без совести, карьериста до мозга костей. Настолько темные, что в радужной оболочке еле угадывался зрачок, и такие же ледяные, как вода в глубоком омуте, у самого его дна. Александр Иванович Козелков давно уже не жил, он решал проблемы. И плевать ему было на то, что какая-то баба закончит свою одинокую жизнь в чужой стране, в глубокой нищете.

Мне с трудом удалось взять себя в руки. Я даже отвечала на его поцелуи, и только сознание того, что я собираюсь его кинуть, придавало мне силы.

Видимо, я так хорошо играла, что Саша мне поверил. И даже повеселел. С его лица, как лавина со снежного склона, сошло выражение деловой озабоченности. И тут же проглянул горный рельеф: прямой нос с легкой горбинкой, почти горизонтальная линия бровей, скошенный подбородок. Четкие безжалостные линии, опасный участок трассы, с которого так легко сорваться в пропасть. Еще немного – и я бы в нее летела.

Этим же вечером мы сделали свои звонки. Он – отчитаться о выполненном задании. Упертая баба сломалась. А я позвонила львенку, чтобы услышать в трубке его отчаянный голос:

– Гера, все плохо! Если ты завтра же не вернешься в Москву, я вынужден буду объявить тебя в розыск! И ты вряд ли уже останешься на свободе! Ты и так вряд ли останешься…

– Что случилось?

– Нашлась свидетельница. На этот раз все всерьез. Я проверил. Завтра до конца рабочего дня ты должна быть у меня в кабинете на допросе. В связи с открывшимися в деле новыми обстоятельствами. Гера, ты меня слышишь?

– Да. Я буду.

– А может, тебе не возвращаться?

– Ни в коем случае!

– Но ты же понимаешь, как все серьезно!

– Да, я понимаю.

– Мы оба сядем, – с отчаянием сказал он. – Да может, это и к лучшему.

Он готов разделить мою участь! А я готова его расцеловать. Любовь есть, ее не может не быть. Есть на свете что-то хорошее, не только подлость и предательство. И я его за это отблагодарю. Я его отпущу.

Но сначала мне просто надо вернуться…

Кошечка

На следующий день я разыграла маленький спектакль. Сказала любимому, что хочу побаловать его эксклюзивными пирожными, и отправилась в кондитерскую на углу, демонстративно прихватив дамскую сумочку с кошельком, где лежала мелочь, и накинув на плечи ветровку, которую мы купили вчера вечером, пройдясь по магазинам. Вряд ли Саша знал, что стоящий в шкафу чемодан почти пуст, там лишь пара книг для тяжести да куча ненужных тряпок. И то единственное платье, в котором я была в ресторане. Но я все равно ни за что его больше не надену, лучше выброшу. Оно свою роль уже сыграло, это платье для одного лишь акта той драмы в трех отделениях, что я поставила в Барселоне. Прилет-развод-отлет. Но Саша этого не знает, хотя и был ее главным действующим лицом. И что в моей сумочке кроме кошелька все это время лежали загранпаспорт и обратный билет в Москву, он тоже не знает. Ему не пришло в голову отобрать у меня документы, он просто решил не выпускать меня из виду.

Я оставила Сашу без сожаления, и мне было наплевать, что с ним будет дальше, как сложится его карьера. Я никогда не нападаю первой, но всегда отвечаю, когда мне наносят удар. Иногда не сразу, но всегда больно.

Было раннее утро, город просыпался, но кондитерская уже открылась. И пирожные, которые туда только-только привезли, были наисвежайшими. У меня голова закружилась от запаха сдобы, а желудок заурчал, и возникло чувство, будто кто-то сжимает его когтистой лапой, а потом ненадолго отпускает, чтобы следующая атака была еще мощнее.

Я вдруг «почувствовала себя плохо». Настолько плохо, что мне пришлось вызвать «Скорую». Саша еще нежился в постели в ожидании пирожных, когда я мчалась в городскую больницу, минуя пробки. Как только я поняла, что могу проскочить поворот на аэропорт, мне сразу полегчало. Врач, слава богу, немного говорил по-английски, а я кое-как знала испанский, но главное, у меня было заготовлено заманчивое предложение на международном языке общения: конверт с деньгами в тайном отделении сумочки, о котором Саша тоже, разумеется, не знал. Предложенная мною сумма была настолько внушительной, что водитель «Скорой» сам поймал мне такси и заботливо усадил в машину. Они даже не спросили, зачем мне это надо. Кризис сделал людей сговорчивыми. Настолько сговорчивыми, что они готовы ради денег нарушать должностные инструкции, тем более я иностранка. Да еще русская, а о них все так и говорят: безбашенные. Мчась в такси по направлению к аэровокзалу, я с удовольствием представляла, как Саша мечется по городу, тщетно пытаясь разыскать меня на больничной койке, а потом в морге. Это займет у него много времени. Гораздо больше, чем мне понадобится, чтобы пройти необходимые формальности на границе. Я представляла Сашино лицо, застывшее на нем выражение отчаяния, когда мой милый несолоно хлебавши будет уходить из очередного медучреждения, и ликовала. Что, щенок, получил?

Для него окажется неприятным сюрпризом, что я не умерла. Он еще какое-то время будет надеяться на благополучный исход своей миссии, особенно после того, как поговорит с хозяйкой кондитерской, очаровательной дамой средних лет, вызвавшей для меня «Скорую помощь». Я лепетала, что я одинокая состоятельная иностранка, готовая оплатить лечение в частной клинике, лишь бы мне помогли. И что мне очень и очень плохо. И показывала на сердце, а заодно на желудок и печень. Сердобольная дама, наверное, подумала, что я вчера перепила. С нами, русскими, это случается и никого не удивляет.

Регистрация уже заканчивалась, когда я влетела в здание аэровокзала. Я еще раз порадовалась, что загодя купила билет. Меня беспрепятственно пропустили через границу, самолет тоже не задержали, погода была чудесная, а рейс регулярный. Телефон я опять отключила. Мне больше не хотелось слышать Сашин голос. А потом это и вовсе потеряло смысл: самолет поднялся в воздух. Через четыре часа мы заходили на посадку, в Москве в отличие от Барселоны накрапывал дождь, но настроение у меня все равно было прекрасное. Хотя я едва успела.

Я влетела в кабинет львенка, когда рабочий день почти закончился, и сразу принялась извиняться. Он не отвечал, просто на меня смотрел. Он смотрел на меня так, что я простила миру всю его жестокость, львенок вымолил прощение за всех предателей и подлецов одним только взглядом, хотя он был очень и очень долгим. Я даже потеряла счет времени. Он смотрел на меня и молчал, и я видела, как он на глазах взрослеет. Передо мной сидел Ярослав Борисович Глебов, следователь отдела по расследованию особо важных дел СУ СК РФ по Московской области, ни больше ни меньше. Уф-ф, сколько заглавных букв! И Глебов мой сидит, весь такой важный, главный. Ему предстоит допросить подозреваемую в тяжком преступлении и взять ее под стражу, если нынче же все подтвердится.

– Присаживайтесь, Георгина Георгиевна, – сказал он наконец и заботливо отодвинул для меня стул. – Я рад, что вы нашли время, чтобы сюда прийти. Иначе завтра мне пришлось бы объявить вас в розыск.

Он говорил настолько серьезно, что ноги у меня подогнулись и я рухнула на стул. Меня должны были задержать по подозрению в убийстве еще два месяца назад, когда выяснили, кому принадлежит пистолет, из которого застрелили Курбатова. Я приложила максимум усилий, чтобы этого не случилось, и вот время пришло. Потому что как только он начал говорить, я поняла: мне конец.

– Почему же она не пришла к вам раньше? – только и спросила я.

– Видите ли, эта дама замужем, а в поселок она ездила к коллеге по работе.

– Коллега, разумеется, мужского пола, – усмехнулась я.

– На службе была запарка, и они решили поработать над важными документами в свой законный выходной день, – улыбнулся он.

Мы могли выражать свои истинные чувства только жестами, взглядами и улыбкой. Его улыбкой, потому что я не улыбалась, мне было не до того. А слова… Слова ничего не значили. Вернее, они означали, что мне пришел конец, но любимый готов меня спасти, только не знает, как.

– А муж в это время был в командировке, – вздохнула я. – Как в плохом анекдоте. И в самом деле, когда еще коллегам работать над важными документами?

– Точно так. Дама подумала, что муж будет ревновать, если узнает, что в его отсутствие она ездила за город, да еще и задержалась там допоздна. Но теперь она решилась. Ознакомьтесь с ее показаниями, – мне пододвинули протокол. Я читала и холодела. Это не липовые свидетели-молдаване. Им удалось найти настоящего. Им – это Саше и… Кому-то еще.

– У свидетельницы приметная машина, джип бирюзового цвета, на правой передней дверце которого, а также на крыше и капоте выполнена аэрография. Кошечки.

– Кто? – удивилась я.

– Кошечки. Ну, кошки. Дымчатые. С зелеными глазами.

– Кто ж на таких машинах ездит на тайное свидание?

– Потому она и пригнулась, увидев вас.

Я ее не видела. Да, стояла какая-то машина. Кажется, бирюзовая, и вроде бы джип. Но она была пустая, и я не стала ее рассматривать, особенно кошечек, потому что ворота оказались открыты. Сердце мое билось, когда я въезжала во двор Курбатова.

– Дама остановилась на краю поселка, чтобы позвонить своему лю… Коллеге по работе. Она решила подъехать к его дому тайно, и ей очень не хотелось ждать, когда откроются ворота.

– Понимаю. Документы были очень уж важными.

– Именно.

– Секретными, не иначе.

– Точно так. Она достала телефон и набрала номер. Коллега сказал ей, что забежал на минутку к соседу, и попросил немного подождать. Минут пять-десять.

– Сосед что, живет на другом краю поселка? Или «коллега» просто ходок и обслуживает одновременно десяток дам?

– Ну какое это имеет значение? – слегка пожурил меня Ярослав Борисович. Допрос шел по всей форме. – Свидетельница заглушила мотор и стала выжидать. И тут вдруг увидела вашу машину.

– Почему именно мою?

– Во-первых, марка сходится и цвет, во-вторых, Георгина Георгиевна, когда вы въехали во двор, то не стали закрывать за собой ворота. У дамы заметная дальнозоркость.

– Господи, сколько же ей лет?!

– Вы почти ровесницы. Она на два года старше, – слегка утешил меня львенок.

– И уже заметная дальнозоркость!

– Это вы хорошо сохранились, с чем вас и поздравляю. А у нее проблемы со зрением. Поэтому она вас разглядела. Она очень подробно описала ваш внешний вид.

– Она же пригнулась!

– Но когда вы въехали во двор, все-таки не удержалась и посмотрела. Тем более вы стояли спиной и были так озабочены, что ни на кого и ни на что не обращали внимания. Она какое-то время наблюдала, как вы идете к крыльцу и входите в дом, а минут через пять раздался выстрел.

– Выходит, мы с Курбатовым даже не поговорили? – усмехнулась я.

– Вы, видимо, были на него очень сердиты.

– Черт бы побрал эту кошечку! – не выдержала я. – Ее муж вернулся из командировки?

– Давно.

– И что он об этом говорит? О ее коллеге и их совместной работе над важными документами?

– Он подал на развод, – спокойно сказал львенок.

– Ах, вот оно как!

Последний шанс остаться на свободе уплыл за горизонт. Вместо легкого облачка на небе образовалась огромная грозовая туча, которая накрыла меня с головой.

– Кто… кто ее нашел? – пересохшими губами спросила я. – Эту свидетельницу?

– Руслан Борисович Удоев. Он ехал домой от Курбатова, когда встретил приметную машину. Он просто не мог не обратить на нее внимания. Сами понимаете: кошечки.

– Почему же он сразу об этом не сообщил?

– Он сообщил, – терпеливо пояснил львенок. – Мы просто долго ее искали. Дама ведь не местная, а все опрошенные нами жители поселка показали, что гостья на машине с кошечками ни к кому не приезжала. В том числе и ее коллега по работе.

– Он что, женат?

– У него есть, скажем так, постоянная подруга. Но теперь все выяснилось. Дама призналась, ее коллега тоже дал показания.

– С чего она взяла, что это был именно выстрел? – цеплялась я за соломинку.

– Звук, напоминающий хлопок. Но очень громкий. Не похоже, чтобы вы с Курбатовым открывали шампанское, собираясь отпраздновать ваше назначение.

– У вас появилось чувство юмора, – с удовлетворением отметила я. – Да, мы и в самом деле не пили шампанского.

– И по времени сходится. Я имею в виду время смерти, согласно заключению медэкспертизы, – мягко произнес он. – Так как, Георгина Георгиевна?

– Мне надо подумать.

– Свидетельница показала, что, когда она уезжала, вы еще были в доме.

– А вам не кажется это странным? По логике вещей, убив человека, я опрометью должна была кинуться прочь от страшного места!

– Вы уничтожали свои отпечатки. Или искали какие-то важные документы.

– Господи, какие документы?!

– Итак, вы не отрицаете показаний свидетельницы?

– Нет, – вынуждена была признать я. Все, о чем поведала «кошечка», святая правда.

– Я вынужден заключить вас под стражу.

«Давно пора!» – хотелось крикнуть мне. Мы, кажется, заигрались. Он быстро нацарапал что-то на листке бумаги и пододвинул его ко мне.

«Я добьюсь, чтобы тебя выпустили под залог», – прочитала я, после чего Ярослав Борисович неторопливо порвал листок и, скомкав обрывки бумаги, бросил их в урну. Я кивнула: хорошо.

Не буду описывать те несколько дней, что мне пришлось провести в СИЗО. Ни к чему. Одно скажу: если бы не Слава, я провела бы там вечность. Когда бы еще состоялся суд? Люди ждут его годами, а некоторые, так и не дождавшись, умирают. У нас приговор – это, скорее, милость, конец мучениям. Потому что конец неопределенности. Пока томишься на нарах в ожидании конца следствия по твоему делу, могут сто раз поменяться законы или открыться новые обстоятельства, да мало ли чего. Судить никто никого не торопится, разве что по железному указанию сверху. И я бы ждала своего приговора вечность, томясь в СИЗО и хлебая баланду. Но следователь Глебов, задействовав все свои связи, быстренько организовал мое освобождение под залог, причем сумма была не такой уж значительной. Мой адвокат бил на состояние аффекта. Не ведала, мол, что творю. В схему, правда, не вписывалось тщательное уничтожение мною следов пребывания в доме Курбатова, но в нее много чего не вписывалось. Пистолет, который я прихватила с собой, отправляясь «попить чайку». Наши напряженные отношения с ректором весь этот год. Но ничего, прожевали. Пока.

Одна радость: от меня отстал Кобрин. Едва меня упрятали в СИЗО, Игоря Абрамовича как ветром сдуло! А я-то воображала, что он будет носить мне передачи! Что наша любовь вечна! Но мама ему категорически запретила.

– Держись подальше от этой уголовницы, – наверняка сказала она.

И правильно! Никогда Кобрины не имели дело с преступниками! Даже моя недвижимость, вдруг да я ее сохраню и отпишу жениху в наследство, не могла компенсировать того разочарования, что я нанесла Игорю Абрамовичу своим недостойным поведением. Хотя он ведь с самого начала знал, что в убийстве Курбатова подозревают меня. И сделал свою ставку. Что называется, рискнул. А когда риск не оправдался, спокойно, без зазрения совести меня предал. И даже сказал, что ошибся вследствие сумасшедшей близорукости. Курбатов, мол, был жив, когда он уезжал. Не разглядел, каюсь. Даже вопрос, как он в таком случае водит машину, не поставил Кобрина в тупик. Оказалось, зрение у него изменчивое, как у хамелеона. То он видит, то нет. В доме, мол, царил полумрак, в котором легко все спутать. Ага. Живого с покойником. Привлечь Игоря Абрамовича за лжесвидетельство, конечно, можно, как сказал львенок, только охота возиться? Если бы всех, кто злоупотребляет враньем, за это судили, на свободе остались бы считаные единицы. И те сдались бы на милость победителей, добровольно отселившись в резервацию. И все вернулось бы на круги своя, то есть стало бы как сейчас. Все врут, но поскольку правды нет вообще, то и что такое ложь, определить невозможно. Ложь условно считается правдой, хотя все знают, что это ложь. Немного путано, зато как есть.

Предательство Кобрина не поразило меня, как в случае с Сашей, в самое сердце. Я лишь посмеялась.

Зато Алина порадовала. Это она нашла мне адвоката. Я даже почувствовала угрызения совести. Женщина, которую я своими собственными руками утопила, теперь чуть ли не единственная протягивает мне руку помощи. Не знаю, почему она вдруг прониклась ко мне симпатией. Не иначе как от одиночества. Ведь мы обе стали изгоями. Ее подруги улетучились, едва поняли, что Алина теперь женщина не их круга. Это открытие предстоит сделать каждому, кто упал с вершины. По разным причинам утратил популярность, разорился или просто возникли проблемы со здоровьем. Очнувшись в реанимации после обширного инфаркта, человек с удивлением узнает, что так называемые друзья, которых еще вчера был полон дом, стали вдруг страшно заняты. Настолько заняты, что им недосуг забежать в больницу. Это притом, что, кого ни спроси, каждый считает себя хорошим человеком. Господи, откуда же столько плохих?!

Выйдя из тюрьмы, я получила наконец свой мобильник. У меня было право звонка и там, но я намеренно от этого отказалась. Как ни странно, заключение под стражу на несколько дней пришлось мне на руку. Мои враги, во-первых, не могли до меня дозвониться, а, во-вторых, узнав от наших общих знакомых, что я в тюрьме, потому и не отвечаю на звонки, сразу успокаивались. Понятно, что коль скоро я там оказалась, мне светит срок за убийство. А это немало, при благоприятном для них раскладе – лет пятнадцать. Лежачего не бьют, все знают, что лучше со многими проблемами на воле, чем за решеткой с любой проблемой. Неважно, что она всего одна, остальные вскоре появятся. Меня ждали такие неприятности, по сравнению с которыми потеря заманчивой должности ректора показалась той же Людмиле Ивановне сущим пустяком. Я была уверена, что скандал замнут, никто БЧ в тюрьму не посадит, в крайнем случае, пошлют подальше, то есть временно отправят куда-нибудь послом. В океане много островов, над каждым из которых развивается государственный флаг, большим чиновникам есть где пересидеть немилость верховной власти.

Когда я вышла из ворот тюрьмы, накрапывал дождь, и я сочла это хорошим знаком.

– Я его подзаряжал, – сказал Слава, протянув мне мобильный телефон. – Но на звонки не отвечал.

– Все правильно, – кивнула я.

– Тебе все время звонил какой-то Саша, – внимательно посмотрел на меня львенок.

– Ты с ним разговаривал? – спросила я на всякий случай.

– Нет. Зачем мне это?

– Неужели тебе не интересно? Что за Саша, почему звонит?

– Мне неинтересно, – твердо сказал он.

– Тогда тебе должно быть не интересно, о чем мы с ним сейчас будем разговаривать, – намекнула я.

– Я подожду тебя в машине.

И он ушел. Такая покорность меня, признаться, позабавила. Хотя… Слава оставил разговор на сегодняшний вечер. Все равно он будет долгим. И разговор, и, разумеется, вечер.

Я нажала на красную стрелочку. Неотвеченный вызов. Ответ последовал мгновенно:

– Да! – И, не дожидаясь моей реакции: – Я тут с ума схожу! Куда ты подевалась?!

– Мне стало плохо, милый, разве ты не знаешь? – заворковала я. – Тебе должны были сообщить…

– Ты где?!

– Как где? В больнице! О! Я еще не умерла, так что не беспокойся.

– В какой больнице?! – начал терять терпение он.

– Конечно, в Барселоне. Где же еще? В городе нашей любви, – протянула я с иронией. – Меня скоро выпишут, и я вернусь в уютную квартирку, которую ты для меня снял.

– Ты надо мной издеваешься, да? Я объездил все больницы! И морги! Я даже продлил командировку! Я метался по городу, как безумный, пока не понял, что тебя здесь нет!

– Много же тебе понадобилось времени, – усмехнулась я. – Впрочем, ты всегда был не больно сообразительным. – Меня так и подмывало сказать: тупым. – Надеюсь, поездка доставила тебе удовольствие.

– Ты… ты соображаешь, что делаешь?!

– А ты?

– Я пытался тебя спасти!

– Да ну? Вот что, милый. Ты вдруг вообразил себя матерым волком, а ты еще щенок, чтобы играть со мной в такие игры. И тебя, как щенка, ткнули носом в лужу, которую ты напрудил. Возьми полотенце и оботрись. Что касается меня, я давно уже в Москве.

– На чем ты уехала? Неужели на поезде?

– На «Скорой». Господи, какой ты тупой! – Я все-таки это сказала.

– Ты ненормальная! Ты все равно сядешь!

– Рот закрой, мальчишка. Надеюсь, ты не забудешь мои вещи, – ехидно произнесла я. – Чемоданчик из отеля захватишь?

– Нет, подарю горничной! – Он всерьез разозлился. Теперь я его макала с головой в унитаз. И с каким удовольствием!

– Я ведь знаю, зачем ты это делаешь. Ради кого.

– Гера… – Он, кажется, поплыл. Я попала! – Ты не так поняла…

– Я все правильно поняла. Ты решил, что я дешевка, меня можно взять за пять копеек, если хорошенько ублажить в постели. Запомни: это я тебе внушила, что ты великолепный любовник. Потому что ты был мне нужен. На самом деле ты не стоишь ни черта. И в другой постели тебе это придется объяснять доходчиво, поэтому советую попробовать. Это я тебя всему научила, я тебя сделала, – уже всерьез разозлилась я. – А ты решил меня слить. Только у тебя ничего не выйдет.

– Сколько… сколько ты хочешь? – спросил он севшим голосом.

– А сколько у тебя есть?

– Я не… не располагаю большими средствами.

– Хватит мямлить! Приди в чувство и сделай мне достойное предложение! А я подумаю.

– Хорошо.

– Надеюсь, ты уже на пути Москву.

– Да, я в аэропорту.

– Пришел в себя?

– Гера, я и в самом деле волновался…

– Да, вот еще что… Хотела тебя поблагодарить за эту поездку в Барселону. Я прекрасно провела время. Ты меня развлек.

– Когда ты купила обратный билет?

– Тебе это интересно?

– Да.

– Сразу.

– То есть ты все знала, когда согласилась ехать?

– Конечно!

– Но… зачем?

– Жить скучно, Саша. А дураки, они развлекают. Насте привет передавай. Ты ее недостоин, но это вполне гармоничный брак. Она еще дитя, и ты мальчишка. Запомни: самое страшное – это недооценивать противника. Не понимать, с кем имеешь дело. Верить на слово всему, что тебе говорят. И делать ставку на свое тело, когда имеешь дело не с животным, а с человеком разумным. Да еще и с докторской степенью. Целую. – Я дала отбой.

Пусть-ка подумает хорошенько. И мне надо подумать. Ибо я блефовала. Я не знаю, ради кого он старается.

– Что с тобой? – спросил львенок, когда я подошла к машине. Видимо, выражение лица у меня было такое, что он подумал, будто мне плохо. А я просто злилась.

– Все в порядке. Поставила на место одного господина.

– С которым ты летала в Барселону?

– Сообразительный, – похвалила я.

– Поехали, – он кивком показал мне на водительское место. Я и не знала, что у него есть права. Он пригнал мою машину, но теперь покорно позволил мне сесть за руль. И вновь вела я.

В машине мы молчали. Ожидали, кто первый начнет? Мне было что ему сказать, меня переполняли впечатления после этих дней, проведенных в СИЗО, он, видимо, тоже времени зря не терял. Во всяком случае, от меня не съехал. Войдя в квартиру, я увидела непривычный бардак. Я, признаться, ненавижу, когда вещи разбросаны по комнате, а в раковине гора немытой посуды. Но поскольку мне необходима Славина помощь, я промолчала. Просто принялась собирать вещи и раскладывать их по местам. Слава молча на это смотрел.

Начал все-таки он:

– Я завтра же положу этому конец. Напишу рапорт, чтобы меня отстранили от ведения твоего дела. Потому что завтра мы пойдем в загс.

Из моих рук выпали носки, которые я хотела отнести в бак для грязного белья.

– Что ты сказал?!

– Мы идем подавать заявление.

– Ты все еще хочешь на мне жениться?!

– Больше, чем всегда.

Он подошел и крепко меня обнял. Я отстранилась и посмотрела ему в глаза:

– И что с нами будет?

– Меня, скорее всего, уволят. Но сперва проведут внутреннее расследование. Может быть, заведут уголовное дело.

– Отлично. Мы оба отправимся за решетку и будем перестукиваться, как декабристы. Тебе не могут по блату организовать соседнюю камеру? А как насчет свиданий? Есть такое в прейскуранте? И сколько стоит? Как ты думаешь, не пора открыть специальный счет и положить на него кругленькую сумму, чтобы на зоне нам с тобой было комфортно?

– Прекрати!

Мне показалось, что он меня ударит. Он очень измучился за те дни, что меня не было. И я сказала, как в плохом фильме:

– Дай мне последний шанс.

– Ты о чем?

– У меня еще есть возможность остаться на свободе. Если я кого-то подставлю.

– Мы уже прошлись по списку. Ничего не получилось.

– Остался один человек, которым мы еще не занимались.

– Я не знаю, насколько тебя это огорчит, но Руслан Борисович Удоев на днях назначен исполняющим обязанности ректора.

– Тем более мне следует им заняться!

– Когда ты только успокоишься! – Он тяжело вздохнул. – Гера, не пора ли признаться? И попробовать скостить срок. Я приложу все усилия, мы соберем денег, сколько возможно. Алина поможет. У нас еще есть шанс начать все сначала.

– Когда? Лет через десять? Когда мы оба выйдем на свободу? Шанс, милый, есть у тебя. Тебе будет всего-то лет тридцать, потому что следователю много не дадут. Ты всего лишь покрывал преступницу, а если разжалобить судей, рассказать им трогательную историю нашей любви, то и вообще дадут условно. Я покаюсь, что соблазнила тебя, возьму на себя всю вину, представлюсь гениальной злодейкой. И тебя простят. А вот мне, когда я выйду, пойдет шестой десяток. Пора будет уже пенсию оформлять. Понимаешь? Я сяду в тюрьму молодой цветущей женщиной, а выйду пенсионеркой. Старухой.

– Я тебя не брошу.

– То есть будешь меня ждать?

– Да!

– А я? Как я это переживу? Мне в кои-то веки попался порядочный мужчина, и я поступлю с ним до омерзения непорядочно. Сломаю ему жизнь за то, что он такой замечательный. Преданный и верный. Ведь в тюрьме я не смогу ходить в бассейн и мазаться дорогими кремами. Нормально питаться и холить свою красоту. Я выйду не просто старухой, а уродливой старухой. Тебя будут принимать за моего внука. Ты этого хочешь? Жить с бабушкой?

– Да!

– Но я этого не хочу! – Я тоже повысила голос. – Мне любовник нужен, а не объект для неусыпной заботы, которому я, как бабушка, должна печь пирожки и вязать носки! Да пошел ты к черту!

– Давай поиграем в благородство, – поморщился он. – Оба будем пятиться назад, уступая. Пока между нами не образуется пропасть. Я тебя прошу: остановись!

– Нет, – спокойно ответила я. – Дай мне последний шанс.

– Ну, хорошо. Как видишь, я не съехал к маме, пока тебя не было. Не сбежал. Хотя я каждый день рискую, что правда выплывет наружу. Все узнают, что я живу у подследственной. Что допрос, который я провожу, чистая липа. Спектакль, понимаешь? – Я кивнула. – Меня посадят, и это будет справедливо. Но я все равно пойду до конца. Я сделаю все, что ты скажешь. Кого я должен допросить? Когда? На какие вновь открывшиеся обстоятельства сослаться? – В его голосе была усталость, и я поняла, что измотала его за этот месяц основательно.

Когда мы встретились, он был совсем еще мальчишкой, а теперь глубокий старик. Он говорит, как старик, ходит, как старик, шаркая ногами и ссутулившись, а когда мы легли в постель, выяснилось, что и с потенцией у него стариковские проблемы. Мы просто лежали рядом, он гладил меня, но скорее машинально, чем с желанием заняться любовью. Я тоже не проявляла к нему интереса. Мне все еще не удалось смыть с себя тюремный запах, хотя я целый час провела в ванне в облаке душистой пены. Только Слава больше не стучался в дверь:

– Георгинчик, ты скоро?

Или:

– С тобой все в порядке?

И хотя условия пребывания в СИЗО благодаря следователю Глебову были вполне комфортными, вынужденное бездействие меня словно парализовало. Я все еще не пришла в себя. Не выстроила четкий план действий. Даже не могла заставить себя поцеловать любимого. Отблагодарить его так, как он того заслуживал.

Желание близости не рождается в сознании, придавленном грузом неразрешимых проблем. Иное дело успех, пьянящий, возбуждающий, или бокал шампанского, а лучше и то и другое, они придают телу легкость, а мыслям свободу. А если нагрузить голову проблемами, то и в теле образуется неимоверная тяжесть. Оно все никак не может освободиться от оков, получить от жизни удовольствие, а от партнера любовь. Зажечь его и самому согреться.

Вот и мы лежали рядом, как два мертвеца. Я пыталась выстроить очередную комбинацию, а он гадал, как меня от этого отговорить. Потому что не верил в успех предприятия.

Но я все же решила попробовать.

– Дай мне ее адрес, – потребовала я утром вместо обычной порции ласк.

– Кого?

– Свидетельницы. Этой кошечки. Я поеду к ней.

– Хочешь, чтобы она отказалась от показаний?

– Просто хочу на нее посмотреть.

– Что ж, тебя это позабавит, – усмехнулся он. – Ее зовут Дионисией Денисовной.

– Как-как?

– Дионисией, – он хмыкнул. – Немногим лучше, чем Георгина, да?

– Хуже, – покачала головой я. – Гораздо хуже.

– А поезжай, – развеселился он.

Потом я поняла причину этого веселья. Представьте себе на минуту, что ваше отражение в зеркале вдруг зажило самостоятельной жизнью. Что оно вышло из стеклянного плена, обрело плоть и кровь, заговорило, стало совершать поступки, до безобразия похожие на те, что совершаете вы. Именно до безобразия, потому что, видя себя в зеркале, человек отмечает лишь внешние свои недостатки. Как то: вскочивший на подбородке прыщ, оттопыренные уши, слишком длинный или, напротив, короткий нос. И переживает по пустякам, будто бы это вселенская трагедия, и пластический хирург, он же господь бог, может за деньги свершить чудо. Да подумаешь, оттопыренные уши! Да будь они трижды идеальными, глупость-то куда спрятать! Идиотское выражение лица, дебильный смех или неуместное хихиканье. Вульгарную речь и развязные манеры. Нелепую походку, сутулую спину, Как только человек отходит от зеркала, он тут же перестает себя контролировать и становится тем, кто он есть на самом деле. Если он дурак, так его и будут воспринимать как дурака, несмотря на его идеальные уши. И вот у меня появилась уникальная возможность все это увидеть. Объемно, так сказать, а не в плоскости.

Она тоже проводила выходные за городом в просторном особняке, где была совершенно одна. Я, по крайней мере, застала Дионисию одну, только потом ей на руки прыгнула большая дымчатая кошка. Это единственное, что нас отличало. Я никогда не пыталась скрасить свое одиночество, заведя домашнее животное. Кошку или собаку. Я их, во-первых, не люблю, а во-вторых, не люблю тоже. Я знаю, многие люди начинают сходить с ума из-за живого клубка шерсти или шевелящейся мохнатой варежки, как только обстоятельства вынуждают взять его в первый раз на руки. Подарили, подбросили к двери дома, друзья спихнули, уезжая на ПМЖ за рубеж. И, продолжая не любить всех остальных животных, человек попадает в зависимость от своего, которая сродни наркотической. Но мне не довелось. Не повезло, не подбросили, а друзья, отбывшие за границу, оставили квартиру вместе с мебелью и большую часть одежды, кота же взяли с собой. Но, быть может, все еще впереди? Когда я выйду на пенсию и в самом деле примусь вязать бывшим любовникам и их детям носки, у моих ног будет сидеть огромная кошка. Или собака.

Дымчатые кошки на новеньком джипе Дионисии были точь-в-точь как та, что сидела у нее на руках. Случай типичный. Некоторые кошатники глиняные кружки с мордочками любимцев покупают в безумных количествах или полотенца со следами кошачьих лап, картины вешают на стены, бесчисленные фотографии, а эта решилась на аэрографию, причем испортила дорогую машину. Я поняла, что начать надо именно с этого: похвалить ее кошку.

– Господи, какая прелесть!

– Вы любите животных?

– Очень! Особенно кошек.

Она разулыбалась:

– Проходите.

И спустила кошку с рук. Та отошла на деликатное расстояние и принялась внимательно меня разглядывать. Кажется, даже принюхивалась. Я тоже времени зря не теряла, осматривалась. Дом хороший, кирпичный, в два этажа. Мы находились на первом, сначала в холле, после того как я деликатно постучала в дверь, потом хозяйка провела меня в гостиную. Как-то сам собой разговор плавно перетек на кухню. Здесь стоял приземистый диван, покрытый клетчатым пледом, и вообще было уютно. В вазе на столе красовались белые астры. Я тоже люблю астры, яркие цветы ранней осени. Они напоминают о том, что зрелая красота не боится заморозков и первые холода ей только на пользу.

Честно говоря, когда я узнала о внезапно объявившейся свидетельнице, у меня в мыслях созрел другой план. Надавить с помощью ее мужа. Но потом я узнала, что он подал на развод. Так что? Примирение супругов? Что мне поможет? И почему она вдруг дала против меня показания?

– Вы, собственно, кто?

– Я? Георгина Георгиевна Листопадова.

Мы посмотрели друг на друга и теперь уже улыбнулись обе. Она выглядела моложаво, как и я. Хорошо зарабатывала. Как и я. Имела неплохую коллекцию бриллиантов, и я невольно посмотрела на свои руки. На дорогое кольцо и платиновый браслет. И она тоже, похоже, любила мальчиков. Продляла свою молодость в объятиях любовников в два раза моложе нее. И, без сомнения, знала себе цену.

Мне пришлось ее поставить в титрах своей коллекции. Как еще одного автора проекта. Потому что я затруднялась найти ей достойное место на полках. Она была и хороша и нет, как нехороша бываю я. Красива и уродлива одновременно. И глупа, когда речь заходила о молодом любовнике. Стареющие красавицы, охотящиеся за смазливыми мальчишками, смешны. Я это прекрасно понимаю, что не мешает мне делать глупости. Она тоже об этом знает, но все равно не может сдержаться.

«Неужели это так заметно?» – думала я, глядя на Дионисию. Я впервые поняла, что чувствуют люди, которые со мной общаются.

И я слегка растерялась. Вот оно, мое уродство во всей своей красе. Потому что к ее внешности претензий нет, все достойно. Но содержание…

– Чай, кофе? – гостеприимно предложила она. – Как вы меня нашли?

– Глебов мой любовник.

Какой смысл врать себе? Она рассмеялась. Смех у нее был молодой и звонкий, и я невольно засобиралась. Я тоже умею так смеяться. Свободно, не прикрывая ладошкой рот, не стесняясь выражать своих чувств, не играя и не завлекая. Просто смеяться, но так, что все оборачиваются и невольно прислушиваются. Мой смех бодрит, как чашка кофе, которым вскоре запахло. Ее смех тоже впечатляет. Роскошная женщина!

– Мне надо было сразу догадаться! – рассыпая искры звонкого смеха, сказала Дионисия. – Милый мальчик. Ведь он в два раза моложе вас?

– Сколько лет вашему?

– Моему бывшему, – поправила она, погасив пламя улыбкой. И поставила на плиту турку. Она варила кофе, как я, в турке без сахара, но добавляя шепотку корицы. Мне стало легко как никогда и в то же время невыносимо трудно. Потому что я знаю, что мною сложно манипулировать. Практически невозможно. Мне надо выкинуть ее из своих расчетов, а что тогда делать? – Моему бывшему тридцать один, – пропела Дионисия, убавляя накал плиты.

– А нынешнему? У вас ведь есть любовник?

– Глебова своего не одолжите?

– Извините, нет.

– Что, хорош?

– Он мне нужен.

– Понимаю. А чем я-то могу? – Она говорила с легкой иронией, совсем как я.

– Скажите честно, вам заплатили? И не могу ли я перебить?

– Разве похоже на то, что я нуждаюсь в деньгах? – Теперь в ее голосе была грустинка. Совсем как в кофе, в который добавили шепотку корицы.

– Тогда услуга?

– Чем вы мне можете услужить?

– Хотите, помирю вас с мужем? Как вообще получилось, что он вас бросил?

Да, она была замужем, в отличие от меня. Но ведь и я могла быть замужем. Да сто раз! Хоть за тем же Кобриным! Уверена, ее супруг чем-то смахивает на Игоря Абрамовича. Это брак для удобства. Для статуса. Детей у нее, насколько я знаю, нет.

– Ума не приложу, кто ему сказал, – усмехнулась Дионисия. – Разве что на работе? На моей работе, – пояснила она.

– У вас конфликт с кем-то из коллег?

– В том-то и дело, что нет. У меня со всеми ровные отношения, я умею их выстраивать.

Кто бы сомневался!

– Где вы работаете, Дионисия Денисовна?

– В банке.

– Так почему все-таки вы дали показания?

– А почему нет?

– Вы знакомы с Удоевым, – догадалась я.

– Он наш клиент. Забавно получилось. Он пришел в вип-отдел, я тоже туда зашла, понадобилось утвердить перевод денег с одного его счета на другой под большие проценты, но с сохранением предыдущих, хотя счет закрывался досрочно. Это наша банковская кухня, вам не интересно. «Я искал эту машину больше месяца, а она стоит у ваших дверей!» – взволнованно сказал Руслан Борисович. «Какую машину?» – удивилась я. «С кошечками».

– То есть он вас видел, а вы его нет? Я имею в виду день убийства Курбатова.

– Я его не видела. Вас видела.

– Но как же вы могли его не заметить? Кстати, на чем он ездит?

– «БМВ» «семерка». Теперь я это знаю.

– И вы не заметили такую машину?!

– Поскольку вы были у Курбатова, то наверняка знаете, что там живут люди не бедные. Они ездят на «Лексусах», «Мерседесах» и в том числе на «БМВ». Моя машина приметная благодаря аэрографии. А его – обычная. Большая черная машина, и все.

– Он вас искал… – Я отчего-то разволновалась. – То есть искал свидетеля.

– Если вы живете с Глебовым, он вам расскажет, что это с самого начала было в показаниях Руслана Борисовича. Он сразу сказал, что имелся свидетель…

– Да, я знаю. Значит, вы просто оказали услугу клиенту вашего банка?

– Вип-клиенту.

– Вы сразу согласились?

– Это похоже на допрос, – лукаво сказала она. – Извините, но вы не Глебов. Я не обязана отвечать.

– Хотите, я тоже стану клиентом вашего банка и такую же услугу вы окажете мне?

– Вы хотите, чтобы я забрала показания?

– Именно.

– Не получится, – покачала головой она. – Я дорожу своей репутацией.

Давить на нее было бессмысленно, как бессмысленно давить на меня. Какое-то время мы молча пили кофе.

– Вы сильно обижены на своих родителей? – спросила вдруг она.

– А вы?

– Сначала обижалась. В детстве я везде писала Дина. На тетрадках, в дневнике, на почтовых конвертах…

– Да, в нашем с вами детстве еще существовали почтовые конверты. Дина хорошее имя. По крайней мере, нормальное. А меня звали Герой.

– Это имя мужское, – заметила она. – Гера – производная от Германа. Еще Герой звали супругу Зевса, даму мстительную и властную.

– И характер у меня сформировался соответствующий.

– Да, вы давите.

– Это заметно?

– Я тоже давлю. Муж вздохнул с облегчением, когда от меня ушел. У него еще могут быть дети. А у меня нет.

– Я вижу, вы не очень расстроены.

– А смысл? У меня есть Эльба. – Она погладила кошку, которая от нас не отходила.

– Какое странное имя.

– Должно быть, это у меня наследственное, – рассмеялась она.

Она вела себя очень свободно. Не прогоняла меня из дома, но и не давала того, что я хочу. И, как я поняла, не даст. С Удоевым у нее давние отношения, пусть всего лишь как с клиентом банка, а меня она вообще видит впервые в жизни. И не собирается продолжать знакомство. Я сразу поняла, что мы не станем подругами, хотя и похожи. Но это закон природы: две реки, берущие начало из одного истока, всегда соперницы. Они сражаются за право сильного: кто больше возьмет воды? Врагами мы тоже не будем, именно из-за нашей похожести, но постараемся больше не пересекаться. Моя территория – это моя территория, а ее – это ее.

– Вы, наверное, недавно купили машину, раз он не знал, на чем вы ездите, – сказала я, глядя на кошку. Хорошая киса.

– Совершенно верно.

– Вы знаете Александра Ивановича Козелкова? – наугад закинула я удочку.

– А кто это?

– Очаровательный молодой человек.

– Если бы я знала всех очаровательных молодых людей в Москве, я стала бы счастливицей. У меня был бы огромный выбор.

– Выходит, не знаете.

– Нет, не знаю.

– Что ж, все равно спасибо за кофе.

– Не за что. На суде я скажу то же, что и сейчас. Кроме того, что не скажу про вас и Глебова.

– Да и так все узнают.

– Теперь я понимаю, почему вы до сих пор на свободе. Удоев тоже удивлялся. «Не понимаю, – говорит, – в чем дело».

– Ему очень надо, чтобы меня посадили? – Я опять заволновалась.

– Там какие-то выборы… Мы разговаривали в кафе. Было немного шумно.

– В кафе?

– В ресторане. Он пригласил меня в ресторан, куда приехал на своей машине. И я ее наконец увидела.

– Наконец увидели?! Меня это настораживает. Ведь вы, как он утверждает, встретились на шоссе! Он уезжал из коттеджного поселка, где стоит дом Курбатова, а вы приезжали.

– Скажите, с каким чувством вы едете на свидание к своему Глебову?

– Мы живем вместе.

– А вот я, представьте себе, замужем. До недавнего времени была. И не могла по этой причине жить со своим молодым любовником в одном доме. Мне нечасто выпадают маленькие радости, и когда я получаю возможность удовлетворить свой сексуальный аппетит, я волнуюсь. По-моему, это естественно. Когда я ехала в тот коттеджный поселок, я думала о любви, и мне было наплевать, попался ли кто-нибудь навстречу. Да, потом я затаилась, но это другая история. Я уже была на его территории, я говорю о своем любовнике, и мне не хотелось, чтобы кто-то увидел, в какие именно ворота въехала моя машина.

– Что ж, логично.

– И я так думаю, – она спокойно допила свой кофе.

– Больше вам Удоев ничего не предлагал?

– Вы опять меня допрашиваете. Я не обязана отвечать, – твердо сказала она.

– Извините.

– Почему вы не признаетесь в убийстве?

– И в самом деле, почему?

Я встала. В доме был идеальный порядок. Точь-в-точь как у меня. Я не люблю, когда повсюду разбросаны вещи. Мое зеркальное отражение тоже встало. Мы были одного роста. Не знаю, садится ли она на шпагат, но в теннис играет уж точно. Но не с Александром Ивановичем Козелковым. Хотя могла бы. Случайная встреча на корте вместо случайной встречи в банке. Саша наверняка ведь тоже искал свидетеля.

Я решила соблазнить ее мужа. Бывшего. Мне казалось, что именно здесь зарыта собака. В доме, по которому бегает большая дымчатая кошка. Мне сообщили сейчас что-то очень важное. Подвели к окну и сняли с глаз повязку. И в них ударил свет. Но я пока ничего не вижу, потому что он слишком яркий, а глаза привыкли к темноте. Но пройдет немного времени, и я буду видеть лучше, чем раньше.

Мы зеркально поправили волосы, она прядь на левом виске, я на правом. Георгина Георгиевна и Дионисия Денисовна. Забавно. Забыла сказать, ее фамилия Давыдова. Следовательно, ее отец зовется (или звался) Денисом Давыдовым. Был такой поэт-гусар. Господи, что я говорю? Это же ее фамилия по мужу!

– Дионисия, а как фамилия вашего мужа?

– Зачем вам? Хотите его навестить?

– Нет, я просто подумала, что если вы носите девичью фамилию, вашего отца зовут Денис Давыдов.

– А ведь и в самом деле! У мужа не слишком благозвучная фамилия. Веревкин. Дионисия Веревкина звучит совсем уж уныло. В то время как Дионисия Давыдова вполне сносно.

– А Дионисия Денисовна Давыдова и вовсе великолепно!

– Не подлизывайтесь, – погрозила она пальцем. – Мы с Эльбой вас проводим.

Я какое-то время стояла на крыльце и смотрела на ее машину. По крыше бирюзового джипа словно прошлась огромная кошка. Потом я сообразила, что это тоже аэрография. Следы той нарисованной кошки, что разлеглась на капоте. Весьма интересный дизайн.

– Зато не угонят, – сказала Дионисия.

– Ах, вот для чего… А на запчасти?

– Это же экзотика, – усмехнулась она. – Таких машин немного. И цвет редкий. В каталоге его не было, перекрашивали на заказ. Мне хотелось чего-то необычного, такого же, как мое имя.

– Вам это удалось.

Я с глубоким вздохом спустилась с крыльца, так ничего и не добившись. Дионисия – это скала. Такая же, как я.

Мне ничего не оставалось, как распрощаться. Возможно, мы еще увидимся. На суде. Но очень бы этого не хотелось. Всю жизнь я царила с мыслью, что одна такая. Оказалось, нет. Я проиграла в одну калитку, одно утешение, что самой себе.

Слон

Говорят, когда супруги расходятся, муж уходит в никуда, а жена к другому. Я где-то это читала, но, возможно, времена тогда были другие. Сейчас достойных мужчин очень мало, а женщины так активны, что моментально подбирают все, что с чужого воза упало. Да и воровством не брезгуют. Женщина атакует, мужчина уходит в глухую оборону. Забивается в раковину, а она сует туда свое копье. Потом с криком пронзает добычу и тащит ее в свою нору. Посмотрите на современную рекламу косметики: это же точь-в-точь боевая раскраска вождей. Мирной ее уж никак не назовешь.

На войне как на войне. Я удлинила ресницы, добавила объема губам, увеличила грудь бюстгальтером с накладками и встала на каблуки, чтобы быть выше ростом. Моя красота, получив дополнительные мощности, танком проехалась по парнишке, пытавшемуся перехватить место на парковке, и убила наповал швейцара, который открыл мне дверь. Они просто остолбенели, и я заполучила лучшие парковочные метры и лучший столик. У окна. Ведь я сидела в засаде. Мужа Дионисии я перехватила на бизнес-ланче и намекнула, что могу оплатить счет. Заодно предложила перейти на этаж выше, где уже нет дешевых комплексных обедов, зато столы застелены хрустящими, как свежевыпавший снег, накрахмаленными скатертями, а в меню отличный выбор спиртных напитков. Офис господина Веревкина находился почти в самом центре Москвы, и я тут же подсчитала, во сколько ему обходится аренда. Да, обед должен быть достойным, чтобы он мне хоть что-нибудь рассказал.

– Здравствуйте, я от вашей жены, – моя улыбка была непринужденной.

– И что ей нужно?

– Не ей, а мне. Но, быть может, мы обсудим это за обедом?

Забыла сказать: я взяла больничный. Мое появление на работе вызвало бы у коллег бурю эмоций, и по университету пошли бы нежелательные для меня толки. Для таких случаев и существуют знакомые врачи. Да, они берут деньги за липовые справки, но это ведь такие пустяки по сравнению с откатами, которые требуют наши чиновники, что даже взяткой их назвать язык не повернется. Это просто удобный способ решить свои проблемы, не теряя работы. Потому что работа все проблемы решить не может, за нее почти никогда не платят столько, сколько она на самом деле стоит. И врачи, которые это прекрасно понимают, тоже не считают за взятку деньги, полученные за липовый больничный. Они тоже решают проблему невыплаченных кредитов, не теряя насиженного места. Порочный круг. И не в моих интересах его рвать. Проще воспользоваться, чтобы посидеть в ресторане с господином Веревкиным.

И поработать дома над очередной научной статьей для толстого журнала, которую я давно уже задолжала. Мысли мои сейчас заняты другим, но для того, кто набил руку, написать что-нибудь заумное не проблема. Гуманитарной наукой заниматься просто. Надо лишь понятные всем вещи называть словами, которые большинству людей неизвестны вообще. А известны только посвященным. К примеру, все говорят: «Сейчас невозможно обойтись без компов». В переводе на язык научной статьи это звучит так:

«В эпоху постмодернизма информационные технологии имеют определяющее значение». Вот вам и первая фраза. Следующая должна быть вообще никому не понятна. «Всякое общество производит дифференциацию, а продуктивистская система доводит эту вынужденную стратификацию до абсолютной крайности». Как-то так. Кто не знает кодовых слов, подумает:

– О-о-о! Какая она умная!

Это все равно что работать переводчиком. За одним исключением: такого словаря в природе не существует. Но это быстро выучивается, и уже нормальным человеческим языком писать ничего не получается. Да и не надо, когда у тебя есть ученая степень. Я не готова сейчас сделать научное открытие, но моя статья есть в плане, да и деньги никогда не лишние. За годы своего профессорства я заработала такой колоссальный авторитет и обросла такими связями, что все, что я пишу, проходит на ура. Я это заслужила, потому и пользуюсь без зазрения совести.

Так что с утра я немного поработала. Львенок отбыл на службу, и мне никто не мешал. Через пару часов я решила, что пора мне ехать решать свои проблемы. Так я попала сначала на бизнес-ланч, а потом на роскошный обед из пяти перемен блюд.

Мой собеседник был юристом. Законником. И ушел он от жены (вот странность!) к своей секретарше, которой тайно помог купить квартиру еще будучи женатым. Тут срабатывает железная мужская логика: что положено Юпитеру, не положено быку. Мужчина полигамен, а женщина обязана хранить верность, поскольку никому не охота воспитывать чужих детей. Но ведь детей Веревкин и Дионисия Денисовна не имели. Они жили для себя, это была жизнь, обставленная с комфортом, сытая и удобная. Что не мешало Веревкину время от времени забегать к своей секретарше. Как он мне сказал: просто поболтать.

А что ему мешало вести разговоры с умной женщиной, своей женой? Не знаю. Но с ней поболтать было невозможно. Так мне сказал Веревкин.

– Я и раньше догадывался, что она мне изменяет, – развел он руками. – Но у меня не было доказательств.

Как и любой юрист, он на слово не верит никому. Ему необходимо собрать доказательную базу. Квалифицировать преступление жены по статье Уголовного или Гражданского кодекса и определить за это меру наказания. Господин Веревкин счел, что за тайный визит в коттеджный поселок Дионисии Денисовной положен развод.

– Я прожил в ней двадцать лет, – с обидой говорил мне он, перечисляя преступления супруги. – И ни разу не изменил.

– А как же ваша секретарша? – не удержалась я.

– Да разве это измена? – искренне удивился Веревкин.

Как только я его увидела, сразу же оставила мысль стать его тренером по постельной гимнастике. Он был так огромен, что я мысленно окрестила его слоном. Я видела его фотографию до того, как отправилась на встречу, нашла в Инете, но там он был лет на десять моложе и еще на что-то годился. А теперь уже нет. Дионисия погорячилась, когда сказала, что у него могут быть дети. Диагноз «диабет» был написан на лбу у этого господина большими буквами. Он яростно потел и страдал одышкой. Лицо красное, причем краснота нездоровая, да еще он носил очки с плюсовыми стеклами. Его глаза за этими толстыми стеклами казались огромными. Круглые, водянистые, они почти не моргали. Когда он сел напротив, живот уродливо вздулся волдырем и слился со столешницей. Ничего не имею против полных людей, но он заказал такую порцию мяса, что я невольно вздрогнула.

У меня есть полка, где стоят исключительно чревоугодники. Они давно уже решили для себя извечный вопрос, есть или не есть? Конечно, есть! Но когда человек решает, что больше не будет себя в еде ограничивать, он тем самым вступает на очень опасный путь. Потому что со временем еда заменяет ему все остальные удовольствия, и в конце концов он уже думает только о еде. И живет во имя еды, как алкоголик открывает утром глаза с единственной мыслью: как дотянуть до первой рюмки? И все дообеденное время посвящено уже только рюмке. А у чревоугодника порции вкусной еды, о которой он тоже мечтает с утра. Как это будет, какие можно привнести в привычную трапезу изыски? О том, сколько можно съесть, он не думает. Да сколько угодно, лишь бы было вкусно! Я уж молчу о том, как они совращают с пути истинного стройняшек типа меня. У них есть на сей счет целая философия, но не будем об этом. Просто чтобы стало понятно, кто в данный момент сидит передо мной.

Я оперировала соответствующими понятиями. Во-первых, извинилась за свою стройность:

– У меня желудок больной, много не могу себе позволить.

– Панкреатит? – сочувственно спросил Веревкин. Я молча кивнула.

– Тогда да. Так можно и в больницу загреметь.

– Но я очень люблю смотреть на то, как едят.

– Это так, – сразу оживился Веревкин. – У меня есть друг, он тоже страдает язвой желудка. Спиртного в рот не берет. Ни-ни! Но очень любит застолья. Песнь души, говорит, смотреть, как другие наслаждаются жизнью сполна. Вроде бы как сам. – И господин Веревкин с чувством опрокинул бокал вина. – Врачи рекомендуют, – сказал он, вытерев толстые губы. – При диабете красное вино полезно.

Пока мы сидели в ресторане, он высосал этого вина почти литр. И не запьянел. Я с ужасом смотрела, как исчезают в огромном чреве деликатесы. Мне не жалко денег, но ведь совсем себя не бережет!

– Моя супруга Дионисия – сноб и зануда, – выговорил господин Веревкин, с трудом дыша. Желудок расперло, он явно надрывался, переваривая пищу в таком количестве, и по толстым щекам моего собеседника ручьями лился пот. – Не понимает простых человеческих радостей. И меня не понимает.

Я согласно кивнула, сейчас не самый подходящий момент с ним спорить.

– Ты что от меня хочешь-то? – спросил он в благодарность за обед.

– Мелочь, пустяк. Кто сказал, что жена вам изменяет?

– А зачем тебе это? – подозрительно спросил Веревкин.

– Здесь великолепно готовят десерт. – Я подвинула к нему меню. Все то время, пока мы ели, оно лежало на столе, я намеренно не отдала официанту эту красоту в корочках из кожи настоящего крокодила. Для чревоугодника меню имеет огромное значение, особенно картинки. В его желании насытиться не только калориями, но и зрелищем, есть что-то детское. Они не едят, а играют в еду. Наше кулинарное шоу завершалось, а я еще не получила того, чего хотела.

– Десерт, говоришь? – он оживился. И деловито спросил: – Что посоветуешь?

– Тирамису, говорят, отменное. Или жареные бананы в карамели. Мороженое… – соблазняла я.

– А, давай! – махнул он огромной дланью. Мигом подскочил официант.

– Мороженое, – тяжело вздохнул Веревкин.

– И тирамису, – добавила я.

– И тирамису, – он покорно кивнул. – Гулять так гулять!

– Завидую вашему аппетиту, – похвалила я.

– Что да, то да, – он погладил огромный живот. – Покушать я люблю.

Он не говорил «пожрать». Или «поесть». Ласково: покушать. Хотя он именно жрал. Лопал. Трескал. Я и в самом деле наслаждалась зрелищем. Голиаф насыщался. У меня возникло чувство, что я сама объелась.

– Так как вы узнали? – нежно надавила я.

– Мне позвонили, – сдался Веревкин, запуская чайную ложечку в тирамису. Видимо, ему было очень вкусно.

– Звонок анонимный?

– Да. Но я все равно узнал, кто звонит. Я же юрист.

– И… кто?

– Одна девица из вип-отдела. Инной ее зовут. Потом мы встретились, и я выяснил подробности. Все сошлось. А тут еще мою жену вызвали в полицию. Что-то она там видела, когда ездила к своему любовнику.

– Не что-то, а кого-то. Меня.

– Ах, вот оно как… – Веревкин на время перестал жевать. – Значит, это тебя подозревают в убийстве?

Такая фамильярность меня не шокировала. Я давно уже привыкла к людям, которые на ты со всем миром. Уверена, и апостол Петр, встретив такого господина у врат рая, услышит:

– Ну, ты давай открывай. Как здоровье-то? Ничего? А я вот сподобился. То есть скопытился.

Причем это идет у них от сердца. От огромного доброго сердца. Они даже не подозревают, что кому-то такое простецкое обращение может показаться обидным. Чего ломаться-то? Подумаешь, какой-то доктор наук. Тем более я не представилась полным титулом.

Веревкин впервые посмотрел на меня с интересом. До этого момента я безуспешно пыталась конкурировать сначала с суфле из семги, потом с бифштексом. Одно утешение: одолела тирамису. Господин юрист так и застыл, держа ложечку у рта в ожидании ответа. Я на всякий случай прикинулась овечкой.

– Разве я могу кого-нибудь убить? Меня подставили. Даже свидетеля нашли. Вашу жену. Я просто уверена, что ей заплатили.

– Это сколько ж денег надо дать Дионисии, чтобы она соврала? – господин Веревкин покачал головой и махом доел десерт. Упоминание о жене разожгло его аппетит. Он проглотил тирамису так яростно, будто этим мог отомстить стройной, как березка, Дионисии. Насколько же они не ладили!

– Она не соврала. Сказала правду. Она и в самом деле меня видела. Только я никого не убивала.

– Да, не похоже. – Веревкин принялся за мороженое.

– Эта Инна… Из вип-отдела. Зачем ей это надо?

– Баба есть баба. Они известные сплетницы, бабы, – сказал он так, будто я не женщина.

– Но звонить просто так? Без выгоды для себя?

– Для бабы выгода, когда другой бабе плохо. Элементарная женская логика.

– В чем логика-то?

– А ни в чем. Просто насрать.

– У нее наверняка счеты с вашей женой.

– Дионисия – это машина, – поморщился он. – Какие счеты? Она никому не пакостит, а если и делает это, никто не догадывается, что за этим она стоит.

– Я подозреваю, что развод выгоден вам обоим. Не сама ли она его инспирировала?

– Что ты, что ты! – замахал он огромными руками. – Все вышло случайно!

– Но зачем это надо Инне? – не унималась я.

– Достала ты меня. Чего не знаю, того не знаю.

Итак, за несколько тысяч, уплаченных мною за обед, я получила лишь имя девицы. Но свобода цены не имеет. Хоть что-то, неважно, за какие деньги. Кое-какие выводы я сделала. Пока Дионисия была замужем и хотела быть замужем, она ни за что не призналась бы в своем визите в коттеджный поселок. Ее сначала развели с мужем, а уж потом «нашли». Девице, скорее всего, заплатили.

– Потом Ниночка сказала: сколько можно прятаться? – услышала вдруг я.

– Ниночка? Ваша новая жена?

– Ну, пока еще не жена, – он погладил огромный живот. – Но хорошая девушка.

Комбинация была многоходовой. Не одна я такая умная. Ох, по-крупному кто-то играет! Значит, деньги есть.

– Ты совсем ничего не кушаешь, – заботливо сказал Веревкин. – Надо кушать.

Я кивнула и заказала кофе.

– Обед заканчивается, – он с сожалением посмотрел на часы. – У меня встреча назначена. Пойду работать, – тяжелый вздох. – Я хоть чем-то тебе помог? – спросил он, оглядев растерзанный стол. Чего не отнять у больших людей, так это их доброту.

– Помогли, – сказала я с улыбкой.

– Ты, если что, звони. – На стол рядом с моей чашкой легла визитка. Я взяла ее с благодарностью. Не хочу играть против Дионисии, но в тюрьму мне тоже неохота. – Ну, всего тебе.

Господин Веревкин, переваливаясь, как откормленный к рождественскому столу гусь, засеменил к лестнице. Вниз его сводил официант, заботливо придерживая под локоток. Проводив парочку взглядом, я сделала знак рукой:

– Счет.

В моей чашке оставалось кофе еще на парочку умных мыслей. Итак, Инна работает в вип-отделе крупного банка, клиентом которого является Удоев. И, зная состояние его счета, девица благоговеет перед Русланом Борисовичем. Сотрудникам вип-отдела строго-настрого велено: ублажать. У банков сейчас проблемы с ликвидностью, с наличностью, да проще спросить, с чем у них нет проблем? И состоятельные люди, которые еще рискуют держать крупные счета не за границей, а здесь, пользуются таким спросом, что вели начальство хорошенькой Инне с Удоевым переспать, она бы не посмела отказаться. Я просто уверена, что девица собой недурна, в вип-отделах крупных банков других не держат. Там полный спектр услуг. А девушка наверняка подарочек получила за маленькую услугу. И сохранила при этом невинность.

Но зачем это надо Удоеву? В борьбе за кресло ректора я ему не конкурент. Вот он мне – да. Станет Руслан Борисович связываться с мелочевкой? Персона значительная, бывший депутат, а до того на поприще международной дипломатии подвизался. Неужели я ошибаюсь и это простое совпадение? Не Удоев заплатил Инне деньги.

С тех пор как в поле моего зрения попал Баран, мне приходилось несладко. Хотя я чувствовала, что на верном пути.

Я крепко задумалась. Веревкин попал в клещи. Его взяли в оборот две девицы, Инна и Нина. Одна стукнула кулачком по столу – сколько, мол, можно прятаться, – другая дала повод к разводу. И Веревкин сдался. Дионисия зануда, к тому же она сидит на диете и мужа презирает. Воли его огромному ненасытному желудку не дает. А Ниночка, напротив, потакает.

Но мне-то какой с этого прок? Ну, узнала. Я понятия не имела, что мне делать дальше. Поэтому с сожалением допила кофе и встала из-за стола. Время работало не на меня, а хуже этого ничего быть не может. В состоянии цейтнота человек совершает массу ошибок. Но ровно столько же ошибок он совершает, когда тянет время. И в том и в другом случае он рискует не получить то, чего хочет. Либо он, опередив события, продешевит, либо его опередят, и все, чем он так дорожил, в одночасье обесценится. Важно уловить момент, и люди, которые это умеют, преуспевают.

– Ну как? – спросил вечером Слава. – Удачно?

– Кажется, да.

– И что мы будем делать дальше?

– Понятия не имею.

– Тогда в чем удача?

– Понимаешь, я ее чувствую. Я, кажется, нашла, только пока не знаю, что.

– Когда поймешь, скажешь.

– Слава…

– Я очень устал. – Он мягко взял мою руку, которая уже ползла вниз по его животу, и, как вещь, отложил ее в сторону. Когда я вновь повторила попытку, он завернулся в свое одеяло. Я возмутилась:

– Но мы не занимались сексом вот уже больше недели! А раньше каждый день и по нескольку раз!

– Значит, наши отношения перешли в другую плоскость.

– Вот именно: в плоскость.

– Давай не будем ссориться.

– Мне кажется, нам лучше разъехаться.

– То есть без секса никак?

– Разумеется, как. Просто раньше моя жизнь подчинялась определенным правилам. Я знала, что хочу от мужчин, и знала, чего они хотят от меня. У меня ни перед кем не было обязательств, но и я ни с кого клятву верности не брала.

– Хочешь, я тебе ее дам?

– Я не понимаю такой любви.

– Потому что ты не знаешь, что это такое, – в его голосе звучало злорадство. – Ты понятия не имеешь, что такое любовь.

– Ты-то откуда это знаешь?

– А потому что я готов взять на себя обязательство жить с тобой при каких угодно обстоятельствах.

– Мне такая жертва не нужна.

– Я люблю в тебе человека, а не секс-машину, – гнул он свое.

– Ах, вот почему ты отказываешься со мной трахаться! Хочешь мне доказать, что любишь мою душу! Остроумно.

– Я и в самом деле устал, – он сердито отвернулся к стене.

Упрямец. Мне уже начали сниться эротические сны. Не хватало еще, чтобы я кончала во сне, как какая-нибудь девственница! Что за идиотизм! Вот и люби после этого идеалистов. Нет уж, лучше любить отъявленных негодяев, типа Козелкова. Бездна разочарований и пропасть наслаждений. Американские горки, по которым, заходясь от восторга, бешено мчится сердце.

Прошлой ночью мне и в самом деле снился Саша. И наутро мне было стыдно. Так стыдно, что я целовала львенка, зажмурив глаза, а он, гад такой, не отвечал. А ведь я выпрашивала ласки, как какая-нибудь собака, истосковавшаяся по своему хозяину. Я и вилась вокруг, и лизала ему руки, и говорила, как его люблю. Бесполезно. Да что он, железный?

Вот и сейчас: отвернулся к стене и сделал вид, что спит.

Я покосилась на Славу и включила телевизор. Вот до чего дошло! Я включила телик! Да кто ж его нынче смотрит? Разве что революционер-шоу, какой-нибудь очередной митинг-концерт, да и то уже поднадоело. Звезды на льду, звезды в цирке, а теперь еще звезды на митинге. У меня уже условный рефлекс выработался на некоторые фамилии: рука сама тянется к пульту.

Не то чтобы я не в тренде. Не борюсь за справедливость. Да дайте мне этой справедливости сколько унесу и не спрашивайте куда. Просто я еще не видела ни одного лозунга «Дайте работу!». Оно и понятно, те, кто на трибуне, не пашут, не сеют, не строят. Между строк их пламенных воззваний легко читается: «Дайте халяву!», «Мало халявы!», «Дали халяву не тем!». Они все никак не могут договориться, кто сядет на трубу, когда она вдруг освободится. А я хочу видеть около нее не очередного наездника, а мастерового с гаечным ключом, вентиль прикрутить. Странно, да? Страна разделилась на тех, кто пашет, и на тех, кто пилит. Пилит бабло. Тем, кто пашет, на митинги ходить некогда и кипеть праведным гневом на очередном ток-шоу некогда тоже, а тех, кто пилит, мне слушать неинтересно, вот я и не смотрю больше телевизор.

Что-то я разошлась. Виноват, конечно, Слава. Если бы мы занялись любовью, я бы так и не вспомнила, где лежит пульт от телевизора. К счастью, сейчас начнется исторический сериал. Последнее время мне нравятся костюмированные фильмы. Приятное разнообразие: кринолины и камзолы вместо коротких платьев и деловых пиджаков. Одна беда: сериал предваряет передача из серии «за жизнь». А поскольку жизнь понятно у кого, а у всех остальных прозябание, на экране знакомые все лица. Я смотрю это без звука, просто жду, когда пойдут титры. И думаю в это время о своем. А звезды в стеклянном аквариуме беззвучно, как рыбы, открывают рты. Благодаря моде на силикон девицы и впрямь похожи на рыб, некоторые так перекачивают гелем губы, что остается только догадываться: у них проблемы со зрением или с мозгами? Насколько плохо надо видеть, чтобы перестать отличать красоту от уродства. И как туго соображать, чтобы позволять манипулировать собой людям с отвратительным вкусом и пустым карманом. Потому что только из жадности к деньгам можно так издеваться над женщиной.

И опять-таки из-за Славы я включила звук. Парень на экране был очень уж хорош. Есть модное слово «харизма», которое означает, что от человека, который ею обладает, невозможно оторвать взгляда, пока он не закроет рот. Его голос, как дудочка крысолова, очаровывает и ведет за собой в неведомые дали. И весь его облик пробуждает в душе что-то такое, отчего кровь начинает пульсировать быстрее, а тело гореть в огне, и туманное облако мечты принимает очертания человеческой фигуры, у которой потом появляется и лицо. Да вот же оно!

Я включила звук. Неудовлетворенная женщина похожа на пороховую бочку, которая может взорваться из-за пустяка. Из-за вполне невинного поцелуя на экране. От одного слова, сказанного каким-то особым голосом, с намеком. Просто от взгляда на голый торс накачанного мужчины. Вот я и открыла рот. Хотя парень был одет в потертые джинсы и простую белую футболку. Но никакая одежда не могла скрыть его харизмы.

– Максим, скажите, съемки были трудными?

– Да, мы снимали в Марокко, на жуткой жаре. Сами понимаете, лето, – он обаятельно улыбнулся. Сердце мое подпрыгнуло и рухнуло, как на американских горках, в бездонную пропасть. Я испытала подзабытое чувство. А он, мерзавец, продолжал улыбаться!

– Расскажите о себе. Я знаю, у вас много поклонниц, которым интересно узнать, кто вы? Откуда? Ваша звезда взошла совсем недавно, благодаря сериалу… – Она назвала фильм, который я, разумеется, не смотрела. О чем теперь пожалела. Не важно, чем началась и сколько продолжалась эта бесконечная мыльная история, главное, что в ней был Он. Этот парень и плохое кино может сделать отменным.

Допрашивала харизматичного экранного красавца унылая девица в очках. Лицо у нее при этом шло пятнами, даже грим не спасал. Она тихо млела рядом, можно сказать, томилась, осознавая ничтожность своих шансов, а он великодушно решил ее не разочаровывать. Улыбался и отвечал очень ласково.

– Да, до этого сериала я был никому не известным актером. Снимался в эпизодах. Играл в театре «кушать подано».

– И вдруг поперло?

– Да, так получилось.

Он был спокоен. Не нервничал, не суетился. В его глазах я видела равнодушие человека, которому давно уже все равно, жить или умереть. Он дошел до грани, занес ногу над пропастью, покачался на краю и по какому-то роковому стечению обстоятельств отступил. Но ему легче было умереть. Поэтому он так спокоен. Готов снова играть «кушать подано» и сниматься в эпизодах. Я смотрела и пыталась понять. Рылась в своей коллекции, отыскивая: с кем бы его сравнить? Куда поставить? Он своей славой не дорожил, вот в чем дело! Поэтому слава буквально вешалась ему на шею. Преследовала по пятам. Обивала порог его дома. Стучалась в двери. Просто терзала его в лице этой измученной половой истомой девицы:

– А скажите, Максим, о чем ваш новый фильм?

– Боевик.

– Но любовь там есть?

– Разумеется, как же без этого?

– Я знаю, вы счастливы в браке, – в ее голосе прозвучало откровенное сожаление.

– Да, у нас все хорошо. Жена недавно родила дочку, – он произнес это как-то буднично. Я бы даже сказала, грустно.

– Насколько я знаю, это ваш второй брак.

– Совершенно верно.

– Слава пришла к вам вскоре после трагедии, случившейся в вашей семье…

– Давайте не будем об этом, – решительно оборвал ее Максим Калиничев. Внизу шли титры, поэтому я узнала его фамилию.

– Хорошо. Но недавно в вашей семье опять…

– Да, случилось несчастье. Я не смог приехать на похороны, – он говорил отрывисто, сухо. – Съемки были очень напряженными и затратными. Каждый день простоя мог вылиться в кругленькую сумму. Времена для кино сейчас непростые, и режиссер благодарен мне за то, что я его понял. Я ведь играю главную роль и почти все время в кадре, если бы я уехал, работа всей съемочной группы застопорилась бы.

– А ваша жена как с этим справилась?

– Она у меня сильная, – он наконец улыбнулся. – И потом у нее есть брат. Мама. Я звонил им каждый день по нескольку раз. Они сказали: Максим, спокойно работай, ни о чем не думай, мы справимся.

И тут до меня наконец дошло, кто передо мной! Разумеется, по альма-матер ходили слухи. Дочка ректора Курбатова влюбилась в известного актера. И вырвала ценный приз из рук многочисленных конкуренток. Напечатали даже фото счастливой семьи на обложке глянцевого журнала с миллионным тиражом. Хотя свадьба была скромной, никого из профессуры не пригласили. Курбатов проставился, устроил банкет в университетской столовой, но никто из молодоженов на нем не присутствовал. Сказал: улетели на Мальдивы. И о новорожденной дочке я слышала. Картинка сложилась: передо мной зять Курбатова, Максим, был на съемках в Марокко и не смог приехать на похороны. Я стала жадно ловить каждое слово.

– Скажите, а чем вы сейчас занимаетесь?

– Идет озвучивание картины. Я много работаю. В театре играю.

– Надеюсь, не кушать подано?

– Нет, теперь мне доверяют главные роли.

– Гамлета не хотите сыграть?

– Гамлета все хотят сыграть, – серьезно ответил он.

– Ну а как насчет сериалов?

– И в сериалах буду сниматься. На днях мне принесли интересный сценарий.

– Но ведь все их ругают, – всплеснула руками корреспондентка.

– Качественную работу никто не ругает. Есть кино талантливое, а есть бездарное. В любом жанре можно себя проявить. В том числе и в сериалах.

– Уверена: от предложений у вас нет отбоя.

– Да, я востребованный актер.

– И все же, что для вас дороже: работа или семья?

– Семья, – твердо сказал он.

– Вот как, – разочарованно протянула корреспондентка. – И даже несмотря на случившуюся трагедию…

– Мы же договорились не трогать эту тему.

– Да, но вашим поклонницам интересно, – принялась отбиваться она.

– Вынужден разочаровать моих поклонниц. Я счастлив в браке, и если мне чего-то еще от жизни хочется, это еще одного ребенка.

– Взамен того, что…

– Девушка, я же вас просил: не надо.

Она нехотя сдалась. Ну, не любят у нас снимать о том, как все хорошо. Обязательно надо показать тернии, через которые звезда шла к своей славе. А тут было что показать. Не случайно у этого красавца мертвые глаза. Хороший мужик, настоящий. Без червоточины. И поперло ему после того, как вся его жизнь рухнула в пропасть. Когда в его глазах появилась бездна. Они словно обуглились. Представляю, какой в его душе полыхал огонь! Но теперь все сгорело, осталась бездонная яма. Тогда его и стали активно снимать, потому что от этой бездны нельзя оторваться. Он знает тайну жизни и смерти, то есть знает, что умереть иной раз гораздо легче, чем жить. И спокойно, с достоинством нес свое горе дальше по жизни, просит только не напоминать об этом, не делать из этого пиар. Не знаю, насколько он хороший актер, но женщине, имеющей такого мужа, можно только позавидовать.

К моему большому сожалению, пошли финальные титры. Блокбастер, в котором снимался Калиничев, скоро должен выйти в прокат. Актер его достойно отрекламировал. Уверена, вскоре Максим появится и на других каналах. Это его работа, и он ее делает, хотя и без особого удовольствия.

Начался исторический сериал, но я уже почти не смотрела на экран. Что-то мне подсказывало, что на Максима Калиничева я сегодня нарвалась не случайно. Итак, он вернулся из Марокко. С возвращением, Максим! И… до встречи, милый.

Очаровательные самочки

Я проснулась в прекрасном настроении: мне снился Максим Калиничев. Этот мужчина появился в моей жизни, чтобы меня спасти. Я уверена, что вскоре услышу его голос не с экрана телевизора, а в телефонной трубке. Он будет меня искать и обязательно найдет. Должен же он выяснить, за что я причинила его жене боль? Убила ее отца, который оказался коррупционером и ловким манипулятором общественным сознанием, но отцом был хорошим, я это знала. Он обожал свою девочку, дал ей великолепное образование, купил роскошную квартиру, когда она захотела жить своей семьей. И Максим наверняка захочет выяснить со мной отношения. Призвать к ответу или как там еще? В общем, он будет меня искать, и рано или поздно мы встретимся. Тогда и поговорим по душам. А покамест я займусь другими делами. Меня ждут две очаровательные девушки с почти симметричными именами: Инна и Нина. И я спешу на встречу с ними, как на любовное свидание. Я многого от них ожидаю, это роскошные экземпляры, которые пополнят мою коллекцию. Инна и Нина, девушки с похожими именами.

Однако они оказались совершенно непохожи ни внешне, ни манерой общения. Одна высокая, стройная, как какая-нибудь супермодель, другая розовощекая хохотушка с аппетитными формами.

Первую я встретила в банке. У меня есть довольно крупные счета, и нет ничего криминального в том, что я хочу их обезопасить. Перевести в другой, более надежный банк. Куда я и приехала вскоре после того, как начался рабочий день. Зачем откладывать на вечер? Вечером я поеду к Нине.

В святая святых меня не пустили. Но я уперлась, сказала, что хочу иметь дело только с Инной из вип-отдела, что мне ее рекомендовали как грамотного специалиста. И девушка на рецепции сдалась. Инна вскоре спустилась ко мне с небес, куда допущены были лишь сотрудники банка и вип-персоны. Наш разговор состоялся в длинном и узком, как пенал, стерильно-белом коридоре. У правой стены притулился журнальный столик с парой неудобных стульев, на левой в ряд висели картины. Все они продавались. Здесь все продавалось.

Пока мы сидели, мимо проходили клиенты и сотрудники банка, так близко, что я чувствовала запах их кожи и волос. Могла разглядеть перхоть на пиджаке и каждый прыщ на лице. Они делали вид, что нас не замечают, но все равно, когда они шли мимо, мы с Инной замолкали. Поэтому разговор вышел рваным, со множеством пауз, не будь я гроссмейстером вранья, вряд ли добилась бы своего. В такой обстановке трудно сосредоточиться. Но Инна мне помогла.

– Что вы хотели? – вежливо спросила она, предложив мне сесть.

Она и в самом деле была хорошенькая, но не больше. Ее красота тоже продавалась, а вещь, отмеченная ценником, не может считаться эксклюзивной. Это был рядовой товар, довольно ходовой. Белые волосы, искусственный бронзовый загар и наращенные ногти с затейливым рисунком. Она одевалась так, как одевается женщина на встречу с мечтой. Чтобы мужчина не терял времени даром, увидел все и сразу: великолепные длинные ноги, красивую грудь и распахнутые голубые глаза в траурной рамке огромных ресниц. Это был траур по одиночеству, я сразу сделала вывод, что Инна не замужем, и приободрилась.

– Так что вы хотите? – занервничала она, потому что пауза затягивалась. Я с удовольствием ее рассматривала и под конец сказала:

– Вы очень красивы. Не ожидала, что такие девушки работают в банках.

Она слегка смутилась:

– Спасибо. Я из вип-отдела.

– Там вам и место. Подумайте, какая красота! – Я упорно сбивала ее с толку.

– Так что вы хотели? – спросила она в третий раз, и только тогда я сообщила:

– Я хочу открыть в вашем банке счет, ну, скажем, на пятьдесят тысяч долларов.

Она сразу оживилась. Защебетала:

– Вклад «Инвест-плюс», без капитализации процентов, зато…

Какое-то время я молча слушала. Пусть выговорится. В конце концов, это ее работа. Когда она сказала «кредит на полтора миллиона рублей», я резко ее оборвала:

– Какой мне смысл открывать счет на пятьдесят тысяч долларов, если я собираюсь тут же взять у вас кредит на полтора миллиона рублей? Под проценты. Сколько там, вы говорите?

– Двенадцать. Ну, это плюс к тем вашим деньгам, которые… которые… – она смешалась, и я поняла, что момент настал.

– Инна, вы дорожите своей работой?

– Конечно! Я что-то не так сделала? – испугалась она.

– Пока еще нет.

– Вы просто не так меня поняли…

– Все правильно: с работой сейчас плохо. За нее надо держаться. Как вы думаете, что скажет ваша начальница, Дионисия Денисовна, когда узнает, что вы без ее разрешения проявили инициативу?

– Не понимаю, о чем вы, – краска бросилась Инне в лицо, чего не смог скрыть даже густой искусственный загар.

– Позвонили ее мужу и стукнули о служебном романе.

– Я никому ничего не говорила!

– Мы с Дионисией давние подруги. Как раз на днях я была у нее на даче. Правда, Эльба прелестна?

Главное, побольше деталей. Дионисия далеко не каждого зовет к себе на дачу. Если я знаю, что ее кошку зовут Эльбой, значит, я близкий друг семьи.

– Не понимаю…

– Она очень зла на вас. То есть она пока еще не знает, на ком сорвать злость. Они с мужем двадцать лет жили душа в душу. У него была любовница, так ведь и она не безгрешна. А вы нарушили гармонию. Должен быть веский аргумент, чтобы нагадить начальнице. Уверена, что это мужчина.

– Он очень красивый, – упавшим голосом сказала Инна. Как быстро она сдалась!

– Да, ради Саши стоит рискнуть.

– Откуда вы знаете?!

– А вам известно, что он женат?

– Как женат?!

– Его жену зовут Настей, у них очаровательная дочка.

– Дочка?!

– А вы ожидали, что он на вас женится? Да вы даже с ним не переспали.

– Откуда вы знаете?!

Это была настоящая истерика. Она совсем растерялась. Мне известны такие подробности, будто я сидела в машине, когда Саша ее провожал. А я просто знала, что он не стал бы с ней спать. Зачем ему две Насти? Ему нужно разнообразие, которое он находит в моей постели. Ему нравятся зрелые женщины.

– Пара невинных свиданий, роскошный букет цветов, а потом: я срочно улетаю в командировку.

– Откуда вы знаете?! – опять спросила она и разрыдалась.

– В Барселону, – добила я.

– Откуда-а-а…

– Он больше не позвонил. Вы напрасно ждете, Инна. Вам хотя бы фамилия его известна? Где вы познакомились? Здесь, в банке?

– Не-е-ет… В… на корте… Я беру уроки тенниса… Чтобы… чтобы… – рыдания не давали ей договорить. Мне стало ее жалко.

– Несчастная девочка.

– О… он сказал, что чувствует ответственность за младшую сестру. Пока ее жизнь не устроена, он тоже не может жениться. Родители погибли в автокатастрофе, ответственность за Нину лежит на нем. А она связалась с женатым мужчиной. Там большая любовь и все такое, но…

– Нужен повод для того, чтобы этот тип подал на развод.

– Я думала, это случайность.

– Случайность, что вы работаете в том же банке, что и жена Веревкина? Милая, таких совпадений не бывает.

– Но я думала…

– Другим местом, не головой, понятно. Да он же вас просто использовал. Получил то, что хотел, – и в тину. И ведь главное, не подкопаешься. Никакого криминала. Даже секса не было. Господи, какая вы дура!

– Да-а-а… Скажите, – она перестала плакать и подняла на меня свои затуманенные слезами прекрасные глаза, – где он сейчас?

– В Барселоне. – Я встала.

– Навсегда?! – вскрикнула она, как раненая птица.

– Вы что, влюбились?

– Дайте мне его адрес… Умоляю… Хотя бы телефон. Тот, что он мне дал, больше не отвечает.

– Нет, – сказала я жестко.

– Почему?

– Я родственница его жены.

– А как же Дионисия?

– Я вас обманула.

– Тогда зачем…

– Чтобы вы не питали больше никаких надежд.

– А как же счет? Вы собирались открыть счет…

– Я передумала. Банк, в котором работают такие наивные люди, да еще в вип-отделе, обречен. Зачем вы здесь? Под клиентов ложиться?

– Кто?! Я?! – Она вскочила. Глаза засверкали. – Да я честная девушка!

– Извините. Я поняла: вы замуж хотите. Но пройдет какое-то время – согласитесь на все. Инна, запомните очень простую вещь. Сможете?

Она кивнула.

– Утром деньги – вечером стулья. Вечером деньги – утром стулья. Утром стулья – вечером деньги.

– Не понимаю…

– Сначала мужчина должен решить вашу насущную проблему, хоть какую-нибудь, а потом уж вы будете решать его половую. Ужин в ресторане – это мелочь. Начинайте с большего, потом постепенно снижайте ставки. Учитесь манипулировать мужчинами.

– Я так и не поняла. Зачем ему все это нужно?

– Этого я пока тоже не поняла. Удачи.

Я не спеша направилась к выходу. Инна еще какое-то время стояла в коридоре, а потом кинулась в туалет умываться.

Я намеренно припарковалась рядом с кошечками Дионисии. Если бы мы вдруг столкнулись нос к носу, я бы охотно с ней поболтала. Ни о чем, просто как со своим отражением в зеркале. Но бог миловал. Мы не встретились, и мне не пришлось сочинять, зачем я здесь. Я смотрела на ее машину и не могла отделаться от мысли, что именно это и есть ключ к замку от тюремной камеры. Это была подсказка, и я не могла отвести от кошечек глаз. Но так ничего и не придумала.

Зато я узнала, что не Удоев разбил брак Дионисии. А Саша. Все правильно: с первыми свидетелями вышел прокол. Я быстренько разоблачила их вранье, и Саша понял, что я подготовилась. И тоже принялся за дело всерьез. Он нашел Дионисию, которая и в самом деле меня видела. Удоев здесь ни при чем.

Тщательно все подготовив, Саша увез меня в Барселону. Чтобы я не нанесла упреждающий удар и вообще не мешала. Мне предложили вариант: бегство за границу. А я, упрямица такая, вернулась!

Ну не дура?

Ах, Барселона! Там сейчас тепло и можно купаться. Я отказалась от ласкового моря, от великолепного испанского вина, от парка Гуэль с его таинственными прогулочными аллеями, от обожаемого мною Гауди, согласилась только на корриду, перенеся ее в Москву. Мой бык уже вернулся, и можно готовить шпагу. Инна его сдала.

Оставалось допросить Нину-Ниночку. И узнать: чем Саша взял ее?

Любовницу Веревкина я перехватила в маркете. Мне пришлось какое-то время ехать за ней, пользуясь тем, что из-за вечерних пробок движение в городе было не слишком оживленным. Час пик, что поделаешь? Господин Веревкин по причине своей комплекции испытывал затруднение в походах по магазинам. Поэтому вкусной еды предпочитал дожидаться дома. Измученный работой, он вместе с Ниночкой доехал до дома, причем за рулем сидела она. Потом он пошел в квартиру, а она поехала в магазин. Хотя их рабочее время было абсолютно одинаковым, ведь она его секретарша. Оба брали работу на дом: господин Веревкин газеты, а Ниночка химчистку, прачечную и готовку. Отношения начальник – подчиненный сохранялись у них и дома. Она не роптала.

В отличие от глянцевой Инны Ниночка имела мало шансов стать женой олигарха. Внешность ее считалась не модной, манеры были простоватыми, да и в девицах Ниночка засиделась. Поэтому в Веревкина вцепилась мертвой хваткой, хотя он был не особенно богат. Зато им легко можно управлять, знай поставляй на стол деликатесы. Я поняла, что Ниночка до смерти боялась Дионисии и готова была терпеть положение любовницы сколько угодно. Но тут судьба дала ей шанс, который девушка не упустила.

«Девушке» было уверенно за тридцать, она вошла в тот возраст, когда правило «набрала пару лишних килограммов, летом сброшу и влезу в любимые джинсы», уже не действует. Килограммы никуда не деваются, плюхнувшись на талию и бедра, там и остаются, если не предпринимать никаких мер, то есть не менять срочно образ жизни. Отказаться от жирного и мучного, рано ложиться и рано вставать, добавить физические нагрузки и меньше времени проводить за компьютером и телевизором, а больше на свежем воздухе. Ниночка нарушала все эти правила, поэтому ее, что называется, перло. Полнота ее была здоровой, кожа гладкой, без единой морщинки, шея белая, в ложбинке меж пышных грудей сиял бриллиантовый кулон, наверняка подаренный любовником.

От Ниночки шел жар, а в магазине было душно, поэтому она оставила в машине пиджак, а блузку расстегнула на несколько пуговиц, так что я увидела и ложбинку, и кулон. Мы столкнулись в проходе, то есть я намеренно устроила эту маленькую «аварию». Наши тележки сцепились колесами, моя была пуста, ее завалена доверху. Я увидела экзотику типа лобстера, банки икры, великолепные сыры. Сверху прыгал целлофановый пакет с живым карпом, которого при мне выловили сачком из огромного аквариума.

– Ой! – вскрикнула Ниночка, потому что карп, в надежде спастись, перепрыгнул в мою пустую тележку. Это он верно вычислил, я не люблю речную рыбу. Ниночка вцепилась в него мертвой хваткой: – Извините.

Гурман Веревкин пожелал на ужин карпа в сметане. Тут уж ничего не поделаешь.

Вместе мы принялись уговаривать карпа потерпеть, пока его не съедят. Он сопротивлялся и бил хвостом. Ниночкины щеки раскраснелись.

– Ишь! Трепыхается! – сказала она плотоядно. И стукнула карпа кулаком. Он затих.

– Интересно, как его готовить? – спросила я, и она живо принялась рассказывать мне рецепт. Потом спохватилась:

– Ой, где-то я вас видела!

Есть люди с отвратительной зрительной памятью, которые на всякий случай всем говорят, что где-то их видели.

– Я знаю вашего мужа, – улыбнулась я.

– Ах, вы наша клиентка! – обрадовалась она.

– В некотором смысле. Позвольте, я вам помогу.

– Ой, что вы! Вы же еще не сделали покупки!

– Здесь нет того, что мне надо.

– Да здесь же есть все! Абсолютно все! – сказала она с восторгом истинного гурмана. Веревкин безусловно с ней счастлив.

– Здесь нет э-э-э… Корня куантары, – ляпнула я первое, что пришло в голову.

– А что это?! – жадно спросила Ниночка.

– Индийская специя. Это такой порошок, без которого нет смысла готовить задуманное мною блюдо. Пока я его не куплю, остальные продукты тоже покупать не буду. Вы были на Гоа?

– Нет, не была, – сказала она с сожалением. Корень неведомой и, кстати, несуществующей куантары разжег ее гурманское воображение. – Там очень уж жарко. И лететь далеко. Коля не потянет.

– Да, ему это не надо. Климат неподходящий и перелет утомительный. Выбросьте из головы.

– Но куа… как вы сказали?

– Куантара. Я заеду за ней на рынок. У нее, кстати, вкус специфический, Коле может не понравиться. Давайте-ка я вам помогу. Вы прямо решили мужа порадовать.

– Он так устает, бедняжка.

Продуктов было так много, что Ниночка охотно приняла мою помощь.

– Мне нельзя ходить в магазин, – пожаловалась она, выгружая из тележки добычу на ленту транспортера. Карп еще не пришел в себя, и процедура прошла без эксцессов. – Причем к одежде я равнодушна. Но еда… – Она тяжело вздохнула. – Не могу удержаться. Вот зачем мне столько? – Она с отчаянием оглядела заваленную доверху ленту. – В холодильнике и так места нету.

– Пока вы доедете до дома, появится, – улыбнулась я. Веревкин наверняка без дела не сидит. Читает газету и перекусывает в ожидании ужина.

Нагруженные пакетами, мы вместе шли к машине. Ниночка щебетала:

– Я так устала, так устала. Вы женщина, вы меня поймете. Надо быстренько ужин приготовить, муж не терпит фастфуда, закинуть белье в стиралку, пройтись с пылесосом по гостиной…

Я открыла багажник.

– Какая вы милая… – Она проворно принялась укладывать пакеты в машину. Но тут карп, которому на свежем воздухе полегчало, предпринял последнюю отчаянную попытку избежать сковороды. Ударил Ниночку хвостом, и та от неожиданности выпустила пакет из рук. Он упал на землю и порвался, брызнула вода.

– Какая ж скотина!

– Это рыба.

– Это не рыба, – она проворно нагнулась. – Это монстр какой-то… А ну, иди сюда… Вывалялся весь в грязи, ну как я теперь тебя буду жарить? Коленька не любит, когда у него песок хрустит на зубах…

Я решила, что момент подходящий:

– Моя фамилия Листопадова. Георгина Георгиевна Листопадова.

От неожиданности Ниночка опять выпустила карпа из рук:

– Вы что, сестра Дионисии?!

Она не слишком сообразительна. Фамилия Листопадова и Давыдова звучат по-разному. Но, может, она решила, что я сводная и по мужу?

– Я женщина, которую подозревают в убийстве.

– Что вам надо? – в ужасе прошептала она. Наверное, подумала, что я серийная маньячка, затащу ее сейчас в машину и буду расчленять на органы.

– Не волнуйтесь. Сядьте.

– Я никуда не пойду! Кто вы?! Мамочки! Полиция!

– Что случилось? – кинулся к нам охранник.

– У женщины карп убежал, – улыбнулась я.

– Бывает. Та еще скотина. Живучая. Давайте, я вам помогу.

– Это рыба, – машинально поправила я и ткнула Ниночку в бок острым ногтем: – Живо садитесь в машину.

– Только не убивайте, – прошептала она серыми от страха губами.

– Вот он, – улыбающийся охранник протянул мне карпа. – Попачкался малость, но еще живой. Приятного аппетита!

– Спасибо. – Я затолкала карпа в багажник, захлопнула его и села рядом с Ниночкой. Она отчего-то больше не кричала. Наверное, приняла мой ноготь за нож.

– У меня ничего нет, – я показала ей руки. – И не собираюсь я с вами ничего делать.

– Тогда что же вам нужно?

– Кое-что узнать.

– Понимаю… Вы наша клиентка, и вам нужна конфиденциальная информация. – Она посмотрела на меня с ужасом. Я поняла, что профессиональная этика для Ниночки – это святое. Сейчас она в ужасе выбирает между потерей жизни и потерей лицензии. И, судя по лицу, второе для нее дороже.

– Я не клиентка, – пояснила я терпеливо. – Ситуация следующая. Жена вашего сожителя дала против меня свидетельские показания. И я хочу знать, кто ее заставил. Не подай Веревкин на развод, дело против меня рассыпалось бы.

– Но ведь вас и в самом деле видели… – Она туго соображала. Но поняла, наконец, кто я такая.

– Значит, вы в курсе? Отлично! Скажите, почему Веревкин с Дионисией раньше не развелись? Ведь, насколько я поняла, они терпеть друг друга не могут.

– Брачный контракт. Как только они стали покупать недвижимость, заключили брачный контракт.

– Ах, вот оно что! И в случае измены…

– Она нас застукала. Наняла частного детектива и получила доказательства.

– Ага. Держала мужа за горло.

– Это просто счастье, что ее тоже заловили, – оживилась Ниночка. – Иначе она бы нас ограбила. Ужасная женщина. Интриганка. Она из вредности не хотела давать Коле развод. Издевалась над ним. Такое ощущение, что он был для нее подопытным кроликом. – Я с наслаждением слушала комплименты в свой адрес. – Разве можно так издеваться над человеком? Я еле-еле заставила его сделать решительный шаг.

– Съехать от Дионисии?

– Да.

– И кто вам сказал, что пора? Давайте я угадаю. Это был мужчина.

– Откуда вы знаете? – Ее глаза в удивлении распахнулись. Они были карие и формой похожи на миндаль. В ней все напоминало о еде. Груди белые и пышные, как сдобные булки, шея молочная, губы словно измазаны вишневым вареньем. И запах ее духов был съедобным, ванильным. Веревкин наверняка мечтал ее съесть. – Да, это мужчина, – прошептала Ниночка. – Он… он пришел к нам в офис, когда Коли не было. Я попросила подождать, но он сказал, что хотел бы поговорить именно со мной. И как раз в отсутствие Коли, потому что разговор деликатный.

– Он молодой и красивый. Брюнет.

– Я не знаю, какие у него были волосы, потому что теперь он лысый. Может, и брюнет. И что в вашем понятии молодой?

Не Саша?!

– Как он представился? – хрипло спросила я.

– Руслан Борисович.

Все-таки Удоев!

– Что он сказал?

– Что любит Дионисию.

– Что-о?!

– Любит. Хочет быть с ней вместе, но она упрямится. Это же и в моих интересах тоже. Ведь так?

– Развести их? Разумеется.

– Вот я и… Сделала, как он просил. А что? Я же раньше не знала, что у Дионисии кто-то есть.

– А вам не показалось странным, что, имея такого солидного поклонника, она ездит на свидания к мальчишке?

– Не знаю.

– А ему? «Жениху»?

– Люди такие странные. Может, он по ней сох, а теперь шанс представился? Парень-то ее бросил. И вообще это было несерьезно.

– Теперь все решилось к взаимному удовольствию. Кролик сбежал от удава и попал прямо в ваши горячие объятия. Вы счастливы?

– Да!

– Брак теперь расторгается по взаимному согласию. Недвижимость делится честно, в равных долях, а не в пользу Дионисии. Она, похоже, смирилась.

– А не жирно ей? – возмутилась Ниночка. – Коля, между прочим, тоже работал!

– Успокойтесь. Это, собственно, все, что я от вас хотела. Узнать имя человека, который провел с вами воспитательную, как оказалось, беседу.

– А я черт знает что подумала. Вы так сказали: подозревают в убийстве…

– Это с каждым может случиться. От тюрьмы и от сумы, как говорится… Благодарю вас за понимание.

– А где карп? – спросила вдруг она. – Он цел?

– Абсолютно. Мало того, еще жив. Только испачкался. Я положила его в багажник. Коле расскажете о нашем разговоре?

– Я ему все рассказываю, – с обидой заявила Ниночка.

– А вы подумайте: надо вам это? Пора уже научиться лукавить. Вы ведь не сообщили ему о разговоре с Русланом Борисовичем.

– Но Коля бы обиделся.

– А сейчас расстроится. Если вы расскажете ему о нас и он мне позвонит, чтобы выяснить отношения, я сообщу ему о вас с Русланом Борисовичем.

– Это нечестно!

– Это честно.

– Хорошо, я буду молчать.

– Объясните, что в магазине была очередь.

– Да, так оно лучше, – сказала Ниночка, подумав.

– Вот и отлично. До свидания.

Я вылезла из машины, мягко закрыв за собой дверцу. Шуму сегодня и так было много. Судя по тому, в какой спешке Ниночка уехала, ей не терпелось разделаться с карпом.

Что касается меня, мне не терпелось разделаться с Сашей. И понять, оттуда у меня столько врагов? Саша действует вместе с Удоевым, или они идут параллельным курсом? Но к одной цели.

В любом случае, у меня появился шанс. С Русланом Борисовичем что-то не так, раз он ищет свидетеля против меня. Это идеальный кандидат на роль убийцы Курбатова. Баран, вполне годящийся для жертвоприношения. Он приехал последним, то есть аккурат передо мной, и тоже получил от Курбатова отказ. Остается найти мотив.

Получил отказ… Мотив? Бывший депутат и международный дипломат убивает Курбатова за то, что не может заполучить должность ректора? Последнюю корку хлеба доедает, не иначе. Хм-м-м… Надо поискать мотив посерьезнее.

И за каким чертом Руслану Борисовичу Удоеву непременно надо, чтобы я села?

Что за зверь?

Когда его голос раздался в телефонной трубке, я не сразу сподобилась ответить.

– Я могу поговорить с Георгиной Георгиевной Листопадовой? Ваш телефон мне дали в учебной части.

Я молчала. Ничего нет удивительного в том, что зятю ректора Курбатова дали в учебной части все, что он потребовал, даже когда ректор оставил свой пост по случаю преждевременной смерти. Блага, положенные родственникам столь заслуженного человека, срока давности не имеют. Да Максиму Калиничеву вовсе и не надо быть зятем ректора, чтобы получить от девчонок в деканате все, что он пожелает. Он – суперзвезда, секс-символ, мужчина мечты. Поэтому в горле у меня пересохло. А что я, не женщина?

– Простите, с кем я говорю? То есть с кем я молчу?

– Со мной, – откашлявшись, сказала я. – С Георгиной Георгиевной. Простите, горло болит.

– Бывает. Вы берегите себя. Максим Калиничев вас беспокоит. Зять ректора Курбатова.

– Я в курсе.

– Мы могли бы встретиться?

– Разумеется.

– Где? Когда?

– А где вам удобно?

– Где удобно вам.

А он джентльмен. Даже собираясь выставить мне счет, предоставляет право выбора питейного заведения. Хочешь сэкономить – выбирай подешевле. Я так и поступила:

– А пойдемте в кино, Максим?

– Все что угодно, только не это, – рассмеялся он. От его смеха у меня мурашки побежали по коже. – Или вы мечтаете прославиться? Меня ведь сразу узнают.

– Я просто давно не была в кино.

– Хорошо. Я не могу вам устроить закрытый просмотр с вип-местами…

– Я и не прошу, – оборвала его я. – Пойдемте в «Рио».

– В «Рио»? – он слегка удивился.

– Или в «МЕГУ». В «Метрополис». Куда угодно.

– То есть вы предлагаете кинотеатр в одном из торговых центров?

– Что, звезды туда не ходят?

– Звезды не ходят. Я хожу.

С ним было так легко, будто мы знакомы вечность. Ему и в голову не приходило обольщать женщин, это получалось само собой, он не говорил комплиментов, не делал намеков, не смотрел загадочно из-под опущенных ресниц. Не бросал отравленные стрелы, словно розовощекий Купидон. Его взгляд был тверд, он резал женское сердце, как нож режет масло перед тем, как намазать его на хлеб. После встречи с Ниночкой меня просто мучают гастрономические ассоциации. Я вспоминала, как выглядит Максим, и трепетала. Таяла, как это самое масло на солнце, и уже готовилась быть съеденной. Тем более, он собирается устроить мне выяснение отношений. Наверняка жена попросила.

– Какой мегамолл есть поблизости от вашего дома? – деловито спросил Максим.

Через два часа я сидела за столиком кафе в полутемном зале, рядом пили колу и жевали поп-корн. Он вошел стремительно, пружинистой походкой, в нем было много от леопарда, прирожденного хищника и безжалостного убийцы. Поджарый, длинноногий, привыкший к физическим нагрузкам, он парой прыжков настигал свою добычу и дальше уже с ней не церемонился. Я представляю, что должна чувствовать женщина, когда такой хищник мужского пола приближается к ней с определенными намерениями. Сидевшие за соседним столиком девицы затихли. Я встала и махнула рукой:

– Максим, сюда!

Он замер на мгновение – надеюсь, что был поражен моей красотой, – а потом сделал несколько стремительных шагов вперед.

– Пересядем, – сразу предложил Максим, покосившись на девиц.

Мы сели в самый дальний и темный угол, где не видно было моих морщин, и его лицо оставалось в тени, так что я могла быть спокойной.

– Не ожидал, что вы такая, – легко признался Максим.

– Какая такая? – Я принялась напрашиваться на комплимент.

– Молодая, – он широко улыбнулся.

– Для доктора наук вы хотите сказать?

– А вы что, доктор?

– Да, у меня есть ученая степень. Я и доктор наук и профессор.

– С ума сойти! – Он звонко рассмеялся. Девицы сидели хоть и на безопасном расстоянии, но не дыша. И не отрывали от нашего столика глаз, хотя и не решались подойти. – Что делается с нашей наукой! Она теперь похожа на бордель, раз ее оккупировали такие вот красотки в ажурных сапогах до колен!

Я намеренно выставила ножки, чтобы он мог ими полюбоваться, и вот нарвалась. Но провокации меня только заводят.

– Во-первых, я одна такая, а во-вторых, мне сорок шесть, – спокойно ответила я.

– Хорошо сохранились, – с иронией сказал Максим, продолжая меня доставать.

– Вы меня позвали, чтобы наговорить гадостей?

– А вы что ожидали услышать? И зачем тогда приехали?

– Вы знаменитый актер. И очень красивый мужчина. Будто вы не знаете, какое впечатление производите на женщин. Почему это я должна упустить свой шанс?

– Я верный муж, – сказал он насмешливо. – Шансов нет ни у кого, тем более у вас.

– Хотите сказать, я старовата для романов с такими мужчинами, как вы?

– Именно.

– Мой любовник еще моложе.

– Я не половой вопрос приехал с вами обсуждать, – бросил он резко. – Я приехал сделать вам предложение.

– Но не руки и сердца. Тогда я не понимаю, чем…

– Давайте перейдем к делу, – оборвал он. – Вы убили моего тестя.

– Хотите, чтобы я пошла в полицию и сделала чистосердечное признание?

– Нет. Я хочу, чтобы вы сказали, что его убил Удоев.

Я растерялась. Это было так неожиданно, что я оказалась не готова. Я всего от него ожидала, от этого хищника и наглеца: что он будет кричать, пугать меня, принуждать, обольщать. Заставлять меня признаться в убийстве. И только хитростью и коварством я его переиграю. А он просто дал мне то, чего я хотела. Поскольку я молчала, он продолжал говорить:

– Вы меня убили этим своим… поступком. Не тестя моего, меня. Вы все мои планы разрушили. Понимаете? А я в Марокко! Е… твою мать, – грязно выругался он. – Да и толку, если бы я был здесь? Дело сделано. И теперь мне все придется начинать сначала, – сказал он отчаянно. И вновь выругался.

– Я не понимаю.

Я и в самом деле не понимала. Это похоже на фантастику. Он предлагает мне сделать то, о чем я мечтаю, да еще за деньги! Потому что Максим заговорил о деньгах:

– Мой съемочный день стоит несколько тысяч долларов. Я работаю триста шестьдесят дней в году. У меня куча денег даже сейчас, когда на дворе кризис. Если надо купить свидетелей, я куплю. Надо уложить в постель, если это баба – уложу. Кстати, вы меня хотите?

Какое-то время я боролась с искушением, а потом отвела глаза:

– Вы сумасшедший.

Я даже не дышала. Это так классно! Передо мной сидит авантюрист, такой же, как я. Вот почему мне с ним так легко. И с какой легкостью он предлагает свое тело в обмен на то, что ему, видимо, до зарезу нужно! Я не сомневаюсь, что постельную сцену он отработает как надо. Мое сердце зашлось от восторга. Это мой мужчина! Абсолютно мой! Только бы его не спугнуть.

– Я нормальный, – произнес он с усмешкой, откинувшись на спинку стула. – Просто я мертвый. Понимаете?

– Нет.

– Вы читаете желтую прессу?

– Иногда.

– Впрочем, я сделал все, чтобы об этом молчали. Хорошо, я расскажу вам все, – решился он. – Если после этого вы захотите иметь со мной дело – я ваш. Только помогите упрятать этого гада за решетку.

– Что он совершил?

– Светлана моя вторая жена. А до нее была Катя. – Он сказал это с такой нежностью, что я поняла, насколько он ее любил. О чем это я? Да он ее любит до сих пор! – Я был никому не известным актером, она тоже служила в театре, как и я, что-то там играла на заднем плане. Но она была очень талантлива, и я считал, что не меня, а именно ее ждет блестящая актерская карьера. Мы познакомились в Щуке и на последнем курсе поженились. По сравнению с тем, что я сейчас имею, у меня не было ничего. Съемная квартира, маленькая зарплата, проездной на метро вместо крутого джипа, но я был счастлив. Каждую ночь она засыпала на моем плече, мы вместе строили планы, мечтали поехать на юг. И, знаете, поехали. – Он оживился. Воспоминания о Кате вернули ему жизнь. – После этой поездки она забеременела. Об аборте речи не шло, ведь мы любили друг друга. Мечтали иметь много детей, – сказал он с тоской. – Катя была совсем не такая, как другие актрисы. Для нее никогда не стоял выбор: семья или карьера. Конечно, семья! В общем, мы ждали ребенка. И в этот черный для меня день… – Он внезапно замолчал, а потом заговорил отрывисто, скупо: – В общем, я был на службе. А она пошла в магазин. И на переходе этот гад… Удоев… На джипе… Пьяный…

– Понимаю: насмерть.

– У нее не было шансов. Кто видел наезд, не может об этом спокойно говорить. Я понимаю, что было страшно. За это не то что сажать, убивать надо! Сбить беременную женщину! На переходе! Но он же б… депутат! – голос Максима сорвался.

В этот момент к нему и подскочили две девицы:

– Извините, вы Максим Калиничев?

Я, видя, что его трясет, положила свою ладонь на его огненную руку и легонько ее сжала:

– Спокойнее.

– Да, что вы хотели? – Он поднял на девиц свои мертвые глаза.

– Э-э-э… автограф.

– Где?

Блондинка с готовностью распахнула джинсовую курточку:

– Вот здесь!

Максим нехотя взял протянутый ему маркер и широко расписался поверх алой надписи «I love Moskow». Блондинка завизжала от восторга, а рыженькая закричала:

– И мне, и мне! – И задрала свою футболку до подбородка.

– Где расписаться? – равнодушно спросил Максим, словно не замечая налитую девичью грудь с пикантной родинкой в форме сердечка.

– Вот здесь! – девчонка ткнула пальцем в кружевной лифчик, в завитушку, прикрывающую сосок.

– Хорошо, только никому не говорите. Уходите тихо. – Максим равнодушно испортил дорогое нижнее белье и вернул маркер блондинке.

– Господи, какое счастье! – застонали обе.

– Представляешь, сколько мне дадут за этот лифчик, когда я выставлю его на аукцион в Инете? – услышала я, когда они уходили.

– Лифчик, на котором расписался Калиничев!

Повизгивая от восторга, они исчезли в дверях кинотеатра. Мы с Максимом какое-то время молчали.

– Секс-символ, – вдруг горько сказал он. – А я просто трус. Я повел себя как трус, когда Катю убили… Удоев вышел из машины, говорят, от него сильно пахло спиртным. Он спросил: «Что с ней?», как будто не видел. А когда услышал, что после такого не выживают, сел в свой джип и уехал. Потом приехали менты. Сначала в бумагах все было, как надо. Я даже не забеспокоился. У меня случился шок, когда мне сказали, что дело о наезде закрыто. Во-первых, моя жена, мол, сама виновата. А во-вторых, у господина Удоева иммунитет. Депутатская неприкосновенность, которая распространяется в том числе и на уголовные дела. Запись с уличной видеокамеры пропала. Свидетели начали исчезать один за другим.

– Как так: исчезать?

– Да не убивал их никто, – махнул рукой Максим. – Просто менты прессовали. Протокол с места происшествия подменили другим. По нему получалось, что Катя переходила дорогу в неположенном месте. Я носился как угорелый. Уговаривал, упрашивал… Все отводили глаза. Кто я и кто Удоев? Бывший дипломат, депутат! Понимаете, если бы у меня тогда были деньги… А зачем они мне сейчас? Вот я и предлагаю их вам. За то, чтобы Удоев сел. Как, это вы сами придумайте. Хотите меня – берите меня. Господи, знали бы вы только, как мне стыдно! Я должен был его убить, – глухо сказал он. – Я должен был поступить как мужик. А я утерся и отошел. Говорят: время лечит. Ни хрена оно не лечит! А я… Я просто дерьмо.

– Вы ответили жизнью за жизнь. А не смертью. У вас недавно дочка родилась. И я считаю, что это правильно. Скажите, вы нарочно женились на дочке ректора Курбатова?

– Что значит нарочно?

– Готовились свести счеты.

– Случайность, – поморщился он. – Знаете, когда я Катю похоронил, мне как поперло! Позвали на главную роль в сериал. И – бац! Он бьет рейтинги! Бабы просто с ума сходят. Журналисты повалили. Один глянец, другой. А я – мертвый. Не понимаю: чего все от меня хотят? Режиссеру хамить начал. С продюсером сцепился. Слух пошел: Калиничев звезду дал. Выходит, цену себе знает. И посыпались предложения! Чем я хуже, тем ко мне лучше. Пиар просто накрыл. Мимо газетных киосков стал бояться ходить. Повсюду – мое лицо либо фамилия крупными буквами. Маразм какой-то! Достали меня! Я понял: народ любит, когда на него орут. Хамят ему. Когда наглеют. Поклонницы под окнами лагерь разбили. Как же! Молодой, богатый и холостой! Я прятался от них, в парике ходил. Мне бы поплакать в тишине, в одиночестве о Кате, а они под окнами серенады поют. Орут: «Максим! Максим!» Господи-и-и… – он закрыл ладонями лицо. – Что я только не делал. Одно время просто смерти искал. Сам сложнейшие трюки, без каскадеров выполнял… Думал – сорвусь в пропасть. Колесами меня раздавит. Везет же некоторым. А я как заговоренный. Желтая пресса слюной истекла: «Калиничев – супергерой!» Вот за что?

– Но ведь вы женились, – осторожно сказала я.

– Светлана до странности похожа на Катю. Внешне похожа, как потом выяснилось, по характеру она совсем другая. Я когда ее увидел, на время дар речи потерял. Они с подружкой в кафе пришли. А я за столиком сидел, закрывшись, как обычно, темными очками и газетой. Гляжу – Катя! Живая! Солнечный лучик в проходе, вся такая тонкая, светлая. Я замер: как бы не спугнуть. Они сели – я к ней. Здравствуйте, говорю, можно присесть рядом? И очки снимаю. Тут уже они с подружкой дар речи потеряли. А я начал отличия находить. Нос побольше, глаза поменьше. Но все равно: очень похожа. Ушли мы вместе. А через пару месяцев поженились. Я все спасения искал. Светлана хорошая девушка. Любит меня очень. Дочку вот родила.

– Как назвали?

– А вы не догадываетесь? – он усмехнулся. – Катей.

– Когда вы узнали, что Удоев есть в числе претендентов на место ректора?

– Сначала я узнал, что он больше не депутат. То есть лишился иммунитета. Потом выяснил, можно ли возбудить уголовное дело. У тестя были большие связи.

– Надо думать!

– Все уже было на мази. И тут вы.

– Извините, что помешала, – с иронией сказала я. – Предупреждать надо. Табличку вешать: «Это моя добыча».

Он через силу улыбнулся:

– А вы с юмором.

– Простите, что сделала вам больно, – уже серьезно извинилась я.

– Да бросьте! – махнул он рукой. – Я не то чтобы очень уж любил своего тестя. Уважал, да. Он не стал нам мешать, на дочку не давил: опомнись, за актеришку замуж выходишь. Сегодня пусто, завтра густо. Хотя я не делал вид, что по Светлане с ума схожу. Я, похоже, уже не способен любить. Мне страх мешает. Нельзя так сильно привязываться к человеку, либо надо уходить вместе с ним. Поэтому я больше никого не люблю.

– Даже дочку свою?

– Даже ее. Но постараюсь сделать все, чтобы они с женой были счастливы. Уж лучше я не буду их любить, и тогда с ними ничего не случится. Катю я, похоже… перелюбил. В общем, убил. Не была бы она беременна, пошла бы в тот день вместе со мной на работу. Я бы смог ее закрыть собой, оттолкнуть. Или вместе погибли бы. Все лучше. А так я живу и каждый день вспоминаю, что я трус. Потому и трюки сам выполняю. Чтобы доказать: я мужик. Только ничего не получается. Удоев должен сесть, иначе я так и буду мучиться. Я обязан отомстить за Катю. Убить человека не могу, как оказалось, так пусть все будет по закону.

Он замолчал.

– У каждого своя судьба, – выдала я банальность. А что тут скажешь?

– Ну так как? – очнулся он. Вынырнул из черного омута своих воспоминаний и вновь стал безжалостным хищником.

– Я согласна. Тем более, это в моих интересах. Мне в тюрьму неохота.

– Я об этом не подумал, – напрягся он. – А ведь и в самом деле… Вам-то это тоже выгодно!

– Сообразили?

– Слушай, давай на ты. Не умею я с женщинами выкать.

– Даже если они такие дряхлые старухи?

– Да брось. Ты со мной кокетничаешь, как какая-нибудь шлюха. Тебе это не идет.

Он сбивал меня с ног своей откровенностью. Меня уже просто шатало. Потому что он не принимал правил игры. Извечной игры между мужчиной и женщиной, дорожка шагов которых навстречу друг другу сродни искусству фигуристов, плетущих кружева на льду, и чем она затейливей, тем великолепнее зрелище. Он шел напролом и вообще, как я уже сказала, никого не соблазнял. Он и с кинокамерой обращался, как с проституткой, а она сходила с ума, позволяла ему себя мучить, презирать, да еще и отдавала Максиму все деньги, заработанные на других мужчинах. И весь мой опыт в делах любовных здесь не стоил ни гроша. Я даже помолодела лет на тридцать. Шестнадцатилетней неопытной девочкой вышла из мегамаркета под руку с мужчиной, на которого все оборачивались. Раза три у него попросили автограф, потом слух, что здесь сам Калиничев, разнесся по молу, и девицы повалили. Толпа отделила его от меня и понесла к машине. Мы даже не попрощались.

Но я отнеслась к этому спокойно. Он, несмотря на свою занятость, сказал, что я могу звонить в любое время дня и ночи. И если мне что-то понадобится, деньги, например, или свидетели…

Я уже поняла, что спасена. Остальное дело техники.

Вечером у нас со львенком состоялся серьезный разговор. Он пришел с работы усталый, но я была в прекрасном настроении, поэтому приготовила ужин, надела купленное после «свидания» с Максимом белье цвета шампанского, сделала красивую прическу.

– У нас праздник? – удивился он.

– Да. Я нашла убийцу.

– Ну-ка, ну-ка…

Он ел, а я рассказывала. Выкладывала на стол добычу, которую настреляла за эти два дня. Последней на стол легла шкура леопарда. Вот это был трофей так трофей! Львенок оживился:

– А ведь это мотив!

– Еще какой! Удоев запросто мог загреметь за решетку. Иммунитета он лишился, а сейчас идет охота на ведьм. Чистка партийных рядов, поскольку репутация партии сильно подмочена. Избавляются от всех сомнительных персон. А тут уголовщина! Беременную женщину на переходе сбил! Да, прошло года три, зато время теперь подходящее. Всех, кто нагрешил, привлекают к ответу. Еще не то вскроется. Вспомни БЧ. Слышишь ты о нем?

– Нет. Лег в тину.

– И Людмила Ивановна, как говорят, в университете не появляется. Пережидает. Больничный взяла. Чиновникам сейчас очень даже непросто. Мелочевка уже мало кого интересует, а вот бывший депутат… Его карьере пришел бы конец. И он убил Курбатова.

– А пистолет?

Это было самое важное и самое слабое звено в цепочке. Да что там! В этом месте она просто рвалась! Мы с Удоевым вообще не знакомы. Каким образом он заполучил мой пистолет?

– И мотив, – вздохнул львенок. – С какой стати Курбатов будет так напрягаться из-за своего зятя? Я не думаю, что он был от него в восторге. Здесь надо работать. Сыровато. – Он еще раз вздохнул и налил себе водки.

– Что-то ты много стал пить, дорогой, – заметила я.

– Так ведь ты приучила, – он лихо опрокинул рюмку.

– Я научила тебя развратничать, пить водку, мухлевать с документами. Какая же я дрянь. Разве можно любить такую женщину?

– Можно. – Он в третий раз вздохнул и потянулся к бутылке. Но я оказалась проворнее.

– Все, хватит. – Водка исчезла со стола. Он разозлился:

– Ты мне кто? Мама?

– Папа.

– Отдай! Живо!

– Ты мне что, приказываешь? – насмешливо спросила я.

– Да!

– А вот фиг тебе!

Он погнался за мной, но я нашла убежище в спальне. Мне было чертовски приятно, когда он пытался выломать дверь. Какое-то время я отчаянно сопротивлялась, чтобы его позлить. Держалась за ручку двери и даже пыталась ее забаррикадировать. Вот он, да. Он играл по правилам. Взбешенный ворвался в спальню, и все кончилось тем, чем и должно было кончиться. Он на меня набросился, чтобы избить, но под халатиком, который в гневе порвал, оказалось такое красивое белье, а мы оба так соскучились, что совсем не сдерживались.

Это было так здорово, что я на время забыла о Максиме. Забыла обо всем. На все про все нам понадобилось пять минут, так мы оголодали, но что это были за минуты! Воздержание пошло Славе на пользу, при первом же спуске с горы отказали тормоза, и машина понеслась на бешеной скорости. Я стонала, и извивалась, и даже пыталась его укусить. Правила есть правила. Помирилась я тоже как надо. Сказала, что он лучший и что мне никогда еще не было так хорошо.

– Сегодня удачный день, – сказал он, поглаживая мою грудь. – В конце тоннеля показался свет.

– Да, это так.

– Ты права: это наш шанс.

Вот что значит качественный секс! Жизнь уже не кажется ему мрачной!

– Георгинчик, признайся, у тебя есть план?

– Да, я кое-что придумала.

И тут я опять вспомнила о Максиме. А когда я о нем думаю, мои мысли сворачивают в привычное русло.

– Я так долго тебя мучил, – сказал львенок, отвечая на мой поцелуй. – Давай никогда больше не будем ссориться.

– Давай, – охотно согласилась я. Сейчас я без раздумий согласилась бы и сгореть на костре, лишь бы перед этим мне дали напиться. Жажда была невыносимой…

Это и в самом деле оказался удачный день. Я заснула почти счастливой. Я уже знала, что буду делать завтра.

На что способно раненое животное

Максим упомянул вчера, что его жена ищет няню. Светлана, мол, увлеклась оккультизмом, но она не может брать грудного ребенка на сеансы к гадалкам и экстрасенсам. Она относится к Кате очень трепетно, всячески ее бережет и не хочет, чтобы ауру ребенка накрыло темное пятно. Не дай бог, сглазят, в таких местах темных людей больше, чем светлых, особенно энергетических вампиров. Максим произнес это с улыбкой, явно иронизируя над увлечением жены хрустальными шарами и картами таро, но меня это сразу насторожило, хотя тему я развивать не стала.

Я как ученый к оккультным наукам отношусь скептически. Люди дела верят в первую очередь в себя, а не в какие-то там талисманы. На события невозможно влиять, не выходя из дома и воткнув в косяк иголки, чтобы защититься от ведьм. Чтобы добиться успеха, надо хоть что-то делать. А просто сидеть и ждать – много не высидишь. Даже самый благоприятный астрологический прогноз ничего не стоит, если положиться целиком на звезды.

Светлана замужем за таким мужчиной, что ей можно только позавидовать. У нее нет ни материальных проблем, ни жилищных. А недавно родилась прелестная дочка. Максим показал мне фотографию, которая всегда у него при себе, в бумажнике. Я сама попросила. И мама, и дочка были прелестны. Что такое могло случиться с молодой красивой женщиной, что она рванула к гадалкам?

Это я и попыталась выяснить.

Ректор Курбатов купил своей дочери квартиру в элитном доме. Метро близко, рядом разбит прекрасный парк, дом по всему периметру огорожен, везде видеокамеры, в одном из подъездов центральный пульт охраны и круглосуточное дежурство. Поскольку это жилье бизнес-класса, за каждой квартирой закреплено парковочное место на огромной охраняемой стоянке. Короче, есть все удобства. Монолитные дома серии «Чтоб я так жил!», вот как это называется. Чужие здесь не ходят, сидящий в подъезде консьерж всех допрашивает с пристрастием.

Я прошла тщательный фейс-контроль, но ведь я так же тщательно к этому готовилась. Взяла большую часть своих дипломов, оделась, как школьная учительница, и даже прибавила себе годков, нанеся соответствующий макияж. На прием к Светлане Калиничевой я записалась заранее, позвонив ей по телефону, который мне дал Максим.

Я ожидала увидеть девушку, похожую на Настю, жену Саши. Все они одинаковы, эти девочки, никогда не знавшие нужды. Это не стервы, не злодейки, хотя тоже эгоистки. Но их эгоизм какой-то сахарный, как глазурь на торте. Иногда даже приторный. На них невозможно злиться, они-то, собственно, в чем виноваты? В том, что родители отдали их в элитные школы, а потом услали получать высшее образование за границей, подальше от гадостей этого мира? От клоаки, где процветает коррупция и не работает ни один социальный лифт. Виноваты в том, что этот лифт приватизировали их отцы? И что им теперь делать – взять и все отдать? Господи, кому? Они просто вошли в систему координат, где маршрут их жизни был заранее проложен. И поскольку не жили в общагах, не голодали, не мерзли в электричках, колготки не штопали, чтобы под джинсы надеть, не боролись за место под солнцем, то и родителям сопротивляться не умеют. И они вовсе не плохие, но и не хорошие. Они такие какие есть. И я к ним отношусь как к природному явлению. Ну, пошел снег, пройдет какое-то время, и он растает. Ледниковый период закончится, мамонты вымрут, в джунглях появятся слоны…

Дверь мне открыла сама Светлана. Прислуги, как я поняла, у нее нет, хотя муж хорошо зарабатывает, да и отец наверняка оставил целое состояние. Я еще по фотографиям поняла, что она не красавица. Бывают женщины, которых принято называть миленькими. Есть в них что-то такое, отчего мужчины охотно на них женятся, и вообще, именно таких ищут в толпе среди глянцевых красоток. Я бы назвала их настоящими. Настоящими женщинами. Такой, наверное, была и покойная Катя.

Но с этой молодой женщиной явно что-то случилось. Есть явление, которое по-научному называется послеродовой депрессией. Когда мир вновь испеченной мамочки ограничивается стенами ее квартиры или дома, ребенок постоянно плачет, молоко подходит, муж пропадает на работе, чтобы всего этого не видеть. И нарастает раздражение, которое потом выливается в истерику.

Но здесь проблема глубже.

– Здравствуйте, – вежливо сказала мне Светлана. – Вы Инна Георгиевна.

– Да. Я вам снизу звонила.

Я намеренно упростила свое имя. Мы раньше никогда не встречались, Светлана не заходила к отцу на работу, училась она за границей, не в нашем вузе, на банкете в честь своей свадьбы не присутствовала. Пока она не спросила мои дипломы, я могу чувствовать себя спокойно. И не с порога же она их у меня потребует.

– Проходите. – Светлана посторонилась, словно отвечая на мои мысли. – В гостиную, пожалуйста.

– А где ваша дочка?

– Вы вовремя. Она спит.

Мы прошли в гостиную. Я смотрела во все глаза. Вот сюда каждый вечер приходит Максим. Здесь он сидит, в этом кресле. Перед этим телевизором. На этот журнальный столик, возможно, кладет ноги. И я теперь все это вижу! Я, похоже, становлюсь одной из тех влюбленных дурочек, которым интересна каждая мелочь, касающаяся их кумира. Это либо пройдет, либо выльется в безмерную тоску, а под конец в глухое отчаяние.

– Садитесь, – гостеприимно предложила Светлана.

Я села в кресло, похожее на боксерскую грушу. Только оно оказалось мягким и тут же приняло форму моего тела.

– Забавно, – не удержалась я.

– Максиму тоже нравится.

Судя по тону, каким она произнесла «Максим», Светлана была безумно влюблена в мужа. Это ее бог, и в подтверждение этого повсюду красуются его фотографии. Максим в театре, в костюме Сирано де Бержерака и в полном гриме. Максим в Марокко в военной форме, которая ему безумно идет. Не понятно, что больше, она или камзол, из-под которого, словно белые лебеди, выплывают огромные манжеты, а вокруг лица с мужественными чертами облаком – роскошный воротник. Максим в лесу. Максим на даче…

Слегка устав от обилия Максимов в доме, я отвела глаза от стен комнаты, превращенной в портретную галерею, и попыталась сосредоточиться на Светлане. Я ждала, когда она начнет разговор. Она хозяйка, работодатель, а я соискатель.

– Вы сказали по телефону, что у вас высшее образование.

– Да. И ученая степень.

– Честно говоря, это гораздо больше, чем я ожидала. Моя дочка совсем еще маленькая.

– Я очень люблю детей. Своих у меня нет, но я…

– Почему? – оборвала меня Светлана.

– Знаете, не сложилось. Я не замужем.

– Вот как? А я вот замужем! – произнесла она с неожиданной горечью.

– О! Вам, наверное, все женщины завидуют!

– Чему? – она посмотрела на меня в упор.

– Ну, как же… – Я сделала вид, что растерялась.

– Скажите, вы знаете историю моего мужа? Конечно, знаете! Все женщины, которые приходят в этот дом, знают о нем все! О господи, как я устала! Я ищу няню, а приходит очередная девушка или дама, влюбленная в моего мужа, и начинает мне говорить, как она любит детей!

– Вы посмотрите на меня внимательно. Где я и где ваш муж?

– Да какая разница? Ко мне даже бабки приходят, и те стонут: «Ах, Максим…» Достали уже.

– Вы из-за этого так переживаете?

– Кто вам сказал, что я переживаю? – мгновенно закрылась она. Ее лицо сразу стало надменным, в нем проступили черты ректора Курбатова. Теперь я убедилась, что она действительно его дочь.

– Просто я немного гадаю. По руке. Мне виден ваш большой палец и кусочек линии жизни. Ноготь весьма примечательной формы.

Хорошая гадалка всегда великолепный психолог, а опытный психолог запросто может подрабатывать гаданием. Для этого достаточно знать минимум: какие линии как называются, под каким пальцем какие холмы расположены, значение некоторых знаков, треугольника, квадрата, островка на линии. Дальше все зависит от того, насколько ты много знаешь о человеке, которому собираешься гадать. Я очень мало знала о гадании по руке, только общие понятия, но зато много знала о Светлане Калиничевой. Поэтому я не сомневалась в успехе предприятия.

Главным же было то, что она помешана на оккультизме. И она повелась моментально.

– Вы гадаете? – Светлана разжала правую руку и выложила ее на стол. – А ну-ка, скажите, бросит ли меня муж?

– Мне нужны обе ваши руки, – заявила я авторитетно. – Левая – это то, с чем человек рождается. Судьба, которая ему предначертана. А правая – то, что он сумел осуществить. Или не сумел. Поэтому линии на руках зачастую расходятся. А если они отличаются слишком уж сильно… Вот как у вас…

– Что это значит? – побледнела Светлана.

– Вас что-то гнетет. Успокойтесь. Муж вам не изменяет.

– Я знаю. Но он меня не любит!

– Между вами кто-то стоит. Какая-то женщина. Но это бесплотная тень. Измены нет, – сказала я, разминая пальцами ее ладони.

– Какая-то! – горько протянула Светлана. – Его покойная жена! Вы хорошо гадаете. Все, что вы говорите, правда. Скажите, а у меня будут еще дети?

– Сожмите правую руку. Вот здесь, на сгибе. Две черточки. Да, у вас будет еще ребенок, – сообщила я с чистой совестью. Черточек и впрямь было две. Хотя на второй не написано, что ребенок будет именно от Максима. Но Светлана заметно оживилась:

– Вот уже год, как я хожу по гадалкам и экстрасенсам. Максим сначала не знал, а когда родилась Катя, я и скрывать перестала. Когда поняла, что ему все равно: где я, с кем, что со мной происходит. Главное, чтобы с Катей все было в порядке. Мне помогала мама, но сейчас она попала в больницу. Сердце.

– Да, я вижу, – кивнула я на правую руку Светланы. – Преждевременная смерть близкого вам человека. Это ваш отец, да? На левой ладони этого нет. Следовательно, не должно было случиться. Он не должен был умереть так рано.

– Его убила какая-то психопатка, преподавательница того же университета, ректором которого он был. Застрелила. Разрушила все мои планы, дрянь!

Дрянь сидела тихо, опустив глаза. Я делала вид, что разглядываю ее левую руку, пытаясь определить, чего еще не должно случиться в жизни этой милой, но отчаявшейся женщины. Она не должна загреметь в психушку. Но на правой руке я видела решетку. Она себя загонит, если будет продолжать в том же духе.

Если у человека нет проблем, он их обязательно придумает. Ну не может он спокойно наслаждаться безоблачным счастьем. Светлана, у которой было все, уперлась в то, что муж ее не любит. Хотя Максим хранил ей верность (пока) и обещал сделать все, чтобы они с дочкой были счастливы. Но вы только подумайте! Светлане этого мало! Она носится по гадалкам в поисках приворотного зелья!

– Мне сказали, что ее душа мается во мраке…

– Где сказали?

– На спиритическом сеансе, – понизив голос, доверительно сообщила мне Светлана. – Что она никогда нас не оставит, пока не будет отомщена.

– Простите, вы о его покойной жене?

– Да. О Кате. Ее сбил пьяный водитель на переходе. Он оказался депутатом, и его не посадили. Вот Катя и мается.

– Вы говорили об этом отцу? – спросила я.

– О! Конечно! Как ни странно, папа не очень ладил с моим братом, его любимицей была я. Он называл меня «принцесса».

– Понятно, вы ни в чем не знали отказа. – Картина начала проясняться.

– Когда я встретила Максима, папа сказал: «Ну, что ж. Будь счастлива, дочка». А когда он увидел меня в слезах, тут же стал выяснять, в чем причина. И я все ему выложила. Я от папы ничего не утаивала.

– И он…

– Велел, чтобы я успокоилась. Удоев сядет. Катя будет отомщена, мой муж успокоится, и семейная жизнь наладится. По счастливому стечению обстоятельств, Руслан Борисович является одним из соискателей должности ректора, которой ему не видеть теперь как своих ушей. Вместо этого ему светит тюремный срок.

– Видимо, отец вас очень любил.

– Да. Бумаги были готовы. Папа поднял все свои связи. В полиции, в ФСБ. Удоев одной ногой уже был за решеткой. И тут вдруг папу убили! Представляете?

– С трудом.

– Я в отчаянии. Все эти люди… Папины связи. Я их не знаю. Он ведь старался оградить меня от всего. Говорил: «Ни о чем не беспокойся, принцесса, я все сделаю сам». Куда мне идти? К кому? Я позвонила одному генералу, он говорил со мной ласково, просил успокоиться, но когда я стала напрашиваться на встречу, заявил, что улетает в срочную командировку. За границу. На полгода, представляете? Папа умер, и я стала им всем не нужна. Вот если бы я вышла замуж за одного из людей нашего круга, как советовал мне папа… Но я влюбилась в Максима. Он для меня все. И что теперь делать, я ума не приложу. Погадайте мне еще. Может, все обойдется?

– А вы бы у Кати спросили.

– То есть как?

– Устроили бы еще один спиритический сеанс. Я вам помогу.

– Вы можете устроить для меня спиритический сеанс?!

– У меня способности медиума, – скромно сказала я. После того как у меня обнаружился талант гадалки, стать медиумом – раз плюнуть.

– Когда вы сможете? – спросила Светлана с горящими глазами.

– Я к вам няней пришла устраиваться, – мягко напомнила я. Она ведь видит меня впервые в жизни. И так доверять? Даже документов не спросила. Я попыталась ее образумить.

– Господи, деньги! – всплеснула руками она и вскочила. – Сколько вы хотите?

– За сеанс я не возьму с вас ничего. Медиумы не имеют права брать деньги.

– Да? А мне прошлый раз сказали, что это очень дорого, – она покраснела.

– Это были корыстные люди. Возможно, что и Катя не настоящая. Надо обязательно повторить сеанс.

– Когда? – жадно спросила она.

– Мне нужно все подготовить. И потом: ваша девочка не должна быть с нами. Она еще слишком маленькая. Надо беречь ее ауру.

– Господи, куда же мне ее деть?

– Сеансы лучше проводить в отдельно стоящем доме. Многоквартирный не подходит.

– У меня есть загородный дом! Но там убили папу!

– Отлично. Поговорите заодно и с ним. Мы и его дух вызовем.

– Господи, вы святая! Если бы вы знали, как я любила отца!

Я не святая, я врушка. И мне сейчас невыносимо стыдно. Стыд жжет мои щеки, я готова расплакаться. Мне ведь приходится водить за нос эту милую девочку. С другой стороны: разве у меня есть выбор?

– Я вам позвоню, Светлана, как только все будет готово.

– Только побыстрее, – попросила она.

– Постараюсь быстро управиться. А что касается няни…

– Если вам так нужна эта работа…

– Я подумала, раз уж у меня так хорошо получается, переквалифицируюсь-ка я в гадалки. Что скажете?

– Здорово. Я – ваша первая клиентка! И подружек к вам приведу. И помогу найти помещение!

– Да вы святая, – не удержалась я от улыбки.

У меня только что созрел безумный план.

Демонстрация поз

Львенок так и сказал:

– Ты спятила.

– Ну, пожалуйста! – взмолилась я.

– Нет. Никогда. Как ты себе это представляешь?

– Следственный эксперимент. Я делаю признание, ты всех приглашаешь в дом, где произошло убийство.

– Но спиритический сеанс?

– Нам надо его дожать, понимаешь? А для этого здорово напугать. Призрак убитой им беременной девушки – самое то. Я не думаю, что для Удоева это прошло бесследно. Что он, не человек?

– Ну, напугаешь ты его. Что дальше? Как объяснить, откуда у него взялся твой пистолет? И с какой стати он должен признаваться в убийстве, которого не совершал?

– Он признается в убийстве Кати Калиничевой.

– Но Курбатов?

– По ходу сообразим.

– Нет, я сказал. Да надо мной весь Следственный комитет будет смеяться! В качестве следственного эксперимента спиритический сеанс! И как ты собираешься объяснить это Светлане?

– Во-первых, для сеанса нужны люди. Они садятся вокруг стола, берутся за руки. Алина мне не откажет. Кобрина можно прижать тем, что он дал ложные показания. Самое сложное – это Людмила Ивановна. Поэтому тебе надо сказать, что убийца во всем признался. Чтобы засадить меня за решетку, жена БЧ пойдет на все. Прискачет как миленькая. А Светлане я скажу, что полиция приехала по душу Удоева. Как только он раскается, на него наденут наручники и упрячут в тюрьму. Вот и «воронок» стоит с решетками на окнах. Призрак отомщенной Кати исчезнет навсегда, Максим успокоится и станет счастливым любящим мужем.

– Ох, ты и хитрая! – погрозил мне пальцем львенок. – Но ведь это нечестно!

– Мало того: отвратительно. Гнусно. Но разве Удоев святой? Подумай, он ведь женщину убил. Беременную. Так пусть сядет. Заодно и меня спасет.

– Логично, – львенок тяжело вздохнул. – Все равно надо мной будут смеяться. А если не получится?

– Стопроцентной гарантии нет. Так и быть, если мы его не дожмем этим сеансом, я пишу чистосердечное признание. Я и в самом деле устала бегать от правосудия.

– Слово даешь? – обрадовался он.

– Да.

– Все будет хорошо, Георгинчик. – Он принялся меня целовать. – Мы поженимся, я буду к тебе приезжать. Добьюсь условно-досрочного за примерное поведение. Я все-все для тебя сделаю. Только сними ты камень с моей души.

Я сняла. Весь вечер мы говорили о любви и занимались любовью. А потом я попросила у него показания Удоева.

– Зачем тебе это? – подозрительно спросил львенок.

– Вдруг я там что-то найду?

И я нашла! Деталь, которой мне недоставало. Не случайно я крутилась возле кошечек Дионисии. Это была подсказка.

Господи, что бы я делала без моего рыцаря в белых, хоть и изгаженных мною же доспехах? Без Славы. Я бы утонула сразу. И не было бы освобождения под залог, протоколов, копии с которых он мне таскал, хоть и морщась, но беспрекословно все, что я просила. Не было бы допросов, которые он ради меня устраивал. Он делал все, чтобы меня спасти. Еще ни один мужчина не любил меня ТАК. И я должна сделать для него что-то хорошее.

И я уже придумала, что.

На следующее утро я занялась подготовкой спиритического сеанса. Кому-то это покажется странным, но я сейчас объясню. Долгие годы наблюдая за людьми, я выяснила, что больше всего на свете они боятся неизвестности. А самая большая неизвестность – это смерть. Пока ее загадка не разгадана, пока совершенно не понятно, что там, по ту сторону жизни, что именно происходит после того, как в конце тоннеля ярко вдруг вспыхнет, а потом так же внезапно погаснет свет, в человеке будет сидеть первобытный страх. В любом, независимо от занимаемой должности, социального положения, достатка и образования. Даже ученые-естествоиспытатели, казалось бы, познавшие все загадки природы и, по идее, ставшие убежденными материалистами, и те умирают идеалистами. Потому что отказываются верить, что это все, конец. Ничего там нет. Пустота. Все равно хотят верить, что есть. И умирают с этим. Есть рай, и есть ад. По ту сторону тоннеля нас встречают близкие люди, которые ушли из жизни раньше. Или те, кому мы сделали больно, чтобы призвать нас к ответу.

Поэтому все боятся призраков. И такой бешеной популярностью пользуются передачи про экстрасенсов. Про людей со «сверхспособностями». Вера в чудо настолько сильна, что люди готовы обвязать вокруг пояса грязную тряпку, если ее дал колдун, или с горы Афон друзья-паломники привезли, и хоть это неправда, неважно. Это защитный тотем, и ради самоуспокоения можно потерпеть антисанитарию и кожный зуд. Ни один человек не властен над первобытным страхом, что накрывает его ледяной волной при виде явления, которого он не понимает. И коим никак не может управлять. Явлением внезапной и преждевременной смерти. Кирпич на голову или масло на рельсах, по которым мчится трамвай. Какие бы законы ни выводили, как бы все логично ни объяснялось, миром правит слепой фатальный случай. Вот ты есть, и вот тебя нет. Поэтому тотем. Оберег.

Прожженного циника Удоева невозможно напугать до смерти полицией, разорением, возбуждением против него уголовного дела. Уже пытались возбудить. На все это у него есть деньги и связи. До смерти его можно напугать только видом самой смерти. Призраком женщины, которую он убил и которая пригрозит ему тем, что лично примет у дьявола его душу под расписку и будет терзать ее вечно. Так напугать, что он во всем признается. Даже в том, чего не совершил и совершать не собирался. На это и рассчитана моя ставка.

Но сначала мне надо прояснить вопрос с Сашей. Этому-то что надо? Почему мой бывший любовник, с которым у нас все было так хорошо, теперь борется против меня столь отчаянно?

Я крепко задумалась, а потом до меня вдруг дошло. Сама же говорила, что нельзя недооценивать противника. Настя! Конечно, она докопалась до истины! Узнала, кто на самом деле любовница его мужа! И поставила ему условие: избавься от этой женщины навсегда. Пожаловалась родителям, а те влиятельные люди. И они крепко Сашу прижали. Он же безродный-беспородный. Целиком зависящий от своей шоколадной девочки.

Мне предложили Барселону, но я отказалась. Сделали все, чтобы я села, нашли свидетеля, чьи показания оказались решающими, и предложили навсегда убраться из страны. Настя не хочет больше меня видеть. Она простила, но видеть не хочет.

Итак, меня выживают из стаи. Идет установление иерархии. Альфа-самка дала слабину, и началась борьба за принадлежащего ей самца. За ее доминирующее положение в стае.

Мне пора продемонстрировать силу. Я не желаю Насте зла, мне достаточно сказать ей, что на Сашу я больше не претендую. Я его отпускаю. И узнать еще кое-что, что меня последнее время очень беспокоит. То есть поговорить по душам. С самим Сашей я пока объясняться не буду. И на спиритическом сеансе мне его не надо. У него железное алиби, пока убивали Курбатова, он был с Алиной, и это доказано. Он тут ни при чем. У него своя игра, и надо положить ей конец.

Я не стала звонить Насте. Она наверняка не захочет со мной встретиться. Просто пришла к ней домой, прекрасно зная, что Саша в это время на работе.

Тот же элитный дом, огороженный по всему периметру. Та же охраняемая подземная парковка, консьерж в подъезде. Я даже не подумала, что буду делать, если меня не пустят. Как долго стоять у домофона, может быть даже, по нему и объясняться с женой своего бывшего любовника. Унизительно, но я это заслужила.

– Вы к кому?

– К Анастасии Козелковой.

– Как вас представить?

– Георгина Георгиевна Листопадова.

Охранник не сдержался и хмыкнул. Потом снял трубку внутреннего телефона. Я была уверена, что передо мной отставной военный. Сказывалась выправка.

– Листопадова Георгина! – отрапортовал он в трубку, опустив отчество. В этом доме жили генералы от бюрократии, и, мне, маленькому оловянному солдатику, чин не полагался. Я вообще была не из этого мира. Я из тех, кем управляют те, кто здесь живет. От кого зависит, направится ли в вуз, где я преподаю, живительный поток бюджетных денег. Поэтому со мной не церемонились.

К моему огромному удивлению, я услышала:

– Проходите.

Настя оказалась храброй девочкой. Она не стала прятаться, кого-то ко мне подсылать. Хотя дверь мне открыла пожилая женщина в скромной опрятной одежде.

– Вы Лизина няня? – догадалась я.

Женщина молча кивнула. И тут в огромном холле появилась сама Настя. Она сияла:

– Георгина Георгиевна! Не знаю, зачем вы пришли, но я вам так рада! Мне просто не с кем поговорить, а тут вы!

Она оказалась великолепной актрисой. Щебетала как птичка и даже предложила:

– Чай, кофе?

Я все ожидала, когда же она сорвется. Тянула время, пила вместе с ней кофе, болтала о Лизе. Оживленная Настя показывала мне альбом с семейными фотографиями. Потом этот альбом кончился, появился другой, потом совсем старый альбом, потрепанный, с которым Настя обращалась крайне бережно. А я все молчала. Я так и промолчала два часа. И ушла, потрясенная. Нет, вру, под конец я задала интересующий меня вопрос и получила ответ, который, в сущности, ожидала, но он меня убил.

И только тогда поняла, какая же я дура!

Каково это – быть добычей

Максим отнесся к моей идее без особого восторга.

– Бред какой-то, – сказал он в телефонную трубку. Я позвонила ему, когда львенок уснул. – Ты уверена?

– Нет, но надо попробовать.

– Тогда за каким…

– Ты можешь это сделать или нет? – оборвала его я.

– Что сделать?

– Принять участие в сеансе.

– Я-то с какого боку?

– Это спектакль, и мне нужен талантливый актер. Если Удоев упрется, ты выйдешь из-за кулис и, указывая на него пальцем, скажешь: убийца! Или еще что-нибудь, что придет в голову. Текст можешь сам придумать. Мне главное его дожать.

– Бред какой-то, – повторил он. И нехотя согласился: – Ладно.

– Твоя жена не знает, кто я. Думает, медиум.

– Кто-о?

– Медиум. Я представилась Инной Георгиевной. Фамилию она не спросила, равно как и мои документы.

– А ты крутая тетка. Обманула бедную девочку, да? Воспользовалась ее слабостью и глупостью?

– Я у нее не мужа украла. И не кошелек. Напротив, хочу все уладить.

– Чего? Уладить? – он расхохотался. – Ладно, проехали. Я ей ничего не скажу. Инна так Инна. Сама будешь выкручиваться.

– Конечно.

– Слушай, а у тебя откуда такие таланты? – окончательно развеселился он. – Увлекаешься ролевыми играми?

– Есть профессиональные актеры, есть любители.

– Любимая учительница и ученик?

– Именно.

– Я запомню. Увидимся.

– Пока.

Таким образом, вопрос с Максимом был улажен. Алина очень охотно оказала мне услугу. Кобрин испугался, как и предполагалось. Лучше уж приехать на следственный эксперимент, чем испортить себе анкету административным взысканием, а тем паче условным сроком за ложные показания. Труднее всего Славе пришлось с Людмилой Ивановной, но узнав, что результатом следственного эксперимента должно стать доказательство моей вины, дама согласилась.

Хотя и утверждалось, что я не знала о том, что на мне жучок, когда ехала в усадьбу БЧ, вся вина за боевик о жизни чиновника-коррупционера лежала целиком на мне. Помните погоню на шоссе? Из-за меня БЧ впал в немилость, а Людмила Ивановна потеряла шанс стать ректором. И она мечтала отомстить.

Что касается Удоева, он даже не подозревал, что является оленем. То есть лосем. Зверем, на которого мы со львенком собираемся поохотиться. И что к нам присоединился леопард, Максим Калиничев. Руслан Борисович с пониманием отнесся к просьбе поучаствовать в следственном эксперименте, замаскированном под спиритический сеанс. Удивился только:

– Зачем такие сложности?

Пришлось сослаться на Светлану. Об ее увлечении оккультизмом знали все.

– Надо так надо, – сказал Удоев львенку.

Что касается самой Светланы, то она завизжала от восторга:

– Вот здорово! Мы ему устроим встречу с убитой им Катей! Пусть она ему скажет! И он уж точно раскается! А Максим будет счастлив!

На все про все у нас ушла неделя. Мы собрались в особняке Курбатовых, когда солнце уже село. Меня, к удовольствию Людмилы Ивановны и Удоева, привезли в наручниках. Светлана, которая следила за приготовлениями к сеансу, этого не видела, на пороге нужной нам комнаты наручники сняли. С дочкой Калиничевых великодушно согласилась посидеть мама Максима, сам он устроился в смежной комнате и пригрозил мне, что, если ничего не выйдет, он поднимет меня на смех. По его хмурому лицу было видно, как ему все это не нравилось. Но я готовила это шоу вот уже два месяца, хотя и не знала, что венцом творения явится спиритический сеанс. И не сомневалась в успехе.

Мы расселись и выключили свет. Столик был расчерчен на сектора, каждый из них венчала буква алфавита. Посредине вверх дном лежало старинное фарфоровое блюдце с красной стрелкой. В комнате царил таинственный полумрак, потрескивая, чадили свечи. Антураж был соблюден.

– Надо взяться за руки, – взволнованно сказала Светлана.

– Какая чушь! – прокомментировал Удоев.

– А по-моему, забавно, – сказала Алина.

– Неисповедимы пути неизведанного, – ляпнул очередную глупость Кобрин.

– Лишь бы убийца понес наказание! – заявила Людмила Ивановна, и с этим все согласились.

Мы взялись за руки. Причем я намеренно села так, что мне достался Удоев. Слева моим соседом был Кобрин. Я очень уютно устроилась между двумя мужчинами. Как и всегда. Напротив сидела Алина. Людмила Ивановна, готовая испепелить меня взглядом, также оказалась на безопасном расстоянии. Столик для спиритического сеанса находился под прицелами видеокамер, но об этом знали не все. Из-за кулис за нами внимательно наблюдал Максим, о чем из сидящих в зале знали только его жена и я. В общем, обстановка была загадочная и таинственная. Да еще в доме, где произошло убийство! Сразу вспомнились бесчисленные детективы, где спиритический сеанс эксплуатировался так же часто, как цианистый калий. Классика жанра просто!

Единственной, кто верил во всю эту чушь, была Светлана. Алина просто забавлялась. Людмила Ивановна, бывший партийный босс, хоть и ходила теперь исправно в церковь, но атеистической закваски вытравить из себя не могла. А ходила, потому что положено, ведь все начальство в Пасху теперь бывало там, в храме, что закреплено в вип-приглашениях. С пометкой: «Явка на молебен обязательна». Спиритический сеанс по-прежнему оставался для нее буржуазным пережитком, и в привидения она верила так же мало, как в то, что загородные особняки коллег ее мужа-чиновника построены на зарплату. Удоев мечтал об одном: скорее бы все это закончилось, равно как и Кобрин.

– Вызываю дух Кати! – зловеще провыла я.

– Кати? Какой еще Кати? – заволновался Удоев.

– Молчите! – велела Светлана и сжала его руку. Блюдце на столе задрожало. Это было нетрудно, потому что я положила на него руку, стряхнув с нее лапу Кобрина. Дальнейшее оказалось делом техники.

– Я здесь, – ответило блюдце.

– Она пришла, – заволновалась Светлана. – Вы слышите? Она здесь!

– Ничего не слышу, – пожала плечами Людмила Ивановна.

– Кажись, серой пахнет, – чихнул Кобрин. – Или нет… Дымом.

Сволочи менты, велела же не курить!

– Она явилась из ада, – авторитетно заявила Светлана. – Потому и сера.

– Я чувствую себя полной идиоткой, – пробормотала Людмила Ивановна.

– Катя, скажи нам, когда твой дух успокоится?

– Когда я буду отомщена, – без запинки поведало блюдце.

– Ты пришла по его душу? – ткнула пальцем в Удоева торжествующая Светлана.

– Позвольте, мы так не договаривались, – заволновался тот.

– Вы убили беременную женщину! – звонко заявила Светлана. – О чем с вами вообще можно говорить?!

– Какой пассаж! – ахнула Алина. – Это правда?

– Никого я не убивал! – вскочил Удоев.

– Сидеть! – вцепилась в него Светлана. – Мы еще не закончили!

– Ну вот, испугали Катю, – с сожалением сказала я. – Она ушла.

– То есть как так ушла? – заволновалась Светлана. Зато Удоев сел. Вытер пот со лба и откашлялся:

– Просто цирк, – заявил он.

Но у меня имелась домашняя заготовка.

– А теперь мы поговорим с ректором Курбатовым.

– Давно пора, – заерзал Кобрин. – Оригинальный способ заставить убийцу признаться, но раз всем нам это порядком уже надоело…

– Да помолчите вы, – прошипела Людмила Ивановна. Кобрин своими витиеватыми тирадами мог достать кого угодно.

– Надо сосредоточиться, – предложила я. Мы снова взялись за руки. Я чувствовала, как Удоев потеет. Волнуется. Момент, кажется, настал.

– Иван Алексеевич, вы здесь? – вежливо, как подобает, спросила я. Моя рука опять легла на блюдце.

– Да, я явился на зов.

– Ваш дух тоже бродит неприкаянный?

– Именно так, – печально ответило блюдце.

– Ведь ваш убийца на свободе, – давила я.

– Ну да, сидит за этим столом, – хмыкнул Кобрин. – Вот и привлеките его к ответу.

– А что? И привлеку! – запетушилось блюдце и стало вращаться с бешеной скоростью, Светлана едва успевала читать указываемые стрелкой буквы. – М-е-н-я-у-б-и-л-м-у-ж-ч-и-н-а-к-о-т-о-р-ы-й-с-и-д-и-т-з-а-э-т-и-м-с-т-о-л-о-м…

– Постойте… Почему мужчина? – заволновалась Людмила Ивановна. – Женщина же!

– Конечно, женщина, – поддакнул предатель Кобрин.

– Мужчина, – настаивало блюдце. – Без волос.

– Что без волос? – заволновалась Алина. – Можно не так быстро?

– Папа хочет сказать, что мужчина был лысый, – пояснила Светлана.

– Ну, знаете! – Удоев опять вскочил. – Это переходит всякие границы!

– Да хватит вам, Руслан Борисович, – одернула его я. – Ведь это вы убили ректора Курбатова. Потому что он почти уже засадил вас в тюрьму.

– Это кто говорит? – заволновался Кобрин. – Блюдце?

– Это я говорю. Георгина Георгиевна Листопадова.

– Боже! – ахнула Светлана. – Так вы не медиум?!

– Зажгите наконец свет! – взмолился Удоев.

– Слава, свет! – скомандовала я.

Вспыхнул свет. И тут из-за кулис вышел Максим великолепный. Он был в приличном гневе:

– Пора прекратить этот цирк. Удоев, вы меня помните?

– Н-н-н… нет, – дрожа от страха, промычал Руслан Борисович.

– Вы убили мою жену!

– Я н-н-н…

– Вы убили ректора Курбатова, – я встала рядом с Максимом. – И подставили меня.

– Прекратите!

– Я вам сейчас это докажу. Помните ваши показания?

– Какие показания? – проблеял он.

– Вы якобы встретили на дороге джип бирюзового цвета с аэрографией. Вы очень подробно его описали. Дымчатая кошка на правой передней дверце, другая, огромная, на капоте, на крыше следы кошачьих лап.

– Д-да, – с запинкой сказал Удоев, еще не подозревая о подвохе.

– А откуда вы знаете, что на крыше аэрография? Как вы могли это видеть? У вас седан, у свидетельницы джип. По вашим словам, из машины вы не выходили.

– Я видел ее… эту у банка.

– Но показания-то вы дали раньше! Они запротоколированы! А я вам скажу, каким образом вы узнали об аэрографии на крыше джипа. Вы видели это в день убийства Курбатова сверху. Из рабочего кабинета, из окна второго этажа. Где Курбатова и застрелили. Стояли самые длинные дни в году, поэтому до полуночи было светло, почти как днем. Но вы не видели, кто в машине, мужчина или женщина, поэтому сказали уклончиво: свидетель.

– Я не…

– Вы из окна увидели, как я вошла в дом. Потом достали пистолет и хладнокровно убили Курбатова. А до этого вы с ним спорили. Вы просили его не доводить дело до суда, а он говорил, что самое дорогое для него – спокойствие дочери. И ее семейное счастье. Вы, кстати, и не надеялись его переубедить. Деньги его не интересовали, связей у него было побольше, чем у вас. Сколько детей влиятельных чиновников через его руки прошло! Он вас совершенно не боялся, а вот вы его… Выхода у вас не было, Руслан Борисович. Поэтому вы все спланировали заранее. Пока я поднималась по лестнице, вы спрятались в ванной, а потом ушли через черный ход.

– Осталось спросить у духа Ивана Алексеевича, так ли это, – сыронизировал Кобрин.

– Да замолчите вы! – одернула его Алина.

– Да, дело серьезное, – напряженно сказал львенок. – Так было, Руслан Борисович?

– Зачем мне…

– А затем, – резко оборвал его Максим. – Мой тесть уже всех знакомых напряг. Ты бы не то что ректором не стал, как пить дать, загремел бы за решетку.

– Вы забыли одну важную вещь, – усмехнулся Удоев. – Откуда у меня ее оружие? – кивнул он на меня.

– Тебе его брат дал, – тихо произнесла я. И повторила отчетливо, чтобы все слышали: – Пистолет украл у меня его сводный брат, Александр Иванович Козелков. Я совершенно точно помню тот день, когда хватилась оружия. У меня почти не бывает гостей. Единственный человек, который мог его украсть, – Козелков.

– Так они что, братья?! – расхохоталась Алина. – А так не похожи!

– Он тоже был брюнетом, пока не побрился налысо, – кивнула я на Руслана Борисовича. – У них один отец. Иван Тимурович Козелков ушел из семьи, когда сыну исполнилось десять лет. К женщине, которая от него забеременела и у которой вскоре тоже родился мальчик. Его назвали Сашей. Но оставленная Иваном Козелковым женщина вскоре очень удачно вышла замуж за партийного босса, и отчим Руслана усыновил. Потому он и Удоев. Руслан Борисович Удоев. Козелков, который был очень счастлив во втором браке, подписал соответствующие документы без разговора. Он был простой человек, без образования, без амбиций. В то время как Удоев… О! Своих детей у него не было, и для усыновленного им Руслана он сделал все. МГИМО, блестящая карьера… Братья встретились, когда ставшему депутатом Руслану понадобились свои люди. В том числе и в министерстве. Он отыскал младшего брата, но родство афишировать не стал. У чиновников с этим строго. А так можно записывать на младшенького недвижимость, оформлять счета. Откаты опять же получать через его министерство. Братья очень удобно устроились, Руслан организовал Сашеньке выгодный брак, устроил его карьеру. Влиятельный чиновник ни за что не выдал бы дочь замуж за беспородного Козелкова, но за брата депутата Удоева… Сашу свели с Настей, и молодые стали жить безбедно. У братьев восточные корни, оба они смуглые, с характерными южными чертами, а на востоке очень крепки семейные связи. Уважение к старшим, можно даже сказать, беспрекословное подчинение. Это в крови. Саша попал под влияние старшего брата. И когда тот сказал, мол, твоя очередь, братишка, тащи теперь ты меня, Козелков тут же меня предал. С пистолетом красиво получилось. Вы были уверены, что я первым делом кинусь стирать отпечатки пальцев. Ведь это мое оружие, понятно, что они там есть. Я и кинулась. Козелков трусоват, поэтому обеспечил себе алиби: в день убийства Курбатова назначил встречу Алине, как раз на то время, когда его брат должен был решить проблему. Якобы он хочет согласовать кандидатуру Алины Евгеньевны в министерстве. Это говорит о том, что убийство Курбатова было заранее спланированным. А вовсе не спонтанным, и не в состоянии аффекта. Нет, это было жестокое, заранее продуманное убийство, – повторила я с нажимом.

– Это правда? – спросил потрясенный Слава.

– Ты посмотри на него, – я кивнула на Удоева.

– Ну и мразь! – высказался Максим. – Может, хватит людей убивать? Пора уже и ответить. По закону не получится, так я сам… – И он сжал кулаки.

Вот тут Удоев всерьез испугался. Я не случайно позвала Максима. Когда шло разбирательство по делу о наезде, Удоев от Катиного мужа бегал. Старался с ним не встречаться. Повсюду ходил с охраной. И вот они встретились. За эти годы Максим заматерел, выполняя сложнейшие трюки без каскадера, победил свой страх, и лицо у него теперь было такое, что никто не сомневался: убьет. Поэтому Удоев решил, что лучше уж в тюрьму.

– Я убил, – хрипло выдавил. – Признаю.

– Я тебе такую прессу обеспечу, что ты век не отмоешься, – пригрозил Максим. – Не надейся отделаться условным сроком. Теперь у меня все есть, и деньги, и слава. Журналисты сами за мной бегают. Завтра увидишь газетные заголовки.

– Пожалуйста, не надо, – попросил Удоев. – Не надо шума. Эта девочка сама кинулась под колеса. Может, ей жить надоело?

– Ах ты… – рванулся Максим. Я подумала, что он сейчас Удоева убьет.

– Макси-и-им!!! – завизжала Светлана.

– Так его! – азартно закричала Алина.

В Максима вцепились опера. Удоева поспешно увели.

– Таких душить надо, – не унимался Максим.

– Милый, успокойся, – висла на нем Светлана. – Теперь твоя Катя обрела наконец покой.

– Что? – бешено посмотрел на нее Максим. – Давай завязывай со спиритизмом.

– Надо же, – разочарованно сказала Людмила Ивановна. – Поздравляю вас, Георгина. Вам опять удалось выкрутиться.

– Значит, место ректора свободно? – оживилась Алина.

Дамы обменялись испепеляющими взглядами, а я всерьез испугалась: неужели все сначала? Что касается Кобрина, он поцеловал мне руку и откланялся, сказав на прощание:

– Георгина, я долго думал и все же решил, что именно вы – женщина моей мечты. Так что подумайте над моим предложением руки и сердца.

Как финальный аккорд прозвучало мое объяснение с Максимом. Вы сейчас тоже за меня порадуетесь. Светлана суетилась в доме, провожала гостей, а мы стояли во дворе. От входной двери нас закрывала машина, огромный джип, на котором ездил Максим. А от посторонних глаз прятала ночь. Так что мы могли говорить все, что угодно. И делать тоже. Меня, признаться, трясло. От волнения и вообще.

– Я тебе кое-что должен, – произнес он, с усмешкой глядя мне в глаза. – Денег ты не взяла, так что… Может, кое-что другое? – он досказал остальное взглядом.

– Все в порядке.

– Мне это не составит труда, – он достал из кармана ключи от машины, подбросил и ловко поймал. – Когда? Завтра?

– Я же сказала: все в порядке.

– Да брось. Я же вижу, что ты меня хочешь. Меня это не напряжет.

– Меня напряжет.

– Место, что ли, занято?

– Да, – легко соврала я.

– Ну, как хочешь, – протянул он разочарованно.

Мне этого было довольно. Он меня откровенно добивался, хотя никогда раньше этого не делал. Ни со мной, ни с кем-нибудь другим. А я… Я вспомнила Настю.

Я подумала о ней плохо. И поняла, что ошиблась, когда мы вместе листали семейные альбомы. Она ткнула пальцем в одну из фотографий и сказала:

– А это Сашин брат. Да вы его знаете. Его фамилия Удоев. Он тоже из вашего института.

Бедная девочка все напутала. Не институт, а университет. И не из нашего, а из моего. А она все говорила и говорила о том, как долго братья не виделись, и когда наконец счастливая семья воссоединилась, все стало просто замечательно. Как Руслан Борисович познакомил ее с Сашей и какое это было счастье. Тогда я и задала свой вопрос:

– Ты очень любишь Сашу?

– Конечно! А почему вы спрашиваете?

Я обругала себя дурой и дала себе слово, что больше никогда…

Я не буду использовать своих знаний о людях, чтобы разрушать чужие семьи. Не буду охотиться на тех, кого любят. Особенно кого ТАК любят.

Обратно мы ехали вместе со Славой, и он ругал себя последними словами:

– Тоже мне следователь! Мудак! Я ведь сто раз читал эти показания и не заметил очевидный ляп! Так облажаться! Ну не мудак? А?

– Ты просто был уверен, что я убила Курбатова. Вот и не заметил.

– Но почему? – спохватился он. – Почему ты так поступила? Почему ты мне соврала?

– А ты не понимаешь?

– Убей, нет.

– Это типичная ошибка. Люди, которые знают, что они невиновны, верят в правосудие. Что оно, правосудие, во всем разберется, и невиновных помилуют, а виновных накажут. А надо верить не в правосудие, а в себя. Потому у нас столько невиновных и сидит. Нет его, правосудия. Если бы ты знал, что я никого не убивала, ты бы стал так напрягаться? Уверена, нет. Ты отдал бы мое дело на откуп правосудию, и я оказалась бы за решеткой. А вот спасти виновного – это да. Тут надо приложить максимум усилий. Напрячься так напрячься. Землю надо рыть, чтобы нарыть несуществующие улики. И среди них, как золотой самородок в пустой руде, мелькнет вдруг та самая улика, которая окажется решающей. Потому что гиря «виновен» тянет до земли. И на другую чашу весов надо класть и класть, чтобы хотя бы равновесие наступило. Ты и старался. Я все сделала правильно. То же касается адвокатов. Недаром самые искусные те, кто защищает виновных. Кто помогает им уйти от ответственности. На этом я и построила доказательство своей невиновности. От противного. Я ведь не знала, кто убил. Это мог быть кто угодно. Хоть Кобрин, хоть Алина. Да хоть та же Людмила Ивановна. У всех имелся мотив. И у меня он был. Спасибо Дионисии с ее кошками.

– Ловко, – не удержался львенок. – Выходит, ты все время врешь!

– А я о чем говорю?

– Нет, ну ты подумай… – Он опять с азартом принялся обсуждать подробности.

Мы всю дорогу не замолкали. И только дома, немного успокоившись и выпив рюмку водки, он сообразил:

– Постой… Так ты, выходит, знаешь Козелкова? А зачем он к тебе приезжал-то?

– Он мой любовник, – спокойно ответила я.

– Как так любовник? – заволновался Слава. – А я?

– И ты.

– Постой… Что-то тут не так. Я и… И он.

– Это с ним я летала в Барселону.

Он молча стал собирать вещи. А я спокойно на это смотрела. Я прекрасно знала, что просто так он не уйдет. И в самом деле, набив вещами сумку, Слава швырнул ее на пол и сказал:

– Ты хотя бы извинилась.

– Зачем?

– Затем, что это подло. Вот. Так подло со мной еще никто не поступал. Не обманывал меня так… Всегда.

– Да, я тебя использовала.

– И все? – жалобно спросил он.

– Все.

– И что ты теперь будешь делать? К этому своему побежишь? К актеришке? Я видел, как он на тебя смотрит.

– Не побегу.

– Врешь!

Я этой пощечины добивалась вот уже две недели. С того момента, как вернулась из Барселоны. Я и в самом деле дрянь.

– Ты шлюха!

– Ты абсолютно прав, дорогой, – сказала я, вытирая кровь с разбитой губы. – Ты бросаешь шлюху. Скажи это маме. И той честной девушке, на которой вскоре женишься.

– Да ты мизинца ее не стоишь! – заорал он.

– Да, дорогой, не стою.

Хлопнула дверь. Я подошла к зеркалу, посмотрела в него и с усмешкой подумала: «Ну, здравствуй, одинокая старость!»

Эпилог

Я не буду уточнять, когда именно на двери заветного кабинета на втором этаже главного университетского корпуса появилась латунная табличка с крупными буквами: «Георгина Георгиевна Листопадова». А чуть выше, еще крупнее:

РЕКТОР

И чего мне это стоило.

Я с минуту стояла перед тем, как войти. Не потому что волновалась. Никакого волнения не было. Вообще ничего. Как странно. Я так долго к этому шла, такие плела интриги, лишилась всех своих друзей, ради этого рассталась с любимым мужчиной и потом долго плакала, хотя об этом никто не знает. Сильные женщины плачут в одиночестве. И вот теперь я не чувствую ничего. Какая дорогая и какая пустая победа. Похожая на золотую чашу, осушенную до дна. Теперь это просто ценный приз, память о великой битве, отнявшей все мои силы.

Удоев все еще дожидался суда в следственном изоляторе. С ним работал следователь из отдела по расследованию особо важных дел Ярослав Борисович Глебов. Работал тщательно, дотошно, стараясь не упустить ни малейшей детали. Поэтому никто не сомневался, что Удоев сядет. Его дело имело громкий общественный резонанс благодаря Максиму Калиничеву. Он, видимо, нашел, кому себя предложить в обмен на тюремный срок для своего обидчика. Одна журналистка так старалась, что я было заподозрила ее в корысти.

Со мной Максим больше не общался. Сильные мужчины обиды переживают в одиночестве. А я ведь была единственной женщиной, которой он откровенно добивался и которая ему отказала. И он обиделся. Пару раз моя рука тянулась к телефону, я готова была вымолить прощение. В моменты, когда тоска становилась особенно сильной, даже набирала номер, но тут же сбрасывала вызов. А потом прошло. Потом все прошло.

Я не помню, кто именно сказал мне, что следователь Глебов женился. Эту новость я приняла спокойно. И то, что меня на свадьбу не позвали, тоже. И что Ярослав Борисович вскоре после успешного дела Удоева пошел на повышение, меня не удивило. Я мысленно пожелала Льву счастья. Он станет большим начальником и примерным семьянином. Никогда больше Ярослав Борисович не свяжется с недостойной женщиной. Я навсегда отбила у него охоту иметь любовниц и заниматься подлогом документов.

Как-то в министерстве мы встретились с Сашей. Он проходил по делу об убийстве Курбатова как соучастник преступления, но старший брат его изо всех сил выгораживал. Все-таки крепки у них семейные связи, у мужчин с восточными корнями. В том, что Саша отделается условным сроком, тоже никто не сомневался, а вот его карьера… Видимо, он достиг своего пика, потому никто не удивился, когда Александр Иванович Козелков внезапно исчез из министерства. Но это уже было после. Кстати, вскоре я узнала из прессы, что и у его тестя возникли проблемы. Их с Сашей чиновничьи карьеры затормозились параллельно и практически одновременно, но это случилось без моего участия.

А до того мы объяснились. Сначала он хотел сделать вид, что меня не заметил, но альфа-самку такой расклад не устраивал. Надо уметь достойно проигрывать. Я дала ему последний урок мастерства, перед тем как мы навсегда расстались.

– Саша! – окликнула я, и он не посмел войти в лифт. Стоял и смотрел, как закрываются двери и все остальные уезжают. А мы остались в пустом холле один на один.

– Как Настя, как Лиза? – с улыбкой спросила я.

– Все в порядке, – ответил он вымученно.

– Надеюсь, у тебя все хорошо?

– Хорошо? Да уж, благодаря тебе…

– Глупый вопрос: ты любил меня хоть немного?

– А ты?

– Ты ведь предал меня первым, – напомнила я.

– Скажи, ты сразу поняла про пистолет?

– Что его взял ты? Да, сразу. Как только увидела его на полу у тела Курбатова. Я сразу поняла, что это именно то оружие, которое пропало из ящика моего бюро. И что его взял ты.

– И после этого ты занималась со мной любовью?!

– Не любовью. Сексом.

– Какая же ты…

– Зато теперь я получила все, чего хотела, а ты в полном дерьме.

– Значит, победа любой ценой?

– У тебя научилась.

– Нет, это я у тебя научился.

– Приемный сын гиены.

– Как ты сказала?

– Я сказала – прощай.

Приехал лифт.

– Мне это нелегко далось, чтоб ты знала, – заявил он перед тем, как закрылись двери. В лифте были люди, но фраза оказалась настолько общей, что никто ничего не понял.

Кроме меня. Мне это тоже далось нелегко…

Мой взгляд уперся в латунную табличку с крупными буквами: РЕКТОР.

Я заставила себя улыбнуться и взялась за ручку двери. А потом с достоинством взошла на пьедестал. Я стояла одна, на самой верхней ступени, и старалась не думать о том, что будет дальше. Бойтесь своих желаний, ибо если они вдруг осуществятся, близкие люди станут бояться вас. Вы останетесь один на один со своей осуществленной мечтой, которая, перестав быть ею, превратится в обыденность. В повседневность.

Или, как со мной, в пустыню. Бескрайнюю и величественную, где долгие годы придется брести в одиночестве, прежде чем встретится человек, с которым можно будет переброситься парой слов. А может статься, что и не встретится.

Content

Наталья Андреева
Альфа-женщина

Моим читателям

Охота начинается

Приемный сын гиены

Львенок

Загонщики

Особенности охоты гиен

Какова на вкус антилопа?

Охота на Антилопу

Урок мастерства

Мускусная крыса

Брачные игры хищников

Зебра

Западня

Кошечка

Слон

Очаровательные самочки

Что за зверь?

На что способно раненое животное

Демонстрация поз

Каково это – быть добычей

Эпилог