Анна Данилова

Пожиратели таланта

1

– Ты садист, Сережа: вытащить меня так рано из теплой постели. Оторвать от мужа... Привезти в этот подвал только для того, чтобы что-то там показать... Куда мы едем?

– На Аткарскую.

* * *

Лиза, худенькая русоволосая молодая женщина, одетая в джинсы и свитер, сидя в машине, спросонья разговаривала с Мирошкиным, следователем прокуратуры, таким расслабленно-капризным тоном, который могла позволить себе исключительно в присутствии трех человек на всем белом свете – Глаши, своей помощницы, мужа Дмитрия Гурьева и верного друга и тоже помощника Сергея Мирошкина. Правда, с недавних пор в ее адвокатской конторе, которой она заправляла вот уже несколько лет, завоевав авторитет талантливого адвоката и «тайного» следователя, работал еще один человек, почти мальчишка, – Денис Васильев. Вот по отношению к нему она с самого начала взяла чуть ли не материнский тон, о чем потом пожалела: пусть он и мальчишка, ему всего-то двадцать восемь, но уж в сыновья-то он ей точно не годится. Она рядом с ним смотрится как его сестра или подружка. Может, когда-нибудь, когда она привыкнет к нему настолько, что будет воспринимать его как близкого человека, как Глафиру, например, возможно, она и расслабится в его присутствии, позволит себе просто его не замечать...

И вообще, при чем здесь Васильев, когда сейчас, ранним прохладным весенним утром, она спускается в подвал девятиэтажного дома, уже трагически «помеченного» присутствием черной прокурорской машины и обшарпанного микробуса экспертов, а из темного зияющего прямоугольника дверного проема несет сыростью и запахом смерти...

* * *

...Они спустились по бетонной, в три ступени, лестнице и оказались в узком коридоре, заваленном мусором. Слева кто-то, очень нагловато-хозяйственный, лет десять-пятнадцать тому назад, если судить по состоянию прогнивших досок и отсутствию двери, отгородил для себя сарайчик, который сейчас был залит неприятным светом прожектора, высветившим, как на сцене, центральную фигуру недавней трагедии – привязанную к старому венскому стулу девушку. Мертвую, с кляпом во рту. Она была изуродована чьей-то жестокой и сильной рукой – сломан нос, разбиты губы, лицо раздулось, посинело и было залито кровью. Ярко-рыжие волосы локонами свисали на грудь и плечи. На девушке было пестрое зеленовато-оранжевое вязаное платье, порванное на груди. Кожа, видневшаяся сквозь изорванное, превращенное на груди в редкую сетку из толстых шерстяных ниток полотно, была белой, словно припудренной. Лиза подумала, что такой невероятной белизны кожа может быть лишь у натуральных шатенок и что этот красивый медно-красный цвет волос наверняка когда-то давно давал повод злым и жестоким сверстникам дразнить обладательницу этой роскошной гривы не иначе как «рыжая-рыжая, конопатая»... И не факт, что это она, рыжая, убила дедушку лопатой. Убили как раз ее. И Мирошкин позвал Лизу, чтобы она помогла ему разобраться с очередным делом.

– Кто ее нашел? – спросила она Сережу вполголоса, осторожно разглядывая мрачноватые фигуры приехавших сюда прокурора города и полицейских.

– Бомж, кто же еще может оказаться в такой дыре ночью... Он поссорился, как он говорит, с дружбаном из соседнего подвала, тот избил его и выгнал, что-то они там не поделили. Вот этот гном...

Лиза только что заметила сидевшее прямо на цементном полу, в самом углу подвала, существо в серых обносках и тускло-красной шапке, надвинутой на самый лоб.

– Вот этот гном и спал рядом с ней... А когда проснулся – может, от запаха, – посветил спичками, увидел и – ходу... Во дворе он столкнулся с мужчиной, который выгуливал свою собаку, и сказал, что в подвале труп. Тот быстро среагировал, позвонил... Вот и все, собственно.

– Понятно. Кто она?

– Ни сумки, ни документов... Личность пока не установлена.

– А от меня ты чего хочешь?

– Лиза! – выдохнул ей Мирошкин прямо в ухо. – Мне кажется, что это дело как раз для твоей Глафиры. Она обожает такие истории. Таинственная незнакомка и все такое... Личная бурная жизнь, ревность... Кажется, она собирается записывать все ваши дела? Так сказать, мемуары, ну, как Ватсон...

– Мирошкин, замолчи. Ничего такого она записывать не собирается. Все это твои выдумки...

– Она сама со мной своими планами делилась.

– И вообще, что это ты так развеселился?

– Я? Нет, просто это нервное. Как ты думаешь, за что ее так?

* * *

Между тем тело уже отвязали от стула. Пришли санитары и уложили его на носилки. Лиза не сводила глаз с золотых кудрей девушки. Успела отметить про себя, что при жизни она была невысокого роста, с круглым полным лицом и маленьким курносым носом. Что-то знакомое проступило на фоне всего этого зрительного кошмара.

– Хорошо. Тогда скажи мне, почему ты привез сюда не Глашу, а меня? – заныла она на ухо Мирошкину.

– Потому что она без твоего ведома и шагу не ступит.

– Знаешь, Сережа, по-моему, ты действительно прав и дело обещает быть интересным. Вот только мы с Гурьевым собрались в отпуск. На острова. Подальше от всех этих трупов и разборок...

– Ну, тогда извини... – Неожиданно Мирошкин отстранился от нее и с деловым видом подошел к эксперту. Лиза видела, как он шепотом переговаривается с ним.

Обиделся. Как пить дать обиделся. И он прав. Сколько раз они расследовали дела параллельно, и всегда все, что касалось официальной стороны работы (в особенности экспертизы или оперативных данных), ей поставлял верный друг Сережа Мирошкин. И вот теперь, когда он, вероятно, почувствовал, что дело, которое ему поручили, обещает быть сложным и, быть может, даже громким, потому что журналисты уже к утру пронюхают про золотоволосую мученицу, он обратился за помощью к Лизе – а она отказывает ему...

Когда он вернулся к ней, она со вздохом произнесла:

– А что, если удастся быстро установить личность жертвы и ты сам вычислишь убийцу?

– Острова от тебя не уплывут, – пожал плечами Сережа. – Так как?

– Пришли мне на почту снимки, потом подождем результатов экспертизы.

– Послушай, они сейчас уедут. Уверен, что здесь, в подвале, останется что-то, на что они не обратили внимания. Ты знаешь, о чем я.

– Хорошо. Я подожду на улице, позвоню Глаше и попрошу ее приехать сюда. Мы попробуем что-нибудь найти. Жаль, конечно, что нет личных вещей...

– А тебе ее лицо не кажется знакомым?

– Кажется. Но, когда я думаю о ней, представляется почему-то кухня, какие-то большие кастрюли...

– Может, она работала в «Ностальжи», в ресторане, где обитает бывший Глашин муж, бармен Адам?

– Не знаю... Я попытаюсь вспомнить. Ты же знаешь, у меня неплохая память на лица. Ну, теперь все? Я могу выбраться из этого подвала?

– Я помогу тебе. Вот только с шефом поговорю. Он и так бросает на меня страшные взгляды. Он же знает тебя, и Гурьева твоего тоже.

– Думаешь, ревнует? Ему не нравится, что мы с тобой нередко работаем вместе?

– Нравится не нравится, но ему ли не знать, что наша раскрываемость без твоей помощи выражалась бы совершенно другими цифрами!

– Вот именно! – улыбнулась Лиза. – А то, что благодаря нашим совместным усилиям многие дела разваливались прямо на его глазах, так это, извини меня... Нечего шить тюремные штаны для невиновных. Но все равно, подойди к нему, послушай, как он начнет произносить свои умные наставления и отдавать приказы... Господи, как же хорошо, что я сама себе хозяйка! Никогда не смогла бы работать под руководством таких вот серьезных дядек, честное слово.

Мирошкин подошел к прокурору. Лиза краем уха слышала их разговор. Разыскать убийцу... в кратчайшие сроки... журналисты уже на хвосте... начальство... раскрываемость... тщательно проработать... экспертиза...

* * *

Лиза не стала ждать окончания этого пустого разговора, поднялась наверх, вдохнула свежего воздуха и огляделась.

Унылый двор обычной девятиэтажки в самом центре города. Девушке предварительно засунули кляп в рот, чтобы она не кричала. Но какие-то звуки она все равно же издавала. Мычала, стонала, хрипела. И никто ее не услышал. Никто. Все жители этого дома в тот час, когда ее мучили, убивали, занимались своими повседневными делами: ужинали, пылесосили, смотрели телевизор, разговаривали, слушали музыку, болтали по телефону...

Лиза позвонила Глафире:

– Глаша, привет. Извини, что так рано разбудила. Меня Мирошкин привез на место преступления...

Глафира, не так давно кардинально изменившая свою личную жизнь, выйдя замуж за Дмитрия Родионова, крупного бизнесмена, отца двоих сыновей, но продолжавшая работать вместе с Лизой в адвокатском бюро, внимательно выслушала Лизу.

– Будем работать? – спросила она, и по ее тону Лиза поняла, что Глаша заинтересовалась этим убийством.

– Да я и сама не знаю. Представляешь, в кои-то веки собрались с Димой отдохнуть, а тут вдруг и у него какое-то очень важное дело образовалось, он мне вчера вечером сказал, и теперь вот Серега просит меня помочь. Знаешь, у него нюх на такие, казалось бы, безнадежные дела. Словно чувствует он, что в одиночку не потянет. Ты знаешь, я всегда рада ему помочь, тем более что и он нам оказывает прямо-таки неоценимые услуги. Но когда-то ведь надо и отдыхать! Словом, накрылся мой отдых, Глашенька. А у тебя-то как дома? Все нормально?

Глаша в двух словах рассказала о том, что сейчас в их доме гостит двоюродная сестра мужа, Надя, бездетная, одинокая и очень славная женщина, которая с радостью присмотрит за детьми, покормит их, отвезет в школу и в детский сад. Что она, возможно, некоторое время поживет вместе с ними, осмотрится, может, подыщет себе работу, а если нет, то останется у них вместо няни.

– Главное, – сказала напоследок Глафира, – чтобы ей у нас понравилось, чтобы она не заскучала. А так, характер у нее прекрасный, она уживчивая, спокойная, доброжелательная. Если все сложится, я смогу спокойно работать, понимаешь?

– Понимаю, Глаша, я все понимаю. Сейчас официальная часть в подвале закончится, все разъедутся, и вот тогда мы поработаем, попробуем отыскать, как бы это помягче выразиться, незамеченные «профессионалами» улики...

* * *

Вылезли на свет божий из подвала, отряхиваясь и жмурясь от бледного утреннего солнца, и прокурор с Мирошкиным. Сергей подошел к Лизе. У него был вид человека, которого только что незаслуженно оскорбили.

– Ну что там еще? Что Герман говорит?

Герман Туров, судмедэксперт и друг Мирошкина, в это утро выглядел лишь чуть получше жертвы, которую осматривал.

– Махмурлук?

– Махмурлук, – ответил Мирошкин.

Лиза рассмеялась. Это смешное слово она выудила из Интернета, в переводе с турецкого оно означало глубокое похмелье.

– Только бы он не запил, как известный Чайкин... – вздохнула Лиза, имея в виду талантливейшего Геру Турова.

– Он осмотрел ее, изнасилования не было, это точно. Ее просто избивали. Но не просто для того, чтобы убить, а именно, чтобы причинить боль. Возможно, этот мерзавец и не предполагал, что она не выдержит побоев. То есть если бы он хотел ее убить, то сделал бы это как-то иначе.

– Пытался, вероятно, что-то у нее узнать?

– Возможно. Но это и не садист, точно... Скорее всего, какой-то пьяный идиот, который от нее чего-то хотел. Вот где-то я ее уже видел, честное слово! Но если у тебя она ассоциируется с кастрюлями, то у меня – с мороженым.

– Что нашли?

– Следы обуви на полу. Но ты сама видела, какой там пол – труха какая-то, грязь... Там мог ходить кто угодно. Рядом со стулом тоже полно следов. Но там же этот гном ночью топтался, пока не угомонился и не пристроился в углу на каких-то картонках. Ни пуговиц тебе, ни окурков. Разве что отпечатки пальцев на стуле.

– Посмотрим. Знаешь, у меня есть предложение. Пока Глафира сюда доберется, мы могли бы, к примеру, попросить полицейского покараулить подвал, а сами бы в это время сходили куда-нибудь выпить по чашке кофе, а? Ты как?

2

То, что она затеяла, ей и самой казалось бредом, чем-то ненормальным, патологическим. Но, с другой стороны, существовали знаки судьбы, которые словно подсказывали ей, что надо делать, как себя вести. Как если бы на великой чаше весов справедливости стрелка качнулась в сторону счастья и покоя.

Слишком уж много ей пришлось пережить за всю свою не такую уж и длинную жизнь. Тридцать пять лет – не такой возраст, чтобы замуровывать себя на работе или дома. Надо жить, наслаждаться всем тем, что прежде было ей недоступно по разным причинам.

Что-то произошло в ее сознании, не сломалось, а словно бы наоборот: в душе расцвел пышный розовый куст. Он сладко благоухал и предлагал ей оглядеться по сторонам и увидеть мир другими глазами. Все вокруг – и весенний ветер с запахом утреннего дождя и пробуждающейся листвы, и чистые бледно-голубые облака, которые она рассматривала теперь с каким-то особым чувством, словно причащаясь к самой Вселенной, – шептало ей о любви, толкало в спину: мол, иди, распахни свое сердце тому, кого ты любишь, и никого не бойся! И когда же, как не теперь, воспользоваться сложившимися обстоятельствами и тем состоянием души, чтобы соединиться с мужчиной, который вот уже несколько лет снится тебе, который лишь во сне целует твои холодные, ставшие почти бесчувственными губы, обнимает тебя за талию и привлекает к себе, чтобы утопить тебя в своей нежности...

* * *

...Валентина очнулась.

Она сидела в ресторане «Кабанья голова», ковыряла вилкой какой-то сложный салат из перепелов с черешней и смотрела на пылавший в камине огонь.

Припозднившаяся весна еще не принесла тепла, и по вечерам было прохладно. Поэтому в каминном зале ресторана, словно по зимней, уютной привычке растопили камин, и теплые блики огня сверкали на хрустальном графине, фужерах с вином. Оранжевые огненные фигуры танцевали и на стенах, украшенных охотничьими ружьями, старинными пистолетами, чудовищно страшными, выполненными доморощенными таксидермистами чучелами животных и птиц. Было и тепло, и холодно одновременно. Почему-то стыла спина, как если бы за ней, зацепившись за зародыши крыльев, тянулись заледеневшие кадры из ее прошлой невеселой жизни, полной стыда, унижений и одиночества.

И, хотя оглядываться не хотелось, она всегда помнила о том, что ее прошлое – это такая же часть жизни, как и та, что привела ее в этот дорогой ресторан, в теплых декорациях которого она собиралась разобраться со своим счастьем. И прошлое свое она должна любить, потому что это – пусть и умершие, но ее чувства, ее мысли и надежды.

Казалось, не так давно она подобрала с улицы красивого парня с красивым именем Максим. В нем все было максимально прекрасно. И непонятно было, почему же его выгнала жена.

Он стоял на обочине дороги, в самом центре города, одетый не по погоде (была осень, лил холодный дождь) в джинсы и тенниску, и пытался поймать машину. Валя, возвращавшаяся в это время с работы, притормозила, пожалела парня да и привезла к себе. В душу не лезла, отпаивая его горячим бульоном и коньяком. Одела его в свой свободный бесполый свитер, домашние фланелевые штаны, дала пуховые носки. Грейся, бедолага.

Неделю в постель свою его не пускала. Заботилась – ненавязчиво, вопросов не задавала, чувствовала, что он сам все расскажет. Выяснилось, что он потерял работу, в доме был скандал, и жена выгнала его, сказала, что с таким характером, как у него (имелись в виду его мягкотелость, уступчивость и еще куча прекрасных немужских качеств), он не имеет права считать себя семьянином, что ему нельзя доверить детей, которые, того и гляди, с голоду умрут. Накрутила себя девочка, подумала Валентина, с тоской разглядывая чужого мужа и едва сдерживаясь, чтобы не дотронуться до него, понять, что он ей не приснился, что этот мужчина, безжалостно выброшенный на улицу женой, теперь живет в ее квартире и спит всего лишь в нескольких метрах от ее кровати.

Он называл себя, живя у нее, домашним животным, ни на что не способным, слабым и никому не нужным. Лениво так занимался самобичеванием. Валентина же, сгоравшая вот уже несколько лет от любви к другому мужчине, и тоже женатому, который был одним из ее строгих начальников и которым она любовалась в течение всего рабочего дня и даже больше (в те дни, когда она тайно следила за ним после работы), начала спрашивать себя: может, ей стоит воспринять Максима как знак? Такой породистый, роскошный знак судьбы: мол, съешь его, Валя, возьми его, сделай из него мужа, нарожай ему детей?..

* * *

Искать работу Максим не торопился. Все сидел дома, чистил картошку, пылесосил, читал книги, валялся на диване перед телевизором, бегал за продуктами в соседний супермаркет, выносил мусор. Проснувшаяся в Валентине женщина посмеивалась над этим набиравшим мужскую силу самцом. Пусть, думалось ей, он сначала выберется из депрессии, позволит пробудиться своим здоровым желаниям, а там видно будет. Или вернется к жене, или...

* * *

Она ни на минуту не забывала о том, что старше его, что совсем некрасива (время от времени сама жизнь, в лице жестоких подруг или даже мужчин, напоминала ей об этом), что у нее мало шансов...

А красота женщины играет в жизни любого мужчины чуть ли не самую важную роль...

* * *

...От воспоминаний ее отвлекла молоденькая официантка, подошедшая к ней с вопросительным выражением лица.

– Девушка, мне пятьдесят грамм коньяку и лимон. Остальное, как я и говорила, после того, как подойдет мой гость, – сказала Валентина тоном, которому удивилась сама. Еще не так давно она была другим человеком и просто не посмела бы так разговаривать с официантами. Возможно, она и произнесла бы те же слова, но совершенно другим тоном. Как же она изменилась – внешне и внутренне.

* * *

Она вновь погрузилась в свое прошлое, и остальную часть воспоминаний, связанных с Максимом, память пронесла перед ее мысленным взором вихрем отвратительных сцен: начиная от постельной, первой и последней, когда все прошло пошловато-неуклюже, как это бывает, когда мужчина вдруг превращается в животное, и заканчивая еще более мерзкой картиной появления на арене действий жены Макса. Худенькая маленькая женщина взорвала тишину ночной квартиры наглыми пронзительными звонками и, когда Валентина открыла ей дверь, спросонья не поняв, кто потревожил их в столь поздний час, ворвалась в дом и с криком: «Где эта скотина?!» – прямиком, словно уже много раз бывала здесь, направилась в спальню. И там, выудив из теплой постели муженька, взашей погнала его к двери, бросая ему в спину комки по-хозяйски ловко собранной в спальне одежды. Максим, спросонья вращая глазами и еще не успев решить, радоваться ли ему возвращению в семью или нет, выглядел жалко: полуголый, растрепанный, с идиотской улыбкой на лице.

Последней каплей послужили суетливые поиски кед. Эта маленькая злая женщина, вывалив из обувной тумбочки в прихожей всю обувь, с каким-то наглым остервенением принялась искать мужнины кеды, в которых он был, когда она выгнала его из дому. Бормоча про себя: «Господи боже мой, и к какой же уродине прилепился, сучий потрох!» – она выволокла зимние сапоги соперницы и «воровки» из самого угла тумбочки, отшвырнула их в сторону, сильно ударив при этом стоявшую поодаль Валентину, одетую в ночную сорочку.

Через мгновение этот же роковой сапог кремового цвета с острым тонким каблуком обрушился на голову официальной владелицы Максима, после чего та, взвизгнув, принялась орать, обзывая потерявшую контроль над собой Валентину самыми последними словами, наиболее мягкими из которых были выражения «наглая стерва» и «старая корова».

* * *

В подъезде между тем содрогались перила – это Максим, перескакивая через ступени, словно напрочь забыв о существовании лифта, бежал, летел прочь – то ли от оскорбленной в своих самых лучших чувствах Валентины, то ли от рассвирепевшей супруги, но, скорее всего, от самого себя – безвольного, никчемного мужичонки, единственным достоянием которого была смазливая физиономия да еще кое-что, данное ему природой, но чем он к своим тридцати с небольшим годам так и не научился правильно пользоваться.

* * *

Поглядывая на малиновую портьеру, закрывавшую густыми складками арку, откуда появлялись посетители ресторана, Валентина уже несколько раз внутренним взором видела знакомый силуэт и даже вздрагивала, словно это был реальный человек, а не продукт ее разыгравшейся фантазии. Но он, мужчина ее мечты, обитатель ее волшебных снов, был пунктуален (это она знала, поскольку каждый день сталкивалась с ним по работе), стало быть, должен прийти через пятнадцать минут, не раньше. И эти пятнадцать минут ей надо как-то прожить, нет – пережить, чтобы встретить его достойно, с гордо поднятой головой, а не в виде раскисшей от собственной растерянности и неуверенности женщины.

Предложение, которое она собиралась ему озвучить, представляло собою продукт деятельности больного мозга. Так, во всяком случае, он наверняка подумает, едва услышит его. А может, и скажет ей это вслух. И, не притронувшись к вину, а тем более – к закускам, встанет, вертя головой, чертыхаясь про себя и разводя руками – мол, что же это такое творится, меня окружают одни психопаты, – быстрым шагом покинет ресторан. На самом же деле то, что она собиралась ему предложить, было не что иное, как тщательно обдуманное, с горьким привкусом отчаяния, желание быть счастливой. И если он умен, каким он ей представляется, и добросердечен, то непременно поймет ее, и пусть не согласится принять ее предложение, но хотя бы проведет с ней этот вечер. Единственный вечер. Что же касается того, что, поджидая его и нервничая, она вспоминала свою постыдную связь с Максимом, так одно не вышло бы без другого... И если бы в ту жуткую ночь, когда она, не помня себя от злости и унижения после того, как ее обозвали старой коровой, не выбежала из дома и не приняла бы решение – все бросить и уехать, – разве сидела бы она сейчас здесь, смотрела бы с надеждой на эту малиновую портьеру?..

* * *

Она достала из сумочки пудреницу, открыла ее, звонко щелкнув. Ей нравилось, что в этом круглом увеличительном зеркале она видит что-то одно – свои глаза, например, или губы. По отдельности. Красивые длинные глаза изумрудного цвета и полные, красивой формы губы. Все остальное, чем она владела, Господь явно сделал впопыхах. Или наоборот – засыпая на ходу. Думая так, она всегда представляла себе смешного, с добродушной миной, Создателя с рисунков Бидструпа, который лепит из божественного материала женщину. Засмотревшись на пролетавшего мимо ангелочка, он чрезмерно удлинил ее лицо. В особенности из-за его рассеянности пострадал и крупный, словно недоделанный, забытый Создателем нос и оставленный Им в созерцательной задумчивости высокий лоб. А вот уши получились, наоборот, слишком маленькими, изящными, красивой формы, как если бы над ними потрудились с особым, божественным вдохновением. О теле можно было и вовсе забыть, как забывают детей-уродцев в родильном доме или подбрасывают их в приют. Нескладная фигура, широкие плечи, плоская грудь, узкие бедра, худые ноги – Господь явно спешил, лепил как мог, забывая, вероятно, время от времени, кого именно он творит – женщину или мужчину.

Хорошо, что женщина получилась хотя бы высокая, с горькой усмешкой думала о себе Валентина, покупая обувь на высоком каблуке, понимая, что именно каблук обладает каким-то волшебным свойством преображать фигуру, делать ее более женственной. При этом меняется осанка, да и грудь как будто увеличивается, а бедра, наоборот, немного раздаются и покачиваются при ходьбе...

* * *

– Валентина? Добрый вечер.

Она вздрогнула, словно ее коснулись электрошокером. Медленно поворачивая голову, она молила бога о том, чтобы этот голос принадлежал уже реальному Игорю Абросимову, а не призраку.

– Добрый вечер, Игорь Николаевич, – она с трудом заставила себя не вскочить, а сдержанно поздороваться со своим начальником. Предложить ему руку для поцелуя она не решилась, понимая, что этим театральным жестом может лишь только все испортить. Зато он, словно оценив ее, роскошную и нарядную в этот вечер, сам склонился и поцеловал ее руку.

Строгий костюм, белоснежная сорочка, грустная улыбка.

– Валентина, вы сегодня очень хорошо выглядите, – сказал он, улыбаясь одними губами. Серые глаза его были печальны.

– Спасибо.

– Скажу сразу, чтобы все прояснить, – неожиданно начал он, лишая ее возможности первой объяснить истинную причину этой опасной затеи, – я пришел сюда не потому, что вы заинтриговали меня желанием рассказать мне о том, что вытворяет за моей спиной наш уважаемый шеф – это его игры, и я хотел бы остаться в стороне. Просто в последнее время у меня нет ни одной свободной минутки, я вообще забыл, когда отдыхал. Да и обедаю я в нашем кафе, ну, вы знаете, за углом, где отвратительно кормят, и не завтракаю совсем, мне моя секретарша варит кофе, и хорошо, если она купит рогалик... На ужин же у меня в последнее время одни замороженные пельмени, а пообедать в ресторане в одиночестве мне как-то не приходило в голову. А тут... ваше предложение.

* * *

Валентина, нервно щурясь, молча слушала его объяснения.

* * *

– Словом, я просто решил провести этот вечер в спокойной обстановке, с дамой, поужинать, расслабиться... Я приехал на такси, поэтому могу и выпить. Или вообще напиться, – и снова эта странная, пробирающая до слез, убийственная улыбка.

Его густые каштановые волосы блестели от обилия ярко горевших электрических факелов, которыми были украшены стены ресторана. Валентина мысленно провела рукой по его волосам, задержалась на бледных щеках. Кожа была гладкой, теплой.

– Давайте сначала выпьем, а потом я расскажу вам, зачем я вас сюда пригласила, хорошо? – Ее голос тоже звучал как-то неестественно. – Через минуту нам принесут салат, потом горячее... Я не знаю ваших вкусов, поэтому рискнула и заказала то, что люблю сама. Думаю, вам понравится...

– Все равно... Честно говоря, я ужасно голоден.

Подошла официантка, разлила вино и отошла, пробормотав: «Через пару минут все будет готово». Игорь Николаевич поднял свой бокал:

– Ну что ж, Валентина, выпьем за вас.

– За меня?

– Ну не за меня же... Оставайтесь всегда такой же немного странной, задумчивой, красивой...

Он прикрыл глаза, и Валентина подумала, что он ее явно с кем-то спутал или же проговорил все это по инерции, обращаясь к Женщине вообще. Подумала, но промолчала, не стала комментировать. Зазвенели бокалы, они выпили.

– Хорошее вино... что это у нас?

– Не знаю, я сказала, чтобы принесли самое хорошее красное вино.

– Знаете, я тоже не особый знаток вин, но, по-моему, это вино превосходное.

– Игорь, можно я буду вас так сегодня звать? Только сегодня? – Она замерла, опустив голову, словно готовясь к казни. Ей вдруг стало невероятно стыдно и страшно. А что, если, вдруг подумалось ей, взять и сбежать, ничего не объясняя? А утром написать заявление об увольнении. И все!

– Хорошо. Валентина, так что случилось?

– Значит, вас все-таки интересуют делишки вашего шефа? – нервно хохотнула она.

– Говорю же – к ним я не имею никакого отношения. Разве что он собирается меня за это самое и уволить? Вам что-нибудь известно об этом?

– Нет. Я вас обманула. Просто заманила сюда. Недолго думала, как именно сделать так, чтобы вы оказались заинтригованы и не отказались встретиться со мной... И вот – выдумала. На самом деле мне абсолютно ничего о нашем шефе не известно. Вы очень нравитесь мне, Игорь Николаевич. Я понимаю, что шансов на взаимность у меня нет и не будет...

* * *

Она вдруг увидела себя со стороны и как будто даже услышала свой голос, доносившийся откуда-то издалека. Грустный и отчаянный. С элементом предчувствия смерти. Так, как она, ведут себя люди, знающие наверняка, что скоро умрут. Вот они и пытаются перед смертью насладиться призрачным счастьем.

* * *

– Я знаю, что полгода тому назад вы развелись со своей женой, – вот теперь ее голос зазвучал даже как-то деловито, решительно, – что она ушла от вас. Вернее, никуда-то она как раз и не ушла и продолжает жить с вами под одной крышей. И что тот мужчина, на которого она вас променяла, – простой врач-офтальмолог, которому негде жить. Он поселился в вашей квартире, и теперь они вам оба треплют нервы... А вы ничего не предпринимаете, потому что вам попросту некогда. Да и дома вы бываете только ночью... Так?

– Да вы, оказывается, хорошо обо всем этом осведомлены.

– Все об этом знают. Вероятно, вы уже давно присмотрели квартиру, чтобы снять или купить ее, я не знаю... Но пока что еще никуда не переехали. Я следила за вами. Знаю приблизительно все ваши маршруты – с работы домой или в ближайший супермаркет, аптеку...

– Валя, чего вы хотите?

– У меня дом большой, – вот теперь она говорила очень быстро, глотая слова. – В Зоналке. На берегу реки. Очень большой дом. Красивый. Я понимаю, что скажу сейчас глупость и что вы, услышав это, подумаете, что я не в себе... Но я в полном порядке. Вернее, нет, не так. Я не в порядке. Даже совсем... Мне очень страшно там одной жить. У меня к вам деловое предложение. Вы не могли бы переехать ко мне? На год? Понимаю, это не так близко от нашей работы, но у нас же есть машины... Там чудесное место... очень красивое, а из спальни открывается вид на Волгу... На заливы, острова... Я готова заплатить вам, чтобы вы только переехали ко мне...

– Валентина, что вы такое говорите?! – Абросимов опустил бокал. Откинулся на спинку стула и посмотрел на нее, нахмурив брови. – Может, я чего-то не понял? Вы предлагаете мне пожить у вас – или с вами?

– У меня. И... со мной...

– Как квартирант?

– Не совсем... Я заплачу вам сто тысяч евро за то, чтобы вы жили со мной...

– Сколько-сколько?.. – Он тихо, но не зло, засмеялся.

– ...чтобы вы жили со мной как если бы мы были муж и жена! – выпалила она.

Брови его взлетели вверх.

– Ну, то есть... – Она растерялась, и все слова, которые она копила, готовясь к этой встрече, разлетелись, растворились в ресторанных музыкально-шелестящих звуках.

– Вы хотите мне, еще не остывшему от брака человеку, объяснить, что это такое – жить как муж и жена? – продолжая улыбаться, сияя какими-то уже невероятно веселыми глазами, переспросил Абросимов, и Валентине стало еще страшнее. Ее даже затошнило. Мысленно она уже писала заявление об уходе и собирала вещи, чтобы уехать к маме, подальше от этого проклятого города...

– Все, кроме интима, – выдала она самое важное, что приберегла напоследок, густо при этом краснея. – Мы будем вместе завтракать, разговаривать, ездить на работу и с работы, обедать, ужинать, устраивать пикники, гулять, совершать какие-то поездки – словом, жить... вместе...

– Вы что, больны? – вдруг тихо, внимательно глядя ей в глаза, спросил Игорь Николаевич.

– Вы имеете в виду – психически?

– Да нет... ну... Извините, может, у вас онкология, и вы... Как бы это сказать... решили напоследок...

– Нет-нет! Я абсолютно здорова. Совсем. Просто годы идут, и я патологически несчастлива. Я... влюблена в вас, – она вздохнула и даже как-то невзначай всхлипнула. – У вас – своя жизнь, и вы, понятное дело, не обращаете внимания на меня... Да и на работе-то мы пересекаемся нечасто... Я бы хотела видеть вас рядом с собой. Вы не подумайте, я не собираюсь покупать вас! Я только предлагаю разделить со мной один год вашей жизни. Чтобы глаза мои наслаждались вашим обликом, уши мои слышали бы ваш голос... Я хочу лишь немного счастья. А поскольку у вас есть своя жизнь, какие-то свои принципы, привычки... Словом, эти деньги я предлагаю вам как бы за беспокойство... Господи, ну я не знаю, как это все сказать, выразить словами!..

– Но это очень большие деньги... Откуда они у вас? Это же почти четыре миллиона рублей!

– Да у меня и нет этих денег... – Слезы хлынули, побежали по щекам, закапали на скатерть. – Просто ровно столько стоит моя квартира в городе... Так уж мне повезло, что мой отец был здесь не последним человеком и сумел позаботиться о семье... В сущности, это обычная квартира на Набережной, разве что большая и хорошо отремонтированная.

– Послушайте, Валя, вы вообще-то понимаете, о чем говорите?!

– Вот, я так и знала, что вы подумаете обо мне плохо... Но я не знала, как еще, чем я могу заинтересовать вас? Как сделать так, чтобы вы согласились? У вас нет своей квартиры, и когда еще вы ее купите, а так... Пожили бы на свежем воздухе... на Волге. Может, вы рыбалку любите...

– Люблю рыбалку... Я очень люблю рыбалку. Господи, Валя... – Он продолжал смотреть на нее недоуменным взглядом, все еще не веря тому, что услышал. – Неужели такое еще возможно?! Это же надо – на такое решиться... Мы же совсем не знаем друг друга...

– Ну и что?! И что? А вы представьте себе, что снимаете у меня дом или комнату. Многие так живут, совершенно чужие люди, – бок о бок. Но я, понятное дело, конечно же, не хочу, чтобы вы были моим квартирантом. Я же вам все объяснила...

– Значит, пикники, завтраки, беседы... Нет, вы уж извините меня, Валя, но я так не могу...

– Хорошо. Тогда и вы извините меня. Просто поужинаем... – Она, пылая от стыда, как-то вся подобралась, салфеткой утерла слезы, вздохнула. – Вон и ужин несут...

3

Приехала Глафира, и они с Лизой еще раз хорошенько осмотрели подвал. Улов их казался весьма скромным: зубочистка, колпачок от помады, фантик.

– С одной стороны, хорошо, что вы меня так рано не разбудили, – сказала Глафира, полненькая энергичная женщина, одетая в удобные широкие черные штаны и тонкий зеленый свитер. Глядя на нее, можно было подумать, что жертва совершенного в подвале зверского убийства и Глаша – две родных сестры, настолько они были похожи «мастью». Белая кожа, рыжие волосы, телосложение. – С другой – кажется, я все пропустила.

– Надеюсь, что рано или поздно им удастся все-таки установить личность погибшей, – ответила Лиза, вертя в руках фантик. – «Белочка». Да кто угодно мог обронить этот фантик. Ребенок какой-нибудь, забежавший в подвал по каким-то своим детским делам...

– Интересно, и какие это дела могут быть у детей в этом подвале?

– Они могли здесь прятать велосипед, мяч, какие-то предметы, сигареты, я не знаю... Вот лично я, когда была девчонкой, постоянно торчала в подвале своего дома, все выискивала что-то. У нас был старый дом с большим и темным сырым подвалом. Так вот, там была очень старая и, как нам всем тогда казалось, таинственная дверь. Уж чего только мы не фантазировали, представляя себе, что за ней может быть. Ну и потом, мы, конечно, не выдержали и открыли ее. Сорвали замок – били его камнем, выламывали, ужас! Открыли дверь и обнаружили там довольно-таки просторное помещение с полками вдоль стен. А на полках...

– Черепа со светящимися глазницами... – рассмеялась Глаша.

– Нет, не угадала. Там были папки с какими-то документами. Мы открывали каждую папку и, ничего не смысля в цифрах и записях, безжалостно рвали их, представляя себя героями, призванными спасти мир... Короче, натворили мы что-то нехорошее, как я сейчас понимаю. Хотя, с другой стороны, важную документацию вряд ли хранили в подвале старого дома. Разве что какую-нибудь никому не нужную бухгалтерию. Это – о подвале.

– Хорошо. Пусть ребенок развернул тут конфету и бросил фантик.

– Ладно, все это пустое. Что еще? Колпачок от помады. От дешевой помады морковного цвета. И запах отвратительный, помада дешевая и старая. Но цвет – красивый, насыщенный. Думаю, это колпачок от ее помады. Хотя, может, мне показалось, что ее разбитые губы были, помимо крови, вымазаны чем-то оранжевым. Я вполне могла предположить, когда разглядывала ее, что это либо налипшие на ее губы пряди волос, либо блики от этих поистине золотых прядей. Знаешь, у нее совершенно золотые, очень красивые волосы.

– Может, это парик?

– Нет. Я ведь видела ее так же близко, как тебя. Ладно, Глафира, пойдем отсюда. Меня прямо жуть берет, когда я смотрю на этот стул. Обрывки веревки, как ты понимаешь, эксперты взяли с собой. Пусть попробуют что-нибудь определить. И знаешь, меня все это время не покидало ощущение, будто я уже где-то видела эту девушку или молодую женщину. Даже не могу точно определить ее возраст. Тело взрослой, не худенькой маленькой женщины, а лицо... Какое-то детское. Бррр! И все в крови! Все, все, выходим отсюда. Поехали в контору, ты заваришь чай, спокойно поговорим. Денис в прокуратуре?

– Да, звонил недавно, жаловался, что скучает, ничего интересного и полезного он пока еще не видел и не слышал, считает, что он там просто убивает время.

– Лукавит. Я приставила его к опытному следователю, Андрею Суровцеву. Пока у нас затишье, связанное с тем, что мы как бы решили с Димой отдохнуть, а потому и у вас с ним автоматически получается отпуск.

– Я-то понимаю, но ему там не нравится. Думаю, его просто не берут с собой на сложные, опасные дела, жалеют, может.

– Андрей знает, что делает. Возможно, Денис сейчас занимается документами, подшивает дела – учится, словом. В любом случае это полезнее, чем сидеть за компьютером и пить чай.

– Лиза, по-моему, ты к нему слишком строга. Он за компьютером тоже работал, изучал наши дела, досье, к тому же, если ты помнишь, я познакомила его с Герой Туровым, тот много раз ходил к нему в морг, тоже какие-то записи делал.

– Да-да, я все помню.

Телефон Лизы зазвонил.

– Слушаю. Кто? Ирина? – Она напряглась, словно вспоминая, какая именно Ирина ей звонит, потом вдруг лицо ее просияло, и Лиза улыбнулась: – Ирина, ты, что ли? Да, конечно, не узнала! Ты уж извини. Приходи прямо сейчас! Почему не можешь? Ну, хорошо, давай я подъеду. Куда? Боже, какое гиблое место. Как, ты говоришь, бар называется? «Огинский»? Знаю-знаю. Хорошо, мы приедем. Да, с Глашей. Пока.

– «Огинский»? – переспросила Глафира, очень хорошо знавшая, о каком именно баре идет речь.

Два года тому назад там была убита школьница. Самая окраина города, частные домишки, разбитые фонари, в жилах местных жителей течет кровь зэков, пустивших там корни еще в тяжелое послевоенное время. Поножовщина, пьяные драки, бытовуха, изнасилования, притоны – одни на другом. Один из местных авторитетов купил старый склад и переоборудовал его под «заведение», а поскольку в списке любимых им музыкальных произведений, кроме «Мурки» и «Джанели», значился известный полонез Огинского, то и свое коммерческое детище он решил назвать так же романтично и неожиданно.

– Кого это еще туда занесло? – спросила Глаша.

– Скоро мы все узнаем. Это Ирина. Я с ней вместе рожала. Ну прямо на соседних родильных столах лежали. Хорошая девчонка. Красивая, умная. Думаю, стряслось что-то, раз она попросила меня приехать именно туда. Если бы она хотела выпить со мной чашку кофе, то встречу назначила бы где-нибудь в центре, так ведь? Или просто приехала бы к нам в контору. Ладно, поехали. Что гадать-то?

– Да в «Огинский» только с пистолетом за пазухой можно ходить.

– Не знаю, отчего ты не носишь пистолет? У тебя, кажется, уже и разрешение есть... Глаша, садись в машину, поехали.

* * *

Окраина города издали напоминала протянувшийся вдоль железнодорожного полотна зеленый дачный массив. Яблоневые сады уже отцвели, черешни розовели начавшими поспевать ягодами. Вдоль дороги стояли, словно подремонтированные специально к лету, лоснившиеся свежей краской дома, набухала весенней свежестью, питая засеянные семена, вспаханная под огороды ухоженная земля. Глядя на жителей, занимавшихся мирным сельским тяжелым трудом, трудно было поверить, что где-то здесь как тени бродят настоящие, не пойманные и не узнанные еще преступники: убийцы, воры, насильники. Но этот район действительно считался одним из самых проблемных, опасных, скверных, и никакой нормальный человек никогда в жизни не осмелился бы купить здесь жилье, даже за самую символическую плату. Вот поэтому здесь и обитали только коренные жители, которых все знали в лицо и не трогали.

* * *

– Глаша, ты что это притихла? Неужели тебе и правда страшно? Да у меня здесь полно знакомых. Правда, не очень-то мне хочется с ними встречаться, но это уж как карта ляжет.

– Ты по тону этой Ирины не могла догадаться, что с ней? Может, ее держат где-нибудь здесь, в притоне? Или вот еще что... Может, стоило бы прихватить с собой отряд спецназа?

– Успокойся, Глафира.

Лиза свернула с шоссе на узкую улочку, проехала несколько метров, свернула еще раз и подъ-ехала к крыльцу белого оштукатуренного строения с витиеватой черно-белой вывеской: «Огинский». Хозяин заведения, видимо, был настолько музыкален, что первую букву пожелал изобразить в форме скрипичного ключа.

– Ну прямо музыкальная школа, а не притон, – поморщилась Глафира, вылезая из машины.

Раздался характерный писк – это Лиза включила сигнализацию.

– Представляешь, вот выйдем мы из этой харчевни или трактира, а машины нет, – продолжала канючить Глаша. – Не надо было нам сюда приезжать.

– Глаша, возьми себя в руки. С тех пор как ты вышла замуж за Родионова и стала матерью двоих детей, тебя как подменили. Ответственность чувствуешь, что ли? Если попросишь меня об увольнении – не отпущу, так и знай. Без тебя наша контора захиреет, да мне ее вообще придется прикрыть! Так что давай, ноги в руки – и вперед!

Они поднялись на крыльцо. Лиза толкнула тяжелую дубовую дверь, и подруги оказались в полутемном прохладном помещении, пропитанном запахом старого вина.

Большой ресторанный зал был разделен на две части узким проходом с устланным мягкой красной ковровой дорожкой полом. По обеим сторонам от нее тянулись длинные дубовые столы, почти черные от лака, вдоль которых стояли такие же массивные неподъемные стулья с ковровыми подушками на сиденьях. По углам зала стояли четыре небольших квадратных столика, покрытых зелеными скатертями, за одним из которых и сидела молодая женщина в черном платье.

– Она на трамвае сюда приехала, что ли? – прошептала Глафира Лизе на ухо, пока они шли к барной стойке. – Машины-то рядом с баром нигде нет.

– Сейчас все узнаем.

* * *

Ирина, увидев их, напряглась, даже привстала. Глафира, приблизившись к ней, хорошенько ее рассмотрела. Худенькая блондинка, ухоженная, но в данный момент какая-то слегка растрепанная, растерянная, испуганная. Спешила, видно, ни накраситься толком не успела, ни причесаться. Платье простое, черное, но видно, что дорогое, хорошо сидит. На шее – тоненькая золотая цепочка со скромным крестиком. В ушах серег нет.

Огромные голубые глаза с расширенными зрачками, впитывающими в себя полумрак ресторана.

– Лиза, боже мой, как же я рада, что вы пришли! Здравствуйте, Глафира. Много о вас слышала... Думаю, Лиза вам рассказала, где мы с ней познакомились. Садитесь, пожалуйста. Я постараюсь быть краткой.

* * *

Лиза и Глаша сели напротив нее. Подошла официантка, плотная брюнетка с родинкой над губой. «Роза» – значилось на ее бейджике. Крепкая деваха, какая-то даже неестественно яркая, красивая, киношная. Ей бы кобуру на пояс да кожаные штаны...

Ирина, перед которой уже стояла пустая рюмка, быстро сделала еще один заказ: водка и два кофе.

Проводив взглядом явно никуда не торопившуюся Розу, Ирина сразу начала рассказывать:

– Значит, так. Мой муж – серьезный человек. У него свой бизнес: мебельные магазины. У него есть партнер и одновременно как бы босс, я уж не знаю точно, какие именно отношения существуют между ними. Я имею в виду, что не совсем в теме, кто кому и на что в самом начале дела давал деньги... Уф... Волнуюсь! Но суть не в этом. Господи, мысли путаются, я так нервничаю... Так вот. Время от времени наш курьер, точнее, перевозчик, привозит из Москвы наличные, крупные суммы, чтобы Миша заказал мебель. У нас прямая поставка из Италии.

– Наличные?! – У Глаши округлились глаза. Лиза незаметно пнула ее под столом ногой.

– Да. И вот до недавнего времени все было хорошо. Миша накручивал на этой мебели хорошие проценты, его партнер в Москве занимался своими магазинами, временами они каким-то образом выручали друг друга, взаимно оплачивая счета... Все это я знаю, понятное дело, из обрывков их телефонных разговоров, из случайно услышанных фраз. Миша с самого начала мне сказал: он не желает, чтобы я совала нос в его дела. Хочет, чтобы занималась хозяйством, ребенком. Он хороший человек, добрый, да только вот очень нервный. Часто кричит беспричинно, правда, потом извиняется, покупает мне подарки, стараясь загладить свою вину. И я понимаю его: у него работа нелегкая, все-таки бизнес. Я-то очень далека от всего этого. Господи, я все не о том! Самое главное. Вот. Перевозчика ограбили! Когда именно это произошло, я так и не поняла. Может, месяц тому назад, может, пару недель прошло. Он вернулся из Москвы с деньгами – у него с собой было, страшно произнести, один миллион двести пятьдесят тысяч евро. Согласитесь, крупная сумма денег. Причем наличных. Повторяю, мой муж – человек взрывной, можно даже сказать, бешеный! Знаю, что он чуть не придушил этого парня. Его зовут Дмитрий Ремизов.

– Ограбили? – переспросила Лиза. – И как же это произошло? Не знаешь?

– Знаю. Он вышел из самолета, сел в свою машину, которую оставлял на стоянке, отъехал не так уж и далеко, и тут его тормознули работники ГИБДД. Вернее, переодетые в них бандиты. Кажется, их было двое. Перевозчик вышел из машины, его отключили электрошокером, забрали деньги и оставили парня на дороге. Это все, что мне известно.

– Ты хочешь, чтобы я нашла эти деньги? – без тени иронии спросила Лиза, оценивая степень тяжести этого преступления и сочувствуя подруге.

– Объясню. Понятное дело, муж все это время не бездействовал. Думаю, он уже к кому-то обратился, я слышала, как он договаривался с кем-то очень серьезным и важным о встрече. Но время идет, ничего не происходит, никто и ничего не нашел, разумеется... И вся эта ситуация превратила нашу семейную жизнь в самый настоящий ад! Миша впал в глубочайшую депрессию, он кричит на меня, на ребенка... Ругается, когда ребенок плачет ночью, его все раздражает, понимаешь? Мне вообще страшно находиться дома. Я понимаю, что Миша никогда не поднимет на меня руку и даже не замахнется, но ты бы видела его глаза... Они наполнены болью, понимаешь? Ему страшно. Возможно, эти деньги... Словом, иногда мне кажется, что у него долги. И он попросил у партнера эти деньги или у друзей партнера.

– Он торгует мебелью, говоришь?

– Да. Итальянской. Дорогая, красивая мебель, – Ирина вздохнула, достала сигаретку, закурила, затянулась. – А что, если его убьют из-за них? Или наоборот – он убьет этого Ремизова? Или уже... сделал с ним что-нибудь? Хотя нет... Вряд ли. Если бы он его прибил, то не матерился бы на него каждый день, а так – вроде бы он еще живой...

– Почему он сам не пришел ко мне?

– Да что ты?! – замахала руками Ирина. – Откуда ему знать о твоем существовании? Вернее... Нет, извини. Я не то хотела сказать. Просто, думаю, он вообще женщинам не доверяет. У него какие-то свои люди есть. Может, в прокуратуре, может, еще где-то.

– Ирина, чем я могу тебе помочь?

– Выясни, пожалуйста, заведено ли официально дело о грабеже? Занимается ли кто-нибудь этим? Жив ли этот парень-перевозчик? Может, у тебя есть знакомые, которые за деньги смогут найти людей, переодевшихся в этих гибэдэдэшников? Словом, помоги мне, придумай что-нибудь! Миша не должен знать, что я встречалась с тобой и что я вообще как бы в курсе всего этого дела. Но я вижу, что он страдает, и решила, зная о твоих способностях и связях, тоже как-то помочь ему. Думаю, чем больше людей будут искать преступников, тем лучше. Ты, во всяком случае, сможешь держать меня в курсе дела. Я понимаю, что все это стоит денег, поэтому принесла двадцать тысяч евро. Это все, что у меня есть. Конечно, если дело сдвинется и ты по-настоящему впряжешься в расследование, то я найду еще средства. Продам кольцо, еще кое-что...

– Ирина, успокойся, – мягко остановила ее Лиза. – Пока что я и без всяких денег попытаюсь тебе помочь, что-то выяснить. А там уж видно будет. Но для начала мне нужна вся информация о твоем муже, о его фирме.

– Да-да, я все приготовила. Написала, вот... – Ирина достала из сумочки лист бумаги и протянула его Лизе. – Вот, тут и паспортные данные Миши, и наш адрес, телефоны, посмотришь.

– Почему вы выбрали для встречи именно это место? – спросила, не выдержав, Глафира. – И на чем сюда добирались?

– У меня мама здесь живет. В двух шагах отсюда. Я приехала на автобусе. Уж не знаю, почему, но мне почему-то кажется, что за мной следят... Возможно, те люди, которых нанял мой муж, отрабатывают все версии, то есть они могут подозревать и меня. Сегодня рано утром я на машине приехала в стоматологическую клинику и сразу же вышла из нее через черный ход. У меня там подружка работает, вот она мне и помогла. То есть я как будто оторвалась... Прямо как в кино! Вышла, села в автобус и приехала сюда, к маме. Хорошо, что она ничего не знает. Живет себе спокойно, в огороде возится, курочек кормит... Знаешь, когда закончится вся эта история и все мы, дай бог, останемся живы, я попрошу Мишу купить дом подальше от города, в каком-нибудь тихом месте, будем там жить втроем. Знаешь, сказала я сейчас это, и сердце почему-то сжалось... Честно говоря, я вообще не верю, что эти деньги когда-нибудь найдутся, ведь те, кто так дерзко их украл, – наверняка профессионалы. И что тогда делать – не знаю. Не думаю, что наша квартира и все наши машины столько стоят. Разве что мебелью расплачиваться? Но как эту мебель превратить за короткий срок в деньги – я тоже не представляю... В общем, такая вот история, Лиза.

– Хорошо, поработаем, – пожала плечами Лиза, вертя в руках густо исписанный листок. – Значит, твой муж – Михаил Тайлер.

Послышались легкие шаги, запахло кофе.

– Да, кстати... Познакомьтесь, – Ирина ласково взглянула на приблизившуюся к ним с подносом жгучую брюнетку с родинкой над губой. – Моя родная сестра, Роза.

Роза неожиданно дружелюбно, широко, показывая красивые зубки, мило улыбнулась.

* * *

Вернувшись к машине, Глафира возмущенно сказала:

– Что она вообще о себе думает? Дело на миллион с лишним евро, а она предлагает тебе какие-то двадцать тысяч? Понятное дело: там поработали профессионалы. Да тут столько работы... Всю криминальную армию города надо поднять на уши, узнать, кто заказчик и куда ушли денежки.

– Глаша, успокойся. Ведь она-то хочет только понять, ищут ли этих гаишников или нет, то есть прояснить эту ситуацию как бы изнутри, через своих. Ведь, если выяснится, что официального расследования нет, то есть Тайлер не обращался в полицию, значит...

– ...значит, и денежки эти – криминальные, и он не хочет светиться. А с другой стороны, у полиции как бы больше возможностей. Вот он и мечется, не зная, к кому обратиться, чтобы деньги эти все же нашлись.

– Вот именно. Поэтому для начала надо бы нам съездить к этому Тайлеру в гости. Ну или хотя бы посмотреть, какую такую золотую мебель он продает, которая может стоить таких огромных денег.

4

Он открывал, закрывал глаза, зажмуривался крепко, но страшная картина того, что он совершил, не исчезала. Наоборот, она при каждой его попытке растворить ее в памяти наливалась все новыми зловещими оттенками – от кроваво-красного до густо-черного, и, наоборот, вдруг все начинало переливаться темно-оранжевым... Таким цветом, какого были ее волосы.

Он никогда больше не сможет подойти к женщине с оранжевыми волосами, заговорить с ней. Потому что та, которую он оставил в подвале, никогда не исчезнет из его жизни и всегда будет смотреть на него глазами других – живых, пышущих здоровьем – женщин.

Как же причудлива и хрупка жизнь, как же невероятно легка и неожиданна чужая смерть!

Он смотрел на свои руки, которые, как ему казалось, все еще продолжали гудеть от ударов, и вспоминал то свое удивление, когда, ударив один раз ее по лицу, испытал потребность ударить еще раз по этим мягким розовым щекам, по этому гуттаперчевому мягкому кукольному носу, из которого сначала брызнула, а потом хлынула кровь. Алая густая кровь...

А ведь он не садист и никогда им не был. Никогда прежде не бил никого, и тем более женщин. Что же с ним произошло? И как так вышло, что он не знал себя? Не знал, на что может быть способен?!

Это ее жалкое лицо с детскими припухлыми щеками, с губами, перемазанными жирной оранжевой помадой, и с маленькими глазками с гладкими и натянутыми, как у японок, верхними веками... Слезы, сопли, слюни, когда она, давясь ужасом и рыданиями, клялась и божилась, что ничего не знает! Просила пощадить ее, оставить в живых. Он не верил ей, потому что знал – она лжет.

А еще его раздражало, что ее передний зуб был обломан. Молодая баба, ходит по ресторанам, пьет текилу, зажевывая ее лимоном, улыбается мужикам и при этом как-то похабно демонстрирует им огромную некрасивую щербину – обломок зуба...

Чучело чучелом.

Он не помнил, как тащил ее в подвал. Они вышли из машины, она улыбалась во весь рот, щерилась, и ветер трепал ее богатые, густые, похожие на парик волосы. Вероятно, она была счастлива в тот момент тем, что на нее обратил внимание молодой мужик, ведет ее к себе на хату. Пыталась еще там, в такси, читать какие-то стихи. Точно, дура. Ничего-то не предчувствовала, ничего не боялась. А ему захотелось прямо там схватить ее за горло и душить, душить до тех пор, пока у нее не хрустнет шея, пока на лбу этой безмозглой дуры не появится испарина, пока плотные ее розовые щеки не треснут от жира...

* * *

Он открыл глаза. Белый потолок. Тишина. Он лежит в своей комнате на кровати. На несвежем белье. Кто бы постирал... Кто бы пропылесосил... Кто бы сварил кофе или принес ему чистые носки хотя бы.

Вся его счастливая жизнь постоянно откладывалась на потом. И это его прекрасное будущее всегда рисовалось ему, конечно же, не в виде тесной квартиры с обоями в цветочек, с продавленной тахтой, в центре которой на фланелевой пеленке гукает его первенец, в то время как жена гладит распашонки (что представляло собой зрительную кальку жизни его родителей и его самого в детстве), а почему-то в образе белой террасы, залитой солнцем, и прекрасной женщины, сидевшей в кресле с закрытыми глазами и курившей сигарету. Декорации его мечты носили явно средиземноморский и, несомненно, дерзкий характер, и где-то поблизости от этой террасы, в недрах большого белого дома, который еще не придумался до конца из-за его скудоумия, располагались призрачные кухни и столовые с накрытыми столами, с полными хорошей выпивки барами, с широкими кроватями, с прозрачными окнами, открывавшими вид на голубое море. Где-то в его подсознании существовала, лоснясь жирными дорогими боками и хромированными деталями, машина, она прямо-таки сияла под испанским ли, итальянским ли жарким солнцем и грела его душу.

И все это было очень даже близко, возможно, реально, если бы не эта сука, эта рыжая, эта оранжевая тварь, по пьяни согласившаяся принять участие в этой подлости, в этой грязной и опасной авантюре, затеянной такой же идиоткой, как и она сама. Возможно, она поначалу и ведать-то ничего не ведала о том, что творит ее подружка. Просто отвлекла второго лишнего, то есть его, позволила ему умыкнуть себя, тепленькую, из ресторана в гостиничный номер, уложить в койку, зная о том, что за все за это подружка отстегнет ей приличную сумму. То есть, по сути, ей и делать-то ничего не пришлось. Просто провела дамочка чудный вечерок с шампанским и икоркой, переспала с молодым парнем (правда, этот момент на самом деле он почему-то не помнил, может, и не было ничего?!), да и заработала себе на «двушку» в Заводском районе.

А утром, ополоснув мордочку и почистив гнилые зубки в гостиничном номере, она выскользнула оттуда, чтобы встретиться с подельницей.

У него кулаки сжимались, когда он представлял себе, как эти две твари выбегают, цокая каблуками, на крыльцо гостиницы, как сбегают по ступенькам, садятся в приготовленную еще с вечера машину, как бросают сумку, набитую деньгами, на заднее сиденье машины и... Машина. «Ока»! Язык не поворачивается назвать эту таратайку машиной. Не зря же народ метко прозвал ее «капсулой смерти». И покатили девчонки, как им казалось, на море. У каждой в кармане – по железнодорожному билету Саратов – Адлер. Вот только одна из них, маникюрша, до моря так и не доехала, она и сама-то не знала, что в другом ее кармане был еще один билет: Жизнь – Смерть. А эта, рыжая, и денежки прибрала, и на море съездила... Только вот не в Адлер покатила, а махнула на Средиземное море.

Налегке. Без багажа, разве что с дамской сумочкой, в которой лежали несколько драгоценных банковских карт – и украденное чужое будущее.

Сидела в самолете, немея от внезапно обрушившегося на нее счастья, и благодарила бога за то, что не пострадала в аварии. Что столб, в который врезалась на полном ходу машина, убил не ее, а подружку. Ту самую подружку, которая все это и затеяла, придумала и провернула. И которая должна была забрать себе девяносто девять процентов украденного.

Но повезло этой рыжей гадине.

Самолет, аэропорт, отель, прогулки по Парижу, покупки в дорогих магазинах, ужины в шикарных ресторанах... Такси. Море. Снова отель. Пляж. Ресторан. Знакомство с мужчиной... Ее туманные и очень опасные намеки – на ее принадлежность к высшему, золотому сословию... Конечно, с такими-то деньжищами!

Возможно, что она ездила во Францию, чтобы присмотреть себе дом или квартиру. И вернулась, чтобы решить вопрос с визой, уладить какие-то свои дела, привести в порядок все то, что составляло ее прежнюю жизнь здесь, в этом казавшемся уже недостойным ее городе.

* * *

Он встал, босиком прошел в кухню, открыл холодильник и счастливо вздохнул, обнаружив там забытую с вечера банку пива. Привычным движением открыл ее, наслаждаясь сочным звуком хлопка, отпил несколько первых жадных глотков. Пиво было ледяным, обжигающим.

Нехорошая, липкая мысль пришла к нему – о том, что убитая им женщина была невиновна. Вряд ли она, увидев его в ресторане и сразу же узнав, не испугалась бы.

Напротив, она улыбалась ему, как он теперь вспоминал – все поминутно вспоминал, – хохотала, казалась счастливой и рассказывала о том, как хорошо ей было во Франции, откуда она только что вернулась.

Если она была подельницей маникюрши, присвоила себе все деньги и укатила в Париж, то, встретив одного из двух человек, кого они с подружкой ограбили, она должна была не то что испугаться, а вообще умереть от страха. Или, во всяком случае, сделать вид, что она его не узнала, а то и вовсе быстренько сбежать из ресторана, чтобы только не сталкиваться с ним нос к носу.

На самом же деле все произошло наоборот. Когда он подсел к ней, она заулыбалась, маленькие глазки ее часто-часто заморгали, как если бы она по-женски, приятно так заволновалась, вспоминая их любовь в гостиничном номере, шутки, смех... (И вновь его охватило сомнение, его память почему-то рисовала картинку, где эта баба ходила туда-сюда в каком-то жутком платье, и ни одного сексуального воспоминания.)

И с чего он взял, что она была заодно с Викторией? И покинула номер одновременно с ней? Многие женщины после случайного знакомства подолгу не задерживаются в чужой постели и утром, проснувшись и все осознав, исчезают. Может, им стыдно, а может, у них есть мужья и семьи? Или они просто не хотят, чтобы мужчина увидел их в утреннем, помятом виде?

Он никогда не забудет то зловещее утро. Он тогда проснулся, вспомнил, что богат, и вновь его накрыла волна счастья. Повернул голову, помня, что спал не один, и, не обнаружив рядом женщины, лишь пожал плечами – мол, ушла. Ну и слава богу. Он все еще продолжал оставаться спокойным и счастливым. Знал, что в одной из спален этого огромного номера, под кроватью, где сейчас нежится его друг с подружкой, в спортивной сумке лежит миллион двести пятьдесят тысяч евро. Нет. С учетом стоимости банкета чуть поменьше... И что уже сегодня утром, буквально через час-два, эти деньги будут разделены, и друзья разъедутся в разные стороны. И каждый начнет новую жизнь. И у каждого исполнятся все его мечты. Мечты разные, но чем-то все же похожие...

Разве мог он предположить, что это утро окажется концом их многолетней дружбы и началом жестокой вражды, войны?!

Он отгонял от себя эти воспоминания, чтобы не переживать снова и снова то тупиковое, беспомощное состояние, возникшее после того, как из спальни вышел, потирая плечи, с кислой похмельной физиономией Виталик. Он остановился посреди комнаты, где за столом сидел и курил Николай, и каким-то странным, неестественно высоким голосом спросил:

– А где, собственно, все?

– Я – тут, как видишь, – не подумав, ответил Николай и заметил, как во взгляде друга промелькнула растерянность.

– А эти... бабы?

– Не знаю. Моей нет.

– Вот и моей тоже.

И Виталик, помедлив немного, сказал тихо, как-то нехорошо, страшно:

– И сумки тоже нет.

5

Лиза с Глафирой вышли из мебельного салона и сели в машину.

– Если бы не твоя общительность, мы, может, ничего и не поняли бы, – сказала Лиза, заводя машину. – Хорошо, что и продавщица оказалась на редкость разговорчивой. Такая дорогая мебель! Понятное дело, что в нашем городе мало кто может ее себе позволить. Думаю, она стоит здесь уже не первый год. Так, открыли салон для отвода глаз, вернее, для отмывания денег. Да и люди ходят сюда просто как в музей.

– Получается, что этот господин Тайлер зарабатывает деньги каким-то другим путем.

– Понятное дело. Я со своей стороны постараюсь сделать все, чтобы выяснить, чем он на самом деле занимается, а для этого мне следует обратиться за помощью в первую очередь к Диме. Он многое знает о том, что происходит в нашем городе, а потому наверняка слышал что-нибудь и о Тайлере. Но у меня из головы не выходит Ирина. Ты же видела, насколько она напугана. Я уверена, что она ничего не знает об истинном бизнесе мужа, иначе не пришла бы к нам, просто не посмела бы. Но эти деньги... Большие деньги. Думаю, она боится, что Тайлера убьют, если он в скором времени их не найдет. Возможно, он должен был ими расплатиться за какой-то товар или услугу, а денег нет, дело приостановилось, и у кого-то, кто ждал этих денег, терпение уже на исходе...

– А ведь она любит своего мужа, – сказала Глафира. – Признается в том, что он психопат, превратил ее жизнь в настоящий ад, – я даже не удивлюсь, если узнаю, что он поколачивает ее, – и все равно продолжает любить. Если бы не это ее чувство, вряд ли она вообще стала бы как-то действовать. Наоборот, спровоцировала бы развод или вообще уехала от греха подальше. А? Как ты думаешь?

– Конечно, любит. Мы с ней лежали в роддоме, и она только и говорила о том, какой у нее замечательный муж. И когда он приходил к ней, она радовалась искренне. Нет, она не боится его, нет. Может, понимает, жалеет...

– Куда мы сейчас?

– Сейчас я позвоню Сереже, приглашу его пообедать с нами, заодно и расспросим его о новом деле. Может, ему уже удалось установить личность той женщины.

* * *

Но поговорить с Сергеем им не удалось. У него постоянно был занят телефон.

– Ладно, поехали, закажем для него обед, рано или поздно он все равно освободится, – сказала Лиза.

* * *

Проспект Кирова в этот солнечный день выглядел так, словно это был не обыкновенный будний день, а воскресный, праздничный – залитый теплым весенним солнцем, он расцвел яркими пятнами прогуливавшихся по нему нарядных людей, которые вместо того чтобы работать, сидеть в душных офисах или трудиться в поте лица на заводах и фабриках, все бросили ради того, чтобы подышать воздухом, посмотреть на людей и себя показать.

– Знаешь, Глаша, у меня такое чувство, словно только мы с тобой и работаем. Смотри, все высыпали на улицу, нарядились. Вот это только у нас, в России, люди так одеваются. Как-то ярко, что ли... И на работу идут, как на праздник, – на каблуках, вон, на женщине платье в горох... горох... школьная столовая и гороховый суп...

* * *

Лиза, проходившая в это время перекресток улицы Горького, место, где чаще всего можно встретить распространителей рекламы, уличных музыкантов, продавцов мороженого и сладостей, вдруг резко остановилась. Схватила Глафиру за руку и начала декламировать:

Обручем тугим мой лоб сжимая,

Страх потери мне шепнул: «Умри!»

Я другой любим, – сказал ты.

Остываю. Я последний вечер на твоей груди...

– Лиза?! Ты в порядке?!

– Я знаю, как зовут ту женщину! Горохова. Люба Горохова. Она поэтесса. Я как-то шла – вот так же, по проспекту, – и вдруг услышала ее голос. Она декламировала свои стихи. Наивные и в то же время такие сильные – про любовь, и так вдохновенно... Короче, я заслушалась и подумала: как же это трудно – слагать стихи... Чтобы и смысл был, и концентрация чувств и мысли, и рифма... Так вот. Рядом с ней стоял какой-то парнишка и держал в руках стопку отпечатанных на машинке листков с ее стихами. Он продавал их по символической цене. Там-то я и прочитала: «Горохова Любовь». А поскольку я человек с воображением и эта фамилия не могла не зацепить меня своей «гороховой», корневой основой, я сразу же представила себе, как эта Люба Горохова, рыжая полненькая молодая женщина, сидит в нашей школьной столовой и ест...

– ...гороховый суп! Ну, ты даешь, Лиза! Ну и ассоциации у тебя с поэтессой!

– Ну да! Гороховый суп, кастрюли... Не знаю, может, я ошибаюсь, и там, в подвале, была не она... Но, увидев ее, я почему-то сразу представила себе кастрюлю с супом, а еще – мороженое... Это потому, что она стояла вот тут, как раз рядом с женщиной, торгующей мороженым.

– Так звони Сергею, пусть он это проверит!

– Непременно позвоню. Нет, Глаша: нет никаких сомнений – это точно была она. И на ней тогда, осенью, тоже было что-то хламидоподобное, вязаное, уютное. И она стояла – невысокая, рыженькая, ветер трепал ее волосы, а щеки разрумянились. И стихи свои она читала как-то невероятно вдохновенно, я бы даже сказала – отстраненно. Я еще подумала тогда, что ей должно быть холодно стоять вот так, на ветру. И представила себе, что и в жизни ей должно быть холодно, неуютно, хоть и носит она эти толстые вязаные балахоны. Что душа ее выстыла, что она очень одинока, поэтому и пишет такие стихи. Вот так.

– Да уж. Недурственно охарактеризовала ты ее! Во всяком случае, я ее себе очень хорошо представила.

– Ты понимаешь... – они вошли в расположенное неподалеку от «знакового» места кафе, заняли столик у окна, – она была ангелом! Не знаю, как тебе это объяснить... Таких людей не убивают! Просто не за что! Она жила в каком-то другом измерении, и это, я уверена, подтвердят многие из тех, кто ее знал. У меня почему-то такое мнение.

– И ты все это рассказываешь мне о женщине, с которой даже не была знакома?

– Да.

– Ты вроде никогда не была столь романтичной, да и стихами как будто излишне не увлекалась...

– Почему же, я в ранней молодости, можно даже сказать, в подростковом возрасте, много читала – и Ахматову, и Цветаеву, и даже, представь себе, пыталась им подражать! Думаю, что и Люба Горохова тоже прошла через это.

– И ты даже запомнила какие-то строки из ее стихотворения?

– Запомнила... не знаю уж, почему. Думаю, у меня просто память хорошая. Так, постой... Дай-ка я попробую сейчас позвонить няне. Я хорошо помню, где лежит этот листок со стихотворением Гороховой. У меня на книжной полке есть томик Ахматовой, вот туда я его и сунула. А на листке есть и ее телефон. Уж не знаю, зачем она там его напечатала.

* * *

Лиза позвонила домой, объяснила няне, что ей нужно делать, и уже через несколько минут записывала на салфетке номер телефона предполагаемой жертвы.

– Господи, сделай так, чтобы это была не она, – прошептала она перед тем, как позвонить по этому номеру, и перекрестилась. – Добрый день! Любу можно?

* * *

Глафира наблюдала за тем, как меняется выражение лица Лизы. От встревоженного до откровенно печального.

– Пропала, говорите? И как давно ее нет? Уже два дня? Знаете, я поклонница ее творчества, меня зовут Елизавета Травина, я адвокат, думаю, я смогу вам помочь... Вы не назовете свой адрес?

* * *

Разговаривая с кем-то, имевшим прямое отношение к Гороховой, Лиза вдруг повернулась к Глафире и пояснила беззвучно, одними губами: «Ма-ма».

– Пишу... Улица Соляная... Хорошо, спасибо, я скоро к вам заеду.

Она отключила телефон и посмотрела на Глашу:

– С матерью ее говорила. Господи, Глаша, а вдруг это не она, не Люба? Но, с другой стороны, такое совпадение... Люба исчезла как раз два дня тому назад. Я должна туда пойти, поговорить с ее матерью и попросить ее показать мне фотографии Любы.

К ним подошла запыхавшаяся официантка. В этот обеденный час ей приходилось трудно – кафе было переполнено.

– Грибная лапша, охотничий горячий пирог и вишневый сок, все по три порции, – заказала Лиза.

В это время позвонил Мирошкин.

– Вот, на ловца и зверь бежит! Серега, мы заказали тебе обед в «Буратино», приходи. Есть новости. Хорошо, пусть через пятнадцать минут. Как раз все принесут. Все, ждем.

* * *

Первый вопрос, который Лиза задала Сергею, едва он пришел, звучал так:

– Удалось установить личность убитой?

– Нет, пока нет. Что это? Грибная лапша? Вот спасибо! – И Сергей, с улыбкой поблагодарив Лизу, принялся за еду. – Мы проанализировали сводки, никто пока что не разыскивает женщину, которая подходила бы под описание нашей жертвы. Пропала одна бабушка и две старшеклассницы...

– У Турова был?

– Был. Он сказал только, что поверхностный осмотр свидетельствует о том, что ее не изнасиловали, она умерла от нанесенных ей побоев, ей попросту разбили голову и нос, который сразу же забился сгустками крови, слизью... И она задохнулась.

– Бедняжка! – вздохнула Глафира. После всего, что она узнала о Гороховой, она воспринимала ее смерть более остро и болезненно, чем этого можно было ожидать, если бы речь шла о неизвестном ей человеке. – Какая ужасная, мучительная смерть!

– ...еще, множество ударов пришлись по внутренним органам, по печени... А печень у нее и так была не совсем здорова, и это мягко сказано. Девушка выпить любила, у нее был цирроз.

– Сережа, ее пытали?

– Несомненно. От нее явно чего-то хотели. И, судя по тому, как долго и жестоко ее били, получается, что она умерла напрасно. То есть, я хочу сказать, что, если бы она знала, чего от нее хотят, давно призналась бы, не выдержав пыток, и ее, возможно, отпустили бы или, наоборот, убили бы как-то иначе, во всяком случае, прекратили бы избивать.

– Что нашли на месте преступления?

– Немного. Зубочистку, фирменную, из ресторана «Милан». А еще полупустой пузырек замазки – жидкой бумаги, знаешь, «штрих» называется. Я еще подумал, что, скорее всего, этот пузырек вытряхнули из сумочки жертвы или же он сам выпал.

– Да, сейчас уже мало кто пользуется подобными вещами, – сказала Лиза, понимая, что «штрихом» могла пользоваться как раз Люба, которая, судя по ее распечатанным под копирку на машинке стихам, по каким-то своим причинам игнорировала компьютер и тем более принтер.

– А вот зубочистка – это интересно, – сказал он.

– Сережа, я не буду морочить тебе голову, но мне кажется, что я знаю, кого убили в подвале на Аткарской.

И Лиза рассказала ему о своей давней встрече с Любовью Гороховой и телефонном разговоре с ее матерью.

– Поэтесса?! Ничего себе! Знаешь, всегда относился к этим людям как... к каким-то во-он оттуда, – Сережа поднял палец к потолку, – присланным нам существам...

– Вот-вот, и я тоже об этом. Тем более интересно: кто и за что ее мог убить, не говоря уже о том, чтобы пытать? – сказала Лиза.

– Может, она стала свидетельницей какого-нибудь преступления, знала то, что ей не положено было знать? – предположила Глафира.

– Свидетелей, как правило, вообще-то убирают, но уж никак не пытают, – заметил Мирошкин. – Девчонки, спасибо, что пригласили меня сюда. Ну просто райское место! Так все вкусно! Итак. Предположим, что ее зовут Любовь Горохова. Что будем делать?

– Я после обеда собираюсь навестить ее мать, – сказала Лиза. – А Глафира чуть позже, когда окончательно выяснится, что погибла именно Горохова, займется Союзом писателей и кругом общения Любы. Я приблизительно знаю, где находится один литературный клуб, где могла бывать Люба и где ее наверняка хорошо знают. Попробуем собрать о ней более подробную информацию. Скажи, Сережа, тебе фамилия Тайлер о чем-нибудь говорит?

– Нет, не говорит. А что?

– Мне надо выяснить, существует ли официальное дело, связанное с разбойным нападением на перевозчика его фирмы. Просто выяснить это – и все. Больше ничего.

– Как называется его фирма?

– «Luxurious furniture».

– Язык сломаешь!

– Переводится как «роскошная мебель».

– Хорошо, я все узнаю. Ты только запиши мне название. А что это за фрукт такой – Тайлер? Почему он тебя так заинтересовал?

И Лиза вкратце рассказала ему о своей встрече с Ириной Тайлер.

Мирошкин присвистнул:

– Нехилая цифра. Миллион с четвертью евро!

– Но у него и мебель дорогая, мы с Глашей сегодня побывали в его магазине. Продавщица явно скучает, а еще ее раздражает, что люди заходят в салон исключительно для того, чтобы только поглазеть на мебель, и никто ничего практически не покупает.

– Знаешь, а мне тоже всегда хотелось иметь свой мебельный магазин, – неожиданно признался Сергей, мечтательно улыбаясь. – Или, на худой конец, книжный. А что – это тебе не продукты, которые быстро портятся. Мебель вообще не выходит из моды, особенно стилизованная под старину, да и книги – товар не скоропортящийся. Вот упало бы мне на голову наследство, я бы именно так, как ваш Тайлер, и поступил. Приобрел бы помещение, закупил мебель какую-нибудь итальянскую или испанскую и спокойно жил бы себе, зная, что рано или поздно ее все равно кто-нибудь купит.

– А я и не знала, что ты в душе коммерсант, – удивилась Глафира. – Да только если твоя мебель стоит, как чугунный мост, то какой смысл держать продавца, бухгалтера?

– Ладно, я постараюсь выяснить, кто такой Тайлер и чем он занимается. Возможно, этот магазин – так, одна витрина.

6

Катя Желткова в квартире своей покойной двоюродной сестры Виктории готовила поминальный обед.

Все делала как во сне. На плите томились щи из кислой капусты, гуляш, гречневая каша. Компот из сухофруктов остывал на подоконнике. Оставалось приготовить кутью и дождаться, когда соседка принесет из кондитерской заказанный два дня тому назад кух.

Завтра в двенадцать придут знакомые Виктории, дальние родственники. И первое, что они спросят, увидев Катю: где Ларочка?

* * *

Катя подошла к кухонному окну, раздвинула занавески, вдохнула прохладный утренний воздух. От компота струился приятный яблочный дух. И все это казалось нереальным, неестественным. Она никак не могла свыкнуться с мыслью, что Виктории больше нет. Молодая двадцатипятилетняя Вика погибла девять дней тому назад в автокатастрофе! На большой скорости въехала в столб. Как это случилось?! Почему? Куда она так спешила? В милиции Кате сказали, что авария произошла ранним утром, часов в пять! Спрашивается, куда она могла мчаться по пустынной городской улице в столь ранний час? Она что, ослепла, что ли, не видела этот столб?

Чудовищная, страшная смерть.

Катя отдала в морге все свои сбережения, чтобы труп сестры забальзамировали, загримировали, одели в ее самое красивое платье.

И вот теперь Катя поселилась в ее квартире, оглушенная трагедией, еще не осознав до конца всю степень этого горя... Ведь после Вики осталась маленькая трехлетняя дочка, Ларочка. Так случилось, что сразу же после того, как в детском саду стало известно, что Вика погибла, девочку поспешили определить в детский дом. Она и в саду-то была не простом – на пятидневке. Вика много работала и не могла уделять достаточно времени дочке. Мало кто знал, что она отвозит ее на пятидневку, если бы родственники узнали, заклеймили бы ее позором. Но им бы ее проблемы... Много ли зарабатывает маникюрша? Никто и не подозревал, что она работает в двух местах – в салоне красоты и в бане.

А что теперь будет с Ларочкой? Катя была уверена, что никто из родственников Вики Ларочку не удочерит. Все какие-то неблагополучные, малоимущие, с квартирными проблемами, как и сама Катя. Открытым оставался вопрос с наследством. Понятное дело, что Катя – ее единственная самая близкая родственница, но сможет ли она претендовать на эту квартиру? Получится ли оформить все как положено? Или же квартира перейдет к опекунам Ларочки? Но кто сможет стать ее опекуном? Какие-то старые тетки-бабки? Вряд ли. Остается только она, самая молодая и перспективная, – Катя. Двадцати трех лет. Работающая. Правда, без собственного жилья.

Надо было идти в детский дом, куда определили Ларочку, разговаривать с директором, спрашивать, все выяснять. Но она вот уже неделю откладывала этот визит. Спрашивала себя: а потянет ли она Ларочку? Ведь, помимо того, что ее надо кормить и одевать, придется оплачивать и детский сад... Следует все хорошенько обдумать, просчитать. К тому же если она сейчас, при своей молодости и красоте, не может найти хорошего парня и выйти замуж, то шансов обрести личное счастье с появлением в ее жизни маленькой Ларочки останется еще меньше! Вот потому-то она и боялась завтрашних поминок. Наверняка посыпятся вопросы: где Ларочка? Почему она не дома? Собирается ли Катя удочерять ее? Где они будут жить? Кому достанется квартира?

* * *

И вместо того чтобы поминать Вику, будут спорить, бросать на Катю косые взгляды, ворчать... В комнате запахнет едой, все примутся с аппетитом поглощать все, что приготовила Катя, и каждый непременно ужалит ее своим презрением, сочтет необходимым произнести какую-нибудь высокопарную мерзость: положила, мол, глаз на квартиру, а девчонку-то, племянницу свою, не взяла, в казенном доме она... Потом все уйдут, оставив после себя гору грязной посуды, и она испытает тяжелое чувство вины...

* * *

Она с каким-то ледяным ужасом вспоминала ту минуту, когда увидела на своем пороге незнакомого человека в штатском, который спросил ее, едва она открыла дверь:

– Вы Екатерина Желткова?

Ее адрес он нашел в записной книжке Вики. В сумке, которую обнаружили в разбитой машине.

– Кем вы приходитесь Виктории Желтковой?

Она ответила – двоюродной сестрой, и в эту минуту поняла, что с Викой что-то случилось. И хотя они в последнее время и виделись-то редко и почти не перезванивались, разве что по праздникам, она вдруг осознала, что с ней произошло что-то непоправимое, необратимое.

– Что с ней? – спросила она и замерла.

Мужчина сказал, не моргнув и глазом, спокойно и печально, что Вики больше нет.

Она впустила его, и он начал задавать дежурные вопросы: есть ли у нее еще близкие родственники? Дети? Муж? Родители?..

Она отвечала тихо, боясь звука собственного голоса.

– Чем занималась ваша сестра?

– Работала маникюршей в салоне на проспекте Ленина.

* * *

После ухода этого человека ей следовало взять такси и просто помчаться, полететь в детский сад, схватить и прижать к себе маленькую Ларочку, но она почему-то не сделала этого. Так хорошо представила себе, как этот человек приходит к заведующей детским садом, сообщает о смерти Ларочкиной мамы, и заведующая начинает обзванивать начальство, советуясь, как ей лучше поступить, куда определить на первое время девочку...

Потом к ней пришел мужчина, назвавшийся Виталием. Она рассматривала его в глазок и поначалу не собиралась открывать.

– Ты кто ей, сестра? – донимал он ее вопросами, и, разглядывая его через толщу глазка, она уже тогда поняла, что он пьян. Не так, чтобы совсем уж, но порядочно принял. – Открой. Разговор есть.

– Но я не могу открыть. Я же совсем не знаю вас.

– Она была моей девушкой, – лицо его, искажаясь и раздуваясь в призме стекла и становясь уродливым, с чрезмерно большим и расплывчатым носом, пугало ее. – Я – Виталий. Она не рассказывала тебе обо мне? Мы собирались пожениться... Я хотел бы узнать, что с ней случилось. Как она погибла... Выпили бы с тобой, помянули ее...

* * *

И она открыла. Поверила ему. Он вошел, такой высокий, крупный, покачиваясь на длинных ногах, сразу прошел в кухню, упал на стул, уставился в окно. Почему-то все, кто садился на этот стул, первым делом смотрели в окно. Словно там и была настоящая, интересная жизнь.

– Я был на ее работе, – сказал он, не поворачивая головы и продолжая смотреть в окно, – и там мне сказали, что ее больше нет. Принесли свои соболезнования. Я и не знал, куда ехать, к кому идти, чтобы хоть что-нибудь узнать... Там, в салоне, мне и назвали твой адрес.

Наконец он оторвался от окна и уставился на Катю:

– Вы не похожи. Совсем.

– Мы двоюродные сестры. Нехорошо, что вам дали мой адрес... Это неправильно. И странно, что я вам вообще открыла.

– А кто теперь будет жить в ее квартире? – спросил он, не обращая внимания на ее слова.

– У меня есть ключ. Я поеду туда. Приберусь. Приготовлю все для похорон, – сказала она, озвучив роившиеся в ее голове мысли. И, странное дело, оттого, что она это произнесла вслух, ей стало как-то сразу все ясно и понятно – что нужно делать, куда идти. Вот только Ларочка и ее будущее все еще оставалось каким-то призрачным, непонятным. Она даже разозлилась на покойницу-сестру, которая, вероятно, все это время разыгрывала перед этим парнем роль бездетной девушки. Потому и определила Ларочку на пятидневку.

– Вы знаете, что у нее осталась дочь? – спросила она, поскольку смысла скрывать существование Ларочки уже не было.

– Да. Знаю. И что теперь с ней будет?

Ну вот, ясно хотя бы, что на роль отца он не набивается. Глупо было бы предположить обратное. Зачем ему чужой ребенок?

– Выпить найдется? – спросил он, подняв на нее глаза. И что-то такое нехорошее прочла она в его взгляде, что даже испугалась, пожалела, что впустила в дом постороннего человека. И что только нашла в нем Вика? Урод уродом. Да еще и пьет, наверное. Они все пьют, куда ни кинь.

– Нет, я не держу в доме спиртное. Знаете...

– Меня зовут Виталий, – напомнил ей мужчина. – Виталий Юдин.

– Знаете, Виталий, вам лучше уйти. Помяните Вику сами.

– А вы злая! Ладно, я обойдусь и без выпивки. Да и не хочу я, чтобы вы подумали, будто я пришел только затем, чтобы выпить. Расскажите, как все было.

– Очень просто. Мне позвонили, сказали, что сестра погибла.

– Вам отдали какие-нибудь ее вещи?

– Да... Сначала-то пришлось ее опознавать, это просто ужас, кошмар...

– А что с машиной? Не подлежит восстановлению?

– Не знаю, может, и можно ее восстановить. Да только у меня денег таких нет.

– Ой ли?

– В смысле?

– Если вам нужна машина, вы могли бы продать что-нибудь из имущества сестры и отремонтировать ее. Если вам в принципе не нужна машина, вы могли бы ее продать.

– Да какая это машина?! Вы что, не знаете, что это всего лишь «Ока»? Какой смысл с ней возиться?

– Ну, может, в машине что-то осталось? Я не знаю... Сумка, деньги... Она же не бедствовала, работала маникюршей в дорогом салоне. Вы же не можете допустить, чтобы менты забрали все себе. И вообще, вы видели, что там осталось, в машине?

* * *

Она вдруг поняла, что он неспроста пришел. Хочет выяснить, что осталось в машине Вики. Зачем? Что там могло быть, чтобы он этим так заинтересовался?

И тут он, словно опережая ее вопрос, пояснил:

– Мы пожениться должны были, я вам говорил. Так вот. Она собиралась покупать кольца и все такое. У нее при себе должны были быть деньги. Приличная сумма, это я ей дал. Поэтому, если тебе скажут, что в ее сумке было пусто – не верь.

– Вообще-то, мне отдали ее кошелек. И там было что-то... Около десяти тысяч рублей. Вы эти деньги имеете в виду?

– Ну, вот, я так и знал. Конечно, у нее было... да около ста тысяч... Вот гады! Хотя... – Он задумался, и Катя про себя усмехнулась, настолько его поведение показалось ей наигранным, неестественным. – Хотя необязательно полиция могла прибрать к рукам ее денежки...

– В смысле? – Брови Кати взлетели вверх. – Вы что, меня подозреваете?!

– Да нет, что вы, что вы! Напротив, я подумал: это мог сделать тот, кто первым обнаружил машину Вики. Вы случайно не знаете, кто это был?

– Сказали, какой-то старик, живущий неподалеку от того места, где произошла авария. Он выгуливал собаку... причем это было очень рано, где-то около пяти утра. Вы думаете, что это он?

– Не знаю... Да и вообще... Ты уж извини меня. Что это я про деньги... Вика погибла... Знаешь, у меня просто в голове это не укладывается. А про деньги – это я из-за сиротки, из-за девочки, дочки ее...

– Ну, если вы собирались жениться на моей сестре, значит, – Катя манерно кашлянула в кулак, – любили ее. А если любили, значит, вам ее судьба была небезразлична. Вот я и подумала, может, вы хотите удочерить Ларочку?

– Ясно... – засмеялся Виталий. – Ясно! С тобой все ясно. Что, так и оставишь девчонку в приюте? Ты ее сестра, а мало€й – тетка, и тебе все равно, с кем она будет жить? Я-то мужик, со мной все ясно, а вот ты – как бы девушка, женщина, будущая мать... Ты на самом деле допускаешь, что я, чужой ей дядька, возьму и удочерю ее? Вику я любил, да, но ее-то уже нет в живых! А что я сам-то могу дать ребенку?

– Хорошо, Виталий. Я думаю, мы поняли друг друга. Давайте-ка разбежимся, пока не наговорили друг другу лишнего, – холодно произнесла Катя, вставая и ясно давая понять гостю, что он здесь явно задержался. – Похороны послезавтра, в двенадцать, адрес вы знаете.

7

Он приехал к ней через два дня, ранним утром. Машина остановилась перед воротами. Валентина в это время высаживала цветочную рассаду и была одета в рабочие штаны, свитер, фартук, на руках – садовые перчатки. Она так увлеченно работала, что не сразу даже поняла, что машина остановилась именно рядом с ее воротами, потому что к соседям то и дело приезжало до десятка машин за день. От мощных грузовых фур с мебелью до изящных кабриолетов. Подняв голову и увидев знакомый «Мерседес», она не поверила своим глазам. Ведь финал их с Игорем Николаевичем вечера никак не предполагал развития этого сюжета. Прекратив по его инициативе разговор по интересовавшему ее вопросу, они остаток вечера просто ужинали, беседовали на какие-то отвлеченные темы, даже шутили, смеялись. Вспоминали общих знакомых – коллег по работе, а потом и вовсе скатились к производственным проблемам...

И вот теперь он стоял за черной чугунной решеткой ворот и наблюдал за тем, как она, нервничая, пытается стянуть с рук тесные, перепачканные землей перчатки...

– Ну, что, гостей принимаете? – услышала она и почувствовала, как кожа ее покрывается мурашками.

– Игорь Николаевич, господи, как же я рада! – Она наконец-то стянула перчатки и бросилась отпирать ворота. – Проходите, пожалуйста...

* * *

Распахнув ворота, она жестом предложила ему заехать во двор. И когда проделала это и добилась того, чтобы он ее понял, вдруг с ужасом осознала, как глупо, наверное, она выглядит, предлагая ему заехать к ней. А что, если он приехал вовсе даже не в знак того, что принял ее предложение, а напротив – чтобы предложить ей, скажем, уволиться! Или еще по какой-то другой причине?! Может, он вообще приехал лишь на минуту!

Однако он, кивнув ей и улыбнувшись, вернулся к машине, сел, заехал, и Валентине не оставалось ничего другого, как запереть за ним ворота.

– Вот и славно... Я рада вас видеть... – говорила она, с волнением наблюдая, как он выходит из машины. Что-то он сейчас ей скажет? Как себя поведет?

– Вообще-то, я приехал жить к вам. Если вы, конечно, не передумали, – услышала она, и ноги ее подкосились. Она подумала, что ей все это снится. Что так, как он себя ведет, что говорит, как смотрит и улыбается – все это возможно только во сне. Или же она сошла с ума.

– Хорошо, отлично. Давайте вынимайте уже ваши чемоданы... – решила она подыграть своему сну, и снившийся ей Игорь Абросимов покорно открыл багажник и достал оттуда большой, вполне реальный чемодан.

– Скажите, вы мне не снитесь? Это действительно вы? – решила все же переспросить она, предполагая, что если он ей снится, то никакой ответственности за происходящее она не несет и поэтому может вести себя как угодно. Если же все происходящее не сон и он действительно приехал к ней с чемоданом, что означало – он собирается жить с ней под одной крышей, тогда тем более что дурного в том, если она поведет себя естественно?

– Нет, я вам не снюсь...

Он был какой-то другой. Словно это был не он, а его брат-близнец, которому поручили окончательно разыграть, унизить ее, а потому он вел себя неестественно просто, решительно и даже как-то по-свойски.

Так не бывает!

– Тогда проходите, пожалуйста. Позавтракаем... Я утром только кофе выпила – и сразу в сад...

Она чуть было не проговорилась: мол, так давно мечтала заиметь свой сад и вот теперь не могу нарадоваться, что он у меня есть.

Она не должна была рассказывать ему обо всем, что с ней произошло. Пусть он думает, что этот сад у нее давно и что все то, чем она занимается – цветы, деревья и вся эта деревенская, загородная жизнь, – для нее так же естественны и комфортны, как и городская, вернее, прежняя ее жизнь.

– Вы любите цветы? Кажется, это рассада бархоток? – спросил Игорь.

Он удивлял ее, потрясал каждую минуту. Откуда ему известно, что это бархотки? Он же мужчина!

Между тем он поставил рядом с ней чемодан и теперь стоял как бы в ожидании того, что его проводят в его комнату! Ну точно – сон!

– Вы разбираетесь в цветах?

– Нет, что вы! Так, знаю некоторые, моя мама очень любит цветы, и у нас всегда много бархоток...

– Ну и замечательно. Пойдемте, Игорь.

– Может, вернемся к нашему разговору и перейдем на «ты»? – предложил он, и Валентина почувствовала, как у нее слегка закружилась голова.

Да, странная штука – жизнь! Еще недавно она жила одна, совершенно в других условиях и с другим самоощущением, чувствуя, как жизнь проплывает мимо. Ей казалось, что все вокруг живут настоящей, нормальной жизнью, а она и создана лишь для того, чтобы наблюдать эту чужую жизнь. И вдруг все изменилось.

В ту минуту, когда она осознала, что Игорь действительно приехал, вот он, стоит перед ней с чемоданом в руках и предлагает ей обращаться друг к другу на «ты», она и не вспомнила о том, что отравляло ее настоящее, что постоянно давало о себе знать. Словно ее память, да и рассудок тоже на время стерли эти воспоминания и страхи. Дали ей возможность хоть на недолгий срок почувствовать себя счастливой.

– Игорь, что случилось?

Этот вопрос она задала, когда они спустя некоторое время уже сидели за столом в залитой солнцем веселой кухне и завтракали теплой овсянкой и кофе.

– Ты же вчера, насколько я помню, отказался...

– Да, ну и что же? Вчера я растерялся и не знал, как мне отреагировать на твое предложение. А когда вернулся домой и понял, как я живу, в каких невыносимых условиях... Не могу даже передать, как же это отвратительно, когда заходишь в ванную комнату и видишь, что твоими полотенцами и халатом пользовался другой мужик! И на мыле – его черные волосы. А твоя любимая чашка, из которой ты раньше пил чай, в руках человека, которого тебе постоянно хочется зарезать. Без преувеличения!

– Постой! Но почему ты позволяешь им пользоваться твоими вещами?! Неужели нельзя было как-то договориться? Или твоя жена спустилась с гор и не понимает таких простых вещей? Или же этому офтальмологу доставляет удовольствие пользоваться твоими полотенцами?

– Не знаю. Я, честно говоря, и сам не понимаю, почему все это происходит. Он же вроде медик, все понимает – что это не гигиенично и все такое. Выходит, делает это нарочно. Просто мочит мои полотенца. Такие мелкие, гадкие подлости.

– Они попросту выживают тебя из квартиры! А ты говорил им, что снимешь жилье? Вы вообще говорили о том, как будете дальше жить?

– Нет, я с ними не разговариваю. И моя бывшая жена ничего не знает о моих планах. Но вчера произошло нечто такое... Нет, никаких действий они не совершали, нет, все было как обычно – мерзко и чудовищно, цинично. Этот скрип кровати в нашей спальне... Брр! Возможно, все это наслоилось, одно на другое: наш с тобой разговор плюс алкоголь и все эти «прелести» нашего совместного с этой парочкой проживания. Просто я вчера очнулся в кухне. Даже не помню, как я там оказался! А в руках моих – нож. Вы представля... Ты представляешь?! А ведь меня считают весьма сдержанным человеком. Конечно, я собирался снять квартиру и уйти. Это так. Но, поскольку я не привык жить один, не умею готовить и все такое, к тому же я много времени провожу на работе... Словом, я подумал, что это – судьба. И самое лучшее, что я могу сделать в сложившейся ситуации, – это переехать к тебе, сюда.

Игорь Абросимов вдруг встал и подошел к распахнутому окну, вдохнул свежий воздух.

– Здесь прекрасно, вот что я тебе скажу. И еще... Вот ответь мне, пожалуйста: все, что ты придумала, я могу расценить как игру? Ну, что это игра такая... Мы будем с тобой играть в мужа и жену?!

– Ну... да... конечно... – Голос ее предательски дрожал. – А как же иначе? Ведь вы же не любите меня... Чтобы это не было игрой, нужно, чтобы и вы меня тоже полюбили, а это невозможно...

Она тотчас прокляла себя за последние слова. Какое грубое с ее стороны кокетство! Словно он в ответ на это сейчас же воскликнет: что ты, что ты, дорогая Валечка, конечно, все возможно, и я, быть может, когда-нибудь тебя полюблю...

Но он деликатно промолчал.

– Просто поживем вместе... – договорила она уже по инерции. – Попробуем на вкус эту другую жизнь... Для меня, во всяком случае, эта новизна будет как бы в квадрате...

* * *

Понятное дело, он не обратил внимания на ее последние слова. И слава богу.

* * *

После завтрака она показала ему их спальню, все комнаты, где он мог бы проводить свободное время или заниматься своими делами. Расспросила, какие блюда он предпочитает и, наоборот, чего терпеть не может. Что его раздражает, чего бы ему хотелось...

Из его ответов следовало, что Игорь Абросимов – человек довольно-таки непритязательный, даже скромный. И единственное, чего он терпеть не может, – это молоко (именно молоко, а не то, что из него производят) и уксус. Он сказал, что от одного только запаха уксуса он бежит из дома.

В плане совместного проживания ему и вовсе требовалось немного: чистое белье, горячая вода, телевизор, тихая комната с компьютером, где бы он мог работать или читать...

Вернувшись в кухню после экскурсии по дому, Игорь пожелал обсудить с Валентиной некоторые другие детали совместного проживания.

– Понимаешь... ты сказала, что любишь меня. Я примерно представляю, откуда вдруг взялось это чувство... Я хочу сказать, что ты как бы вообще не знаешь меня, лишь видела издалека, и я нравился тебе, возможно, нравлюсь и до сих пор. И это твое чувство, быть может, – я не знаю – переросло в нечто болезненное, что мешает тебе жить.

– Что вы такое говорите?! – попыталась было возмутиться она, но он поймал ее руку и мягко уложил ее на стол, как бы успокаивая.

– Тссс... Я сейчас договорю. А если окажется, что я заблуждаюсь, ты меня поправишь. Так вот. Мне бы даже хотелось, чтобы ты как можно скорее разочаровалась во мне, понимаешь? И тогда ты освободишься от меня, успокоишься, и твоя жизнь войдет в привычную колею. Ведь то, что ты сейчас испытываешь, – это очень сильное чувство. Иначе ты ни за что не решилась бы предложить... «купить меня» на время – в качестве мужа. В сущности, это безумие, но вполне объяснимое. Это любовь, страсть, наваждение, болезнь. Не скажу, что я когда-либо испытывал нечто подобное, нет, и ни на какие подобные безумства я не способен. И я уважаю тебя за то, что ты, вместо того чтобы страдать молча и бездействовать, набралась смелости и пригласила меня... Подожди! Не перебивай меня. Просто я хотел сказать, что согласен спать с тобой в одной кровати, но —пока что – под разными одеялами, чтобы в один прекрасный день ты, открыв глаза и увидев меня, вдруг пришла в себя, протрезвела и поняла, что мы с тобой – чужие люди и что во мне нет ну абсолютно ничего особенного! Чтобы ты, грубо говоря, разлюбила меня, освободилась от меня, чтобы впоследствии ты выбрала себе более достойного мужчину, который и стал бы твоим настоящим мужем.

* * *

Она очень хорошо понимала, что он имеет в виду. Физиология. Конечно! Она всегда видела его в костюме, подтянутого, свежевыбритого и все такое. А дома он может и расслабиться. К тому же в быту он может оказаться и не таким уж удобным или даже чем-то раздражающим человеком. И он, в силу своей доброты, предлагает ей как бы ускорить этот процесс сближения, уверенный в том, что она, узнав его, разочаруется в нем и разлюбит. А если разлюбит, то и освободится.

Да уж, ситуация удивительная! И его предложение, спать в одной кровати – это то, о чем она даже и мечтать не могла, оно просто потрясло ее.

– Хорошо, я согласна, – сказала она, чувствуя, как сердце ее начинает учащенно биться, как кровь бурлит во всем теле.

Мысленно она уже лежала рядом с ним, пусть и под разными одеялами, но положив ему руку на плечо. Или обняв его – как бы ненароком, нечаянно.

Да это же настоящее счастье!

В эту минуту она подумала о том, что он теперь полностью в ее руках! И надо быть полной дурой, чтобы не использовать все свои способности, ум и терпение, чтобы добиться своей цели и приручить его, влюбить в себя.

Эх, жаль, конечно, что природа не наделила ее красотой. Тогда все было бы проще, и тогда он, быть может, сам искал бы предлога, чтобы познакомиться с ней. Вряд ли он, конечно, додумался бы до того, до чего додумалась она, чтобы обратить на себя ее внимание, но все равно он проявил бы инициативу, пригласил ее куда-нибудь, подарил ей цветы, кольцо. Так делают все мужчины, чтобы расположить к себе понравившуюся им женщину.

– Знаешь, ты – удивительная женщина, – вдруг сказал он, улыбаясь, и, вероятно, чтобы как-то приободрить, поддержать ее, нежно похлопал ее рукой по плечу. – И я готов принять твои условия... взамен на нечто другое.

* * *

Валентина напряглась. Боже, что-то он сейчас скажет?

– Поскольку мы играем в мужа и жену, зарплату я буду отдавать тебе, чтобы ты тратила ее, как и подобает жене. И ни о каких ста тысячах чтобы ты и не вспоминала! Это был бы перебор. И успокойся. Все, о чем мы сейчас договорились, останется между нами, и ни одна душа не узнает всей правды. Ведь ты этого хотела бы?

– Да, конечно...

– Вот и все. Итак. Игра начинается... Хотя, знаешь, я бы не стал употреблять это слово. Просто попробуем пожить вот так – по-другому.

Лицо его на какой-то миг стало очень серьезным, вероятно, то настоящее, чем он жил еще недавно, напомнило ему о себе какой-то визуальной деталью или внутренним ощущением приближающейся катастрофы. Ведь он этой ночью, возможно, с трудом подавил в себе желание убить человека. Или сразу двух людей. Испугался и принял решение радикально изменить свою жизнь. Пусть даже и таким вот нелепым образом.

– Попробуем, – слабая улыбка осветила лицо Валентины.

– Вот и замечательно! А теперь разбери мой чемодан, погладь мне, если тебя это не затруднит, пару рубашек, – говоря это, он чудесным образом улыбался, – чтобы я был готов к понедельнику, к работе. А сегодня мне бы хотелось съездить в город и купить спиннинг. Ты как? Поедешь со мной?

8

Дверь открыла маленькая полная женщина с аккуратно уложенными золотистыми кудряшками. Гладкий лоб, незначительное количество мимических морщин, маленький нос и очень характерный разрез широко поставленных глаз. Перед Лизой стояла, кутаясь в желтый шелковый халат, известная на весь город травести – Лора Брит.

Это имя всплыло в ее памяти вместе с шелестом цветных слайдов прошлого: синий полумрак зрительного зала, освещенная сцена, маленький мальчик с женскими глазами странным тоненьким голоском разговаривает с дамой в черном; нежные бисквитно-кремовые пирожные в тесном буфете старого ТЮЗа, пузырьки на внутренних стенках тонкого стакана с дюшесом... И еще это слово, хрупкое, как яичная скорлупа, – травести. Сколько же тайн в этом слове! Сколько природной интриги.

Неужели эта маленькая женщина – мать самобытной поэтессы Любы Гороховой?

– Здравствуйте, меня зовут Елизавета Сергеевна Травина. Я вам звонила.

– Да-да, проходите, пожалуйста.

Это была старая большая квартира, слегка захламленная, как это бывает в домах, где хозяева не спешат расставаться с дорогими сердцу вещами. В прихожей, к примеру, в коричневом полумраке сонно поблескивал спицами старый велосипед, а вся стена была просто увешана огромным количеством вешалок, и на каждом крючке висела какая-то одежда, начиная от пижамной куртки и заканчивая меховой горжеткой.

– Проходите, проходите, – увядшая Лора Брит как-то смешно семенила по направлению к гостиной, то и дело оглядываясь, и руками, головой, всем телом как бы подзывая гостью, чтобы та следовала за ней. – Сейчас будем пить чай. С мелиссой. Вы любите чай с мелиссой? Люба, я надеюсь, нашлась?

– Вы же Лора Брит? – спросила Лиза, обращаясь к спине женщины.

* * *

И сразу стало как-то очень тихо. Женщина повернулась, и ее маленькие глазки расширились, словно одним из многочисленных талантов актрисы, ее природным свойством было умение так распахивать глаза.

– Вы знали меня? – спросила она, затаив дыхание.

– Конечно! Вы же играли все ведущие роли в нашем ТЮЗе! Да вы почти не изменились! Стоит вам только сменить халат на джинсы и рубашку, как вы тотчас превратитесь в мальчика. Я, кстати говоря, долгое время и не знала, что мальчиков играет женщина... Правда.

– Пусть уже много лет прошло, но все равно, мне, знаете ли, приятно. Проходите, дорогая. Усаживайтесь вот сюда, – Лора провела Лизу в гостиную с длинным, покрытым кружевной скатертью столом, на котором стояла ваза с апельсинами, и села напротив. И тотчас, словно очнувшись, метнулась, забыв про свой возраст, по-мальчишески резко, к двери, на ходу объяснив: – Мне же надо приготовить чай!

* * *

«И вот как я скажу ей сейчас о смерти ее дочери?» – думала Лиза, дожидаясь возвращения хозяйки.

* * *

Наконец она вернулась с подносом, на котором стояли фарфоровый чайник, чашки, сахарница. И принялась все это расставлять на столе.

– Знаете, у вас такое сейчас нехорошее лицо... – вдруг сказала она, не глядя Лизе в глаза. – Вы же пришли ко мне не для того, чтобы поговорить о Любе как о поэтессе. Это вы могли бы сделать и раньше. Думаю, с Любой что-то случилось. Что-то страшное. И вы просто не знаете, как мне об этом сообщить.

– Я не уверена...

– Она пропала. Не звонит, ничего о себе не сообщает. При том что у нас с ней были очень сложные отношения и я не разделяю некоторые ее взгляды на жизнь – в частности, не люблю я все эти сомнительные группы, клубы, тусовки, как это сейчас принято называть, – тем не менее у нас с ней была какая-то внутренняя, что ли, договоренность: мы всегда должны знать друг о друге все. И уж конечно, где кто находится. Я тоже не сижу дома, постоянно куда-то езжу, чаще всего в Крым, у меня там сестра. И в Москве бываю часто, у своих друзей. Покупаю самый дешевый билет – и вперед! Ту-ту! И Люба всегда знает, где я. И я всегда знаю, точнее, знала, где она бывает. Но ее нет уже третий день подряд!

– Вы знаете все места, где она бывает? – Лиза не рискнула произнести это в прошедшем времени, по той простой причине, что сейчас, находясь в квартире Лоры, подумала, а что, если все-таки в подвале погибла другая женщина?

– Вообще-то, она очень любит.. любила... Уф... Любит свой дом. У нее на Пушкинской маленькая квартирка. Это ее мастерская, студия, будуар, гнездо, называйте как хотите. Там она сочиняет свои стихи, принимает своих гостей, там у нее ночует всякий сброд. Вот так.

– Как это понимать?

– Да так и понимать: что пьют эти писатели, поэты, художники по-страшному. А потом просто не могут подняться с места, вот и ночуют у Любы. Вы не представляете себе, сколько постельного белья я отправила на ее квартиру! А сколько посуды? И куда все это девается? Непонятно. Посуда бьется, а постель? Простыни-то куда исчезают? Я уж не говорю про одежду. У нее прошлым летом пропали новые зимние сапоги. Прекрасные, на меху. Я связала ей два свитера – они тоже куда-то делись.

– У нее не было такого пестрого вязаного платья... оно зеленое с оранжевым, красным, желтым?..

– Да. Она очень любит это платье. И носит... носила даже летом... Может, хватит меня мучить? Она была в нем?! Где ее нашли?!

– Вам придется поехать со мной на опознание, – дрогнувшим голосом проговорила Лиза, чувствуя себя – почему-то – виновной в смерти Любы. – Нашли женщину... девушку... Очень похожую на Любу. В пестром вязаном платье. У женщины рыжие волосы. Очень белая кожа. И верхний резец обломан...

– Что, извините, обломано? Я не поняла?

– Верхний зуб.

– Где ее нашли? Что с ней?

– Ее нашли в подвале, здесь, в центре, на Аткарской улице...

– Ее изнасиловали? – спросила Лора Брит (скорее всего, ее настоящее имя было Лариса Горохова или что-нибудь в этом роде) неестественно высоким голосом.

– Нет-нет! От нее чего-то хотели. Я поэтому-то и пришла к вам, чтобы расспросить, что такого могла знать ваша дочь, чтобы ею так... заинтересовались?

– Быть может, она знала какую-нибудь волшебную рифму? – Она издала нервный хохоток. – Или не пожелала сказать своим друзьям-собутыльникам, где прячет бутылку коньяку?

– Я понимаю, вы сейчас в таком состоянии... Но, пожалуйста, попытайтесь вспомнить: когда вы последний раз видели свою дочь, когда разговаривали с ней? Может, у нее появились новые знакомые – или знакомый, мужчина. О чем вы с Любой говорили, что она рассказывала вам? Может, у нее появились деньги? Или, наоборот, вы почувствовали, что она отдает кому-то деньги... Сами понимаете, в жизни случается всякое. И если люди, составлявшие окружение Любы, знали о ее душевной доброте и пользовались ею, то, возможно, появился кто-то новый, кто воспользовался этим в большей степени...

– Вы полагаете, что ее могли заставить подписать документы на продажу ее квартиры? – вдруг оживилась Лора.

– О какой квартире идет речь?

– Да о Любиной квартире я и говорю! Дело в том, что на той улице, где она жила, какие-то богачи выкупили все эти маленькие одноэтажные квартиры в старых, еще купеческих домах. Там все выкупали, ремонтировали и продавали под офисы. Или сдавали внаем. Место тихое, но престижное – все-таки самый центр!

* * *

Лиза с трудом представила, что в предполагаемой ситуации люди, заинтересованные в том, чтобы Люба продала им свою квартиру, стали бы ее пытать! Да ее в два счета заставили бы подписать все, что угодно...

– Скажите, Люба боялась боли?

– Да. Очень. Поэтому-то и к зубному не ходила.

– Как вы думаете, если бы люди, перед которыми поставили цель – получить подпись Любы на продажу ее квартиры, – надавили бы на Любу, ну, я имею в виду, стали бы ее запугивать, ударили бы ее пару раз...

– Она бы все подписала. Она в этом плане слабая... Физическая боль для нее – почти что смерть. Возможно, потом бы она и обратилась в полицию, но терпеть боль не стала бы. Она и горчичники-то не терпит... Боже, неужели Любочка умерла?!

* * *

Лиза подумала, что Лора еще не осознала сам факт смерти своей дочери. Возможно, это произойдет лишь в ту минуту, когда она увидит Любу мертвой. А так, пока что, Лора словно бы репетировала роль для нового спектакля, вживалась в образ безутешной матери, у которой убили дочь.

– Знаете, давайте все-таки выпьем по чашке чаю, – и она вновь улыбнулась – странно, страшно. И кто знает, когда наступит момент, когда ее прорвет, когда чувства буквально взорвут ее изнутри?!

Лиза выпила чай, потом, решив, что настало время действовать, предложила Лоре переодеться, чтобы поехать в морг.

– В морг, значит? Сейчас, я мигом...

Лора, путаясь в складках халата, скрылась в одной из комнат и вскоре вышла оттуда в светлых брюках и голубом кашемировом свитере. Ну точно, не осознала. Иначе надела бы что-нибудь темное.

– Вы уж извините, что я не угостила вас апельсинами, – сказала Лора уже на лестнице, когда они спускались вниз. – Знаете, у меня в голове сейчас такая каша... И еще – ощущение, словно вот сейчас моя голова разлетится, взорвется, как бомба! Что-то с моей головой не в порядке. Мне все кажется, что я играю какую-то роль, что я на съемочной площадке, и это при том, что я ни разу в жизни не снималась в кино! Должно быть, если бы это была игра, а не сама жизнь, я бы сейчас натурально так рыдала, да? Да, кстати...

* * *

Она вдруг остановилась, открыла сумку и, убедившись, что носовой платок там, облегченно вздохнула и продолжила спускаться по лестнице.

– Вы знаете, – начала рассказывать Лора о своей дочери, пока они ехали по переливавшемуся на солнце веселому городу, – Люба начала писать стихи еще девочкой, в школе. Она так страдала оттого, что ее все обзывают рыжей, что придумала несколько четверостиший, очень едких и метких, которые как-то сумели поставить детей на место, и они перестали ее обзывать. А потом она влюбилась – сильно и безнадежно – в учителя истории. И начала писать любовные стихи, знаете, какие-то совсем взрослые, удивительные. И вообще Любочка быстро развивалась – и физически, и умственно. Много читала, увлекалась историей, я возила ее несколько раз в Петербург, рассказывала ей о Петре Первом и Екатерине. Она была открыта для знаний, впечатлений. Между тем ее страдания перешли в совсем уж болезненное чувство: она решила, что не может больше ждать, пока он, учитель – как сейчас помню, его звали Алексей Николаевич, – обратит на нее внимание, и начала действовать сама. Принялась писать ему письма, записки – и все в стихах, знаете ли! А этот учитель истории на самом деле был очень приятным мужчиной. Я видела его, правда, мельком. Высокий, интеллигентный такой, в костюме и галстуке, взгляд пронзительный, сильный. Думаю, не одна Люба сходила по нему с ума. Уж слишком он был мужчиной, что ли, по сравнению с Любиными одноклассниками.

– И чем же закончился этот платонический роман?

– В том-то и дело, что он был платоническим, а потому для этого человека скучноватым. Люба как-то призналась мне, что и сама не готова перейти эту грань. Что ей кажется: если она допустит его до себя, то что-то в их отношениях сломается. И тем не менее они продолжали встречаться.

– Да уж, в самом деле! И что было потом?

– Они встречались даже после того, как Люба окончила школу и поступила в университет, на филфак. А потом он заболел, у него было воспаление легких, и умер. Думаю, если бы он остался в живых, они поженились бы. Уверена, это была первая и единственная любовь Любы.

– Представляю, как она переживала.

– Я так жалела ее... Не знала, что сделать, какие найти слова, чтобы ее утешить. Когда она немного пришла в себя, мы поехали в Крым, к моей сестре, и там, на море, она окончательно оправилась. Мы сводили ее к одной женщине, волшебнице, которая, с одной стороны, помогла ей поправиться и обрести смысл в жизни, если говорить высокопарно. А с другой – внушила ей мысль, что ее предназначение – поэзия, та самая высокая материя, которая, как я думаю, и погубила мою дочь.

* * *

Лиза слушала ее и не знала, как реагировать на эти слова. Можно было, конечно, сделать вид, что она не поняла смысла ее последней фразы. На самом деле Лора, скорее всего, имела в виду тот образ жизни, который вела ее дочь в последнее время. Сочинение стихов, общение с такими же, как и она, белыми воронами, стремление как-то возвыситься над реальной жизнью и теми проблемами, которые досаждают простым смертным, желание раствориться в алкоголе и страстях, забыть о существовании родной матери, потребность отвергать все то, что составляет жизнь окружающих ее людей – семью, заботу о ближних, – вот что, по словам матери, погубило ее...

Да, Люба заботилась о своих друзьях, поила-кормила их на деньги, вырученные от продажи своих стихов, и на средства, что давала ей мать, предоставляла им кров, улыбалась им так, словно они и составляли ее настоящую жизнь. Хотя ведь, если бы не та встреча в Крыму с женщиной-«волшебницей» (целительницей, медиумом, гипнотизершей, экстрасенсом, ясновидящей – называй как хочешь), которая сбила набекрень ее молодые мозги, Люба могла бы влюбиться еще раз, выйти замуж, нарожать детей, и в этом случае вряд ли она оказалась бы в том грязном мрачном подвале, привязанная к стулу, да еще и с кляпом во рту.

* * *

В морге эта маленькая женщина потеряла со-знание.

Ей хватило одного взгляда на мертвую дочь, чтобы все органы чувств отказались повиноваться ей.

Лиза хотела было вызвать «Скорую», но Герман Туров, судмедэксперт, успокоил ее, мол, сейчас очнется, это обычное дело. Спокойный, ироничный, с ярко-синими глазами, Герман всегда удивлял Лизу своей способностью найти нужные слова и взять верный тон, чтобы привести в чувство любого человека, попавшего в его царство мертвых. Глядя на него, редкий посетитель, оказавшись в его владениях, не спрашивал себя: что делает здесь, в этом аду, такой красавец – молодой и прекрасный, как Ален Делон. Он мог бы зарабатывать себе на жизнь одной лишь своей внешностью. Лиза, шутя, всегда говорила ему: «Женись, Гера, на дочке Креза и забудь про эти свои трупы».

Однако Гера спокойно относился к своей внешности, считая ее рядовой, обыкновенной, отсюда – заниженная самооценка со всеми вытекающими последствиями.

Лиза, хоть и была замужем и любила своего Гурьева, всегда, встречаясь с Туровым, любовалась им, представляла его живущим другой жизнью и окруженным красивыми девушками.

Сейчас он находился в компании рыжеволосой Любы и ее чудесной мамы, Лоры Брит. Он и понятия не имел о той драме, которую пережили в свое время мать и дочь и которая, возможно, явилась первопричиной того, что случилось с молодой поэтессой.

Но все равно, представляя себе прошлое и настоящее Любы, Лиза понимала, что ее гибель вряд ли связана с ее друзьями и алкоголем. Скорее всего, она, оторванная от жизни, доверчивая не в меру, попала в какую-то нехорошую историю – по наивности, по глупости – и не сумела найти в себе сил выкарабкаться. Права Глафира: вероятно, Люба стала свидетелем какого-то преступления. Может, подслушала что-то, увидела. Или просто оказалась не в то время и не в том месте. Хотя, с другой стороны, будь все так, какой смысл был ее пытать – чтобы она рассказала о чем-то, о чем она и так знала? Если судить со слов ее матери, Люба боялась боли...

* * *

Лора очнулась. Лиза вывела ее на улицу. Они присели на скамейку под липами. Майский ветерок осушил слезы пожилой травести, теплые лучи солнца, дробясь и дрожа, покрыли золотыми пятнами асфальтовые дорожки, соединявшие подходы к основным корпусам университетского городка, где располагался морг. Мимо них, смеясь и цокая каблучками, пробегали тонконогие студентки, спешили куда-то, прижимая к груди пухлые толстые учебники, молодые люди – будущие медики, физики, биологи. Крепко пахло нежной тополиной и липовой листвой.

– Скажите мне, пожалуйста, что с ней сделали? Где ее нашли? Чего от нее хотели?

Лиза, тщательно подбирая каждое слово, рассказала матери о том, что произошло с ее дочерью.

– Теперь вы понимаете, почему я к вам пришла?

– Вы говорите, что ее пытали? Ну, нет... это не про мою дочь! Ее явно с кем-то спутали. Она же такой человек... Она не могла знать ничего такого, чего не рассказала бы под угрозами! Она была слишком открытым и мягким человеком! Да и друзья ее по большей части безобидные. И бедные. Не знаю, куда моя девочка вляпалась...

– Мне нужны фамилии ее друзей, знакомых, кто мог бы рассказать о ее последних днях. Чем она жила, с кем встречалась, куда ездила.

– Господи... Нет, этого не может быть... Вы не представляете себе, как счастлива она была еще совсем недавно! Я просто забыла вам рассказать. Она же недавно, несколько дней тому назад, вернулась из Парижа! Да-да, она выиграла путевку, туристическую, ее книга стихов победила на конкурсе, который устроил один из ее друзей, тоже поэт, ставший бизнесменом... Очень хороший человек, его фамилия Северцев. Владимир Александрович.

Лиза достала блокнот и быстро все записала.

– Лора, если вы в состоянии встать, давайте сядем в машину, я довезу вас до дома. И там вы подробнейшим образом расскажете мне все, что вам известно об этом Северцеве и обо всех остальных знакомых Любы. А заодно дадите мне ключи от ее квартиры. Возможно, там мы найдем ответы на наши вопросы... Лора, вы же хотите, чтобы мы нашли убийцу вашей дочери?

Лора, вместо того чтобы ответить, обернулась к двери морга и внезапно, в эту именно секунду в полной мере осознав всю глубину своего горя, разразилась бурными рыданиями.

9

К вечеру он окончательно осознал, что надо бежать. Все бросить – и бежать куда глаза глядят. Дом, тот самый дом, в подвале которого он убил эту рыжую дамочку, глазел на него не одним десятком окон, и за этими окнами могли в тот момент, когда он выволакивал ее из машины, находиться люди, свидетели. Они могут опознать машину и его самого. И пусть машина угнанная, но все равно, он изрядно наследил в салоне. И пусть его «пальчиков» пока еще нет в базе данных полиции, все равно, лучше подстраховаться и исчезнуть.

К тому же не в лесу ведь все происходило, их могли увидеть и обычные прохожие. И если Николая они могли бы и не заметить, поскольку внешность у него неброская, то суку эту, пугало это огородное с оранжевыми волосами и выбитым зубом, не заметить было просто нереально.

* * *

Он поднялся с дивана, на котором провалялся целый день, приходя в себя, и вновь заглянул в холодильник. Словно в его отсутствие в нем могло что-то появиться, «завестись». Голод толкал его в спину, заставил одеться и выйти на улицу.

Надо же такому случиться, что еще недавно он мог бы купить дом в Европе, а может, и гостиницу, кафе, ресторан... Сейчас же он должен считать несчастные рубли, чтобы ему хватило не только на еду, но и на билет до какого-нибудь Тамбова или Воронежа!

Он надел бейсболку, надвинув козырек почти на брови, спустился на улицу и через пару минут вошел в магазин. Так хотелось есть, что на какой-то момент он отказался от желания сэкономить, а потому положил в корзину все то, что любил и без чего не мог жить: колбасу, сосиски, замороженные котлеты. Плюс кетчуп, майонез, пиво, водку. Ну и хлеб, конечно.

Вернувшись домой, он зажег плиту и поставил сковородку, плеснул туда масла и, когда она раскалилась, выложил сосиски. От аппетитного запаха сводило желудок, он судорожными движениями нарезал черный хлеб, открыл бутылку с кетчупом, баночку с майонезом. Разложил всю эту вкусноту на подносе и устроился перед телевизором. Все, как раньше, если не считать того, что теперь на диване с подносом на коленях сидел самый что ни на есть настоящий убийца, преступник, которого ищут по всему городу с фонарями.

* * *

Он вновь и вновь вспоминал то утро, когда они с Виталием поняли, что их развели как последних идиотов. Ограбили. И кто?! Две шлюхи!

Николай и раньше называл эту его маникюршу шлюхой, хотя не знал о ней ничего. И пару раз они из-за этого даже катались по полу с Виталием, вцепившись мертвой хваткой друг в друга, пьяные, хрипевшие, ненавидевшие друг друга. «Она не шлюха! Ты ее совсем не знаешь, – хрипел Виталя ему в ухо, и Николаю казалось, что он сейчас оторвет зубами его ухо или опалит его своим горячим драконовским дыханием. – Она нормальная, работает. Чистая! У нее цветы на подоконнике в кухне, а ты – дурак!»

Но все это было так несерьезно... И Николаю на самом-то деле не было никакого дела до этой Вики. Нет, она была, конечно, красивой, нравилась мужикам, возможно, поэтому он и называл ее про себя шлюхой, а иногда, чтобы позлить друга, произносил это хлесткое слово вслух. Но больше всего он боялся другого – что влюбленный в нее Виталий не выдержит, проболтается ей обо всем, что они задумали. Прижавшись к женскому мягкому теплому телу, он захочет (он это знал по себе) рассказать ей обо всем, показать себя сильным и умным, способным на многое ради нее, ради их будущего. Может, если бы Маринка была свободна и не любила своего мужа и если бы у него с ней все сложилось – он ведь дни и ночи планировал операцию с перевозчиком, – может, и он ей тогда во всем признался бы, все рассказал, наобещал бы шубы-машины-путешествия...

Маринка... Он познакомился с ней случайно. Полгода тому назад. Подвозил ее на своей машине. Сначала были только звонки, ни к чему не обязывающие разговоры...

Интересно, помнит ли она, о чем трепались они тогда вечером, в ресторане, куда он пригласил ее, чтобы раскрутить на более близкое свидание? Или же она запомнила лишь очередного ухажера, которому не без удовольствия сообщила о том, что любит своего мужа и согласилась провести с ним, Николаем, вечер исключительно ради того, чтобы сообщить ему об этом? Красивая, веселая, острая на язычок, всегда шикарно одетая, она, видимо, любила поморочить мужикам головы и флиртовала налево и направо, находя в этом некий особый женский смысл. Вероятно, это делало ее жизнь более наполненной, яркой. Хотя, если разобраться, Маринка эта – настоящая сучка, и если бы не ее глупая фраза о том, как можно заработать деньги, нисколько не напрягаясь (за этой фразой последовала веселая, с пьяным душком история о перевозчике из фирмы, где она работала секретарем), Николай никогда не спустил бы ей напрасно потраченного вечера и сделал бы все возможное, чтобы только добиться ее. Но она подкинула ему эту идею (спасибо ей), и он ухватился за нее, вычислил фирму, где она работает, потом они с Виталием разнюхали все и про перевозчика...

Вряд ли Маринка помнит об этом разговоре, поэтому то, что случилось с перевозчиком, она вряд ли свяжет со своим случайным знакомым. К тому же она могла рассказать о перевозчике не только Николаю, но и вообще кому угодно. Наверняка и мужу своему любимому рассказывала. И брату, свату, дяде, тете... Видимо, прочно засела в ее хорошенькой головке эта преступная, шальная мысль – напасть на перевозчика и забрать деньги.

Вот если бы у нее не было мужа и у них с Николаем все сложилось бы, то и обмывать дельце они не стали бы с этой рыжей. Были бы Вика и Марина. И, если бы Вика задумала что-то, Марина, заподозрив это, предупредила бы Николая.

* * *

...Сытость вызвала прилив тошноты. Нервной тошноты. Он с отвращением смотрел на грязную, в томатных разводах, тарелку, на крошки хлеба. Отнес поднос в кухню, помыл посуду, вернулся в комнату.

Он не знал, куда и к кому ему ехать. Кому довериться. Единственный друг, на которого он раньше мог положиться, стал чужим человеком. Бывший друг так и сказал ему в тот вечер, когда, ворвавшись к нему, набросился и начал бить его кулаками по лицу. Друг был уверен, что они в сговоре с Викой. Иначе откуда ей было знать, что они при деньгах? Что в гостиничном номере, под кроватью, – сумка с огромными деньжищами? Она была Виталию почти женой! И что мешало им договориться? Мужская дружба? Глупости! Конечно, он ей все рассказал. Поделился. И если все же допустить, что он ни при чем и она все провернула в одиночку, все равно возникает один-единственный вопрос: откуда ей было знать о том, что они напали на перевозчика? Об этом деле знали только они двое: Николай и Виталий. И если Николай молчал как рыба и никому ничего не рассказывал, значит, проговориться (поделиться с кем-то) мог только Виталий. Николай так и сказал ему, нанося другу удар за ударом, пока Виталий, оправившись от неожиданности, начал наносить ему ответные тяжелые удары, от которых у Николая зазвенело в голове и по лицу заструилась теплая кровь...

– Как ты мог подумать, что это я?! – орал он, вминая Николая в самый угол прихожей и продолжая избивать его, не помня себя от злости. – Я не говорил, не говорил ей ничего! Наверное, это она сама. Или они – эти бабы... Я не знаю, как она узнала!

* * *

Потом они, обессилев, лежали на полу, с разбитыми лицами, тяжело дышали и плевались кровью.

– Ты же был мне другом, – прохрипел Виталий, и этот его хрип был похож на горькие всхлипывания. – Как ты мог подумать, что я захотел тебя кинуть?! Да чтобы я тебя – и променял на бабу? Да ни за что!

– Я никому ничего не говорил. Значит, это ты! И курва твоя исчезла. Куда она подевалась?

– Не знаю. Я ничего не знаю.

– Врешь. Ты знаешь, где ее искать.

– На работе ее нет. Дома – тоже.

– Значит, прячется где-нибудь, сука. Тебя дожидается!

– Да можешь ты наконец понять, что я ничего ей не рассказывал, она ничего не знала! И я, как и ты, понятия не имею, кто украл наши деньги! Подумай сам: будь это я, разве сидел бы я сиднем здесь, в квартире, вместо того чтобы смыться куда-нибудь подальше от тебя, за границу, прихватив Вику?! У меня правда денег нет. Совсем. Последние на водку потратил.

* * *

Не сговариваясь, они с трудом поднялись, умылись, привели себя в порядок, поехали в клинику, где работал брат Николая, Аркадий. Специалист по иглоукалыванию.

– Думаешь, даст? – спросил Виталий Юдин, провожая Николая взглядом до крыльца клиники.

Они здесь бывали не раз, вдвоем, так же приезжали просить денег у Аркадия. Тихое место в центре города, закрытый с трех сторон дворик, засаженный сиреневыми кустами, мраморные ступени, белая сводчатая дверь. Говорили, что в этой клинике волшебным образом избавляют людей от болей в спине. Лечат иглоукалыванием, пиявками, электрическим током.

– Даст. У него много денег, – приглаживая ладонями волосы, не оборачиваясь, ответил Николай, открывая дверь.

Вернулся с деньгами, качнул головой, мол, пошли. В магазине за углом они купили водку, виски и колбасу. Вернулись к Николаю и два дня пили. Пока продукты не закончились. На третий день они вымылись, оделись во все чистое (Николай одолжил другу свою одежду) и отправились на поиски Виктории. Нашли салон красоты, где она работала, Виталий вспомнил, что у Вики была подружка – Женя. Разыскали и эту Женю, вызвали ее на улицу.

– Где твоя подружка? – волнуясь, спросил Виталий худенькую, черненькую, в коротком бирюзовом форменном халатике, девушку. – Виктория Желткова?

– Вика? Вы что, не знаете? – Глаза ее моментально наполнились слезами. – Да она же погибла! Разбилась в своей машине! Несколько дней тому назад!

И она назвала точный день: третье мая, когда пропали деньги.

– Как это случилось? – спросил оглушенный известием Виталий. – Когда именно?

Женя рассказала, что в понедельник Вика не вышла на работу, телефон ее не отвечал. А потом, на следующий день, в салон пришел полицейский и сообщил всем о ее смерти. Задавал им какие-то вопросы. Хотел знать, с кем встречалась Вика, куда она могла ехать ранним утром. Женя возмущенно заметила, что этим полицейским делать нечего, только задавать глупые вопросы! Какая разница, как она жила и с кем встречалась, если ее машина врезалась в столб!

* * *

Поговорив с Женей, приятели отошли в сторону: «перетереть» услышанное. Подготовить новую порцию вопросов.

Нашли тихое место за салоном, сели на скамейку, закурили.

– Надо срочно спросить, кто нашел машину, – нервно переплетая и расплетая пальцы, говорил Виталий. – Ведь если была авария, значит, машину кто-то заметил, и этот человек вызвал полицию. Он же мог увидеть на сиденье сумку с деньгами...

– ...увидеть – и взять ее, – покачал головой Николай.

– Вот черт... В голове не укладывается, что ее больше нет! Теперь уже и не знаю: то ли злиться на нее, она ведь деньги сперла, то ли жалеть – все-таки померла.

– В любом случае она – дура, – сказал Николай. – И потому что деньги украла, и потому что в пять утра, или когда там, врезалась в столб... Баб вообще нельзя сажать за руль! В пять утра на улицах вообще никого нет! Надо здорово умудриться, чтобы не справиться с управлением и вписаться на полной скорости в столб.

– Вроде и не пьяная ведь была, проспалась после ресторана. Или вы в спальне еще накатили?

– Нет, мы больше не пили. Я как лег, так сразу же и уснул.

– Знаешь, а ведь они, эти бабы, могли нам подсыпать чего-нибудь в выпивку, когда мы сидели в ресторане! Чтобы мы сразу уснули. Вот видишь, ты сразу уснул. Да и я вроде тоже. Хотя, честно говоря, я мало что помню.

– Послушай. Я ночью вставал отлить, вот сейчас вспомнил. Уже светало. Первым делом я заглянул под кровать – сумка была еще там. Вот когда, в какой момент они ее оттуда вытащили?! И куда ее дели?! Сумка-то большая!

– Знаешь, если бы эти бабы вышли из гостиницы с сумкой в руках, дежурный их увидел бы! И запомнил!

* * *

Они вернулись в салон, вновь вызвали на улицу Женю, засыпали ее вопросами, узнали, что аварию видел какой-то старик, живший поблизости и выгуливавший в тот момент собаку. Еще они выяснили, что у Вики, оказывается, есть сестра, которую она время от времени поздравляет с праздниками, пишет ей открытки. И что в салоне, в рабочем столике Вики, сохранилась тетрадка, куда она записывала номера телефонов и адреса своих клиенток, и там наверняка есть координаты и сестры. Женя вынесла им эту тетрадь, и Виталий без труда нашел запись, сделанную ее рукой, – «Катя Желткова», а напротив – номер телефона и адрес.

Приятели переглянулись и подумали в этот момент об одном и том же: а что, если Вике помогала эта самая Катя Желткова? Именно в тот самый момент в голове Николая и возник план...

* * *

После визита в салон они отправились в гостиницу «Милан», один вид которой вызывал теперь у них скрежет зубовный. Модная гостиница с рестораном, с претензией на итальянский стиль. Спагетти, ризотто, пицца...

В тот вечер они заказали итальянские и сицилийские блюда, на деле оказавшиеся обыкновенным куриным супом (консоме куриный с макаронами «Гарибальди»), вареной рыбой (осетрина по-итальянски) и гуляшом (итальянский паприкаш). Еще было вино, виски. Женщины пили вино, много смеялись, шутили, то и дело переглядываясь со своими кавалерами, уже тогда, вероятно, посмеиваясь из-за того, что собираются их развести на деньги.

Он ничего не знал о женщине, сидевшей за соседним столиком и потягивавшей вино. Она была в черном с блестками платье, с обнаженной шеей, обвитой ниткой искусственного жемчуга. Вся такая из себя манерная, улыбалась, глядя в пространство, ярко-накрашенными губами. Вероятно, ее присутствие за соседним столиком и входило в первую часть их плана (это в том случае, если поверить Виталию, что он непричастен к исчезновению денег, что это – дело рук подружек). Поскольку у Виталия была Вика, а Николай был как бы один, многозначительные переглядывания с рыжей соседкой очень скоро закончились приглашением одинокой девушки за их столик. Она, собственно, и не ломалась вовсе. Встала и, прихватив с собой бокал с вином, уселась как раз напротив Николая (о том, что это была случайная встреча, он уже не мог думать). Слово за слово, шутка за шуткой. Кажется, она сказала, что пишет стихи, и это почему-то вызвало у них взрыв хохота. Виталий, бывший в прекрасном настроении, сразу же сообщил, что он вообще писатель и пишет роман. Снова все расхохотались. Много пили, танцевали, Николай к концу вечера откровенно обнимал девушку за талию и ниже, говорил, что вечер продолжится в номере, где будет еще веселее, чтобы она никуда не уходила. От нее пахло сладкими духами, а еще она ела много шоколада... Вика вела себя посдержаннее, как будущая жена, и это сразу не понравилось Николаю. Его планы чуть ли не на следующий день рвануть куда-нибудь на острова грозили рухнуть именно из-за этой положившей глаз на его друга маникюрши. Разве она отпустит Виталия? Как пить дать, увяжется за ними...

* * *

– Знаешь, мне здесь как-то нехорошо, – признался Николай, когда они подходили к стойке дежурной. – А тебе?

– А у меня живот разболелся, – признался в свою очередь Виталий. И, улыбнувшись девушке за стойкой, спросил, не снимала ли приблизительно неделю тому назад здесь, в гостинице, номер одна женщина по фамилии Желткова?

Николай видел, как друг сунул дежурной пятисотку. Спустя несколько минут они узнали (к своему стыду и ужасу!), что – снимала! Виктория Желткова! Всего на одну ночь, как раз с рокового воскресенья на роковой понедельник!

Задав свой не менее важный вопрос дежурной (к счастью, сегодня работала та же самая девушка, что и в воскресенье) – не видела ли она, как в пять утра из гостиницы выходила женщина (или две молодые женщины) с большой спортивной сумкой, – они услышали: да, действительно, выходили – две женщины. Но не одновременно, с разницей примерно в час. Сначала ушла темноволосая худенькая женщина в светлом костюме, а потом – рыжеволосая, в черном платье. И ни у одной из них не было с собой большой сумки. Это точно! Еще дежурная заметила, что вид у женщин был помятый, невыспавшийся.

* * *

Они отошли от стойки, скрылись за колонной, чтобы девушка, «питавшаяся» пятисотками, не могла рассмотреть выражение их лиц.

– Если у нас номер был триста пятнадцатый, а у нее – четыреста пятнадцатый, значит, он этажом выше, – простонал, обливаясь потом, Николай. В голове его вертелось: это ты, жучара, с ней договорился, она бы сама ни за что не догадалась или просто не посмела бы!

– Вот сука! – вторил ему, фальшиво, как казалось Николаю, выражая свое негодование, Виталий. – А ведь я ей верил. Жениться на ней собирался!

– Зачем она сняла номер?

– Как – зачем?! Чтобы ночью или под утро отнести туда сумку!

– Но если они не выносили сумку, то куда же она делась?

* * *

Приятели вновь метнулись к стойке дежурной.

– Нам надо срочно попасть в этот номер... Скажите, там сейчас кто-нибудь живет?

– Да нет. Там целый этаж сейчас пустует. А что случилось?

– После этой... Желтковой номер убирался?

– Конечно. Кто же оставит его неубранным? Думаете, та дама оставила в нем миллион долларов? – засмеялась девушка, даже и не подозревая, что попала в самую точку, в самый нерв.

– Эта женщина – моя гражданская жена, – серьезным тоном ответил ей Виталий. – Она разбилась насмерть в то утро... при ней не оказалось ни документов, ни драгоценностей.

– Боже мой! Какой ужас! – Улыбка сползла с лица молоденькой дежурной. – Тогда вам лучше обратиться в полицию. Но не думаю, что она оставила все это здесь, у нас. К тому же у нас проверенный персонал. И, если бы горничная обнаружила что-нибудь ценное в номере, тем более документы, она непременно сообщила бы об этом администратору. У нас с этим строго!

Но они все-таки уговорили девушку, чтобы та вызвала горничную, убиравшуюся в номере на четвертом этаже, и проводила их туда. Но перед этим они вместе с ней заглянули в номер на третьем этаже, где они провели ту самую, перевернувшую их жизни и уничтожившую дружбу, ночь. Николай сразу же метнулся к окнам и попытался открыть их.

– Что вы делаете? Зачем вам это? – испуганно спрашивала горничная, невысокая полненькая женщина средних лет в белом фартучке. Она-то в отличие от бывших постояльцев вела себя естественно.

Но Николай, не обращая на нее никакого внимания, продолжал свое дело.

Окна с треском и скрипом наконец открылись.

– Вот! Видишь? Невозможно их открыть бесшумно. Поэтому-то она и сняла другой номер! А сумку, – он понизил голос и заговорил в самое ухо Виталия, – выбросила в окно! Поэтому дежурная, когда они выходили, и не увидела ни у той, ни у другой никакой большой сумки. Они выбросили сумку во-о-он туда, – он высунулся из окна, и густая каштановая листва бросила на его голову зеленоватую бликующую тень, – в траву. Вышли налегке, пританцовывая, суки, обошли гостиницу, взяли спокойно сумку, сели в машину и покатили...

– Думаешь, они не могли бы это проделать в нашем номере? В смысле, выбросить ее отсюда?

– Думаю, это было опасно. Кто-нибудь из нас мог бы проснуться от этого шума. Они не хотели рисковать.

– Но почему она сняла номер точно над нашим?

– Полагаю, для того, чтобы, находясь наверху, слышать все, что происходит внизу... Если бы она услышала наши голоса, то знала бы, что мы проснулись и все такое... А так, уверенная в том, что мы спим, она и выбросила... в окно.

– Послушайте, у вас что-нибудь пропало? Но я клянусь вам, что ничего в этом номере не было! – возмущаясь, оправдывалась горничная.

– Пойдемте, вы покажете нам такой же номер на четвертом этаже.

Там они тоже открыли окна. Да только сразу, с первых минут, стало ясно, что петли этих старых деревянных рам были предварительно смазаны, а потому, открываясь, они не издали ни единого звука.

– Ну, что я говорил?! – Николай бросил на Виталия презрительный взгляд, понимая, что теперь, что бы тот ни говорил, как бы ни пытался его убедить в своей непричастности к этому делу, он все равно не поверит бывшему другу.

– Почему ты так смотришь на меня? – вскинулся Виталий.

– Алле, вы что, так и будете пререкаться? Посмотрели, что вам нужно было, и давайте уходите отсюда... У меня работы много. Ходят тут, окна раскрывают зачем-то! Вы что, сумку потеряли?

Приятели одновременно резко повернули головы в ее сторону.

– Что это вы так на меня смотрите? Никакой сумки здесь не было! Ни тут, ни там, внизу. Могу поклясться здоровьем моей единственной дочери! Я – не воровка! И работаю здесь уже восемь лет! Мне люди свои ноутбуки доверяют, документы, я имею в виду, наши постоянные клиенты. Они больше доверяют мне, чем сейфу там, внизу! У меня свой сейф есть, в надежном месте. Так что, если что-то надо спрятать, милости прошу. И недорого возьму.

Вышли из гостиницы, обошли ее, потоптались в том месте, куда, предположительно, подружки-воровки могли бросить сумку.

– Что ты тут ищешь? – не выдержал Юдин. – Надеешься найти пачку-другую банкнот?

– Что, смешно? – огрызнулся Николай. – Лучше скажи, куда деньги девал? Да я ни в жисть не поверю, чтобы баба сумела все это придумать! С четвертым этажом и все такое! Это вы с ней на пару поработали. Или же – не с ней, а с той, рыжей! Откуда она взялась в ресторане?! Видно же, что непрофессионалка. И за соседним столиком сидела, хотя вокруг было полно свободных мест. И переглядываться сразу со мной начала, в постель ко мне залезла, чтобы бдительность усыпить! Грубая работа!

– Послушай, ты! – Виталий повернулся и схватил его за ворот. Глаза его при этом стали какими-то мертвыми, незрячими. – Сколько раз я должен говорить, что это не я?! Да, может, это как раз ты с этой рыжей и схлестнулся, и это она вынесла сумку...

– Давай, давай плети дальше... Что же ты остановился? Номер-то кто снял? Твоя Викуша! Виктория Желткова. Может, придумаешь, что я у них третьим был, да? И теперь вот мотаюсь с тобой по гостиницам, изображаю из себя жертву? Лучше расскажи мне, что ты с ее машиной сделал? Тормозной шланг подрезал? Угробить ее решил, чтобы все денежки присвоить?

– Да я же с тобой в номере оставался, ты что, не помнишь?!

В какой-то момент они вдруг осознали, что ненавидят друг друга. Каждый подозревал другого.

– Запомни, Виталя, – Николай тяжело дышал, ему было так нехорошо, муторно, что он едва держал себя в руках. – Я теперь постоянно буду за тобой наблюдать! И если увижу, почувствую, что ты меня обманул, я, когда у меня появятся доказательства, – достану тебя и убью! Обещаю.

– Аналогично, – вяло ответил Юдин. – Да только ты не там ищешь.

И почему только его последние слова так врезались в память? Почему? Может, в какой-то момент он все-таки поверил Юдину и отказался от мысли, что это он украл деньги? На самом деле, зачем Юдину было красть, если после этого он не смог бы уже жить спокойно, он же не мог не понимать, что Николай будет искать доказательства его вины, преследовать его? Да этих огромных денег хватило бы на роскошную жизнь и тому, и другому! Больше того, может, они и поселились бы вместе где-нибудь в Испании или Италии (планов было много, и во всех своих мечтах они видели себя вместе!), дружили бы семьями.

Но, с другой стороны, Вика Желткова, простая маникюрша – откуда она могла узнать о деньгах? Как сумела все это придумать? И не страшно ей было, наконец?

Если это Вика, действовала она на пару с рыжей. И если Вика погибла, то рыжая-то жива и наслаждается жизнью где-нибудь подальше от России...

* * *

Так он думал, так рассуждал, пока однажды вечером вновь не заглянул в «Милан». Спустился в ресторан и, к удивлению своему, увидел подвыпившую и веселую подельницу Вики...

И что теперь? Теперь она мертва, а Николая ищут. И найдут, если он не возьмет себя в руки и не предпримет нечто такое, чтобы исчезнуть бесследно. Эта рыжая... Господи, он опять забыл ее имя... Люба, что ли? Станут копать, выяснять, где она была, с кем, узнают, что ее видели в ресторане, начнут опрашивать официантов, доберутся до дежурной в гостинице, и та вспомнит, что приходили к ней двое, бывшие в компании с двумя женщинами, среди которых была и Люба, спрашивали о какой-то сумке, поднимались в номера, интересовались Желтковой! А у Желтковой был жених – Виталий Юдин!!! А у Юдина есть кореш – Николай Шторин! Господи, какие же они идиоты, что приперлись в гостиницу еще раз!!!

Хотя разве могли они тогда предположить, что следом за Желтковой умрет и Люба? И умрет она, не выдержав пыток Николая! Да и Николай не ожидал от себя такой жестокости!

Бежать! Бежать, и чем скорее, тем лучше! Пока его не вычислили, не обнаружили!

* * *

...И он бросился собирать сумку.

10

Вечером Глафира рассказывала Лизе о своем визите в клуб литераторов.

– Что я могу тебе сказать, Лиза... Этот клуб, как я поняла, посещают творческие натуры, которые не смогли реализовать себя как профессиональные литераторы. То есть это поэты и писатели, которых не издают, понимаешь? Они сами себя издают. Как правило, эти люди уже имеют профессию – от сторожа до кандидата наук – и занимаются поэзией в свободное от работы время. Они интенсивно ищут спонсоров среди бизнесменов или чиновников, чтобы издаться. Обычно тиражи их книг составляют, самое большее, тысячу экземпляров, и они страшно гордятся этим...

Лиза, которая в это время ужинала в кухне за столом в компании своей маленькой дочки Магдалены и няни, слушала внимательно, однако от Глафиры не ускользнуло, что она сильно расстроена.

– Ну? И что же дальше? – рассеянно проговорила Лиза, разминая в детской тарелке картошку с маслом. – Ешь, Маги, ешь, моя хорошая. Глаша, поужинаешь с нами?

– Нет, спасибо... Лиза, что с тобой?

– Я познакомилась сегодня с Лорой Брит, – убитым голосом произнесла Лиза.

– Что-то знакомое...

– Это псевдоним актрисы нашего ТЮЗа, известной травести.

– Поняла. Это мать Любы Гороховой.

– Да. Знаешь, я, наверное, никогда не привыкну к смертям. Так жаль ее, бедняжку! Отношения с дочерью у нее не сложились, но ведь она любила ее безумно... Так что там с этим клубом? Удалось узнать что-то о Любе?

– Да. Я разговаривала с руководителем клуба, поэтом Иваном Долгопятовым, он очень хорошо знаком с Любой. Говорит, что она – талантливая поэтесса, любимица всех членов клуба, с одной стороны, а с другой – многие ей завидуют. Вот, к примеру... И он рассказал мне историю о том, как ее книга стихов, изданная в январе, заняла первое место в городе, и Любе, помимо того что выплатили тысячу долларов, дали еще и путевку в Париж на неделю. Конкурс этот организовал тоже поэт, он же бизнесмен, Владимир Северцев.

– Да, я уже слышала эту историю.

– После того как ты мне позвонила, ну, после опознания Любы, когда не оставалось никаких сомнений в том, что погибла действительно она, я, конечно же, сообщила об этом Долгопятову. И его реакция была странной. Представляешь, он вдруг заплакал. Да так искренне! Сказал сквозь слезы: он предполагал, что она умрет не своей смертью.

– Вот как?!

– Да, я попыталась его растормошить, расспросить, почему он так думал. На что он ответил мне, что Люба была слишком доброй, водила к себе сомнительных приятелей, пристрастилась к алкоголю, а это все до добра не доводит.

– Получается, он рассказал тебе практически все то же, что и Лора, ее мать, говорила мне. Беспорядочный образ жизни, веселье – под вино и восторженные возгласы слушателей, – ведь она, как и все поэты, наверняка декламировала им свои стихи. Я даже представляю себе, как она сидит за накрытым столом, вокруг нее – поклонники, слушают ее стихи, поднимают рюмки за ее успехи...

– Я спросила, не было ли у Любы постоянного ухажера, поклонника, любовника, наконец. И знаешь, что он мне ответил? Что – нет, в ее квартире собиралось, как правило, всегда несколько человек. И все они как бы оспаривали друг у друга свои права на нее. И ей как будто все это очень нравилось.

– Да, жаль, что все так случилось. Она действительно была талантлива... Глаша, что еще?

– Я записала фамилии всех ее друзей-поэтов, собутыльников, случайных приятелей. Оказывается, этот Долгопятов в курсе ее личной жизни. Ее основное постоянное окружение, с его слов, составляли: Сергей Леров – музыкант и литератор, разносторонне одаренная личность, автор многочисленных книг о Пушкине, он же – литературный критик и прозаик; Володя Сурков – писатель-прозаик, автор нашумевшего в свое время романа «Монах», сейчас больной, спившийся человек; Михаил Семенов – также прозаик, когда-то давно он написал несколько детских повестей, его печатали в «Роман-газете», в «Юности», он дружит с известными российскими писателями, у него много друзей и в Москве, и в Сибири... Также Люба дружила со скульптором Иваном Тумановым, автором скульптурной композиции «Материнство», она стоит на улице Некрасова.

– Уверена, что и сам Долгопятов бывал частым гостем в ее квартире. Завтра утром вместе с Сергеем мы поедем к ней домой, посмотрим, может, удастся что-нибудь там обнаружить.

* * *

Ольга, няня Лизиной дочки, присутствовавшая при разговоре, тихо сказала:

– Я тоже видела вашу поэтессу несколько раз, в центре города. Такая невысокая молодая женщина, продающая свои стихи, да? Это ее убили?

– Да, Оля. Причем не просто убили, ее сначала пытали. Как будто она могла что-то знать. Ума не приложу, чего от нее хотели?

– Денис тоскует без работы, может, озадачим и его? – тихо предложила Глафира.

– Конечно, – оживилась Лиза. – Оля, подай мне, пожалуйста, мою сумку. У меня там есть фотографии Любы. Надо дать ему одну, чтобы он отправился в ресторан «Милан». Пусть покажет ее официантам, порасспрашивает их.

– Вот он обрадуется! Знаешь, он спит и видит, как вернется к нам, до того ему наскучило в прокуратуре.

– Вот пусть и поработает. Оля, Маги уже пора спать...

Лиза взяла девочку на руки, поцеловала ее в нежный розовый лобик и с улыбкой протянула няне.

– Знаешь, она хоть и плохо ест, и с аппетитом у нее проблемы, но стала такая тяжеленькая! Откуда что берется?!

Маленькая Магдалена в розовом махровом халатике была красивым пухленьким ребенком с большими темными глазами и русыми кудряшками. Ольга взяла малышку, прижала ее к себе и унесла в детскую.

– А где Гурьев? – спросила Глаша. – Он что, снова уехал?

– Нет, просто мы поссорились. Ну, не совсем, конечно, это можно назвать ссорой, но все равно... Помнишь Тайлершу?

– Ирину? И что?

– Я же хотела заняться ее мужем, выяснить, откуда у него такие деньги и все такое. Словом, собиралась попросить Диму, чтобы он рассказал мне что-нибудь о нем. И знаешь, что он мне сказал?

– Что?

– Чтобы я не совала нос куда не следует, – Лиза изменилась в лице, и Глаша поняла, что ее подруга сильно уязвлена словами мужа. Он ее попросту оскорбил, обидел. И это при том, что Лиза считается в городе одним из самых сильных адвокатов, что она – профессионал широкого профиля. И, что самое удивительное, Гурьев сам прекрасно знает об этом, но, поскольку он тоже занимается адвокатскими расследованиями и защитой, вероятно, ему доставило особое удовольствие унизить жену.

Лиза между тем с трудом удерживалась от слез.

– Вот скажи, Глафира, – прошептала она, – почему они, мужики, такие? Почему он, вместо того чтобы как-то поддержать меня, помочь, предоставить мне информацию, старается как-то уколоть меня, дать мне понять, что я – ниже его?

– Я не удивляюсь твоему Гурьеву, – сказала Глаша. – Если ты помнишь, моему Адаму тоже не нравилось, что я занимаюсь расследованиями, больше его зарабатываю, что меня никогда нет дома. Они, мужики, считают, что наше предназначение – это дом, дети и хозяйство.

– Но за Маги прекрасно смотрит Ольга! Она чудесная няня, очень любит Магдалену. Я знаю, что всегда могу на нее положиться. Может, когда Маги станет постарше, я и стану уделять ей больше времени, но сейчас, когда она так мала...

– Лиза, все я отлично понимаю! Но, может, Гурьев сказал это вовсе не для того, чтобы обидеть тебя, а с другой целью?

– С какой?

– А тебе не приходило в голову, что он знает об этом Тайлере нечто такое, что вызывает в нем желание оградить тебя от вмешательства в его дела?

– Хочешь сказать...

– Я могу лишь предположить, что то новое дело, из-за которого он отказался от отпуска, и связано с Тайлером. Может, Тайлер сам обратился к нему с просьбой найти эти деньги? А его жена, вспомнив о твоем существовании, тоже решила за спиной мужа каким-то образом начать действовать? Позвонила тебе, попросила кое-что разузнать. Ты рассказала об этом Диме?

– Да нет, конечно!

– А он тебя спрашивал: мол, с какой стати тебя заинтересовал этот Тайлер?

– Ну да, спросил, конечно.

– И что ты ему ответила?

– Что меня попросили собрать о нем сведения.

– Думаю, он поинтересовался, кто именно обратился к тебе за этой информацией.

– Но я ему ничего не сказала. Я же обещала Ирине, что буду действовать тайно, чтобы ее муж ни о чем не догадался.

– Знаешь, что? Ты должна откровенно поговорить с Димой и все ему рассказать. Возможно, действуя вместе, вы добьетесь результатов.

– Но мы еще никогда практически не работали вместе. И я не представляю себе, как буду работать под его началом. Вообще не знаю, как себя вести. Когда я что-то делаю сама, у меня все распланировано, я знаю, что мне нужно предпринять, в каком направлении действовать. А так... с ним вместе? Не знаю.

– Лиза, это же только мои предположения. Кстати, ты узнала что-нибудь, занимаются ли делом Тайлера? Ищут грабителей?

– Узнала. Нет, официального заявления от Тайлера не было.

– Что и требовалось доказать. Вот скажи, если бы у тебя украли такую крупную сумму, ты обратилась бы в полицию?

– Глафира! Тьфу, тьфу... Не накаркай! Конечно, обратилась бы!

– Хорошо. Тогда ответь на такой вопрос: в каком случае ты бы все-таки туда не обратилась?

– Если бы я занималась противозаконной деятельностью, это же ясно!

– Вот и все! Я сейчас уйду, а ты поговори с мужем, расскажи ему о Тайлере, и увидишь, что я была права, что Тайлер, может быть, через третье лицо, обратился к Диме, чтобы тот помог ему найти этих гаишников. И если мы с тобой работаем в основном с Мирошкиным, то у твоего Гурьева связи покруче. Ладно, Лиза, думай сама, решай, как тебе лучше поступить. Но твой Дима – совсем не такой, каким был мой бывший муж, Адам. И я уверена, что он тебя ценит. Просто боится за тебя, вот и все.

– А у тебя-то как, Глаша? Как с твоим Димой? Надо же, у нас одни Димы... Все в порядке? Вы ладите?

– Слава богу! Единственное, он тоже возвращается домой поздно. Но я знаю, что он работает, а потому стараюсь не упрекать его, не трепать нервы. Он очень хороший человек и, думаю, благодарен мне за то, что его сыновья теперь живут рядом с ним вместе с нами, что у нас – семья.

– Надо полагать, тем, что у тебя появилось свободное время, ты обязана его сестре.

– Надя – молодец. Как-нибудь я вас обязательно познакомлю.

– Давай на эти выходные отправимся за город, на дачу! – предложила Лиза.

– За город – тогда лучше к нам! Ты же помнишь, у Родионова прекрасный дом.

– Ну, теперь ты имеешь право сказать «у нас прекрасный дом», не так ли?

– Да я все никак не привыкну, если честно. Как-то сразу все на голову свалилось – и хорошее, и трудное. Правда, приезжайте с Димой к нам в эту субботу, мы с Надей мясо замаринуем. Сейчас в саду так красиво, все цветет... Можем пойти на Волгу...

– Красиво, говоришь! Хорошо, я подумаю.

– Я пойду?

Лиза проводила Глафиру. Подруги обнялись.

– Спокойной ночи, Лиза.

– Спокойной ночи.

* * *

Глафира вышла из квартиры Лизы и, едва за ней закрылась дверь, почти бегом бросилась вниз, где в машине ее поджидал Денис.

– Денис, ты уж извини, что так долго, но я не хотела, чтобы Лиза поняла, что я куда-то спешу. Все должно было выглядеть очень естественно, понимаешь? Хотя, может, я и перестаралась, ведь я могла бы сказать, что мне нужно домой, меня, мол, ждут. Но главного я добилась – тебе поручено отправиться в ресторан «Милан», как мы с тобой и предполагали.

– Она отдала тебе фотографию?

– Да! Вот, держи!

Глафира села на водительское место, включила свет и протянула ему фотографию Гороховой. Денис, как отметила про себя Глафира, за последние пару месяцев поправился, возмужал. А ведь совсем недавно, когда Лиза взяла его на работу, он был вообще похож на мальчишку. Красивый парень! Русые волосы, серые глаза, высокий, статный!

– Наконец-то! А то сижу сиднем в кабинете, от скуки просто с ума начал сходить. Знаешь, дела подсовывают мне такие скучные. Сижу, читаю... Нет, конечно, это полезное занятие, но...

– Ладно, не оправдывайся. Поехали в ресторан. Хотя наличие зубочистки из этого ресторана еще не говорит о том, что Люба там была. Эта зубочистка могла оказаться у нее случайно. Но и мимо этого факта мы тоже пройти не можем.

– А тебя твой муж не заругает, если узнает, что мы с тобой...

– Нет. Это исключено. Когда я выходила за него замуж, мы все обговорили. У него – своя работа, у меня – своя. Важно то, что он мне доверяет и понимает, что моя работа мне нравится.

– Разумно. Но я бы лично ревновал.

* * *

К ресторану, расположенному в самом центре города, на тихой улочке, застроенной старинными, еще купеческими домами, они подъехали в половине десятого вечера. Фонари освещали словно изнутри кроны старых тополей и дубов. Ресторан располагался на первом этаже четырехэтажного отреставрированного особняка, остальные этажи были отданы под гостиницу. Помпезная зеленая неоновая вывеска «Милан» никак не вязалась с общим стилем старинной части волжского провинциального города, однако хозяин наверняка в свое время проникся очарованием итальянских курортов и решил воссоздать в своем родном городе хотя бы уголок этого средиземноморского рая. К тому же он наверняка решил, что спагетти и пицца за последние десятилетия стали для россиян обычной, почти русской едой, а потому, открывая итальянский ресторан, он мало чем рисковал.

Глафира и Денис поднялись на крыльцо и открыли дверь. Оказались они в круглом зальчике, в одной части которого находился вход в ресторан с примыкавшим к нему гардеробом и сидевшим на стуле пожилым швейцаром в зеленой ливрее, в другой – стойка дежурной гостиницы, холл с мягкими, тоже зелеными диванчиками, красивыми золочеными светильниками и мини-баром.

Ресторан встретил их прохладой и полумраком. Несколько столиков были заняты, остальные, накрытые темно-красными скатертями, поджидали новых посетителей, украшенные сверкающими тонкостенными бокалами и сложенными в виде вееров белоснежными салфетками.

– А здесь мило! И публика, как я вижу, спокойная, – сказала Глафира, выбирая столик. – Возможно, это тихое и уютное место располагало к тому, чтобы здесь собирались члены клуба, чтобы декламировать свои стихи.

– Да, в перерывах между поглощением устриц и пасты, – заметил Денис. – Давай сядем вон там, рядом с баром. Может, конечно, я чего-то и не понимаю, но мне всегда казалось, что поэты и писатели – люди небогатые, а потому, если они и бывали здесь, то лишь когда их приглашал кто-нибудь посостоятельнее.

– Имеешь в виду спонсоров?

– Ну да. Хотя я никак не могу понять, какой смысл этим спонсорам вкладывать свои деньги в доморощенных поэтов или писателей? Что им от этого? Просто душу греет?

– Денис, какой же ты циник!

Они уселись за столик, и Глафира принялась разворачивать салфетку. Словно специально в честь их прихода со своих мест поднялась целая группа людей и направилась к небольшой полукруглой сцене – это были оркестранты.

– О, да здесь живая музыка! – воскликнула Глафира. – Денис, ты вот спрашиваешь, какой смысл? Если разобраться, обыкновенному обывателю вообще непонятно – что такое стихи, для чего их пишут? Вроде бы набор слов с обязательной рифмой. Но что-то ведь в ней, думают они, в этой поэзии, есть такое, необыкновенное, что заставляет композиторов писать музыку на стихи, а самих поэтов возводить на олимп славы! Так что же такое стихи, Денис?

– Да ладно, это я так просто сказал. Я же понимаю, что в стихах не рифма главное...

– Что же?

– Думаю, стихи – это концентрат мысли, очень емкий, содержательный. Мало того что в стихах заложен смысл, который невозможно вложить в пространственном и временно€м смысле ни в одну прозаическую книгу, так еще эти слова и выстроены четко, в рифму! Короче, поэты – это небожители.

– Где-то я уже это слышала.

– Просто уму непостижимо, как можно вообще писать стихи! Это надо родиться умным человеком. Или быть сделанным из другого материала.

– Молодец! Вот из такого же небесного материала была сотворена и Люба Горохова. Понимаешь? Что же касается спонсоров, то для некоторых, не очень-то хорошо разбирающихся в искусстве людей, вложение денег в маленькие стихотворные сборники является способом просто обратить на себя внимание. Ведь автор на первой странице, как правило, выражает благодарность всем тем, кто помог ему в издании книги. И спонсор потом показывает эту книгу своим друзьям-приятелям, семье – мол, смотрите, я не просто директор хлебокомбината, я еще и меценат! Но это я так, к примеру. А есть и такие, которые как раз очень хорошо разбираются в поэзии, да только их жизнь сложилась таким образом, что они вместо того, чтобы посвятить себя стихам, занялись бизнесом, зарабатыванием денег. А потому им в радость помогать своим друзьям – поэтам, писателям. Это уже высший пилотаж благотворительности. Вот так-то, Денис. Ты голоден? Официантка к нам идет, выбери что-нибудь.

* * *

Они заказали салат и рыбу.

– Закажи вино, не стесняйся. Я-то не могу, я за рулем, – сказала Глафира.

Пока они ждали заказ, Денис взял фотографию и отправился к бару. Бармен, которого Глафира знала, потому что он был приятелем Адама, просто не сводил с нее глаз. Наверняка при первом же удобном случае расскажет ему о том, что видел Глашу с парнем.

* * *

– Добрый вечер! – улыбнулся Денис бармену, хрупкому черноглазому пареньку в белоснежной рубашке с короткими рукавами. Он энергично играл шейкером, смешивая коктейль. – Убита молодая женщина... – Он положил на стойку фотографию. – Она бывала здесь?

Бармен так растерялся, что чуть не уронил шейкер. Осторожно поставил его на стол и взял фотографию. Покачал головой.

– На месте преступления обнаружена зубочистка из вашего ресторана. Поэтому мы, собственно говоря, и пришли сюда.

Денис прочитал имя бармена на бейджике, прикрепленном к его рубашке: Никита.

– Так что, Никита, была она здесь, у вас?

Никита бросил беглый взгляд на Глафиру. Она, пристально следя за происходящим, едва заметным кивком головы поздоровалась с ним и прохладно улыбнулась.

– Это Люба Горохова, – сказал, возвращаясь к фотографии, Никита. Видно было, что он взволнован. – Конечно, она бывала у нас. И неоднократно. Она вообще любила здесь бывать.

– С кем? Что она здесь делала?

– Ну, во-первых, они собирались здесь в определенные дни... клуб литераторов. Странная публика, скажу сразу, шумные, громкие люди. Поэтому мы накрывали для них столы в самом углу, вон там, за пальмой. Чтобы они не мешали остальным посетителям.

– Что они делали? Читали стихи?

– Да. Стихи. И вообще много говорили, спорили, аплодировали друг другу, как в театре, знаете ли. Иногда приглашали музыкантов, барда одного я запомнил, еще одного скрипача, старого такого, седого, он виртуозно играл.

– Кто за все это платил?

– Северцев. Владимир Александрович.

– Он был знаком с Любой?

– Конечно! Я так понимаю, она была его протеже. Знаете, иногда бармену многое рассказывают. Так вот, и Северцев этот, поджидая ее здесь, называл ее богиней, ангелом. Он считал ее гениальной поэтессой.

– Как вы думаете, у них был роман?

– Уверен! Как ее убили? Кто?

– Когда вы видели ее здесь в последний раз?

– Да вот... Совсем недавно. В понедельник, четырнадцатого мая! Поздно вечером.

– Она была одна?

– Ну, да... До определенного момента.

– Расскажите подробнее.

– В тот вечер она, как мне показалось, была уже подшофе. Во всяком случае, она производила именно такое впечатление. Мне даже официант, Толик, шепнул, что она клеится к нему, плетет какую-то чушь и ей больше наливать не стоит.

– Она кого-то ждала?

– Да, она еще Толику сказала, что Владимир Александрович должен прийти, но что-то запаздывает.

– Скажите, какие чувства она у вас вызывала?

– Ну... Я-то не поэт и в поэзии не разбираюсь, но, если все говорят, что она гений, значит, я ее за это уважал. Хотя, когда она читала свои стихи, я тоже краем уха что-то слышал и мне это нравилось, но для меня это все сложно, понимаете? Это, как бы поточнее выразиться, очень тонкая материя. Любовь, философия... Сложные слова, все такое мудреное. А с другой стороны, если смотреть на нее как на женщину, то мне ее почему-то было жалко. Какая-то она была неприбранная, неприкаянная... Я даже мысленно пытался ее приодеть, она же ходила в каких-то балахонах летом или в вязаных платьях зимой. Какие-то кружавчики, цветные нитки, я не знаю... У нее были очень красивые волосы и глаза. Хотя глаза были скорее даже не просто красивые, а какие-то одухотворенные и печальные.

– Да вы тоже поэт, Никита, – улыбнулся Денис. – И что же, что было потом? Северцев по-явился?

– Нет, не появился, как ни странно. Хотя она явно его ждала. Пришел другой человек, ее знакомый, она, увидев его, очень обрадовалась его приходу.

– То есть эта встреча была для нее неожиданностью?

– Ну да, причем приятной неожиданностью! Она прямо засветилась вся.

– И что?

– Ничего. Попросила меня приготовить им по коктейлю.

– Что он за человек?

– Не знаю, как его зовут, у нас бывал всего несколько раз.

– Один?

– Раньше я видел его с приятелем, знаете, такие прожигатели жизни. У них на физиономии написано, что они – бичи. Может, сорвали где-то влегкую деньжат да и приехали сюда покутить. Не удивлюсь, если они вообще из провинции. Но все это – лишь мои предположения.

– И что, это он первый подсел к Любе?

– Не сразу. Он пришел один, подошел сюда, где вы сейчас стоите, заказал виски. Люба сама его окликнула.

– Она назвала его по имени?

– Нет, она просто позвала его как-то, я сейчас не помню, но точно не по имени. Может, сказала: «Привет!» или: «Салют, ты меня не узнаешь?» Он сразу обернулся, увидел ее, и по выражению его лица я понял, что они знакомы. Ну а потом я вспомнил, что как-то они были в одной компании. Он, его приятель, Люба и еще одна женщина.

– Что было потом?

– Он со своим виски подсел к ней, они недолго поговорили, мне показалось, что он чем-то расстроен. Люба же тоже была какая-то нервная и одновременно – веселая. Словом, они очень быстро ушли. Даже часа здесь не провели.

– Вы можете его описать? Составить его фоторобот?

– Без проблем.

– Тогда завтра позвоните вот по этому телефону, – и Денис протянул ему свою визитку.

Он вернулся к Глафире.

– Ну что? Все узнал?

– Кажется, завтра утром у нас будет фоторобот убийцы! – просиял Денис.

11

Ему с трудом удавалось скрывать свое волнение. Ведь все то, что он рассказал о себе, было чистой правдой. Он и сам не мог понять, как это случилось, что он оказался в кухне с ножом в руках. Причем это был испанский охотничий нож, далеко не кухонный. Много раз он представлял себе, как подходит к офтальмологу сзади и вонзает ему нож прямо в спину. В спину, обтянутую принадлежащим Игорю махровым халатом, и как рыхлая белая ткань халата быстро намокает, напитывается алой кровью, а офтальмолог медленно опускается на пол, судорожно царапая пальцами стену.

Вот говорят – «состояние аффекта». Только тот, кто испытал это самое состояние, может понять Игоря и всех тех многочисленных убийц, не выдержавших нервного напряжения и потерявших контроль над своими чувствами. А еще всем этим убийцам знакомо сладкое чувство, которое они испытали, совершая то, чего не выполнить уже не было сил. Чувство удовлетворения от того, что они сотворили, лишив жизни ненавистного им человека.

Вероятно, незаметная грань отделяла в тот день и Игоря от того, чтобы не оказаться в числе настоящих, а не подсознательных убийц.

Удивительное дело, но он так же решительно представлял себе и убийство жены, которую воспринимал сейчас исключительно как совершенно чужого человека, поселившегося в его квартире, человека, поставившего перед собою цель: извести его, выдавить из своей жизни, из квартиры.

Как жалел он, что его неправильно воспитали, не научили драться, отстаивать свои позиции силой. Он многое умел, многое понимал, за исключением тех низких человеческих отношений, когда в ход пускают кулаки, ножи, прочее оружие. Ему всегда казалось, что люди тем и отличаются от животных, что всегда могут обо всем договориться. Однако если такие, как он, и были способны на этот способ увещевания, то другой сорт людей, к числу которых принадлежал офтальмолог (вроде бы доктор, интеллигент, мать его!), либо действительно ничего не понимали, либо делали вид, что не понимают. Мелкие бытовые подлости медленно, но верно убивали в Игоре Абросимове желание найти с этими людьми общий язык. Не было у них этого общего языка! С ним поступали грубо, цинично, при каждом удобном случае демонстрируя свое неуважительное к нему отношение. Что ж, господа, вам не место в этом мире...

Стоп.

Уф...

* * *

Он открыл глаза и понял, что спина офтальмолога ему все же приснилась. Это были не просто размышления с подсознательными картинками, а именно тревожный утренний кошмарный сон. И что лежит он сейчас в уютной постели своей новой «жены» – Валентины. Женщины чудесной, доброй и уж точно неспособной на такие низости, на которые оказалась способна его бывшая жена.

Конечно, он поначалу принял ее предложение исключительно как способ сбежать от самого себя, от готовившегося в его душе преступления, от тюрьмы, наконец. Потому что, убив офтальмолога и ненавистную ему женщину, которая раздражала его теперь одним своим существованием (не говоря уже о ее внешнем виде, походке, запахе, взгляде, манере одеваться, голосе, прическе, одежде), он никуда бы не сбежал. Напротив, сам бы вызвал полицию и рассказал им все, как было. Куда он наносил один удар, другой... Возможно, он был бы даже счастлив – в течение пары минут, сразу после совершенного преступления, – но только пару минут...

Но этого не произошло. Он вспомнил Валентину, ее задумчивый взгляд, плывущий поверх ресторанного дымка, ее беззащитную улыбку, когда она предложила ему пожить с ней вместе, и решение пришло само собой. Да, безусловно, это – судьба, это – знак. Он должен немедленно отправиться к ней, подальше от города и его кровавых соблазнов.

В результате они провели вчера восхитительный день – рыбачили, готовили вместе ужин, смотрели фильмы (французскую мелодраму, американский боевик и советскую комедию), потом легли спать. Каждый – под свое одеяло.

С Валентиной было легко, как это ни странно. Он и сам не мог понять, откуда вдруг взялась эта легкость – вместо ожидаемой натянутости, неловкости. Вероятно, Валентина была «устроена» таким образом, что ее присутствие не только его не напрягало, а наоборот – вносило в их отношения, в общение какое-то особое тепло.

К своему стыду, он, вспоминая свои встречи с ней в служебной обстановке, нередко ловил себя на мысли, что, совсем не зная ее, как бы заранее жалел ее, такую некрасивую скучноватую женщину, предполагая, что окружают ее лишь кромешное одиночество и безысходность. Глядя на хорошенькую секретаршу Галочку, к примеру, трудно было предположить, что она одинока, и его нахальное воображение почему-то настойчиво рисовало ее в обществе мужчин, никак не иначе. А вот с Валентиной срабатывало психологическое и зрительное клише, рисующее кадры ее повседневной жизни: маленькая тихая кухня – и Валентина, закутанная в халат, обнимает ладонями большую кружку с дымящимся чаем.

И вдруг – такая перемена! Дорогой ресторан, Валентина в шикарном вечернем платье, ее испуганный и вместе с тем полный любви и страсти взгляд.

Получается, что он совсем не разбирается в людях. В женщинах.

* * *

...Он медленно повернул голову, чтобы увидеть ее лицо. Увидеть и понять, что он к ней испытывает, как ее воспринимает. Видит ли он ее такой же, как на работе, или же обнаружит в ней черты той, другой Валентины, которая предложила ему свою руку и сердце?

* * *

Оказалось, что ее в постели нет. Смятая подушка, скомканное, сбитое на самый край кровати, похожее на голубое облако одеяло.

Они договаривались спать под разными одеялами. Чтобы было не так страшно. Что было правильно. Но все получилось неправильно – с того самого момента, как погасла последняя ночная лампа. Эта упавшая на них темнота словно развязала им руки, и Игорь первый потянулся к ней, нащупал ее голову, обхватил ладонями, приблизился к ней и губами нашел ее губы... И оказалось, что у нее прелестный рот, будто бы созданный для поцелуев. Он жадно целовал ее губы, словно в любую минуту ему могли отказать в удовольствии целовать их. Потом он сорвал с нее «правильное» одеяло и накрыл ее своим, укутал, как куклу, и прижал к себе, не отрываясь от ее губ, а позже, бормоча что-то вроде: «Тот, кто придумал эти пижамы, должен за это ответить!» – принялся расстегивать маленькие гладкие пуговицы.

Ее теплое тело не приснилось ему. Он знал это точно, потому что где-то в середине их совместных безумств ему пришло в голову включить лампу, и, когда вспыхнул свет, он увидел разметавшуюся на постели, извивавшуюся и постанывавшую, еще не успевшую остыть от его объятий прекрасную женщину. Новую для него женщину. Желанную женщину.

* * *

...Он встал, рывком раздвинул белые плотные занавески и впустил в комнату утреннее солнце. И улыбнулся, увидев в окне стоявшую возле калитки освещенную зелеными бликами Валентину, беседовавшую с какой-то женщиной. Приглядевшись, он понял, что она только что купила молоко. Женщины попрощались, и Валентина быстрым шагом направилась к дому.

Игорь вспомнил, что вечером она спросила его как бы мимоходом, любит ли он овсянку на молоке. Любит. Значит ли это, что она сейчас сварит для него кашу?

Какие простые понятия: завтрак, каша, молоко, утро... И как же давно он не испытывал счастья от таких простых и обыденных для большинства людей вещей? В его прошлой жизни не было не то что овсянки, не было элементарной чашки кофе или чая утром. Да и жена, потеряв всякий стыд, уходя вечером, подчас возвращалась домой лишь на следующий день.

* * *

Он вернулся к кровати, сложил аккуратно одеяла, заправил постель, заглянул в примыкавшую к спальне ванную комнату и сразу же нашел сухие чистые полотенца и купленный вчера специально для него черный халат.

Выйдя из ванной, он переоделся и спустился вниз. В кухне на самом деле пахло горячей овсянкой. И ему не надо было теперь уже ничего изображать. Он просто подошел к хлопотавшей у плиты Валентине (на ней было желтое домашнее платье), обнял ее и поцеловал:

– Доброе утро, Валя.

– Доброе утро, милый...

Боже, сколько счастья в ее взгляде!

* * *

Держа ее в объятиях, он вновь, как и ночью, почувствовал сильнейшее желание, но, не желая напугать ее или показаться чрезмерно сладострастным, позволил себе лишь часть того, что мог бы позволить, будучи ее настоящим супругом. Дневной свет отрезвлял его, сковывал, не давал расслабиться и подавлял влечение.

– Как спалось? – Валентина, как он почувствовал, тоже в обстановке утренней, залитой солнцем кухни испытывала примерно такие же чувства. Щеки ее пылали. Возможно, она стыдилась своей ночной дерзости и смелости.

– Я спал прекрасно. Но ужасно огорчился, когда не увидел тебя рядом, проснувшись.

– Если бы не соседка, которую я попросила с вечера принести мне молоко, я бы тоже еще поспала. Ну да ладно. Ты же не исчезнешь, не растворишься в воздухе... – она подняла на него глаза, как бы спрашивая его об этом.

– Нет, что ты! Боюсь, что я останусь здесь навсегда... – улыбнулся он, еще не зная, имел ли он право так сказать и не выглядит ли это вульгарно, преждевременно.

– Вот и хорошо. Значит, у нас еще много времени, и, за исключением рабочих дней, в выходные мы можем себе позволить спать хоть до обеда! Ты ешь, Игорь, ешь, пока каша горячая. Вот сахар, масло, ложка.

* * *

Она засуетилась, заметалась по кухне, подошла к подоконнику, схватила белую керамическую вазу с ромашками, сменила в ней воду, поставила ее на место. И вдруг задержалась возле окна, всматриваясь куда-то. И на какой-то миг словно окаменела. Глубоко вздохнула и резко отвернулась от окна.

– Что случилось? Ты кого-то увидела?

– Ой, да нет, что ты! – Голос ее звучал неестественно и дрожал. – Ну, кого я здесь могу увидеть? Здесь тихое место...

– Почему ты не завтракаешь?

– Да-да, я сейчас.

Она положила в свою тарелку кашу, села напротив Игоря.

– Ты такой красивый, – сказала она, и глаза ее увлажнились. Она была счастлива, он чувствовал это.

Он же едва сдерживался, чтобы не посадить ее к себе на колени.

– Скажи, Игорь... – она переводила взгляд с одного предмета на другой, но не смотрела ему в глаза. – Скажи... Люди... нормальные люди, неиспорченные... они могут между собою договориться?

– О чем?

– Даже не знаю, как сказать... Ну, о верности. О преданности. Вот просто решить раз и навсегда, что они теперь будут жить друг для друга – и все. И чтобы никто друг в друге не сомневался?

– Думаю, да.

– А ты со своей бывшей женой... не договаривался?

– Нет.

– Давай мы с тобой... С тобой... решим раз и навсегда, что будем вместе, не предадим друг друга. Я знаю, ты – хороший человек, я всегда буду тебя любить... Игорь... Если бы ты только знал, как же я боюсь теперь потерять тебя...

– Успокойся, Валентина, – он протянул руку и прижал ее руку к столу, стиснул ее пальцы. – Я буду с тобой. Все хорошо.

– Ты боишься загадывать наперед?

– Я ничего не боюсь. Кроме самого себя. Ты знаешь. Мы с тобой вчера об этом говорили.

– А если ты вдруг узнаешь обо мне что-то такое... Вернее, если кто-то попытается уверить тебя в том, что я совсем не такая, какой ты меня считаешь... Ты ему поверишь?

– Нет, я никому не поверю. А что? В чем дело? Что тебя беспокоит?

– Нет-нет, ничего... просто я так счастлива, что мне страшно...

– Каша очень вкусная.

– Что?

– Я говорю, иди ко мне, сюда... – Он не отпускал ее руку до тех пор, пока она не встала и не подошла к нему. Он усадил ее к себе на колени. Обнял кольцом рук. И вдруг, вспомнив, спросил: – Мне приснилось или ты в самом деле ночью плакала?

12

Ранним утром они собрались у Лизы в кабинете. Денис, нисколько не смущаясь своими новыми обязанностями, приготовил кофе, принес и расставил чашки перед Мирошкиным, Лизой и Глафирой. Сейчас, когда Лиза уже была в курсе их с Глашей вечерних ресторанных приключений и, главное, оценила их инициативу по достоинству, гордость его так и распирала.

– Ну что ж, давайте работать, – загадочно улыбнулась Мирошкину Лиза.

– Лиза, у тебя глаза блестят так, словно ты уже нашла убийцу Гороховой, – сказал Сергей.

– Денис отвез важного свидетеля, бармена из ресторана «Милан», в прокуратуру, где он попытается составить фоторобот убийцы.

– И кто же он такой?

– Человек, с которым Люба была в ресторане гостиницы «Милан» в день своей смерти. Бармен, Никита, хорошо его запомнил. Они вместе вышли из ресторана, и больше Любу уже никто не видел.

– Отлично. У меня тоже есть кое-что. Значит, так. В крови жертвы обнаружен алкоголь, много алкоголя. Два с половиной промилле!

– Ба, да это же почти целая бутылка водки! – воскликнула потрясенная Лиза. Ей было неприятно услышать такое о «своей» поэтессе.

– Возможно, она просто напилась, понимаешь? Мы же не знаем, как и чем она жила последние дни, что ее мучило? Вот и пришла девушка в ресторан специально для того, чтобы расслабиться... – предположил Мирошкин.

– Она пришла туда не просто так, – сказала Глафира. – У нее была назначена встреча с Северцевым. Во всяком случае, она сказала об этом официанту Толику. Однако Владимир Александрович не пришел, Люба заскучала, ей явно требовалась компания, и тогда она сама окликнула своего старого знакомого... Денис, расскажи, как все было.

* * *

Денис охотно пересказал им свой разговор с барменом Никитой.

– Вы хорошо поработали! – сказал Мирошкин. – Вернемся к результатам экспертизы. Наша поэтесса была не совсем здорова, у нее была начальная стадия цирроза, больной желудок... Есть и еще кое-что, что вас, возможно, удивит. Вы вот тут говорили, что ее постоянно окружали мужчины, что она была, по сути, центром мужской компании, люди ночевали у нее дома. Однако спросите Геру: нарушение девственности произошло незадолго до ее смерти...

– Ты хочешь сказать, что ее изнасиловли?

– Нет, я этого не говорил. Возможно, это был обыкновенный половой контакт, но – первый в ее жизни! И не в день смерти, а незадолго до этого. В день смерти она ни с кем в половой контакт не вступала.

– Так вот почему она решила напиться! – предположила Глафира. – Решила отметить это событие... Сколько ей было лет?

– Полных двадцать девять, – ответил Мирошкин, заглянув в документы.

– Да уж, по нынешним временам она «продержалась» очень долго. Особенно если учесть ее образ жизни. Уверена, что никто из всех тех, с кем она общалась, не был посвящен в ее тайну...

– ...и все считали Северцева ее любовником! – заметил Денис.

– А может, ее первым мужчиной как раз и стал Северцев?!

– Возможно, и он, – сказала Лиза. – Ты же помнишь, она недавно вернулась из Парижа, а весь этот конкурс был организован и проплачен именно им.

– Хочешь сказать, что ее меценат потребовал расплаты за все хорошее, что он для нее сделал?

– Почему бы и нет? Хорошо, что у нас еще, Сережа?

– Ну, как мы и предполагали в самом начале, смерть жертвы наступила от травм головы, несовместимых с жизнью. По голове ее били половинкой кирпича, его нашли рядом с трупом, на ней имеются следы крови, по групповой принадлежности совпадающей с кровью Гороховой, а прочие удары убийца наносил кулаками. На момент смерти желудок ее был практически пуст.

– Что и подтверждается, кстати, барменом, – сказал Денис. – Она ничего, кроме выпивки в день, вернее, в вечер своей смерти не заказывала.

– За сутки до смерти – примерно – она ела зеленый виноград и персики, – продолжил Сергей.

– Возможно, этим виноградом ее и угощал тот самый мужчина, который... – вздохнула Лиза.

– Северцев? – одновременно произнесли Глафира и Денис.

– Веревка, которой ее привязали к стулу, была старой, хлопчатобумажной, грязной... – продолжил Мирошкин. – Предполагаю, что веревка валялась в багажнике машины, на которой ее привезли на Аткарскую, к дому, где имеется подвал.

– То есть веревку никто заранее не покупал, – принялась развивать свою мысль Лиза, – иначе она была бы новой... Хотя, это, конечно, тоже не факт. Но пока что вырисовывается следующая картина. Мужчина, он же водитель автомобиля, на котором он привез Любу... Постойте, а с чего это я решила, что он приехал туда на своей машине? А вдруг это было такси?! Денис, срочно звони бармену Никите и попытайся узнать от него, на чем эта парочка уехала из ресторана! Если нужно, пусть он свяжется со швейцаром или охранником, гардеробщиком, может, кто-то их видел?

* * *

Денис тотчас позвонил Никите, и через несколько минут бармен перезвонил ему. По лицу Дениса стало ясно, что цель достигнута.

– Значит, так, – сказал он, возбужденно и радостно. – Есть свидетели, которые могут подтвердить, что Горохова уехала вместе со своим приятелем на такси! Больше того: они знают и самого таксиста, он частенько дежурит возле ресторана, его зовут Юра. Думаю, найти его будет легко.

– Отличная работа, Денис, – подмигнул ему Мирошкин, которому Денис и был обязан тем, что тот познакомил его с Лизой.

– Вот и займись этим таксистом, – сказала Лиза. – Бери машину и поезжай.

* * *

Денис тотчас бросился выполнять поручение.

* * *

– Хороший парень, а? – сказал Мирошкин. – Не зря я его заприметил.

– Хороший-то он хороший, – сказала Лиза, – да только трудно ему будет с нами, юристами! Он еще совсем неиспорченный, принципиальный, смотрит на этот мир чистым, незамутненным взглядом. Так не хочется, чтобы он превратился в циника, как мы с Глашей, к примеру! Ладно. Мы отвлеклись от веревки. Значит, машина не принадлежала тому мужику. И веревку соответственно не взяли, как мы ранее предполагали, из багажника машины. Но трудно себе представить, чтобы он заявился в ресторан с мотком грязной веревки в кармане! К тому же не факт, что он знал, что там будет Люба. Он мог встретить ее там случайно.

– Бармен сказал, что она сама окликнула его. А если бы не окликнула? Или, к примеру, если бы Северцев пришел?

– Вот чует мое сердце, что это убийство не было запланированным, – сказал Мирошкин.

– Думаешь, на месте Любы могла оказаться другая женщина?

– Не знаю. Но история в самом деле странная!

– Что с отпечатками на кирпиче? А следы в подвале? Кому они принадлежат?

– Отпечатки сняли, пробили по базе – у нас этот человек нигде не засветился. Следы обуви также имеются, да только с чем их сравнивать?

– Ну вот, составит Никита фоторобот, найдем мы этого ресторанного приятеля Любы, тогда и будет с чем, вернее с кем, сравнивать.

– Уверен, что этот гад уже смылся из города.

– Возможно. А что с Тайлером? Что-нибудь удалось выяснить?

– Да. Ну, во-первых, никакой официальной информации об ограблении его «перевозчика» ни в прокуратуре, ни в полиции нет.

– Так я и предполагала.

– О самом Тайлере тоже ничего не удалось выяснить. Разве что один человек намекнул мне, что из-за него пришлось уволиться одному моему хорошему знакомому – Лене Тарасову.

– Лене? Да я его отлично знаю! Он что, уволился?

– Мне сказали, что вроде бы он занимался Тайлером, все пытался кому-то что-то доказать...

– Что именно?

– Лиза, не гони!

– Так что с Леней-то?

– Говорю же – имя Тайлера всплыло, когда Леня распутывал одно дело, связанное с производством синтетических наркотиков. И как только он нащупал, как ему казалось, след и тот привел его к Тайлеру, так Лене сразу же, просто моментально, поручили вести другое дело, в котором ему отводилась роль подсадной утки. Словом, кто-то очень постарался, чтобы у самого Лени в кармане оказался героин. Ну а дальше – сама понимаешь...

– На него не стали заводить дело с условием, что он уволится? Сережа, когда это закончится?! И какая грубая работа! Да сейчас любой молодой опер или помощник следователя, даже сразу после студенческой скамьи, вроде нашего Дениса, догадается, что дело против Лени Тарасова сфабриковано и что Тайлер – центральная фигура в рамках местного наркопроизводства. А если этот принципиальный и «зеленый» человек копнет поглубже, он выяснит, что нити тянутся на самый верх. И тогда жди беды! Знаешь, когда начинаешь думать об этом, лишний раз перекрестишься: хорошо, что такого чистого парня, как Денис, я взяла к себе под крыло.

– Да, это верно. Денис, как и Леня, пошел бы до конца, да только ему досталось бы по полной программе. Если Лене удалось избежать самого страшного, то...

– Ладно, Сережа, давай вернется к нашему делу. Значит, Тайлер по уши в дерьме. И его жена, понимая это (вот что значит женская интуиция!), обращается за помощью ко мне, предупредив, что я должна обо всем этом молчать. Причем, не догадываясь, конечно, что в это же самое время Тайлер обратился за помощью к моему мужу...

– К Гурьеву?! Ничего себе! – воскликнул Мирошкин. – Да у вас, как я посмотрю, семейный бизнес поставлен на широкую ногу!

– Нет-нет, я – пас. Я не буду заниматься делом Тайлера. Это слишком опасно! Ирина просила меня узнать лишь одно: заявил ли об ограблении ее муж в полицию или нет? Вот я ей и отвечу: мол, нет, не заявил.

– Лиза, ты такая наивная! – всплеснула руками Глафира.

– Вот и я тоже хотел сказать... – поддержал ее Сергей. – Неужели ты думаешь, что она на самом деле хотела выяснить у тебя, не обращался ли ее муж в официальные органы, и все? Да чушь это полная! Думаю, она навела о тебе справки, выяснила, кто ты и чем занимаешься, и теперь спит и видит, как ты найдешь этих двух гаишников, укравших у ее мужа миллион евро!

– Вы действительно считаете, что я полная дура и ничего не понимаю? – Лиза выглядела окончательно расстроенной. Разговор с мужем не прошел для нее даром. – Нет-нет, пусть уж этим занимается Гурьев, он же у нас профессионал, а я – так... И, пожалуйста, если вы меня хотя бы немного уважаете, давайте прекратим разговор на эту тему! Кажется, мы собирались поехать на квартиру Гороховой?

* * *

Квартира Любы Гороховой располагалась на первом этаже двухэтажного старого особняка, стоявшего на тихой, недлинной, ловко затесавшейся среди основных центральных транспортных артерий города улице Пушкина. Эта улица всегда была темной из-за густо посаженных еще в начале прошлого века лип и кленов, и бо€льшая часть ее жителей уже давно продала свои дома под офисы. Люди эти переехали в более современные, хотя и расположенные дальше от центра благоустроенные квартиры.

Многие дома были отреставрированы новыми владельцами и напоминали своими нежными бледно-зелеными и желтыми расцветками бисквитные торты.

Дома эти в некоторых местах соединялись низкими темными арками, внутри которых и находились обитые – как правило, дерматином – двери. Такая же мрачная и тяжелая с виду дверь с табличкой под номером три вела в квартиру Любы.

Лиза достала ключ и вдруг обратилась к Глаше и Сергею:

– Послушайте! А вы не заметили ничего особенного? Смотрите, – она выглянула из арки на улицу, – вокруг Любиного дома все выкупили, отремонтировали... А что, если ее убили именно из-за этой квартиры? Приставили к горлу нож там, в подвале, и заставили ее подписать бумаги, ну, то есть собирались отнять у нее эту квартиру под офис? Знаете же такие истории.

– Да ей бы и угроз хватило, – заметила Глафира. – Тебе же ее мать сама говорила, что Люба боялась боли. Стоило ее пару раз ударить по лицу, и она бы все на свете бумаги подписала.

– Да? Ну, ладно. Вы же понимаете, версий-то может быть много. И эта – лишь одна из них.

Лиза открыла дверь, и они вошли в квартиру.

Маленькая прихожая, одновременно бывшая и кухней, заканчивалась деревянной, выкрашенной в белый цвет застекленной дверью, ведущей в гостиную.

– Послушайте, тут такая вонь стоит! – сказала Глафира. – Чувствуется, что здесь жил курящий человек. Все пропитано застарелым запахом табака. Смотрите, полная раковина грязной посуды. Пепельница, из которой забыли вытряхнуть окурки.

– Да уж, – Лиза, морщась, осматривала кухню.

* * *

– Стоп! – вдруг остановил их своим возгласом Мирошкин, замерев на пороге. – Ну ничего себе! Лиза, у нас труп.

* * *

Решив, что ничего страшного не произойдет, если они все-таки войдут в комнату, он позволил женщинам пройти дальше.

Большая комната с прокуренными насквозь стенами и потолком, в углу – белая, обложенная белой плиткой газовая печка. На окнах – некогда белые, а сейчас – кремового, грязного цвета занавески. В центре комнаты – круглый стол, покрытый толстой гобеленовой скатертью, на нем – грязная посуда с остатками пиршества. Вот откуда пованивало прокисшими салатами и протухшей рыбой. Не менее отвратительный и ядовитый, очень характерный дух исходил и от распростертого на полу, на вытертом красном шерстяном ковре, трупа мужчины в сером костюме. Он лежал лицом вниз. Седая шевелюра выдавала его солидный возраст.

– Неужели Северцев?! – проговорила Лиза. – Я хоть никогда и не видела его, но сразу почему-то подумала, что это он.

– Ни крови, ни иных следов убийства... Я имею в виду – он не застрелен, не зарезан, крови-то нигде не видно.

Глафира обошла труп, нагнулась, заглянула в лицо покойнику.

– У него на губах что-то... Может, рвота...

– Вот что, дорогие мои, я должен срочно позвонить и вызывать наших. Вот вам и Люба Горохова! Значит, пока она поджидала своего друга-мецената в ресторане, он в это самое время находился у нее дома?

– Судя по количеству тарелок, за столом пировало пятеро человек. Все пили-ели... Водка была дорогая, хорошая, вино французское, да и закуска тоже солидная. Я обратила внимание еще там, в кухне, на упаковки и коробки из-под рыбных и мясных консервов. Плюс дорогой балык, ветчина, сыр. Даже копченый угорь! Смотрите, вот, несколько кусков осталось. Икра! – перечисляла Лиза.

Глафира прошлась по комнате, остановилась возле письменного стола, на котором, помимо механической машинки «Robotron», высились кипы пухлых папок, стопки бумаги с печатным текстом, какие-то блокноты, записные книжки и разнокалиберные, в большинстве своем самиздатовские, поэтические сборники. Среди всего этого богатства она заметила и пузырек замазки, «штриха», точно такого же, какой обнаружили на месте убийства Гороховой.

– Здесь еще дверь, – сказала Лиза, обойдя стол и толкая дверь, ведущую, судя по всему, в спальню хозяйки.

Распахнув ее, она замерла на пороге. Толстые красные занавески едва пропускали утреннее солнце, окрасившее все предметы в комнате в кроваво-вишневые тона. В том числе и широкую неприбранную кровать с ночной сорочкой на подушке, и лежавшего рядом с кроватью на ковре мужчину в джинсах и белом (но казавшемся розовым) свитере.

– Сережа, иди сюда, здесь еще один труп!

13

Все получилось. Ее план сработал. И в это просто не верилось! Она чувствовала себя по-настоящему победителем. И эту победу она одержала над собой, вот что было ценно!

Получается, что известная формула жизни, следовать которой она не имела возможности до определенного момента, на самом деле меняет человека, делает его сильнее, смелее и развязывает ему руки.

В тот момент, когда там, в ресторане, Игорь Абросимов спросил ее – и не из праздного любопытства, – не больна ли она, он увидел в ее поведении отчаяние смертельно больного человека. Как будто она перед смертью, зная, что скоро ее не станет, решила попробовать счастье на вкус.

Да, она была счастлива – безмерно – и старалась не думать о том, что может последовать потом, когда все откроется. Как отреагирует он на ее признание в том, что она совершила? Поймет ли ее? Останется ли с ней или, разочаровавшись в ней, уйдет, даже не оглянувшись?

* * *

Первое ее утро на работе в качестве его тайной жены было незабываемым. У нее все получалось, появилась неслыханная работоспособность, а энергию просто некуда было девать! Словно ее организм обогатился еще одной кровеносной системой, и теперь новая живая кровь разливалась в ней, придавая новые силы.

Да и внешне она сильно изменилась, об этом не преминули сказать ей в форме туманных и довольно-таки скупых комплиментов ее коллеги по работе. Все случилось как в сказке, как будто ей волшебным образом изменили внешность, сделали ее настоящей красавицей.

И все же самым приятным в этом новом для нее качестве были мечты о проведенном вместе с Игорем вечере. Об их совместном ужине, о том простом человеческом общении, которого ей так не хватало всю жизнь. О мужчине, которого она любила без памяти и который отвечал ей взаимностью!

* * *

Однако в ее жизни появилось и еще кое-что, о чем она не имела права забывать. И, пока еще смутно представляя себе, как она проявит себя в новой роли, буквально через неделю после случившегося Валентина, накупив игрушек и сладостей, отправилась по известному ей адресу – в дом малютки. Встретилась с директором в ее уютном, зеленом от растений кабинете и сказала, что хотела бы удочерить девочку трех лет.

Она точно знала, что Ларочка находится здесь, вот только выдать себя побоялась. Решила, что встретится со всеми девочками этого возраста, и счастье, если среди них окажется та самая, которая ее интересует.

Директор, Людмила Сергеевна, сказала, что было бы неплохо, конечно, подготовить девочек, но потом, что-то решив про себя, заявила: может, даже и хорошо, что так получилось и Валентина пришла неожиданно, без предупреждения. Пока она может просто поприсутствовать в игровой комнате, посмотреть на детей. Возможно, директриса, увидев в посетительнице потенциальную «мамочку» (от которой можно получить и скромные комиссионные за быстро и успешно провернутое дело), отложила на потом важный разговор о самой сути происходящего: зачем этой даме нужен ребенок?

* * *

Игровая комната, устланная большим цветным ковром и заставленная по периметру низкими, выкрашенными в веселый желтый цвет стеллажами, была наполнена звуками голосов. Три огромных окна, пропускавшие много солнца, создавали иллюзию прозрачной стены комнаты, за которой в свете погожего денька расцветали пышные розовые и темно-бордовые пионы на газонах.

Маленькие дети, чей возраст Валентина в силу отсутствия жизненного опыта не могла определить, играли в большие цветные кубики, сооружая из них неправильной формы шаткие башни, и тут же, с видом самоубийц-сомнамбул, разрушали их; мальчики в одинаковых беленьких футболках и синих шортиках «ездили» на маленьких машинах, самостоятельно и самозабвенно подражая реву моторов; девочки в летних светлых платьицах тискали в пухлых ручках растрепанных кукол разных мастей, плюшевых мишек и жирафов. Валентина, устроившись на стуле в самом углу, чтобы не отвлекать детей, наблюдая за этими маленькими человечками, думала: какое счастье – они пока что не осознали, что их родители, по разным причинам, искорежили их молодые судьбы. И радость от игры, их улыбки и смех, выглядевшие со стороны настоящим детским счастьем, они на самом деле испытывают по инерции, от природы, но никак не осмысленно, как это бывает в настоящих семьях, где дети купаются в любви, заботе и нежности родителей.

Через какое-то время, прогнав ее воспоминания и помешав ее спокойному созерцанию детей, по-явилась Людмила Сергеевна. Показывая взглядом на ту или другую девочку, она шептала на ухо Валентине меткие и, в общем-то, вполне обнадеживающие характеристики. Это говорило о том, что эта женщина по-настоящему любит детей и успевает ко многим привязываться лично, по-женски, по-матерински, а потому желает им только добра. Так, во всяком случае, Валентине хотелось думать.

Назывались имена девочек и, автоматом, их фамилии. Сашенька Кравченко, Любочка Ванеева, Светочка Губина...

Когда Валентина услышала долгожданное – Ларочка Желткова, она вздрогнула, словно придумала эту девочку, а оказалось, что она существует в реальности.

Очень худенький ребенок, с коротко стриженными белыми волосиками и большими умными голубыми глазами. Она была похожа на неразвитый бутон маленькой женщины.

– Какая хорошенькая, – прошептала Валентина, теперь уже с совершенно новым чувством рассматривая Ларочку. На ней было белое, в синюю крапинку платье, под которым угадывалось тоненькое белое тельце. – А можно с ней поговорить?

– Конечно, поговорите. Девочка развитая, смышленая. Правда, есть вероятность, что ее захочет удочерить ее тетя.

– Что?! Как это?!

– Ларочка у нас недавно осиротела, – Людмила Сергеевна погладила девочку по голове. – Иди, Ларочка, к детям, поиграй... Так вот. Ее мать, молодая еще женщина, которая воспитывала ее одна, без мужа, не так давно попала в аварию и погибла. Девочка поступила к нам прямо из пятидневки, куда мать устроила дочь, поскольку она работала. Мы все это время ждали, когда же объявятся родственники.

* * *

Директриса перешла на доверительный шепот. Она села так близко к Валентине, что та почувствовала горьковатый запах ее духов и немолодого уже тела с кислинкой пота.

– Совсем молодая еще особа, Катя, к тому же нельзя сказать, что она прямо-таки горит желанием удочерить племянницу. Она честно и откровенно рассказала мне о том, как неожиданно стала наследницей квартиры покойной сестры, и теперь вроде бы родственники Ларочкиной мамы – кстати, ее звали Виктория Желткова – давят на эту Катю, взывают к ее родственным чувствам и почти что требуют, чтобы она взяла Ларочку к себе. Но я-то очень хорошо понимаю Катю: она, с одной стороны, жалеет Ларочку, все-таки племяшка, но с другой – она же не замужем, бедненькая такая, простенькая... Ей бы найти хорошего мужа, а потом уже думать о родственниках. Вы уж извините, что я так запросто разговариваю с вами, но просто мне хочется, чтобы вы поняли: в данном отдельном случае я на вашей стороне, вернее, на стороне девочки... Понятное дело, я мало знаю о вас.

– Я скоро выйду замуж. Мы с моим женихом сейчас живем в большом загородном доме, и в нем есть все, кроме детей. В случае, если мы решим взять ребенка к себе, мы без труда соберем все необходимые документы. Что же касается материальной стороны, то с этим у нас все в полном порядке!

Она и сама не знала, как эти слова, словно помимо ее воли, буквально полились из нее. Словно кто-то внутри ее, кто-то очень умный и ответственный, разозлившись на Валентину за то, что она в последнее время творила, решил вернуть ее в реальную жизнь и напомнить о том, что, помимо грандиозного счастья, внезапно обрушившегося на ее голову, существует еще и беда, в лапы которой попала и эта маленькая девочка, с которой она, Валентина, теперь связана какими-то невидимыми нитями. И это при том, что никакой конкретной вины на самом деле у нее перед этой девочкой нет! И этот ее визит в дом малютки – лишь желание увидеть девочку и понять, что она реально может для нее сделать.

Удочерить Ларочку?! А что она скажет, к примеру, той же Кате, сестре Желтковой, когда возникнет вопрос, кому же действительно можно отдать девочку? Хотя зачем ей что-то говорить, объяснять... Ведь Валентина – просто одна из тех одиноких бездетных женщин, которые только и мечтают о том, чтобы в их доме звучал детский смех.

* * *

Она вдруг отчетливо представила себе выражение лица Игоря, когда она сообщит ему о своем желании удочерить девочку. Да любой на его месте подумает, что все, случившееся с ними, она организовала исключительно с целью женить его на себе, чтобы потом оформить удочерение!

Нет, она не может так рисковать. Это настоящее безумие! И она не хочет потерять этого прекрасного мужчину, доверившегося ей, ради того, чтобы помочь маленькой и совершенно чужой ей девочке. К тому же теперь, когда Валя знает о существовании сестры Виктории Желтковой, ей сам бог велел забыть дорогу в дом малютки. Все: она разобралась, что к чему, и исчезла, как исчезают многие люди, переоценившие свое желание стать родителями. Не она первая, не она последняя.

И вообще, а не пора ли ей остановиться в своих странных поступках?!

* * *

Она вышла из дома малютки мокрая как мышь. Сердце колотилось со страшной силой. Зачем она в последний момент обнадежила эту женщину, сказав, что позвонит ей, что очень скоро примет окончательное решение?! А кто ее за язык тянул, когда она пообещала Людмиле Сергеевне, что позвонит Кате и попытается объяснить ей: Ларочке, мол, будет гораздо лучше в их семье, чем если она станет обузой для тетки, которой нужно в первую очередь подумать об устройстве своей личной жизни?

* * *

В машине она первым делом достала пачку влажных салфеток и промокнула пылавшее лицо. Протерла шею, руки. И угораздило же ее приехать сюда!

Ей нужно подумать о других вещах. О собственной безопасности, во всяком случае. Любовь – это, конечно, хорошо, но ей пора уже прийти в себя и задуматься о том, чем вся эта история может для нее закончиться. В последнее время она жила, стараясь ни о чем не думать. Просто – жила, дышала, спала, целовалась, обнималась, что-то ела, смотрела телевизор, работала, сажала цветы, готовила еду, гладила мужские рубашки... И никто не знает, когда именно случится то самое, чего ей положено бояться и что страшным ураганом сметет ее такое короткое и хрупкое счастье...

* * *

Назойливая мысль, что мужчина, которого она замечала – видела в течение двух дней в бинокль, – ошивается здесь, поблизости, не случайно, беспокоила ее.

Кто он такой? Зачем он сидит на поваленном дереве напротив ее дома, в ивовых кустах, и беспрестанно курит? Лица его почти не видно. Черная бейсболка плотно надвинута на лоб. Может, он просто алкоголик, запутавшийся в жизни человек, который просто не знает, куда ему идти и что делать? Или же наводчик, следит за всей их улицей, записывая в хронологическом порядке время перемещения хозяев богатых особняков, изучая их привычки, чтобы потом передать эту информацию своим дружкам-ворам?

* * *

Она чувствовала его взгляд, выходя из машины и собираясь открыть ворота. Игорь сказал, что на днях приедет мастер, установит дистанционное управление воротами. Он вчера целый вечер выбирал по Интернету фирму, занимающуюся подобными вещами, консультировался у друзей, какие электроприводы, итальянские или немецкие, поставить, и при этом радовался как ребенок!

Почему она до сих пор не побеспокоилась об их безопасности? Почему на калитке простой механический засов, в сущности, как и на воротах? Хорошо еще, что, когда они ложатся спать, Игорь, человек серьезный и ответственный, лично проверяет, заперты ли все окна и двери. Но днем в дом может войти кто угодно. Беспрепятственно.

* * *

Она подошла к калитке, открыла ее, вошла во двор и распахнула ворота, вернулась к машине и аккуратно поставила ее в расположенный сбоку от площадки гараж. Сегодня она приехала домой раньше Игоря, значит, свою машину он оставит под навесом.

Надо было готовить ужин, торопиться, но Валентина все еще сидела в машине, в темном гараже, и в который уже раз спрашивала себя: как ей себя вести, что делать, открыться ли, довериться ли Игорю, или же наоборот: хранить свою тайну в надежде, что опасность не коснется ее и все ее переживания останутся лишь переживаниями и никакого страшного будущего не будет?

* * *

Вдруг она услышала характерный металлический, довольно-таки громкий щелчок – так открывается калитка. Она быстро вышла из машины и приблизилась к гаражным воротам, прижалась к стене и замерла.

Во двор кто-то вошел. И тоже, если судить по звукам, похоже, остановился в нерешительности.

– Эй, хозяева! – услышала она знакомый женский голос и облегченно вздохнула. Это была соседка Тоня, у которой она покупала молоко.

– Да-да, я здесь! – ответила она и вышла из своего укрытия. Предзакатное солнце своим загадочным розовым сиянием залило двор и окрестности. И даже соседка казалась розово-сиреневой, какой-то призрачной.

– Валя, я тебе что сказать-то хочу...

Женщина приблизилась к Валентине и сказала ей на ухо, словно ее могли подслушать:

– Твоим домом интересовались!

– Кто?!

– Да мужик один. Спросил меня, я как раз мимо проходила, не продается ли дом, вроде недавно он был выставлен на продажу...

– Да? И что же ты ему ответила?

– Я сказала, что дом не продается, там хозяева живут, давно уже. Я уж не стала рассказывать первому встречному, что это дом твоей подруги, что она уехала... навсегда.

– Тсс! – Валентина почувствовала, как волосы на ее голове сами собой зашевелились. – Ни слова, прошу тебя, Тоня! Это случайно не тот мужичок тебя расспрашивал, который вот уже пару дней как устроил наблюдательный пункт напротив моего дома?

– Да, он в черной бейсболке, подозрительного облика...

– Думаю, он вынюхивает, чем бы ему здесь поживиться. Надо бы все-таки нам собраться нанять охрану, как ты думаешь?

– Разговоры такие идут, председатель нашего товарищества обещал собрание по этому поводу устроить. В соседнем товариществе вон зимой два коттеджа ограбили.

– Да-да, я слышала. Конечно, надо что-то решать. Лучше уж заплатить, чтобы такие подозрительные типы тут не околачивались...

* * *

Она не успела договорить: послышался звонок. Женщины вздрогнули, калитка отворилась, и во двор вошел тот самый мужчина в черной бейсболке.

– Добрый вечер, – хмуро поздоровался он. – Вы извините меня... Но я ищу одну женщину. Она жила в этом доме. Ее звали...

– Теперь здесь живу я, – дрожащим голосом проговорила перепуганная насмерть Валентина, подходя к мужчине и пытаясь угадать, что он еще сейчас скажет. Меньше всего ей бы хотелось, чтобы их разговор услышала Тоня. – Понимаете?

– А где она?

– Уехала. Вышла замуж и уехала.

– А адреса она вам не оставила?

– Может, и оставила, да только я не имею права вам его давать. Надеюсь, это вам понятно?

– Ну, ладно... А то я все смотрю-смотрю, сначала думал, что вы – это она... Ладно, извините. Но я все равно ее найду, можете ей так и передать, если встретите.

– Я не встречу ее, она слишком далеко уехала. Всего хорошего!

Антонина, вдруг осознав, что опасность миновала и этот мужчина все-таки не вор, внезапно набросилась на него:

– А я все смотрю, ходит посторонний, все высматривает-вынюхивает! Я же еще вчера вам сказала, что здесь живут другие люди! Идите отсюда, идите, а то я полицию вызову!

* * *

Он ушел, даже не огрызнувшись, не разозлившись на слова соседки – напротив, выглядел каким-то пришибленным, расстроенным. Валентина видела, как он, понурив голову, двинулся вдоль дороги в сторону автобусной остановки.

Валентина, с трудом избавившись от словоохотливой и не в меру любопытной соседки, бросилась в дом. Ей надо было успеть к приходу Игоря приготовить ужин.

14

Дениса распирало от гордости за самого себя. Он ехал к Лизе с таким богатым уловом, что был уверен – теперь-то она его точно оценит и поймет: от него есть реальный толк, и будет лучше, если он это лето проведет все-таки в ее конторе, нежели разбирая бумаги в прокуратуре!

Позвонив Лизе и выяснив, где ее можно найти, он в час дня подрулил к дому Любови Гороховой. Он очень хорошо знал этот район, потому что неподалеку от этого места находилась знаменитая кондитерская «Эклер», где он тратил все свои первые заработанные у Лизы деньги, чтобы накормить мать всеми сортами пирожных. И, поскольку он знал, что Лиза в компании Мирошкина и Глафиры отправилась на улицу Пушкина примерно в девять утра, он решил: пока эксперты работают на квартире Гороховой, вся эта троица поджидает конца их работы, поедая ромовые бабы и запивая их фирменным апельсиновым чаем.

Он очень удивился, когда, подъехав по нужному адресу, увидел у дома, помимо прокурорских и полицейских машин, еще и труповозку.

Первой он заметил Глафиру. Она стояла под деревом и с кем-то разговаривала по телефону. Он подошел к ней, и она сразу же прекратила разговор.

– Глафира, что здесь произошло?! Откуда труповозка?!

– А, Денис, привет! Ты же ничего не знаешь... В квартире – два трупа. Один, предположительно, Северцев, а вот личность второго пока что неизвестна.

– Ничего себе! А где Лиза?

– Они с Мирошкиным там, внутри, работают, а я вышла, чтобы позвонить домой, узнать, как там дела. Что-то я совсем запустила свое семейство. Меня скоро оттуда выпишут.

– Два трупа?! В гороховской квартире? А кто второй?

– Говорю же, Денис, я понятия не имею.

– А как они убиты?

– Отравлены.

– Неужели это она... их?!

– Не знаю. А у тебя что нового?

– Да у меня вагон новостей!

– Рассказывай.

– Мм... Мне бы хотелось... – он посмотрел на дверь, откуда вышла, разговаривая по телефону, Лиза.

– Понятно. Хорошо, сейчас, я думаю, мы поедем обедать, заодно и расскажешь все.

К ним подошла Лиза.

– Вот так-то, Денис... Видишь, какое дело вырисовывается! – Она вздохнула. – Ну что, друзья мои, давайте-ка пообедаем, а дальше видно будет. Через пару минут выйдет Мирошкин, я попросила – пусть ключи останутся у него, чтобы мы потом смогли поработать в квартире, и поедем. Денис, предлагай место!

– Можно в «Морской конек» или в «Русь», хорошо кормят и в «Баварии»...

– Вот! Поехали в «Баварию»! – улыбнулась устало Лиза. – Я голодная! Глафира, ты как? Что-то ты лицом погрустнела.

– Там отбивные размером с большую тарелку, – простонала Глаша. – С вами никогда не похудеешь!

– А ты возьми куриный суп с сырными клецками.

– Тысяча калорий в ста граммах! – засмеялся Денис.

* * *

Во время обеда, уминая отбивные, он рассказывал:

– Ну, во-первых, вот фоторобот, составленный с помощью Никиты, смотрите! – Он положил на стол «портрет» предполагаемого преступника. – Во-вторых, я нашел водителя такси, Юру, помните – он постоянно поджидает клиентов возле гостиницы? Прямо там и нашел. Понятное дело, я показал ему этот фоторобот, и он сразу же узнал этого мужика. Сказал, что подвозил его как раз в понедельник, четырнадцатого числа, вместе с дамой. И даму тоже описал. Говорит, рыжая такая, пьяненькая, смешная... Вроде она еле на ногах стояла. Все смеялась, шутила, говорила всякие глупости...

– Какие именно глупости?

– Я обо всем расспросил Юру. Он запомнил, что она декламировала стихи, громко, с надрывом. И стихи были весьма странные. Причем она как будто бы сочиняла их прямо на ходу. Ну, типа: нужно жить одним днем... выпьем напоследок, будем любить, как если бы завтра наступил край света... В общем, чушь полная! Депресняк! Это он так выразился, Юра этот.

– Куда он их отвез?

– Мужчина, когда садился, адреса точного не указал, сказал, мол, поехали. И когда они свернули на улицу Радищева, сказал, чтобы Юра остановился возле хореографического училища.

– А что там такое? Там всего два жилых дома... Юра во двор одного из этих домов въехал?

– Водитель сказал, что остановились они неожиданно, словно клиент кого-то увидел. Хотя был вечер, уже стемнело. Он заметил только одного прохожего, тот как раз в этот момент подходил к припаркованной напротив ворот училища «десятке», собирался ее открыть. Юра еще подумал, что это, наверное, какой-то знакомый его седока, раз клиент, увидев его, попросил сразу же остановиться.

– А женщина? Люба?

– Ничего особенного, она вышла вместе с мужчиной, и все. Таксист уехал и больше их не видел.

– Так, стой... – прервал его Мирошкин. – Если предполагаемый преступник вышел из машины на Радищева возле хореографического училища, а дом, в подвале которого он замучил до смерти Горохову, находится примерно в получасе езды от этого места – на Аткарской, то ...

– Понятное дело, что Любу, которая, как явствует из показаний свидетелей, была пьяна и едва держалась на ногах, он туда довести пешком не мог. Да и с какой стати? – подхватила Лиза. – Значит, когда такси уехало, он сел вместе с ней в какую-то другую машину и отвез на место преступления, то есть на улицу Аткарскую. Спрашивается: где он взял эту машину?

– Возможно, рядом с хореографическим училищем он заранее оставил свою машину, но уж такси он точно больше не останавливал. Какой смысл, если они и так только что вышли из такси? Ведь, если он собирался с ней что-то сделать, ему важно было избавиться от свидетелей. Поэтому, я думаю, он и вышел вместе с Любой раньше, чем доехал до места. Потом они сели в его машину, и он повез ее на Аткарскую.

– Так, подождите... Вот ты, Сережа, предположил, что он заранее мог оставить там свою машину... Хорошо, допустим, он просто так оставил там свою машину, припарковал ее где-то в центре. Но, может быть, он заранее готовился к встрече с Любой и специально для этого оставил ее именно там. Но если он заранее готовился к встрече, значит, он знал, что встретит ее в ресторане!

Денис поймал ее мысль:

– Но официанту-то она сказала, что ждет Северцева! И встреча Гороховой с этим человеком, если судить по их поведению, произошла как бы случайно!

– Правильно. И я так думаю. К тому же вряд ли она назначила сразу два свидания с разными мужчинами в одном и том же ресторане и в одно и то же время. Разве что Шторин был знаком с Северцевым и от него узнал, что Люба будет вечером в ресторане «Милан»?

– В любом случае эта встреча для Любы была явно случайной! К тому же мужчина этот, войдя в ресторан, по словам Никиты, подошел не к Любе, а к бару, понимаете?

– Ну да, – согласилась с ним Лиза. – Если бы они с Любой договорились о встрече, он сразу подошел бы к ней.

– А почему мы так прицепились к этому фотороботу? – спросила Глафира. – А что, если это не он привез Любу на Аткарскую, не он ее пытал, а потом и убил? Может, он оставил Любу на улице или проводил ее домой: от Радищева до Пушкинской не так уж и далеко. А кто-то другой...

– Но тогда почему же он сразу не довез ее прямо до дома, если у него не было на нее никаких планов? – загадочно улыбнулся Денис. – Зачем ему было везти ее на Радищева?

– Действительно, – пожал плечами Мирошкин. – Денис, ты что-то знаешь! Я же вижу по твоим глазам!

– Я все знаю!

* * *

Глаша отодвинула тарелку с остатками супа с клецками и внимательно посмотрела на Дениса.

– Да, это точно он – убийца, – продолжил Денис. – Дело в том, что я показал этот фоторобот дежурной в гостинице, понимаете? Так, на всякий случай. Ведь этот ресторан как бы от гостиницы работает... Ну, я и подумал: а что, если этот мужчина – приезжий? И что вы думаете? Его узнали! Больше того: дежурная сообщила мне его имя, поскольку он зарегистрировался в журнале!

Мирошкин даже присвистнул.

– Его зовут Шторин Николай Васильевич, прописан он в городе Балашове, на улице Весенней! – воскликнул Денис.

– Точно, приезжий.

– Но и это еще не все! Оказывается, незадолго до этого злосчастного понедельника Люба Горохова уже побывала в компании этого Шторина и его приятеля, Юдина Виталия Леонидовича, тоже жителя Балашова, и женщины по имени Виктория Захаровна Желткова, в которой горничная узнала маникюршу из салона красоты «Шарм», расположенного на проспекте Ленина!

– Денис, какой же ты молодец! – не выдержала Лиза.

– Так вот почему Люба окликнула его в ресторане – они были знакомы!

– Больше того! Компания веселилась в ресторане почти за две недели до интересующего нас события, то есть второго мая, после чего все четверо провели ночь в одном гостиничном номере люкс.

– Надо же! – усмехнулся Мирошкин. – Хорошо они, видно, повеселились...

– Да. Но и это еще не все! Не так давно эти двое – Шторин и Юдин – приходили в гостиницу и расспрашивали дежурную, выясняли: не снимала ли в этой же гостинице номер одна из их женщин, и выяснилось, что снимала – Виктория Желткова. Всего на одну ночь!

– Как странно... – заметила Лиза.

– Да-да! Причем сняла она номер как раз тогда, когда вся эта четверка ночевала вместе в одном номере. Только спали все на третьем этаже, а Желткова, хоть и была вместе со всеми, но номер оставила за собой, а он как раз над ними, на четвертом этаже. Пока я разговаривал с дежурной, подошла и горничная. Я начал и ее спрашивать обо всем этом, а она вдруг ни с того ни с сего страшно разозлилась и сказала, что не станет отвечать на какие-то дурацкие вопросы, мол, она ничего не украла, в номере ничего ценного не было... И потом еще бросила такую фразу: «Разбирайтесь сами с вашими бабами и окнами!»

– Окнами? Ты фамилию этой горничной записал?

– Конечно. Поляницына Вера Дмитриевна.

* * *

Мирошкин, вдруг явно задумав что-то, достал телефон и кому-то позвонил.

– Аркадий? Привет, это Сергей. Послушай, посмотри в сводках: не угоняли ли машину четырнадцатого мая с улицы Радищева в районе хореографического училища? Хорошо, я жду. – И обратился к Денису: – Ну, и что дальше? Надеюсь, ты нашел телефон салона, где работала Желткова, позвонил туда?

– Конечно, позвонил.

– И что?

– Мне сказали, что Виктория Желткова погибла. И знаете когда? Третьего мая, утром. Разбилась на своей машине, врезалась в столб!

– Получается, что все четверо провели вместе ночь в гостинице, а на следующий день утром Виктория Желткова погибла...

* * *

У Мирошкина зазвонил телефон.

– Слушаю, Аркаша. А... Ну что же, все ясно. «Десятку», значит, угнали? Так я и знал! Хозяина вырубили? Нашли?! Где?! На Аткарской?! Очень хорошо! Спасибо тебе, Аркаша! Да, и вот еще что. Посмотри там у себя: ДТП, утром третьего мая, погибшая – Виктория Желткова. Хорошо, жду!

* * *

– Что же это получается? – высказалась Глафира. – Шторин вместе с нашей Любой вышел из такси, потому что, по мнению таксиста, он увидел, как в «десятку» собирается садиться некий мужчина. Таксист подумал, что его пассажир заинтересовался именно этим человеком, возможно, своим знакомым. И потом, прямо на глазах у Любы, Шторин подбегает к водителю «десятки», одним ударом, предположим, отключает его, забирает ключи и садится вместе с Любой в машину?!

– Я думаю, что во всей этой истории большую роль сыграло то, что он правильно оценил степень опьянения своей спутницы. То есть он был уверен, что она не поднимет шума, – сказал Денис. – Возможно, все это произошло очень быстро. А по большому счету, я думаю, ему было все равно, как она отреагирует на его действия. К тому же на улице было уже темно. Он вырубил водителя, посадил Любу в его машину. Ну а дальше – все по сценарию. Уж если ему удалось затащить ее в подвал... О чем тут вообще говорить?

– Вам не кажется, что этому Шторину прямо-таки не терпелось поскорее затащить Любу в какое-нибудь укромное место? – спросила Глафира. – Причем он не собирался ее насиловать! Ему нужно было с ней, возможно, первоначально просто поговорить, попытаться что-то выяснить, выпытать у нее... И для этого ему требовалось, чтобы им никто не мешал. Скорее всего, он заранее подготовился к этой встрече, нашел подходящее место. Не забывайте, что в подвале, где мы ее обнаружили, и стул нашелся, да и тот моток веревки...

– Согласна: создается такое впечатление, что он действительно заранее подготовился, – сказала Лиза.

– Может, и подготовился, да не совсем, – сказал Мирошкин.

– Что ты имеешь в виду?

– Да то, что действовал он без перчаток, поэтому оставил на стуле свои следы.

– Это доказывает, что он не собирался ее убивать! Скорее всего, просто припугнуть. Он понимал, что она – женщина слабая, нежная, поэтесса, одним словом (хотя не факт, что он это знал, конечно). Значит, он не предполагал, что их беседа и его попытки вызнать у нее что-то могут закончиться так трагически.

– Да он явно ее с кем-то спутал! – сказала Глафира.

– Как же он мог ее спутать, если, по словам дежурной, он провел с ней ночь?

– Да, пары, по словам свидетелей, составились именно таким образом, – вставил Денис, – Желткова была с Юдиным, а Горохова – со Шториным. Значит, действительно не мог он ее ни с кем спутать.

– Хорошо. Над мотивом поступков Шторина мы еще подумаем... Сережа, а что с телефонными звонками Гороховой?

– Самого€ телефона, как ты понимаешь, мы не нашли. Но распечатку по ее номеру для нас сделали. Получается, что чаще всего она звонила Северцеву, и только несколько раз – человеку по фамилии Туманов.

– Туманов? Иван Туманов – это скульптор, приятель Гороховой, – сказала Лиза. – Глаша, найди его, поговори с ним.

– Да я могу поговорить и со всеми остальными из ее компании. Тем более что история-то вокруг нее вырисовывается какая-то очень уж странная. Сначала ее находят в подвале привязанной к стулу, из чего явствует, что ее жестоко пытали. Позже в ее квартире обнаруживают труп Северцева и еще одного человека...

* * *

Раздался звонок, и Сергей схватил телефон.

– Слушаю, Аркаша! Мм... Автомобиль «Ока», да, Желткова... Понятно.

Он какое-то время внимательно слушал собеседника, после чего поблагодарил его и отключил телефон. Вид у него при этом был озабоченный.

– Виктория Желткова погибла приблизительно в пять часов утра. Значит, покутив в ресторане в компании Шторина, Юдина и Гороховой, она, проснувшись очень рано, покинула гостиницу, оплатив предварительно снятый ею номер, после чего села в принадлежащую ей машину и направилась в сторону железнодорожного вокзала. Причем среди ее вещей был билет на поезд Саратов – Адлер, который отправлялся в десять часов тридцать четыре минуты – не очень-то рано.

– Кто обнаружил машину?

– Один старик, Кошелев, он выгуливал собаку.

– А паспорт при ней был? – спросила Лиза.

– Нет, только права.

– А деньги?

– И денег тоже не было.

– Вы понимаете, о чем это говорит?

– Конечно, – сказал Денис. – Что прежде чем приехала полиция, машину почистили. Вот только непонятно: зачем было забирать паспорт и в то же самое время оставлять права? Логики не вижу.

– В крови Желтковой обнаружен алкоголь, но совсем немного... – продолжил Сергей.

– Знаете, мне кажется, я понимаю, почему она так рано выехала из гостинцы. Подумала, что в столь ранний час улицы пустые, полиции нет, и она, еще не совсем протрезвев, сможет добраться до вокзала и ее не задержат.

– Интересно, купила ли Любовь Горохова билет на этот же поезд? – рассуждала Лиза. – Хотя вряд ли. Если бы они собирались в Адлер вместе, то что тогда помешало Гороховой сесть в машину Желтковой? Я уже ничего не понимаю...

– Да, вот еще что... Хотя, может, это и не имеет никакого отношения к нашему делу, но все-таки. Желткова на самом деле собиралась на море, все ее вещи свидетельствовали об этом. Однако в ее дорожной сумке среди обычных женских мелочей, в кармашке, был обнаружен пузырек с маслом для швейных машин.

15

Сбежать просто так, оставив Юдина, который, возможно, является предателем и теперь только делает вид, что он жертва, было бы глупо.

К этому выводу Николай Шторин пришел сразу же, как только вошел в здание вокзала и огляделся. Полно народу. И куда только все едут, стремятся? Не сидится им на одном месте. И в кассах тоже очереди.

А он вот возьмет и никуда не поедет. Тем более что и ехать-то особо некуда. Нет, он может, конечно, попросить Маринку устроить его на своей даче, да только она баба умная и рисковать не станет. Уж слишком она держится за своего мужа.

Николай подошел к стеклянной витрине кафе, расположенного при входе в вокзал, увидел аппетитно разложенную на тарелках снедь. Котлеты, шашлык, жареная рыба, пирожки. Первым желанием было купить что-нибудь и перекусить, сев за столик, но тут его взгляд упал на приклеенное скотчем прямо на стекло витрины нацарапанное красным фломастером объявление: «Сдается квартира. Обращаться к буфетчице».

Буфетчица, молодая, кровь с молоком, бабенка с претензией на ухоженность (аккуратно выщипанные брови, кроваво-красный маникюр), в ответ на его вопрос, актуально ли еще объявление, сказала, что может показать квартиру хоть сейчас. Это ее тетка сдает, в двух шагах от вокзала, рядом с депо. Через пару минут ее уже подменила девочка-подросток, видимо, дочка, от скуки ошивавшаяся на вокзале и глазевшая на пассажиров.

Через некоторое время они входили в прохладный, пропитанный запахом мочи подъезд старого двухэтажного желтого дома, протянувшегося вдоль железнодорожного полотна, поднялись на второй этаж, женщина достала ключи и отперла дверь. К счастью, в квартире уже не было этого тошнотворного запаха, наоборот, воздух был свежим и царила тишина. Женщина показала Николаю большую кухню с холодильником, где он имел право хранить продукты, ванную комнату с чистым унитазом и слегка тронутой ржавчиной ванной и, наконец, просторную комнату с диваном и узкой кроватью, застеленной клетчатым пледом. В ней имелся телевизор, висели на окнах оранжевые занавески, стоял письменный стол с настольной лампой, был и старый шифоньер с зеркальной центральной створкой.

– Тысяча рублей в сутки, дешевле не найдете, – сказала буфетчица. – Нравится?

– Да. Вполне. И цена устраивает.

– Сколько дней собираетесь здесь жить?

– Пока неделю, а там видно будет.

– Тогда деньги вперед. Семь тысяч.

Шторин отсчитал ей деньги и, когда она ушла, заперся и улегся на диван, уставившись в потолок. Старая, кое-где треснувшая люстра в виде трех прозрачных тюльпанов была подвешена к центру узорчатого гипсового круга, украшавшего потолок. Шторин принялся считать детали орнамента этого дизайнерского шедевра.

Итак. Желткова погибла. Ее (предположительно) подружка – рыжая пьянчужка – померла, не выдержав его напора.

Он вновь и вновь возвращался к событиям того вечера, когда встретился с ней в ресторане гостиницы «Милан». Вот уж точно их свела судьба. Иначе как можно объяснить, что он так хотел ее увидеть – и увидел! Словно она сама шла к нему в руки...

А эта история с мужиком, собиравшимся сесть в свою «десятку»? Спрашивается, отчего он так долго возился? Кажется, он разговаривал с кем-то по телефону, когда Шторин, выйдя из такси и подождав, пока оно отъедет, оглушил его сокрушительным ударом по голове. И, странное дело, эта дамочка даже не пискнула, увидев это. Это как же надо было набраться, чтобы не реагировать на происходящее! Или, может, она не поняла, что именно произошло? Возможно, она как раз в этот момент отвлеклась на что-то. Может, отвернулась или нагнулась, чтобы поправить что-то там у себя в одежде. Она так покорно села в машину, словно ей было все равно, куда ее везут. И вообще она была такая странная...

И в машине сидела тихо, как мышка. И когда он вытащил ее из машины, не сопротивлялась, не спрашивала, куда он ее ведет за руку. Почему она так себя вела?

* * *

И этот подвал. Откуда там было взяться стулу? Миниатюрный светодиодный фонарик, который Шторин всегда носил с собой в кармане, мощным ярким лучом мазнул по стулу и остановился на нем, словно давая ему возможность разглядеть этот предмет мебели более внимательно. Убедившись в том, что стул еще крепкий, он усадил на него свою жертву. Глаза этой рыжей (точно, ее звали Люба!) блеснули странным блеском, и вдруг он услышал:

– Ты что, тоже будешь меня привязывать?

И голос у нее был такой, что от него дрожь пошла по всему его телу.

Вот почему она об этом спросила? Зачем она сделала это? Словно сама спровоцировала его на дальнейшие действия! Не скажи она это, он и не стал бы метаться по подвалу в поисках веревки. А ведь у него и в мыслях не было сажать ее на стул и привязывать! Да и подвал этот он выбрал для разговора с этой дамочкой исключительно по одной причине: как-то раз, зимой, вечером, когда он проходил мимо этого многоквартирного дома, у него прихватило живот, и он, не помня себя, забежал в подъезд, увидел ведущую в подвал дверь, толкнул ее, и она оказалась, на его счастье, не запертой! Знал бы он, какие обстоятельства заставят его еще раз спуститься сюда...

Он мог бы, в сущности, сразу же после ресторана отвезти Любу домой, спросил бы, где она живет, и все. И вопросы свои относительно того, не знает ли она, где деньги, задавал бы ей у нее дома. Но, во-первых, она могла жить не одна, и тогда его план сорвался бы. Во-вторых, таксист (в случае если бы все пошло сикось-накось и он ударил бы ее, к примеру, а она наутро накатала бы заявление в полицию) дал бы свидетельские показания, а это тоже не входило в его планы. Оставалось одно – побеседовать с ней по душам в каком-нибудь тихом и страшном для девушки месте, и лучше этого подвала ничего просто не придумалось. Поэтому-то он и попросил таксиста остановиться в самом центре города, чтобы оттуда каким-нибудь образом добраться до Аткарской. И тот мужик рядом с «десяткой» на тихой темной улице спровоцировал его на дальнейшие действия. Шторин и раньше угонял машины, причем каждый раз испытывая от этого непередаваемый кайф. Но раньше было проще, он проворачивал подобное дельце чисто механически, дерзко... Сейчас же, когда машины были до зубов вооружены разными непостижимыми для ума Шторина системами сигнализации, он и думать забыл об этом. И вдруг – этот мужик... Он как будто нарочно, вместо того чтобы быстро открыть машину и сесть, принялся болтать с кем-то по телефону... Идиот! Сам подставил свою башку!

* * *

...В подвале, в самом углу, он увидел что-то наподобие лежбища из картонок и тряпья, а рядом – коробку со всяческим хламом, среди которого был и моток веревки. Вот тебе, Коля, и веревка, девушка просит, чтобы ее привязали!

Он тогда не придал значения ее словам, а ведь она так и сказала: «Ты что, тоже будешь меня привязывать?» Словно ее уже кто-то привязывал к стулу веревкой. Интересно, и как часто она развлекалась таким вот извращенным образом?

И ведь не убежала, не закричала, похоже, ждала какого-то продолжения, предугаданного продолжения, будто сама хотела, чтобы ее казнили. И тем самым она еще больше разозлила Шторина, который вдруг увидел в этой Любе не просто похотливую, склонную к мазохизму бабенку, а именно подельницу Желтковой, соучастницу преступления, которая оставила их с Юдиным без штанов!!! Которая свела на нет все их усилия, посмеялась в душе над их мечтами, покуражилась над всеми их страхами...

Он очень хорошо запомнил, как ударил ее в первый раз по лицу. С размаху, чтобы сразу привести в чувство, чтобы она и думать забыла о том, что он привел ее в подвал якобы для сексуальных утех. И в тот момент, когда она вытаращила на него глаза, в которых он увидел недоумение и страх, он понял, что добился того, чего хотел.

– Сука, куда деньги дела?

Ну, и дальше – по сценарию. Давясь кровью и отплевываясь, она мычала что-то о том, что не понимает, чего он от нее хочет. Какие деньги? Да у нее сроду не было никаких денег! В Париж? Ну да, она в самом деле была там, она выиграла конкурс...

Шторина трясло, мышцы сводило судорогой. Он, распаляясь, нарочно, в своей злобе и обиде, находил особое удовольствие и удовлетворение в том, что бил ее, унижал, говорил все грязные слова, какие только знал. Сейчас-то он понимал, что сделал из нее, что называется, боксерскую грушу, «девочку» для битья. Что, сам того не осознавая, выместил на ней всю свою боль, раздражение, злость.

Они с Юдиным так тщательно готовились к операции, выслеживали перевозчика, ночами не спали, сидя в засаде возле его дома! Искали в Интернете, кто бы мог им продать форму полицейского, нашли человека, полумертвого от пьянок алкаша, который пришел на встречу с продавцом и выкупил два комплекта. И так все гладко получалось, так вовремя, четко! Перевозчик, прибыв из Москвы, вышел из аэропорта, сел в свою заранее оставленную на стоянке машину и, минута в минуту, как они и ожидали, ничего не подозревая, поехал в сторону Соколовой горы, где как раз в кустах и притаились готовые к нападению, вооруженные электрошокером и огромной дерзостью «работники дорожно-постовой службы».

Неуверенный взмах жезлом, и законопослушный «перевозчик» остановился, по просьбе Юдина вышел из машины, и Шторин тотчас парализовал его электрошокером. Все остальное происходило как оживший фрагмент самой смелой их фантазии: похищение из багажника сумки с огромными деньжищами! Причем Юдин, перед тем как схватить сумку, открыл ее (оба были в перчатках, как того требовало дело), и они увидели уложенные ровными рядами лиловые сказочные пачки евро.

Переодевшись в кустах и зарыв форму, использовав припасенную для этого саперную лопатку, они пересекли примыкавшие к аэропорту густые посадки сирени, спустились, прошагав примерно два километра, к старой школе, вышли к остановке, сели в трамвай и спокойно, молча, даже не переглядываясь, доехали до дома, где снимал квартиру Шторин. Его квартиру они выбрали конечным пунктом операции исключительно из удобства ее расположения и близости к транспортной артерии.

Николай запер дверь на два хлипких английских замка, и только после этого приятели, спрятав сумку в шкаф, достали из холодильника водку и выпили по стакану.

Это было небывалое счастье. Шторин чувствовал, что у него горят уши. Сильно горят. И руки дрожат.

– Это... Никто ведь не знает? – Шторин хорошо запомнил, что спросил об этом у Юдина. Его ни на одну минуту не покидала мысль, что он поделился их тайной со своей бабой, Желтковой.

– Не, никто, – ответил, не моргнув глазом, Виталий.

– А то смотри, узнают...

– Говорю же – никто не знает.

К своему стыду, именно Шторин предложил Юдину «погулять как белые люди» в ресторане. И ресторан-то выбрали – «Милан»! Красивое название, красивый ресторан, они уже бывали там с Юдиным, пропивая деньги одной любвеобильной и глупой, как пробка, тетки. Разводить на бабки одиноких богатых женщин стало для Виталия в последнее время прибыльным делом.

Что было потом? Договорились, что пить-гулять они будут с бабами. Юдин – со своей Викой, Шторин – как получится. Интересно, если Юдин заранее договорился с Викой, могла та организовать вторую телку – Любу? Конечно, могла! И сама подготовиться как следует успела бы. Для этого нужно-то было всего час-два. Приехать в гостиницу, снять номер... Так. А откуда она могла знать, где именно они потом заночуют? Значит, дурак Юдин мог попросить ее зарезервировать для них большой номер люкс с прицелом – провести там ночь. Или же сам в гостиницу позвонил, зарезервировал все, рассказал Вике, где именно они будут, все четверо (не по отдельности, понятное дело, ведь они были с сумкой, и деньги еще не были поделены, пока не разделят денежки, куда же они друг без друга!)...

Мысли Шторина путались. Спрашивается, почему они не поделили деньги и таскались вдвоем с сумкой?! Кто-то из них сказал, что нужно купить еще одну сумку? Кто? К тому же, чтобы купить еще одну сумку, надо было кому-то отправиться на рынок или в магазин, но каждый боялся доверить сумку с деньгами другому. Идиоты! А почему сразу не купили новую сумку – из суеверия! Мол, если бы купили, то операция сорвалась бы.

Вот и приехали – ну точно идиоты – в гостиницу (предварительно взяв из сумки тысячу евро и успев превратить их в рубли в первом же обменнике), после чего Юдин оплатил номер люкс, где они оставили деньги, и спустились втроем – Шторин, Юдин и Вика – в ресторан.

Время от времени мужчины поднимались в номер, чтобы проверить, все ли на месте. И это просто удивительно, что поздно ночью, когда они уже вчетвером вернулись в номер, все деньги были в целости и сохранности.

* * *

Чем тщательнее он вспоминал подробности того дня, вечера и ночи, тем больше убеждался в том, что Юдин его обманул. Вместе с Желтковой. Может, Вика должна была отвезти сумку с деньгами в Адлер и там дождаться Юдина. А может, она провернула это вместе с Любкой... Или сама, в одиночку? Или Юдин, спрятав деньги, отправил зачем-то Вику на вокзал рано утром, да еще предварительно подрезал тормозные шланги в ее машине, чтобы она разбилась, пожелав избавиться от нее, как от свидетеля?

Что только не лезет в голову...

Чтобы не мучить себя напрасными подозрениями, Николай решил установить слежку за Юдиным. А для этого нужны были деньги. Аркадий! Он их ему даст. Он всегда одалживает.

* * *

Николай встал, побрился, привел себя в порядок, вышел из дома и, поймав на последние деньги такси, отправился к брату в клинику.

16

Выяснив у Долгопятова номер телефона Сергея Лерова, Глаша позвонила ему и договорилась о встрече в кафе «Волна», в самом центре города.

Был солнечный погожий денек, проспект Кирова напоминал своей цветовой праздничной гаммой превращенную в городской веселый пейзаж палитру пьяненького, но явно талантливого художника.

Под полотняным тентом кафе были расставлены столики, в этот утренний час они были практически пустыми, если не считать двух манерно попивавших ледяное пиво состоятельных друзей-алкоголиков. Нетрудно было догадаться, как эти двое, в светлых, хотя и помятых костюмах, провели ночь.

Глаша заказала кофе с молоком. Настроение ее в последние дни, да и месяцы, было прекрасным (не считая, конечно, ее отношения к предметам расследования), и это чувство наполненности жизни, ее любви к мужу и даже к его детям, делало ее по-настоящему счастливой.

* * *

Пока она ждала прихода специалиста по Пушкину, ей позвонила Лиза. Голос у нее был взволнованный:

– Глаша, я все выяснила. Этого человека, ну, второго трупа в квартире Гороховой, зовут Мещерский Вадим Борисович. Он москвич, приехал к нам всего три дня тому назад и остановился в гостинице при бизнес-центре «Биоплан», что на Чернышевской...

– «Биоплан»? Это же как раз тот самый бизнес-центр, которым руководит, точнее руководил, Северцев!

– Вот именно! Они – друзья, понимаешь? Со студенческой скамьи, вместе оканчивали наш филфак!

– Лиза, я понимаю: ты ведешь расследование и в какой-то степени возбуждена, это нормально. Но у тебя очень уж странный голос, ты, похоже, вот-вот расплачешься!

– Глаша, мне кажется, что Гурьев мне изменяет!

– Ты что, с ума сошла?

– Нет! Понимаешь, как только я узнала о том, что Мещерский приехал к нам из Москвы... Хотя, нет, не с этого надо начинать. Просто в последнее время отношения наши разладились. Я тебе рассказывала. Мало того что у него звездная болезнь и он считает себя пупом вселенной, так теперь еще он решил, что может позволить себе другую женщину! Или даже – женщин!

– Лиза, успокойся! Что случилось?

– Да просто я нарочно сказала ему, что сегодня уезжаю в Москву, – всхлипнула она в трубку, – ну, насчет этого Мещерского, и домой не заеду, поеду в аэропорт прямо из офиса, в три часа. И что ты думаешь? Как только он об этом узнал, так сразу же сорвался и поехал куда-то за город!

– А ты откуда об этом узнала?

– Я вернулась домой, чтобы проверить, нет ли между Гурьевым и нашей няней чего-нибудь...

– Лиза, да что ты такое говоришь?!

– Оказалось, что нет, они никак не использовали мой отъезд. Няня сказала мне, что, как только я сообщила ему о своем отъезде, он тотчас же начал собираться. Был очень нервным, даже злым. Начал собирать сумку, уложил туда теплые вещи, а потом стал бросать туда консервы! Консервы, Глаша!

– И что?

– Да то, что он вел себя в точности так, как если бы мы собирались на дачу! Правда, она еще не совсем готова... И вообще, думаю, мы ее продадим, мы же хотели купить дом. Но это неважно! У него есть и еще одна дача, она досталась ему в качестве гонорара за выигранное дело, один человек переписал ее на него. Небольшой уютный домик в лесу. Думаю, он поехал туда с любовницей... Зато я теперь точно знаю, что она – не наша няня.

– Лиза, прошу тебя, успокойся. Ты сейчас где?

– Еду по Казачьей, у меня здесь дела, надо кое-что купить, а потом поеду на эту дачу, это где-то неподалеку от Бобровки.

– Прошу тебя, успокойся, ты же за рулем!

– Застану Гурьева с бабой – пристрелю обоих!!!

– Лиза!

– Да, вот еще что, пока не забыла! Разговаривала я с Сергеем. Значит, так: Люба Горохова билет в Адлер не покупала, это точно. Значит, она не собиралась ехать с Желтковой. Что еще-то... Ах, вот. В квартире, которую снимал Николай Шторин и где он был временно зарегистрирован (хозяйке показали фоторобот, и она узнала в портрете своего жильца, Шторина!), сохранились отпечатки его пальцев, хотя сам-то он сбежал, это ясно... Сейчас где-то скрывается. И эти его отпечатки совпадают со следами в угнанной «десятке» и, что самое важное, с отпечатками пальцев на стуле, к которому была привязана Горохова. Дальше. Наш Денис сегодня снова был в гостинице «Милан», разговаривал с горничной. Она в подробностях рассказала ему о визите Шторина и Юдина. Знаешь, что-то подсказывает мне: Желткова не просто так сняла в гостинице номер в то время, как там находились эти приятели – Шторин и Юдин. Помнишь масло для швейных машин?

– Ну?

– Я отправила в тот номер своего знакомого эксперта, ты ее знаешь, Нору, но что-то мне и безо всякой экспертизы подсказывает, что этим маслом Виктория Желткова смазывала петли окон, чтобы они не скрипели. То есть ей нужно было, чтобы в комнате, где она находилась и собиралась открывать окна, было очень тихо. А это о чем говорит?

– Что эта тишина важна ей была именно ночью. Потому что она как раз ночью и собиралась открывать там окна.

– Вот-вот! Она наверняка что-то хотела выбросить из окна, для этого и номер сняла.

– Лиза... Послушай... Может, я скажу сейчас полную чушь, но... Эти деньги, миллион евро... Украденные у тайлеровского «перевозчика» деньги... Может, они как-то связаны с этими людьми – Шториным и Юдиным? У нас же есть фоторобот Шторина, надо бы показать его «перевозчику».

– Да, конечно, я сделаю это. Но только после того, как увижу Гурьева. А увижу я его, как мне думается, минут через сорок... Все, Глаша, не поминай меня лихом!

И Лиза отключила телефон.

* * *

Через несколько минут на террасе кафе по-явился невысокий краснощекий человек в несвежем коричневом костюме и белой рубашке. Он остановился, оглядываясь по сторонам. Глафира сразу поняла, что это Леров. Неопределенного возраста, с блуждающей по лицу улыбке, с грязноватыми волосами, сутулый. Литератор, музыкант, большой специалист по Пушкину.

– Господин Леров? – тихо, чтобы не привлекать к себе внимания, позвала его Глафира.

– Да-да, это я! – тотчас отозвался он и быстро направился к ее столику. – Рад познакомиться.

Он присел напротив нее, склонив голову набок.

– У вас очень редкое и красивое имя – Глафира, – сказал он, самым бесстыдным образом разглядывая Глашу. – Вы сказали, что у вас ко мне есть дело?

– Как вы думаете, какое?

– Очень надеюсь, что вы попросите меня написать какую-нибудь статью о ком-нибудь, возможно, это будет предисловие к книге. Или же вас интересует литературный перевод с французского. Не угадал?

Она отрицательно качнула головой.

– Ну не собираетесь же вы купить у меня мои последние исследования творчества Пушкина? – Он издал ироничный смешок.

– Послушайте, Леров, – вдруг разозлилась Глафира, увидев в какой-то момент в этом человечке представителя противоположного пола, к которому принадлежал и подлый изменщик Гурьев! – Хватит кривляться!

– Что-о?!

– Люба Горохова убита, вы что-нибудь слышали об этом?

Леров, для которого эта новость, по всей видимости, явилась по-настоящему ошеломляющей, изменился в лице.

– Как это?! Что вы такое говорите?! Я буквально вчера... Вернее, позавчера был у нее в гостях! Она была жива и здорова!

– Вот и расскажите поподробнее об этом вечере.

– А что рассказывать-то? Мне позвонили и сказали, что мы собираемся у Любы...

– Кто позвонил?

– Да разве я сейчас вспомню? Кто-то из наших! Ну, я и приехал. Там были Семенов, Сурков, Ваня... Люба проставлялась. Вернулась из Парижа, такая счастливая, ну, и решила нас угостить, рассказать, как все было. Вы бы видели, какая там была закуска, выпивка! Все по-царски богатое, роскошное... Давно так хорошо не отдыхали.

– Северцев был?

– Нет, его не было. Я еще удивился. Вернее, мы все удивились! Но в то же самое время мы понимали, что стол накрыт на его, Володины, деньги, впрочем, как и всегда.

– Люба никак не прокомментировала его отсутствие?

– Нет, что вы?! Да если бы она и захотела что-то сказать по этому поводу, то все равно никогда не сделала бы этого. Ей казалось, что мы ничего не видим, не понимаем, хотя их роман с Володей развивался на наших глазах, и те деньги, которые он вкладывал в нее, не могли не свидетельствовать о том, что и он влюблен в нее и средств он для нее никогда не пожалеет! Но кто ее убил? Как?

– Скажите, Леров, а с чего вы взяли, что у Любы с Северцевым роман? Только лишь из-за денег, которые он на нее тратил?

– Послушайте...

– Глафира.

– Вот-вот, Глафира, мы же с вами взрослые люди! Посудите сами. Он постоянно организовывал ей, вернее, в честь нее, литературные вечера, издавал ее книги... Да вы поговорите с Володей сами!

– Послушайте, Леров, вы что, на самом деле ничего не знаете и ничего не слышали о смерти вашего друга-мецената Владимира Северцева?

Леров вскинул брови, плечи его поднялись, да так и не опустились – он осмысливал услышанное.

– У вас, кажется, телефон имеется. Я же с вами каким-то образом связалась!

– Понимаете... Честно говоря, весь вчерашний день мы все провели в гостях у одного человека, на дне рождения... И, сами понимаете... Что, и Володю тоже убили? Их, что, вместе убили?!

– Вместе с кем?

– Ну как – с кем? С Любой, конечно!

– Вы были знакомы с человеком по фамилии Мещерский?

– С Вадимом? Да, конечно! Это закадычный друг Володи. Он недавно только прилетел из Москвы... Хороший мужик, талантливый поэт. Это он пообещал напечатать в поэтическом альманахе стихи Любы. Он и сам был без ума от ее стихов. А при чем здесь Мещерский?

– Давайте так. Сначала я задам вам несколько вопросов. Скажите, Леров, когда вы в последний раз видели Любу?

– Позавчера вечером, когда мы все были у нее в гостях, я уже сказал.

– А Северцева когда в последний раз видели?

– В тот же вечер!

– Но вы же сказали, что его не было тогда у Любы, что он не сидел с вами!

– Да, это так. Он заехал, когда мы сидели за столом, сказал, что мы крепко обидели одного человека... Что он всех нас пригласил к себе домой, накрыл стол, постарался, а мы проигнорировали его приглашение. Что настоящие друзья так не поступают.

– И кого же вы обидели?

– Оказывается, в тот день был день рождения у нашего поэта, Саши Горевого. Знаете, тоже замечательный парень. Добрая душа.

– И что было потом?

– Да мы толком и опомниться не успели... Все произошло очень быстро. Володя сказал, что там, на улице, возле дома Любы, стоит такси, и он уже назвал водителю адрес Саши. Люба сказала, что ей тоже стыдно – она забыла, когда у Саши день рождения. Но она уже сильно пьяна, да и чувствует себя неважно. Ну, мы поблагодарили ее за прекрасный вечер... И все! Мы уехали!

– Вы все уехали?

– Сейчас скажу, – Леров принялся загибать пальцы. – Значит, так. Я, Сурков, Ванечка Туманов и Семенов.

– А Северцев?

– Он сказал, что уже поздравил Сашу, а через месяц выйдет сигнальный экземпляр его нового сборника. А это, знаете ли, самый дорогой подарок, какой только можно сделать поэту, да еще и в наше непростое время!

– Значит, Люба осталась дома – и Северцев тоже?

– Нет-нет! Я сам лично видел, как Северцев вышел к шоссе. Думаю, он ловил такси. Возможно, он собирался к себе в офис, вернее, в гостиницу, знаете, у него есть гостиница для командированных – ему повезло. Он приватизировал ее еще в далекие перестроечные времена... Мы решили, что он поехал за Мещерским, которого и поселил в этой гостинице, мы даже предположили, что он приедет вместе с ним к Саше Горевому...

– А Люба оставалась дома одна?

– Ну да...

– Скажите, а она могла после того, как вы все уехали, выйти из дома и отправиться куда-то, скажем, продолжить свой личный праздник где-нибудь в другом месте? В каком-нибудь ресторане, к примеру?

– Да, конечно, могла! Вы просто не знаете Любу! Она очень легкая на подъем... Минуту назад говорит, что никуда не поедет, что ей нездоровится, а через полчаса уже прыгает, как козочка, читает свои стихи, словно у нее открылось второе дыхание.

– В каком ресторане она любила бывать?

– Ей нравился ресторан «Милан». Думаю, это оттого, что ее приучил, если так можно выразиться, к нему Северцев. Знаю, что они иногда там вместе бывали, их там обоих хорошо знали. Но почему вы спрашиваете об этом? Ее что, убили в ресторане?!

– Нет-нет. Просто есть свидетели, утверждающие, что Люба поздно вечером пришла именно в этот ресторан, чтобы встретиться с Северцевым.

– Да. Это нормально! Она могла после нашего ухода вызвать такси и отправиться в ресторан. А может, это Северцев ей позвонил и сказал, чтобы она пришла туда. Думаю, так оно и было, и, скорее всего, они все трое и встретились там – Люба, Володя и Вадим!

– Но почему же они тогда не продолжили свой праздник у Любы в квартире?

– Может, и продолжили, потом поехали туда. Но, скорее всего, все-таки Северцев позвонил Любе и сказал, что будет ждать ее там. Знаете, Люба... Уф, даже и не знаю, как сказать... Словом, она не из тех женщин, которые заботятся о том, чтобы вовремя опустошить пепельницы или поменять грязные тарелки на чистые. Обычно к концу застолья ее стол напоминает поле боя... А Северцев – большой эстет и чистюля. Думаю, ему было бы просто неудобно перед своим другом – приводить его к Любе домой, чтобы допивать-доедать. Вы понимаете, о чем я? Володя – богатый человек, он может... вернее, уже – мог (Леров быстро перекрестился), позволить себе шикарный ресторан. В любое время суток. Мы-то его знаем.

– Хорошо. Вот вы приехали к Саше Горевому. И что дальше?

– Он встретил нас со слезами на глазах, сказал, что уже и не ожидал, что мы о нем вспомним... Ну, мы, понятное дело, не признались в том, что это Володя нам напомнил о его юбилее и поймал такси. Между прочим, мы же только недавно разошлись. У Саши было столько выпивки, столько всего!

– Он что, такой богатый, ваш поэт?

– Его жена держит несколько аптек. Правда, у них отношения не очень-то... Но иногда нам перепадает с ее барского плеча. Не скажу, что она нас, литераторов, презирает, но – недолюбливает. Но мне, честно говоря, все это по... Извините.

Глафира заметила, что он все еще продолжает думать о Любе в настоящем времени. И говорит о ней как о живой.

– Больше вы не видели ни Любу, ни Северцева?

– Нет! Спросите хоть у Саши, хоть у кого из наших! Так кто ее убил-то? Знаете, мне как будто бы дурной сон снится... Думаете, это Володя ее убил?! Никому не верьте! Хотя, конечно, он женат, и его жена – стерва редкая... Но, насколько я понял, они, хоть и проживали в одной квартире, не мешали друг другу жить. Володя содержал ее, а та имела постоянного любовника. Поговаривали даже, что он не русский, чеченец, что ли... Володя сам как-то сказал, что видел его – молодой, красивый, возит ее на черном «Мерседесе».

– Фамилия Шторин вам ни о чем не говорит? – Глафира показала ему фоторобот Шторина.

– Нет-нет, никогда не слышал и не видел. А это кто? – Леров пристально вглядывался в рисунок.

– Возможно, это он убил вашу подругу. Но перед тем как убить, он ее пытал, понимаете! Он пытался чего-то от нее добиться!

– Интересно, чего? Ее изнасиловали?

– В том-то и дело, что нет. Больше того, скажу я вам: она никогда не была любовницей Северцева! У нее не было любовников! – И тут Глафира, не выдержав, тихо добавила: – Да она вообще была ангелом в вашей компании...

– Постойте... Я что-то ничего не понимаю! Вы сказали, что ее пытали?! Да это какая-то ошибка, нелепица! Ее пальцем тронешь – ей уже больно! Она была нежная очень... И какой смысл ее было пытать? Может, ее с кем-то спутали?

– Она могла обладать какой-то ценной информацией? Или же хранить чужую тайну?

– Как вы сказали? Чужую тайну? Вот здесь вы в самую точку попали! Она никогда не была болтушкой, никогда не сплетничала и знала, как мне думается, многое о тех, с кем общалась. Мы, ее друзья, полностью доверяли ей. Вот только не представляю, чтобы ей доверили нечто такое, представляющее интерес для кого-то, что ее стали пытать!

– Фамилия Желткова вам тоже незнакома?

– Нет! Уж поверьте, такую яркую фамилию я бы точно запомнил. Желткова... Надо же, как не повезло девушке с этой желтой фамилией... – пробормотал он.

* * *

Поговорив еще немного с Леровым, Глафира, записав с его слов номера телефонов и адреса интересовавших ее людей, поехала к Саше Горевому.

17

На кладбище к Кате Желтковой подошел незнакомый ей молодой мужчина в черном костюме. Она заметила его во время погребения – он стоял поодаль от могилы, и складывалось такое впечатление, будто он не хочет, чтобы его увидели.

Катя искала среди пришедших проводить Вику того парня, который был у нее дома и представился женихом сестры, Виталием, но так и не нашла. Видимо, он решил не искушать судьбу и забыть о своей невесте, не говоря уже о том, чтобы принять участие в судьбе Ларочки.

– Вы Катя Желткова? – спросил мужчина и кашлянул в кулак. От него пахло хорошим одеколоном. Хотя сейчас, на кладбище, этот запах казался неуместным, вульгарным.

– Да, а вы кто? – Ей так и хотелось спросить этого красавца-брюнета, уж не очередной ли он жених сестры или любовник, явившийся, чтобы вернуть себе очередное кольцо или вообще – деньги! Какая-то агрессия появилась в Катиной натуре после всех этих похоронных хлопот, после разговоров с родственниками, которые сейчас уже прямо в лицо выговаривали ей свое возмущение из-за того, что она все еще не удочерила Ларочку.

– Поговорить надо.

– Знаете, я спешу. Меня машина ждет. Мне надо домой.

– Хорошо, тогда поговорим по дороге. Я провожу вас...

Ей было неприятно, что именно в тот момент, когда ей захотелось остаться одной у могилы сестры, какой-то Викин любовник собирается пристать к ней со своим разговором. Да и о чем можно вообще с ним говорить, когда Вики уже нет?!

– Хорошо, пойдемте, – сердито ответила она и в последний раз поправила венки на могиле. – Вы кто и что вам от меня нужно?

– Меня зовут Виталий. Я, можно сказать, жених... Вернее, был женихом вашей сестры Виктории.

– Что-что?! – Катя даже остановилась, чтобы взглянуть в лицо этому прохвосту. – Мне вот даже интересно, и сколько же женихов с именем Виталий было у моей бедной сестры? Может, еще и фамилия ваша Юдин?

– Ну да... – Он ошарашенно посмотрел на нее. – А вы откуда знаете мою фамилию?!

Ей даже показалось, что он испугался.

– Да просто несколько дней тому назад у меня дома уже был один мужчина, который назвался точно так же, как и вы, – Виталием Юдиным.

* * *

И тут этот Виталий номер два как-то нехорошо улыбнулся и покачал головой, ухмыльнувшись:

– Вот гад, опередил меня... Значит, он успел застать вас еще в вашей квартире, да? У меня и адрес ваш есть, он был записан вот здесь, – и он достал из кармана листок с написанным на нем почерком Вики телефоном и адресом Кати. – Это страница из тетрадки вашей сестры, той, что она держала в салоне. Узнаете?

– Ну да, узнаю. И что же?

– Тот парень, назвавшийся Виталием, был такой высокий, крупный, с худыми ногами, да? Ну, у него еще скулы такие широкие и глаза тоже широко расставлены...

– Да, это он. И что? Кто же из вас настоящий Виталий? Кстати говоря, он плел мне что-то о деньгах, которые якобы оставались в машине Вики...

– Каких еще деньгах? – нахмурился «Виталий».

– Ну, о тех, которые он якобы дал для того, чтобы Вика готовилась к свадьбе, на кольца там... Он сказал, что у нее должно было быть что-то около ста тысяч рублей..

– Вот как? Странно... Что ж, он явно человек с фантазией.

– Послушайте, оставьте меня наконец в покое! Я не хочу знать ни о каких женихах своей сестры! Ее нет, и все остальное уже не имеет смысла. Может, у нее в машине и были какие-то деньги, но мне в полиции сказали, что денег там не было. Вам, мужикам, от нас только одно нужно, и все эти разговоры о свадьбе и подарках... Все это чушь собачья! Потому что, если бы вы или тот, другой Виталий, любили Вику по-настоящему, то знали бы, что у нее есть дочка и что она сейчас в детском доме. Может, я и удочерила бы Ларочку, да мне ее не отдадут – по той простой причине, что у меня нет денег, а вот другой дамочке, с деньгами, отдадут... Точно отдадут! Непонятно, откуда она вообще взялась?! Позвонила, попыталась со мной поговорить, нахалка! Мол, девочке с нами будет лучше! Да почем она знает?! Конечно, когда деньги есть, все проблемы решаются сами собой! Вы все смотрите на меня как на захватчицу Викиной квартиры... – вдруг не выдержала она, – ...и не понимаете, что я – ее единственная наследница, и ничего нет особенного в том, что ее квартира до-сталась мне!

– Да мне по фиг, кому досталась ее квартира, – от голоса мужчины повеяло холодом. – И дочка ее мне по фиг. Просто там, в ее машине, были важные документы. Мои документы. Поняла? Я дал их ей на хранение. А тот, другой, который застал тебя, видимо, когда ты жила еще у себя, пришел к тебе, назвавшись моим именем, чтобы выяснить, где они. Вот и вся история! И мне до лампочки, веришь ты мне или нет. И никаких денег в машине не было и быть не могло. Потому что, если бы потребовалось покупать кольца или что-то там к свадьбе, то я сам бы это купил или с ней вместе. И вообще забудь все. Живи себе спокойно... А вообще-то суки вы все, бабы, вот что я хочу сказать!

И он, сплюнув себе под ноги, быстрым шагом бросился от нее прочь.

18

На какое-то время – минуту или несколько секунд – она почувствовала, что выпала из реальности. Вот так, вероятно, люди и разбиваются в машинах. И это не киношное клише, когда показывают главного героя, находящегося в крайней степени нервного расстройства, да еще и за рулем... Мгновение – и машина летит куда-то в тартарары.

Представить себе такого любящего и надежного, как ей казалось, Гурьева на даче в объятиях другой женщины – да так вообще можно сойти с ума!

Но факт оставался фактом, и все, что она рассказала недавно Глафире, было чистой правдой! Гурьев собрался и отправился за город. И это сразу после того (она уже не верила в совпадения), как она сообщила ему, что летит в Москву. То есть что ее пару дней минимум не будет в городе, а потому его некому будет контролировать.

Он просто забыл, этот Гурьев, что у нее в Москве есть друзья, которые, как она надеялась, помогут ей с информацией о господине Мещерском, причем результаты должны появиться уже ближе к вечеру. Ее интересовало буквально все: его семейное положение, чем он занимается, круг общения, связь с литературными кругами, достаток, связи с провинциальными друзьями, в частности с Северцевым, и, наконец, один из самых важных вопросов: пересекались ли когда-либо жизненные пути Любови Гороховой и Мещерского.

* * *

Она отчаянно обгоняла машины, на дороге постоянно прибавляя скорость и понимая, что рискует не справиться с управлением и разбиться в пыль. И только мысль о дочери как-то сдерживала ее, придавала сил.

Она неслась к зеленому, пронизанному солнцем горизонту, успевая, как это ни странно, обращать внимание на зеркальные блюдца маленьких озер, дубовые, со свежей листвой, рощицы, бархатные пшеничные зеленые одеяла по обеим сторонам шоссе... Как если бы подсознательно сравнивала величественную невозмутимость и спокойствие природы со своим теперешним нервным состоянием и обступившими со всех сторон ее страхами.

* * *

Она окончательно пришла в себя уже в лесу, когда увидела – еще издали, возле забора, – машину мужа. Она не хотела, чтобы он увидел или услышал, как она подъезжает к этой избушке. Ей важно было застать его врасплох. Поэтому она заглушила мотор, вышла из машины и тихо, стараясь не производить никакого шума, двинулась к домику.

Убогий, страшненький, похожий на ведьмину избу домик. Дача! Слово-то какое! Избушка на курьих ножках. Нашел куда привозить любовницу! Интересно, и где это он ее подцепил, да еще и напрочь лишенную претензий?! Может, это какая-нибудь служанка, продавщица, библиотекарша? Но тогда что же такого он нашел в ней, чего нет в Лизе?

* * *

Она приблизилась к дому. Было тихо. Она открыла покосившуюся калитку, поднялась на шаткое крыльцо и открыла дверь. И, только уже находясь в темных сенях, пропахших сыростью, лесом и керосином, услышала голос своего мужа.

– ...тебе нужно есть, а то ты растеряешь последние силы. И не раскисай! Говорю же тебе – все устроится лучшим образом. Нет, гарантий здесь никаких не может быть...

* * *

Ба! Девушка «раскисла»! Расстроилась, что ее любовничек не сообщил жене о намерении развестись с ней? Или забеременела, милая? «Тебе нужно есть!» Ну надо же, какая забота! Вот не услышала бы своими ушами, ни за что бы не поверила, что ее Гурьев так заботится еще о ком-то, кроме жены и дочери.

Слезы вдруг полились обильным весенним дождем, а в горле образовалась опухоль, мешавшая ей дышать. Это была физическая реакция на измену мужа.

Не в силах больше слушать всю эту бредятину Гурьева по отношению к своей пассии и не желая так вот просто покидать поле брани, Лиза со всей своей решимостью вдруг распахнула тяжелую, словно отлитую из чугуна, а на самом деле просто невероятно толстую дубовую дверь и шагнула, зажмурившись, в чужой тайный мир теперь уже бывшего мужа.

* * *

– Лиза?! Ты?! – услышала она первое, что произнес Гурьев, увидевший ее. – Откуда?!

Лиза смотрела на устроившегося на маленькой тахте в глубине узкой кухни человека, больше похожего на скелет, чем на соблазнительную женщину, небритого, в несвежей клетчатой рубахе, и ничего уже не понимала.

На языке вертелся один-единственный вопрос: «Дима, ты что, гей?»

– Что вы здесь делаете? – строго, обретя голос, спросила она, медленно переводя взгляд с растерянного Гурьева на небритого незнакомца.

– Вероятно, я должен был тебе объяснить раньше... Пойдем, Лиза, выйдем, не станем смущать моего гостя... Как видишь, он и так отнюдь не блещет хорошим настроением...

* * *

Лиза позволила вывести себя из дома и, оказавшись на свежем воздухе, в окружении высоких елей и непрекращающегося щебета птиц, услышала то, чего меньше всего ожидала:

– Лиза, это же Миша Тайлер! Я его здесь прячу!

* * *

Лиза закрыла глаза. Вот это да! Значит, дело настолько опасно, что он спрятал Тайлера в лесу, на даче, а она, вместо того чтобы оценить его желание уберечь ее от «тайлеровского» дела, понапридумывала себе один бог знает что!

– Дима, я думала, что у тебя здесь любовница, – сказала она, вновь собираясь заплакать.

– Какая еще любовница! – уже не на шутку разозлился Гурьев.

Он был такой красивый в эту минуту, растрепанный, сверкавший синими глазами, такой немного чужой и родной одновременно. Ведь еще несколько минут тому назад она была готова расстаться с ним навсегда, готова была отдать его другой женщине, а сейчас вдруг в ней проснулись ее прежние нежные чувства, и она поняла, как же он, верный и преданный, нужен ей!

– Значит, это ты взялся найти этих «гаишников», укравших у него кучу денег?

– Ну да!

– А ты не хочешь, чтобы мы объединили наши усилия? И никто, ни одна душа, ну, кроме Глаши и Сергея, не узнает об этом?

– А что, у тебя есть информация?

– Может, и есть, а может, и нет... Словом, надо поговорить. Пойдем, прогуляемся по лесу...

– Ну, пойдем... – Дима обнял ее, они вышли со двора и двинулись вдоль лесной, посыпанной гравием дороги, в глубь леса.

– А куда вы спрятали «перевозчика»? – спросила Лиза. – Случайно не в соседней комнате?

– Нет, что ты!

– А почему Тайлер так плохо выглядит?

– Да он перепуган насмерть! Я его давно знаю, он вообще-то такой нетрусливый парень, я бы даже сказал, отчаянный!

– Отчаянный... – усмехнулась Лиза. – Между прочим, он свою жену постоянно терроризирует, может, даже и бьет! Не уважаю я таких.

– Да ладно тебе. Все мы, люди, разные. Но сейчас его, видно, так прижало, что он никак не найдет в себе силы не то чтобы решить как-то свои вопросы, он даже есть ничего не хочет! Или не может. Я уж не говорю о том, чтобы он хотя бы побрился. Удивительно, что он нашел в себе силы и более-менее вовремя обратился ко мне за помощью.

– И первое, что ты сделал, – привез его сюда?

– Да.

– У тебя есть что-нибудь по этому делу?

– Мои люди осмотрели местность рядом с аэропортом, как раз там, где, по словам перевозчика, его и остановили эти бандиты. Ну, и нашли там зарытую форму, лопату...

– Лопату?

– Да, маленькую такую лопатку, саперную. Они с ее помощью зарывали яму, куда прятали куртки дэпээсников.

– Дима, на ней должны были остаться отпечатки пальцев!

– Нет. Думаю, они были в перчатках, все-таки...

– Знаешь, я сейчас занимаюсь одним делом, на первый взгляд никак не связанным с тайлеровским. Убита молодая поэтесса, очень талантливая...

* * *

И Лиза рассказала Гурьеву об убийстве Гороховой и о предположении Глафиры, что эти два дела связаны и Шторин и Юдин могут быть как раз теми самыми гаишниками, укравшими у перевозчика миллион евро!

– Я понимаю, конечно, что предположение Глаши скорее интуитивное, но, с другой стороны, согласись: погибшая Виктория Желткова не просто же так снимала номер в той же гостинице, и для чего-то она смазывала петли окон машинным маслом? Думаю, что, пока упившиеся на радостях «гаишники» спали, Желткова могла украсть у них – предположительно – сумку с пачками евро, занести ее в свой номер и оттуда уже спокойно, не боясь, что ее кто-нибудь увидит-заметит, выбросить ее на улицу, чтобы потом забрать и с денежками отправиться на море, в Адлер!

– Вполне возможно. Но какую же тогда роль сыграла во всем этом Горохова?

– В том-то и дело, что никакую. И это – самое обидное. Понимаешь, если бы она была замешана в этой краже, то ее достаточно было бы просто напугать, и она все-все рассказала бы. К тому же если бы она была соучастницей преступления, то есть была бы заодно с Желтковой, то после такой кражи, понимая, что деньги немалые и за ними обеими начнут охотиться, она уж никак не появилась бы в том ресторане и уж точно не подозвала бы к себе Шторина!

– В самом деле, – согласился Гурьев. – Во всяком случае, эту пытку, которую ей устроил, как ты говоришь, Шторин, можно было объяснить исключительно тем, что она знала что-то очень важное... Если бы речь шла о какой-то сравнительно простой информации, к примеру, она была свидетельницей чего-то важного, опасного, криминального... А так больше похоже на то, что у нее элементарно пытались узнать, куда она дела деньги. Если Желткова погибла, деньги могла присвоить Горохова, тем более что никто не знает, находилась она в то утро в машине Желтковой или нет. Но думаю, что не находилась. Думаю, Желткова провернула все в одиночку. А Горохова, проснувшись утром и обнаружив, что она лежит в постели незнакомого мужчины, просто оделась и молча ушла. А спустя некоторое время отправилась в Париж, так?

– Ну конечно! – вдруг дошло до Лизы. – Она вернулась из Парижа, и, когда Шторин встретился с ней в ресторане, она наверняка, ни слухом ни духом не ведая ни о чем, похвалилась тем, что была в Париже. И Шторин подумал, что она поехала туда на украденные деньги, а теперь просто издевается над ним! Я уверена, что Люба не имеет отношения к этой краже. Но вокруг нее образовалось еще одно криминальное кольцо...

И Лиза рассказала мужу об убийстве Северцева и Мещерского.

– Они оба были отравлены атропином, который можно купить в любой аптеке. И трупы их мы нашли в квартире Гороховой.

– Думаешь, ее хотели подставить?

– Однозначно! Возможно, это сделал кто-нибудь из ее друзей-литераторов. Из зависти, понимаешь? Дима, сейчас, в наше время, литераторам приходится очень туго. Я попыталась собрать материал о местных поэтах и писателях и кое-что нарыла. Смотри: вот раньше, если ты, к примеру, – писатель или поэт, то, если ты талантлив, тебя печатают. Тебя, понимаешь? То есть издательство издает тебя за свои деньги, а тебе, автору, выдают гонорар. И гонорары были вполне приличные. Да и тиражи, как ты понимаешь, не в пример сегодняшним. Поэтов и писателей уважали, любили, государство предоставляло им дополнительные метры жилья, дачи в престижных местах, выдавало им стипендии, давало возможность отдыхать в домах творчества на Черном море, в Коктебеле, например, или в знаменитом Переделкине, в Подмосковье. К тому же тогда было довольно много литературных журналов, альманахов, а еще писателей и поэтов приглашали на творческие встречи в различные государственные учреждения, на заводы, фабрики, в колхозы-совхозы, и за это им платили денежки. А еще давали с собой какие-то продукты, подарки. Помимо этого...

– Лиза!

– Ты подожди... Они время от времени могли зарабатывать на рецензиях! Ты вот, к примеру, начинающий поэт, приходишь в Союз писателей и говоришь, что хотел бы узнать мнение профессионала о своем творчестве. Ты оставляешь свои рукописи и через некоторое время получаешь официальный ответ, рецензию маститого автора: мол, ты – талантливый, и тебя ждет большое будущее или, наоборот, мол, вам, молодой человек, надо бы обратить внимание на то-то и на то-то, а еще лучше приходите к нам в студию, поучитесь у ваших коллег...

– Это ты все к чему?

– Да к тому, что сейчас всего этого нет. Весь Литфонд разграблен, писатели и поэты никому не нужны, они нищенствуют, многие спиваются, если, конечно, не пишут на заказ детективы и прочее. И многие ищут возможность напечататься. Это называется «за свой счет». Но на самом деле они редко платят из своего кармана. Как правило, у них есть спонсоры. И вот таким спонсором был Северцев. Мало того что он был богатым, он еще и неплохо разбирался в литературе. И это он, как я понимаю, «открыл» Любу Горохову. Поддержал ее, помог издаться и вообще оказывал ей всяческую поддержку. Думаю, что он оказывал такие вот финансовые, я бы сказала, знаки внимания далеко не всем поэтам или писателям, и те, как вполне можно предположить, завидовали Любе и люто ненавидели удачливого богатого Северцева.

– Думаешь, кто-то из них плеснул в спиртное атропин?

– Мне звонил Сережа, атропин действительно был обнаружен в двух рюмках. И Северцева с его другом на самом деле кто-то отравил, но вот кто? Это вопрос! Как ты думаешь, Люба, находясь в ясном уме, сделала бы это? И когда? Ведь вся компания перебазировалась к Саше Горевому, уехал туда и Северцев.

– Это не факт!

– Пусть. Но Любы-то точно там не было. Она после того, как все ушли, поехала в ресторан «Милан», где у нее, между прочим, была назначена встреча с Северцевым!

– Но он на встречу не пришел, потому что был уже мертв. Что ж, остается предположить, что он, отправив на такси всю это компанию, позвонил Мещерскому и пригласил его в гости к Любе. Возможно, у него был ключ от ее квартиры!

– Легко. Она запросто могла ему дать ключ, просто как другу.

– Или любовнику?

– В том-то и дело, что они не были любовниками! Люба вообще до недавнего времени не жила половой жизнью. И невинность она потеряла совсем недавно...

– Может, тогда, ночью? Когда она ночевала в гостинице, со Шториным или с Юдиным?

– Свидетели утверждают, что она была со Шториным. Что ж, могу предположить, что именно в то время, когда – если следовать нашей версии – Желткова украла деньги из гостиничного номера, Горохова и потеряла свою невинность... – объяснила Лиза. – А что мешало Северцеву воспользоваться ее благосклонностью на правах мецената?

– Может, он гей?

– Ладно, Гурьев, подумаем над этим вопросом. А пока что я предлагаю тебе следующий план. У меня есть составленный барменом фоторобот Шторина. Думаю, его надо в самое ближайшее время показать «перевозчику».

19

Иногда он спрашивал себя: почему Аркадий так легко дает ему деньги? Ведь он почти никогда не интересуется, зачем они ему нужны, и ни разу еще не упрекнул его. Да и денег дает столько, сколько он попросит, или даже больше. Что это, любовь брата или что-то другое, о чем Шторину не хотелось думать?

Ему было удобно думать, что Аркадий испытывает чувство вины за то, что он так хорошо сумел устроиться в этой жизни. Нашел золотую жилу – акупунктуру и так поверил в нее, что заставил поверить и всех остальных, и все теперь просто жаждали, чтобы он воткнул в них длинные тонкие иглы.

У самого Шторина, за что бы он ни брался, как-то ничего не получалось. Много раз он пытался открыть свое дело, занимался разведением орхидей, кактусов, выращивал у себя во дворе, в Балашове, нутрий и кроликов, но никакого особого дохода все это ему не приносило. Ему хотелось больших денег, которые позволили бы ему переехать из скучного деревянного дома, пропахшего молоком и яблоками, в большой город, где бы он мог затеряться, жить в чистой уютной квартире, обедать в ресторанах, пить виски и курить дорогие сигареты, встречаться с красивыми женщинами. Но никакие кролики или нутрии ему этого дать не могли. Помнится даже, он пытался обогатиться продажей тюльпанов, которые сам вырастил в теплице и даже «выгнал» точно к Восьмому марта. Но и это позволило ему прожить всего лишь неделю в городе – деньги улетали, как пепел по ветру...

Однажды, будучи пьяным, на даче у одного своего приятеля, когда все перепились и крепко спали, Николай проснулся, когда еще не начало светать, чтобы отлить, вышел во двор и увидел, что машина одного из гостей, какого-то бизнесмена, не заперта. И внутри, на сиденье, лежит борсетка. Он и сам не понял, как так случилось, что он достал ее, открыл и, увидев деньги, много денег, забрал их, не оставив ни рубля.

Чувство, которое он испытал, зарыв их поблизости, в лесу, было поистине непередаваемым. Ему казалось тогда, что он всех перехитрил. Что он – самый умный. И, что самое удивительное, он не испытал при этом никаких угрызений совести, ни на йоту.

Понятное дело, утром был скандал. Этот бизнесмен мало того что болел с похмелья, так еще и чувствовал себя униженным, ограбленным, оскорбленным в своих самых лучших чувствах, ведь он никогда, по его словам, не был жадным и сам, лично, привез на дачу «два ящика бухла и закусь». И какой «сучий потрох» посягнул на его честно заработанное бабло?!

Хозяин, разволновавшийся так, что с перепуга и от отчаяния молниеносно напился, приказал, еле ворочая непослушным языком, всем гостям вывернуть карманы или признаться. Короче, праздник был испорчен наглухо. Зато Коля, моргая честными глазами, вместе со всеми недоумевал по поводу ночной кражи и несколько раз выворачивал собственные карманы и тряс ими, идиотски при этом хихикая.

Поскольку репутация у него была кристальная, ведь он до этого ни разу не был замечен в крысятничестве, на него так никогда и никто не подумал. И не заподозрил его.

Спустя несколько дней он вернулся в этот дачный поселок. Пробирался от станции густыми посадками и огородами. В сумерках его невозможно было заметить ни со стороны дач, ни со стороны станции. Светя себе фонариком, он разыскал место, где закопал пакет с деньгами, достал их, отряхнул от земли и хвои и спокойненько вернулся на станцию.

И дома, запершись в своей комнате и разложив на кровати добычу – новенькие голубенькие тысячные рублевые купюры и красненькие пятитысячные, нежно-фиолетовые пятисотенные евро, испытал редкостное наслаждение. Он был богат. У него – в целом – оказалось около ста тысяч рублей! Целое состояние!

И на этот раз он их уже не тратил. Опасался, что мать что-нибудь заподозрит. Он по-прежнему горбатился в своей теплице, выращивая помидоры, откармливал поросят и лишь в выходные позволял себе расслабиться в большом городе.

Аркадий к тому времени уже перебрался в город, женился на девушке с квартирой (ему и тут повезло!) и устроился в престижную частную клинику специалистом по акупунктуре.

Николай же, открывший в себе талант с легкостью втираться в пьяные компании на свадьбах или других торжествах (он уже знал практически все рестораны и кафе в городе, специализировавшиеся на подобных мероприятиях), чистил карманы и борсетки подвыпивших гостей, зарабатывая этим на безбедную жизнь.

Юдин же, друг детства, нашел себе тоже непыльную работу – альфонса. Все женщины, у которых он жил, с удовольствием содержали его. Когда же ему хотелось экстрима, он, щекоча себе нервы, околачивался возле валютных обменников, обдуривая доверчивых граждан и находя в этом свое особое удовольствие. Поскольку ему хватило ума делиться с местными ментами, то и проблем в его маленьком «бизнесе» практически не возникало.

* * *

Сколько раз они с Юдиным пытались придумать что-нибудь вместе, чтобы «сорвать банк», как любил повторять он эту фразу, и заработать разом на всю дальнейшую жизнь, пока наконец не придумали...

* * *

– У тебя проблемы? – спросил Аркадий, отсчитывая деньги и протягивая их Николаю.

– С чего это ты взял?

– Не знаю. У тебя вид какой-то встревоженный. Вот ты приходишь ко мне, вроде как обращаешься за помощью, и никогда, никогда еще не рассказал, как и чем живешь, брат. Может, тебе другая какая-то помощь нужна, не только деньги? Ты мне только скажи, у меня есть хорошие связи.

– Нет, Аркаша, все в порядке.

* * *

Они стояли на крыльце клиники, как и всегда, где их никто не мог услышать, и разговаривали вполголоса.

Неужели Аркадий почувствовал что-то?

Николай вдруг представил себе реакцию брата на его признание: знаешь, брат, а ведь я убил ни в чем не повинную женщину, поэтессу... Сначала пытал, а потом – убил.

* * *

Аркадий выразил бы свое отношение к этому одним лишь убийственным взглядом. Пригвоздил бы Николая, уничтожил бы его своим презрением и, конечно же, непониманием. Одно дело – если бы Николай признался ему в том, что он случайно сбил пешехода и теперь скрывается, боится правосудия. Но совсем другое – когда он признается в том, что он бандит, ограбил перевозчика, убил женщину... Аркадий тотчас вычеркнет его из своей жизни. Он такой – правильный, принципиальный. Возможно, он и сейчас догадывается о чем-то, но не решается спросить. Ну и пусть! Возможно, когда-нибудь случится такое, что он окажется в зале суда, как единственный родственник Николая, и тогда сам узнает всю правду о брате, но пока что...

* * *

Ему не хотелось даже думать об этом, так сразу становилось тяжело, невыносимо.

Он взял деньги, молча кивнул, вроде поблагодарил брата, и быстро покинул тихий двор клиники. Он знал, чувствовал, что Аркадий все еще стоит на крыльце, возможно, надеется, что Николай обернется, помашет ему рукой или вовсе вернется, скажет, что надо бы встретиться, поговорить, выпить, наконец... Хотя Аркадий почти не пьет.

Купив в ближайшем киоске газету с городскими объявлениями, он нашел то, что ему нужно, и позвонил.

Он сидел в сквере, в прохладной тени вековых дубов, прижав телефонный аппарат к самому уху, и чувствовал, как по вискам его струится пот... Прямо перед ним раскинулась клумба с анютиными глазками. По аллеям сквера мамаши катили коляски с младенцами, маленькие дети бегали, оглашая все вокруг счастливым детским смехом...

– Алле? Я по объявлению. Вы – частный детектив? Хорошо. Где мы можем встретиться?

* * *

Через полтора часа ему наконец удалось встретиться с весьма занятым, как он понял, человеком, зарабатывавшим деньги тем, чтобы за кем-то следить, кого-то фотографировать, добывать информацию. Невысокий, плотный человек в светлых джинсах и черной тенниске. Лицо умное, глаза смотрят прямо в душу.

Разговор их происходил в маленьком кафе, на самом краю центрального городского бульвара. Николай заказал пиво.

– Его фамилия Юдин. Я должен знать, где и с кем он встречается.

Николай достал из кармана фотографию бывшего друга и заготовку – листок с написанным на нем адресом и телефоном Юдина.

– Хорошо. Будем работать, – сказал детектив, бережно пересчитывая аванс и пряча деньги в карман джинсов. – Я буду держать вас в курсе.

20

* * *

Вечером Лизе позвонили из Москвы. Информация по Мещерскому была более чем подробной. Мало того что ему дали личностную характеристику и прислали досье чуть ли не на всех ближайших его родственников и друзей, так еще и выслали тексты его опубликованных поэтических сборников.

Мещерский Вадим Борисович, пятидесяти двух лет, профессиональный литератор и бизнесмен, имеет жену и двух взрослых дочерей. Проживает в Москве, на улице Огарева. Активный член многочисленных московских литературных организаций, свой человек в Центральном доме литераторов. Мягкий, неконфликтный человек, чрезвычайно ранимый, если речь заходит о его поэтическом творчестве. Мнения профессионалов о его творческом потенциале весьма противоречивы. Большинство считает его графоманом, активно и с удовольствием издающим свои же собственные книги, некоторые, причем далеко не друзья, в основном литературные критики, наблюдают развитие его таланта в последние годы и строчат о нем статьи, причем публикуют их в самых престижных литературных журналах.

* * *

Лиза хорошо представила себе полную срежиссированных самим же Мещерским ярких литературных событий жизнь поэта, подогреваемую неожиданно хвалебными статьями критиков и, скорее всего, поддержкой жены и дочерей, плюс – достатком (поэт занимался незатейливой посреднической деятельностью, перепродавая сахар и зерно вагонами), интересный круг его общения, возможно, наличие любовницы...

Что он, спрашивается, забыл в провинциальном городе? Навещал друга – Северцева? Вероятно, эти поездки составляли часть его литературной жизни, этим самым он как бы демонстрировал своему, возможно менее успешному, другу свои успехи и рос в собственных же глазах на его более скромном во всех отношениях фоне? А может, он просто по-человечески был привязан к Северцеву и отдыхал здесь, в Саратове, душой?

* * *

Среди его друзей были в большинстве своем поэты, писатели, театральные деятели, сценаристы, киношники и медики (в основном хирурги, поскольку его жена работала в кардиологическом центре).

* * *

Читать опусы московского поэта Лиза не стала, посчитала это пустой тратой времени. Из всего присланного материала ее больше всего заинтересовала фамилия друга семьи Мещерских – прозаика Владимира Геннадьевича Голубева, который вместо жены, лежавшей сейчас в больнице после перенесенной операции по удалению желчного пузыря, должен был прилететь в Саратов, чтобы забрать тело друга и перевезти его в Москву.

* * *

Лиза позвонила Голубеву, представилась, сказала, что она занимается расследованием убийства Мещерского, и узнала, что тот буквально полчаса тому назад прилетел и сейчас находится в аэропорту в ожидании багажа. Лиза сказала, что приедет за ним. И в скором времени они уже сидели в кабинете Лизы, и Владимир Голубев, высокий, худой и какой-то тонкий мужчина в помятом черном костюме, рассказывал ей о своем лучшем друге – Вадиме Мещерском.

– Вадим очень любил Володю, моего тезку. Считал его талантливым человеком, постоянно помогал ему деньгами, знал, что тот, в свою очередь, поможет какому-нибудь одаренному поэту издаться. Вы же знаете, Елизавета Сергеевна, в какое время мы живем. Нас мало кто издает. А уж говорить о том, чтобы наша профессия кормила нас, и вовсе не приходится. Разве что нужно начать писать детективы, сами понимаете. Но не все же умеют это делать, во-первых, а во-вторых, с какой это стати все владеющие пером, так сказать, люди должны кропать криминальные романы? Есть вещи и поважнее. Нет, не подумайте, что я с презрением отношусь к подобного рода деятельности, напротив, я уважаю людей, которые нашли в себе силы и писать хорошие стихи, и издавать романы, но мы с Вадимом и Володей не принадлежим к их числу. Точнее, они не принадлежали... Господи, как дурной сон! Потерять сразу двух своих друзей!

– Северцев тоже был вашим другом?

– Не то чтобы другом, нет... Просто он бывал у Вадима, мы вместе проводили время, часто бывали в ЦДЛ, встречались с нашими друзьями. Вадим был счастлив, когда Володя приезжал к нему, старался всегда познакомить его с интересными людьми, они всегда что-нибудь придумывали. То сборник стихов волжских поэтов издавали, то альманах русской поэзии, часто привлекали к своим проектам киношников, художников...

– Имя такое – Любовь Горохова – вам ни о чем не говорит?

– Нет. Впервые слышу. А кто она?

– Ваших друзей, Владимир Геннадьевич, нашли отравленными именно в квартире Гороховой, нашей местной поэтессы.

– Да, я слышал, что их отравили... А что она говорит, эта Горохова?

– Ничего. Ее тоже убили. Причем мотив ее убийства нам тоже неизвестен. Вообще какая-то очень странная история! Я думала, что хотя бы вы расскажете мне что-нибудь об отношениях Мещерского и Гороховой, а вы говорите, что они вроде бы и не были знакомы...

Казалось, эти слова Голубев пропустил мимо ушей.

– Не представляю себе, за что их могли убить? Просто не представляю! Может, их ограбили?

– Нет, ничего подобного не было.

– Тогда, может, их отравили по ошибке? Или они сами отравились, выпив что-то...

– В алкоголь был подмешан атропин в лошадиных дозах. Я бы, может, и согласилась, что отравленная водка предназначалась для кого-то другого, но для кого, если до этого за столом сидела целая компания, и эту водку, еще до того, как в нее влили атропин, пило еще четверо человек...

– И все живы-здоровы?

– Представьте себе, да! Владимир Геннадьевич, что еще вы можете рассказать о вашем друге, помимо того что он был поэтом?

– Поэтом? Знаете, хоть и нехорошо говорить о покойных плохо и он был мне действительно настоящим, близким другом...

Лиза вдруг подумала, что он был, а может, и сейчас является любовником жены друга. И откуда только берутся такие крамольные мысли?

– ...близким другом, но как поэт, он начал формироваться совсем недавно. Знаете, у меня лично создалось такое впечатление, будто он все это время, то есть практически всю свою сознательную жизнь, за исключением последних пары лет, как бы блуждал в потемках и сам еще не знал, кто он, каково его предназначение. Вернее, все не совсем так... Постойте, я постараюсь правильно сформулировать. Он всегда был слабым поэтом. А вот бизнесменом он оказался просто превосходным! Никогда бы раньше не подумал, что у него такие блестящие организаторские способности, такое чутье. Вы бы видели или слышали, как он говорит со своими украинскими партнерами, как умеет, вернее, умел их убеждать купить у него сахар или еще что-то! Между нами говоря, он продавал не только сахар, как считает большинство. Он поставлял в Москву дерево, трубы... Я ему сколько раз говорил: Вадик, ну что ты тратишь время на эту литературщину, на этих бездарных поэтов, которые воруют у тебя время и деньги?! Посвяти себя бизнесу, купи дом где-нибудь в Италии, сделай счастливыми своих домочадцев. Прекрати наконец играть в эту игру...

– Какую игру?

– Понимаете, у него был комплекс недооцененного человека, и я знал, как он от этого страдал. Ему было очень важно, чтобы его оценили именно как поэта, мастера слова. Ведь он постоянно работал над собой, изучал, как он это называл, тайну слова того же Пушкина, Блока... Все пытался понять, откуда они черпали свое вдохновение, словом, анатомировал стихи известных, великих поэтов и даже пытался им подражать. Но у него редко получалось хорошо. Много было высокопарщины, неестественности, претенциозности, а хотелось бы простоты, знаете, такой гениальной простоты.

* * *

Лиза слушала его и все не могла взять в толк – зачем он ей все это рассказывает? И вдруг услышала:

– А где-то примерно пару лет тому назад в его творчестве произошел настоящий перелом. Вероятно, это и называется творческой зрелостью. Он открыл для себя какую-то тайну, вскрыл в своей душе потайную дверцу и вдруг понял все про свои стихи. Он научился простыми словами доносить до нас, людей, истину... Возможно, я и сам кажусь вам сейчас сторонником высокопарных речей, или, быть может, вы думаете, что я говорю вам все это потому, что Вадима больше нет... Словом, он пару лет тому назад как-то дома, за столом, где собрались все наши друзья, прочитал свою новую поэму. Вы не представляете себе, как тихо было, когда он читал! Все позабыли о пельменях и салатах, хотя Вера, его жена, прекрасно готовит. Все слушали поэму, и читал он ее как-то неуверенно, быть может, ждал, что сейчас на него обрушится критика. Но после прочтения все, даже те, кто и не очень-то разбирался в поэзии, зааплодировали ему! Это был настоящий шедевр! Очень глубокое творение о жизни и смерти. Мы все знали Вадима как человека сверхчувствительного, но эта поэма просто раскрыла его как поэта, как, я бы даже сказал, мыслителя!

– А он сам понял, что написал шедевр?

– Думаю, нет. Но когда ее напечатали, в литературном мире последовал резонанс. Вышли сразу три статьи в журналах – о нем и о его новой поэме. А одно издательство обратилось к нему с просьбой позволить издать его произведения. Вы, конечно, не поймете, что это значило для Вадима, который прежде печатал себя сам. Понятное дело, речь шла не о деньгах, а о признании. Его признали наконец как поэта. И он, вдохновленный таким успехом, написал еще несколько стихотворений. Чудесных! И их тоже издали, а поэму чуть позже перевели на пять языков и издали во Франции, Бельгии, Японии... А недавно, в марте, Вадим стал участником делегации Парижского книжного салона! Вы бы видели, насколько представительной была эта делегация! Он поехал туда вместе с нашими классиками, такими, как...

– Скажите, Владимир Геннадьевич, зачем вы мне все это рассказываете? Думаете, это может иметь какое-то отношение к его убийству?

– Да. Мне кажется, что его убили здесь, в вашем тихом городе, исключительно из зависти... И Северцев пострадал ни за что. Просто он выпил вместе с ним отравленную водку.

– Вы подозреваете кого-то конкретно?

– К сожалению, нет. Слишком много таких людей, которым Вадим просто перешел дорогу... Затмил их.

* * *

Лиза вздохнула. Вот уж точно потерянное время. А она так надеялась, что услышит от близкого друга Мещерского что-нибудь полезное.

– А хотите, я почитаю вам отрывок из его поэмы?

21

Глафира и Денис встретились возле дома, где жил Владимир Северцев.

– Ключ у тебя? – спросил Денис.

– Да. Я клялась и божилась Мирошкину, что верну его не позже семи часов вечера. У нас мало времени.

– А сам-то он что говорит?

– Ты про экспертов, что ли? Пока что ничего. Квартира как квартира. Жена в то время, как убили Северцева, была на даче, она там открыто проживает со своим любовником. Она появилась на некоторое время в квартире, как раз когда там работали эксперты, выразила свое недовольство тем, что там полно народу, что они, мол, превратили квартиру в хлев. Сказала – надеется, что после осмотра квартиры из нее не пропадет ничего ценного, из чего Мирошкин сделал вывод: ничего ценного именно для жены в квартире точно нет. Во всяком случае, денег или драгоценностей там точно не обнаружили. Собственно говоря, она при-ехала отдать им ключи от сейфа, чтобы его не ломали. Но и в сейфе денег оказалось не так уж и много. Северцев хранил все деньги в банке. Ну, сняли отпечатки пальцев, результатов пока что нет, как ты понимаешь, еще рано.

– Ну, может, нам повезет, и мы обнаружим там что-нибудь интересное.

* * *

Они вошли в подъезд, поднялись, Глафира осторожно отлепила бумажную полоску с синей печатью. Открыли дверь и принялись осматривать квартиру.

* * *

– Представляю себе, насколько этой Северцевой было неприятно видеть, как по ее коврам ходят посторонние, что-то ищут, – сказала с чувством Глафира. – Смотри, даже окурки под ногами, на паркете, на коврах... Какая гадость!

– Вы, женщины, удивительные существа, – усмехнулся Денис. – Видите только мелочи. Ты вот мне только что рассказала, что Северцева проживает на даче с любовником. А тебе не приходило в голову, что это она убила своего мужа? Что она и любовника-то завела исключительно с целью позлить мужа?

– С чего бы это? Я так поняла, что их отношения уже исчерпали себя, и они жили каждый своей жизнью.

– Надо бы побеседовать с этой Северцевой.

– Сергей уже беседовал. Я с ним пообщалась.

– И что?

– Ничего. Она сказала почти теми же словами, что и ты сейчас, – жили отдельно, не трепали друг другу нервы...

– ... но и не расходились почему-то!

– Может, просто привыкли друг к другу. Вполне возможно, что она по инерции стирала ему рубашки, готовила еду на неделю, прежде чем отправиться на дачу.

– Никогда не пойму я таких отношений, – возмутился Денис. – А что она говорила про Горохову?

– Да то же, что и все: что они с Северцевым были любовниками. А вот, собственно говоря, и доказательство!

* * *

С этими словами Глафира, осмотрев большой кабинет убитого поэта, остановилась возле аккуратно сложенных в углу упаковок, перетянутых бечевкой. Одна пачка была вскрыта, и видно было, что это книги. Глафира взяла одну – обложка книги дорогая, белый лен с позолотой, имя автора «Любовь Горохова» и название «Запах весеннего льда...» вытиснены, книга смотрится дорого, роскошно.

– Говорю же тебе – это ее новая книга, наверное.

– Странно... – Денис, взяв еще пару книг из пачки, удивился, что остальные книги как бы недоделанные, без обложек. – У него что, денег не хватило?

– Понятия не имею. Но, сам видишь, обложка знатная, дорогая.

– Думаю, мы зря сюда пришли. Ну что мы такого интересного можем найти в квартире, где он жил, по сути, один? Не думаю, что он приводил Любу сюда. Зачем, когда у нее есть своя квартира, где бы им никто не помешал.

– Не помешал – что делать-то? Ты же знаешь, они не были любовниками...

– Послушай, Глафира, мне не очень-то удобно об этом говорить, но экспертиза... Словом, Люба могла быть его любовницей, оставаясь при этом... девственницей, – Денис густо покраснел.

– Думаешь, он был... извращенцем?!

– Да ничего такого я не думаю... Может, пойдем отсюда?

* * *

Глафира поняла, что сильно смутила Дениса.

– А ты не хочешь меня спросить о Горевом?

– Это о поэте, на день рождения к которому отправились эти поэты и писатели после визита к Любе?

– Ну да.

– Спрашиваю.

– Никакого дня рождения у него в тот день не было. Он вообще родился зимой! И весь этот банкет для него организовал Северцев!

– Как это?!

– А вот так. Северцев приехал к нему, вроде бы был весьма взволнован. Сказал, что в Союзе писателей не все благополучно, он того и гляди разделится на два, а то и на три лагеря, и надо бы им всем, как он сказал, объединяться, поэтому он и решил собрать всех у Саши, вроде как на день рождения...

– Очень странная история! И что Горевой?

– Удивился и очень обрадовался. Северцев привез продукты, выпивку, они с Горевым накрыли на стол, после чего Северцев уехал за гостями, и спустя час или полтора к Горевому нагрянула вся гоп-компания!

– А Северцев?

– Нет, он не возвращался. Да и как он мог вернуться, если его труп потом нашли в квартире Любы? Не мог же он быть одновременно в двух местах!

– В трех местах! Люба-то ждала его в ресторане! – воскликнул Денис.

– Денис, ты что-нибудь понимаешь?

– Нет, если честно.

* * *

Денис между тем продолжал вертеть в руках мягкий, без обложки, томик Любиных стихов.

Кто ты, парень?

Кем пришелся

Чужакам, что за кордоном?

Мясо пушечное жжется

Вместо тела – гематома.

Шапочка, очки и плед.

Катит сына мать по парку.

За коляской красный след,

Словно кровь на белом – яркий.

– Лиза тоже читала мне эти стихи. Говорит, что Люба написала их после того, как посмотрела документальный фильм о военном госпитале, где залечивали раны наши солдаты после Чечни.

* * *

В дверь позвонили. Глафира и Денис переглянулись. Кто бы это мог быть? Они притихли, словно воры.

– Давай посмотрим. Ленту-то мы сорвали... Может, пришел кто-то из родственников или друзей?

* * *

На пороге стояла женщина в белом спортивном костюме. Белые крашеные волосы собраны в хвост. Загорелое лицо – недовольное, сердитое.

– А вы кто, собственно? – спросила она резко. – И что делаете в моей квартире?

– Мы – следователи прокуратуры, – не моргнув глазом, сказала Глафира. – Работаем. А вы, судя по всему, вдова Владимира Северцева?

– Продолжаете рыться в наших вещах? Что вы пытаетесь найти?!

– Может, зайдете? – Глафира тоже разозлилась. – Что это вы кричите прямо с порога? Хотели, чтобы все подробности вашей жизни стали достоянием соседей?

* * *

Женщина вошла и машинально заперла за собой обе двери.

– Что вы здесь хотите найти? – спросила она, скорее уже расстроенным тоном. – Я приехала, чтобы взять кое-какие свои вещи. Знаете, неприятно все-таки, что квартира опечатана, что там постоянно роются чужие люди... Словно я преступница какая-то! Вы уж извините меня... Может, чаю?

* * *

Она вздохнула и, не дожидаясь ответа, прошла в кухню и принялась там хозяйничать.

– Вы не там ищете. Вот что я вам скажу! Вы же прекрасно знаете, что Володю убили вместе с Вадимом, вот там и копайте! Это он – богатый московский бизнесмен, может, задолжал кому-то, вот его и убрали... В нашем городе – чтобы запутать следствие. А я его не убивала, не травила. Зачем, раз он давал мне деньги? Да я в последнее время прекрасно жила! Мне вообще никогда непонятны были его литературные дела, меня бесило, что он издавал книжонки со стишатами каким-то недоделанным людишкам...

– Ну, вы и сказали! – удивилась Глафира тому цинизму, которым была пронизана эта произнесенная вдовой фраза. – Извините, не знаю, как вас зовут...

– Наталия Александровна. А что я такого особенного сказала? – В ее голосе прозвучал вызов.

– «Книжонки», «стишата», «людишки»... Это вы так о поэтах?

– Ну и что?! Вы думаете, что все, кому он издавал книги, являются поэтами? Что-то я сомневаюсь очень... Садитесь за стол... вот сахар, печенье. Господи, Володя умер, даже не верится... – Глаза ее наполнились слезами. – Вы никогда не поймете меня. Вот мы с Володей были мужем и женой, а по сути, давно уже стали друг другу чужими людьми. Скажите...

– Глафира.

– Скажите, Глафира, вот вам бы понравилось, если бы ваш муж целыми днями, вечерами и даже ночами пропадал в компаниях сомнительных людей, если бы он поил их, кормил? Если бы тратил кучу денег на издание их книг? Только на мгновение представьте себя на моем месте, и вам сразу станет все ясно!

– Ну... да... Наверное, это не очень-то приятно. А почему же вы тогда не развелись с ним?

– Из-за денег, наверное. Я уже давно нигде не работаю, все больше по хозяйству да на даче... Если бы мы разошлись, на что бы я жила? В моем возрасте не так-то легко найти другого мужа. А одна я жить не привыкла. Я вам все по совести говорю!

– Скажите, кто, по-вашему, мог пожелать смерти вашему мужу?

– Вот уж точно не знаю, – она замотала головой. – Володя никогда и никому не желал зла. Был очень добрым, щедрым. Его все любили. Где бы он ни появлялся, его просто боготворили. Оно и понятно – он всегда за все платил! Поэтому я просто не представляю себе, кому он так сильно помешал... Говорю же – его убили за компанию с Вадимом! Больше никаких объяснений не существует.

– Наталия Александровна, – осторожно, оглядываясь на Глафиру, подал голос Денис, – вы же не можете не знать, что вашего мужа и его друга Мещерского нашли в квартире Любови Гороховой?

– Любы? Да, конечно, знаю.

– Как вы это можете объяснить? Вы допускаете мысль, что это Горохова убила вашего мужа?

– Исключено. Она первая не пожелала бы ему смерти. Да она ему вообще всем обязана! Он поднял на пьедестал эту дурочку...

– Почему «дурочку»?

– Да потому, что вы просто не знали ее, а я знала, мне многое о ней рассказывали. Она же была... как бы это сказать... Юродивой, что ли. Нигде человек не работал... Жила одним днем. Стихи она, видите ли, писала! Ну и что? Володя тоже писал стихи, но он и деньги умел зарабатывать.

– Понятно... – оборвала ее Глафира. – Скажите, Наталия Александровна, в каких отношениях были ваш муж и Горохова?

– Ясно... Вы пришли, я вижу, чтобы поиздеваться надо мной. А вы как сами думаете, в каких они были отношениях?

* * *

Северцева раскраснелась, волосы ее растрепались, и выглядела она на самом деле униженной, жалкой.

– Извините, но у нас работа такая – задавать вопросы, – сказала Глафира. – Еще такой вопрос: Мещерский, друг вашего мужа, был знаком с Гороховой или нет?

– Конечно, был! Как же иначе? Ведь, когда приезжал сюда, к нам, из Москвы, они все вместе тусовались, как это сейчас говорят. Организовывали разные встречи, конкурсы, мероприятия...

– У Мещерского могли быть отношения с Гороховой?

– Ну уж нет! Мещерский – эстет. Если у него и могло быть с Любкой что-то общее, так это только болезненная любовь к поэзии, – она хмыкнула, выражая свою неприязнь к литературе. – Горохова...

Наталия Александровна вдруг быстро перекрестилась, вероятно, вспомнив, что Любы больше нет в живых, и закончила свою мысль:

– Горохова была грязнулей, к тому же она не соблюдала элементарных гигиенических норм. У нее изо рта всегда пахло!

Глафира, услышав это, резко встала, ее примеру последовал ошеломленный поведением вдовы Денис.

– Гражданка Северцева, пожалуйста, покиньте квартиру. Завтра, после соблюдения некоторых формальностей, она будет доступна, и вы сможете сюда вернуться, а пока...

– А что я такого особенное сказала? Только чистую правду! Да я вообще не понимаю, отчего они носились с ней как с писаной торбой?! Люба да Люба!!! Если хотите знать мое мнение – так вот: она умерла так, как и должна была умереть. Ее убили! Такие, как она, никогда не умирают естественной смертью. Она сама напросилась.

– Что значит «напросилась»? Что вам известно о ее смерти?

– У меня есть знакомые в полиции. Мне сказали, что ее нашли в подвале, привязанной к стулу. Да она тупо развлекалась там с такими же извращенцами, какой была сама! Вот и не выдержала... Может, она и наркоманкой была, этого я не знаю. Но нормальные женщины вечерами сидят дома и кормят семью ужином, а не шляются по подвалам и не позволяют себя привязывать! Все, больше мне нечего сказать. А мужа моего убили по ошибке, это мое твердое мнение.

22

Расставшись с Голубевым, Лиза, находясь под впечатлением от разговора с ним, намеревалась и дальше заниматься делами Мещерского, поскольку поняла о нем некоторые очень важные вещи. Однако после разговора с Сергеем Мирошкиным, чьи подчиненные выяснили, что разыскиваемый в связи с ограблением перевозчика Тайлера Виталий Юдин, сообщник Николая Шторина (перевозчик опознал его по фотороботу), являвшегося к тому же еще и предполагаемым убийцей Любови Гороховой, проживает с хозяйкой салона красоты «Шарм», в котором прежде работала погибшая Виктория Желткова, Дианой Головко, Лиза отправилась на встречу с ней.

* * *

Из беседы с Головко Лиза поняла, что о Виталии Юдине женщина почти ничего не знает, за исключением того, что он прежде встречался с маникюршей Желтковой. Головко подтвердила, что у Юдина есть приятель по имени Николай Шторин, но где он находится и чем сейчас занимается, она понятия не имеет. Скорее всего, Головко, чистенькая, холеная и довольно-таки состоятельная женщина, сошлась с Юдиным, проявив опасную неразборчивость, исключительно от злого одиночества, и Лиза, понимая это и желая открыть ей глаза на ее сожителя (явно альфонса!), рассказала о том, что Шторина обвиняют в жестоком убийстве известной поэтессы Любови Гороховой. Безусловно, это не могло не произвести на женщину впечатления. Головко испугалась. Возможно, в душе она захотела, чтобы Шторина поскорее поймали и чтобы ее любовник не имел возможности и дальше водить с ним дружбу. Она же не могла предположить, что, помимо этого убийства, на Шторине висит еще одно преступление – разбойное нападение на перевозчика, которое он совершил, между прочим, в паре с Юдиным! А потому, переживая за Юдина и желая поскорее отправить за решетку Шторина, Головко быстро вспомнила о существовании родного брата Шторина, специалиста по акупунктуре, по сути, единственного близкого человека Николая, который, по словам Юдина, постоянно ссужал его деньгами, а потому мог где-то укрывать Николая. Лиза поняла, что эта информация – настоящая удача!

Предупредив Диану Головко, чтобы она была осторожна с Юдиным, поскольку неизвестно, связан ли он какими-нибудь делами со своим приятелем Шториным, она взяла с нее слово, что Диана будет молчать и не расскажет ему о визите Лизы. И, хотя в это верилось с трудом, поскольку чувствовалось, что женщина влюблена и сделает все возможное, чтобы предупредить своего любовника о возможной опасности, тем не менее, посоветовавшись с Мирошкиным, Лиза решила Юдина пока что не задерживать, а по возможности последить за ним. Существование брата Шторина – это, конечно, неплохо, и этот иглоукалыватель, возможно, знает, где скрывается Николай. Но если это не так, то есть шанс поймать его с помощью его пребывающего на свободе друга – Юдина. Так решили Лиза и Мирошкин, после чего Сергей занялся поиском брата Шторина, а Лиза отправилась на улицу Чернышевского, туда, где располагался офис Северцева.

* * *

Она знала, что там, в имевшейся на верхних этажах небольшой ведомственной гостинице, в комнате, где проживал московский гость, сейчас работают эксперты. Хотя, что можно там найти интересного для следствия, трудно себе представить. Ну, остановился мужчина в номере, распаковал чемодан, повесил одежду в шкаф, разложил на полочке в ванной комнате зубную щетку, пасту и бритвенные принадлежности. Может, на столе и найдется пустая бутылка из-под коньяка или виски и пепельница с окурками. Но, скорее всего, там так же, как и в любой нормальной гостинице, тоже убирают. Тогда тем более – ничего достойного внимания эксперты там не обнаружат. Но и не поехать туда она не могла – ей не терпелось проверить свою новую версию, о существовании которой она не осмелилась рассказать даже Сергею. Уж слишком она была специфична.

И, только оказавшись в гостиничном номере и увидев сложенные в углу комнаты уже знакомые пачки книг (та же дорогая льняная обложка и золотые тисненые буквы, слагавшиеся в имя автора), она улыбнулась своим мыслям и успокоилась. Что и требовалось, собственно говоря, доказать!

* * *

Но для доказательства Лизиной последней версии всех этих фактов было маловато.

Покрутившись по комнате и поговорив с экспертами, не выяснив ничего нового, она покинула номер, прошла несколько шагов по коридору, устланному вытертой, еще советских времен, ковровой дорожкой, и, оказавшись в центре коридора, в том месте, где обычно сидит за своим столиком дежурная по этажу, опустилась передохнуть в такое же допотопное красное кресло, стоявшее под пыльной пальмой.

* * *

Появление горничной прервало ее размышления. Лиза подозвала катившую впереди себя уборочную тележку девушку:

– Здравствуйте. Вы не могли бы ответить на несколько вопросов?

– Вообще-то у меня много работы, – буркнула недовольным тоном горничная. – А в чем дело-то? Это все из-за этого московского гостя? Но его же не здесь убили!

– Скажите, кто бывал в его номере? С кем он пил? Может, вы слышали голоса, кто-то ругался...

– С хозяином нашим он здесь пил, с Северцевым. Но они никогда не ругались. Они вообще были друзьями. Мещерский часто приезжал сюда и всегда был всем доволен. Я не знаю, что вам еще рассказать.

– А женщины? У него бывали здесь женщины?

– Знаете, он не дурак выпить. Они с Северцевым на пару здесь знаете как гудели? И песни пели... Нет, ничего такого вроде бы не было. Разве вот только пару дней тому назад... Я пришла на работу рано, как обычно. Поднялась, постучала в номер, мне никто не ответил. Но это обычное дело. Этот господин спал допоздна. Да и как не спать после такого количества выпитого! Он как-то раз сказал мне, чтобы я, если он спит, спокойно входила и убиралась... Ну, я и вошла. Гляжу – он действительно спит. Да так крепко! Но только не на кровати, а на диване. С головой укрылся теплым одеялом и спит. Мне-то еще лучше! Значит, я могу и постель поменять. Короче, стала я собирать пустые бутылки, остатки еды...

– А что это была за еда?

– Ну да! Она отличалась от той, которой закусывали обычно они с Владимиром Александровичем.

– И чем же она отличалась?

– Да я сразу поняла, что у него была дама. Потому что это был дорогой шоколад, и шампанское, и фрукты – виноград, персики, – и это сейчас, когда еще не сезон! Да и в пепельнице были окурки от женских, тонких таких сигарет, и все – в красной помаде. Думаю, крепко они погуляли, от души.

– Вы не знаете, кто была эта женщина?

– Нет. Не знаю, как сказать... Понимаете, постель была в крови... Одно из двух: либо у женщины были критические дни, либо этот товарищ притащил в номер совсем молоденькую девчонку. Но крови было много! Я даже испугалась. Для нашей гостиницы такое безобразие – редкость. В основном у нас останавливаются приличные люди, и ничего такого я никогда не видела. Ну, пьют мужики, это нормально, для того они и приезжают сюда, чтобы решить какие-то вопросы, и без алкоголя, как правило, не обходится. Но чтобы такой бардак – грязная постель, словно на ней в обуви валялись!

– Может, вы нашли какую-нибудь заколку или сережку, носовой платок, принадлежащие этой женщине, а? – спросила Лиза со слабой надеждой. – Поймите, это очень важно!

– Да, кое-что я нашла. Поясок – зеленый, вязаный. Может, от зеленого платья или жакета. Но явно – женская вещь.

– Полностью зеленый?

– Знаете, он зеленый, а на концах – маленькие такие оранжевые помпончики. Думаете, совсем молоденькая девчонка у него была? Да?

– Вас как зовут?

– Надя, а что?

– Надя, пожалуйста, попытайтесь вспомнить еще... На подушке вы не заметили волос?

– Заметила, конечно! И не только на подушке. И на простыне тоже. Длинные рыжие волосы.

– Что еще интересного вы нашли?

– Да ничего особенного... Стихи. Рукописи. Много. Думаю, Мещерский, перед тем как уложить девушку в койку, стихи ей читал, потом напоил шампанским и... Сами понимаете, что он с ней сделал. Все мужики – скоты, честное слово! А еще москвич!

– Вы все убрали?

– Конечно. Сменила постель.

– Ее уже постирали, так?

– Ну да. А что, это так важно? Или эта девушка в полицию заявление написала? – осенило вдруг горничную Надю. – Что ее изнасиловали?!

– Нет-нет, ничего такого.

– Действительно. Как говорится: поздно, доктор, пить боржоми, легкие уже отпали! Мещерского-то убили. Думаете, это она?

– Кто?

– Ну, эта девушка?

– Не знаю. Скажите, Надя, у вас ночью внизу сидит охрана?

– Конечно, есть. Там сейчас Воеводин Пашка, охранник наш. Он этот месяц тут круглосуточно работает, пока его сменщик в отпуске. Сам попросился. Ему деньги нужны. Ну, начальство и пошло ему навстречу. С Владимиром Александровичем всегда можно было договориться. Душа был человек!

– Спасибо вам большое!

* * *

Лиза, оставив горничной свою визитку с номером телефона и со словами: «Будут проблемы – обращайтесь!», поблагодарила ее и спустилась вниз. Нашла охранника, пившего кофе из пластикового стаканчика неподалеку от кофейного автомата. Задала ему несколько вопросов.

Выяснилось, что поздно вечером четырнадцатого мая в гостиницу вместе с Мещерским пришла молодая женщина. Рыжеволосая, в пестром, зелено-оранжевом, вязаном платье. Судя по ее возбужденному состоянию и поведению в целом (она громко смеялась, пыхтела сигареткой, которую потом просто выбросила, не загасив, в мусорную урну, двигалась неуверенной, танцующей походкой), она была уже изрядно подшофе. Павел Воеводин, к несчастью, всю ночь слушал музыку в наушниках (грубейшее нарушение устава!), а потому не мог ответить на вопрос, раздавались ли сверху какие-нибудь крики или шум. На следующий день рано утром, приблизительно в четыре часа, уже пятнадцатого мая, в день смерти Гороховой, вчерашняя дамочка, выглядевшая так, словно ее перепугали насмерть, вся белая, как бумага, – «Просто похожая на покойницу!» – спустившись из гостиницы, пробежала мимо Воеводина, даже не взглянув на него. И, постукивая каблуками, начала спускаться с высокого крыльца, «ломая себе ноги», как он сказал. То есть это Воеводин решил, что она не в себе и ей нужно элементарно помочь спуститься с крыльца, чтобы она не разбилась, поэтому он выскочил вслед за ней, схватил ее под локоть и помог сойти со ступенек. Она вновь не обратила на него внимания. Ее всю трясло. Пробормотав: «Мне бы такси», – она подошла к самому краю тротуара и встала там в ожидании машины. Но в этот ранний час автомобилей на улице вообще было мало, а уж такси – и подавно. Тогда Воеводин предложил ей вызвать его друга-таксиста, но она отмахнулась, из чего он сделал вывод, что она очень спешит и не надеется ни на каких друзей-таксистов. Или же она просто хотела, чтобы охранник от нее поскорее отвязался. Как раз в это время она и остановила такси. Села на переднее сиденье, и охранник услышал, как она сказала: «Улица Лермонтова, магазин «Цветы».

* * *

Она уехала, а Мещерский, по словам охранника, вышел из своего номера только после обеда, и выглядел он ужасно: «Видно было, что всю ночь пил», – заявил охранник.

Поблагодарив Воеводина, Лиза позвонила Мирошкину и попросила его выяснить адрес расположенного по улице Лермонтова цветочного магазина.

– Сережа, мне кажется, я откуда-то знаю этот адрес... В голове вертится... Ну, скажи! Напомни мне!

– Позвони Глаше, может, она вспомнит? – засмеялся Мирошкин. – Витамины надо пить и побольше спать, Лизавета.

– Сережа... Кто из ее друзей проживает на улице Лермонтова? Ну?

– Да не парься ты. Туманов, вспомнила? Скульптор. Записывай... – И он продиктовал ей полный адрес Ивана Туманова.

23

«Виктор Кошелев, Виктор Кошелев...» – повторял Виталий Юдин, высматривая на узкой улице, примыкавшей к отремонтированному зданию паспортной службы, дом с табличкой «137». Именно в этом доме, по сведениям, полученным им от друга-полицейского, и проживал самый важный свидетель произошедшей третьего мая аварии в районе железнодорожного вокзала, аварии, в которой погибла Виктория Желткова. И именно он, этот самый Виктор Кошелев, был первым – и единственным – человеком, который подошел к разбитой машине и находившейся в ней молодой женщине, а это значит, что только он и мог первым увидеть и взять все, находившееся в машине. Помимо трупа, конечно. Это уже потом он вызвал милицию и упорно делал вид, что ничего не брал и не видел.

* * *

Был вечер, улица была пустынной и оранжевой от света фонарей. Окрасившиеся в розово-рыжие тона дома, протянувшиеся вдоль улицы, казались сделанными из зефира. Попахивало нечистотами, поскольку в этот район города еще не провели канализацию, и жители выплескивали помои прямо на проезжую часть.

* * *

Юдин, за все время проживания в большом городе, в благоустроенных квартирах своих любовниц, успевший привыкнуть к чистоте и комфорту, которыми его окружали любящие его женщины, с содроганием представлял себе жизнь в этих старых, с гнильцой, купеческих особняках. И он ни за что не постучался бы и не позвонил ни в один из этих домов, если бы не острая необходимость.

* * *

Вот он, этот дом с нужным номером. Деревянная дверь хорошо освещена. Очень тихо, хотя сейчас всего-то девять вечера. Он увидел большую черную кнопку звонка и позвонил. Подождал, пока за дверью не послышались медленные шаркающие шаги. Он ждал, когда прозвучит неизбежное: «Кто там?», но так и не дождался этого вопроса. Дверь приоткрылась, и в электрическом свете фонаря показалась высокая худая фигура старика.

– Вы к кому? – услышал он неожиданно низкий, роскошный баритон, словно перед ним был не гардеробщик из прибрежного ресторана «Волна», а как минимум театральный актер на пенсии.

– Мне нужен Виктор Кошелев, – ответил, сильно нервничая, Виталий.

– Это я. Входите, молодой человек, – и хозяин спокойно, явно ничего не подозревая и не боясь, впустил его в дом.

В двух шагах от входной двери устремилась наверх крутая деревянная лестница. Внизу же, сбоку от входа, виднелась небольшая кухня с очень старой газовой плитой и газовой же печкой.

– Мне бы поговорить...

– Вот и хорошо... – Старик прищурился, посмотрел на Юдина умными спокойными глазами и жестом пригласил его войти в кухню. – Я один живу. Если не возражаете, я угощу вас вином собственного изготовления. У меня есть великолепное вино из черной смородины.

– Спасибо, не откажусь, – зачем-то сказал Юдин.

* * *

Маленький прямоугольный стол с потертой желтоватой клеенкой. Все вокруг чистое, но очень старое, как и сам хозяин.

Через несколько минут на столе появились тарелки и пластиковые контейнеры с закусками.

– Это из ресторана, но вы не бойтесь, это не объедки, все чистое, свежее, мне наш повар оставляет. Я когда-то, уже давно, помог его сыну найти хорошее место, у меня были связи в определенных кругах. Мальчик сейчас работает в Москве, сделал военную карьеру. Ну вот, теперь его отец, то есть наш шеф-повар, меня и подкармливает... Здесь и рыбка красная, и икорка, и отбивные. Угощайтесь!

– Спасибо, – Юдин сглотнул слюну. Кто бы подумал, что у него от нервов так разыграется аппетит! Он положил себе икры, холодную отбивную, отхлебнул глоток темного черносмородинового вина. – Скажите, Виктор... извините, не знаю вашего отчества.

– Сергеевич. Виктор Сергеевич.

– Виктор Сергеевич... третьего мая неподалеку отсюда, на дороге, ведущей к вокзалу, произошла авария, машина врезалась в столб...

– Да-да, я очень хорошо это помню. Все это произошло прямо на моих глазах. Вы, вероятно, знали ту молодую женщину, да? Я правильно вас понял?

– Да, я был ее женихом. Расскажите, как все произошло на самом деле? Она действительно просто въехала в столб – и все?

– Ну, я бы так не сказал... Думаю, ее машину преследовали.

– Вот как? – удивился Юдин. – Кто?

– Было очень рано, что-то около пяти часов утра. Мы с Бромом гуляли. Бром – это моя собака, дворняга, но прекрасное, умное животное, прямо как человек. Ему сегодня нездоровится, и он сейчас спит в своем кресле наверху, в спальне. Так вот. Мы гуляли, было очень тихо, и вдруг я вижу – едет машина, знаете, я в марках-то не разбираюсь. Быстро так едет, а за ней – еще одна. Собственно говоря, самой аварии я не видел. Мы с Бромом свернули на нашу улицу, прошлись немного, он сделал все свои дела. Затем присели отдохнуть, там под липами есть скамейка, мы там всегда отдыхаем. Я позвонил одному своему приятелю, который в это время тоже выгуливает свою собаку...

– Так вы не видели аварии?

– Нет, конечно! Мы с Бромом сделали круг, вернулись уже с другой стороны улицы, и только тогда я и увидел эту машину. Она прямо-таки влепилась в столб!

– Так, может, авария произошла еще до того, как вы вышли погулять с вашей собакой?

– Может, молодой человек. Когда мы вышли из дома, я сразу повернул налево, затем в проулок. А что там творилось за моей спиной – не знаю. Может, действительно авария произошла до того, как мы вышли из дома, может быть, даже ночью... Но уверен, что я был первым, кто увидел машину и обнаружил эту несчастную молодую женщину...

– С чего вы взяли?! – заорал на него Юдин. – Может, до вас там уже побывали люди, которые...

– Во-первых, не кричите на меня, молодой человек, я все-таки старше вас! Во-вторых, посудите сами: если бы машину кто-то и нашел, то через пять-десять минут на месте аварии уже была бы полиция! Возможно, женщина в момент столкновения была еще жива, и тогда бы тот, кто оказался там до меня, непременно вызвал бы «Скорую». Но вокруг было тихо, молодой человек. Очень тихо. И я предположил, что мы с Бромом все же были первыми...

* * *

Юдин смотрел на него как на идиота. Неужели все старики такие кретины? Может, и он, Юдин, тоже со временем станет таким же беспомощным, безмозглым существом? Это надо же – так рассуждать! Хотя логика в рассказе старика, несомненно, присутствует. Но это логика особая, личностная, которая строится на его жизненных принципах. Он рассуждает так, как если бы человек, первым обнаруживший разбитую машину, был так же воспитан, как и сам Кошелев. «Скорая помощь», полиция... Все это так. Но это при условии, если бы на сиденье машины не было спортивной сумки, битком набитой деньгами!!! И сумка наверняка была именно на сиденье, а не в багажнике. И человек, который первым увидел ее, открыл и нашел деньги, вряд ли вызвал бы полицию. Возможно, он сделал бы это, если бы был уверен, что женщина в машине еще жива. Он мог бы позвонить из телефона-автомата, сказать об аварии, о том, что женщина ранена, но сам бы со своим сотовым телефоном вряд ли стал светиться... Но он не позвонил. Значит, либо он – последний мерзавец, либо он был знаком с Викторией и не сообщил об аварии, желая смерти Желтковой. Или же она все-таки была уже мертва...

Этот человек взял сумку и был таков! И кто этот человек, откуда он взялся, был ли он обыкновенным прохожим или же сам был за рулем и явился свидетелем аварии – теперь выяснить это уже невозможно. И две машины, одна из которых преследовала другую, – как видел Кошелев, не разбирающийся в марках машин, да и во времени-то ориентирующийся не очень хорошо, – могли проезжать по улице значительно позже момента аварии.

Короче, никакой Кошелев не свидетель. Вернее, свидетель, интересный только для полиции, но никак не для Юдина или Шторина.

– Скажите, когда вы подошли к машине, вы не заметили на сиденье никакого чемодана или сумки? – спросил он уже без всякой надежды. – Просто мне важно, не собиралась ли Вика уезжать. Видите ли, накануне мы немного поссорились... И она сказала, что уедет к матери. Она часто так говорила, но никогда никуда не уезжала. Может, на этот раз она все-таки решилась? Понимаете, я ночи напролет не сплю, все думаю об этом, считаю себя виновным в том, что она тем утром поехала на машине. Ведь эта дорога ведет на вокзал...

* * *

Он понимал, что несет полную чушь, но Кошелев-то этого не знал!

* * *

– Знаете, молодой человек, никакого чемодана в машине не было. И сумки тоже не было. Когда приехала полиция, они все запротоколировали. Думаю, ваша девушка просто хотела немного попугать вас, никуда она не собиралась уезжать.

* * *

Юдин еще раз осмотрел все вокруг, прикидывая, на самом ли деле так беден старик или только прикидывается – ведь, если бы он нашел деньги, вряд ли бы в его жизни все осталось по-прежнему, и весьма сомнительно, что он так и продолжил бы питаться подачками крепко задолжавшего ему ресторанного повара, – и пришел к выводу, что Кошелев не врет. Разве что самую малость – кошелек Виктории, пусть и с небольшими деньгами, наверняка он спер, да только теперь он разве признается?!

* * *

Хотя... Люди еще и не так лгут. И эти деньги он мог отдать детям или внукам или вообще спрятать и на время забыть о них.

* * *

Голова у него шла кругом, Виталий уже не знал, что ему думать и заниматься ли дальнейшими поисками денег. Пока что он сделал следующие выводы:

1. Шторин не брал денег, это ясно.

2. Его рыжая подружка – тоже вряд ли, поскольку Николай снял ее в ресторане случайно, то есть на ее месте могла бы оказаться любая другая женщина. Вот если бы Вика ее привела, тогда можно было бы предположить, что они работают в паре.

3. Кошелев тоже ни при чем.

4. Сестра Вики, Катя, – тоже не при делах. В ее глазах не было страха, который он непременно заметил бы, если бы она взяла деньги. Он слишком хорошо знает женщин. Катя нервничала исключительно из-за того, что родственники покойной сестры осудят ее за то, что она не взяла племянницу, не удочерила ее, и это при том, что она теперь является хозяйкой Викиной квартиры. То есть ее чувства были мелкими, несерьезными. Да и на похороны сестры она не особо-то раскошелилась, могла бы, если бы у нее были деньги, и расстараться. Еще у нее дешевые духи, стоптанные туфли и обкусанные ногти с облезлым лаком на ногтях. Да если бы у нее появились такие деньжищи, то она бы, какой бы осторожной ни была, все равно хоть часть успела бы потратить на себя, родную, в первый же день купила бы все, о чем, бедняжка, давно мечтала, и эти, стоившие денег, детали от Виталия бы не укрылись.

5. Неизвестный сообщник Вики, может, ее любовник? Но и это вряд ли, Женька, подружка Вики, непременно выдала бы ее с головой. Все они, бабы, подлые и никогда не откажут себе в удовольствии подставить подружку.

* * *

Скорее всего, существовал все-таки не известный никому, ни единой душе, настоящий свидетель, который первым обнаружил разбившийся автомобиль и похитил сумку с деньгами из машины. И сделал он это легко, ничем не рискуя, поскольку Вика наверняка была мертва. Стало быть, этот мерзавец и вором-то себя не считает.

* * *

Но было и еще кое-что, что не давало Виталию покоя и что ему непременно надо было проверить в самое ближайшее время. Слова, которые произнесла Катя Желткова на кладбище, когда говорила о возможности, а точнее, о невозможности удочерить племянницу, маленькую Ларочку. «Может, я и удочерила бы Ларочку, да мне ее не дадут по той простой причине, что у меня нет денег, а вот другой дамочке, с деньгами, дадут. Точно, дадут! Непонятно, откуда она вообще взялась?! Позвонила мне, попыталась поговорить, нахалка! Мол, девочке с ними будет лучше!»

Кто такая эта дамочка с деньгами? Конечно, это могла быть просто случайная бездетная женщина, которой понравилась Ларочка. Но могла быть и не случайная дамочка: возможно, она и была сообщницей Виктории, и теперь, после смерти подружки, она решила устроить судьбу маленькой девочки, дочки Вики.

Конечно, если бы не эта история с пропажей денег, никому бы в жизни не пришла в голову эта дичайшая мысль, что женщина, пожелавшая удочерить девочку, вообще имеет хоть какое-нибудь отношение к Вике. Но, поскольку деньги куда-то делись и Катя произнесла фразу «...а вот другой дамочке, с деньгами, дадут», то почему бы не проверить и эту, пусть и кажущуюся на первый взгляд бредовой, версию?

* * *

Распрощавшись с Кошелевым, Виталий вернулся домой. Сейчас его домом была чистая и уютная квартира, хозяйка которой, Диана Головко, являлась владелицей не только салона «Шарм», где до недавнего времени работала Вика, но и еще двух таких же элитных салонов. Он переехал к ней через два дня после смерти Вики. Он знал, что давно нравится Диане, видел ее неоднократно, когда приходил за Викторией. Будучи опытным мужчиной, он научился распознавать взгляды, которые бросали на него женщины, в сущности, именно этим своим умением он и пользовался всякий раз, когда ему нужно было найти новую женщину. Так случилось и на этот раз. Он ловко и очень вовремя попался ей на глаза и, блестяще разыграв роль безутешного возлюбленного, оплакивавшего невесту, позволил ей себя «утешить».

Диана – невысокая полноватая ухоженная блондинка с умными глазами и повадками хищницы, скучавшая разведенка – очень быстро прибрала красавца Юдина к рукам и поселила его у себя, искренне радуясь такому богатому трофею и даже не подозревая о принципиальной разнице их позиций. Ведь на самом деле добычей профессионального альфонса стала именно она.

* * *

Оглядываясь в прошлое, Виталий спрашивал себя: что заставило его однажды, когда он познакомился с Викторией, изменить своим принципам и связаться с обыкновенной маникюршей? Ведь буквально до самой смерти Вики он предполагал, что его с ней связывают настоящие чувства. Однако после того, как он, потеряв деньги, узнал, что Виктория снимала номер в гостинице этажом выше, то есть что это она, скорее всего, и организовала похищение, он понял: никакая это была не любовь, во всяком случае, со стороны Вики, на этот раз использовали его. Больше того, он стал припоминать моменты, когда именно Вика могла узнать о готовившемся ограблении перевозчика – она могла элементарно подслушать их со Шториным телефонные разговоры!!! Вот и получается, что косвенная вина за то, что произошла утечка важной информации, лежит на нем. Поэтому-то Николай и бесится, никак не может поверить ему.

* * *

Он открыл дверь квартиры своим ключом, который Диана доверила ему буквально на второй день их близкого знакомства, когда он перевез к ней все свои вещи, и вошел так тихо, что его явно никто не услышал, поскольку из кухни продолжал непрерывно доноситься Дианин голос. Не подслушать ее, судя по всему, телефонный разговор, было бы просто глупо.

– ... ты мне уже двадцать раз сказала, чтобы я была осторожна с ним! Зачем ты мне все это говоришь, да еще и каждый день?! Ну и что, что его еще нет дома? С чего это ты, мама, взяла, что у него еще кто-то есть, кроме меня? Все это глупости! Думаю, что он либо у друга какого-то задержался, либо... У него просто могли быть дела! Вечно ты настроение мне портишь! Ну и что, что сказала? Сама испугалась, когда мне позвонила эта прокурорша, или как там ее, следовательша... И что – как я могла ей сказать, чтобы она ко мне не приходила? Чего мне бояться? Ну, думаю, задаст какие-нибудь вопросы, связанные с Викой. Как – почему с Викой?! Да потому, что очень уж странно она погибла! Получается, что она ехала по пустой улице, трезвая, и вдруг влетела в столб... Ну вот, думаю, там, в прокуратуре, и предположили, что ее убили. А поскольку она встречалась с Виталиком, то и его, вероятно, тоже хотели бы расспросить о ней. Откуда мне было знать, что они станут меня спрашивать о нем самом и о его дружке Шторине?! Да я и видела его, может, всего-то один раз, когда они приезжали в салон к Вике. Да ничего особенного я им не сказала...

* * *

Виталий намеренно громко хлопнул входной дверью, давая понять, что он вернулся. Уж очень интересно ему было услышать в подробностях о визите «прокурорши». У него от страха даже ноги подкосились. Как они вышли на него?! Или же действительно им заинтересовались исключительно из-за смерти Вики?

* * *

– Виталя! – Диана в розовом пеньюаре выпорхнула из кухни ему навстречу. – Ну наконец-то! Не буду спрашивать, где ты был... Но я переживала! Три раза ужин подогревала! Проходи!

Она обнимала его, заглядывала ему в глаза, и в ее взгляде он уловил затаившееся чувство вины.

– Ты говорила с кем-то по телефону, и я услышал, что у нас вроде бы кто-то был? Из прокуратуры?

– Да ты не переживай, Виталя! Да, приходила одна женщина... Знаешь, я почему-то так переволновалась, что так и не поняла, откуда она именно: то ли из прокуратуры, то ли из адвокатской конторы?

– Она меня спрашивала?

– Да... – чуть ли не извиняющимся тоном ответила Диана, усаживая его за накрытый стол. – Вот, ешь! Тут селедочка, салатик... Сейчас я курочку разогрею...

– Диана, присядь и ты. Успокойся и расскажи мне все как есть.

– Понимаешь, дорогой, сначала она позвонила мне и спросила, не знаю ли я, где проживает... Ну, то есть ты. Где проживаешь ты! Я сразу поняла, что это мои девчонки из салона ей наболтали, что мы теперь вместе живем. Но это же не преступление! Вика умерла, ее больше нет... А жизнь-то продолжается!

* * *

Она захлопала своими маленькими густо накрашенными глазами. Виталий, глядя на нее, испытал вдруг набиравшее силу чувство отвращения к этой пока еще чужой ему женщине. И еще одна мысль, маячившая перед его внутренним взором цветным назойливым пятном, нервировала его: вот точно как он сейчас случайно подслушал разговор Дианы со своей матерью, так же и Вика в свое время могла услышать во всех подробностях разговор Виталия со Шториным. Либо телефонный, либо реальный. Сколько раз такое случалось, что она возвращалась, когда они с Николаем уже были дома, сидели в комнате, ели-пили и говорили, обсуждали свои дела. Дверь открывалась, и на пороге возникла, блестя глазами, Виктория: «Мальчики, привет! Сейчас я вам картошечки поджарю!»

* * *

– Что ей нужно было?

– Она спрашивала, где ты находишься. Я ответила – не знаю. Еще спрашивала, встречался ли ты с Викторией Желтковой. Ну, я и сказала, что да, встречался. А разве это тайна?

– Что еще? – перебил ее Виталий.

– Интересовалась, не знаю ли я, где сейчас находится твой друг Шторин.

– Ба... А Колька-то им зачем понадобился?

* * *

И тут Диана, забыв, что она накрашена, горько и неожиданно громко, отчаянно, закрыв ладонями лицо, расплакалась.

– Диана, ты чего?! Что случилось-то?!

– Он человека убил! Колька твой – убийца! – промычала она, захлебываясь слезами.

– Кого он убил?! – Виталий почувствовал, как лицо его запылало. – Кого?!

– Женщину какую-то... Я так поняла – известную. Писательницу, что ли... Фамилию запомнила – Горохова. Любовь Горохова. Они ищут твоего Шторина. Поэтому и сюда пришли... Нет, ты не подумай, я-то знаю, что ты не имеешь к этому делу никакого отношения... И знаю, что не могу тебе указывать, но все равно, Виталя, я прошу тебя, держись от этого Коли подальше! Ну и что, что вы земляки!

– Откуда тебе это известно?

– Эта женщина так сказала. Что вы оба из Балашова. Может, они подумали, что ты его прячешь? Но ты же его не прячешь?!

– Послушай, кто эта женщина? Я имею в виду Горохову. Чем она так известна?

* * *

Он все еще делал вид, что не понимает, о ком идет речь. Эта рыжая баба, кажется, ее на самом деле звали Люба, она же стихи читала! А они еще потешались над ней, смеялись. Значит, все-таки не выдержал Колька, нашел ее... Подумал, что это она деньги сперла. Наверное, ударил ее, возможно, силы не рассчитал.

– Говорю же, писательница вроде.

– А... как он ее убил? Где это произошло? Когда?

– Не знаю когда. Она сказала, что он зверь какой-то! Что вроде бы пытал ее перед смертью! Виталя, а может, это все-таки не он? Неужели твой друг способен на такое?!

– Нет, Диана, успокойся. Это не Коля. Он не мог. Да и зачем ему кого-то убивать? О чем еще эта баба спрашивала?

– Не была ли я знакома с Викой... Ну, я, понятное дело, рассказала, что она работала у меня. Потом про Горохову эту спросила, не знаю ли я, может, Вика и эта Горохова были знакомы? Но я не знаю ничего об этом. Горохову эту никогда не видела.

– Она тебе что, фото ее показывала?

– Ну да!

– И как она выглядит? Можешь ее описать?

– Такая... Лицо круглое, глаза темные, волосы кудрявые, рыжие... На ребенка немного похожа.

– Что еще?

– Про Шторина спрашивала. Где он живет, не сменил ли адрес. Есть ли у него родственники.

– И что ты ответила?

– Говорю, вроде бы у него есть брат... Помнишь, ты мне как-то рассказывал, что, когда у твоего друга заканчиваются деньги, он всегда звонит брату, он у него этот... как его... не могу вспомнить... мануальщик, что ли... Занимается иглоукалыванием.

* * *

Вот дура баба! И когда он ей только успел рассказать о Кольке и его брате?! Брякнул, не подумав, в связи с этим проклятым иглоукалыванием. Диана как-то пожаловалась, что у нее спина побаливает и что какая-то подруга посоветовала ей специалиста по иглоукалыванию. Вот тогда-то и всплыла эта тема – брат Шторина, Аркадий. И как она только это запомнила? Теперь, если Шторина действительно ищут в связи с убийством Гороховой, то вторым человеком из его окружения (первым был, понятное дело, Виталий!), которого они навестят, будет Аркадий!

Предупредить бы его... Но как, если он не знает номера его телефона? А предупредить бы нужно. Кто знает, что начнет плести Колька, если его схватят? Может, и выдаст друга Юдина!

– Ладно, Диана. Успокойся. Ничего страшного не произошло. Мало ли кто в жизни не оступается? У Кольки – своя жизнь, у нас с тобой – своя.

* * *

Он обнял ее, прижал к себе.

– Я пойду спать. Устал.

– Может, поешь что-нибудь? – Диана вздохнула, промокая кухонным полотенцем припухлости под глазами. – Виталя?

– Нет, Дианочка. У меня завтра трудный день. Ты бы мне деньжат подкинула... Одно важное дельце намечается. Да, еще мне машина нужна.

– Машина в порядке, я ее сегодня забрала из ремонта. Полный бак залила. Ключи сам знаешь где, – она снова вздохнула. – У меня утром тоже полно дел.

* * *

Утром Юдин встал рано, полчаса плескался под душем, потом Диана накормила его завтраком, и он поехал на машине в клинику, где работал Аркадий. Оказалось, что крупный специалист по иглоукалыванию будет на работе только после обеда. И номера его телефона ему так никто и не дал. Он даже попытался сунуть деньги девушке в регистратуре – не взяла! И адреса он его тоже не знал.

Оставалось одно – вернуться в клинику к часу дня. А до этого времени успеть найти детский дом, где обитает теперь Ларочка Желткова.

Смутно представляя себе, с чего следует начать поиски, Юдин первым делом зашел в приемную губернатора и справился у симпатичной девушки, где находится отдел опеки и попечительства области. Объяснил, что он разыскивает маленькую дочку, находящуюся, предположительно, в детском доме или доме малютки.

Оказалось, что отдел народного образования и отдел опеки находятся на одной улице, в соседних домах. Накупив побольше шоколадок, он обаял девушку из отдела опеки, рассказал сочиненную им историю о маленькой потерявшейся дочке, и после недолгих переговоров с родными инстанциями ему сообщили адрес детского учреждения, где и была зарегистрирована Лариса Желткова. Виталий помчался на другой конец города, нашел детский дом, встретился с директором, Людмилой Сергеевной, и повторил ей душещипательную историю о потерявшейся дочке. В конечном итоге он выяснил, что девочку собирается удочерить одна хорошая, «перспективная» молодая семья. Юдин, решив блеснуть знанием некоторых подробностей из жизни Ларочки, поинтересовался: уж не Катерина ли, сестра Виктории, собирается удочерить девочку? На что Людмила Сергеевна отрицательно замотала головой, сказав, что у сестры это вряд ли получится, поскольку она, во-первых, не замужем, во-вторых, ее материальное положение оставляет желать лучшего. И тогда Виталий, решив идти до конца, высказал предположение, что женщина, которая собирается удочерить Ларочку, – это тетка Вики, он даже по ходу дела уже подбирал для нее имя... Как вдруг директриса, забывшись, что разговаривает с незнакомым человеком, с какой-то преступной легкостью назвала имя и фамилию потенциальной мамаши Ларочки – Валентина Орешина, проживает в Зоналке, в своем доме.

* * *

Дуры бабы, усмехнулся он, покидая территорию детского дома и торопясь в клинику на встречу с Аркадием.

Настроение у него было отличное: вторая половина дня будет полностью посвящена прогулке по Зоналке. Уж там-то местные жители, особенно коренные, словоохотливые, как и все деревенские, точно ему расскажут, где проживает Валентина Орешина и кто она вообще такая. И если окажется, что дом, в котором она сейчас проживает, куплен недавно, то есть после третьего мая, значит... Значит, эта мадам и есть тот самый свидетель, настоящий свидетель, который... Ух!!!

* * *

И Юдин прибавил скорость!

24

Дмитрий Гурьев открыл дверцу и помог Ирине Тайлер, одетой по-вдовьи во все черное, выйти из машины.

* * *

– Господи, какая же тишина... – проговорила она, оглядываясь. Вокруг стоял лес, над головой в яркой синеве замерли, словно забыв, в каком направлении им плыть, облака. Тишина была соткана из легчайших и тончайших звуков шелеста листвы и нежного пения птиц. – Дмитрий, поскорее покажите мне его, а то я сойду с ума... Ну же!

– Он здесь, в доме. Только не пугайтесь – ваш муж заметно похудел. И скажите мне спасибо, что я все-таки заставил его побриться. А вы отчего так траурно оделись? Он жив и здоров. Вот увидит вас – и расстроится!

– Да какая разница?! Господи, Миша... – она страдальчески замотала головой. – Мне, конечно, сказали, что он в безопасности, но я и представить себе не могла, что вы прячете его в лесу...

* * *

Дмитрий провел Ирину в дом и тщательно запер за собой все двери.

* * *

Михаил Тайлер сидел за столом и что-то писал. Услышав шум и голоса, он резко повернулся, но, увидев жену и Гурьева, чертыхнулся, просиял улыбкой, встал и бросился обнимать Ирину.

– Ирка, ты?! Вот спасибо тебе, Дима! Ну чем не свидание на Колыме, а, женушка?

– Миша, да от тебя же кожа и кости остались! – запричитала Ирина, гладя впалые бледные щеки мужа, крупный нос и целуя его большие, навыкате, темные глаза. Потом, смущая Дмитрия, принялась целовать и его худые, покрытые густой черной шерстью руки.

– Как Оленька?

– Она в надежном месте... не беспокойся. Миша, и надолго ты еще останешься здесь? А?

* * *

Она обернулась к Дмитрию, предполагая, что только он знает ответ на этот вопрос.

– Ребята, собственно говоря, для этого я и организовал вам эту встречу. Я понимаю, что ты, Миша, рассчитывал на меня, что, принимая меня, вероятно, за волшебника, надеялся, что я разыщу этих двух ублюдков, укравших у тебя кучу бабок, но самое главное – ты верил, что я найду эти деньги. Так вот. Докладываю. Этих парней я нашел. Вернее, даже не я, а моя жена Лиза...

– Лиза?! – сверкнув глазами, переспросила Ирина. – Какая умница! И что теперь?

– Найти-то мы их нашли, но пока еще не поймали. Но сразу скажу, чтобы вас не томить, – денег у них нет. Поначалу они у них были, это точно, но, поскольку ребята на радостях решили это отметить в ресторане, да еще и с женщинами... Словом, они хорошенько выпили, уснули, и подружка одного из этих парней, Виктория Желткова, бывшая, вероятно, в курсе событий, украла сумку с деньгами и собралась с ними на море, в Адлер. Да, вот так, – проговорил он задумчиво. – Это произошло рано утром третьего мая. Ее разбитую машину нашли неподалеку от вокзала, она врезалась в столб. Желткова погибла на месте. И денег при ней не оказалось! Единственный официальный свидетель, обнаруживший машину с трупом, старик, гулявший с собакой, утверждает, что в машине на сиденье никакой сумки не было. Следователь, прибывший на место, запротоколировал ДТП. Никакой сумки с деньгами не было и в багажнике.

– Так, может, этот старик врет?! – застонал Тайлер, сжимая кулаки.

– Нет. Его проверили. У него нет денег. Мы следили за ним, установили в его доме прослушку. Он много раз разговаривал с родными, друзьями, делился впечатлениями... Ни слова о деньгах. К тому же у него полно мелких долгов, которые он выплачивает соседям. Еще он помогает дочери, иногда даже носит ей еду из ресторана. Нет, он не видел и не брал никаких денег. Это абсолютно точно.

– И где же деньги? – Кустистые брови Тайлера взлетели вверх. – Где?! Кто их взял из машины?

– Желткова выбросила сумку с деньгами из окна гостиницы «Милан» вниз, в траву. Может, в это время мимо проходил кто-то и забрал сумку. Но, скорее всего, деньги похитили сразу же после аварии, еще до появления старика...

– Кто?!

– Тот, кто проходил или проезжал мимо. Но установить эту личность сейчас не представляется возможным.

– Дима... Что же делать?

– Тебе сейчас, Миша, нужно думать не о деньгах, а о том, как спасти свою шкуру. Я серьезно.

Ирина бросила на Дмитрия испуганный взгляд:

– Что случилось?!

– А то, Миша, что те люди, с которыми тебе меньше всего хотелось бы встретиться, то есть их шавки, уже здесь. Мне это точно известно. И их, как вы понимаете, в первую очередь, конечно, интересуют деньги. А поскольку денег нет, они ищут тебя, Миша... Вам – вашей семье – грозит реальная опасность! А сейчас, Ирина, оставь нас ненадолго... Подыши свежим воздухом, послушай щебетание птиц. Только далеко не уходи, посиди на крыльце. Мне надо с твоим мужем поговорить по-мужски.

* * *

Ирина, сама не своя от страха, вышла, оставив мужчин одних.

– Сукин ты сын, – сказал Гурьев прямо в ухо Тайлеру и отошел, словно ожидая его реакции. – Ты вообще-то думал о семье, когда затевал все это... с наркотиками?! Да ты с самого начала был обречен, понимаешь?! Твой цех уже опечатан, на тебя заведено уголовное дело... Твою жену и ребенка могут пристрелить в любой момент! И все ради чего?!

Тайлер взглянул на Дмитрия с недоумением: мол, ты что, Дима, не понимаешь?

– Я понимаю – деньги! Но сколько уже можно рисковать ради денег? Да всего того, что ты успел заработать на производстве синтетической дряни, которой травится наша молодежь, – неужели тебе этого мало? Уверен, что у тебя есть счета в иностранных банках, что ты все-таки сумел каким-то образом обезопасить себя... Вот и остановись! Вам с Ириной нужно бежать. И немедленно!

– Что, Дима, все так плохо?

– Говорю же – вас ищут.

– Ты предлагаешь нам вот прямо сейчас сесть на самолет или в поезд...

– Не говори глупости! Поскольку я не оправдал твоих надежд, Миша, то решил сделать для тебя максимум возможного, чтобы хотя бы обезопасить тебя. Вот...

* * *

Гурьев положил перед Тайлером три паспорта, два взрослых и один детский.

– Теперь вы – семья Штейман. Анна, Григорий и Сара. Учитывая, что у тебя наверняка имеются ключи к электронному доступу счетов, предлагаю тебе, пока не поздно, перевести все свои средства на мои счета, немедленно, с тем, чтобы потом – когда ты откроешь счета в Германии, куда вы отправитесь незамедлительно! – я вернул их тебе в целости и сохранности.

* * *

Тайлер смотрел на Гурьева именно так, как и должен был смотреть недоверчивый еврей на человека, предложившего отдать ему все свое богатство.

* * *

– Я приготовил для тебя не только паспорта, но и визы. Я сам лично отвезу всех вас в Самару, откуда вы уже завтра утром вылетите в Берлин. Там вас встретят мои люди, помогут с жильем, после чего предложат выбрать подходящую для вас страну. К тому времени я переведу на счет Григория Штеймана все твои деньги, и ты начнешь новую жизнь. Ты можешь, конечно, отказаться от моего предложения. В сущности, мне будет куда проще вернуть тебе аванс, который ты заплатил мне, поскольку я не нашел украденных денег, и отпустить тебя на все четыре стороны... Но я уверен, что если ты выберешь самостоятельный путь, то не сегодня завтра вся ваша семья будет уничтожена. И никто вам уже не поможет. Слишком уж крупная сумма, слишком уж дерзко ты с ними поступил, спрятавшись! Кстати сказать, Ирину с твоей дочерью я тоже прятал на одной из своих квартир. К тому же не забывай, кто-то из твоих же людей выдал тебя, и в твоем цехе уже два последних дня орудует группа экспертов. Ты не представляешь, сколько потребовалось времени, чтобы вывезти из твоего цеха все приспособления для синтеза наркотических веществ – бидоны, колбы, бочки, инструменты... Миша, думай! Ты должен принять решение до того, как доберутся до твоих счетов, а до них не добрались по той простой причине: официально пока еще не доказано, что именно ты являешься владельцем цеха. Счет идет на минуты. Ты можешь потерять все!

– Ладно, Гурьев, я согласен. Неси свой ноутбук... Ключи у меня с собой, вот здесь! – Он похлопал себя по карману рубашки. – И что, я сию минуту перевожу на твои счета все, что у меня есть, и полностью отдаюсь в твои руки?

– Ну, отдайся кому-нибудь другому... – развел руками Гурьев.

– А если все же эти деньги когда-нибудь найдутся?

– Я сообщу тебе об этом. Но только не забывай, что это не твои деньги, а тех людей, отправивших их тебе для покупки сырья или, может, для строительства еще одного цеха! Поэтому приди наконец в себя и оцени то, что я для тебя сделал, что предлагаю. Не бойся, я не возьму твои деньги. Для меня важно отправить тебя и твою семью в Германию и не быть тебе обязанным. Вот, собственно, и все.

– И когда мы поедем в Самару и почему именно туда?

– Да потому, что в Саратовском аэропорту вам лучше не светиться. А Самара не так уж и далеко, всего-то четыреста пятьдесят километров отсюда.

– Ирина знает?

– Нет.

– То есть мы едем без вещей?

– Я сказал ей, уже давно, чтобы она забрала из квартиры все самое ценное, так что кое-что она все-таки прихватила, и ее багаж сейчас находится в моей машине. Миша, времени не так уж много! Сейчас мы с вами поедем к нашим друзьям, они живут за городом. К подруге моей жены, Глафире Кифер, там, кстати, находится сейчас твоя дочка. Там вы отдохнете, пообедаете, и я повезу вас в Самару. Вот такой план.

* * *

В дверь постучали. Тайлер аж подскочил на стуле.

– Не бойся, это Ирина.

* * *

Михаил достал из кармана пачку пластиковых карточек и разложил их на столе. Достал монетку и принялся счищать тонкий слой с полоски цифр.

Вошла Ирина, бросилась к мужу. Видно было, что она не находит себе места.

– Вот, дорогая, это ключи, – Тайлер обнял ее. – Банковские ключи от нашей свободы. А тебя, между прочим, с этой минуты зовут Анна Штейман.

* * *

И тут он – неожиданно для всех – заплакал.

25

Шторин встретился с частным детективом в сквере, в двух шагах от вокзала. Они сидели на скамейке и тихо разговаривали.

– Этот человек, Юдин, проживает в одной квартире с Дианой Головко, хозяйкой салона красоты, вот ее фотография. За последнее время он успел побывать в разных местах. Так, к примеру, он нанес визит гражданину по фамилии Кошелев, он живет здесь, неподалеку от вокзала. Я успел снять момент, когда Юдин входил в дом. Он пробыл там приблизительно сорок минут, после чего вышел и отправился к гражданке Головко. На следующее утро, то есть сегодня, он сначала поехал в частную клинику, расположенную на пересечении улиц Московской и Вольской, где интересовался гражданином по фамилии Шторин...

– Что-о-о??? – Николай не поверил своим ушам. – Он был у Аркадия?! Но зачем?!

– Утром ему не удалось с ним встретиться, потому что этого человека на месте не оказалось, он принимал после обеда. И тогда Юдин отправился в центр города, зашел в отдел народного образования, вот снимок. Потом он довольно долго пробыл в отделе опеки и попечительства...

– Это он Ларку искал! – воскликнул Николай, до которого постепенно начало доходить, что Юдин, похоже, действительно не имеет к исчезновению денег никакого отношения. – И что было потом? Нашел он девочку?

– Он отправился в детский дом, долго разговаривал с директором, после чего сразу же отправился на Волгу, в поселок Зоналка. Потом я на некоторое время потерял его из виду и обнаружил его машину возле дома, принадлежащего гражданке Орешиной.

– Ба, а это еще кто такая?! – Николай вертел в руках темневший прямо на глазах, из-за наползавших на город сумерек, снимок, где Юдин стоял возле калитки большого красивого двухэтажного дома. Рядом с ним стояла женщина, лица которой он не мог разглядеть.

– Вот, посмотрите сюда, здесь я приблизил ее лицо, – сказал сыщик.

Шторин внимательно рассмотрел женщину. Нет, он ее прежде нигде не видел. Никогда прежде не встречал. Да и женщина-то какая-то странная, некрасивая. Что общего между ней и Юдиным?

– Кто она такая, вы не выяснили?

– Выяснил. Валентина Орешина. Не замужем. Детей нет. Работает менеджером.

– А этот дом... Это ее дом?

– Понимаете, прошло слишком мало времени, чтобы навести справки об этом доме, но, во всяком случае, соседи утверждают, что это ее дом, купила она его не так давно, прежде он принадлежал ее подруге. Та продала его и уехала на постоянное жительство за границу.

– Мне надо знать точно, когда она его купила. И срочно!

– Хорошо. Завтра и узнаю.

– Но дом-то какой, а? Просто роскошный! Кем, вы говорите, она работает? Простым менеджером?

– Во всяком случае, официально – да.

– Ладно, навестим и ее... Но завтра вы уж, пожалуйста, подготовьте мне информацию по этому дому! Когда и кем точно он был куплен, все о цене...

– Договорились, – кротко согласился сыщик. – Что-нибудь еще?

– Нет. Вот вам деньги за работу, – Шторин достал деньги и протянул их сыщику. – А вы молодец!

– Это еще не все. Приблизительно в четыре часа объект вернулся в город и встретился с Аркадием Шториным. Они разговаривали на крыльце, мне удалось их снять... Вот, пожалуйста.

* * *

Шторин глазам своим не поверил. И что это Виталику понадобилось от Аркаши? Неужели денег просил?

– Аркадий – мой брат. Вы не видели, он ему ничего не передавал? Ну, деньги, к примеру.

– Нет. Они просто разговаривали. Вернее, говорил Юдин. Ваш брат просто молча выслушал его и кивнул.

– И все?

– Вот теперь точно все.

* * *

Николай еще раз поблагодарил сыщика, пожал ему руку и, как только тот ушел, сразу же набрал номер Аркадия:

– Привет, брат. У тебя Юдин был. Я знаю. Что ему понадобилось?

– Здравствуй, Коля. Да он и пробыл-то у меня всего пару минут. Просил тебе передать, что у какой-то там Дианы была женщина из прокуратуры, и это серьезно. Тебе надо бы на время уехать. Еще сказал, что он не верит.

– Во что не верит?

– Не знаю.

– И почему же ты не позвонил мне?

– Вот как раз собирался. Знаешь, я что-то закрутился. Ты меня прости. А как ты узнал, что мы встречались? – Голос брата звучал спокойно, даже как-то скучающе.

– Сорока на хвосте принесла.

– Николай, если у тебя проблемы, приезжай к нам. Я и денег тебе дам, да и вообще живи у нас сколько хочешь. Уж не знаю, почему твоим другом заинтересовалась прокуратура, но на то она и прокуратура, чтобы всеми интересоваться... Может, тебе стоит держаться от него подальше? Ты уж извини, что я так говорю. Но ведь раньше он ко мне не приходил. Может, действительно случилось что-то важное? Приезжай. Приедешь?

– Не знаю. Но за приглашение – спасибо, – Николай почувствовал, что рефлексивно отреагировал на разговор с братом – кожа его моментально покрылась мурашками.

* * *

Он выключил телефон и, все еще будучи под впечатлением от разговора с Аркадием и весь переполненный каким-то невероятно светлыми, благодарными чувствами по отношению к нему, миновав ставший голубым в сумерках сквер, вышел на оживленную вокзальную площадь, вошел в супермаркет, купил килограмм ветчины, хлеб, банку зеленого горошка и четыре банки с пивом.

...Открыв дверь своим ключом, он вошел в тишину и прохладу своего нового жилища, и вновь его охватило чувство, что вот теперь он наконец-то в безопасности. Что у него есть место, где его уж точно никто не найдет!

Он включил телевизор, и ему сразу полегчало. Звуковой фон, протекавший за стенами квартиры чужой жизни, давал ему слабую надежду на то, что о нем там, в этой переполненной событиями общественной жизни города, никто ничего не знает и никому нет дела до его существования. И вряд ли найдется среди прокурорских следователей с замыленным взглядом некий умник, который свяжет смерть Любы с ним, с Николаем. Ну и что, что их видели с Любой в ресторане? Да эта Люба с кем только не была, с кем только не пила и не спала! Шалава! Никто не докажет, что именно он ее убил. Чтобы совершить убийство, нужен как минимум мотив. А видимого мотива нет. Никому и в голову не придет связать эти два преступления – кражу денег у перевозчика и убийство Любы. Тем более что с Любой он прежде не был знаком, их никто и никогда не мог видеть вместе. Что же касается более серьезных улик, таких, как, скажем, отпечатки пальцев, обнаруженных в подвале, то здесь есть о чем подумать. Если таксист, подвозивший их из ресторана, опишет его, и эти показания сопоставят с описаниями официантов, которые тоже не станут молчать. Плюс показания хозяйки квартиры, где он был временно зарегистрирован... Если еще они догадаются, что это он угнал «десятку», и в ней тоже обнаружат отпечатки его пальцев...

* * *

Нервничая, он съел почти всю ветчину. Пожалел, что купил только пиво и не догадался взять водку.

По телевизору показывали боевик. Стельба, погони по крышам, снова стрельба... Это в кино так. А в жизни преступник сидит в тихой квартире и пьет пиво. И, даст бог, его никто никогда не поймает! Если есть деньги, можно взять такси и доехать до Москвы и там уж затеряться так, что его вообще никогда никто ни за что не отыщет! Подцепит там какую-нибудь бабенку, как это делает Виталя, поселится у нее и будет обхаживать, вытрясая из нее деньги. Вот только не надо мелочиться и не бросаться на первую попавшуюся, а выбрать такую, чтобы ездила на «Бентли», жила в самом центре Москвы и чтобы денег у нее было немерено. Сначала он раскрутит ее на путешествие. Куда-нибудь подальше, чтобы его и в Москве-то какое-то время не было, а потом... Там жизнь покажет.

* * *

Он задремал, но сквозь сладкое наваждение, сложенное из кадров его новой московской жизни, вдруг услышал голос Аркадия, повторявшего вновь и вновь одни и те же фразы: «Просил тебе передать, что у какой-то там Дианы была женщина из прокуратуры, и это серьезно. Тебе надо бы на время уехать. Еще сказал, что он не верит».

Что это значит – не верит?

Что такого могла сказать этой парикмахерше некая женщина из прокуратуры, что так взволновало Виталия? Уж точно речь шла не об ограблении перевозчика! Если бы в прокуратуре вычислили их, то прокурорская курва не разговаривала бы с Дианой, а повязала бы с помощью своих головорезов самого Юдина.

Хотя... Задержать или арестовать Юдина – это не проблема, если у них на руках имеется достаточно для этого доказательств. Им бы вернуть денежки, которые они с Юдиным украли. А для этого им нужно знать, где эти денежки находятся. Они-то думают, что бабки у Юдина или (в случае если Юдин во всем признается) у Николая. Значит, за ними будут следить, чтобы вычислить, где деньги или на что они были потрачены.

Так. Стоп. Пусть так, и за Юдиным установили слежку. И выследили, дублируя работу сыщика, его визит в клинику и встречу с Аркадием. Что это им даст? Ну, поговорят они с Аркадием. Может, спросят, где Николай? Аркадий не дурак, он знает, как себя вести, скажет – он не знает, где брат. Может, добавит, что они вообще не общаются, не встречаются. Тем более что это похоже на правду. И все!

* * *

И все же – зачем Виталий приезжал к Аркадию? О чем хотел его предупредить? Что Николая ищут? И не сказал об этом Аркадию открытым текстом, не зная, как он отреагирует на это? Наговорил туманностей! Эта фраза: он не верит...

* * *

И тут Николай окончательно проснулся, сел на диване и замотал головой. А что, если эта прокурорша или как ее там... Что, если она приходила к Диане только для того, чтобы через Юдина найти Николая – именно как убийцу Любы?! И что они там ни сном ни духом не ведают о том, что они с Юдиным украли деньги? Пришла эта баба к Диане, спросила, где Юдин, значит, откуда-то они знают, что Юдин живет у нее, они могли это узнать в салоне... Но почему они пришли в салон? И как вообще связали Юдина с Николаем?!

Слишком много вопросов. Ладно. Каким-то образом прокурорские суки узнали, что они – друзья. Господи, да они же вместе зарегистрировались в гостинице!!! Вот и все объяснение. Итак. Пришла та баба к Диане, чтобы через ее любовника Юдина выйти на Николая, а Юдина дома не было. Но не чаю же она пришла попить! Сказала этой парикмахерше – вы, мол, дамочка, не молчите, расскажите все, что знаете о Шторине, ведь он совершил убийство... Зачем вашему любовнику такая дружба с убийцей?

Точно. Вот так все и было! А когда вернулся Виталий, Диана и выдала ему все: мол, порви с Николаем, убийца он, или, еще лучше, выдай его, скажи, где он может скрываться!

Она запросто могла так сказать. Потому что первое – баба-дура; второе – она и понятия не имеет, что они с ее Виталием накрепко повязаны другим делом.

А Виталя, услышав, что Николая ищут, сразу все понял и решил предупредить Николая, чтобы тот не высовывал носа или вообще бежал подальше. И в конце концов, может, вспомнив об их дружбе, сказал Аркадию: я не верю, что Коля – убийца.

Вот и все объяснение.

* * *

И он бы, может, так все и сделал, послушался совета, сбежал бы. Если бы не история с новой, образовавшейся в этом деле, бабой. Валентина Орешина. Зачем Юдин приезжал к ней в Зоналку? А зачем до этого он искал Ларку, дочку Вики? Девчонка ему – никто. Вика родила ее задолго до встречи с Юдиным. Может, Ларка как-то связана с этой Орешиной? Но как? Возможно, Орешина – родственница Вики! И вот тогда все в аккурат встает на свои места. Складывается все просто гениально! Вика выкрадывает из-под кровати сумку с деньгами, поднимается с ней на четвертый этаж. Открывает там окно и прислушивается, что происходит в это время внизу, все ли тихо и спокойно, не обнаружили ли пропажу два упившихся идиота... Все тихо. Тогда она, созвонившись со своей родственницей Орешиной, выбрасывает сумку, и та приземляется на землю, в траву. Орешина подбегает к нужному месту, хватает сумку и уезжает. Возможно, она поджидает Вику уже на вокзале. Или в аэропорту. Или еще где-то. Вика быстро спускается, выбегает из гостиницы, садится в свою машину и едет по направлению к вокзалу. Но, может, волнуясь или просто не справившись с управлением (а вдруг ей навстречу гнал какой-нибудь пьяный псих!), врезается со всей дури в столб! И погибает!!! Орешина ее поджидает в условленном месте. Но так и не дожидается. Позже она узнает о смерти Вики. Если у нее есть сердце (это то как раз, из-за чего до сих пор переживает сестра Вики – Катя, от которой ее родственники ждут, когда же она удочерит племянницу), она решает удочерить девочку. А что, денег у нее теперь – куча, почему бы и не сделать доброе дело? И вообще, с чего он взял, что она – родственница Вики? Она могла быть просто ее хорошей подругой!

Юдин, который тоже, судя по всему, не брал денег и все это время занимался поисками вора, предположительно, укравшего бабки из машины Вики, сначала навестил Кошелева, человека, жившего неподалеку от того места, где случилась авария, и, возможно, того самого свидетеля, первым нашедшего машину... Выйдя от него, судя по всему, несолоно хлебавши, он уже на следующий день поехал искать Ларочку, чтобы через нее попытаться найти человека, проявившего к ней интерес. Идея на первый взгляд бредовая, но кто знает? Решил Юдин проверить и эту версию.

* * *

Или же... Или же все обстоит совсем не так. И Вика здесь вообще ни при чем! Это Юдин мог попросить Вику снять номер в гостинице, поскольку это должно было стать частью его дьявольского плана.

Что, если Орешина – любовница Юдина, и это он поднялся на четвертый этаж и выбросил сумку с деньгами, а Орешина подняла ее и спрятала в надежном месте? Юдин мог попросить Вику рано утром отправиться на вокзал, чтобы вдвоем они сбежали куда подальше, прихватив деньги. Вика, мало что понимая, сделала все так, как ее просил Юдин, села в машину, поехала... Юдин мог элементарно подрезать ей тормозной шланг! Хотя какой ему был смысл убивать ее, если она могла вообще ничего не знать о деньгах! Он бы просто бросил ее – и все! Или же все-таки убил, чтобы все потом свалить на нее?

В сущности, по дороге на вокзал Вику могла встретить на своей машине эта же Орешина и подстроить аварию... Хотя это очень сложно...

* * *

Николай выкурил уже целую пачку сигарет подряд. Кто такая эта Орешина? Кем она приходится Юдину?!

Нет, он подождет, не будет пока прятаться или уезжать. Он должен выяснить все об этой женщине, понять, знакомы ли они были с Юдиным прежде... И, главное, он дождется информации об этом доме: когда и кем он был куплен. Сыщик – со слов соседей – сказал, что его купила Орешина, но это еще надо проверить. Это очень, очень важно! Ведь если продажу оформили в мае этого года, значит, его купили на известные денежки! А если еще и окажется, что Юдин и Орешина – сообщники, то... Вот от этой мысли у него перехватило дыхание! Он вышибет дух из Юдина! И порежет на кусочки эту суку Орешину!!!

* * *

Он посмотрел на свои руки – они тряслись, став неуправляемыми.

* * *

Только в половине двенадцатого ему позвонил сыщик и доложил: дом действительно был куплен на имя Орешиной Валентины Михайловны, 1977 года рождения, десятого мая этого года.

* * *

– Спасибо, – убитым голосом произнес Шторин, чувствуя, как у него темнеет в глазах. – Продиктуйте мне, пожалуйста, точный адрес.

* * *

Спустя четверть часа, умытый, выбритый, одетый в свои лучшие вещи, Николай, сунув в карман куртки опасную бритву – ее легкая тяжесть в кармане придавала ему уверенности в себе, – вышел из дома.

* * *

На вокзале поймал такси и поехал в Зоналку.

26

– Не представляю себе, как они объяснят маленькой девочке, что ее теперь зовут Сара? – вздохнула Глафира, раскладывая по пластиковым контейнерам сандвичи, вареные яйца, помидоры.

* * *

Они с Лизой собирали сумку в дорогу для новоиспеченной семьи Штейман.

Ирина Тайлер, которую они видели из кухонного окна загородного дома, где уже в течение года проживала Глафира с мужем Родионовым и двумя его сыновьями, курила в полном одиночестве в беседке. Видно было, что она подавлена и напугана.

Шашлыки, которые приготовили для гостей оба Димы (Гурьев и Родионов) не без помощи знавшего в этом толк Дениса, остывали на большом блюде в саду на столе в ожидании, когда же Тайлеры придут в себя настолько, чтобы наконец поесть. Михаил Тайлер, видимо, оглушенный собственным поступком (он-таки перевел на счета Гурьева все свои немалые активы), сидел в стороне, в тени ветвистой яблони, с задумчивым видом, и чувствовалось, что он явно не в себе.

Маленькая Магдалена, рожденная в один день и час с Олей Тайлер (а теперь уже Сарочкой Штейман), сидела рядом с дочкой Тайлеров на толстом пледе, расстеленном на траве. Обе девочки сосредоточенно рвали в клочья принесенные из дома детские книжки.

– Знаешь, Лиза, твой Гурьев мог бы отказаться от этого дела и вернуть Тайлеру деньги. Ну, или, во всяком случае, вообще не думать о них, предоставить им самим возможность выпутываться из этого дела. Тем более что, если уж разобраться до конца, этот Тайлер – настоящий преступник! И Дима вынужден помогать им...

– Ну, во-первых, он понял, что присланные деньги исчезли безвозвратно и искать их – все равно что пытаться найти кошелек, оброненный когда-то на рынке. Во-вторых, я рассказала ему о визите Ирины, объяснила, что мне небезразлична ее судьба. В-третьих, кто знает, что случится с нами? Быть может, когда-нибудь набравшийся сил Тайлер, оценив порядочность Димы, протянет ему руку помощи.

– Брось! Думаешь, я не понимаю, что происходит?

– И что же?

– Лиза... – Глафира покачала головой. – Как будто я не знаю, что Тайлер действовал не один, что у него в городе есть (ну, или уже – были) покровители, которые, в свою очередь, являлись постоянными клиентами твоего мужа! Спасут Тайлера – спасут и других, тех, кто сейчас – каждый – сидит и дрожит в своем чиновничьем кресле... Все же связано, я не дура! Все эти паспорта, визы... Все чисто, подлинно, сделано на высочайшем уровне.

– Знаешь – и молчи. В любом случае мы спасли Ирину и Олю. А это – уже много.

* * *

По саду распространялись запахи горячего мяса и дыма. Мужчины позвали всех к столу.

Лиза и Глафира спустились, уговорили Ирину бросить свои сигареты и поесть.

– Ира, возьми себя в руки, – говорила ей на ухо Лиза, подталкивая Ирину к столу. – Ты сейчас в семье самая сильная. Посмотри на своего мужа, да он же расклеился совсем. Еще немного, и впадет мужик в депрессию. Еще в петлю полезет... А Оля? Она же совсем маленькая. Ты о ее будущем должна позаботиться. Вот поедите сейчас, поспите часа три-четыре и засветло отправитесь в Самару. А там пройдете паспортный контроль, и все – считай, дело в шляпе! В Берлине вас встретят наши друзья, они замечательные люди.

– Спасибо вам...

– И не плачь. Бери дочку, садись за стол. Выпей немного водочки... ну!

* * *

После ужина, когда Глафира укладывала спать Тайлеров, Гурьев и Родионов оставались на улице, о чем-то увлеченно беседуя и уничтожая при этом последние запасы алкоголя, а Денис осваивал посудомоечную машину, Лиза укачивала Магдалену и пыталась воссоздать по имевшимся у нее обрывкам информации последние дни и часы жизни Любови Гороховой.

Понятное дело, что обо всех событиях той ночи, проведенной ею в номере Мещерского, она, возможно, так никогда и не узнает. Но все может быть и по-другому.

* * *

Маленькая Магдалена наконец уснула, Лиза вышла из спальни, спустилась вниз и вышла в сад. Маленькие светильники освещали тропинку, ведущую к беседке. В саду было свежо, пахло распустившимися пионами. Послышались шаги, и перед Лизой возникла закутанная в шаль Глафира.

– Мне надо с тобой поговорить, – сказала Лиза.

– Говори.

– Мне кажется, я совершила ошибку, навестив сожительницу Юдина. Возможно, я спугнула его.

– За ним же следят? Где он сейчас? Что говорит Мирошкин, ты звонила ему?

– Вчера, как я тебе рассказывала, Юдин где только не был. И у брата Шторина, Аркадия, и в отделе опеки, и в детском доме, и в Зоналке... Там он встречался с одной женщиной по фамилии Орешина.

– А потом?

– Потом он вернулся домой, ну то есть к Головко. Сегодня утром он, похоже, долго спал, вышел из дома приблизительно в двенадцать часов, сел в машину...

– У него что, своя машина?

– Нет, что ты! Это машина Головко. Одна из трех! И потом наши люди его потеряли.

– Может, он снова поехал в Зоналку? Учитывая, что он, как ты говоришь, альфонс и обхаживает богатеньких дам...

– Он может быть где угодно. Говорю же – это я во всем виновата, спугнула его! Но, с другой стороны, я и хотела это сделать, чтобы он, в том случае, если деньги у него или у Юдина, заметался, забеспокоился бы, попытался скрыться с деньгами. – А вы все-таки считаете, что деньги у них?

– Мы с Гурьевым действительно не знаем, где деньги. Но Дима сказал Тайлеру, что деньги найти невозможно, они безнадежно исчезли, – чтобы поскорее отправить его из страны. Чтобы он и думать забыл о них! Если нам удастся их найти, в чем я тоже сомневаюсь...

– Лиза, вы что, вернете их Тайлеру? Чтобы он снова построил какой-нибудь цех и начал производить эту гадость?!

– У нас обеих – дети, Глаша. У меня Магдалена – маленькая принцесса, которую я люблю больше жизни. У вас с Димой – два сына. Это сейчас мальчики еще кроткие, как овечки, поехали со своей теткой Надей в город, в детский театр. А вот подрастут они, и начнется: клубы, рестораны, дискотеки... Ты и оглянуться не успеешь, как им дадут попробовать эту дурь. И вот тогда ты вспомнишь эту историю, Тайлера и его цех...

– Лиза, ты что-то придумала?

– Да, но об этом позже. Для начала давай все закончим, разберемся с делом Любы, поймаем Юдина и Шторина.

– Ты хочешь, чтобы я завтра поехала к Туманову? Возможно, именно ему Люба рассказала о том, что у нее произошло с Мещерским. Ведь не случайно же она назвала именно его адрес таксисту, а это значит, что она не собиралась домой.

– Да. А я, так и быть, отправлюсь в Зоналку, найду эту Орешину, попробую выяснить, что общего у нее с Юдиным. И в зависимости от результата мы решим, как нам действовать дальше.

– Лиза, у тебя такой загадочный вид...

– Да нет, Глаша, я просто устала.

* * *

В три часа ночи Дима, муж Глафиры, разбудил ее, сказал, что Гурьев уже внизу, отпирает ворота.

– Буди Тайлеров, – зевнула Глаша, – я им сейчас чай приготовлю. Вот бедолаги... Не хотела бы я оказаться на их месте!

– Будем надеяться, что и у Гурьева не будет неприятностей...

– В смысле?

– Не знаю. Но за Диму я переживаю куда больше, чем за Тайлера. Тоже мне – Робин Гуд. Кто они ему, эти люди?

– Дима!

– Ладно, я пошел их будить... Лиза просила, чтобы и ее тоже разбудили, она хочет проводить свою подружку.

* * *

Проснулись все, кроме маленькой Магдалены. Позавтракали чаем и печеньем, Глафира вдруг расчувствовалась, чуть не плача, относила пакеты с едой, термосы в машину.

* * *

Лиза на прощание обняла Ирину Тайлер:

– Ты помнишь, что я тебе говорила? Береги Мишу и Олю! Вот увидишь, все будет хорошо.

* * *

Михаил Тайлер, сухо попрощавшись со всеми, кто, по сути, принял участие в его судьбе, и даже не поблагодарив Глафиру и Родионова, оказавших его семье гостеприимство, поспешил сесть в машину и захлопнуть за собой дверцу.

– Думаю, ему стыдно, что он всех нас так напряг, – шепнула на ухо Глаше Лиза.

* * *

Они уехали. Лиза сказала, что хочет спать, и поднялась в спальню, Дима Родионов еще некоторое время посидел в кухне, глядя, как жена моет чашки.

– Я обещал, Глаша, что не буду отговаривать тебя от твоей работы, что не буду просить, чтобы ты ее бросила. Но если бы ты только знала, с каким трудом мне это дается!

– Дима, ну, пожалуйста, не начинай...

– Хорошо. Ты хотя бы скажи: то, чем вы сейчас с Лизой занимаетесь, очень опасно?

– Думаю, уже нет. Главную работу мы уже сделали – вычислили убийцу. Остальное зависит от Мирошкина и его людей.

– А эти деньги, ну, тайлеровские? Их действительно невозможно найти?

– Посмотрим...

– Мы бы хотели все вместе, с мальчиками, отправиться на море. Дом бы на Надю оставили. Дело только за тобой, когда ты скажешь – мы сразу же закажем билеты.

– Думаю, мы закончим наши дела буквально через несколько дней. Обещаю.

* * *

Глафира поставила последнюю чашку в буфет, поцеловала Диму.

– Пойдем еще немного поспим... Часика три.

27

Иван Туманов, широкий в плечах, был невысокого роста мужчиной, похожим на сказочного лешего – густые кудрявые волосы до плеч, спутанная темная борода, глаза-щелки и круглый, похожий на бутафорский, красный блестящий нос картошкой.

Глафира появилась на пороге его квартиры в девять утра и сразу успокоилась, по бодрому виду скульптора поняв, что не разбудила его, он, похоже, уже завтракал (еще в передней пахло поджаренным хлебом).

– Я пришла к вам без предупреждения, решила, что так будет лучше, – сказала она. – Меня зовут Глафира Кифер. Я – помощница адвоката Елизаветы Сергеевны Травиной. Мы расследуем убийство вашей хорошей знакомой – Любы Гороховой.

– Да-да, проходите, пожалуйста.

Несмотря на весеннее солнечное утро, в квартире было темно. Все пространство было заставлено старой мебелью, стеллажами с глиняными фигурками и крупными, в человеческий рост, пыльными скульптурами, изображавшими крепко сложенных мужчин и женщин. Глафира осторожно, боясь уронить что-нибудь на своем пути, пробиралась за хозяином в кухню.

В центре большого круглого стола стоял глиняный кувшин с высохшими полевыми цветами – ромашками, васильками. Тут же стояли сковородка с жареным хлебом, кофейник, сахарница, лежала пачка масла.

– Хотите кофе? – спросил Туманов, даже не глядя на Глафиру.

– Можно. Скажите, Иван, в котором часу к вам в то утро приехала Люба?

– Точное время назвать не могу, но что-то очень рано. Она разбудила меня. Я заработался ночью, поздно лег, поэтому успел рассердиться, когда позвонили в дверь. Я прямо в пижаме распахнул ее, чтобы сказать звонившему все, что о нем думаю... Честно говоря, я думал, что это мой сосед с верхнего этажа пришел, чтобы одолжить у меня денег. Открываю, а там – Люба.

* * *

Он вдруг всхлипнул. Как ребенок. Как маленький мальчик. Сел, свесил руки и замотал головой:

– Даже не верится, что Любы больше нет!

– Что было дальше?

– Я впустил ее, смотрю – на ней лица нет. Она же всегда такая веселая... – Голос его словно сломался, он перешел на фальцет. – А тут... Вот смотрю на нее и понимаю – случилось что-то страшное! «Ты откуда?» – спрашиваю. А она вдруг как бросится ко мне, обняла меня, спрятала свое лицо у меня на плече, – он показал на ворот своего трикотажного джемпера, – словно для того, чтобы я не увидел ее лица.

– Что она сказала вам?

– Она сказала, что хочет выпить. Я ей ответил, что сейчас утро, нельзя пить так рано. Но она все равно попросила: «Дай мне коньяку». Она знала, что у меня есть два литра коньяку, мне друзья привезли.

* * *

Он тяжело вздохнул.

* * *

– История короткая и грязная. Вы же знаете, наверное, что Северцев помогал Любаше во всем. Издавал ее книги, организовывал какие-то конкурсы и все такое... И, поверьте мне, поначалу он все это делал искренне. А вот потом, видимо, и началось все это. Мещерский! Его друг. Захотел блеснуть в Москве чужими – Любиными! – стихами. Спрашивается: как такое вообще возможно?! Ведь рано или поздно люди бы узнали об этом...

– Да, я знаю. Он здесь, в типографии, печатал Любины стихи – часть книг была с одной обложкой, где автором значилась Люба, а остальные, как бы заготовки, он отправлял, вероятно, в Москву.

– Дело в том, что не все Любины стихи были... как бы это сказать, женские, что ли. У нее много стихов философского направления. Это глубокие, серьезные произведения. Мещерский привозил Любины стихи в Москву и выдавал их за свои.

– Когда Люба об этом узнала?

– Вот той ночью и узнала. Дело в том, что Люба часто бывала в мужских компаниях, но всегда ее окружали люди ее круга, ее друзья, понимаете? И она среди нас чувствовала себя в безопасности. Она была среди нас как ангел, понимаете? Никто из нас даже пальцем ее не коснулся. Мы-то все понимали, что она – самородок! Уверен, что и с Северцевым у нее никогда ничего не было, хотя им давно уже приписывали роман. И тут ее приглашает к себе в номер Мещерский. Говорит, что с минуты на минуту к ним должен присоединиться Северцев. Они должны были обсудить новый сборник ее стихов. Вроде бы она даже должна была подписать какой-то договор. Ну, она и пошла с ним в номер. Он напоил ее – крепко, изнасиловал и, когда она сказала ему, что вызовет полицию, что она так этого дела не оставит, об этом узнает весь город... Вот тогда он ее вообще привязал к стулу и начал избивать! Но так, чтобы не оставлять следов. Но самое ужасное – это те оскорбления, которые он наносил ей. Он сказал ей в лицо... А она при этом сидела перед ним голая, представляете?! Он сказал ей, что она – отработанный материал. Она – никто и ничто. Она – просто алкоголичка, неврастеничка и б...! И что у нее больная печень, она скоро умрет и никогда не узнает, что все ее стихи на самом деле – не ее стихи, а его, Мещерского! Что все те, кто знает его, просто зачитываются этими стихами, и она никогда никому не докажет, что это она написала их. Словом, он глумился над ней как хотел... Думаю, он не единожды ее изнасиловал. Когда она попыталась позвонить Северцеву, чтобы попросить о помощи, Мещерский и вовсе расхохотался ей в лицо и сказал, что Володя – его лучший друг, и именно ему принадлежит идея выдать ее стихи за стихи Мещерского. Думаю, что этот мерзавец причинил ей массу не только душевной, но и физической боли, потому что Люба дала ему слово: она будет молчать, в полицию не обратится. И даже Северцеву ничего не скажет. Ей будет достаточно того, что Северцев издаст ее последний сборник с любовной лирикой, ну, там только женские стихи. Она выпила коньяку и чаю, и я уложил ее спать. А когда она проснулась, я сварил ей пельменей, но она есть отказалась, сказала, что ей надо домой, к ней должны прийти. Но я думаю, что никто к ней не должен был прийти... Вернее, она тогда и сама еще не знала, что с ней будет в ближайшие несколько часов.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Вечером того же дня. Она позвонила мне и сказала, что вечером ждет всех нас. Мы часто собирались у нее, и редко кто из нашей компании отказывался от приглашения. Даже когда Любаша бывала на мели и у нас тоже не было денег, мы все равно каким-то образом добывали и выпивку, и закуску. Лора... Я хотел сказать, Лора Брит, мать Любы, очень хорошо готовит, а еще она славится своими заготовками, соленьями, и время от времени привозит Любе квашеную капусту, огурцы, которые солит в минеральной воде. Очень вкусные огурцы. Да... Не знаю, зачем я вам все это рассказываю? Просто я хочу сказать, что мы приезжали к Любе не для того, чтобы выпить, нам просто было хорошо у нее. Мы чувствовали себя очень тепло в ее маленькой квартире. Читали стихи, отрывки из романов, я рисовал их всех, мы шутили, смеялись, словом, чувствовали себя единым организмом и никогда не враждовали между собой, хотя, быть может, в чем-то и завидовали друг другу. С Любой было легко, мы знали, что, пока мы сидим у нее, с нами ничего не случится. Знаете, я часто задавал себе один и тот же вопрос: почему мы все, творческие люди, так уязвимы? Почему нас так легко обидеть, оскорбить? Знаете, есть такие люди, которым вот так, запросто, не позвонишь ночью или когда случится беда... Просто даже в голову никогда не придет – потревожить такого человека, а если и потревожишь, то потом проклянешь все на свете и уж точно пожалеешь. И не потому, что так уж сильно уважаешь такого человека, скорее даже наоборот! То есть существует некая прозрачная стена между людьми, которая в определенный момент либо исчезает, тает как лед, и ты понимаешь, что находишься на одной волне с близким тебе и понятным человеком, либо – наоборот. Словом, такой родной была для нас Люба. Мы все нуждались в ней. Она относилась к нам, я бы даже сказал, по-матерински нежно и заботливо! Да-да, как бы нелепо это ни звучало! Зимой мы грелись у ее газовой печки, пили чай с травами. Летом, в самую жару, выбирались на электричке вместе с Любой за город, с пледами, термосами. Жгли костры, пекли картошку, купались в речке, удили рыбу, горланили песни... Я знаю, что Лора не одобряла этот образ жизни Любы, она считала, что все это какое-то ребячество, что Любе пора бы уже остепениться, найти себе человека, выйти замуж и родить ребенка. Она, как мать, была права. Но Люба была не такая, как все, она знала о жизни что-то такое, чего не знали остальные, и говорила об этом знании посредством стихов. Она писала такие стихи, так складывала слова, что они словно оформились в какую-то высшую материю, открывая нам истину. Хотя иногда, если по правде, я чувствовал себя просто глупцом рядом с ней.

– Она позвонила и...

– Я первым делом спросил, в порядке ли она? Я-то знал, в каком состоянии она от меня уходила... Она сказала, что все нормально. Ей просто хочется всех собрать и выпить. Северцев заплатил ей аванс или что-то в этом роде... И я понял, с грустью, конечно: она так напугана, что, вполне возможно, еще долгое время не сможет писать стихи. Вот так я подумал.

– А вам не приходило в голову отомстить за Любу?

– Да я только об этом и думал! Понятное дело, что рассказывать кому-либо о том, что произошло, я не мог, просто не имел права. Но сам-то уж точно не бездействовал бы! Я даже собирался на следующий день навестить этого Мещерского и дать ему в морду, заставить его извиниться перед Любой. К тому же мысленно я уже писал письмо в прокуратуру. Да и с Северцевым я тоже собирался поговорить. Поэтому, когда я ехал к Любе вечером, я уже знал, что спрошу ее позволения сделать то, что наметил. Конечно, вы можете подумать, что я должен был сразу поехать к Мещерскому и встретиться с Северцевым. И что другой на моем месте так бы и поступил. Но просто надо знать Любу... А что, если она не хотела, чтобы кто-то вмешивался в ее дела? Что, если она сама – прямо от меня – направилась в прокуратуру или в полицию? Возможно, мне следовало быть более решительным.

– Что было потом?

– Я приехал, когда все наши уже собрались там.

– Кто именно?

– Володя Сурков, Миша Семенов, Сережа Леров...

– Северцева не было?

– Нет, не было.

– У вас была возможность поговорить с Любой наедине?

– Да. Я улучил момент, когда она заглянула в кухню, чтобы порезать лимон, зашел следом и спросил, как она, что это за пир, и она ответила, не глядя мне в глаза, терзая ножом лимон: душа просит! А где Северцев, спросил я. Она сказала, что «у нас – своя свадьба, а у них – своя». Сначала я не понял, но она позже расшифровала. Сказала, что мы несовместимы с ними. То есть она должна встретиться с Северцевым и Мещерским в другом месте и в другое время. Они обсудят ее новую книгу... Знаете, она сказала это с такой неподдельной иронией, что я сразу понял: никакой книги уже не будет. Конечно, она к тому времени уже выпила, а потому, возможно, и не совсем хорошо соображала, что говорит. Но уж точно она не собиралась примешивать к нашей теплой компании Мещерского... А потом случилось то, чего никто не ожидал. Приехал Володя Северцев и сказал, что у Саши день рождения, он накрыл на стол, всех ждал, но никто не пришел. Словом, он посадил нас в такси, а сам, думаю, остался у Любы. Уверен, она успела ему сообщить что-то о том, что произошло с ней ночью. Или, наоборот, Мещерский, проснувшись утром и вспомнив, что он натворил, позвонил Северцеву и попросил его помочь уладить дело. Я даже допускаю, что они собирались дать Любе денег, чтобы откупиться от нее, вернее, не допустить, чтобы она обратилась в полицию.

– Думаете, Мещерский тоже подъехал потом туда же, к Любе?

– Ну, если учесть, что оба трупа находились там... Конечно! И когда они приехали, Люба отравила их! Просто не вынесла такого унижения.

– Вы полагаете?

– Конечно! Отравила и бросила их подыхать. Вот только никак не пойму: как она оказалась в подвале чужого дома и кто ее там убил, если основные фигуранты этого дела, говоря киношным языком, корчились в предсмертных судорогах у нее дома?

– Знаете, Иван, после того, как она отравила их (как я и предполагала это в самом начале), Люба, каким-то задним умом, на уровне подсознания, вероятно, решив устроить себе алиби, поехала в ресторан «Милан», где сообщила официанту, что у нее назначена встреча с Северцевым. Думаю, она сделала это не ради того, чтобы спастись или обезопасить себя, а ради матери, которая бы страдала невероятно, узнав, что ее дочь – ко всем прочим ее «грехам» – еще и убийца. И там ее подцепил один тип...

– Но за что он ее убил?! Зачем?! Ее изнасиловали?

– Нет. Все очень нехорошо сошлось в тот вечер для Любы... Это – судьба, как бы громко это ни звучало. Убийца попросту спутал ее с другой женщиной, которая ему сильно задолжала. – Глафира решила, что такая версия вполне удовлетворит Ивана Туманова. – Он не был ни извращенцем, ни садистом... Он тупо пытал Любу с единственной целью – выведать, куда она спрятала деньги? Но, поскольку Люба не имела к той, другой истории никакого отношения, то и ответить ему, где деньги, она никак не могла. Она умерла от боли, которую не могла терпеть.

28

Игорь Абросимов пришел утром на работу, включил компьютер, и первое письмо, которое он открыл, было от его друга и коллеги по работе Миши Звягинцева. Что заставило Мишу написать ему это странное письмо, состоящее из пары строк: «Надо поговорить. Жду тебя в кафе напротив работы в девять тридцать» – оставалось вопросом. Хотя, можно догадаться: речь пойдет о его личной жизни. Вряд ли Миша станет обсуждать с ним производ-ственные вопросы или строить интриги против руководства. Он для этого слишком трусоват и осторожен. У него трое детей, и жена ждет еще одного ребенка. Да он держится за эту работу просто зубами!

* * *

Что ж, он готов ответить на все вопросы, тем более что ничем аморальным не занимается, своей жене не изменяет, с чужой женой тоже не встречается.

* * *

Миша, судя по его виду, поджидал его в кафе с нетерпением. Он сидел за самым дальним столиком и нервно барабанил пальцами по столешнице. Перед ним стояла чашка кофе. Которая по счету?

– Наконец-то! Я уж думал, что ты не придешь!

Миша выглядел как настоящий семейный человек: ухоженный, с животиком. А еще Игорь заметил, каким взглядом смотрит на него товарищ: снисходительно-осуждающе – мол, тебе не кажется, Игорек, что ты несколько запутался в этой жизни, вот, учись у меня, как надо жить!

Хотя, скорее всего, Игорю это просто показалось.

– Что случилось, Миша? У тебя неприятности?

– У меня? Какие у меня могут быть неприятности, дружище! Скорее они у тебя...

* * *

Ну вот, началось.

* * *

– Знаешь, давай сразу к делу, у меня полно работы.

– Хорошо. Начну с главного. Ты знаешь, что все наши, – он подразумевал, конечно, коллег по работе, – только и знают, что обсуждают твой роман с этой... как ее... – Он даже поморщился, делая вид, что забыл имя ничего особенного собой не представляющей женщины. – С Орешиной, вот!

– Ну и пусть себе обсуждают, что с того? Всех обсуждают.

– Что ты в ней нашел?! – Миша очень артистично выкатил глаза и растопырил пальцы. – Что у вас вообще может быть общего?

– Послушай, я когда-нибудь обсуждал с тобой внешность твоей жены?

– А что – моя жена?! Ну да, может, она и не красавица, но хотя бы симпатичная, к тому же у нее золотое сердце!

– А почему ты считаешь, что вправе обсуждать со мной женщину, которая мне нравится, на которой я собираюсь жениться?!

– Послушай... успокойся, – Миша, вдруг поняв, что он явно переборщил с эмоциями, положил руку на плечо Игоря. – Конечно, это твое личное дело, с кем встречаться. Но у нас полно симпатичных женщин, да и помоложе. Ты же выбрал самую страшную. Она похожа на атомную войну!

– Знаешь что... Я сейчас поднимусь и уйду!

* * *

К столику подошла официантка, замерла с немым вопросом на лице.

– Нам два кофе, – быстро отделался от нее Звягинцев и вновь повернулся к Игорю: – Послушай, чем она тебя околдовала? И вообще, где вы живете? Вы вместе приезжаете, уезжаете, обедаете... Ведете себя как счастливая супружеская пара, и никто не знает, куда вы потом исчезаете! У тебя вы жить не можете, там сейчас очень даже недурственно обустроилась твоя бывшая со своим офтальмологом, я лично был там позавчера, спросил, где ты, и она сказала мне, что не знает, да и знать не хочет.

– Зачем ты меня искал, когда мы видимся с тобой каждый день на работе?!

– Хотел выяснить, где вы с Орешиной живете. Девчонки из вашего отдела пытались найти вас у нее дома, но и там тоже тишина. Снимаете квартиру?

– Мы живем за городом.

– А-а... Понятно. На какой-нибудь дачке ютитесь? Обои в цветочек, дровяная печка, электрическая плитка, молоко по утрам... Романтика!

– Послушай. У нас все хорошо. И никакая это не дачка, а прекрасный дом в Зоналке!

– Где-где? – Миша недоверчиво покосился на друга. – И откуда же это у нее взялся дом в Зоналке?

– Я не интересовался. Может, она что-то и рассказывала, да только я не запомнил.

– И что, большой, говоришь, дом?

– Да, дом большой, замечательный. Возможно, он остался ей от родителей. Как и квартира на Набережной.

– Квартира на Набережной?! У нее сроду не было никакой квартиры на Набережной! У нее маленькая двушка где-то в Заводском районе!

– Миша, что такое ты говоришь?!

– Да то, что вы оба что-то скрываете!

– Значит, так! Я не обязан отчитываться перед тобой о своей жизни. Пока. Да, вот, это за кофе... – И Игорь, со стуком пригвоздив к столу монеты, быстрым шагом вышел из кафе.

* * *

Сказать, что ему было не по себе, это ничего не сказать. Квартира, дом... Как так могло случиться, что он, окунувшись в новую для себя жизнь и доверившись новой женщине, растворившись в ней, ни разу не задал себе вопрос: а откуда у нее на самом деле этот роскошный особняк? Хотя, скорее всего, сработала информация об ее отце, который был в городе «не последним человеком». В сущности, она могла тщательно скрывать это от своих коллег по работе. Но в том, что этот дом – ее, он нисколько не сомневался. Во-первых, все Валино окружение воспринимало ее как хозяйку, то есть он видел, что существуют определенные знакомства и отношения между соседями. Валентина знает в лицо обслуживающий персонал: электрика, водопроводчика, сторожа... Все это невозможно подстроить, организовать. К тому же у нее сад, цветы, и всем этим она занимается так, словно делала это всю жизнь! Она знает, где что находится, что зацветет, а что в этом году цвести не будет... Сейчас, когда Михаил заставил его засомневаться в Валентине, в правдивости ее слов, Игорь начал вспоминать разные мелочи, которые указывали бы на то, что Валентина в этом доме – человек новый, случайный. Но нет! Ничего такого не было! И даже некоторые вещи в доме были не совсем новые, а приятно обжитые, каждая – на своем месте, такие, как диванные подушки, корзинка для газет возле камина, лампы в спальне; и всеми этими вещами Валентина пользовалась так, словно владела ими всегда и даже знала историю каждого такого приобретения...

Нет-нет, это не могло быть неправдой! И весь этот дом ему не приснился!

* * *

Эх, Михаил, и зачем он только затеял весь этот разговор?! Только все испортил. И почему теперь хочется все проверить, выяснить, докопаться до истины? Задавать миллион вопросов Валентине он не решится. Она может обидеться. А ему так не хочется причинить ей боль.

Вечером, после ужина, когда Валя (он видел это в окно) пропалывала цветы, он залез в ее письменный стол, где она хранила документы и платежные счета, и смог убедиться, что все эти квитанции – правда, их было всего-то три: за воду, электричество и газ – оформлены на имя Валентины Орешиной. Вряд ли, если бы это был не ее дом, она заполняла бы бланки.

Свидетельства о праве собственности на дом, которое выдается регистрационной палатой, он не нашел, но решил, что продолжит поиски завтра.

Что говорить, Звягинцев сделал свое черное дело, заставил его отныне оценивать каждое произнесенное Валей слово особо, применительно к возможности мошенничества с ее стороны.

– Игорь? Что-то у тебя сегодня совсем аппетита нет. Тебе не понравилась рыба? Может, картошки пожарить? Или картофельных оладий? Ты здоров?

Он посмотрел на нее, такую расстроенную, озабоченную и вместе с тем милую и выглядевшую как бы испуганной, и понял, что не может больше молчать. Зачем в чем-то сомневаться, когда он может рассказать ей все как есть и объяснить, что его беспокоит?

– Знаешь, меня пригласил сегодня в кафе Миша Звягинцев. Понимаю, он сгорает от любопытства. Хочет узнать, что нас связывает и, самое главное, где мы живем? И я, ты знаешь, сказал ему, что мы живем здесь, в Зоналке.

– И что? – Валентина моментально изменилась в лице, побледнела. – Он не поверил? Или спросил тебя, что ты, мол, нашел в этой бабе? Так?

* * *

Он тотчас пожалел, что решился на этот откровенный разговор! Вот чувствовал же, что сделает ей больно, и все равно сделал. Чтобы самому освободиться от подозрений?! Дурак!

* * *

– Извини. Я не должен был говорить с тобой об этом... Извини, извини! Просто я решил, что нет смысла от кого-то что-то скрывать. Мы же решили жить вместе, так почему же мы должны от кого-то прятаться? Вот я и сказал, что мы живем за городом.

– И правильно сделал, – она тяжело вздохнула. – И ты – молодец. Скажи, Игорь...

* * *

Она некоторое время смотрела на него долгим, словно прощальным взглядом, и Игорю вдруг показалось, что все то, что с ними произошло в последнее время, на самом деле было игрой. Ужасной, циничной и отвратительной игрой, смысла которой он пока еще не понял...

– Валя?..

– Скажи, Игорь... ты меня любишь?

– Конечно, люблю! Не сомневайся...

* * *

Ему вдруг показалось, что он видит перед собой не одну Валентину, а сразу двух: одну – Валю, которую он уже любил и с которой ему было хорошо, спокойно, и другую Валентину – очень странную женщину, задумавшую что-то такое, о чем он не догадывается, но что может разрушить всю его жизнь. Он не мог понять, откуда вдруг взялось это страшное чувство приближающегося одиночества.

Он позвал Валентину, усадил ее к себе на колени. Он любил, когда она сидела на его коленях и обнимала его за шею, целовала его.

– Думаю, нам в скором времени придется расстаться... – сказала она, покрывая поцелуями его щеки, лоб, волосы. – Ты даже представить себе не можешь, как я благодарна тебе за все то, что испытала благодаря тебе!

– Валя, что ты такое говоришь?! – Он вдруг понял, что не хочет слышать от нее правду, не хочет! Что он готов жить с ней, ничего не зная и не пытаясь угадать истинную причину, заставившую эту необыкновенную женщину взять его под свое нежное крыло. Пусть это ей кажется, что именно он приютил ее в своем сердце, сам-то Игорь знал, что все как раз наоборот, и как раз Валентина спасла его на своей груди, уберегла от совершения тех безумств, уже роившихся в его сознании.

– Ты должен уже сегодня взять свои вещи и уехать, – прошептала она, прижимаясь к нему еще крепче и не давая ему возможности увидеть ее лицо.

– Но почему?! Что-то случилось?! – Он чувствовал, как колотится его сердце.

– Ты не должен страдать из-за меня. Я сняла и оплатила номер в гостинице, квитанцию я вложила в твои вещи, они уже сложены, их осталось только упаковать в чемодан.

– Валентина, да что произошло, наконец?! – Он с силой схватил ее за плечи и посмотрел ей в глаза. В них он увидел страх и боль.

– Произошло то, что и должно было произойти. Вот только я не знала, когда именно это случится.

– Послушай, ты только сейчас говорила мне про картофельные оладьи... Что произошло?! Ты обиделась из-за того, что я рассказал о нас Звягинцеву?

– Господи, да нет, конечно!

– Ладно... Я признаюсь, – он сильно нервничал, и порой ему казалось, что он не успевает произносить вслух те слова, которые, как он хотел, она должна услышать. – Сначала я хотел узнать правду, но вот сейчас, за минуту до того, как ты сказала мне, что нам надо расстаться, я вдруг понял, что ничего не хочу знать. Ничего! Что, независимо от причины, по которой ты пригласила меня сюда, к себе, – даже если это было из-за какого-нибудь невероятного спора, да-да, я и это предполагаю... Словом, я заранее прощаю тебе все и согласен и дальше жить с тобой! И неважно, где – здесь, в этом шикарном доме, или в Завод-ском районе, или вообще на заброшенной даче. Это пока я не куплю нам с тобой квартиру.

Некоторое время она стояла в нерешительности, глядя на него, после чего соскользнула с его колен и со словами: «Хорошо, тогда пошли со мной», – взяла его за руку и повела за собой.

Они вышли из кухни, пересекли холл и свернули к узкому коридору, ведущему на стеклянную террасу.

Валентина обернулась и вновь как-то странно посмотрела на Игоря:

– Повторяю – тебя это ни к чему не обязывает.

Распахнула дверь, и Абросимов увидел лежавшего на полу мужчину. В том месте, где была его голова, темнел круг запекшейся крови.

29

Только увидев безутешную Лору и еще раз поговорив с ней, Лиза почувствовала в полной мере всю боль потери поэтессы, талантом которой она бессознательно восхищалась. К тому же ей было по-человечески жаль молодую женщину, принявшую мученическую смерть, не говоря уже о том, что ей пришлось выстрадать за сутки до смерти.

Как могло такое случиться, что ее принесли в жертву зависти, людской подлости и низости?

И как же высока, выходит, была ее поэтическая планка, заставившая сердца ничего не подозревавших людей из круга Мещерского биться с удвоенной силой, а самого Мещерского, который и ввел их в заблуждение, возвысить до уровня гения?! Невинная на первый взгляд шутка московского рифмоплета, единожды выдавшего стихи Любы за свои, имела такое мощное, а теперь уже и кровавое продолжение, что заставляла о многом задуматься! Ну почему столь унизительным страданиям зачастую бывают подвергнуты люди хрупкой, тонкой организации, творцы высокого полета, гении?

* * *

Понятное дело, Лиза не рассказала Лоре Брит, кто и за что убил Северцева и Мещерского. И она очень надеялась, что матери Гороховой никто и никогда об этом ничего не расскажет. Иначе вся, ставшая и без того безрадостной, жизнь убитой горем матери превратится в беспрерывное чередование кошмаров, наполненных сначала сценами пыток в подвале, а потом – картинами насилия и издевательств над ее дочерью в гостиничном номере Мещерского.

* * *

– Я понимаю, Лора, вам сейчас очень трудно, но все же – найдите в себе силы, соберите все рукописи Любы, все-все, и спрячьте подальше, никому их не отдавайте! Позвоните мне, когда будете готовы. Обещаю вам помощь в их издании. Вы, как наследница Любы, будете иметь полное право заключать договора с издательствами.

– Лиза, но вам-то это зачем? – тихо плакала закутанная в черную шаль Лора, прислонившись к дверному косяку, словно не будучи в состоянии стоять на ногах. – Сейчас мало кто издает стихи... Разве что Володя Северцев это делал, причем за свой счет. Хороший был человек, почти святой!

* * *

С тяжелым сердцем Лиза отправилась в Зоналку. Ехала туда, смутно представляя себе, о чем она будет разговаривать с женщиной, которую навещал Юдин. Учитывая его образ жизни, женщины интересовали его исключительно как объекты для наживы. Вероятно, и эта дама по фамилии Орешина была его очередной жертвой.

Стоял теплый солнечный день. В гуще садов прятались красивые обжитые коттеджи, старые, но еще крепкие дома, свежая кирпичная кладка новостроек, и все это, залитое солнцем, прогретое им, раскаленное, словно стремилось к прохладе реки, к пляжам, к Волге.

Поколесив по улочкам поселка, Лиза наконец нашла нужный дом, оценила его, отметив про себя, что у Юдина губа не дура, раз он выбрал местом будущего жительства именно Зоналку и этот, один из красивейших здесь, дом.

Валентина Орешина. Кто она? Чем занимается? Хотя, чем бы ни занималась, она все равно будет побогаче Дианы Головко.

Лиза нашла звонок, позвонила. Веселый, засаженный цветами дворик с беседкой, маленьким фонтаном и мраморной скамейкой. Розы – еще бутоны, увядшие, с печальными лепестками, лиловые ирисы, россыпь мягких шелковых лепестков пионов на земле...

На звонок вышла женщина в черных брюках, белой блузке и фартуке. Лет тридцати с небольшим. Лицо бледное, глаза испуганные. Она внимательно посмотрела на Лизу, словно пытаясь понять, встречала ли она ее раньше.

– Вы ко мне? – наконец спросила она, не спеша открывать калитку.

– Вы – Валентина Орешина?

– Да. Это я.

– Мне нужно с вами поговорить.

– Хорошо, проходите... – Она спустилась, открыла калитку и впустила Лизу во двор. Предложила присесть за стол в беседке. – Кофе? Чай? У меня чай с травами и листом черной смородины.

– Хорошо, давайте чай. Хотя у меня к вам всего-то один вопрос. Да, я же не представилась! Меня зовут Елизавета Сергеевна Травина. Я адвокат, помогаю расследовать убийство гражданки Гороховой.

– Гороховой? А кто это? Я могу ее знать?

– Понятия не имею. Честно говоря, я приехала к вам сюда по единственной причине: вчера вас навещал один человек, мужчина по фамилии Юдин. Вот он точно знаком с Гороховой, и мне бы очень хотелось с ним на этот счет побеседовать. Возможно, он что-то знал, видел...

– Но у меня не было никакого мужчины... – Вот сейчас она по-настоящему испугалась. – Я живу с... человеком, но никакого Юдина не знаю...

Лиза протянула ей «портрет» Юдина, фоторобот, составленный официантом ресторана «Милан».

– Вот этот человек. Мы проследили вчера за ним, он заходил к вам, вы о чем-то беседовали.

– Ах... Этот? Да, да, он был вчера. Но прежде я его не встречала.

Лиза заметила, как на лбу Валентины выступила испарина.

– Зачем он к вам приходил?

– Он интересовался бывшими хозяевами этого дома. Дело в том, что раньше здесь жила моя по-друга, но она уехала. И вот теперь иногда кто-то приходит к ней, спрашивает ее, просит новый адрес. А она-то мне никаких указаний на этот счет не оставила. Словом, я сказала этому человеку, что теперь в этом доме живу я... Вот и все!

– Желтковых не знаете? – на всякий случай спросила Лиза.

– Нет. Я не знаю никакую Желткову.

– Хорошо, тогда не буду больше отнимать у вас время.

– Постойте! А как же чай?

– В следующий раз. Скажите, Валентина, это теперь ваш дом?

В этот момент Лиза спрашивала себя: а в состоянии ли они с Гурьевым построить такой вот, к примеру, дом, выбрать проект, нанять строителей, все придумать, обустроить, и решила, что нет, такая грандиозность – не для них. Им проще купить готовый, кем-то уже придуманный дом, без лишней мороки и хлопот.

– Да, мой. Теперь – мой...

– Очень красивый, честное слово! Если надумаете его продавать – вот вам моя визитка, – произнесла она со слабой, усталой улыбкой на лице и, конечно же, без всякой надежды на это приобретение. – Мы с мужем давно мечтаем о красивом загородном доме. Знаете, я прямо-таки задыхаюсь в городе, особенно летом. Такая жара, духота! А здесь у вас просто рай!

* * *

Что это с ней? Голова кружится так, словно она только что сошла с каруселей. И одна часть головы будто работает, а другая – отдыхает. И слабость, тошнота... Глафира бы ей сейчас сказала, что она совсем не щадит себя, работает как лошадь.

С чего бы это ей еще и зубами цокать? Или стучать? Отбивать ими нервную дрожь.

– Вы сказали, что вы – адвокат? – услышала она, как сквозь толстый слой ваты.

– Да. Поэтому, если будут проблемы, обращайтесь! – Эта фраза сама слетела с ее губ.

* * *

Лиза вернулась в машину с таким чувством, что напрасно потратила время. А еще она поймала себя на мысли, что успела позавидовать этой женщине, которая после того, как проводила ее, наверняка вернулась к своим привычным, но тем не менее приятным домашним делам. Что она живет спокойной женской жизнью, выращивает цветы у себя в садике, готовит ужин для мужа или любовника (как она там сказала: «Я живу с человеком»?), вечером отдыхает в беседке, дыша свежим воздухом, с чашкой чая или фужером вина. Как говорится – живет нормальной жизнью. А вот Лиза живет как-то очень напряженно, неспокойно. И все самое приятное, важное, называемое счастьем, как бы проплывает мимо, и она не замечает этого! Она вечно кого-то спасает, кого-то ищет, кого-то прячет, рискуя собой, своей семьей... И муж у нее такой же – его никогда нет дома, он постоянно работает на других людей, зарабатывает деньги, чтобы, не успев потратить их с удовольствием, впрячься в новое дело. И Магдаленой занимается няня, хотя девочке нужна мать... Все неправильно, не так, как должно быть. И кто знает, когда все это закончится и Лиза сможет оглянуться и наконец остановиться. И сказать: все, хватит!

* * *

– Все, хватит... – Она сидела в машине, откинувшись на спинку сиденья, и пыталась вынырнуть из затягивавшей ее в мутную темную бездну обморока мощной воронки. – Хватит...

* * *

Она замотала головой, словно этим движением надеялась привести в порядок детали «головного механизма».

«Что со мной? Мне же нужно кому-то позвонить, сказать, что мне плохо. Но все близкие люди слишком далеко... Может, вернуться туда, в этот красивый дом, добраться до него, чтобы меня увидела эта женщина, Валентина...»

* * *

Она не помнила, как вышла из машины и двинулась к воротам. Сейчас ее стошнит прямо на эту чистенькую дорожку... Какой стыд!

Она толкнула калитку, показавшуюся ей невероятно тяжелой, просто чугунной. Цветы и прочие растения словно расступались перед ней, как волшебные, пионы шелковыми лоскутьями густо сыпались на траву, на ее туфли... По дороге ее качнуло куда-то в сторону, и она налетела на розовый куст, зацепившись юбкой за шипы.

Во дворе никого не было, ни одной души. Дорожка, ведущая к крыльцу, почему-то мягко покачивалась под ее ногами, словно гамак. Тем не менее Лизе удалось взобраться на верхнюю ступеньку и взяться за медную ручку, даже повернуть ее...

* * *

И вот она уже в прохладе передней, под ногами разбегаются в стороны белые, с черными вкраплениями, плитки. И все – какое-то мягкое, как перина, нереальное... Потом она почувствовала во рту привкус крови, и в ее голове кто-то беспардонно выключил свет.

* * *

Она очнулась и обнаружила, что лежит на холодном полу в большом холле. Откуда-то доносились встревоженные голоса. Сознание возвращалось быстро, кровь застучала в висках, надо было подняться и дать о себе знать хозяевам, объяснить ситуацию... Иначе ее примут за воровку.

* * *

Лиза поднялась и, придерживаясь за стенку, пошла на звуки голосов. Остановилась перед прозрачной дверью, ведущей на застекленную террасу, больше напоминавшую заставленный кадками с растениями зимний сад.

* * *

Там она увидела двух людей – мужчину и женщину, суетившихся вокруг распростертого на полу неподвижного человека, очень напоминавшего собой труп.

Женщина – это была Валентина Орешина – выполоскала в желтом пластиковом ведре тряпку (вода была опасно красноватой, пенистой) и, хорошенько отжав ее, протерла пол вокруг тела. Мужчина, лица которого Лиза не могла разглядеть, расстилал чуть поодаль на полу клетчатый красный плед. Он крутил его так и эдак, тихо комментируя женщине свои действия, в то время как сама гражданка Орешина продолжала драить плиточный белый пол. И Лиза вдруг с ужасом осознала, что она стала свидетелем самого настоящего преступления!!! Что она видит убийц, замывающих следы крови и собирающихся закатать тело в плед!

Если она сейчас откроет дверь и произнесет хотя бы одно слово, ей конец. Тогда им потребуется еще один плед.

* * *

Она вдруг как наяву услышала голос Глафиры, возмущенно заоравшей ей прямо в ухо: «Лиза, беги отсюда!»

Но вместо того чтобы последовать Глашиному совету, Лиза медленно надавила на ручку двери, открыла ее и, обращаясь к окаменевшим от ее неожиданного появления убийцам, спокойно спросила:

– Вам помощь не требуется, господа?

* * *

Лиза обошла труп, внимательно осмотрела его.

– А ведь это и есть Юдин, узнали?

* * *

Валентина Орешина, вжавшись в стену и вцепившись в плечо своего молчаливого спутника, кивнула головой.

Мужчина – живой, сожитель Орешиной – был хорош собой, но перепуган смертельно. У него даже ноздри побелели.

– Вы не пугайтесь... Я же не из полиции. Просто мне интересно, что у вас здесь произошло? Кто это его так? Ему, похоже, разбили голову...

* * *

И вдруг, взглянув в глаза Валентине Орешиной, она четко увидела всю сияющую нить событий, которые за какое-то мгновение обрели простое объяснение своей последовательности и привели в конечном итоге к этому уже остывшему трупу. Какой эффектный финал! Как же все просто!

* * *

В глубине террасы стояли кресла, Лиза, пошатываясь, поскольку она была еще очень слаба, прошла в ту сторону, чуть ли не перешагнув через труп, и села в одно из них. Разгадка была совсем близко, в двух шагах от нее, она, как охотник, чувствовала это, и этот азарт возвращал ей силы, придавал ей уверенности и храбрости.

* * *

– Сначала скажите мне, Валентина, – она почувствовала, как губы ее, словно помимо ее воли, растягиваются в нехорошую, злую улыбку, – что вы делали в четыре часа утра на улице Железнодорожной третьего мая этого года? Зачем вы преследовали автомобиль «Ока»? Чего вы хотели от гражданки Желтковой?

Она была уверена, что не промахнулась!

* * *

– Хорошо, – тихо произнесла Орешина. – Я готова все рассказать. Но только при условии, что вы позволите Игорю уйти. Он ни при чем, он не должен здесь присутствовать... Тем более что я ему уже и так все рассказала.

* * *

Последнюю фразу она произнесла убийственным тоном, как человек, сообщивший о том, что он только что принял яд.

– Вас зовут Игорь? – обратилась Лиза к мужчине. Он даже не пошелохнулся, так и продолжал стоять рядом с Валентиной, держа ее за руку.

– Меня зовут Игорь Абросимов. – В его голосе прозвучал (или это только показалось Лизе) вызов. – Я бы, может, и ушел, если бы не знал, как тяжело будет тебе, милая, – он инстинктивно прижал Валентину к себе, – повторять эту историю во второй раз. И если мне ты рассказала ее во всех подробностях, не скрывая эмоций, то сейчас я могу ограничиться лишь сухим изложением фактов, не так ли, Елизавета Сергеевна? Кстати сказать, я много слышал о вас, мои друзья часто обращались к вам со своими проблемами, которые вы с блеском решали. А потому, опережая события, я хотел бы заранее попросить вас дать мне согласие на нашу защиту. Безусловно, лишь в том случае, если вы сочтете, что она нам будет необходима. Поскольку мы с Валей виновными себя не чувствуем!

– Договорились, – пожала плечами Лиза. – Итак?

– В ночь со второго на третье мая в квартиру, – начал Игорь Абросимов, – где проживала Валентина со своим другом Максимом, позвонила его жена и потребовала вернуть ей супруга обратно. Был скандал, эта базарная баба оскорбляла Валентину как могла. В результате жена уволокла своего мужа домой, а Валя, будучи в крайней степени нервного возбуждения, потрясенная произошедшим, сочла, что с нее хватит, и решила все бросить и уехать к маме – отдохнуть и зализать, что называется, раны... Она вышла из дома, села в свою машину, не помня себя от злости и обиды, помчалась прямиком к вокзалу, чтобы успеть на электричку до Багаевки, которая отправляется в пять часов шестнадцать минут утра...

Было время, когда ночь плавно переходит в утро. Три-четыре часа утра, точное время она не знает, да это и не так важно, важно другое – что у нее была цель: как можно скорее уехать и все забыть.

Улицы пустынны. Валя мчится на огромной скорости на вокзал. Впереди, уже ближе к вокзалу, она пытается обогнать другую машину, водитель которой, вероятно решив, что его преследуют, резко увеличивает скорость, и его машина начинает вилять... И прямо на глазах у Валентины врезается в фонарный столб! Понятное дело, Валентина выбегает из машины, чтобы понять, кто был в машине и что вообще случилось! Может, с водителем беда, инфаркт или еще что... Так?

Валентина, слушая Игоря, еле заметно кивала головой.

– Она подошла, заглянула в машину и увидела молодую женщину. С разбитой головой. Она была мертва. Погибла мгновенно. Валентина осмотрела машину, возможно, подумала она, на заднем сиденье еще кто-то есть... В любом случае она открыла дверцу, заглянула внутрь, за спинку водительского сиденья, и там увидела сумку. Большую такую сумку. Она не была до конца заперта, и в разрезе «молнии» Валя увидела деньги. А теперь скажите мне, уважаемая Елизавета Сергеевна, много ли найдется людей, которые, увидев на дороге сумку с деньгами, пройдут мимо и сделают вид, что ничего не заметили?

– И вы открыли дверцу и взяли сумку, – вздохнула Лиза. – Значит, вы и есть та фигура Х, которую я никак не могла вычислить. Это потрясающе! Удивительно! Если же учесть, что Виктория Желткова – так звали погибшую женщину, – несколькими часами или минутами раньше украла эти деньги, действительно можно предположить, что вашу машину она могла принять за машину преследователя. Она прибавила газу, но, понимая, что если во второй машине действительно сидит человек, у которого она украла эти деньги, то он не даст ей уйти и рано или поздно настигнет ее. От страха она потеряла контроль над автомобилем и врезалась в столб!

– А вы бы как поступили? Вызвали бы полицию и отдали бы им эту сумку? – спросила чуть слышно Орешина. – Только честно. Учитывая, что сумма колоссальная и что полицейские тоже люди...

– Вы понимаете, во всех делах меня всегда интересует одно – мотив конкретного поступка, – уклончиво ответила Лиза. – Возможно, если бы я была бедна или больна, или кому-то из моих близких срочно понадобились бы деньги... Думаю, что и я могла бы поступить так же. Я все понимаю, Валентина! Вы увидели деньги, а их там было много, очень много... Миллион с четвертью.

– Постойте, откуда вам известно, сколько их было?! – Валентина была потрясена осведомленностью Лизы. – Откуда?!

– А вы думаете, что исчезновение такой крупной суммы никто не заметит и человек, которому эти деньги принадлежали изначально или кому они предназначались, будет сидеть сложа руки и ждать, пока его не пристрелят как собаку? Вы действительно думали, что эти деньги никто не ищет?

– Да, все верно...

– Вернемся к мотиву. Итак, кто продолжит рассказывать вашу историю?

– Не знаю, как вы, – сказал Игорь, – а лично я ее, после того, как Валя мне все это рассказала, понял. Но сейчас, я думаю, мне надо оставить вас вдвоем. Уверен, что существуют некоторые темы, не предназначенные для мужских ушей. Я лучше пойду приготовлю нам что-нибудь выпить.

* * *

Он ушел. Лиза посмотрела на Валентину:

– Вы взяли паспорт той женщины. Зачем?

– Мне показалось, что для ее опознания достаточно будет и водительского удостоверения. А мне нужен был паспорт, чтобы понять, у кого именно я взяла деньги. Что это за человек?

– Зачем? Ну, взяли деньги – и забудьте!

– Хорошо, я скажу. Забирая эти деньги, я же не могла не понимать, что меня будут искать. Вернее, не меня, а деньги. И я должна была знать, кто эта женщина, чтобы понять, откуда, из какого источника, такая сумма. Это могла быть обыкновенная кассирша, к примеру, которая везла эти деньги куда-то. То есть человек, которому эти деньги не принадлежали. Тем более что машина, на которой она ехала, сами знаете какая... Словом, я должна была понять, пострадает ли кто-нибудь из ее близких после того, как окажется, что деньги исчезли? В общем, перед тем, как потратить их, я должна была кое-что выяснить. И я выяснила! О том, что у нее есть дочь, я узнала из ее паспорта. Кроме этого, я нашла Викторию Желткову в Сети, в «Одноклассниках», написала кому-то из ее виртуальных друзей, задала им кое-какие вопросы и узнала, кто она и откуда. Это было проще простого. Да и сведения о дочке подтвердились – она сама выложила в Сети свои фотографии с девочкой. Мужа у нее нет, дочка осталась сиротой... Вот я и подумала, что смогу помочь ей.

– Когда вы забирали сумку, вы уже знали, для чего вам эти деньги?

– Да, знала. Игорь поэтому-то и ушел – не хотел, чтобы я повторяла в его присутствии всю эту глупость...

– ???

– Понимаете, у меня никогда не было постоянного мужчины. Я некрасива и знаю об этом. Я никогда никому не нравилась. И вообще у меня в жизни ничего не складывалось. Единственной отдушиной была моя любовь к Игорю. Мы с ним вместе работаем. Его жена изменила ему, бросила его. Более того, она поступила с ним отвратительно: поселилась в его квартире вместе с другим мужчиной, и они попросту выживали его... Конечно, он нравился многим женщинам, вы же сами видите, какой он! А тут у меня еще эта история с Максимом, с его женой... Она обзывала меня самыми последними словами... Просто уничтожала меня! Я и в самом деле не помнила, как я садилась в машину и мчалась на вокзал. Мне было так плохо... В сущности, это я должна была бы врезаться в этот столб. И тогда бы все мучения для меня закончились. Но погибла не я, а другая женщина, молодая... Помочь ей я уже не могла. Она была мертва.

* * *

Она перевела дух.

* * *

– Просто все сложилось как-то против меня, понимаете? Я была в отчаянии, мне было очень плохо... К тому же я понимала, что уже очень скоро Игоря кто-нибудь «приберет» и его новый роман будет развиваться на моих глазах...

– И что? – Лизе было даже любопытно, что скажет ей в порыве откровения Валентина.

– Когда у меня на руках оказались такие деньги, я восприняла это как знак свыше. Что сам Господь посылает мне шанс.

Я привезла эти деньги домой и всю ночь не могла уснуть, планируя – совершенно серьезно – свою новую жизнь. Я решила измениться сама и изменить мир вокруг себя. Больше того, присутствие в моей убогой квартире этих денег изменило меня и изнутри. Это было, может, и болезненное, но фантастическое превращение! Понятное дело, я начала с походов по магазинам, парикмахерским. Я поняла, что с помощью денег я смогу стать более интересной женщиной. К тому же я изменилась настолько, что стала смотреть на людей с каким-то новым чувством. Не как отчаявшаяся в своем желании стать счастливой, одинокая и никому не нужная женщина, а напротив – как человек, которому все подвластно!

Несколько лет практически все свои выходные я проводила у своей подруги в Зоналке, вот в этом доме. Но ее жизнь так сложилась, что ей нужно было переехать жить в другую страну, и она выставила дом на продажу. Однако цена была высока, и дом долгое время не продавался. Я приезжала сюда, ухаживала за садом, жила здесь время от времени, мечтала... Так вот, тот факт, что дом так долго не продается, я тоже восприняла как знак.

– И вы купили этот дом!

– Ну да! Больше того, моя подруга, узнав, что это я покупаю этот дом... Кстати сказать, я придумала историю о доставшейся мне по наследству большой квартире в городе, которую я якобы продала... Словом, все это неважно. Дом я купила, теперь мне было куда привести Игоря. Но вот как это сделать, я не знала. Поэтому решилась на совершенно безумный поступок. Я пригласила его в ресторан и предложила ему пожить в моем новом доме...

– Да вы что?! И он согласился?!

– Конечно, нет! Думаю, поначалу он подумал, что я спятила. Думаю, он просто пожалел меня, поэтому не сразу сбежал, и мы с ним все-таки поужинали. Во время ужина я сделала ему еще одно предложение, которое и вовсе обескуражило его...

– Валя, да вы действительно потрясающая женщина! – Лиза и сама не могла понять, почему она вдруг прониклась уважением к ней. – Да о вас можно целый роман написать! Или фильм снять! И что было дальше?

– Поскольку денег у меня было много, я попросила Игоря пожить со мной в течение длительного времени – просто под одной крышей. Ну, как будто мы – муж с женой. За очень крупную сумму денег.

– Невероятно... Вы же рисковали потерять его навсегда! Какой мужчина согласится, чтобы его покупали, как игрушку?!

– Знаете, он понял это по-своему. Он предположил, что у меня онкология и мне просто хочется таким образом дожить свои последние дни.

– Понятно...

– Я разубедила его, сказала, что я совершенно здорова, просто очень люблю его и совершенно потеряла голову. Я была с ним откровенна. И он вновь пожалел меня. Не прогнал, не оскорбил... Но расстались мы с ним в тот вечер, так ни о чем и не договорившись. А на следующий день он при-ехал ко мне, сюда, я глазам своим не поверила, когда увидела его с чемоданом!

– Не может быть! Но он не похож на мужчину, который продался бы вам за деньги...

– Нет. Просто он решил сбежать от самого себя. Его нервы были на пределе... Думаю, он просто побоялся оставаться наедине с самим собой. Я много думала обо всем этом и знаете к какому выводу пришла? Он не был готов тогда воспринять предательство и подлость бывшей жены. Он оказался в психологическом тупике, побоялся, что просто убьет ее. Думаю, так бы оно и случилось, если бы не мое предложение.

– Вот он приехал, и вы стали жить как муж с женой? Разве так бывает?!

– Нет, не бывает. Мы сели и стали договариваться. Я сказала ему, что хочу, чтобы мы всегда были вместе, чтобы я готовила ему еду, чтобы мы проводили вечера вдвоем... Мне просто хотелось, чтобы он был рядом, и больше ничего.

– И он согласился?

– Да. О деньгах, само собой, он и слышать ничего не хотел. И знаете, что еще? Он сказал мне, что любовь – это тяжело, что это трудно, подчас – невыносимо... И что, живя с ним и просыпаясь рядом с ним, я очень скоро перестану воспринимать его как своего бога, идола, понимаете? Что, когда я увижу, что он обыкновенный мужчина, такой же, как и все, я очень скоро успокоюсь, остыну к нему и освобожусь от этого сильного и болезненного чувства любви. Вот так.

– И что? Он оказался прав?

– Нет. Моя любовь к нему стала еще сильнее. И все те дни, что мы прожили с ним вместе, – самые счастливые в моей жизни. Теперь я могу спокойно пойти в тюрьму или даже на казнь... Мне ничего не страшно! Я люблю, я любима – выше этого ничего не может быть!

– А он?

– Думаю, и он тоже был все это время счастлив.

– Что произошло сегодня утром?

– Я же все это время ждала, что в один прекрасный день у моих ворот появится некто, кто потребует обратно деньги. Каждый раз, когда я видела посторонних мужчин, мне становилось дурно... Но до последнего дня это были какие-то знакомые моей подруги. И только Юдин, когда я подошла к калитке, чтобы спросить его, кто он такой и кого ищет, сказал мне открытым текстом: я тебя вычислил, сука! Отдавай деньги! Немедленно!

– Но как он вычислил вас?

– Он не вычислил, а лишь предположил, что я каким-то образом связана с Ларочкой, которую я решила удочерить. Он сказал это, я думаю, наобум, просто так. Но, поскольку я ждала чего-то подобного, к тому же эти страхи отравляли мою жизнь с каждым днем... Словом, я сказала ему, что все верну. Продам дом... Нужно только подождать некоторое время. Даже пообещала ему, что не стану обращаться в полицию.

– Он вам поверил?

– Не знаю. Но сказал, что будет приходить сюда до тех пор, пока я не отдам ему деньги.

– Вы собирались рассказать об этом Игорю? И вообще, как вы представляли себе все это?

– Конечно, я собиралась ему все рассказать. Знаете, я была уверена, что он не бросит меня, поймет и простит. К тому же мы еще молоды, работаем, и у нас еще все будет. Но и травмировать его мне тоже не хотелось. Но судьба распорядилась по-своему.

Юдин приехал сегодня, и я впустила его. Мы разговаривали вот здесь, на террасе. Игоря дома не было... Я сказала ему, что уже разместила в Интернете двенадцать объявлений о продаже дома. Он сам может это проверить, если не верит. Он сказал, что ему нужны деньги. Чтобы я взяла из банка все, что у меня есть, и привезла ему. Я сказала, что сделаю это завтра. Потом он спросил, нет ли у меня чего-нибудь выпить. Я сказала – сейчас принесу. Я оставила его вот здесь, на террасе, и отправилась в кухню, где в буфете имелась водка. Знаете, я двигалась и делала все как во сне. И мне очень хотелось, чтобы поскорее приехал Игорь, я уже и сама стремилась ему все рассказать...

Потом я услышала голоса. Подумала, что это Юдин (фамилии я его тогда не знала, он представился просто Виталием) разговаривает по мобильнику. Но когда я подошла к дверям террасы, мне стало совсем плохо. Там был еще один человек! Мужчина. Они с Юдиным разговаривали на повышенных тонах. Тот, второй, обвинял Юдина в том, что это он украл деньги, что он заодно со мной, он – свинья, друзья так не поступают... Юдин пытался ему объяснить, что он видит меня лишь второй раз в жизни, что никакие мы не сообщники. Но тот, второй, словно обезумел и вдруг бросился на Юдина. Они покатились по полу, потом тот, второй, подмял Юдина под себя, схватил его за ворот и принялся бить головой об пол. А пол-то, сами видите, какой... Гранитная плитка... Вы понимаете, этот человек на моих глазах убил Юдина! Я спряталась за колонну и молила бога, чтобы он меня не заметил... Он выскочил из дома, и я услышала, как звякнула калитка... Он сбежал!!!

Я подошла к Юдину и поняла, что он мертв. Он не дышал. Я даже поднесла к его губам свою пудреницу с зеркальцем... Вы не представляете, что мне пришлось пережить.

Когда вернулся Игорь, я долго не решалась ему обо всем рассказать. Так хотелось его уберечь от этой истории...

– Вы рассказали ему, и он согласился вам помочь? Вы планировали избавиться от трупа?

– Да... Все так и было. Я рассказала... Плакала, просила у него прощения... Показала ему труп.

– И что Игорь?

– Сказал, что не оставит меня, все устроит... Что он любит меня... И вот в самый ответственный момент, когда я замывала здесь первую кровь... в этот момент позвонили вы... И начали расспрашивать меня о Желтковой.

– Кстати говоря, я спросила, не знаете ли вы Желтковых, если дословно. А вы ответили, что не знаете никакой Желтковой.

– Да? Надо же...

– А когда я спросила, ваш ли это дом, вы ответили: «Да, мой. Теперь – мой...» «Теперь», понимаете? Словно до этого он был не ваш!

– Да... а потом вы спросили про Юдина. Когда вы ушли, я испытала чувство облегчения. Пронесло, подумала я. Но как, почему вы вернулись? Где еще я совершила ошибку?

– Нигде. Просто я почувствовала себя плохо, вернулась, чтобы попросить вас о помощи, но в холле, вот там, потеряла сознание. А когда пришла в себя, услышала голоса, пошла на звуки, они доносились отсюда, и увидела вас с Игорем, хлопотавших над трупом...

– Что теперь с нами будет?

– Я не судья.

– Если я верну все деньги? И вообще – что это за деньги? Чьи они?

* * *

Лиза вздохнула. Сейчас, когда она держала в руках последнюю ниточку в расследовании дела об исчезновении тайлеровских денег, когда все убийства, которыми они занимались, были раскрыты и она знала все чудовищные мотивы этих преступлений, ее охватила такая тоска, что она чуть не разрыдалась.

* * *

– Валя, то, что вы совершили, пусть останется на вашей совести. Я бы могла промолчать, но все же скажу: если бы вы не взяли эту сумку, осталась бы жива молодая поэтесса – Любовь Горохова. Но не факт, что она не убила бы себя сама, позже. Одна еврейская семья сейчас вместо того, чтобы лакомиться баварскими колбасками с капустой, ела бы русские котлеты с картошкой, но зато в широких карманах наркоторговцев снова бы зашелестели пахнущие ночной клубной жизнью деньги, а группа строителей-гастарбайтеров начала бы выкладывать стены нового цеха по производству синтетических наркотиков... Все настолько относительно в нашем мире, что трудно сказать, изменился ли этот мир к лучшему после вашего поступка или нет... Одно я знаю точно – вы были бы настоящей преступницей в том случае, если бы эти деньги предназначались на благие цели. А так... Я на вашем месте (а я не скрываю, что легко могла бы на этом месте оказаться, поскольку я тоже человек) оставила бы себе этот прекрасный дом, удочерила бы девочку, а остальные деньги потратила на благотворительность. Тем более что деньги-то, по большому счету, не такие уж и большие. Наши чиновники воруют гораздо больше и спокойно себе спят по ночам.

– А труп? Что нам с ним делать?

– Юдина же не вы убили, а Шторин, его подельник. Он сейчас напуган, а потому непременно совершит ошибку. И его поймают, обязательно. Так что живите себе спокойно, теперь-то вас уж точно никто не потревожит.

– Но как же мы сможем объяснить, что Юдина убили именно здесь, в этом доме?

– Все очень просто. Юдин – профессиональный альфонс. Его попытка завязать с вами, богатой женщиной, знакомство очень даже хорошо укладывается в эту схему. Шторин же, подозревая его в том, что именно он украл деньги и вы – его сообщница, набросился на него с обвинениями... Ну а дальше вы и сами все видели.

Она позвонила Мирошкину:

– Сережа, Юдин в Зоналке. Убит. Записывай адрес! И еще – не спускайте глаз с Аркадия Шторина! Уверена, что его брат Николай, перед тем как исчезнуть, приедет к нему за деньгами.

* * *

На пороге террасы возник Игорь. Он с трудом сдерживал волнение и взглядом спрашивал Валентину, что их ждет, насколько опасно все то, что произошло с ними.

* * *

– Я приготовил омлет. С помидорами... Понимаю, что все это звучит здесь несколько неуместно. Но и вам не следовало беседовать, находясь в этом месте, рядом с трупом.

– Омлет? А по-моему, звучит очень даже уместно, – оживилась Лиза, и все вокруг каким-то волшебным образом преобразилось, наполнилось жизнью. Сейчас, когда она узнала историю любви этих двух людей, мир уже не казался ей таким мрачным. – А омлет с помидорами – так это вообще классика!

Content

Анна Данилова
Пожиратели таланта

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29