Барбара Делински

Когда сбываются мечты

Глава первая

Будь я суеверной, я бы почувствовала, что приближается беда. Я так надеялась, что утро нашего отъезда пройдет тихо и спокойно. Наивная! И вот сейчас это спокойствие находилось под угрозой. Мне еще только не хватало очередного приступа раздражения Дэниса.

Войдя на кухню этим октябрьским утром, я не заметила ничего зловещего. Однако что-то явно было не так. Благоухание увядающей осенней природы — нежный запах сухих листьев, доносящийся из садика за домом, ягодный аромат свечей на стеклянном столике — омрачало непонятно откуда исходящее зловоние.

Я проверила пакеты из-под трески — мы ели ее вчера на ужин, — которые лежали под раковиной, окинула быстрым взглядом плиту и заглянула в холодильник. Везде царила чистота. На всякий случай я понюхала молоко — его моя дочь частенько забывает на столе, а также приготовленного для Дэниса цыпленка. А может, это сыр заплесневел в пластиковой упаковке? Да нет, все было чисто.

Но отвратительный запах оставался — устойчивый и сильный. Еще одна неприятность в сплошной череде неприятностей, следующих одна задругой в течение всей этой недели. Муж, двое детей и карьера в придачу делали поездку даже на пару дней настоящим подвигом, а в этот раз я уезжала на целых одиннадцать дней, и причина для отъезда ужасала. Моя мать была при смерти. Поэтому сейчас самообладание начало мне изменять.

Исключив наиболее вероятные варианты появления тошнотворного запаха, я всерьез задумалась над тем, не гниет ли что-нибудь под полом нашего дома, который был построен лет двести тому назад. В это время на кухню, бесшумно ступая, вошел мой сын. Он выглядел гораздо взрослее своих девяти лет, несмотря на спутанные волосы, бейсбольную рубашку фирмы «Ред Сокс» и поношенные джинсы, в любых обстоятельствах он оставался серьезным и чутким ребенком. Хоть я и старалась не слишком обнаруживать свое беспокойство по поводу нашей поездки, но подозревала, что в глубине души сын прекрасно понимает реальное положение вещей.

— Я не могу найти кроссовки, мама. Их нет в моей комнате, и, если я их не найду, мне не в чем будет ходить у бабушки. Это была лучшая пара обуви.

Слово «была» звучало обреченно. Я положила руки ему на плечи. Его макушка оказалась на уровне моей груди.

— Мне пришлось соскабливать грязь с подошв твоих кроссовок вчера вечером. Откуда она взялась, Джонни? Мы же договорились, что ты не будешь играть в футбол в хорошей обуви.

— Я играл в баскетбол. Папа Джордана сделал кольцо, а нормальное поле для игры еще не готово, — он состроил гримасу. — Ф-у-у-у. Чем так воняет?

Я окинула кухню безнадежным взглядом.

— Хороший вопрос. Есть идеи?

— Спрашивай не меня, а Кикит. Только она разбрасывает повсюду вещи. Ты уверена, что я успею вернуться домой ко вторнику? У меня тренировка.

— Самолет прилетает в час. Тренировка начнется не раньше пяти.

— Если я пропущу тренировку, меня не допустят до игры.

Я прижалась ладонями к его по-мальчишески нежным и худым щекам.

— Единственное, из-за чего ты можешь пропустить тренировку, — задержка рейса. И в этом случае папа или я обязательно поговорим с тренером…

— Таково правило, — прервал Джонни и сделал шаг по направлению к двери. — Нет тренировки, нет игры. Где мои кроссовки?

— На полу в гараже. — Мне пришлось повысить голос, чтобы он услышал меня: — Ты хочешь есть? Броди приедет минут через сорок. Нас покормят в самолете, но я не уверена, что эта еда тебе понравится. На худой конец, ты сможешь съесть что-нибудь приготовленное для Кикит.

Тишина. Джонни прошел через прихожую в гараж. Я немного помолчала и позвала младшую:

— Кикит!

— Она в очередной раз передумала и сейчас занимается тем, что переносит свой зверинец из спальни в холл, — отозвался мой муж, отбрасывая на стол утреннюю «Глоуб», предварительно оставив раздел о бизнесе. — Я за всю свою жизнь не видел такого количества багажа. Ей действительно нужны все эти вещи? — он принюхался и сморщился. — Что это?

Из уст Дэниса этот вопрос звучал просто убийственно. С самого начала нашего брака именно в мои обязанности входило содержать дом в идеальном порядке. Но у меня больше не оставалось времени искать источник запаха.

— Может, дохлая крыса? Эти люди, что приходили к нам травить крыс, заменили несколько старых приманок в ловушках в подвале. Думаю, крысы съели часть отравы и некоторые из них могли подохнуть.

Джонни пробежал мимо, многозначительно бросив:

— Мерзость.

За его кроссовками тянулись следы сухой грязи, но убраться я уже не успевала.

— Так ты будешь яйца, Дэнис?

— Возможно. Не знаю. Я сначала выпью кофе, — и муж погрузился в газету.

Я поставила перед ним кофе и, стараясь не обращать внимания на сводящий с ума внутренний голос, упорно твердивший: «Давай же, давай, выпусти пар перед отъездом», — нежно спросила:

— Ты будешь яйца или нет? У меня есть сорок минут на то, чтобы все помыть, запаковать и уехать.

— А что делать с этой вонью? Я не смогу так жить целых одиннадцать дней.

— Надеюсь, она исчезнет сама собой. — Мой голос звучал умоляюще. — Если нет, позвони в службу по уничтожению крыс. Их номер — на доске для записей.

— Но меня же не будет дома, чтобы открыть им дверь. Я уезжаю сразу же после вас, встречать группу Фергюсона в Бергшире. И так уже ваш отъезд в аэропорт превратился для меня в целую проблему. — Дэнис одарил меня уничижительным взглядом. — Не могу поверить, что ты поленилась вызвать такси.

— Сама не понимаю, что произошло, Дэнис. Я заказала такси в аэропорт еще две недели назад, и у меня был номер брони, которую мне подтвердили. А теперь они говорят, что я позвонила и аннулировала заказ. Но это не так. Если бы накануне я не решила проверить, все ли в порядке, мы бы еще час ждали такси. Нам повезло, что Броди согласился отвезти нас. А что касается запаха, — я очень старалась сохранять спокойствие, — попроси специалистов по борьбе с крысами приехать после твоего возвращения. Не знаю, что еще можно сделать, Дэнис. Это праздничный уик-энд. Все билеты на самолет уже давно раскуплены. Я не могу лететь позднее.

Я собралась еще много чего сказать по поводу того, что ему следовало бы проявить больше чуткости ко мне в ситуации, когда болезнь матери навалилась на меня тяжким грузом, но Дэнис уже рассуждал о том, кто позаботится о детях во время моей недельной деловой поездки, которую я планировала предпринять сразу же после возвращения из Кливленда. Я не была неблагодарной, — нет, всего лишь немного издерганной постоянными словесными перепалками. Времени оставалось все меньше и меньше.

В тот момент, когда я достала упаковку яиц, за спиной раздались торопливые шажки и голос моей дочери, семилетней Клары Кейт:

— Мама, я возьму с собой Тревиса, Майкла и Джоя, хорошо? — Девочка посмотрела на меня вопросительно снизу вверх: ангельское личико в обрамлении пушистых каштановых кудряшек находилось где-то на уровне моей талии. Мои волосы имели тот же оттенок, но кудри уже давно были беспощадно уничтожены ножницами и укладкой.

Обняв Клару за шею, я прижала ее к себе, не переставая разбивать яйца:

— Я думала, мы договорились, что ты возьмешь с собой только двоих.

Она уткнулась щекой мне в ладонь.

— Ну да, я тебе обещала, но подумай, кого из них я могу оставить? Только я одна знаю, чем кормить Тревиса, чтобы он не заболел. Майкла мучают кошмары, если меня нет рядом, а Джой начинает плакать, если его разлучают с остальными. Они всегда вместе, они всегда втроем. К тому же я хочу, чтобы они смогли увидеть тетушку Рону и поприветствовать бабулю. А какая у нее больница?

— Не знаю, еще не видела.

— Она такая же шумная и светлая, как та, где лежала я? — Клара взмахнула маленькой ручкой с растопыренными пальчиками.

— Только та ее часть, где лечат маленьких девочек, которые любят кушать то, что не надо, и страдают от этого аллергией. А отделение, где лежит бабуля, тихое и светлое.

— Она будет спать?

— Ну, не все время.

— Иногда?

— Возможно, иногда. А вероятно, и нет, потому что ты будешь рядом, и она захочет побыть с тобой.

— Бабуля может говорить?

— Конечно, может.

— Она не сможет, если у нее будут трубки в горле. У нее будут трубки в горле?

— Нет, моя сладкая. — Я открыла упаковку с мелко нарезанным сыром и предложила его Кикит.

Она взяла горсть.

— У нее будут трубки в носу?

— Нет. Я же сказала тебе об этом вчера вечером.

— Ну, некоторые вещи порой меняются. — Кикит поднесла кулачок ко рту и, откусив кусочек сыра, высвободилась из-под моей руки. — Папочка, а ты почему не едешь с нами?

— Ты же знаешь почему, — раздался голос из-за газеты. — Я должен работать.

Кикит забралась на стул около стола и, усевшись на самом краю, начала болтать ногами.

— Если ты должен работать, — спросила она, — то почему положил клюшки для гольфа в машину?

Я медленно сбивала яйца с порезанным туда сыром.

— Потому, — произнес Дэнис, — что я собираюсь играть в гольф после работы. После, — еще раз подчеркнул он.

— Мы пропускаем школу, чтобы навестить бабулю. Я думаю, тебе тоже надо поехать.

— Я поеду с вами в августе.

Дочка продолжала размахивать ногами, задевая край газеты.

— Когда она выйдет из больницы?

— Я не знаю.

— Может, она там навсегда?

— Ради Бога, Кикит, — раздраженно воскликнул Дэнис и пересел, резко сложив газету. — Перестань колотить ногами по моей газете. Читать совершенно невозможно. Ты еще и сыр разбросала по всему столу. Уходи отсюда.

— Ты встретишь нас в аэропорту во вторник?

— Да.

— Но аэропорт очень большой, как же ты узнаешь, куда идти?

— Я узнаю, куда идти. Отойди от стола, — приказал Дэнис и снова развернул газету, как только Кикит повиновалась.

— Папа приедет, чтобы встретить тебя, — успокоила я дочку.

Я вылила омлет на раскаленную сковородку, запихнула тосты в тостер и потянулась за тарелкой.

— Номер и время рейса ты найдешь на доске для записей, — обратилась я к Дэнису. — Там же я записала и номер телефона, по которому можно позвонить, чтобы узнать, не задерживается ли рейс. Еще там телефоны в Кливленде, а также вся информация о том, кто кого забирает, где и в какой день, со всеми номерами телефонов, — после того как дети вернутся.

Дэнис снова опустил газету, медленно отодвинул стул, подошел к доске для записей рядом с телефоном и, постояв минуту, недовольно вздохнул.

— Что-то не так? — спросила я.

— А что еще может быть не так? Ничего нового. Нам нужна няня.

— У нас была няня. Она постоянно сидела на телефоне, водила машину как сумасшедшая и давала Кикит арахисовое масло, хотя я ей сто раз говорила, насколько оно опасно для девочки.

— Она была француженкой. А французские няни легкомысленны. Нам нужна шведская няня. Да знаю я, знаю! Ты сказала, нам будет лучше без нее, — он нетерпеливо стукнул кулаком по доске, — но этот список, кто кого где и когда забирает, уже не шутка. Даже когда ты бываешь дома, не все проходит гладко. Помнишь, что произошло на прошлой неделе?

Как я могла забыть? Я заставила Кикит и ее друзей ждать меня целый час после танцев, потому что в магазине в Эссексе, где я в то время работала, отключили электричество и часы остановились. Я чувствовала себя тогда ужасно.

— Почему ты не посмотрела на часы? — спрашивал меня Дэнис в сотый раз.

— Я забыла обо всем на свете, стараясь вернуть к жизни компьютеры.

— Ты слишком много на себя берешь, — ответил этот несгибаемый пессимист.

— Нет, — возразила я, неисправимая оптимистка. — Со мной все прекрасно, пока ты мне помогаешь.

— Гораздо проще было бы нанять кого-нибудь, кто бы смог возить детей.

— Они его возненавидят, — возразила я, продолжая готовить омлет. — Они хотят, чтобы мы были рядом с ними. И я этого хочу. К тому же для экстренных случаев у нас есть няня — миссис Гимбл.

— Она не умеет водить машину.

— Зато она живет в соседнем доме и любит детей. Дэнис! — я ждала, пока муж выглянет из-за газеты. — Ты ведь придешь в субботу на игру Джонни?

— Если смогу.

О, он мог! Проблема была в том, чтобы он захотел.

— Если ты не придешь, он очень расстроится.

— Если вдруг что-то случится, и я не смогу прийти, то я и не приду. Я тоже работаю, Клер.

С его постоянными напоминаниями я бы не смогла забыть об этом, даже если бы очень постаралась. Точно так же я не могла указать Денису на тот факт, что от его былого бизнеса осталась всего лишь жалкая тень, и он спокойно нашел бы время для детей, если бы захотел. Не могла, потому что это привело бы к ссоре. Я уже затевала подобный разговор когда-то, и у меня не было ни малейшего желания снова ступать на этот тернистый путь. Сейчас мне достаточно было знать, что он позаботится о детях во время моего отсутствия.

— А сколько человек в группе Фергюсона? — спросила я.

— Их количество постоянно меняется.

— А что конкретно они выпускают? — Я перевернула омлет на другую сторону.

— Пластиковые запчасти.

— Для компьютерных мониторов? — Я снова перевернула омлет.

Он пробурчал что-то себе под нос. Да или нет — я не поняла.

Тосты были готовы. Я намазала оба ломтика маслом, положила их на тарелку рядом с омлетом и поставила ее в узкое пространство между Дэнисом и газетой. Затем принялась чистить сковороду.

— Игра состоится в субботу в десять утра. Запланируй свои дела так, чтобы успеть. Пожалуйста! Джонни нужно, чтобы хотя бы один из нас смог прийти. И, кроме того, твое присутствие его вдохновляет. Он безумно расстроился из-за того, что ты не видел, как он забил гол на прошлой неделе. Он убежден, что не сможет больше забить ни одного мяча. Если даже и так, ему все равно необходимо знать, что ты хочешь посмотреть на его игру.

— Я же сказал, что постараюсь, — недовольно проворчал Дэнис. — Но если я не успею закончить дела, подъеду только к самому концу. Ну, что же все-таки так воняет?

Он резко отшвырнул газету и, вскочив со стула, начал с жутким грохотом открывать кухонные шкафчики и орать:

— Твоя голова всегда занята чем угодно, только не домом! Ты наверняка положила что-то туда, где оно лежать не должно!

Вполне возможно. Но я была уверена, что он ничего не найдет в шкафчиках, потому что вычистила их еще неделю назад.

— Вот, — воскликнул он с негодованием, — выброси.

Отвратительно воняющий пакет, в котором лежала наполовину сгнившая луковица, полетел в раковину. Я совершенно не представляла, каким образом она оказалась в шкафчике, набитом старыми сумками из бакалейных магазинов, и вопросительно взглянула на Дэниса, который, вернувшись на свое место, принялся завтракать.

Я убрала луковицу, схватила освежитель воздуха и обрызгала шкафчик.

— Вот видишь, — заметила я. — Ты просто профессионал по поиску пропавших вещей. Со мной не сравнить.

Он бросил на меня раздраженный взгляд и снова погрузился в сводки о рынке ценных бумаг.

Броди опоздал на тридцать минут. Он попросил чашечку кофе и успел поговорить о делах с Дэнисом, пока я заканчивала паковать вещи, застилать постели и одеваться. Мой любимый костюм с мягкими серыми брюками, жилетом цвета слоновой кости и абрикосовым пиджаком идеально подходил как для Кливленда, так и для деловой поездки, которую я собиралась предпринять потом. Кроме того, костюм очень нравился моей матери. Она любила качественные вещи, любила ощущать нежность ткани и наслаждаться тем неповторимым шармом, который они придавали ее дочерям. Эти ее чувства легко объяснялись: она знала тяжелые времена и была счастлива, что они ушли в прошлое.

Мы погрузили вещи в машину, обнялись и расцеловались с Дэнисом. Оставив его махать нам вслед на крыльце коттеджа, построенного в стиле Кейп-Код, хоть и жили мы вовсе не на Кейп-Код, а в маленьком городке чуть севернее Глостера, мы влились в редкий поток обитателей предместья Бостона и направились в Логан.

Устроившись поудобнее на сиденье «ренджровера» Броди, я вздохнула.

— Устала? — спросил он мягко.

Я улыбнулась и покачала головой, хотя в глубине души понимала, насколько прав Броди. Да, я устала. И очень переживала. А еще я чувствовала облегчение от того, что не видела больше рядом недовольного лица Дэниса. Он ненавидел мои поездки и считал их помехой для нашей семейной жизни, даже несмотря на все мои попытки свести неудобства к минимуму. Как ни странно, в этот раз он казался скорее ворчливым, чем агрессивным, что вполне можно было вытерпеть. Возможно, с возрастом он становился сдержаннее. Или просто сожалел по поводу болезни моей матери. Как бы то ни было, но время прежних жутких скандалов прошло.

И сейчас, сидя рядом с Броди, который вел машину, я позволила себе немного расслабиться хотя бы на тот час, который уйдет у нас на дорогу до аэропорта.

— Спасибо, что помог, — поблагодарила я его.

Помимо замечательного характера Броди обладал еще и привлекательной внешностью: его каштановые волосы сверкали на солнце, а глубокие карие глаза под очками в изящной оправе смотрели ласково и немного сонно. Его спокойное и непринужденное поведение оказалось бальзамом для моей измученной души.

— Мне это приятно, — проговорил он. — Кстати, по поводу компании Фергюсона. У них сейчас черная полоса в делах, но при этом солидный менеджмент и колоссальные возможности. Им нужно лишь небольшое вложение денег, чтобы бизнес пошел в гору. Я думаю, Дэнис на правильном пути. Если он сможет удачно все провернуть, окажется в победителях.

Я очень надеялась на это. В последнее время неудачи преследовали Дэниса, и мой успех в делах «Викер Вайз» переживался им еще острее. Не то чтобы он работал слишком много, не то чтобы хотел работать много, но мне было бы легче, если бы он набрел на золотую жилу. Мои собственные запросы оказались гораздо скромнее.

— Сегодня я должен получить назад из Сент-Луиса франшизные контракты, — со знанием дела продолжал Броди. — Как только их подпишут, я смогу закончить все дела по реставрационным работам с застройщиком. Я пришлю тебе эту информацию по факсу прямо в отель как раз к тому времени, как ты туда приедешь, в среду. А застройщик уже уладит все с подрядчиками. У тебя готов план застройки?

— Даже не верится, что это уже двадцать восьмой. — Я дотронулась до кейса, лежащего у меня на коленях.

Прошло уже двенадцать лет с тех пор, как открылся наш первый магазин «Викер Вайз», который до сих пор работал на территории бывшей пожарной станции в Эссексе, всего в пятнадцати минутах езды от дома. Он положил начало созданию целой сети магазинов — от Нантакита до Сиэтла. Все они располагались в пустующих зданиях — старых школах, заброшенных барах, на заправках, в обычных магазинах, даже в одной-двух отдаленных церквах, что придавало им особого рода привлекательность. Мы с Броди строго контролировали как работу предприятий, получивших право торговать продукцией под нашей торговой маркой, так и тех наших партнеров, что занимались разработкой внутренних проектов, строго придерживаясь при этом первоначального замысла, и презентациями плетеной мебели, которую мы продавали. Все заказы проходили через нас. Мы присутствовали на открытии каждого предприятия, которому предоставляли право пользоваться нашим брендом, а также приезжали туда два раза в год с проверками.

Двадцать восемь магазинов, дюжина бутиков в фешенебельных универмагах, завод по изготовлению плетеной мебели в Центральной Пенсильвании, комнаты в благотворительных демонстрационных домах — все это меня просто ошеломляло. В том, что наше дело за такое короткое время достигло подобных масштабов, я видела нечто сверхъестественное. Я посадила крошечный побег, и он расцвел буйным цветом.

— Ты знаешь, куда мы едем? — спросила Броди Кикит. Она выглянула из-за спинки сиденья и обхватила своей маленькой ручкой в мягком свитере большой кожаный рукав его куртки. Ей следовало сидеть сзади, пристегнутой ремнем безопасности, как и Джонни, но у меня просто не хватило сил настаивать на этом, понимая, что очень скоро ей придется сделать это в самолете. К тому же Броди отлично водил машину и очень любил моих детей. И если что, его большая надежная рука в одно мгновение крепко прижала бы Кикит к спинке сиденья.

— В Кливленд, я полагаю, — очень терпеливо ответил он, хотя мы оба прекрасно знали, что последует за этим вопросом.

— Ты был там когда-нибудь?

— Ты же знаешь, что был, Клара Кейт.

— В любом случае ответь мне.

— Я учился в колледже в Кливленде, — покорно сказал Броди. — И там я познакомился с твоим отцом.

— И с моей мамочкой тоже.

— И с твоей мамой. Но сначала с твоим папой. Мы считали друг друга братьями, — он сделал паузу. Это была часть игры.

— И вы с ним прошли все круги ада, — подсказала Кикит.

— Я собирался сказать, что мы побывали в различных переделках, — поправил он, строго взглянув на мою мило смеющуюся дочь. — Мы окончили колледж и поступили в разные институты, поэтому долгое время не встречались.

— Шесть лет.

— Ты знаешь эту историю гораздо лучше меня.

Я закрыла глаза, откинула голову назад и улыбнулась. Конечно, Кикит все прекрасно знала. Броди, в отличие от Дэниса, который выдохся уже очень давно, никогда не уставал снова и снова пересказывать эту историю.

— Вы с папой рассказывали. Потом вы вместе основали свое дело, но уже не в Кливленде. А ты знал мою бабушку?

— Нет. Я не встречался с ней до тех пор, пока не переехал сюда.

— Она умрет?

Я широко открыла глаза и оглянулась на Кикит, чтобы отругать ее за подобное ужасное предположение. Но тут мой взгляд скользнул по встревоженному лицу Джонни, и я поняла, что дочь всего лишь озвучила те мысли, которые уже давно пришли в голову им обоим. Она всегда поступала таким образом, и мне это нравилось даже в тех случаях, когда она ждала на свои вопросы ответы, которые я была не готова ей дать.

— Не сегодня и не завтра, — ответил за меня Броди.

— Но скоро, да? — спросила Кикит.

— Возможно. Она очень долго болела. И очень устала.

— Я тоже порой устаю.

Она начала немного картавить, что ей всегда было свойственно в моменты сильного волнения. Замечание о болезни бабушки сильно подействовало на девочку.

— Это не одно и то же, — произнес Броди. — Совсем не одно и то же.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Ты устаешь так, как устаем мы все. А у бабушки больше нет сил потому, что она старенькая и долго и тяжело болела.

— У нее рак?

— Да, рак.

Кикит шумно вздохнула. Я вся внутренне напряглась, приготовившись к долгим и тяжелым расспросам, но в ответ услышала лишь многострадальное:

— Броди, а мы пойдем в этом году в цирк? Ты же мне обешал, что пойдем, а сам больше ни разу об этом не вспомнил. Моя подруга Лили уже была в цирке. И Александр Блай тоже. И я хочу.

— У меня уже есть билеты.

— Правда? — глаза Кикит загорелись. — А когда мы пойдем? И сядем в середине, как в прошлом году? Когда слоники делали на арене такие забавные вещи, помнишь, Броди? Это. Было. Так. Круто. Джой, маленькая дочка Броди, тоже пойдет с нами, потому что несправедливо не взять ее с собой. Мамочка, я хочу такого же крокодильчика, как Гектор, можно? Только фиолетового. И не важно, что папа говорит, будто крокодил должен жить с другими крокодилами. Можно? Ну пожалуйста.

Моя мать, Конни Грант, всегда была хрупкой женщиной, но за время, прошедшее со дня нашей последней встречи, она стала совсем прозрачной. Формы, краски, энергия — все исчезало с ужасающей скоростью. Мать принимала тяжелейшие препараты. Ее глаза видели только в периоды кратковременных улучшений. И тут нагрянула настоящая беда. Доктор сообщил мне, что оперировать опухоль невозможно. У матери оказалось слабое сердце. И она сама была слишком слаба.

Должно быть, она собрала остатки сил, чтобы поговорить с внуками. Как только моя сестра увела Кикит и Джонни, оставив нас на некоторое время наедине, она в изнеможении закрыла глаза и лежала не шевелясь.

С тяжелым сердцем я сидела около матери. Помолчав, я начала мурлыкать себе под нос какую-то мелодию, и слабая улыбка появилась на лице матери. Это подбодрило меня, и я запела. Конни любила Стрейзанд. Я начала с «Evergreen» и тихо пела до тех пор, пока она не почувствовала себя достаточно отдохнувшей, чтобы открыть глаза. Я допела последние строчки «The way we were» и улыбнулась.

Ее улыбка была недолгой и тусклой. А взгляд, который за ней последовал, предназначался уже не дочери, а взрослой женщине и пронизывал до глубины души. В нем заключалась вся та правда, которой я боялась, боялась настолько, что поспешила воскликнуть:

— Не смей даже думать об этом!

— А как можно не думать? — спросила Конни тихо. — Самое большее, на что я сейчас способна, это лежать тут и думать. Какая ирония судьбы! Так много свободного времени, — закрыв глаза, вздохнула она. — Я всегда была занята. Так занята, что не замечала ничего вокруг себя. — Она открыла глаза и с мольбой взглянула на меня в поисках понимания. — Жизнь не удалась. Я столько всего хотела сделать и ничего не успела.

— Ты переделала массу всего, — возразила я, — Начала с нуля, когда умер папа. Все мы выжили только благодаря тебе. Ты вкалывала на двух работах день и ночь.

— Бегала по кругу, вот что я делала. И не могла идти вперед. Точно так же, как и сейчас. Я справлялась с болью, но она настигала меня снова. Я устала, Клер.

Я очень испугалась, услышав отчаяние в ее голосе. Меня охватило дикое бешенство: Конни Грант не заслуживала того, чтобы умереть в шестьдесят три года. Она так долго и тяжело боролась за лучшую жизнь, боролась даже тогда, когда у всех опускались руки.

— О мамочка, но ведь в твоей жизни было и много чего хорошего, очень много.

— Да, конечно, ты, например, — вздохнула она. — Рона… вряд ли.

— Но ты же начала ладить с Роной.

— В свои тридцать восемь она ведет себя как в двенадцать.

— Ну, зато для двенадцати лет она настоящий вундеркинд. Она осталась здесь ради тебя, мама. И делает для тебя гораздо больше, чем я. Как жаль, что я живу так далеко.

— Да если бы ты и жила близко, не забудь, что у тебя семья. У тебя бизнес. У Роны нет ничего.

— У нее есть подруги.

— Они такие же неприкаянные, как и она. Самое большее, на что они способны, — сделать маникюр в салоне красоты. Чем бы занималась Рона, если бы ей не пришлось нянчиться со мной? Она потеряла двух мужей, у нее нет ни детей, ни карьеры. Я за нее очень переживаю.

— Она просто немного растерялась. Она еще найдет свое место в жизни.

— Ты присмотришь за ней, Клер? — Мать умоляюще посмотрела на меня, побледнев еще сильнее. — Когда я умру, у Роны не останется никого, кроме тебя.

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Возьми ее в дело.

— Я уже пыталась. Рона не хочет.

— Попробуй еще раз. Она растратит деньги Гарольда в одно мгновение. Бедняжка сейчас точно так же зависима, как и я после смерти твоего отца. Возможно, ей просто нужна сильная встряска. В свое время именно это заставило меня действовать. Как же печально, что все в этой жизни повторяется. Пытаешься уберечь детей от ошибок, которые в свое время совершила сама…

Пыл, который давал Конни силы, угас. Она медленно опустилась на подушки.

ѕ По крайней мере, я могу гордиться тобой. Поговори со мной. Где ты собираешься построить свой новый магазин?

Разговор плавно перешел к бизнесу. Я рассказала о магазине в Сент-Луисе и о международной выставке домашней мебели в Северной Каролине. Мать улыбалась и кивала, хотя я чувствовала, что порой она просто отключается. Но, несмотря на это, ей нравилось слушать о «Викер Вайз». Я говорила о возмещении убытков за поврежденный пол в магазине в Новом Орлеане, о возможном расширении предприятия в Денвере, о потенциальном партнере, который хотел вступить в дело, и о том, что предстоит поездка в Атланту, чтобы осмотреть новые помещения.

— Хорошо, — вздохнула Конни, заметив: — Чем больше городов, тем лучше: надо быть дальновидными.

И в конце, как и ожидалось, последовал вопрос:

— А Нью-Йорк?

Наш магазин в Ист-Хэмптоне процветал, но что касалось матери, то для нее Ист-Хэмптон не мог сравниться с Манхэттеном. Она мечтала увидеть «Викер Вайз» на Пятой авеню.

— Пока еще рано. Возможно, через несколько лет.

— Эта затея прошла бы успешно именно сейчас. Ты так не думаешь?

— Не знаю, мама. Мир Манхэттена жесток. Самостоятельный магазин там долго не просуществует. Может, открыть бутик в гипермаркете…

— Ну нет. Отдельный салон. Прямо на Пятой авеню. Не меньше. И сейчас. Расскажи мне, что там поделывают мои внуки.

Я рассказала, что Джонни поет в церковном хоре, а Кикит участвовала в детской цветочной распродаже. Рассказала об учителях и друзьях дочери. Я говорила до тех пор, пока у Конни еще оставались силы слушать. Потом она внезапно разозлилась, посчитав мой приезд пустой тратой времени, и я предпочла оставить ее на некоторое время одну, чтобы дать ей немного отдохнуть, пообещав вернуться после обеда.

Рона была младше меня всего на два года. Мы делили спальню, одежду, даже друзей, но так и не смогли поделить внимание и любовь Конни и стать по-настоящему близкими людьми. Для меня это не являлось большой проблемой. Мы с Конни были настолько похожи, что любое сравнение с сестрой всегда происходило в мою пользу. Рона же вся состояла из противоречий, она постоянно нуждалась в одобрении матери и так страстно его добивалась, что любая попытка получить его заканчивалась полным провалом. Но сестра никогда не унывала, уверенная в собственной правоте.

Надеясь избавить всех нас от нищеты, она в двадцать лет кинулась в омут брака с самым богатым и выгодным, по ее мнению, холостяком. Промучившись с ним три года и вытерпев двух его любовниц, Рона разжаловала Джерри в бывшие. Неудачное замужество не отбило у нее желания попробовать снова, и практически накануне моей свадьбы она нашла себе мужа номер два. Гарольд оказался еще более богатым и выгодным холостяком, которого можно было найти, и он не обманывал ее. Он просто умер.

Мои дети очень любили Рону, и та отвечала им взаимностью. Пока я сидела с мамой, она водила детей в кино, в магазины игрушек, в музеи и рестораны, то есть во все те места, куда наиболее достойные люди Кливленда обычно приводили своих чад. Ее потребность в постоянной активности воспринималась взрослыми как неугомонность, а детьми — как неукротимая жажда жизни. А почему бы и нет? С ними она сама становилась если не ребенком, то своим парнем. Хотя ее веселое времяпрепровождение с Кикит и Джонни заключало не столько желание получить удовольствие, сколько намерение бросить своеобразный вызов мне: Рона позволяла себе и детям делать то, что никогда бы не позволила я. Рона могла казаться примерной дочерью ради Конни, но со мной она не церемонилась. В ее глазах я оставалась строгим и жестоким надзирателем. Именно во мне она видела причину своих неудач.

Пока мы находились в Кливленде, на меня легла тяжкая обязанность отвечать на вопросы, которые текли непрерывным потоком. Подозрительная по натуре Рона, убежденная, что от нее скрывается добрая половина правды, постоянно требовала от меня подробнейшего отчета в том, что сказали доктора по поводу состояния матери. Джонни уклончиво интересовался судьбой бабушкиного кота, потому что не мог напрямую спросить о том, что грозит самой бабушке. Кикит же в таких случаях никогда не колебалась. За вопросом: «А зачем бабуле сделали этот укол?» — обязательно следовали вопросы: «Ты видела, как у нее трясутся руки?», «А почему этот аппарат так странно пищит?», «Я слышала, как бабуля кричала, когда ее переворачивали на бок. Почему она кричала, мамочка?»

Дети приходили вместе со мной в больницу дважды в день. Мы мечтали наполнить эти короткие визиты радостью и весельем, но Кикит и Джонни были слишком расстроены плохим состоянием бабушки, чтобы создавать вести себя непринужденно. И тогда Рона благополучно уводила их из больницы. Мой приезд она восприняла как избавление и не считала нужным это скрывать. Порой сестра кидала сухое: «Удачи», или поддразнивала: «Мы будем думать о тебе». А все остальное время в ее взгляде читалось удовлетворение: наконец настала пора ее вознаградить.

И Рона была права. Она не только проводила в больнице все время, когда я возвращалась домой. Она еще и столкнулась с иной, критической стороной натуры Конни. Именно сестра ощутила на себе всю силу горя матери, когда та осознала, что наступил конец ее жизни.

Нет, я не винила ее за то, что Рона решила устроить себе небольшой отпуск. Если бы мне предоставили выбор, я бы тоже предпочла сейчас находиться где-нибудь в другом месте, потому что слишком больно было смотреть, как умирает мать. И не имело никакого значения, как часто я приходила в больницу. Каждый раз, когда я входила в палату матери и видела ее страдания, это поражало меня с одинаковой силой. Я могла часами наблюдать за ее бледным лицом и на следующий день снова приходила в ужас от его бледности. Несмотря на те усилия, которые я прилагала, чтобы отвлечься в те минуты, когда не видела Конни, и несмотря на то что падала в постель мертвой от усталости, горе не давало мне заснуть.

Дети улетали во вторник. Прощание с бабушкой оказалось только началом наших испытаний. Прибыв в аэропорт, мы узнали, что все рейсы откладывались из-за тропических ливней, бушующих по всему Восточному побережью. Время вылета переносилось и переносилось. Я звонила Дэнису — на работу, домой. Один раз, два, три — никто не брал трубку. Пришлось оставить ему сообщение на автоответчике.

Джонни начинал уже серьезно переживать, что пропустит тренировку. Кикит волновалась, что отец пропустит самолет.

Время вылета отложили в очередной раз. Я уже оставила несколько сообщений для Дэниса. Джонни плакал от страха, что его не допустят до игры, и он упустит реальный шанс победить в предстоящем субботнем матче со слабой командой.

Кикит неоднократно начинала причитать, что Майкл, Тревис и Джой, сидя в чемоданах, наверняка смертельно переживают, что их потеряли, и гадала, что происходит с багажом во время задержек рейса.

У меня на душе тоже было неспокойно. Начнем с того, что мне сильно не хотелось отпускать детей лететь одних. Я предложила подождать до утра в надежде, что погода изме-нится, но Джонни настолько расстроился из-за неприятной перспективы пропустить тренировку, что я сразу же отбросила эту мысль. В конце концов, самолет направили по дру-гому маршруту с посадкой в Балтиморе, и это заставило Джонни нервничать еще больше. С досады он толкнул Кикит, которая плача подбежала ко мне. Все, что я могла сделать, это оставить очередное сообщение для Дэниса и посадить детей в самолет, предварительно крепко обняв их и взяв со стюардессы слово, что та передаст их в Логане лично в руки отца.

Я вернулась в больницу, не прекращая поглядывать на часы и пытаясь дозвониться до Дэниса. Проверяя сообщения на автоответчике, я слышала только себя. Муж взял трубку, когда уже оставалось совсем немного времени до прилета детей.

— Ты успеешь? — спросила я, сообщив ему всю необходимую информацию.

— Ну, конечно, успею, — ответил Дэнис.

Но он опоздал. Дети прилетели в Логан в шесть. Дэнис появился там только в шесть сорок и утверждал, что именно это время я назвала ему по телефону.

Дэнис откровенно лгал. Но спорить было бессмысленно. Все, что я хотела, так это успокоить детей, насколько это можно было сделать, находясь так далеко от них. Я почти не спала в течение недели, я вообще никогда по-настоящему не высыпалась вдали от дома. И теперь чувствовала себя совершенно разбитой.

Я отложила отъезд в Сент-Луис до четверга, чтобы провести еще день с матерью. С Броди мы обо всем договорились по телефону. Мы собирались встретиться в пятницу на Международной выставке домашней мебели в Хай-Пойнте и работать по двенадцать часов в сутки до понедельника, переезжая с выставки на выставку, встречаясь с торговыми представителями. Я знала, какой дизайн нравится мне и какой идеально подходит для наших магазинов. Броди знал, какие вещи подойдут нам по цене и дополнят наш каталог.

Понимая, что я беспокоюсь о Конни, Броди взял на себя поездки в Денвер и Новый Орлеан. Я побывала в Атланте и во вторник поздно вечером вернулась в Кливленд. Рона пришла в восторг, что получила еще один выходной. Но я делала это не ради Роны. И даже не столько для матери, сколько для себя самой. И не важно, насколько сильно я волновалась, что происходит дома. Конни Грант была единственной матерью, которую дала мне природа. Очень долгое время я жила слишком далеко от нее. И очень скоро это не будет иметь никакого значения.

Джонни и Кикит немного расстроились, но все же с пониманием отнеслись к моему решению. Они провели свое детство в атмосфере моих магазинов, научились великолепно разбираться в товаре, понимать жаргон, знали всех наших партнеров и очень гордились тем, что так активно участвуют в моей карьере. К тому же дети знали, что могут дозвониться до меня, где бы я ни находилась.

Несмотря на свой юный возраст, они прекрасно понимали, насколько тяжело болела бабушка. Кикит торжественно велела мне остаться, зная, что мое присутствие немного облегчало ее состояние, хотя сама безумно по мне скучала.

Как жаль, что их отец не обладал даже половиной подобного милосердия. Мне пришлось пообещать, что я прилечу домой в четверг дневным рейсом.

В среду матери стало немного легче. Она даже начала поговаривать о том, чтобы приехать к нам на День Благодарения. И хотя докторам эта идея казалась абсурдной, я страстно ухватилась за нее. Встреча бабушки в аэропорту стала уже своеобразной праздничной традицией. Дети считали дни до ее приезда. Я тоже.

Конни настояла, чтобы я позвонила детям и передала ей трубку, и очень расстроилась, когда на том конце провода услышала автоответчик. Я, наоборот, обрадовалась: «Наверняка Дэнис повел детей куда-нибудь развлечься!»

Выражение лица матери стало задумчивым.

— С ними так легко. Они прекрасные дети — серьезные, разумные, непохожие друг на друга, оба личности. Из тебя получилась замечательная мать, гораздо лучше меня.

— Нет, не лучше. Мне просто больше повезло, только и всего.

— Везение тут ни при чем. Люди сами строят свою судьбу.

— Возможно, только некоторые из них. Но не все. Нам повезло — Дэнису, детям и мне. Если не считать аллергию Кикит, у нас у всех прекрасное здоровье. У детей милые друзья, они отлично успевают в школе. Я немного беспокоюсь за Джонни. Он слишком требовательно к себе относится, стремится стать лучше. Но — благослови его Господь! — у него это получается.

— Пошел в мать, — ответила Конни. — Кстати, мои друзья частые гости в ваших магазинах, они уже задают вопрос о покупке акций.

Мать вопросительно подняла брови.

— Нет, нет. Только не открытая эмиссия.

— Почему бы нет?

— Нет нужды. Мы не расширяемся так быстро. Мне необходимо держать все под контролем. Мне нравится активно участвовать в работе партнеров. Если их станет больше, я потеряю такую возможность.

— Но подумай о деньгах.

Мне хватало денег. И Конни знала, что я так думаю, — мы уже обсуждали этот вопрос раньше. Если бы такой разговор состоялся в прошлом, мать обязательно бы начала спорить. Но теперь у нее не осталось никаких сил, и она уступила.

— Хорошо, но я в любом случае горжусь тобой, Клер.

Я знала это. Начиная с моего детства и до настоящего момента, ее вера в мои способности ни разу не поколебалась. Она доверяла мне. Она верила в меня.

Я распрямила плечи:

— Я тоже горжусь собой.

— А Дэнис?

— Сложно сказать, — я сразу как-то сникла. — В этом вопросе он немногословен.

— Как его собственная работа?

— Мне жаль, но я не знаю. Об этом он тоже никогда особо не распространяется. — Я колебалась. Сейчас, когда Конни стала настолько слаба, жаловаться ей было просто некрасиво. Но она и по сей день оставалась для меня надежной жилеткой, в которую можно поплакать. — Порой я совсем его не понимаю. Он оберегает свои идеи как нечто особо ценное. Я, конечно, еще не достигла такого уровня профессионализма в бизнесе, как он, но у меня есть нюх на то, что будет развиваться, а что нет. Но Дэнис все всегда решает в одиночку. Как будто мы меряемся силами. Как будто существует угроза, что я его уничтожу. Я годами могу держать язык за зубами, даже если сильно сомневаюсь, что он прав.

— Ты должна четко дать ему это понять.

— Он возненавидит меня, если я окажусь права, и обвинит, если ошибусь. Я ничего не выиграю, он тоже ничего не получит, кроме уязвленной мужской гордости, — я улыбнулась. — Как бы то ни было, но у Броди сложилось хорошее впечатление о группе, с которой он встречался на прошлой неделе. Надеюсь, удача на нашей стороне, и Дэнис убедит их, что он именно тот человек, который поддержит и поможет удержаться на плаву.

Сейчас, когда я упомянула об удаче, Конни уже не спорила со мной. Точно так же не стала она напоминать, что хоть и желает для меня гораздо большего, но я уже в состоянии позволить себе не брать ни пенни из заработанного Дэнисом. Мы обе чувствовали удовлетворение от подобной независимости и знали, что его способен испытать только тот, кто однажды оказался за бортом без спасательного жилета.

— Я хочу, чтобы Дэнис преуспел, — сказала Конни.

— Я тоже этого хочу.

— Я не готова умирать.

— А я не готова отпустить тебя.

Она вновь посмотрела на меня как на взрослую равную себе женшину. Такая всепоглощающая любовь и такое острое горе заполнили мое сердце! Горло сжалось, а из глаз потекли слезы. Я вдруг осознала, что ни к одной живой душе на этом свете я не испытывала подобной привязанности, как к своей матери. А еще я почувствовала восхищение. Конни Грант была упряма. Твердая, как сама жизнь, она всегда заставляла себя идти вперед. И хотя сейчас моя мать ослабла настолько, что с трудом приподнималась на руках, так сильно болела, что едва находила в себе силы, чтобы есть и думать, она все равно отказывалась умирать.

— Ты непоколебима, как скала, — заметила я, когда снова смогла говорить.

— А разве у меня есть выбор? — возразила она. — Какая у меня альтернатива? Позволить победить себя? Но я же не могу оставить вас без присмотра. И если я уверена, что ты в этой жизни не пропадешь, то не могу сказать того же о твоей сестре. Рона могла бы добиться чего-то самостоятельно, если бы не искала быстрых решений. Красивый загар? Пошла в солярий. Много денег? Вышла замуж за богатого. Я так надеялась, что моя тяжелая жизнь хоть чему-нибудь ее научит. Но я ошибалась. Она хочет большего, лучшего и как можно быстрее. Но, к сожалению, это не всегда возможно. Ты никогда не сможешь быть лучше, чем ты есть.

Измученная этим монологом, Конни откинулась на подушки, тяжело и часто задышала и закрыла глаза. В первое мгновение я очень испугалась, но постаралась взять себя в руки. Конни отдохнула, открыла глаза и очень мягко и нежно прошептала:

— Клер, Клер, ты так похожа на мою маму Кейт — такая же находчивая, решительная. — Ее глаза приняли отсутствующее выражение, на губах появилась ласковая улыбка. — Я никогда не забуду одну историю о Кейт и ее жемчужинах.

Я никогда не слышала ни о каких жемчужинах.

— Но ведь бабушка Кейт была бедна.

— Не имея денег, можно обладать необъятным богатством в душе. Прекрасные моменты жизни Кейт бережно нанизывала на нитку своей памяти как драгоценные жемчужины, создавая великолепное ожерелье. А мелкие песчинки, которые ей попадались, она просто смахивала, как ненужный сор, и благополучно забывала о них. Большинство людей, любила говорить она, не могут разглядеть жемчужину под песком, а у некоторых хватает сил только на то, чтобы добыть лишь пару жемчужин и опустить руки. У твоей же бабушки ожерелье получилось великолепным. И твое будет таким же. А Рона… У нее никогда не хватит терпения, чтобы создать жемчужину. А я, — вздохнула Конни, — я до сих пор еще плету свое ожерелье. Ведь у меня в жизни столько всего прекрасного, связанного с внуками, с тобой. И знаешь, это помогает мне гораздо лучше любых лекарств. Ты ведь приедешь еще в ближайшее время, чтобы проведать меня, правда, детка?

Притча о жемчужинах бабушки Кейт была одной из самых философских из всех, которые когда-либо рассказывала моя мать. Я вспоминала ее, пока летела домой в четверг, думала о своих собственных жемчужинах — многочисленных чудесных моментах, связанных с моей семьей, о чувстве удовлетворения и гордости от моей работы — и вдруг ощущение непонятного беспокойства, которое не давало мне покоя всю неделю, усилилось. Мне захотелось оказаться дома как можно быстрее.

Самолет приземлился вовремя. Водитель уже встречал меня в аэропорту. Невероятно, но мое нетерпение росло с каждой минутой. Мой отъезд продлился слишком долго, мне хотелось обнять детей, пообщаться с Дэнисом. И даже мытье посуды, стирка, чистка ковров и уборка постелей не вызывали уже во мне чувства стойкой ненависти. Дом виделся мне тихой надежной гаванью, куда я мечтала вернуться.

Я подъехала к дому в половине шестого, как и обещала детям. И очень удивилась, не встретив во дворе Джонни, висящего на перилах крыльца, Кикит, прыгающую в «классики» на плавно изгибающейся дорожке. На улице было тепло и еще не стемнело. Скорее всего, Дэнис позвал детей со двора еще полчаса назад. Я знала, что он дома, потому что заметила его машину на стоянке. Волоча за собой дорожную сумку, я подошла к входной двери и, к своему удивлению, обнаружила, что она заперта. Обычно тот, кто приезжал домой раньше, оставлял дверь открытой, чтобы дети могли свободно выходить на улицу до наступления сумерек.

— Эй, есть кто живой? — крикнула я, войдя в темный холл.

Я ожидала услышать восторженные вопли, которые после каждого моего возвращения сыпались на меня радужным фейерверком из кухни или со второго этажа, но в доме стояла гробовая тишина, и это окончательно выбило меня из колеи. На нижних ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, не было ни обуви, ни рюкзаков, ни свитеров, ни прочих вещей, которые обычно скапливались там за время моего отъезда. Кругом царила идеальная чистота.

— Эй, ребята, я дома!

— Я слышу, — произнес Дэнис, появившись из соседней комнаты. В руках он держал виски со льдом. Похоже, он еще не начинал пить: его взгляд был ясным и холодным.

Материнским ли инстинктом, человеческим ли, не знаю, но я почувствовала приближающуюся беду.

— Что произошло? — воскликнула я, ощущая, как все внутри сжимается от страха — Кикит заболела, Джонни поранился, Конни умерла. — Что произошло? — повторила я уже шепотом.

Дэнис прислонился к двери и начал маленькими глотками пить виски. Когда он снова взглянул на меня, выражение его лица показалось мне странным.

— Что-то с мамой?

Он покачал головой.

— С детьми?

— С ними все в порядке.

— Но где же они?

— В доме моих родителей.

Родители Дэниса жили под Нью-Гемпширом, в тридцати минутах езды отсюда. Я могла понять, что они помогали Дэнису заниматься детьми, пока меня не было, но не в день же моего приезда. Джонни и Кикит так же страстно мечтали увидеть меня, как и я их.

— Мне поехать забрать их?

— Нет. — Тон его голоса показался мне таким же странным, как и выражение лица, более холодным и более жестким, чем обычно.

Внезапное воспоминание о другом споре, который произошел между нами несколько месяцев назад, озарило мою память. Поначалу мы с жаром что-то доказывали друг другу, а затем Дэнис стал таким же холодным и жестким, как и сейчас, и предложил расстаться.

— Почему нет? — спросила я уже более спокойно.

Он сделал еще один глоток.

— Дэнис! — В прошлый раз я отговорила его от решения расстаться, и делала это не единожды раньше, но теперь он выглядел более уверенно.

В дверь позвонили.

Я кинула взгляд на дверь, а потом снова обратилась к Дэнису, который совершенно не удивился звонку:

— Кто это?

Он жестом велел мне открыть, что я и сделала. На крыльце стоял симпатичный, аккуратно одетый мужчина средних лет.

— Вы Клер Рафаэль?

— Да.

Он протянул мне стандартный официальный конверт. Как только я его взяла, мужчина повернулся и направился к выходу.

На конверте было написано мое имя. Обратным адресом значился офис полиции в Эссексе.

Я закрыла дверь и, бросив на Дэниса взволнованный взгляд, открыла конверт.

Глава вторая

Моим глазам предстало временное решение, выданное судом штата Массачусетс, отделением в Эссексе, по наследственным и семейным делам. Дэнис выступал в качестве истца, я — в качестве ответчика.

Я с недоумением посмотрела на мужа — он выглядел безмятежным. Я прочитала:

В ожидании дальнейшего слушания дела или принятия окончательного решения суд постановляет следующее:

Истец (отец) обязуется принять на себя временную опеку над Джоном и Кларой Кейт Рафаэль, несовершеннолетними детьми судящихся сторон.

Супруга обязуется освободить принадлежащее мужу помещение на период, начиная с настоящего времени и до двенадцати часов понедельника, 28 октября, когда обе стороны должны явиться в суд за окончательным решением.

В вышеуказанное время будет проводиться слушание дела по определению временной опеки над детьми и финансовой поддержки в преддверие окончательного постановления о разводе.

Решение было датировано сегодняшним днем, четвергом, 24 октября, и подписано судьей отдела по наследственным и семейным делам Е. Уоррен Сельви.

Я долго разглядывала бумагу. Мне пришла в голову только одна мысль: Дэнис решил сыграть со мной нелепую шутку, чтобы донести до меня, насколько сильно он ненавидел мои отъезды. Но бумага выглядела настоящей — тисненый фирменный бланк, пустые поля, заполненные на добротной печатной машинке, которая, я проверила, оставляла следы на оборотной стороне листа. Да и сам Дэнис даже и не думал смеяться.

— Что это? — спросила я.

— Там все ясно сказано.

— Похоже на судебное решение.

— Умная девочка.

— Судебное решение?!

— Именно оно.

— Дэнис, — испуганно воскликнула я, протягивая ему бумагу, — что это?

Дэнис всегда носил маску. Недостаток деловой хватки он компенсировал обаятельной внешностью, шармом и самоуверенной улыбкой, чем очень притягивал к себе людей. Но, будучи его женой, я прекрасно знала, что за этой маской он прячет огромную неуверенность в себе. По крайней мере, так обычно и происходило. На этот раз его уверенность казалась вполне искренней. Это меня насторожило.

— Я подал на развод, — ответил он. — Суд дал мне право на временную опеку над детьми и постановил, чтобы ты переехала из этого дома.

Нет, он определенно шутил.

— Перестань дурачиться.

— Я не дурачусь. И данная бумага является официальным тому подтверждением.

Я покачала головой. Это было лишено всякого смысла.

— А почему дети в доме твоих родителей? Им же завтра в школу.

— Родители живут достаточно близко. Ужин с ними — целое событие для детей. К тому же это даст тебе время собрать вещи и убраться отсюда. Я не хочу, чтобы Кикит и Джонни расстраивались.

— Но если ты не хочешь их расстраивать, — с надрывом спросила я, в очередной раз протягивая ему бумагу, — то зачем тогда ты все это затеял?

Он резко отошел от двери. Очевидно, что его терпению пришел конец.

— Ради всего святого, Клер. Все в этой бумаге чистая правда. Я прошу тебя о разводе. Повторяю: я прошу тебя о разводе. Почему ты так упорно отказываешься это понять?

И тут я испугалась по-настоящему.

— Да потому что разумные люди, которые пятнадцать лет прожили в прекрасном крепком браке, никогда так себя не ведут, — воскликнула я. — Они садятся рядом и разговаривают.

— Я пытался это сделать. Но ты не слушала меня. Я уже три раза заговаривал о разводе. Я даже могу назвать тебе точные дни, когда это происходило. Последний разговор состоялся в августе. Я сказал, что нам надо разойтись до того, как дети пойдут в школу.

Я прекрасно помнила тот день. Дэнис очень расстроился тогда, потому что сделка, над которой он столько работал, провалилась. И в то же самое время мы получили свежие данные о доходах «Викет Вайз», сильно превышавшие предыдущие, что заставило его почувствовать себя еще более униженным. И он пригрозил уходом из семьи. Дэнис поступал так всегда, когда испытывал унижение или разочарование. Подобное поведение было свойственно его характеру.

— Я не думала, что ты говорил серьезно.

— Я говорил серьезно. Очень.

— Дэнис…

— Клер, — передразнил он меня и опять прислонился к двери. Он обрел прежнее спокойствие. Я думаю, именно его спокойствие окончательно убедило меня, что на этот раз он действительно одержал верх. Оно воздвигло между нами преграду, сделало его голос чужим. — Я хочу развода. А поскольку ты не была готова услышать меня, мне пришлось прибегнуть к помощи суда.

Огромное количество мыслей, вопросов, невысказанных страхов переполняло меня. Я попыталась хоть как-то упорядочить их, начать последовательно, шаг за шагом обдумывать свое положение.

— Хорошо, — задыхаясь от волнения, проговорила я. — Если ты серьезно решил разойтись, я не буду тебя разубеждать. Но что это за история с опекунством Джонни и Кикит? И с какой стати я должна уезжать из этого дома?

— Мне нужен дом. Мне нужны алименты. Я хочу единоличной опеки над детьми.

— Что?!

— Ты ненадежная мать.

— Что?!

— Ради Бога, Клер, ты хочешь, чтобы я произнес это по слогам?

— Да, хочу! — Тут я уже по-настоящему разозлилась. С меня довольно. — Я идеальная мать. Какие доказательства ты можешь привести судье, чтобы убедить его в обратном?

— В промежутках между заботами о твоей матери и твоей работой ты постоянно находишься в состоянии глубокого личного кризиса. Дети страдают!

— Страдают? От чего?

— Во-первых, тебя никогда не бывает дома. Во-вторых, даже когда ты дома, ты настолько перегружена своей работой, что вообще забываешь о них.

— Ах, ну конечно же, танцы Кикит. Ты будешь вспоминать этот единственный случай до конца своей жизни. Я уже миллион раз объясняла, что в магазине отключилось электричество, и часы встали.

— А как насчет того родительского собрания, которое ты пропустила?

Прошла минута, прежде чем я поняла, что именно он имел в виду.

— Ты говоришь о встрече с миссис Станнети? Но я не пропустила ее. Да, мы дважды ее переносили, потому что не могли найти удобное для нас обеих время, но в конце концов встреча состоялась.

Он поднял руку, заставляя меня замолчать.

— Она ждала тебя. А ты не пришла. А та авария, которая произошла в прошлом месяце. Ты разбила машину. Это чудо, что дети остались живы.

— Дэнис, та авария произошла не по моей вине. В меня врезался мужчина, у которого случился сердечный приступ. Даже полиция и страховая компания согласились с этим.

— А суд нет. В этом вопросе он стал на мою сторону. Если бы ты была более бдительной, ты бы вовремя свернула с дороги и не подвергла бы риску жизнь своих детей. Кстати, у Кикит на днях случился чудовищный приступ аллергии.

У меня все оборвалось внутри.

— Когда? На что?

— Во вторник ночью. На овощное рагу, которое ты оставила в холодильнике, когда уехала. Что ты туда положила, Клер? Уж кто, как не ты, лучше всех должна знать, что Кикит можно есть, а что нет. Но это еще не самое худшее. У нее не оказалось лекарств. Ты, должно быть, оставила их в Кливленде.

— Нет, я положила их ей в сумку, я точно помню.

— Я смотрел и ничего не нашел ни в ее сумке, ни в доме. Мне пришлось везти Кикит в больницу. Всю дорогу она дышала с жуткими свистами и хрипами. К тому моменту как мы подъехали, она уже почти посинела.

У меня перехватило дыхание. Это известие уничтожило меня окончательно. С лекарствами или без них любой приступ Кикит нес в себе смертельную опасность.

— В доме был антигистамин и спрей «Эпи-пен». Я всегда покупаю несколько, на всякий случай.

Он покачал головой.

— Я смотрел везде.

— Они лежат в холодильнике в самом низу. Я тебе говорила об этом. А сейчас с ней все в порядке?

— Ее состояние стабилизировалось. Но все мы пережили сильнейший стресс. Кикит постоянно плакала, потому что тебя не было рядом.

Я почувствовала закипающую ярость.

— Мой телефон находился при мне постоянно. Почему никто не позвонил?

— Я пытался дозвониться. Твой мобильный оказался выключенным, а у твоей сестры постоянно занято.

— Позвонил бы позже. Или на следующий день. Я пользовалась телефоном. Он работал. И телефон Роны не был занят непрерывно. В конце концов, оператор прервал бы ее разговор, если бы ты объяснил, что твой звонок очень срочный. Ты бы мог позвонить в палату Конни, я большую часть времени проводила там, или на пост медсестры. Я ведь оставила тебе все телефоны. Ты бы мог меня найти, если бы захотел. Я бы сразу же вернулась домой.

— Вернулась бы? Ты отсутствовала дома тридцать четыре дня из последних девяноста. Тебе нравится путешествовать. Взгляни правде в глаза, тебе нравится!

— Нет, не нравится. Особенно тогда, когда дети болеют. Ты что, даже подсчитал дни моего отсутствия? И сколько дней я провела в больнице рядом с матерью?

Если бы я не была так расстроена, я заново подсчитала бы это сама. Бедная Кикит. Я прекрасно знала, как тяжело проходили ее приступы. После нескольких часов панической атаки организм быстро восстанавливался. Но психологическая травма оставалась очень надолго. Пока мы не поняли, какая именно еда вызывала приступ, Кикит вообще боялась что-либо есть.

Еще и меня не оказалось рядом. Она наверняка подумала, что я бросила ее.

Безумно разозленная на Дэниса, что он столько времени продержал меня в неведении, я побежала на кухню и набрала номер телефона его родителей, желая услышать голос дочери, Дэнис отобрал у меня трубку, прежде чем я услышала гудки.

ѕ Отойди, — я схватила его за руку. — Я должна поговорить с Кикит.

— Ты должна, — с убийственной неторопливостью произнес он, — собрать свои вещи и уйти. Это постановление суда, Клер. Если ты не уйдешь, я позвоню в полицию.

— Ты не сделаешь этого.

— Сделаю, — и выражение его лица подтвердило его слова.

Дэнис был моим мужем и знал меня гораздо лучше, чем любой другой мужчина. Но в его лице я не увидела ни тепла, ни любви, ничего, что показало бы, что я хоть что-то для него значила. Так можно смотреть на незнакомца, к которому чувствуешь резкую неприязнь, или на человека, смертельно тебя обидевшего, которому ты мечтаешь отомстить.

И в тот момент он тоже стал для меня чужим.

— Ты пугаешь меня, Дэнис.

— Уходи.

— Но это мой дом. Куда я могу пойти?

— Ты что-нибудь придумаешь, — многозначительно сказал он.

Я ждала, что он продолжит свою мысль. Но он молчал, и я спросила:

— Придумаю что?

Он выглядел так, как будто знал что-то, чего не знала я, и горел желанием мне это высказать.

Дэнис облокотился на стену рядом с телефоном и криво улыбнулся.

— Кикит рассказала мне о том, как ты заигрывала с мойщиком стекол.

— Заигрывала?

— Когда ты дефилировала перед ним в своем очаровательном лифчике и трусиках, пока он мыл огромное венецианское стекло у нас в доме.

Я совершенно не представляла, какое отношение этот случай имеет к настоящему разговору, но все же ответила:

— Я сразу же выбежала из комнаты, как только заметила его. Я почувствовала себя униженной.

— Ты прелестно выглядела и знала это.

— Ты хочешь сказать, что я сделала это специально? Дэнис, прошу тебя. Мальчику было не больше двадцати.

— Ну да, молодой и горячий.

— Это старший брат лучшего друга Джонни. Именно поэтому я и наняла его. Он нуждался в деньгах.

— Ага, вдобавок он получил на чай приятное волнующее приключение. Кикит посчитала это забавным. Но я думаю, это отвратительный пример, который нельзя подавать впечатлительной маленькой девочке. — Он провел рукой по стене. — Мне также неприятны отношения между тобой и Броди.

Это заявление окончательно поставило меня в тупик:

— Между мной и Броди?

— Ты спишь с ним.

Я сплю с Броди? Я долго молчала, прежде чем снова обрела способность произнести хоть слово. Я не могла поверить, что Дэнис говорил серьезно, настолько абсурдно звучали его слова.

— Что с тобой, Дэнис? Ты сошел с ума?

— Да вы же все это проделывали у меня под носом месяцами. И думали, что я ничего не замечаю? Ты постоянно его трогала.

— Трогала его?

— Везде! Да что там трогала. Мне достаточно было видеть, какими взглядами вы обмениваетесь, как общаетесь. Вы же просто угадываете мысли друг друга. Да ты проводишь с ним больше времени, чем со мной и детьми, вместе взятыми!

— Я сомневаюсь, что это правда, но если ты и тут уже успел подсчитать часы, то прими, пожалуйста, во внимание и тот факт, что Броди мой исполнительный директор.

— Убедительный аргумент. Впрочем, как и тот, что офис располагается у него дома.

— Мы устроили офис у него дома только потому, — возразила я, — что ты не захотел, чтобы офис был тут. Мы бы могли замечательно работать наверху, но ты сказал, что не хочешь, чтобы тебя беспокоили постоянные телефонные звонки и снующие туда сюда люди.

— Я посоветовал тебе арендовать помещение.

— Пять лет назад казалось нелепым арендовать целое помещение для еще небольшого бизнеса. Я бы осталась здесь, в своей маленькой комнатке, если бы могла, но мне требовалось больше места. И поэтому мы устроили офис у Броди в гараже. Не в доме. В гараже.

— Да ты постоянно пропадаешь у него дома. Я видел тебя там. Ты бываешь на кухне, ты пользуешься ванной. Готов поклясться, ты великолепно изучила и его спальню.

Он нарисовал такую грязную и омерзительную картину, что я уже чуть не кричала:

— Ты чудовищно не прав! Наши отношения с Броди ничем не отличаются от отношений любых людей, которые вместе работают.

— И путешествуете вы вместе. К примеру, на этой неделе вы четыре ночи провели в Хай Пойнте.

— Мы работали.

— Ну да, ну да. Мне пришли распечатки твоих телефонных звонков из других твоих поездок. На один звонок к нам приходится три звонка к нему.

— Он мой исполнительный директор, — повторила я. — Мой деловой партнер.

— Тогда почему ты не звонила ему во время рабочего дня?

— Потому что во время рабочего дня я была занята с другими людьми. И домой приходилось звонить либо утром, либо вечером.

— Ну естественно, Броди ты звонила вечером. Без пятнадцати десять, в половине одиннадцатого, в пятнадцать минут двенадцатого.

— Да, это так. К тому времени я успела уже поговорить с тобой и с детьми, перекусить, включить свой ноутбук, оценить, сколько я переделала за день, и составить список того, что хотела бы сообщить своему компаньону и узнать у него. Кроме того, прими разницу во времени. Вот и получилось, что я звонила поздно.

Я понимала, что мои объяснения звучали как оправдание, но обвинения Дэниса выглядели настолько несправедливо, что я просто не могла молчать.

— Ну а Броди конечно же не возражал. Как это мило с его стороны.

— Он сова, так же как и я.

— Да? И каким же образом ты об этом узнала?

— Таким же, каким и ты. Потому что Броди — наш лучший друг. — Я провела рукой по волосам, как будто это могло внести какую-то ясность в мои мысли. В голове у меня все перепуталось. Я внезапно осознала, что Дэнис скрупулезно собирал и накапливал аргументы против меня, планируя все это на протяжении длительного времени. Распечатки телефонных звонков. Броди и я. — Броди был твоим соседом по комнате в колледже. Ты знаешь его почти двадцать пять лет. Он твой лучший друг. Он крестный отец наших детей, их любимый дядя и — да, хорошо — он и мой лучший друг. И если ты вздумал ревновать, то мне очень жаль….

— Ревновать? Да ты спала с ним. Потому что секс между нами я бы назвал более чем посредственным.

Я почувствовала, как будто меня ударили в живот, в самую середину.

— Ты всегда меня хотел. И никогда не жаловался.

— Чертовски права. Зато ты старалась избегать секса со мной, как неприятного визита к дантисту. Ты то чувствовала себя измученной, то работала допоздна, то прислушивалась, не проснулись ли дети…

— Прекрати! Я очень редко отказывала тебе в близости и не помню ни одного случая, чтобы ты не получил удовольствия. На что ты жалуешься? Не возводи на меня напраслину, Дэнис. И не важно, насколько я была занята — на секс всегда находилось время. Нам вполне этого хватало.

— Количество не значит качество.

Я возвела глаза к потолку.

— Ради Бога, что тут вообще происходит?

— Это, — ответил Дэнис, ударив по бумаге, которую я держала в руке.

Я сделала шаг назад, а он подскочил к телефону. Все происходящее слишком ошеломило меня, поэтому я никак не отреагировала на то, что он поднес трубку к уху и набрал номер. А его фраза: «Пришлите кого-нибудь сюда как можно скорее», — после того как он назвал кому-то наш адрес, окончательно сбила меня с толку. И только когда он повесил трубку, я осознала, наконец, что именно произошло.

Мой муж, который обнимал меня всего лишь две недели назад, ни разу даже не намекнув на свои чудовищные планы, только что вызвал полицию.

— Дэнис, — запаниковала я. — Ради Бога, Дэнис. Ты сейчас сжигаешь все мосты.

— Уходи.

— Что ты делаешь с нашими жизнями?

— Ты сделала это уже давно, не я.

— Я нуждаюсь в детях, а они во мне.

— Теперь у них есть я.

— Теперь? Только теперь? Так вот вдруг? А где ты был в последние девять лет? Я хочу быть с моими детьми.

— Ты скажешь это судье в понедельник. В полдень. А сейчас я хочу, чтобы ты ушла.

— Но я твоя жена.

— Согласно решению суда, мы уже формально разведены.

Мне стало трудно дышать. Каждая его фраза буквально убивала меня. И тон, каким он все это произносил. Такой грубый. Такой резкий. Такой жестокий. Я не понимала, в чем дело, что ему было нужно. Но я прекрасно понимала, что сейчас потеряла самое дорогое и святое в этой жизни. И я прошептала умоляюще:

— Но ведь должен же существовать какой-то иной выход. Более мягкий. Ради спокойствия детей. Они знают, что я должна вернуться сегодня. Как ты объяснишь им мое отсутствие? Как я им объясню все это? И когда? Я должна их увидеть, Дэнис. Я не могу ждать до понедельника.

— Таково решение суда.

— Меня не волнует решение суда, меня волнуют мои дети! — Слезы текли по моим щекам, но я не замечала этого. Раздался звонок в дверь. Я следовала за Дэнисом по пятам, пока он шел к двери. — Они замечательные дети, спокойные и уравновешенные. Они счастливы. То, что ты сейчас делаешь, то, каким образом ты это делаешь, причинит им вред, это не поможет им, а навредит. Ты их уничтожишь, Дэнис.

— Она не хочет уходить, — сказал Дэнис полицейскому, Джеку Мулроу. Мы знали его, а он знал нас, как и всех остальных в нашем маленьком городке.

— Я их мать, — обратилась я к Джону, хлюпая носом и утирая слезы, которые все текли и текли по щекам. — Я люблю моих детей. И они любят меня. Какой-то судья, которого я никогда не видела, не может вот так взять и приказать мне убираться из моего дома и оставить моих детей.

Джек протянул руку за судебным решением, которое было зажато в моем кулаке. Я разжала пальцы и протянула ему бумагу. Он обязательно все поймет, убеждала я себя. Он помог мне однажды, когда у Кикит случился очередной приступ. Он помог мне и в другой раз, когда Дэнис не ночевал дома, и без него сработала охранная сигнализация. Он считал меня порядочной женщиной. Он знал, что я люблю своих детей и никогда не сделаю ничего, что могло бы хоть как-то им навредить. Он знал, что я не заслуживаю того, чтобы меня вышвырнули из собственного дома. Он стоял на страже порядка и верил в справедливость.

— Боюсь, вам придется покинуть дом, — произнес Джек. — Я не вправе отменить официальное постановление суда.

— Но это неправильно. Я не совершила ничего плохого.

— Вы должны объяснить это в суде в понедельник.

— Я не могу ждать до понедельника. Вы что, не понимаете? Ждать — значит нанести непоправимый вред детям, — я посмотрела на Дэниса. — Должен же существовать какой-то другой выход.

Он сложил руки на груди.

— Дэнис, — взмолилась я.

— Пожалуйста, миссис Рафаэль, — сказал офицер Мулроу. — Не надо все усложнять. Это ваши сумки? Я отнесу их в вашу машину.

У меня начиналась истерика.

— Моя машина разбита. Я еще не купила новую.

— Я взял одну напрокат, — перебил Дэнис. — Она стоит в гараже. Вот ключи.

Джек взял меня за руку. Я отдернула ее.

— Я вернула арендованную машину еще перед отъездом, — сказала я Дэнису.

— Вчера я взял для тебя другую.

Джек снова дотронулся до моей руки.

— Мне бы не хотелось вызывать подкрепление, — произнес он тихо, и я поняла, насколько его смущало все происходящее.

И тут я наконец сумела оценить все происходящее.

Если я не уйду сама, меня уведут силой.

Если я допущу, чтобы меня увели силой, Дэнис все расскажет судье.

Если это случится, судья подумает, что я потеряла контроль над собой, а если он так подумает, я потеряю детей.

У меня дрожали руки и ноги. Я достала носовой платок из сумочки и приложила к носу. Сделала глубокий вдох, скорее напоминающий всхлип, и вспомнила фразу, которую — невероятно! — всего двадцать четыре часа назад произнесла моя мать: «А разве у меня есть выбор», — имея в виду, что тело предало ее.

Мое тело меня не предавало. Меня предал муж. И какой выбор существовал у меня? Я могла паниковать. Могла плакать, кричать и ругать систему, которая заставляла меня делать то, чего я делать не хотела. Или искать выход.

Игнорируя Дэниса, я, изо всех сил пытаясь сохранить спокойствие, обратилась к Джеку:

— Я совершенно не представляю, что мне сейчас делать. Я впервые оказалась в подобной ситуации.

— Вам нужно уехать отсюда. И это главное. Машина в гараже?

Я кивнула, крепко сжав губы, чтобы они не тряслись. Я больше не собиралась плакать. Ни перед Дэнисом, ни перед Джеком.

Я подхватила одну из своих сумок, Джек взял другую, побольше.

— Здесь есть все, что вам нужно? — спросил он.

Последние пятнадцать дней я прекрасно обходилась вещами, которые лежали в этих сумках. Я без проблем могла прожить с ними и еще три. К тому же я была не в состоянии заново паковать сумки, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Я больше не смотрела на Дэниса и не разговаривала с ним, потому что не доверяла себе. Я боялась опять сорваться и начать плакать, умолять, грозить. Сконцентрировавшись лишь на том, чтобы дойти до машины и не упасть, я провела Джека через кухню и прихожую в гараж.

Арендованная машина оказалась моего любимого красного цвета, который так ненавидел Дэнис. Тот факт, что он вообще предпочел взять машину напрокат, вместо того чтобы вызвать для меня такси, выглядел как издевка. Я и сама собиралась арендовать машину сразу после приезда и купить себе новую на этой же неделе.

Джек погрузил вещи в багажник. Сев за руль, я завела двигатель, включила фары и, кое-как выехав из гаража, приблизилась к полицейской машине. Опустив стекло, я ждала, пока Джек подойдет ко мне.

— Вам необходимо поговорить с адвокатом, и чем скорее, тем лучше, — посоветовал он. Сейчас, когда мы находились уже за пределами дома, в его голосе звучало гораздо больше симпатии. После всего, что произошло, мне очень хотелось верить, что он был на моей стороне. — В понедельник вам нужно привести в суде достойные аргументы и убедить судью, что вы должны остаться в доме с детьми. У вас есть хороший адвокат?

Адвокат? Об этом я даже и не подумала. Адвокат по разводам. Эта мысль потрясла меня. Специалист по вопросам семьи и брака. Мне захотелось плакать.

Единственный адвокат, которого я знала, занимался нашими контрактами, но эта область не имела ничего общего с брачным правом. Он, несомненно, мог бы порекомендовать мне нужного человека, но для этого мне пришлось бы объяснить, что случилось, а мне очень не хотелось этого делать.

Хотя… я знала еще одного. Он считался самым известным адвокатом по разводам в Бостоне. Я обратила на него внимание не потому, что кто-то из знакомых пользовался его услугами, а потому, что он состоял в родственных отношениях с одним нашим партнером в Филадельфии. Во мне проснулась уверенность, что он обязательно займется моим делом.

Но для начала я хотела увидеть детей.

Джек не одобрил эту идею:

— Пожалуй, не стоит… Вы расстроены. Дети мгновенно почувствуют это. И потом, что вы им скажете?

Я только открыла рот, чтобы ответить, и сразу же закрыла его. Я действительно не знала, о чем говорить. Для спокойствия детей было очень важно, чтобы Дэнис, его родители и я заранее договорились, какую историю рассказать Кикит и Джонни. А я совершенно не представляла, что им было известно.

— Думаю, лучше мне им просто позвонить. — Я могла бы что-нибудь сочинить, например, что я задержалась в Кливленде или где-то еще. — Можно это сделать?

— Судебное решение этого не запрещает, но если ваш муж не захочет, у вас могут возникнуть лишние проблемы. Право на телефонные звонки и право посещения детей будут разбираться в следующий понедельник.

Право посещения детей? В голове не укладывается.

— Кикит приглашена на день рождения в субботу. Я обещала поехать с ней выбирать подарок. А что делать с игрой Джонни? Я могу пойти?

— Поговорите с вашим адвокатом. Этого вам никто не может запретить. А возможно, лучше сначала обсудить все с Дэнисом. Кто представляет его интересы?

— Не имею ни малейшего представления.

— Ваш адвокат сможет узнать это очень быстро.

Меня снова начала охватывать паника.

— Я замечательная мать. Я никогда не подвергала их большему риску, чем подвергает любая мать, позволяя детям играть за пределами дома. Это ненормально. Так же как и весь этот развод. Дэнис ни словом не намекнул на него, когда я уезжала в прошлую пятницу, неделю назад. У нас были прекрасные отношения. Все это время мы общались по телефону, — я посмотрела на дом, мой дом, откуда меня только что выгнали. — Можно сойти с ума.

— Поговорите с адвокатом. У вас еще есть время до понедельника. Это ваш единственный шанс что-либо изменить.

Неосознанно я повернула на север, к Нью-Гемпширу и детям. Мое сердце рвалось к ним. Я снова и снова проигрывала в голове ту ужасную сцену, которая произошла дома. Я просто не могла думать ни о чем другом. Я уже выехала на шоссе, когда неожиданно вспомнила Джека Мулроу. Что я скажу Кикит и Джонни?

Я прижалась к обочине и постаралась прокрутить возможные варианты. Все они неизбежно заканчивались слезами — либо детей, либо моими, или моей ссорой с родителями Дэниса, либо тем, что они вызывали полицию. Последнего я желала меньше всего. Я находилась в теплых дружеских отношениях с родственниками. Хотя до сегодняшнего дня я тешила себя подобными иллюзиями и в отношении Дэниса. И теперь эти иллюзии разбились вдребезги. Я не была уверена, что люди, которым я раньше так доверяла, поведут себя разумно.

Но прежде всего я беспокоилась за детей. Я ломала голову над тем, как огородить их от переживаний, связанных с нашим разводом. И я нуждалась в дельном совете, а, следовательно, в хорошем адвокате.

Достав из сумки телефон, я набрала номер адвокатской конторы Ллойда Ашера. Часы показывали шесть тридцать. По идее офис уже должен быть закрыт. Но я прекрасно знала, что для меня и для большинства людей, успешно занимающихся бизнесом, рабочий день длится гораздо дольше, и надеялась застать адвоката на месте.

Я порылась в органайзере, нашла телефон своего партнера в Филадельфии и позвонила ей домой. Стараясь не выдать волнения, я объяснила, что у меня возникла неотложная проблема, для решения которой мне нужна помощь ее деверя. И тут же получила номер его мобильного.

Ллойд Ашер ответил мне недовольным тоном — явно его отвлекли от важных дел. Я торопливо представилась, объяснила, что телефон мне дала его родственница, и кратко изложила суть дела. Мне следовало сразу же понять, что этот человек мне не поможет: он предложил встретиться с ним завтра в два. Но это был единственный адвокат, которого я знала. К тому же я пребывала в отчаянии.

И я начала умолять его, повторяя, что дело очень срочное, что я безумно беспокоюсь о детях, поэтому и не могу ждать до завтра. Ллойд Ашер проворчал, что все всегда о чем-то переживают и не могут ждать и что он должен уйти из офиса в семь тридцать. Я пообещала ему приехать до этого времени и отнять у него всего пару минут. Пару минут, чтобы задать пару вопросов. С чего-то же надо было начинать. Это помогло бы мне побороть жуткую беспомощность, которую я испытывала, и позволило бы хоть как-то контролировать ситуацию.

Я ехала настолько быстро, насколько позволяли пробки. После долгих и безуспешных попыток я смогла, наконец, найти место для парковки и подбежала к его офису в семь пятнадцать. Ллойд Ашер, многозначительно взглянув на свои большие золотые часы, вышел в приемную встретить меня.

ѕ Я быстро, — заверила я его и поблагодарила, что он смог меня принять, несмотря на недостаток времени.

Я старалась выглядеть спокойно и достойно. Мне хотелось, чтобы он увидел во мне зрелого разумного человека.

Адвокат спешно провел меня по коридору в кабинет. В другой ситуации я бы в подробностях рассмотрела помещение, по которому шла. Полученная мной профессия художника-декоратора непременно дала бы о себе знать. Но поскольку моя голова была забита совершенно иными вещами, я лишь отметила роскошную отделку офиса и явно денежную клиентуру. Сам Ллойд Ашер и его кабинет свидетельствовали о том же. Импортный ковер, дорогая мебель, двубортный пиджак, стильно уложенные волосы.

Он указал мне на кожаное кресло, а сам сел за стол. Сняв большие золотые часы, он положил их перед собой и протянул руку.

— Дайте мне судебное решение.

Я достала бумагу из сумочки.

Он прочитал документ и вернул его мне.

— Слишком радикальный шаг. Что заставило вашего мужа пойти на это?

— Не имею ни малейшего представления. Я вернулась домой после одиннадцати дней отсутствия. Муж ждал меня. Я не успела пробыть дома и десяти минут, как приехал служащий и передал мне конверт.

— Он его вам вручил, — поправил Ллойд Ашер. — Но вы не ответили на мой вопрос. Решение о том, чтобы вы покинули дом, слишком серьезное. Вы должны были совершить что-то такое, что послужило бы основанием для него.

— Я ничего не совершала.

— Миссис Рафаэль, — заворчал он.

Я откинулась назад. Я считала этого человека своим адвокатом и совершенно не понимала обвиняющего тона, его пренебрежительного отношения, этих часов, отсчитывающих время.

Но этот человек преуспевал. Он был востребован, этот адвокат по разводам. Должен же он знать, что делает. А я нуждалась в помощи, поэтому и постаралась ответить как можно спокойнее:

— Муж предъявил мне список претензий. По отдельности они казались незначительными. Но все вместе выставили меня нерадивой матерью.

— Вы таковой и являетесь?

— Нет. Я люблю своих детей.

— Многие личности, злоупотребляющие чем-либо, говорят то же самое.

Либо он проверял меня на стойкость, либо разыгрывал из себя адвоката дьявола, чтобы выудить из меня побольше информации. Держать себя в руках мне становилось все труднее и труднее.

— Я ничем не злоупотребляю. Ни физически. Ни на словах. Между мной и моими детьми хорошие, крепкие и здоровые отношения.

— Да как такое может быть, с вашим-то бизнесом?

— Простите?

— Вранье все это. Я слышал, как моя невестка отзывалась о вас. Она считает вас образцом для подражания. Я думаю, она предельно наивна в своем благоговении перед вами. Я вспоминаю тот период, когда мои дети были еще маленькими. Слава Богу, жена не работала. Я даже не представляю, смогла бы она в таком случае сделать хотя бы половину того, что она сделала для детей, находясь дома. А вы как все успеваете? Невозможно совмещать бизнес и воспитание детей. А как же ваш муж? А его потребности?

Я выпрямилась в кресле.

— А при чем тут его потребности?

— Кто их будет удовлетворять, если вы работаете в удвоенном ритме, занимаясь и детьми, и бизнесом?

Я умоляла этого человека о встрече хотя бы на пару минут и летела как сумасшедшая, чтобы успеть вовремя. Да, я хотела получить ответы на свои вопросы, но еще мне было необходимо освободиться, наконец, от панического страха, в котором я пребывала. Разговор с Ллойдом Ашером не принес мне ни облегчения, ни ощущения, что у меня появилось надежное плечо, на которое я могла бы опереться. Я даже не представляла, как буду рассказывать ему подробности своей жизни.

Озадаченная, я вздохнула:

— Вы ведете себя подобным образом со всеми вашими клиентами? Или только со мной?

Надменная усмешка тронула уголки его рта.

ѕ У большинства женщин, интересы которых я представляю, проблемы действительно серьезные. Им изменяют, их обманывают, ими манипулируют. И многие из них понесли бы чудовищные потери в жизни, если бы я не урегулировал ситуацию нужным образом. Но вы не похожи на этих женщин. У вас все есть.

— Не все, — тихо произнесла я. — У меня нет моих детей. У меня больше нет дома. У меня нет мужа. А еще два часа назад я была уверена, что все это у меня есть. Возможно в нашем браке существовали какие-то проблемы, на которые я не обращала внимания. Но это судебное решение просто абсурдно. Я прекрасно выполняла свои материнские и супружеские обязанности, а в остальное время создавала свое дело. Я просто проводила свободное время с пользой. Разве это плохо и неправильно? Я не заслужила, чтобы меня выгоняли из моего дома и отрывали от детей.

— Однако же суд оказался не на вашей стороне. Вы говорите, что вас хватало на все. А ваш муж так не считал. И суд с ним согласился.

— Звучит так, как будто и вы с этим согласны тоже.

— Я могу только сказать, что очень настороженно отношусь к женщинам, которые занимаются бизнесом.

— Виновна, пока не докажу свою невиновность? — спросила я и увидела, что он в очередной раз взглянул на часы. — Послушайте, мистер Ашер. Единственная причина, по которой я захотела встретиться с вами сегодня, это сильное беспокойство о детях. Я совершенно не представляю, что им обо мне наговорили и как мне об этом узнать: то ли позвонить Дэнису, то ли его адвокату, но я не имею ни малейшего понятия, кто он. Я понимаю, что мне нужно разработать со своим адвокатом контраргументы против Дэниса, и понимаю, что на это необходимо время. Я также понимаю, что вы заняты и не можете отбросить в сторону все свои остальные дела ради меня. Но получается, что я возвращаюсь обратно к тому, с чего начинала. Я безумно волнуюсь за детей. Я боюсь, что если начну что-то делать сама, то сильно наврежу и себе и им. Насколько данное судебное решение ограничивает мою свободу?

Он надел свои золотые часы на руку и застегнул ремешок.

— Очень сильно ограничивает. Я бы на вашем месте вообще не появлялся дома до понедельника.

Я ждала иного ответа.

— Но могу я хотя бы повидать детей в доме родителей мужа? Могу я прийти к сыну на игру?

Он встал из-за стола и начал складывать документы в портфель.

— А будет ли это лучше для них? Или они расстроятся еще сильнее?

— Я не знаю.

— Ну, а если не вы, то кто? Вы же их мать. Если кто их и знает, так это вы. И уж точно не я. Все, что я могу, так это разъяснить правовую сторону вопроса. Судебное решение есть судебное решение. Если бы я оказался на вашем месте, я бы вел себя очень осмотрительно, пока не состоится встреча с судьей. В понедельник в полдень, вы говорите? — Он полистал перекидной календарь. — У меня слушание в Барнстейбле в одиннадцать. Я пробуду там часов до двух или трех. А вашим делом я смогу заняться где-то через пару дней или поручить его кому-нибудь из своих компаньонов. В любом случае, приняв во внимание общее впечатление от вашей проблемы и тот факт, что ваш супруг приложит максимум усилий, чтобы все усложнить, мой гонорар составить десять тысяч долларов.

— Десять тысяч долларов? За что? За то, что вы отодвинули мою встречу с детьми на неопределенное время? За предложение передать мое дело компаньонам? За то, что обвинили меня во всех смертных грехах в тот момент, когда я и так чувствовала, что с меня заживо сдирают кожу.

— Ну, я же не занимаюсь тут благотворительностью, — ворчливо пошутил адвокат, и в его голосе я четко уловила снисходительные нотки. — Ну же, решайтесь. Вы прекрасно знаете, как делаются дела. Вы же удачливая бизнесвумен, хладнокровная, невозмутимая…

— Невозмутимая? А вы полагаете, у меня есть выбор? — вскричала я в гневе. — Я могу либо оставаться холодной и невозмутимой, либо потерять голову и впасть в панику.

— Осмелюсь заметить, что вы не из тех, кто впадает в панику. Хладнокровная, невозмутимая и наглая. Думаю, ваш муж сыт вами по горло.

Я встала.

— Спасибо, что уделили мне время, мистер Ашер, но вы меня не устраиваете.

— Я всего лишь озвучил сейчас то, что придет в голову любому судье. Времена изменились, миссис Рафаэль. Женщины вроде вас вовсе не беспомощны. Они неуязвимы. Они не вызывают симпатии. Женщины вроде вас очень часто разрывают брачный договор. И я могу сказать, что вам придется выдержать сложную битву. Если вы основной кормилец в семье, если ваш муж уделяет детям больше внимания, если вы пребываете в постоянных разъездах — предоставьте мужу заниматься детьми. Подумайте об этом и позвоните мне, когда будете готовы к нормальному разговору.

Я больше не собиралась попусту растрачивать свои силы. Собрав остатки гордости и достоинства, я направилась к двери.

Истерика началась минут десять спустя. Я сидела в очередной пробке, совершенно не представляя, куда теперь ехать. Скомканное судебное решение лежало на соседнем сиденье рядом с парковочной квитанцией, которую я обнаружила под стеклоочистителем после того, как вернулась из офиса Ллойда Ашера. Я не знала, что мне делать, не знала, где найти адвоката, который бы мне все объяснил. Я потеряла детей, потеряла свой дом, мне негде было переночевать, и я понятия не имела, как снова обрести душевное равновесие.

Я вдруг вся покрылась испариной, меня начало трясти, и я перестала понимать, что мне делать и куда поворачивать.

Машина сзади меня загудела. Я отпустила тормоз и чуть прокатилась вперед.

— Все хорошо, — прошептала я. — Все хорошо.

Пусть я не вела себя идеально. Я заставляла детей ждать меня, пропускала родительские собрания, попала в аварию, когда дети сидели в машине. Я даже могла перепутать точное время прилета самолета и забыть сказать Дэнису, где лежат лекарства Кикит. Но, несмотря ни на что, я старалась изо всех сил.

Или это наказание за то, что я зарабатывала больше Дэниса? Но, черт бы его побрал, он имел все для того, чтобы преуспевать — перспективное дело, внушительный список клиентов, всеми узнаваемое имя. Но он все потерял. Или я должна была отказаться от собственной карьеры только потому, что муж оказался неудачником?

Позади меня снова раздался гудок. Я еще немного продвинулась вперед.

Когда поток машин снова остановился, я достала телефон и, набрав домашний номер, услышала автоответчик. Это значило, что Дэнис еще не привез детей домой, потому что Кикит обожала болтать по телефону. Она подлетала к нему гораздо быстрее остальных членов семьи и старалась общаться как можно дольше с любым, кто имел терпение ее слушать. Многие звонившие нам не ожидали подобной атаки и предпочитали просто класть трубку. В таких случаях я всегда грозила ей, что за подобные проделки отнесу в магазин и продам.

Звучало ли это грубо? Оскорбительно? Дэнис знал, что я шутила. И Кикит великолепно это знала. Она любила повторять, что откроет свое дело, такое же, как у меня. Хотя в данной ситуации мой собственный бизнес скорее навредил мне, чем помог. Муж, собираясь нанести мне удар, превратил его в опасное оружие.

Меня снова затрясло. Теперь уже не вытерпела я и нажала на гудок, потому что мне начало казаться, что поток машин никогда уже не сдвинется с места. Ничего не изменилось, но мне стало легче.

Я опять достала телефон и набрала номер больницы в Кливленде, но передумала и нажала на сброс. Я не могла рассказать маме обо всем, ее слабое сердце не выдержало бы подобного удара.

Если бы я видела в Роне близкого человека, я бы позвонила ей, но у нас были особые отношения, и моя беда ее бы только порадовала.

Я снова позвонила домой, но положила трубку после первого же гудка. Нельзя говорить с детьми, пока я не решу окончательно, что именно им сказать.

Что же делать, что делать? Я всегда достойно принимала любой вызов, который бросала мне судьба. Но этот оказался слишком тяжелым для меня. На карту было поставлено мое будущее и будущее моих детей.

ѕ Помогите! — закричала я, но внезапно осеклась, потоку что в этой кромешной темноте, пронизанной мягким зеленым светом, исходящим от приборной доски машины, красными габаритными огнями бесконечных автомобилей неоновыми отблесками фонарей, я поняла, куда поеду. В моей жизни было теперь только одно место, где я могла почувствовать себя в полной безопасности, и существовал только один человек, которому я могла доверять.

Глава третья

Я великолепно помнила, когда Броди купил этот дом. К тому времени он четыре года прожил на Востоке и три из них был партнером Дэниса. Волнения, связанные с разводом, уже давно ушли в прошлое, так же как и буйный восторг от того, что он теперь вольная птица и может в полной мере наслаждаться свободной жизнью. Он устал от своей огромной квартиры, устал от бесконечной череды свиданий, от жадных взглядов, со всех сторон направленных на него, от пустой болтовни. Он хотел уединения. Хотел иметь возможность дышать полной грудью. Хотел, чтобы его встречи с дочерью Джой, которой было шесть лет, проходили в милом уютном местечке.

Его выбор пал на чистенький коттедж с тремя спальнями, построенный из кедра, который со временем приобрел серый цвет. Дом стоял на берегу океана, и широкое, пятидесятифутовое пространство из песка и скал отделяло его от воды. Броди брал меня с собой, когда ездил осматривать дом перед покупкой. Мне даже не потребовалось заходить внутрь. Одного взгляда на каменную дорожку, одного глотка свежего океанского воздуха и мягкого рокота от плавно набегающей на берег волны хватило мне, чтобы почувствовать всю умиротворенность этого райского уголка.

Удивительно, что безумное отчаяние, в котором я пребывала, начало постепенно угасать, после того как я свернула с основной дороги по направлению к дому, и уступило место царящему вокруг спокойствию. У меня уже выработался своего рода условный рефлекс — срабатывал в тот момент, когда я ступала на шуршащую гравием дорожку. Ни разу, с самого первого моего приезда сюда и на протяжении стольких лет нашей совместной деятельности я не испытала здесь ни одной негативной эмоции. Мне нравилась моя работа и те люди, с которыми я общалась. И это место ассоциировалось у меня с комфортом, яркой жизнью и успехом.

Офис был закрыт. Окна и стеклянная крыша — я всегда придерживалась той точки зрения, что слишком много света не бывает, и поэтому настояла, чтобы в помещении сделали столько окон, сколько могла позволить его конструкция, — отражали луну, время от времени проглядывающую сквозь свинцовые тучи. Пространство около дома скудно освещал старинный фонарь рядом с дверью.

Броди наверняка находился дома. Об этом говорили его «ренджровер» под навесом для автомобилей и мягкий свет, струящийся из окон.

Нервный спазм, все это время сжимающий мне горло и желудок, стал слабее. Выйдя из машины и полной грудью вдохнув влажный морской воздух, я почувствовала себя гораздо лучше.

Броди не открывал. Я позвонила еще раз. Я не помнила, чтобы он планировал что-то на сегодняшний вечер, но он запросто мог уехать куда-нибудь с другом, оставив «ренджровер» дома. Он не ждал меня. Мы договорились встретиться только завтра утром, потому что оба предполагали, что этот вечер я проведу с Дэнисом и детьми.

Эта мысль снова вернула меня на землю, принесла боль и убила зарождающуюся надежду. Быстро, чтобы не расплакаться прямо на крыльце, я нащупала ключ от дома Броди, без разрешения отперла дверь и прошла на кухню. Сначала гостеприимное тепло, пришедшее на смену прохладному ночному воздуху, приятно окутало меня. Потом я уловила запах тушеного мяса, стоящего на плите. Хороший знак. Если Броди оставил мясо на плите, включенный свет и машину под навесом, значит, на пробежке.

Он пробегал шесть миль пять раз в неделю. По восемь минут на милю, плюс-минус в зависимости от состояния его колена, которое он повредил много лет назад, упав с велосипеда. Обычно он бегал минут пятьдесят. Сообразив, что он скоро вернется, я уселась в плетеное кресло, которое прекрасно гармонировало с основанием круглого стеклянного стола. Именно я уговорила Броди поставить здесь это кресло. Сам же он предпочитал неотделанный деревянный столик со скамейками по бокам. Он хотел простого домашнего уюта, тепла, без тех рюшек и оборочек, которые заставляют мужчину чувствовать себя неуклюжим гостем на своей собственной кухне. И именно поэтому я подобрала к плетеной мебели коричневые подушки и серый плед, которые прекрасно сочетались с темной кухонной мебелью и черными чугунными котелками, стоящими на полочке за плитой. Все аксессуары Броди подбирал сам, испытывая сильную ностальгию. Капкан для уток он привез из охотничьего домика своего деда, глиняной миской он колол грецкие орехи, когда был ребенком, а флюгер в виде петуха снял с конюшен, которые когда-то чистил. Мне нравилась скульптура, которая стояла на низкой скамеечке под телефоном. Она была выполнена из двух плоских камней с замысловатыми узорами на одном из них, и напоминала, если немного сощуриться, лицо какого-то человека. Я видела в нем пугающего неандертальца, а Броди — дурачка, который убеждал его, что нет повода впадать в депрессию, когда обладаешь в этой жизни стольким, что другим даже и не снилось.

Броди умел сочувствовать. Он был скромным, всегда жил своим умом, и я любила его за это.

Да, я любила его. Конечно, я любила Броди. Занимались ли мы когда-нибудь сексом? Естественно, нет. Верность я ставила превыше всего и сейчас испытывала острую боль от несправедливых подозрений Дэниса.

Встав с кресла, я подошла к плите и прибавила огонь под кастрюлькой с тушеным мясом. Блюдо выглядело очень аппетитно — кусочки цыпленка, морковь, лук, зеленый перец и грибы томились в красном соусе, от которого исходил восхитительный аромат бургундского вина. Броди мог взять горшочек, побросать туда практически все, что находил на кухонных полках, и приготовить из этого потрясающий ужин. Многое из того, что он готовил для себя, оставалось нам на завтрак, для Дэниса и для любого, кто мог к нам заскочить.

Обедала я всегда с детьми. Дэнис присоединялся, когда не уезжал куда-нибудь по своим делам, а Броди — раз в одну-две недели. Я так мечтала поужинать с детьми сегодня. А теперь даже не представляю, когда снова увижу их.

Меня в очередной раз охватил страх. Даже желудок скрутило. Видимо, какой-то злой рок преследовал меня. И в тот момент, когда я уже начинала сходить с ума от охватившего меня кошмара, на крыльце послышались шаги Броди. Он открыл дверь и вошел на кухню — слегка запыхавшийся, высокий, атлетически сложенный, что особо подчеркивали его шорты и тенниска.

— Привет. А я не ждал тебя сегодня вечером, — широко улыбнулся он, но с последним словом улыбка исчезла с его лица, чему я совершенно не удивилась.

Прическа, макияж, одежда — в последний раз я думала об этом, когда садилась в самолет в Кливленде сто лет назад. Я испытывала страх и безумно волновалась. И ничего не ела с самого утра. За все две недели, проведенные в Кливленде, я ни разу нормально не выспалась. Вероятно, я выглядела как покойник, который на время вышел из своей могилы.

Но, увидев Броди, я почувствовала такое внезапное облегчение, что едва удержалась на ногах. Я достала из кармана судебное решение, протянула ему и молча ждала, пока он дочитает до конца. Лицо Броди пылало, он часто дышал, как будто никак не мог прийти в себя после пробежки. Пот стекал по его щекам и подбородку, и я предположила, что он стекал и вдоль его спины до поясницы, потому что его тенниска намокла. Я чувствовала тепло, исходящее от него, его запах, запах здорового, разгоряченного бегом мужчины. После ужасного, наполненного подлостью дня, этот запах казался обнадеживающе искренним.

Дэнис, который очень тщательно ухаживал за собственной внешностью, имел все основания настороженно относиться к Броди. Броди очень шли его очки в тонкой оправе, которые сейчас он надел, когда я протянула ему бумагу из суда. У него были мягкие, прямые, орехового оттенка волосы, которые постоянно распадались на пробор, глубокий шрам на колене и деформированный с детства мизинец. Дважды в год он ездил в лучший бутик мужской одежды в Бостоне, покупал пару костюмов и несколько вещей на случай выхода в свет, но при этом равнодушно относился к своему внешнему виду. В свободное от работы время он ходил старых поношенных джинсах и еще более старых клетчатых рубашках. Я считала Броди самым эффектным и нетщеславным мужчиной из всех, кого знала.

Но я не спала с ним. Видит Бог, я не делала этого. И я никогда не уделяла ему больше внимания, чем Дэнису. Я касалась Броди чаще, чем Дэниса? Если да, то ненамеренно.

Броди побледнел, вытер рукавом пот со лба и нахмурился. Он на мгновение отвлекся от бумаги, бросил на меня озадаченный взгляд и продолжил чтение. Затем он аккуратно сложил документ и спросил меня глубоким, только ему свойственным голосом:

ѕ Это что, шутка, да?

Я тоже так подумала сначала. Да, мы действительно мыслили одинаково, но ведь это не преступление. Это всего лишь простое совпадение. Мы оба знали, что я хорошая мать и люблю своих детей. Мы оба знали, что я внимательная жена.

— Он хочет развода, — сказала я, уже гораздо более спокойная, чем до прихода Броди. — Он хочет получить дом, алименты и детей.

Броди выглядел настолько ошеломленным, что я с трудом удержалась, чтобы не обнять его. Он отказывался верить в это, я тоже.

— И давно он так решил?

— Один Бог знает, но, судя по всему, планировал он это очень долго. Дети сейчас у Ховарда и Элизабет.

Он беспомощно посмотрел на решение.

— Какой судья, пребывающий в здравом рассудке, мог вынести такое решение?

— Тот, кто ознакомился со списком моих грехов.

— Каких грехов?

Я перечислила ему несколько — тех, что касались моих детей.

ѕ Дэнис сказал, что я постоянно пребываю в состоянии глубокого личного кризиса, и это негативно сказывается на моем отношении с детьми. Но ты еще не слышал самого отвратительного. Он считает, что у нас роман.

Броди резко вскинул голову. Не могу утверждать, что после этой фразы он покраснел, потому что тусклое освещение на кухне мешало мне что-либо разглядеть, но готова поклясться, что в его глазах промелькнуло выражение, напоминающее угрызения совести. Я тоже почувствовала что-то подобное. И смутилась.

Сначала он молчал. Потому судорожно глотнул и выдавил из себя:

— Дэнис это сказал?

Я кивнула.

Он снова провел рукавом по лбу.

— Мне нужна помощь, Броди. Он выстроил свои обвинения, основываясь на случайностях и предположениях, и в результате меня выгнали из дома и запретили находиться со своими собственными детьми! Со своими детьми! Когда я пыталась выяснить, в чем же дело, он вызвал полицию. И один из полицейских приехал. Прямо домой. Приехал из-за меня, — я ткнула себя в грудь, — как будто я насильник, ворвавшийся в чужой дом. И сказал, что я должна уйти. И практически силой вывел меня на улицу.

Броди перечитал судебное решение.

— О чем Дэнис вообще думал? Я всегда полагал, что судебное решение самая крайняя мера. Он ведь никогда не просил развода.

— Он хотел, чтобы мы расстались. Он предлагал мне это, когда бывал в плохом настроении. Но я постоянно его отговаривала. Возможно, наш брак и не свершался на небесах, но он был неплохим, а может, я обманывала сама себя? Ведь правда?

Броди ничего не ответил. Наклонившись над раковиной, он пил прямо из-под крана, затем выпрямился и утерся тыльной стороной руки. Его глаза потемнели.

— Значит, он сказал, что у нас с тобой роман. Забавно, — пробормотал он. — И какие он привел доказательства?

— Да какую-то чепуху. Совместная работа, совместные путешествия.

— Он сумасшедший. Черт бы его побрал. — Броди выглядел подавленным. — Я знаю, сколько боли причиняет развод. Я никогда не хотел, чтобы ты ее испытала. Я не хотел, чтобы ее испытали Кикит и Джонни.

Он тихо выругался.

— Я хочу вернуть детей, Броди.

— Тебе нужен адвокат.

— Это еше одна проблема. Я приехала как раз от Ллойда Ашера. Мой визит к нему чудовищная ошибка. Он постарался дать мне понять, что я все это заслужила. Так ли это? Почему я оказалась такой плохой, всю жизнь пытаясь все делать правильно?

Броди протянул руку, чтобы обнять меня, но остановился словно досадуя на самого себя за этот порыв.

И я сделала это сама. Я обняла его за талию — вполне невинный жест, мне было все равно, как мог его интерпретировать Дэнис. Меня не заботило, что Броди был мокрым от пота. Так хорошо и уютно я не чувствовала себя давно.

Крепко прижав меня к себе, Броди страстно воскликнул:

— Ты не плохая. Ты взвалила на себя сразу три ноши и с достоинством несла каждую из них. Ты заслужила награду. И Дэнис это прекрасно знает. Что, черт возьми, с ним происходит?

— Я не знаю.

— Ты дала Ашеру гонорар?

— Нет.

— Хорошо. Он неприятный парень, этот Ашер. Он популярен только благодаря своему известному имени. Его клиентами в большинстве случаев являются женщины. Беспомощные женщины. Они идут к нему, потому что думают, что он надежен, а им нужен надежный мужчина рядом. Они не возражают, когда он запрашивает колоссальные гонорары, воображая, что этим они покупают его внимательность к своей проблеме. А когда они уходят, он делает вид, что дни и ночи работает над их делом, но это не так. Он проводит все свое время на бегах. И клиенты постепенно понимают это, замечая, что их дело не двигается с мертвой точки. Тогда они начинают жаловаться, но Ашер напускает на себя оскорбленный вид и предлагает передать дело своим партнерам. Но к тому моменту они уже вложили в него слишком много времени и денег и слишком измучены всем происходящим, чтобы начинать все заново с кем-то еще.

Я казалась себе такой же беспомощной, уязвимой и измученной, как эти женщины. Я тоже хотела почувствовать надежное плечо рядом и, погнавшись за репутацией, даже не подумала узнать реальное положение вещей. Я ни разу не допускала подобной ошибки за все время существования моего бизнеса. Но сложившиеся обстоятельства служили оправданием моему легковерию.

— Это единственный адвокат, которого я знала. А мне срочно надо было что-то решать. На понедельник назначен суд.

— Ашер не тот, с кем тебе нужно работать.

Я посмотрела на него, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

— А с кем мне нужно работать?

— С Кармен Нико.

Слезы высохли. Он назвал имя, которое я уже слышала раньше, никогда не связывала его с юриспруденцией.

— Это мужчина или женщина?

— Женщина. Вы приблизительно одного возраста — ей лет тридцать девять — сорок, очень умна и страстно влюблена в свою работу.

Я пыталась воскресить в памяти это имя.

— Я ее видела? Это наш покупатель?

— Моя бывшая любовница.

— Ой, Господи! Вспомнила. Очень давно.

Между ними сложились пылкие и вместе с тем тяжелые отношения, если мне не изменяет память, хотя я очень смутно помнила, откуда я вообще об этом узнала. Совершенно точно, что не от Броди. Его любовные похождения мы никогда не обсуждали. Он мог только вскользь в разговоре заметить, что с кем-то идет в ресторан или на шоу, но не более. Я гораздо больше узнавала о нем из колонки светской хроники Хилари Ховард в местном еженедельнике. Обладая живым воображением и большой жаждой сплетен, Хилари внимательно отслеживала частную жизнь светского общества Северного побережья. Постоянно где-нибудь появляющегося Броди она считала своей законной добычей и бдительно следила за ним. И продолжала делать это до сих пор, и не она одна. Как Броди ни старался, он не мог отрицать, что женщины провожали его взглядами, где бы он ни появлялся.

Я знала это. Я путешествовала с ним.

Какое-то время его видели с Элен Мак-Кензи, художницей, имевшей свою мастерскую на юге Бостона. Манера поведения этой сногсшибательной женщины была чужда всяким шаблонам. Хилари на протяжении нескольких месяцев публиковала их фотографии на различных мероприятиях — ничто не ускользало от ее внимания. Любовники не встречались каждую неделю, и я сомневаюсь, что Броди имел какие-то далеко идущие планы относительно Элен. Полагаю, их связывал яркий секс, без которого я просто не представляла Броди.

Но мы говорили не об Элен Мак-Кензи. Речь шла о Кармен Нико.

— А как вы расстались? — спросила я. Если после разрыва у Кармен осталась злоба на Броди, она могла распространиться и на меня, что весьма нежелательно.

— Мы остались друзьями, — ответил он. — Я в то время работал с Дэнисом, и дела у нас шли хуже некуда. А Кармен набирала обороты, одно удачное дело шло за другим. Мы оба оказались страшно заняты. Так получилось, что наши отношения стали приносить гораздо больше негативных эмоций, нежели положительных. И мы поняли, что нам гораздо приятнее быть друзьями, чем любовниками. У Кармен, конечно, не такое известное имя, как у Ллойда Ашера, но она, без сомнения, более умелый адвокат.

Замечательная рекомендация.

— Как с ней связаться?

Броди отпустил меня, подошел к телефону и набрал номер. Минуту спустя он сказал в трубку:

— Кармен? Это Броди. Мне надо поговорить с тобой. Если ты дома, возьми, пожалуйста, трубку.

Я затаила дыхание. Было почти девять вечера. Я прекрасно понимала, что адвокат не захочет встречаться со мной в это время, но мы могли бы поговорить завтра утром. Я бы поехала за Кармен Нико куда угодно: в суд, за город, к ней домой, если бы она болела.

— Кармен, — монотонно повторял Броди, — ну же, Кармен, возьми трубку. Я по делу. Очень важному делу.

Вероятно, я выглядела так, как будто меня приговорили к смерти, потому что Броди вернулся ко мне, держа в руке телефон. Он взял мою руку, поднес к губам и поцеловал. Это вернуло мне ощущение любви и заботы, в котором я так отчаянно нуждалась после Дэниса и Ллойда Ашера. А его слова, которые прозвучали в ответ на сухое приветствие Кармен, раздавшееся на другом конце провода, действительно помогли мне:

— Это великолепное дело. Как раз в твоем вкусе. Против преуспевающей женщины возбудил дело о разводе ее менее преуспевающий муж — решил повысить собственную самооценку ценой лишения ее всего: денег, имущества и двух маленьких детей, которых она любит больше всего на свете и которые к тому же проводили с ней гораздо больше времени, чем с ним. Она только что вернулась из Кливленда — навещала смертельно больную мать, и он встретил ее с решением суда в руках. Она должна покинуть собственный дом. У нее есть время до понедельника, чтобы понять, как себя вести. Поэтому ей необходим адвокат, и как можно скорее. Я сказал, что ты лучший из адвокатов.

Броди замолчал, слушая свою собеседницу и все еще не отпуская мою руку — за это я испытывала к нему огромную благодарность. Впервые в жизни я попала в такую ситуацию. Если бы кто-то еще сутки назад сказал мне, что меня втянут в тяжбу по опекунству, более того, в жуткий процесс о разводе, я бы рассмеялась ему в лицо и воскликнула: «Я? Это невозможно! Мой муж никогда не совершил бы ничего подобного!»

Как плохо я его знала после пятнадцати лет совместной жизни.

— Завтра, в пол-одиннадцатого утра, подойдет? — спросил Броди.

Я энергично закивала.

— Она будет у тебя, — произнес он в трубку. — Ее зовут Клара Рафаэль.

— Я могу позвонить детям? — прошептала я.

Он повторил вопрос Кармен, выслушал ее ответ и кивнул мне.

— Ты хочешь еще что-нибудь спросить? — обратился он ко мне.

О да! Конечно, я хотела. Я подошла к телефону.

— Не клади трубку, Кармен. Это Клер.

— Привет, — проговорила я. — Я вам очень, очень благодарна. Броди сказал мне, что вы лучшая.

Голос, раздавшийся в трубке, звучал хрипло и весело:

— Броди просто предвзято ко мне относится. Но ваше дело кажется мне интересным.

— Я хочу, чтобы весь этот кошмар как можно быстрее закончился. Я ничего подобного не ожидала.

— А хорошие люди никогда не ожидают подлости. Только плохие способны плести интриги.

— Мы можем выиграть процесс?

— Я не смогу вам этого сказать до тех пор, пока не узнаю все подробности.

— Мы сможем добиться отмены судебного решения в понедельник?

— Тот же ответ.

— Вы сказали, что я могу позвонить детям. А можно повидаться с ними? У сына футбольная игра в субботу. Я хотела бы посмотреть. И обнять дочь, у которой случился ужасный приступ аллергии во время моего отсутствия. А узнала я об этом только сегодня. Я хочу поговорить с ней и удостовериться, что все в порядке.

— А что дети знают о сложившейся ситуации?

— Просто не представляю.

— Выясните это, если сможете. Вы же не хотите их расстроить, верно? Лучше позвоните по телефону. Дети не будут знать, откуда вы звоните. И можно сказать им что угодно. А вот если вы появитесь на игре и потом не поедете с ними домой, это вызовет массу вопросов.

— А можно каким-нибудь образом отменить это решение до понедельника? Или пойти в суд и получить собственное экстренное решение?

— Только в том случае, если ваш муж подвергнет детей какой-либо опасности. Он может?

Как же мне хотелось ответить утвердительно! Он обвинял меня в том, что я была невнимательной матерью. Но если и так, я научилась этому у него. Дэнис мастерски умел уклоняться от обязанностей отца. Не моргнув глазом он нарушал все наши планы. И, готова поклясться, он всегда держал наготове целый список отговорок, почему не мог сделать то или иное. Он не являлся на игры Джонни и концерты Кикит. Не приходил на школьные вечера. Забывал про дни рождения и пропустил столько праздничных обедов, сколько мне и не снилось.

Но смог бы он подвергнуть детей опасности? Я вздохнула:

— Да нет, не думаю.

— Тогда запаситесь терпением. И приходите ко мне завтра. Мы разработаем стратегию.

Ховард и Элизабет Рафаэль доживали свой шестой десяток. Они находились в полном разуме, обладали прекрасным здоровьем и наслаждались той роскошью, которую могли себе позволить благодаря пенсионным накоплениям Ховарда за сорок лет его работы региональным менеджером в компании «Гранит сбережения и доверия». Элизабет была взбалмошной и капризной, Ховард — солидным и серьезным. Он настоял, что надо открыть в банке пенсионный счет, а не передавать все накопления Дэнису, и решил совершенно правильно. Как бизнесмен, довольно часто принимающий участие в рискованных авантюрах, Дэнис очень напоминал мать. Он с жаром брался за любое дело и при этом не раз оказывался обманутым.

Чета Рафаэль любила меня. И зачастую я подозревала, что в мою карьеру они верили даже больше, чем в карьеру своего собственного сына. Но даже если их и терзало чувство вины из-за этого, если они и понимали, что пора уже начинать более лояльно относиться к Дэнису, они всегда отдавали должное моей любви к детям и понимали, что я значу для них. Я не представляла, как Дэнис преподнес им наш разрыв, но просто не могла поверить, что они положат трубку сразу же, как только услышат мой голос.

Даже если бы они и хотели сделать это, у них не было ни малейшего шанса, потому что голос, ответивший по телефону, принадлежал моей дочери:

— Алло.

Мое сердце чуть не выскочило из груди, на глазах выступили слезы. Ее голос напоминал голос ангела.

— Здравствуй, моя сладкая.

— Мамочка, — воскликнула она, а затем громко крикнула кому-то в доме: — Это мамочка звонит, бабушка Бесс. Я же говорила тебе, что она обязательно позвонит. Где ты, мамуля? Папа сказал, что тебе пришлось поехать еще в несколько городов, после того как ты навестила бабулю, но ты мне об этом не говорила. Мама, у меня случился ужасный приступ аллергии прошлой ночью, но я не помню, чтобы я ела что-то не то. Папа сказал, что это произошло из-за овощного рагу, но ведь я всегда его ем. Он возил меня в больницу. Джонни все время повторял, что надо позвонить тебе, но папа не хотел оставлять меня одну. А когда мы вернулись домой, он пытался до тебя дозвониться, но не мог, а потом я заснула. Где лежали мои лекарства, мамочка?

Я утирала слезы кулаком, пока Броди не протянул мне платок, и старалась не всхлипывать.

ѕ Я не знаю, детка. Я уверена, что положила упаковку тебе в сумку перед отъездом из Кливленда. А запасная коробка лежала дома в холодильнике. И я просто не представляю, из-за чего мог случиться приступ. Я не положила в рагу ничего нового. Может, это миссис Беквиз угостила вас с Джонни чем-нибудь, когда забирала в тот день из школы?

Приступ могло вызвать что угодно, даже такая простая вещь, как грецкие орехи в маленькой шоколадке, которые Кикит просто не заметила бы.

— Она нам ничего не давала. Она вообще ничего съедобного не принесла. Мы были голодными. Папа чуть с ума не сошел, когда мне стало плохо.

— Не сошел с ума, а расстроился. Он же знал, что ты не виновата. А сейчас ты себя нормально чувствуешь?

— Ну, сейчас я не особо голодна. Где ты?

— Ты должна кушать, моя сладкая. Если ты боишься, ешь то, что безопасно, — бананы, яйца. И индейку. Я заморозила несколько упаковок для тебя. Попроси папу достать их из морозилки.

— Где ты?

В первый раз я могла проигнорировать вопрос. Но не во второй раз. Как мать я великолепно знала, что стоит немного подтолкнуть Кикит и она сама найдет ответы на все вопросы.

— А как ты думаешь, где я могу находиться?

— Папа сказал, что ты в Санта-Фе, но мы напомнили ему, что у тебя там нет магазина. На что он ответил, что ты собираешься открыть там новый. Но ты мне ничего не говорила об этом. — Кикит отвлеклась от разговора со мной и возразила Элизабет: — Но я хочу поговорить с мамой. Могу я с ней поговорить еще немного, совсем чуть-чуть?

— Кикит, — быстро проговорила я, чтобы успеть задать дочери вопрос до того, как Элизабет отберет у нее трубку, — ты хочешь еще что-нибудь срочное мне сказать?

— Да. Мне нужно купить подарок на день рождения Стейси, мама. Когда ты вернешься домой?

— Я постараюсь выяснить это как можно раньше. У тебя не болит горло?

— Нет. Папа провел со мной весь день, когда мне пришлось пропустить школу.

Ну, хоть что-то. Дэнис обычно сбегал сразу же, как только дети заболевали. И оправдывал это тем, что боялся заразиться.

— А как дела в школе, родная?

— Хорошо. Я еще пока не успела сделать доклад о бабочках, потому что Сэмми Хейс слишком долго делал свой о звездах. Мой перенесли на завтра. Джонни хочет поговорить с тобой. Он получил самый высокий балл за тест по математике. — Она закричала куда-то в сторону: — Я не болтушка, и мама это прекрасно знает, ты же всегда лучший по математике. Нет, я хочу поговорить еще, я не все сказала.

— Привет, мам, — услышала я голос Джонни, и мое горло снова сжалось.

Я тяжело вздохнула, прижав платок к глазам.

— Привет. Прими мои поздравления. Снова лучший? Это великолепно! Когда мистер Андерс проводил тест?

— Вчера. Я хотел позвонить тебе вчера вечером, но папа сказал, что твой мобильный выключен, а телефона в отеле он не знает. Почему ты не позвонила сама?

Мне так хотелось сказать правду, но я просто не представляла, как можно это сделать. Я ненавидела Дэниса за то, что он вынуждал меня лгать.

— Уже было слишком поздно. Большая разница во времени.

— Как тебе Санта-Фе?

Я никогда в жизни не была в Санта-Фе, но Джонни тоже там не был.

— О, просто восхитительно, — предположила я. — Тепло. Сухо. Ты дочитал книгу о Поле Ривере?

— Да. У нас намечается экскурсия в Бостон по осмотру церквей. Кто-то должен написать мне записку, что я могу поехать. Мне нужно принести ее в школу завтра.

— Папа напишет.

— Но мне надо еще принести шесть долларов и восемьдесят пять центов за автобус и продукты.

— Папа даст тебе деньги.

— Мне нужна именно та сумма, которую я назвал. А он никогда не дает без сдачи.

— Бабушка даст. Я попрошу ее сразу же, как только ты передашь ей трубку. Она готовила обед?

— Нет. Мы ходили в Бертуччи. С тобой все в порядке? Твой голос звучит так, как будто ты простужена.

Я была здорова. Слезы душили меня.

— Я не простужена. Просто очень скучаю по тебе и Кикит.

— Когда ты вернешься домой?

— Как только я выясню это, дам вам знать.

— Бабушка хочет поговорить с тобой.

— Я люблю тебя, Джонни, — крикнула я, чтобы он услышал это, прежде чем к телефону подойдет Элизабет.

В трубке раздался ее бодрый голос:

— Добрый вечер, Клер. Как ты? Ты пропустила отличный ужин. Дети ели пиццу, а мы с Ховардом — пасту. Насколько я знаю, у Бертуччи целая сеть ресторанов. Ты видела их в Санта-Фе? Как тебе повезло, что ты там. Все, кто там побывал, просто влюблялись в этот город. Лучшего места для открытия нового магазина и придумать нельзя.

— Клер? — раздался в трубке голос Ховарда. — Я у себя в кабинете, Клер. Элизабет, дай нам поговорить.

— Конечно. О, милая, — послышался шум и какая-то возня. — Подожди, подожди.

Я снова услышала свою дочь.

— Мы пели вчера вечером. «Джереми был лягушкой». И папа так смешно квакал. Но без тебя это все звучало как-то не так. Я так скучаю по тебе, мамочка. Когда ты вернешься домой?

У меня перехватило дыхание. Мы обожали петь. Мы с Дэнисом целый год занимались пением в одной группе в колледже, в тот знаменательный год, когда я только поступила, а Дэнис уже считался выпускником. Мы с ним пели всегда: когда начинали встречаться и бегали на свидания, когда родились наши дети, в постели, в машине, на отдыхе. Это вносило идеальную гармонию и близость в наши отношения. Когда дети еще были в младенческом возрасте, я постоянно мурлыкала им колыбельные. А уж когда они выросли и присоединились к нам, песни стали основной частью нашей жизни. Кикит и Джонни очень любили петь и прекрасно улавливали мотив. Джонни сейчас находился как раз в том возрасте, когда у мальчиков ломается голос, поэтому он часто нарушал всеобщую гармонию, стоял с опущенной головой и нахмуренными бровями, изо всех сил пытаясь взять как можно более низкую ноту. Эти моменты оставались моим бесценным воспоминанием.

В последнее время мы пели очень редко. То Дэнис уезжал куда-нибудь, то я, то дети занимались чем-то еще. Порой мы пытались импровизировать втроем, но это было уже не то. А в этот раз Дэнис пел с детьми, прекрасно зная, что на следующий день он выгонит их мать из дома.

Когда я вернусь домой? Как жаль, что я этого не знаю.

— Сразу же, как только закончу свои дела, детка, сразу же. Я еще позвоню тебе, хорошо, моя сладкая?

— Я люблю тебя, мамочка.

Боль совсем измучила меня. Слезы опять потекли из глаз. Я приложила все силы, чтобы Кикит не заподозрила неладное по моему голосу.

— Я тоже тебя люблю, детка.

Броди перестал вытирать шею полотенцем и дотронулся до моего лица. Он испытывал те же муки, что и я.

Элизабет снова взяла трубку.

— Желаю тебе хорошей поездки, Клер. Да, Джонни, у меня есть деньги без сдачи. У меня вообще полно мелочи. На, пересчитай ее и возьми столько, сколько тебе надо. Будь осторожна, Клер.

Раздался щелчок, и теперь я слышала в трубке только хриплое дыхание Ховарда. Он говорил из своего кабинета, чтобы дети не услышали его.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

— Нет, не все, — горестно всхлипнула я и на мгновение замолчала, чтобы дать себе успокоиться. — Я уже просто с ума сошла от всего этого. Вы знаете, что происходит?

— Дэнис хочет развода.

— Он рассказал вам, что суд постановил, чтобы я покинула дом?

Последовала пауза, потом Ховард неохотно произнес:

— Да. Послушай, Клер, я не хочу сейчас осуждать его, но Денис всегда так ведет себя, когда берется за дело. Он всегда действует необдуманно.

— Я знаю. Я очень давно знаю эту его манеру и видела, он терпит неудачу за неудачей. Но теперь на карту подавлено слишком много. Я очень беспокоюсь о детях. Правда, сейчас я немного успокоилась, после того как поговорила с ними. Они вели себя как обычно, и я была рада, что позвонила. С Кикит вроде все хорошо. Она к вам очень пристает?

— Немного, но ты знаешь Элизабет и меня. Мы никогда не возражали против этого.

— Она нормально спит?

— Дэнис сказал, что да.

— Они хоть что-нибудь знают о том, что он затеял?

— Нет.

— Подозревают о чем-нибудь?

— Нет. Должен признать, что тут он повел себя достойно. Он собирался все им рассказать после слушания дела в понедельник. Я надеюсь, что он немного смягчится, хотя его адвокат настроен очень жестко.

— А кто его адвокат?

Он промолчал, и я сказала:

— Это же вопрос судебного протокола. Кто-то стоял на суде рядом с Дэнисом и убеждал судью выдать решение. Мой адвокат может узнать это, сделав всего один звонок. Если вы мне не скажете, я все узнаю другим способом.

— Артур Хейбер, — пробормотал Ховард, а затем проговорил уже громче: — Дэнис скоро приедет, я должен повесить трубку. Он разозлится, если узнает, что я рассказываю тебе о его делах.

— Но вам не кажется, что все это просто безумие?

— Я сейчас нахожусь меж двух огней. Не заставляй меня принимать чью-либо сторону.

— Вы хотя бы пытались с ним поговорить?

— Да. Он сказал, что все делает правильно. И его невозможно переубедить.

— Но что он будет делать с полной опекой над детьми? Он никогда не уделял им и половину своего времени, наслаждаясь свободой от меня и от них. Он вообще отдает себе отчет, что полноценная забота о детях свяжет его по рукам и ногам? Или он рассчитывает на то, что вы с Элизабет будете нянчиться с Кикит и Джонни? Где он сейчас? Если он уехал из дома сразу же после меня, то он уже два часа назад должен был приехать к вам.

Ховард не ответил. Очень осторожно я спросила:

— Дэнис перечислил вам те обвинения, которые он выдвинул против меня?

— Клер…

— Это все неправда, Ховард! Вы же знаете меня. Вы знаете, что я обожаю своих детей.

— Понимаю, все слишком тяжело для тебя, беспокойство по поводу твоей матери и все остальное.

— Я превосходно со всем справлялась, в отличие от Дэниса. Он должен был поехать с нами в Кливленд. И он смог бы поехать, если бы захотел. Или он устроил себе загул напоследок, перед тем как стать полноценным отцом? Дэнис все запланировал заранее. И очень долго готовился. — Я быстро перевела дыхание и, опустив глаза, тихо спросила: — Он рассказал вам о своих подозрениях по поводу Броди?

Последовала пауза, а потом тихое:

ѕ Да.

Я так и думала. Такая личная, такая интимная тема. Он рассказал адвокату, адвокат рассказал судье. Родителей тоже посвятили во все подробности и Бог знает кого еще. Я почувствовала, что меня предали, и разозлилась.

— И вы поверили? Вы же знаете Броди, — вскричала я, бросив на него быстрый взгляд. Он стоял, прислонившись к раковине и сложив руки на груди. На его лице тоже застыло выражение злости. — Он же проводил с нами праздники как со своей семьей. Неужели вы думаете, что он способен завести интрижку с женой партнера?

— Они с Дэнисом давно не партнеры. Больше пяти лет.

— Мы с Броди никогда, никогда не состояли в сексуальных отношениях, — поклялась я и снова опустила глаза. Я чувствовала себя неловко. — Дэнис не прав сейчас. Это все из-за ревности, из-за нестабильности своего положения, не знаю из-за чего еще.

— Мне надо идти, Клер.

— Когда дети вернутся домой?

— Я не могу сказать.

— Они попадут домой на уйк-энд?

— Клер!

— Я всего лишь пытаюсь получить от вас хоть какую-то информацию, Ховард. Я не представляю, что мне сейчас делать. Я не хочу невольно причинить им боль, они ведь еще ни разу в жизни не сталкивались с подлостью. Я не хочу, чтобы Дэнис врал им. Я не хочу, чтобы он настраивал их против меня. Если он недоволен мной, он должен обсудить все со мной, а не вовлекать в это детей. Они не пешки в его игре.

— Дэнис это знает.

— Но однажды все тайное станет явным, это факт. И ничего уже не вернешь назад. И они этого никогда не забудут. Позаботьтесь о моих детях для меня, Ховард, — попросила я. — Объясните Дэнису, что их надо поберечь. Если он поведет себя неправильно, все пропало.

— Он любит их, Клер.

Да уж, все всегда полагали, что он и меня любил. Какие слова он говорил месяц назад на мой день рождения! Он вручил мне красиво упакованную коробку, в которой лежала еще одна красиво упакованная коробка, а в ней еще одна, где хранилась пара сережек, созданных ювелиром, которым — он это знал — я восхищалась. Я была так тронута при мысли, что Дэнис вложил в этот подарок всю душу, что он старался, упаковывая его. И конечно же он сказал, что любит меня.

Интересно, что он имел в виду, произнося эти слова?

Ночь я провела у Броди. Это оказалось самым простым и разумным решением. Слишком расстроенная всем произошедшим, я побоялась уезжать. Броди был моим ближайшим другом. Он знал, как сильно я волновалась за детей и как остро переживала разлуку с ними. С ним я могла спокойно плакать, бушевать или сидеть молча. Я так и сделала. Он накормил меня тушеным в бургундском соусе цыпленком и приготовил горячую ванну. Он даже постелил мне в комнате Джой.

Утром Броди настоял на том, чтобы проводить меня в Бостон на встречу с Кармен, и я не стала возражать. В том уголке моей души, который раньше занимали дом и семья, образовалась пугающая пустота. Я чувствовала себя изможденной, слабой и испуганной, а присутствие Броди помогало мне держать себя в руках, за что я испытывала к нему искреннюю благодарность.

А вот Кармен Нико нет.

Глава четвертая

Офис Кармен находился на четвертом этаже здания, каменная облицовка которого была вся заляпана городской грязью. Старомодный квадратный лифт помещался за ажурными железными решетками, которые гремели при подъеме и спуске, при входе и выходе. Сам офис оказался более современным.

Приемную только что убрали: аккуратно сложенные журналы без единой пылинки рядом с телефоном на полированном дубовом столе, два стула и роскошное кресло, секретарская конторка и сочетающийся с ней по стилю кофейный столик, пейзажные гравюры и со вкусом подобранные рамки, вычищенный пылесосом ковер.

Ничего яркого, помпезного, утрированного и запугивающего, как в конторе Ллойда Ашера. В милом и привлекательном офисе, отделанном в теплые тона — зеленый, абрикосовый, коричневый, — царила мирная и спокойная атмосфера, хотя вопросы тут решались далеко не приятные. Я была уверена, что мне не станет лучше до того, как я снова вернусь к детям, сомневалась, что смогу вздохнуть свободно до того, как осознаю, что именно задумал Дэнис. И все же в приемной Кармен Нико витало нечто вселяющее надежду.

Адвокат оказалась настолько сердечной и открытой женщиной, что ее от природы некрасивая внешность не бросалась в глаза. Высокая, с темными волосами, с оливкового цвета кожей и маленькими золотыми колечками в ушах, Кармен встретила меня широкой улыбкой и рукопожатием, а Броди насмешливо бросила: «Привет, красавчик», — и легко поцеловала в щеку. Она без колебаний жестом указала ему на одно из кресел, взяла меня за руку и провела через маленький холл к себе в кабинет.

В отличие от Ллойда Ашера она взяла блокнот и уселась на стул рядом со мной, стараясь, чтобы стол не разделял нас.

Я разглядывала ее лицо, пока она читала судебное решение. Для меня сейчас не имело никакого значения мнение Броди об этой женщине. Если она выставит мое дело в том же свете, что и Ашер, я постараюсь сбежать от нее как можно быстрее. Я чувствовала себя слишком уставшей, слишком испуганной, слишком уязвимой, чтобы выдержать еще одну атаку.

Но именно усталость, страх и уязвимость лишали меня возможности обратиться к кому-то еще в том случае, если я не найду общего языка с Кармен Нико. Поэтому я отбросила свою браваду и собрала последние силы.

Но Кармен, дочитав, просто кивнула и сказала:

— Это стандартное решение.

Она достала свою ручку и мягко, с симпатией в голосе попросила меня рассказать о том, что произошло в тот день. Пока я говорила, Кармен задавала мне вопросы и схематично записывала детали. Когда я закончила, она вернулась к самому началу истории, выясняя мельчайшие подробности моего возвращения домой.

— Так, значит, ваш муж знал, когда вас ждать.

— С точностью до пятнадцати минут. Он знал номер рейса и взял с меня обещание прилететь именно этим рейсом. Он очень настаивал на этом. Что я тогда подумала? Что он очень по мне соскучился? Возможно. Но, скорее всего, он просто устал сидеть с детьми. Какая же я глупая, что не догадалась сразу о его намерениях!

— Пока вы выходили из машины и открывали входную дверь, как вы думаете, было ли у него время, чтобы позвонить констеблю?

— Да. Особенно если он видел в окно подъезжающую машину. К тому же я еще расплачивалась и доставала вещи из багажника.

— Расскажите мне о полицейском, который приезжал. Дэнис долго говорил с полицейскими по телефону?

— Думаю, недолго, но не уверена. — Я вообще смутно помнила, что в тот момент происходило, потому что была очень расстроена. — Я спорила с ним. Я запомнила лишь, что он сказал: «Пришлите кого-нибудь сюда как можно быстрее».

— И приехал только один полицейский — Джек Мулроу. Он позвонил в дверь и терпеливо ждал, пока Дэнис откроет. Он стрелял?

— Слава Богу, нет, — прошла минута, прежде чем я поняла, к чему она клонит. И эта мысль поразила меня. Я воскликнула: — Вы думаете, Дэнис предупредил их заранее?

— Вполне возможно. Но это всего лишь предположение. Они знают вашу семью. Они знают, что в вашей семье исключены случаи домашнего насилия. Поэтому нормальной реакцией на его «Пришлите кого-нибудь сюда как можно быстрее» была бы догадка, что либо у вашей дочери случился очередной приступ, либо к вам в дом ворвались грабители. Но они не прислали ни «скорую помощь», ни группу специального назначения. Они прислали только одного совершенно мирного парня, которого вы великолепно знали и, по их мнению, послушали бы.

Чувствуя жуткое унижение, я не заметила, что уже довольно долго терла кулаком грудь, и она начала гореть. Я бросила беспомощный взгляд на потолок.

— Я уезжала отсюда две недели назад, уверенная, что Дэнис любит меня. А сейчас я узнаю, что он говорил с полицией. Рассказал им о решении суда. Предположил, что я устрою ему сцену, когда обо всем узнаю. Я не видела никакой необходимости вызывать полицию. Зачем он это сделал?

— Чтобы выставить вас в еще более неприглядном свете, — предположила Кармен. Ее хрипловатый, но мягкий голос успокаивал. — Сейчас мы должны выяснить, что ему действительно нужно — дети или что-то еще. Для начала давайте разработаем контраргументы, — она подвела черту после своих записей. — Хорошо. Перечислите мне еще раз те примеры, которые он привел в доказательство вашего нерадивого отношения к детям.

Я описала ей все ситуации, рассказав, как воспринял их Дэнис и как обстояло дело в реальности. Закончив, я спросила:

— Как мог судья принять решение, выслушав мнение только одной стороны?

— В суде всегда так, — ответила Кармен. — Моя работа как раз и заключается в том, чтобы убедить судью выслушать и вторую сторону. — Она вернулась к началу своих записей. — А что там произошло с лекарствами от аллергии?

Я напрягла свою память, пытаясь в мельчайших подробностях воспроизвести наш разговор с Дэнисом на эту тему.

ѕ Мы никогда никуда не ездим без лекарств. Это уже стало своеобразным ритуалом, неизбежным, когда в семье ребенок с серьезным аллергическим заболеванием. Нам приходятся читать состав того или иного продукта на упаковке, покупать еду в магазинах диетического питания, а булочки только в специальных булочных. Кикит даже носит маленький лечебный браслет, без особого желания, конечно, но потому что я настаиваю. Ей нельзя есть морепродукты, орехи и сельдерей. Орехи вызывают самые сильные приступы. Если они входят в состав какого-либо продукта, их невозможно различить на вкус. Поэтому мы всегда носим с собой упаковку лекарств, на всякий случай. Обычно это эпипен-спрей с эпинефрином или антигистамин. Я дала ей лекарства с собой в дорогу, на тот случай, если Кикит съест что-нибудь не то в самолете. Она всегда носит с собой специально приготовленную для нее еду, но я не хочу лишний раз рисковать. Когда начинается приступ, все происходит очень быстро. Горло распухает за какие-нибудь двадцать минут до такой степени, что она почти перестает дышать. Я очень долго и подробно объясняла стюардессе, что надо делать в случае приступа. Я показала, где лежат лекарства. Уверена, я положила их ей в сумку. Просто нереально, чтобы я забыла это сделать. В любом случае, если бы это все-таки случилось, Рона, моя сестра, нашла бы их. Они лежали в ее холодильнике. Это было полторы недели назад. Я большую часть времени проводила в палате матери в последние дни перед отъездом, но Рона приходила каждый день и ни разу не упомянула про лекарства. Она не могла их выбросить. Сестра прекрасно знает об аллергии Кикит, видела, как проходили ее приступы. К тому же я прекрасно помню, как положила флаконы ей в рюкзак. Я очень хорошо это помню.

— А кто распаковывал вещи?

— Дэнис, но он бы никогда не стал сознательно рисковать жизнью дочери. — Я сразу же отбросила какие-либо подозрения в его адрес. — Может, Кикит сама распаковывала? Может, она их нечаянно выбросила? Я держала в доме запасные лекарства, но Дэнис ведь никогда ничего найти не может. Но самое странное, что я никак не могу понять, что же такое она съела. Я уверена, что овощное рагу не могло вызвать приступ. Но что тогда? И почему Дэнис мне не позвонил, когда это произошло? Я всегда держала при себе телефон. Все дозванивались до меня, все, кроме него.

— Теперь перейдем к Броди, — сказала Кармен. — Как часто вы звонили ему, пока находились у матери?

— Каждый день. Сразу после того, как я говорила с детьми или пыталась до них дозвониться, потому что в последние дни я этого сделать не могла. Но я продолжала оставлять для них сообщения на автоответчике.

— Вы волновались?

Я сотни раз задавала себе и этот вопрос, и многие другие, пытаясь во всем разобраться, в ту бесконечную ночь, которую провела, не сомкнув глаз, в постели Джой. Волновалась ли я?

— Честно говоря, нет. За Кикит и Джонни присматривал отец. И я верила, что он обязательно позвонит, если возникнут какие-то проблемы. Ведь я пробыла в полном неведении всего два дня, не неделю же. К тому же, когда я однажды находилась в очередном отъезде и не могла дозвониться до детей, я позвонила родителям Дэниса, отчего он просто пришел в ярость. Сказал, что это ставит его в неудобное положение, оскорбляет его. И добавил, что сам прекрасно может последить за детьми. И с тех пор я приучила себя не волноваться.

— Но вы общались с Броди.

— Только по работе. К тому же мне ни разу не пришлось услышать автоответчик: Броди всегда подходит к телефону.

— И вы говорили только о работе. — Я приняла бы настойчивость Кармен за обвинение, если бы в ее голосе не звучали нотки извинения. — Если у вашего мужа есть распечатки телефонных звонков, он должен был знать, как долго вы с Броди разговаривали.

— Мы очень подолгу говорили, — призналась я, считая глупым скрывать это. — И мы обсуждали не только бизнес. Моей матери становилось хуже день ото дня, что очень меня расстраивало. Дэнис ненавидел, когда я расстраивалась, ненавидел вопросы, на которые не знал ответов. Он ошибочно считал, что я намеренно спрашивала его о таких вещах, которые ставили его в затруднительное положение. Черт возьми, неужели кто-то вообще может ответить на вопрос для чего нужна смерть? Меня просто душили страх и горе. И я нуждалась в человеке, кто бы мог меня выслушать. А Броди мог.

ѕ Вы его любите?

ѕ Броди? Мы все его любим.

ѕ Вас связывали сексуальные отношения?

ѕ Никогда.

ѕ Связывало ли вас что-нибудь интимное?

— Мы даже никогда не целовались в губы. Мы обнимались, как обнимаются друзья. И никогда не позволяли себе ничего неприличного. Дэнис же пришел к своим собственным выводам. У него нет ни одной конкретной улики, чтобы их доказать. Но вся беда в том, — разочарованно призналась я, — что у меня тоже нет улик, чтобы доказать обратное. У нас с Броди были все возможности для романа, — при мысли об этом я иронично усмехнулась. — Мы с ним деловые партнеры, много путешествуем вместе. Всегда берем соседние номера, а порой и общий двухместный номер, и мы легко бы могли переспать, если бы захотели, хотя Дэнис все равно не смог бы ничего доказать. Но мы никогда себе не позволяли ничего даже отдаленно намекающего на подобного рода отношения, потому что Броди наш семейный друг. Черт, он начал дружить с Дэнисом задолго до того, как я его узнала!

— Итак, вы отклонили все его обвинения. Что же Дэнис сказал после этого?

— Он уверен, что прав. И полагает, что суд с ним согласится.

— А как вы вели себя на самом деле? К примеру, что вы почувствовали, когда поняли, что пропустили родительское собрание?

Воскресив в памяти тот день, я вспомнила, что чувствовала себя ужасно.

— А как отреагировал тогда Дэнис?

— Он не слишком расстроился. Я бы запомнила. Его вполне устроило, что я перенесла встречу на другой день, и он даже не подумал поинтересоваться, как она прошла, потому что в то время находился в отъезде. Кажется, на рыбалке в Вермонте. Но я могу уточнить, если понадобится, — он держал свой календарь в компьютере. И мы оба могли им пользоваться.

— Он когда-нибудь, хотя бы раз, до вчерашнего дня обвинял вас, что вы нерадивая мать? — спросила Кармен.

— Нет.

— Он когда-нибудь, до вчерашнего дня, — Кармен снова вернулась к началу своих записей, — говорил, что вы постоянно пребываете в состоянии глубокого личного кризиса?

— Нет. Мне кажется, сам он даже не мог додуматься до этого термина. Дэнис плохо знает психологию. Модные словечки из бизнеса — это да. А вот в психоанализе он разбирается слабо. Ему кто-то подсказал. Его адвокат Артур Хейбер. Может, это его рук дело?

— Думаю, он мог, — нахмурилась Кармен.

Я указала на судебное решение, которое лежало на краю стола.

— А может, именно он стоит за всей этой ситуацией? Такой неожиданный шаг. Такой крайний шаг. Дэнис утверждает, что он три раза заговаривал со мной о разрыве, но на самом деле никогда не заходил дальше словесных угроз. Он говорил это скорее для того, чтобы расстроить меня, чтобы склонить меня продать бизнес, но не для того, чтобы действительно расстаться. Если бы Дэнис на самом деле хотел разрыва, он либо твердо настоял на нем, либо предложил вместе отправиться к семейному психологу, либо просто ушел из дома. Он должен был хотя бы сказать мне, что консультировался с адвокатом. Боже мой, как же я могла этого не заметить! Они состряпали против меня целое судебное дело, а я до последнего момента ни о чем даже не догадывалась. — Тут новая мысль осенила меня. Я попыталась отбросить ее, но она снова возникла в моей голове. — Если бы я умела хоть немного быть циничной, я сказала бы, что он подставил меня.

Я так хотела, чтобы она назвала меня параноиком. Но вместо этого Кармен сказала:

— Вы сумеете.

— Мой Бог!

— Что натолкнуло вас на подобное предположение? — спросила она.

Совершенно незначительные детали — именно сейчас они вдруг обрели свой настоящий смысл. Да, конечно, все это косвенные улики. Но ведь хватило же судье косвенных улик, чтобы вынести свое решение! Например, неприятный запах на кухне в то утро, когда я уезжала в Кливленд. Дэнис раздул из этого целый скандал, а потом быстро достал из шкафчика полусгнившую луковицу, как будто заранее знал, где ее искать. А та неразбериха, которая произошла в связи с нашим отъездом? Я заранее заказала такси, а кто-то отменил заказ. — Тут на меня нашло озарение. — И он, естественно, не смог отвезти нас в аэропорт, прекрасно зная, что это обязательно сделает Броди и у него появится еще один аргумент в пользу моей измены. А путаница, связанная с возвращением Джонни и Кикит из Кливленда? — продолжала перечислять я. — Дэнис сказал, что я неправильно назвала ему время прилета. Может, я дала ему верную информацию, а он все перепутал? А самое главное, что в тот раз он вел себя гораздо спокойнее, чем обычно в моменты моего отъезда. Как правило, он затевает ссору за ссорой — по поводу детей, дома, чего угодно — и нападает и нападает на меня до тех пор, пока не увидит, что я расстроилась. Но в этот раз ничего подобного не произошло. Как будто Дэнис все уже запланировал заранее и великолепно знал, что меня ждет после возвращения домой. Как будто он собирался ехать не на деловую встречу в Бергшир, а всего лишь за город на уик-энд с каким-нибудь приятелем. Думаю, он легко мог навестить мою мать вместе с нами, но просто не захотел.

Выдав этот монолог и выплеснув всю накопившуюся злобу на Дэниса, я иссякла. Я ненавидела его не потому, что он мог совершить все то, в чем я его только что обвинила, а потому, что он вообще заставил меня предположить подобное. Все пятнадцать лет я была милой и приятной женщиной. А он в одно мгновение превратил меня в мегеру. А аллергический приступ Кикит еще больше подлил масла в огонь.

Кармен еще несколько минут что-то записывала в своем блокноте. Затем и она остановилась.

Слезы наворачивались мне на глаза.

ѕ Я хочу вернуть своих детей. Это же сплошной непрекращающийся кошмар! Мне нравилась моя жизнь. Дэнис никогда не занимался детьми целыми днями. Он никогда не хотел этого. Для чего ему понадобилось это сейчас?

— Возможно, из-за денег, — предположила Кармен.

Я вытаращила глаза:

— Но у него полно денег.

— У него или у вас?

— У нас. Все наши сбережения хранятся на общих счетах. Он имеет свободный доступ ко всем.

— Кто из вас зарабатывал больше?

— Я.

— Насколько больше?

Я чуть было не сказала, что в два раза. Затем вспомнила те цифры, которые мы предоставили в отчете для налоговой службы в апреле. Я тогда не обратила на них особого внимания, я вообще очень редко придавала значение подобным вещам, только когда сравнивала с предыдущими периодами. А вот Дэнис воспринимал все очень серьезно. В период уплаты налогов он приходил в ярость даже от того, что я на него якобы не так посмотрела.

— В прошлом году мои доходы в четыре раза превышали его.

— А в этом году ситуация останется такой же?

— Нет. Разница увеличится. Он стал гораздо меньше работать.

— Сознательно?

— Ну, частично да. У него нет особой нужды работать. «Викер Вайз» приносит более чем достаточно денег для безбедного существования.

— А другая причина?

Я колебалась. Порочить собственного мужа перед малознакомым человеком казалось мне некрасивым.

Потом я осознала всю абсурдность своих колебаний, вспомнив, как он обошелся со мной.

— Дэнис не очень хорошо разбирается в том, что делает, — начала я. — У него были какие-то положительные сдвиги в начале карьеры, но потом все остановилось. Сейчас, когда рынок стал развиваться, он пытается действовать снова, но те методы ведения дел, к которым он привык, сегодня уже неактуальны. Чем больше разочарований он испытывает, тем более несправедливыми становятся его взгляды, и он сам.

Я совершенно выдохлась, выпалив все это.

ѕ Итак, — проговорила Кармен. — Я повторяю. Вполне возможно, что он хочет денег, что чаще всего происходит в подобных случаях. Отец использует опеку над детьми как козырь. Муж соглашается уступить жене право опеки, если та согласится на более низкие алименты. В вашем же случае все наоборот. Дэнис хочет обменять право опеки на более высокие алименты.

ѕ Но я никогда не ограничивала его в деньгах! — вскричала я, отказываясь верить в столь примитивное объяснение. Жадность была мне не свойственна. Я создавала свою карьеру с нуля и научилась вечные человеческие ценности ставить гораздо выше временного блеска и мишуры. Я испытывала полное равнодушие к бриллиантам, спортивным машинам и обуви за четыреста долларов — то, что так любил Дэнис. Радость, которую мне приносила успешная работа «Викер Вайз», имела мало отношения к деньгам, скорее к чувству личного удовлетворения. — Он мог тратить столько, сколько хотел, меня это никогда не волновало. Позвоните его адвокату. Если все затевалось ради денег и один звонок адвокату сможет внести ясность в этот вопрос, позвоните.

— Это не так легко, как кажется, Клер. Да, я позвоню Артуру, но если вы рассчитываете договориться обо всем до понедельника, то ошибаетесь. Если судья выдал это решение, ситуация уже давно не зависит от Дэниса. И в решении обсуждался не денежный вопрос, а ваша способность быть хорошей матерью для своих детей.

Я прекрасная мать.

— Именно это нам с вами придется доказывать. Надо строго придерживаться установленного порядка действий. Необходимо дать достойный отпор обвинениям Дэниса. Мы должны убедить судью аннулировать решение и вернуть вам не только детей, но и дом.

— Но если Дэнис снимет свои обвинения…

— Он не сделает этого. По крайней мере, до понедельника, до того, как приедет в суд. Артур не позволит ему. Это уже вопрос его профессиональной надежности как адвоката.

— А я думала, что основной вопрос в том, как разрешить ситуацию в интересах детей.

— И это тоже, но всему свое время.

— Позвоните моему мужу. Скажите, что Дэнис может брать столько денег, сколько ему вздумается.

— Стоп, стоп! Вам же надо на что-то жить.

— У меня достаточно средств.

— А что, если он запросит сумму в десять миллионов?

Мой смех прозвучал грубо:

— Я не смогу собрать столько денег.

— А он будет утверждать, что в компании «Викер Вайз» найдется такая сумма и даже больше.

— Что бы он ни утверждал, но доходы у «Викер Вайз» не всегда стабильны.

— А это не будет иметь никакого значения, если вы предоставите ему полную свободу действий. Он предложит вам получить ссуду под залог бизнеса, дома или инвестиций для того, чтобы ваши дети получили образование. Ну хорошо, даже если ваш муж не потребует выплатить всю сумму сразу, он может потребовать выписывать ему ежемесячный чек на двадцать тысяч.

Я судорожно глотнула:

— Мы никогда не тратили столько денег.

— Ну, возможно, не наличными. Но когда вы подсчитаете стоимость дома, машин, одежды, когда включите сюда прочие расходы на содержание, развлечения, путешествия, чтобы обеспечить ему тот уровень жизни, к которому он привык, когда вы вычислите, на какой процент от вашего бизнеса он имеет право, потому что он поддерживал вас и помогал вам его строить….

— Не помогал он мне ничего строить! — вскричала я. — Я создавала свой бизнес без участия Дэниса. Долгое время он даже считал «Викер Вайз» чем-то вроде моего хобби, до тех пор пока прибыль не начала расти, да и тогда я продолжала держать свое дело в тени. Я никогда не требовала от него участвовать в моей работе, никогда не настаивала, чтобы он пил вино и обедал с моими партнерами или покупал им новогодние подарки. Я делала всё для него, он для меня — ничего. С самого начала компания «Викер Вайз» была моим детищем, требующим огромного количества времени и тяжелейшей работы. Моим, а не его! Он не может предъявлять на нее свои права.

— Предоставьте ему карт-бланш, и он сделает это.

Я замолчала. Все казалось мне слишком несправедливым.

Кармен дотронулась до моей руки.

— Простите за резкость. Просто я хотела, чтобы вы поняли: не все так уж просто. Нет легких разводов.

— Развод… — я вздохнула.

— Обычно этим заканчивается, если не остается иного выхода. Вы же предлагали ему пойти на консультацию к семейному психологу, а он отказался.

— Он сказал, что ему не нужен психолог, он и так прекрасно знает, что им движет.

— Вы хотите развода?

— Он уже все решил за нас обоих. У меня нет выбора.

— Но вы сами?

Да, я хотела развода. Меня приводило в ярость поведение Дэниса. И в то же время не хотела. Дэнис был моим мужем. К тому же при разводе пострадали бы дети. Но если бы я сохранила злобу на Дэниса, дети тоже страдали бы.

Мы поженились пятнадцать лет назад и серьезно встречались еще три года до этого. Мы пережили тяжелые времена. Мой Бог, очень тяжелые! Но и хорошие тоже.

— Вспоминаю свою беременность, — проговорила я с грустной улыбкой. — Дэнис вел себя потрясающе оба раза. Внимательно. Он неожиданно преподносил мне букеты цветов. Фотографировал меня и мой живот. Ходил на курсы фотографии и делал потрясающие фото. Муж давал мне возможность почувствовать себя уникальной.

Дэнис мог выглядеть обаятельным и остроумным. В хорошем расположении духа — чудесным собеседником. Мы несомненно пережили замечательные времена. Кроме того, я хотела для себя и своих детей того, чего в детстве не имела сама. Да, я очень хотела сохранить семью.

— Подумайте над этим, — сказала Кармен. — Я позвоню Артуру и узнаю, насколько серьезно настроен Дэнис. — Она подошла к столу и полистала свой еженедельник. — Нам еще надо провести несколько часов вместе, чтобы отработать показания. Сейчас я должна бежать в суд. Как насчет того, чтобы встретиться завтра в то же время?

— Прекрасно, — быстро ответила я, испытывая благодарность за то, что Кармен согласилась поработать со мной в субботу, в свой выходной. — А что я могу предпринять в отношении детей?

— Ничего, до тех пор, пока не состоится суд.

Я еще никогда не пропустила ни одной игры Джонни.

— Это сложно.

— Я знаю. Но Дэнис будет следить за вами и о каждом вашем шаге доложит судье. Лучше не давать ему лишнего повода, который он сможет использовать против вас. Сейчас дети думают, что вы в Санта-Фе, поэтому не ждут, что вы придете. Позвоните им по телефону. И скажите, что увидитесь с ними в понедельник вечером. А сейчас уважайте решение суда.

— А суд меня уважает? — с чувством воскликнула я. — Нет ни капли справедливости в том, что он совершает.

— По крайней мере, у вас есть адвокат. Сотни женщин, проходящие каждую неделю через суд по наследственным и семейным делам, вынуждены сами представлять свои интересы, потому что не могут позволить себе нанять адвоката. Сторона, защищающая себя сама, — так их называют. Поверьте мне, из них выжимают все соки.

— Послушав вас, можно подумать, что речь идет о полицейском участке. Какой смысл так относиться к этим женщинам?

— Потому что наши суды не идеальны. Конечно, хочется верить, что справедливость обязательно восторжествует, но я знаю много случаев, когда этого не происходило.

Я подалась вперед.

— А в моем случае?

— В конечном итоге, думаю, да, — ответила Кармен, но она долго медлила с ответом, и это меня насторожило.

— А почему не сразу?

Она последовательно отогнула три пальца и перечислила:

— Дэнис Рафаэль, Артур Хейбер, Уйоррен Сильви. Я не знаю, что представляет из себя Дэнис, но последние очень серьезные противники. Артур не артистичен и не слишком разговорчив, но когда он берет слово, люди слушают. А что касается судьи… ну, это просто настоящий приверженец домостроя.

— Домостроя?

— Он уверен, что женщину нужно постоянно держать босой и беременной, потому что полагает, что чем покорнее женщина, тем лучше.

Неожиданно почувствовав сильный дискомфорт, я закинула ногу на ногу и скрестила ступни.

— Таким образом, тот факт, что я являюсь обладательницей преуспевающего дела, оказался достаточно сильным оружием против меня еще до того, как Дэнис привел остальные свои обвинения?

Кармен кивнула.

— Полагаю, вы правы. Вторая жена Сильви была адвокатом. Родив близнецов, она бросила работу, но, когда дети пошли в школу, снова начала практиковать. И вскоре после этого они с Уорреном развелись. Она обставила его по полной программе.

— Но почему ему позволили стать судьей? Ведь он никогда не сможет быть беспристрастным.

— Это политическое назначение. Они приятели с нашим губернатором.

— Черт, — я снова вытянула ноги. — Черт, — и выпрямилась в кресле. — А мы можем пойти к другому судье?

— До понедельника нет. Сильви подписал решение. И только он может его отменить. Но у нас с вами есть сильнейший аргумент — ваш муж подтасовывал события, чтобы выставить вас безответственной особой, в то время как вы таковой не являетесь. Это наш контрольный выстрел.

Я встала. Все внутри меня кипело — я привыкла действовать сразу, а Кармен просила меня подождать. Тяжело. Как же тяжело.

— А если это не сработает? — спросила я.

Должно быть, она почувствовала, что я уже готовила себя к проигрышу, потому что вдруг сильно разозлилась.

— Не сработает это, сработает другое! Нам придется следовать установленным правилам до понедельника, но, если мы не добьемся отмены решения, я начну действовать иначе. В любом случае вы сможете увидеть детей в понедельник вечером.

— Но я хочу их не только увидеть. Я хочу ночевать с ними в одном доме. Я хочу ночевать с ними в нашем доме. А если Дэнис не может выносить моего вида, пусть убирается ко всем чертям! — Я состроила гримасу. — Он дрянной отец. Я не верю, что судья предоставит ему право опеки.

Кармен взяла меня за плечи. Она была несколько выше меня, поэтому ей пришлось немного наклонить голову, чтобы посмотреть мне прямо в глаза.

— Все обойдется, Клер. Если результаты слушания в понедельник нас не устроят, мы подадим на апелляцию.

— Но это займет много времени.

— Если даже и так, то для вашей же пользы. Чем больше времени отнимет процесс, тем сильнее будет затягиваться петля на шее Дэниса: он устанет от детей, устанет от своего отцовства. Это очень тяжелая работа. Посмотрим, как он выдержит.

— Я хочу вернуть детей.

— Вернете.

— Я хочу их уже в понедельник.

— Для этого надо хорошо поработать в выходные. Встретимся здесь же завтра, и не забудьте взять с собой документы. Мне нужна финансовая информация о вашем бизнесе и бизнесе Дэниса. А также подумайте на досуге над тем, как Дэнис относился к детям. Припомните все его недостатки. И желательно в деталях — даты, свидетели. Мы выдвинем нашим основным аргументом тот факт, что Дэнис вас подставил и что на самом деле вы более внимательны, более обязательны по отношению к детям, чем он.

— В суде? При стольких свидетелях?

— Это необходимо.

— А что, если мы с Дэнисом договоримся обо всем до понедельника?

— Нам все равно придется предстать перед Сильви, но в этом случае дело пойдет гораздо быстрее. Я позвоню Артуру, чтобы понять, насколько мы близки к истине. Куда я могу вам звонить?

Я уже чуть было не назвала свой домашний номер телефона, но вовремя вспомнила, что мне теперь нельзя там появляться. Поэтому я открыла свой бумажник и достала оттуда визитку.

— Я планирую провести день в офисе, а вечер у Броди.

— Вы собираетесь ночевать у него?

Она покачала головой, не услышав ответа.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Я сплю в комнате Джой.

— Не имеет никакого значения. Все равно это выглядит некрасиво.

— Но кто об этом узнает?

— Любой, кто захочет. Обезопасьте себя, Клер. Остановитесь в отеле.

Я хотела спорить с Кармен, кричать и неистовствовать. Мне хотелось умолять ее, именно умолять вернуть мне моих детей, за что я готова была заплатить ей гораздо больше тех десяти тысяч, которые запросил Ллойд Ашер. И меня совершенно не волновало, что восемь часов, потраченные ей на мое дело, не стоили таких денег.

Но я думаю, она и так все прекрасно понимала. Я уже все это говорила, хоть и не так подробно. Я уже спорила, кричала и ругалась и безумно устала — как от звука своего голоса, так и от разговора на повышенных тонах. Я не привыкла доверять свою судьбу кому бы то ни было, кроме себя самой. Я всегда считала, что, если ты хочешь, чтобы все в жизни шло согласно твоему желанию, ты должна рассчитывать только на себя. И только Броди я доверяла даже больше, чем себе.

Доверяла ли я Кармен Нико? Она производила впечатление знающего, опытного, доброго и понимающего ситуацию адвоката. Но доверяла ли я ей? Думаю, с этой минуты я должна была это делать.

— Привет, мам. Как ты себя чувствуешь?

— Клер. Почему ты не позвонила вчера? Я волновалась, как ты долетела.

— Если бы что-то произошло, ты бы сразу узнала, — засмеялась я, изо всех сил стараясь, чтобы в моем голосе звучали веселые нотки. — Я очень поздно вернулась домой и слишком замоталась с делами.

— А я весь вечер ждала твоего звонка. Мне нельзя так волноваться.

Что я могла сказать? Я не могла позвонить ей вчера. Только сейчас, возвращаясь вместе с Броди домой от Кармен, я наконец нашла в себе достаточно сил, чтобы сделать это.

— Прости меня, мам.

— Хорошо. Забудем об этом. Как там дети?

— Прекрасно, — если верить словам Элизабет, с которой я говорила три минуты назад.

— Я надеюсь, Дэнис заботился о них, пока тебя не было?

— О, да!

— Конечно! Ты чувствуешь себя лучше?

— Что… сказала? Я не слышу. Что-то… со связью.

— Я только что проехала через туннель, — я повторила громче. — Я только что проехала через туннель. Сейчас лучше?

— Ты в машине?

— Да.

— Куда ты едешь?

— У меня была встреча в Бостоне. А сейчас я на пути в офис.

— У тебя усталый голос.

Мое состояние нельзя было описать одним только словом «устала». Я хотела все ей рассказать, но не могла.

— Я всегда чувствую себя усталой, когда возвращаюсь домой после долгого отсутствия. За это время накапливается столько дел.

— Когда ты приедешь, чтобы навестить меня?

— Не знаю.

— Мне лучше, когда ты рядом.

— Знаю. Но меня не было дома две недели. Мне нужно отдышаться и разобраться с делами, прежде чем снова мчаться в аэропорт. Рона приходила к тебе сегодня?

Я не услышала ответа Конни из-за плохой связи. Надо было заканчивать разговор.

Глава пятая

Слово «викер» означает «плетеный». В разговорной речи оно постепенно превратилось в существительное «плетенка», обозначающее предметы, сплетенные из гибких прутьев и ивовых веток. Самыми примитивными плетеными изделиями считаются корзины. Существует легенда, что первый плетеный стул появился, когда древние шумеры вернулись усталые с ярмарки, сняли с верблюдов пустые корзины, перевернули их вверх дном и уселись сверху.

Плетеный стул, который вызывал во мне симпатию к подобного рода мебели, несколько отличался оттого первого самого примитивного стула. Это было кресло-качалка из моего детства — оно всегда стояло на крыльце соседнего дома. Там жила настоящая семья, в отличие от остальных наших соседей, у которых кто-то из родных либо умер, как у нас, либо ушел на войну, либо бросил семью, либо уехал куда-то далеко на заработки. Такие же нищие, как и мы, они, тем не менее, казались мне гораздо счастливее нас. Смех доносился с их крыльца каждый летний вечер. Там целовались, улыбались и обнимались, а старое кресло-качалка тихо наблюдало за семейными радостями. Оно выглядело изысканным, легким и прочным. Став взрослой и оглядываясь назад в прошлое, я начала понимать, что та семья тоже переживала свои проблемы и трудности. Но я уже крепко сжилась с тем детским образом: старое плетеное кресло-качалка стало для меня символом счастливой жизни.

Когда я изучала дизайн интерьера в колледже, мой интерес к плетенке усилился. Примитивность создания таких вещей заинтриговала меня, так же как и факт, что спустя тысячелетия, прошедшие с того момента, как маленький Моисей сел на свою корзину из камыша и поплыл по Нилу, техника плетения нисколько не изменилась. Я знала, что плетеные вещи были завезены в Америку первыми колонистами и стали очень популярны в конце XIX — начале XX века. Я также знала, что на какое-то время они вышли из моды, и благословляла небо за это. В то время, когда я начинала свой бизнес, фантастические экземпляры можно было приобрести за сущие гроши на барахолках и аукционах. Это были поистине чудесные находки. Несколько плетенок я нашла даже на чердаках и городских свалках. Много уик-эндов до и после замужества я провела, разыскивая старинные плетеные вещи для своих покупателей.

Я очень быстро сама научилась заново полировать эти вещи, после того как не сумела найти мастера. У меня хватило терпения овладеть этим искусством в совершенстве. Со временем я научилась заново оплетать стулья, заменять поломанные прутья и спицы, затягивать болты. И красить.

О, как я умела красить! Это требовало колоссального терпения водить кисточкой взад и вперед вдоль каждого тоненького прутика, нанося один слой, потом второй, а порой даже и третий. Поначалу я едва справлялась с тем объемом работы, который у меня появился. Мне приходилось подыскивать на аукционах подходящую для того или иного клиента плетеную вещь — стул, кресло или скамеечку для ног, — восстанавливать и отполировывать ее, получая огромную радость.

С тех времен ничего не изменилось. «Викер Вайз» доставляла мне удовольствие, а восстановление антикварных вещей — радость. Вскоре мне пришла в голову удачная идея разместить офис не на чердаке моего дома, а в гараже Броди, настолько огромном, что он напоминал скорее каретный двор и с легкостью вместил в себя несколько кабинетов и мастерскую. В мастерской я воплотила свою мечту. Все в ней отвечало моим желаниям: стеклянная крыша, свободно пропускающая яркий дневной свет, прекрасная вентиляция, верстак, высокий стул, стеллажи и много свободного пространства. Я выгадывала каждую свободную минутку, чтобы поработать там. В последние годы я была настолько занята развивающейся компанией и стремительно растущими детьми, что времени на любимое занятие катастрофически не хватало.

Я хранила свои сокровища на верхнем этаже гаража. Я заполнила весь этаж вещами, которые привозила из многочисленных поездок, и постепенно восстанавливала их одну за другой. Порой я работала по заказу очередного клиента, который желал чего-то особенного. В остальное время — для себя.

И сейчас был один из таких моментов.

После возвращения из Бостона я перевезла свои вещи в отель, сделала это быстро, воображая, что приехала по работе в какой-то чужой город. Я намеренно обманывала себя, прекрасно понимая, что если позволю себе думать о том, что делаю — регистрируюсь в отеле в ожидании собственной участи — и почему, окончательно расклеюсь. Я почувствовала себя в безопасности, только когда приехала в офис.

Когда я вошла, Анжела, сидевшая у нас в приемной, говорила по телефону. Она махнула мне рукой в знак приветствия и, указав на трубку, одними губами произнесла имя торгового представителя одного из наших крупнейших поставщиков. Я кивнула и прошла во внутренний офис, который делила с Броди. Через пару минут секретарь Вики заглянула в кабинет, чтобы поздороваться со мной.

Анжела работала на нас три года, Вики — пять. Обеим девушкам было далеко за двадцать, и хотя они не являлись моими близкими подругами, но прекрасно знали Дэниса и детей.

Я даже словом не обмолвилась о том, что произошло. Когда-нибудь они все равно узнают о разводе. Меня вполне бы устроило, если бы они вообще никогда не узнали об этом.

Вики несколько минут потопталась в дверях, расспрашивая меня о поездке, а затем вернулась к компьютеру. Я осталась наедине с собой, потому что Броди уехал на встречу с художником-графиком, который занимался нашей рекламой.

Пребывая в отчаянии от тех неприятностей, которые на меня навалились, я попросила Анжелу не беспокоить меня и позвонила Дэнису в офис. Он арендовал маленькое помещение в роскошном доме в конце города. Трубку взяла его секретарь.

— Привет, Дженни, это я, — поприветствовала я ее, как делала это сотни раз раньше. — Мой муж на месте?

Последовала пауза, а потом нерешительное:

— М-м-м, я не уверена. Я сейчас посмотрю…

— Это срочно. Пожалуйста, соедините меня с ним.

— Да, Клер, — услышала я голос мужа.

— Нам надо поговорить.

— Мой адвокат не советовал мне этого делать.

— Мой тоже, но это наше с тобой личное дело. Мы же взрослые люди. Мы можем спокойно обсудить некоторые вещи. Дэнис, я должна увидеть детей.

— Нет.

— Я не представляю опасности для них. Ты же знаешь.

— Я не буду говорить с тобой об этом.

— Но ты ведь так думаешь, — умоляюще заговорила я. — Я же слышу, как ты со мной разговариваешь. Ты хочешь расстаться? Хорошо.

— Я хочу больше.

— Хорошо. Мы можем это обсудить. Ты и я. И нет никакой нужды вовлекать в это дело адвокатов и судью.

— Они уже вовлечены.

— Но мы можем положить конец этой истории. Мы можем сказать им, что справимся с ситуацией самостоятельно. Мы сами все решим, Дэнис, как делали это раньше.

— Да, раньше было так.

— Я выслушаю тебя сейчас. Я правда выслушаю.

Он на секунду замолчал, а потом сказал твердо:

— Я вешаю трубку, Клер. Моего адвоката зовут Артур Хейбер. Пусть твой адвокат позвонит ему.

— Я дам тебе денег, если это то, что ты хочешь. Только не отрывай меня от детей. Я люблю их. Они нуждаются во мне, — я перевела дыхание. На другом конце провода не было слышно ни звука. — Дэнис?

Мертвая тишина. Как будто нас разъединили.

— Дэнис?

Никакого ответа.

Потрясенная, я еще какое-то время держала трубку в руках, прежде чем положить ее.

Через секунду я снова ее взяла. Зная, что дети пока еще не вернулись домой, я оставила для них сообщение на автоответчике, что перезвоню позднее. Потом я позвонила врачу Кикит. Он заверил меня, что с ней все отлично, и сказал, что, пока мы не выясним, что вызвало очередной приступ, он не назначит ей новые анализы.

— Мы и так сделали слишком много анализов, — объяснил он. — И определили, что вызывает аллергию, а что нет. Я думаю, она опять съела что-то из того, что ей есть категорически запрещено.

Я кивнула в знак согласия. Обычное поведение маленьких детей. Новые анализы только еще сильнее ее травмируют. Лучше просто успокоить ее и пристальнее за ней следить.

Но я не могла внимательнее следить за ней на расстоянии.

Полная решимости действовать, я собрала документы о финансовом состоянии «Викер Вайз», а вот найти какую-либо информацию о работе Дэниса оказалось гораздо сложнее. Почти все хранилось в его кабинете — наши чековые книжки, банковские отчеты, оплаченные счета. У себя я обнаружила только декларации о доходах, которые мы вместе заполняли в апреле, и добавила их в толстый желто-коричневый конверт с надписью «строго конфиденциально».

Вернувшись к работе, я достала из кейса бумаги, привезенные из поездки. Я хотела освежить в памяти информацию о нашем потенциальном партнере в Атланте, просмотреть записи, сделанные мной во время нашей встречи, проверить ее рекомендации и оценить кредитоспособность. Там же я нашла бумаги с данными о заброшенной бензозаправочной станции в Бакхеде, где планировала открыть магазин, и информацию от владельцев соседних магазинов. Еще мне нужно было позвонить демографу, с которым мы консультировались всегда, перед тем как открывать новый объект. Надо показать Броди исправленные данные, которые прислал наш ведущий инженер из Сент-Луиса, после того как проверил наши планы, и пересмотреть решения, которые мы приняли, и заказы, поступившие на выставке в Хай Пойнте.

Но я не могла сконцентрироваться ни на одном из этих вопросов. Мои мысли упорно возвращались к Дэнису, Джонни и Кикит.

Я собрала бумаги в стопку, отложила их в сторону, открыла почтовый ящик и разложила его содержимое на столе. Взглянув на это, я сделала вывод, что за две недели моего отсутствия телефон не прекращал звонить ни на минуту. Звонили торговые представители, большинство из которых я встретила на выставке, рекламные агенты, партнеры. Тут же лежали факсы от поставщиков ткани — о задержке доставки ткани — для нашего завода в Пенсильвании. Мне надо было просмотреть и одобрить предписания как для франчайзи, так и для двух наших собственных магазинов, а также решить, кто из наших сотрудников поедет в январе на Международную выставку подарков в Нью-Йорке.

Я пробежала глазами одну бумагу, вторую, третью, но совершенно не понимала, что читаю. Мой мозг не мог ни на чем сосредоточиться. Я решила заняться чем-нибудь другим.

Я пошла в мастерскую и переоделась в серые джинсы и свитер. Джинсы уже сильно вытерлись на коленях, но оставались мягкими, как замша, и очень удобными. Мне захотелось вновь вдохнуть заплесневелый, пыльный, сухой запах дерева, который заполнял мастерскую. Меня тянуло действовать, видеть изменения и ощущать, что мне все подвластно.

Сейчас в мастерской стояли две вещи: кресло-качалка и стол, составлявшие пару. И то и другое нуждалось в починке и покраске. Сначала я сверху донизу обследовала каждый предмет в поисках сломанных прутьев, которые собиралась заменить.

Я начала работать над креслом, воображая, как оно стоит в маленькой комнатке начала века рядом с окном, на котором легкий летний ветерок нежно колышет занавески. В кресле сидит мать с ребенком или старушка с вязаньем. А на столике рядом лежит любимая книга в кожаном переплете, стоят миниатюрные портреты с серьезными лицами или толстый стакан с освежающим мятным чаем. Я слышу смех, доносящийся из глубины дома, отдаленный отголосок счастья в гармоничном созвучии с мягким скрипом половиц под качающимся креслом.

Образ поблек.

Итак, Кармен просила меня собрать компрометирующую информацию на Дэниса. Без проблем. Однажды Джонни получил «хорошо» за доклад, и Дэнис прочитал его от начала до конца, чтобы выяснить, почему сыну не поставили «отлично». А в другой раз Джонни не успел забросить мяч в корзину в последние секунды игры, и Дэнис долго и нудно рассуждал о том, как близка к победе была команда. Едва уловимая критика, но очень обидная. Он передразнивал Кикит, когда та шепелявила в детстве, до тех пор, пока девочка не заставила себя говорить нормально.

Но сможет ли судья посчитать его плохим отцом, основываясь только на этих фактах? Психолог бы мог. Но судья, который считает идеальным то время, когда всем верховодил мужчина? Вряд ли.

Медленно и аккуратно чинила я поломанное кресло. Я вырезала искореженные прутья очень осторожно, вплетала в поврежденные места новые, тщательно подрезая их со всех сторон, чтобы они не отличались от остальных. Как я научилась этому? Я читала книгу за книгой, ездила к мастерам и смотрела, как они работают. При реставрации плетеной мебели существовала определенная последовательность действий, определенная модель, которой надо было следовать. Кроме использования синтетических материалов, с тех пор ничего не изменилось.

Сначала производилась очистка. Потом удалялись поломанные прутья, вымачивались новые, они тщательно обрабатывались и вплетались строго определенным образом, чтобы не нарушать общего дизайна. Если прутья продолжали выделяться, надо было повторить процесс. Затем вещь высушивали, шкурили и красили.

Я была очень организованным человеком, и мне нравилось, что жизнь состояла из определенных правил.

И я никогда не нарушала их. Я оставалась внимательной женой и матерью, и «Викер Вайз» всегда была для меня на втором месте после моей семьи. Я всего лишь устанавливала свои собственные границы, за которые никогда бы не переступила.

Да, порой я опаздывала, часто бывала рассеянной. Но все работающие женщины таковы. И мужчины тоже. Мои дети не страдали от этого. Они знали, что я очень их люблю. Где же все-таки я допустила ошибку?

Кармен смогла дозвониться до Артура Хейбера только поздно вечером, и та информация, которую она от него получила, не радовала.

— Они не сдадутся. Дэнис не собирается отказываться от заявления, что вы плохая мать. Он хочет продлить действие временного решения суда до тех пор, пока вас не разведут. Нам нужно дать ему достойный отпор. Он будет настаивать на тех обвинениях, которые уже выдвинуты против вас, и возможно, предоставит новые, если, конечно, найдет. Вы можете их предугадать?

Я встряхнула исцарапанными во время работы руками. Но не почувствовала боли. Я ощутила только дикий холод — у меня нарушилось кровообращение. Я просто окоченела.

Могу ли я предугадать новые обвинения, которые придут в голову Дэнису?

— Господи Боже мой, понятия не имею! Те обвинения, которые он уже выдвинул, совершенно бредовые. Я полагаю, он без проблем сможет придумать еще много подобного.

— Ну хорошо, если у вас появится хоть какая-нибудь идея по этому поводу, подумайте. Если вы подготовитесь заранее, будет гораздо лучше. Нам просто необходимо дать исчерпывающие объяснения по каждому пункту. Вы готовы уже предъявить встречные обвинения?

— Звучит так, как будто мы объявили войну.

— К сожалению, дела ведутся именно так. Мы должны либо строго следовать правилам игры, либо проиграть. Итак, в чем вы можете обвинить Дэниса?

Я вздохнула, покоряясь судьбе.

— Практически все мои примеры свидетельствуют скорее о его бесчувственности, нежели о полном пренебрежении семьей.

— Вы говорили, он редко появлялся дома. Как много он работал и сколько времени тратил на развлечения?

— Он работал по пятнадцать, ну, в крайнем случае двадцать часов в неделю. Не больше.

— Вы сможете доказать это?

Я имела доступ к его календарю через свой компьютер. И оттуда узнавала, назначены ли им какие-нибудь встречи, и если да, то с кем. Я могла определить, встречался ли он по делу или ради удовольствия, могла подсчитать количество ланчей в Рицце и ужинов в Фэнвей-парке. Можно позвонить в гольф-клуб и узнать, сколько раз он приезжал туда в прошлом месяце.

Я не могла поверить, что дело приняло такой оборот.

— Вы можете сделать это, Клер?

— Да.

— Тогда сделайте. У нас нет выбора. У него есть улики против вас. Мы должны их достойно отразить. И, Клер… Будьте осторожны с Броди.

Я взглянула на дверь. Броди недавно вернулся со встречи и сидел в нашем кабинете. Так как Анжела и Вики ушли обедать, он сам позвал меня к телефону, когда позвонила Кармен.

Если бы мне предоставили выбор, я попросила бы его остаться и присутствовать при нашем с Кармен разговоре. Да он бы и сам остался, будь Броди женщиной. И в этом случае никто не увидел бы ничего предосудительного в том, что мы устроили фирму в его доме, что он возил меня в Бостон на встречу с адвокатом, что находился рядом со мной весь уик-энд, чтобы успокоить и поддержать меня. Хорошие подруги именно так и поступают. Но Броди был мужчиной. И Дэнис нашел в этом настоящее преступление. Он наказывал меня за то, чего я никогда не совершала.

ѕ Что значит «осторожной»? — спросила я, разозлившись. — Я уже сняла номер в Ройал Сонеста. Я уже зарегистрировалась там, переоделась, оставила неубранной постель на тот случай, если Дэнис наймет горничную шпионить за мной. И сейчас я в своем офисе, который, так уж получилось, является и офисом Броди тоже. Я же не могу сослать его в Сибирь на уик-энд.

— Возможно, вам удастся отправить его куда-нибудь еще, ну, например, в Нью-Йорк или Вашингтон. Броди недавно звонил мне. Он злится на Дэниса и чувствует, что его тоже предали. Он собирается звонить ему. Он рвется в бой. Не позволяйте Броди этого делать, Клер. Он все испортит. Если Броди совершит что-нибудь подобное, завтра же вечером все газеты раздуют из этого гигантское сенсационное событие, опубликовав его фото в качестве очередного горячего мачо. Понимаете, о чем я говорю?

Благодаря стеклянным стенам, офисное пространство выглядело таким же открытым, как и моя мастерская. Вся мебель в приемной и в кабинете Вики была плетеной, начиная с компьютерных столов, заканчивая торшерами и шкафчиками для инструментов. Наш с Броди большой кабинет мы обставили еще более смело и богато — плетеные аксессуары на ротанговых столах со стеклянным верхом и ротанговых кофейных столиках, ротанговые стулья с толстыми подушками на них. Мы бесстыдно выставляли свою продукцию, а почему бы и нет? Множество фотографий нашей мебели рассылалось по журналам, представляющим успешные фирмы, возглавляемые женщинами, и такая реклама была бесценной.

А что самое важное, я любила нашу продукцию.

Броди сидел за своим столом, но я сомневалась, что он работал. Он практически полулежал в кресле, скрестив ноги и подпирая руками подбородок.

Когда я вошла, он только поднял на меня глаза из-под очков, но не пошевелился. Броди выглядел глубоко несчастным.

— Не волнуйся, — проворчал он. — Я не наделаю глупостей. Просто я взбесился из-за этого парня, — он ударил кулаком по ноге. — Ради Бога, ну почему Дэнис ничего мне не сказал? Все, что от него требовалось, это просто открыть рот, если он считал, что я слишком много вьюсь вокруг тебя или делаю что-то такое, чего делать не должен. Я бы исправился. Черт, да я бы вообще ушел в сторону, если бы знал, что его мучают кошмары из-за моей персоны. — Броди бросил очки на стол и потер переносицу. — Но он и виду никогда не подавал. Даже не намекнул ни разу. И вел себя вполне дружелюбно в то утро, когда я отвозил вас с детьми в аэропорт. Может, он разозлился, что я ни разу не заехал к нему во время отсутствия детей? Или решил, что я не счел нужным приезжать, потому что не было тебя? Но в этом случае он прав. Я предпочитаю общаться с тобой, а не с ним. Я пытался дозвониться до него, хотел пригласить его с детьми на обед, на рыбный суп, но так и не смог. Постоянно натыкался на автоответчик. Оставлять сообщения не имело никакого смысла. Дети бы извели его своим нытьем.

Я улыбнулась. Броди был прав.

— Они обожают твой рыбный суп.

— Да, но он терпеть не может, когда дети канючат. Думаю, если он гулял с ними, то держал ситуацию под контролем. — Броди закинул руки за голову и продолжал: — Мы с Дэнисом много лет знаем друг друга, вместе переживали взлеты и падения. Плохо, что он не мог спросить меня, что происходит. А еще хуже, что он даже и не захотел этого делать. Неужели он и правда мог подумать, что я положил глаз на его жену? Не потому, что я не люблю тебя, не потому, что само предположение, что в тебя можно влюбиться, звучит смешно или нелепо, а просто потому, что ты его жена. Я бы никогда не сделал ничего, что поставило под угрозу ваш брак. Что он вообще заметил между нами?

— Близость. Теплоту.

— Но ведь ты же не только мне одному, но и ему дарила достаточно теплоты и внимания.

Возможно. А может, и нет. С Броди я чувствовала себя свободно и легко. Потому что он и сам был таким. А Дэнис нет. И наши отношения с Дэнисом изобиловали различными обязательствами и ожиданием их выполнения.

— Мы были женаты. А в браке сложно избежать конфликтов.

— Да еще и я их вам подкидывал. Боже, Клер! Мне так жаль. Я никогда намеренно не делал этого.

— О Броди! Ты ни в чем не виноват. Все дело во мне, — я прислонилась к двери и сложила руки на груди. Я не слушала его. Броди пытался что-то объяснить мне, но я не слышала. Дэнис уже не раз затевал разговор о том, чтобы уйти из дома, а я думала, он просто хочет расстроить меня. Он знал, на какие кнопочки нажать, чтобы получить повышенное внимание к себе. Но вдруг он и правда подразумевал именно то, о чем говорил. Сейчас я понимаю, что, скорее всего, так и обстояли дела. Я должна была воспринимать его более серьезно, — я опустила руки. — Уж скорее бы понедельник. Скорее бы.

Видимо, в тоне моего голоса прозвучала какая-то едва ощутимая неуверенность, которую мог уловить только хорошо знавший меня человек. Такой, как Броди, потому что он внезапно вскочил на ноги, подошел ко мне и заключил в объятия. Я не сказала ему, что Кармен не одобрила бы подобного порыва. Какая разница, одобрила бы или нет.

— Меня постоянно что-то гложет, — прошептала я ему в плечо. — Я вдруг начинаю представлять, что мы проиграем дело, Дэнис получает все, что хотел, а мне позволяют встречаться с детьми только на уик-эндах или случится что-нибудь еще, такое же ужасное.

— Ничего подобного не произойдет, — ответил Броди. — Судья же не полный дурак.

— Он ненавидит женщин, которые смогли успешно построить свою карьеру.

— Это его проблема.

— И моя тоже — он разбирает мое дело.

— Тогда мы подадим на апелляцию. — Броди отстранился от меня и посмотрел мне в глаза. — Обвинения Дэниса фальшивые, каждое из них. Если он хочет развода, дай его. Но он сумасшедший. И он не сможет выиграть дело, Клер. Как бы ни старался.

В субботу утром я встретилась с Кармен. Главным образом нас заботил не развод, а непосредственное дело о восстановлении моих материнских прав. Сегодня она задавала мне множество вопросов о моей повседневной жизни, уточняла, во сколько я встаю по утрам, кто готовит детям завтрак, во сколько я ухожу на работу, кто стирает, покупает одежду, вызывает доктора. Факт за фактом она собирала подтверждения того обстоятельства, что я обязательная и внимательная мать.

Но в этом заключалась только малая часть всего дела.

— Судья захочет узнать о вашем психологическом состоянии, — сказала Кармен. — Он захочет знать, как вы переносите болезнь матери, как часто собираетесь летать в Кливленд, чтобы проведать ее, расстроены ли вы настолько, что это негативно отражается на детях.

— Ну конечно, я расстроена. Моя мать смертельно больна. Я не считаю себя лучшей на свете дочерью. Я всегда жила вдали от Конни. Все заботы по уходу за ней легли на мою сестру, но они с мамой не очень хорошо ладят. Время уходит. Я должна быть с ней рядом хотя бы сейчас. И недовольство Дэниса по этому поводу характеризует его не с лучшей стороны, вам так не кажется?

— Не имеет никакого значения, что кажется мне. Важно только то, что подумает судья.

— Но если он не последний ублюдок, он поймет, — произнесла я. И не важно, что он некрасиво поступил со мной или что его жена некрасиво поступила с ним. Есть же у него мать. Неужели любовь к ней ему неведома? И потом, не летаю же я туда каждые два дня. Я останавливаюсь в Кливленде до или после какой-нибудь деловой поездки. А что касается детей, они замечательно пообщались с бабушкой. Они понимают, как много они для нее значат. И, знаете, это настоящий жизненный урок для Кикит и Джонни. Нельзя убежать от болезни. Когда люди слабы и несчастны, они больше всего нуждаются в поддержке. Дэнис единственный, кто в этой ситуации подавал детям дурной пример.

Кармен предостерегающе подняла руку.

— Сейчас речь идет не о Дэнисе, а о вас.

Я выпрямилась.

— Состояние моей матери разрывает мне сердце, но я не одержима в своем горе. Когда я занимаюсь детьми, то целиком посвящаю себя им. То же самое и с работой. Я прекрасно выполняю свои обязанности. Возможно, я что-то пропустила дома, проведя время в Кливленде, возможно, моя жизнь слишком насыщенная и беспокойная, но я постоянно в курсе всех дел.

— Когда вы снова отправителсь к матери?

— Это зависит от ее самочувствия и моего рабочего графика.

— Тут нужен подробный ответ, — настаивала Кармен. — Дэнис утверждает, что из вас двоих он более надежен для детей. Мы же утверждаем обратное. Судья захочет узнать, какие поездки вы запланировали, как долго собираетесь отсутствовать и кто будет следить за детьми в ваше отсутствие.

— Дэнис. Как всегда. С этим никогда не возникало никаких проблем.

— Судья захочет услышать от вас, что на какое-то время вы останетесь дома.

Я тоже этого хотела. Но обещать не могла:

— Моя мать умирает.

— Да, — произнесла Кармен.

— Вы когда-нибудь переживали подобное?

— Нет. Моя мать бросила нас.

Это заставило меня замолчать, но ненадолго.

— А вы видели ее с тех пор?

— Ни разу.

— Вы успели сказать ей «прощай»?

— Мы не знали, что мать уходит от нас, пока однажды она не заявилась к обеду.

— Так же произошло и с моим отцом. Он был молод и здоров, а через мгновение умер от сердечного приступа. И мы не успели даже попрощаться с ним. А вот своей матери я могу сказать «прощай». И может ли что-нибудь помешать мне сделать это?

Я одержала маленькую победу. Кармен выглядела растерянной.

— Ничто не может. Вы должны с ней проститься, — она вздохнула. — Только вам надо сделать это осторожно.

— Я планировала навещать ее каждые две недели. Но это сообщение не понравится судье. — Я уже не спрашивала, а утверждала, потому что я великолепно знала ответ.

— Понравится, если вы будете брать детей с собой, улетать с ними, прилетать. И никогда больше не позволите им летать одним.

Я повела себя беспечно, позволив им это? Но ведь шли девяностые годы.

— Но все так поступают.

— Только не матери, которые пытаются убедить судью, что для них дети на первом месте, — возразила Кармен. Послушайте, Клер! Я не утверждаю, что судья прав, я просто пытаюсь растолковать вам ход его мыслей. Каждый ваш поступок он воспринимает по-своему. В ближайшее время вы должны свести к минимуму все разъезды. Естественно, если вашей матери станет хуже, вам придется ехать. Но судья поинтересуется и деловыми поездками. Дэнис уже предупредил его, что вы много путешествуете.

— Ха-ха. Даже подсчитал. Если верить ему, то тридцать четыре дня из каждых девяноста я провожу вне дома.

Кармен усмехнулась и что-то пометила в своем блокноте. Затем разложила на столе календарь.

— Какие деловые поездки вы запланировали?

— Ничего срочного. Броди и один сможет проконтролировать работу наших магазинов на Восточном побережье через неделю. А мне хотелось бы побывать во всех наших бутиках в крупных универмагах до Дня Благодарения.

— Это слишком скоро.

— Ну тогда сразу после Дня Благодарения?

Она отметила на календаре какие-то дни в ноябре, затем открыла страничку с декабрем, что-то подчеркнула и там, а потом снова вернулась к ноябрю.

— Это может подождать?

— Вообще-то нет. Львиная доля работы в наших бутиках приходится как раз на Рождество. Устраиваются различные вечеринки и благотворительные акции. И я привыкла проверять, как проходит их организация.

— А Броди не может сделать это за вас?

— Ну, на самом деле это не его дело. Он больше разбирается в цифрах. А я в творческой части вопроса.

— И все равно на сей раз вам придется отправить его. Очень важно, чтобы вы остались дома.

Она что-то явно не договаривала.

— Я понимаю. Но если суд состоится в понедельник и иск будет отклонен, то дело закроют, правда? Сразу же. По крайней мере, хоть ту его часть, которая касается права опеки?

Выражение лица Кармен не вселило в меня оптимизма.

— Только в том случае, если Дэнис уступит, в чем я очень сомневаюсь. Он не отдаст вам детей. Думаю, до тех пор, пока вас не разведут. Он может согласиться поделить опеку, да и то, если судья решит закрыть дело до принятия окончательного решения.

— Дело? — новый удар, которого я не ожидала. И опять внутри все сжалось. — Какое дело?

— Касательно вас. Дэниса. Детей. Суд назначает специального куратора, занимающегося вопросами судопроизводства, или человека из социальных служб или служб охраны психического здоровья, а возможно, даже незаинтересованное юридическое лицо, которое опрашивает вас и дает рекомендации суду.

— И сколько времени это занимает?

— Судья дает на это тридцать дней. Оформление развода порой проходит дольше. Если вы с Дэнисом не сможете обоюдно договориться, если вы не согласитесь мирно поделить имущество и решите судиться, на все это может уйти месяцев шесть, а то и целый год.

— Целый год неопределенности? — в ужасе простонала я. — Я не переживу этого, не переживу, если со мной не будет детей. Верните мне моих детей, Кармен. Я не смогу без них.

Я верила, что судья изменит свое решение. Я понимала, что Дэнис и его адвокат совершили какую-то махинацию, воспользовавшись моим отъездом и неспособностью защитить себя, но в понедельник я уже лично смогу отстаивать свои интересы. Судья должен наконец узнать правду. И только это сейчас имело смысл.

Глава шестая

Я не любила смотреть телевизор. После работы, занятий с детьми и уборки в доме я чувствовала себя настолько измученной, что с трудом добиралась до постели, где минут десять переключала каналы, а потом мгновенно засыпала. Однако же я прекрасно знала, что смотрит Дэнис, и часто, принося ему кофе в кабинет, краем глаза успевала просмотреть несколько эпизодов из сериала «Законы Лос-Анджелеса» или «Закон и порядок», или «Убийство первой степени» В прошлом я пересмотрела огромное количество сериалов, благо мы с Дэнисом обожали их. Я прекрасно помнила «Вердикт» и конечно же «Анатомию убийства» и приходила в такой восторг от «Убить пересмешника», что брала его в прокате чуть ли не каждую субботу, когда к нам приезжали друзья. А потом на всю страну прогремело «Дело Симпсона». И только жизнь на другой планете помешала бы мне видеть отрывки из него по Си-эн-эн или на экранах в аэропортах, в приемной дантиста или в «Елоубе».

И в этот понедельник я предполагала увидеть такой же строго организованный судебный процесс, который не раз наблюдала по телевизору. Мое воображение рисовало мне просторный зал суда, благообразного судью, восседающего за своей кафедрой, а чуть ниже — степенных адвокатов и их клиентов. За ними должны располагаться скамьи с почтительной публикой, а около дверей стоять судебные приставы, внимательно следящие за порядком.

В реальности же все оказалось совершенно иным. В зале суда царил ужасный беспорядок. О да, судья, конечно, восседал за кафедрой, но это был плюгавенький мужчина, который то и дело вскакивал со своего места, перебегал от одного края стола к другому, хватал то книгу, то папку, постоянно при этом цепляясь за все своей черной мантией. Складывалось впечатление, что он все время старался обратить на себя внимание окружающих. Однако, кроме клерков, в зале находилось всего три человека, стоящие по правую сторону от судьи. На скамейках, которые длинными рядами заполняли комнату, разместились малочисленные группы по два, три, четыре человека, они шептались, что-то бормотали, шелестели бумагами. Два судебных пристава в форме стояли в стороне от зала суда и настолько увлеклись разговором друг с другом, что не замечали ничего вокруг. И все это многоголосие и суету покрывали ровный гул и шипение, издаваемые постоянно работающими батареями.

Я не видела Дэниса. Я начала искать его глазами, еще когда парковала машину, украдкой бросая взгляды по сторонам и очень нервничая, потому что совершенно не могла предсказать собственную реакцию на мужа. Но не нашла его ни на ступеньках здания суда, ни в вестибюле, ни в зале.

Кармен бегло оглядела зал в поисках уединенного местечка и, указав на скамью, предназначенную для присяжных, мягко подтолкнула меня. Я думала, что нам не позволят там сидеть, но скамья оказалась пустой и стояла достаточно далеко от судьи. Это давало нам возможность спокойно поговорить.

Мы уселись, и Кармен достала из кожаной папки пачку бумаг и протянула мне.

— Просмотрите. Это письменное подтверждение всего того, что мы обсуждали в субботу. Шаг за шагом мы опровергли обвинения Дэниса и по пунктам выдвинули свои аргументы: в вашей семье именно на вас лежали основные обязанности по уходу за детьми и вы являетесь более ответственной и надежной стороной в браке.

Я быстро пробежалась глазами по многочисленным пунктам, изложенным просто, четко и правдиво, взяла у Кармен ручку и поставила свою подпись в специально обозначенном месте.

Кармен убрала бумаги и ручку, подсела ко мне поближе и, понизив голос, проговорила:

— Как только тут появятся Артур и Дэнис, мы передадим эти сведения Мисси, вон той блондинке. Она исполнительный секретарь суда и кузина судьи, но достаточно приятная особа.

Я тоже понизила голос почти до шепота. Мне не хотелось привлекать внимания, не хотелось, чтобы кто-нибудь заметил, что я тут нахожусь.

— А кто все эти люди?

— Адвокаты и клиенты. Судья разбирает от трех до семи-восьми дел в час. Время от времени появляются работники социальных служб, а также свидетели, если судья собирается выслушивать свидетельские показания. Репортеры набегают только в том случае, когда проходит слушание какого-то особо пикантного дела.

Кармен медленно и спокойно оглядывала зал, чувствуя себя тут совершенно непринужденно, в то время как я только и мечтала о том, чтобы оказаться в данный момент в каком-нибудь ином месте. Я попыталась расслабиться.

— Не видно ни одного репортера, — заметила Кармен. — Вон тот парень, видите, там, в конце зала, просто зритель. Но оттуда он мало что сможет услышать. К тому же он полностью погружен в свои бумаги.

Наше внимание привлек громкий голос, раздавшийся по другую сторону от скамьи. Через минуту я шепотом спросила:

— Что было?

— Он рассказывает о своем деле, — объяснила Кармен. — И не знает, как правильно выступать, — это, кстати, большая проблема, если человек сам отстаивает свои интересы. И судья инструктирует его. А адвокат жены, там, слева, внимательно прислушивается к объяснениям судьи и заявляет, что это злоупотребление служебным положением — инструктировать одну из сторон, — и это может повлиять на исход дела.

Я больше не нуждалась в комментариях Кармен. Мне все стало понятным по нетерпеливому жесту судьи. Быстрым и угрожающим жестом он дал понять: разговор окончен, и этим унизил женщину и ее адвоката. Все поведение судьи вполне соответствовало тому описанию, которое дала Кармен. Мне очень хотелось верить, что судей отличают мудрость и врожденное чувство справедливости. Хотелось верить, что как только судья познакомится со мной лично, посмотрит на ситуацию моими глазами и поймет, насколько я ответственная и внимательная мать, он сразу же отменит ранее принятое им решение.

Но его нетерпеливый жест, направленный на эту женщину, которая выглядела вполне скромно, несколько озадачил меня. Мне казалось, если судья давал мужу юридические советы, он действительно злоупотреблял своим служебным положением. И, вспомнив замечания Кармен о Сильви, вспомнив все то, что мне говорили об этом маленьком человечке с комплексами Наполеона, об этом женоненавистнике с комплексами Ореста, я гадала, что мне ожидать.

— И что, каждой женщине, которой посчастливилось предстать именно перед ним, выносится обвинительный приговор? — спросила я.

Кармен бросила взгляд в сторону судьи. Прошла минута, прежде чем она ответила:

— Не каждой. Сильви осторожничает. На него уже поступали жалобы, и в газетах о нем публиковались несколько статей. Так что теперь он осмотрителен. Когда предоставляются неоспоримые аргументы, его решения вполне справедливы. Он не осмеливается плыть против течения. Проблемы начинаются в том случае, когда ответчик чувствует себя неуверенно.

Я считала свои аргументы неоспоримыми и вполне логичными и гадала, каким образом судья сумеет не заметить этого. Тут дверь открылась, и вошел Дэнис. Я почувствовала, как мое сердце гулко забилось. В реальности все оказалось гораздо сложнее, чем я себе представляла. Ведь я по-прежнему видела в Дэнисе своего мужа, а не врага.

Рядом с ним шел мужчина, ничем не примечательный, за исключением его манеры держать себя. Он вышагивал медленно, гордо подняв голову и распрямив плечи, как будто он полноправно властвовал над временем и пространством.

— Это Артур Хейбер? — спросила я.

— Да, Артур Хейбер, — ответила Кармен. — Ничего экстравагантного, броского, поверхностного, только потрясающее адвокатское мастерство. Он занимается бракоразводными процессами около тридцати лет. Неужели вы не слышали о нем? Это его любимая манера поведения. Своей сдержанностью он удивляет присяжных, не говоря уже о довольных судьях, которые терпеть не могут находиться в тени. — Она сжала губы и причмокнула. — Он знал, что делал, когда выбрал Сильви.

Наши с Кармен глаза встретились.

— Выбрал Сильви? А он мог это сделать?

— Трое судей занимаются семейными и наследственными делами. Когда делу дается ход, ему присваивают определенный номер в реестре. Последняя цифра этого номера означает, какой судья будет вести дело.

— Тогда основную роль играет случай.

— Теоретически. Но адвокат вполне может устроить так, чтобы выбор пал на конкретного судью. Адвокаты нанимают клерков, которые занимаются занесением дел в реестр, и те ставят их в известность, когда очередь в списке доходит до определенного судьи.

— Но это же несправедливо! — возмутилась я. И когда я увидела, как губы Кармен тронула разочарованная усмешка, меня накрыла волна дикого, безумного страха. — А мы можем поменять судью?

— Пыталась. Вы мне верите? Я присутствовала здесь на другом слушании в прошлую пятницу и просила продолжить наше дело завтра утром. Завтра дела будет вести судья Де Сантис. Не лучше Сильви, но все же поприличнее. Но поскольку мы с вами сейчас сидим здесь, вполне очевидно, что мне отказали. И дело не в том, что эти судьи испытывают симпатию друг к другу, просто они не хотят вставать друг у друга поперек дороги. Сильви открыл предварительное слушание. Наше дело сразу после него. Я сейчас подойду.

Я перевела взгляд на Дэниса. Муж, казалось, ждал этого, потому что смотрел мне прямо в глаза, словно посылая какие-то внутренние импульсы. Он сумел выдержать мой взгляд в течение целой долгой минуты, а затем спокойно отвернулся. Если мой вид и взволновал его, он этого не показал. У меня же внутри все перевернулось. И я снова почувствовала боль, страх, злобу, шок и недоверие — то, что так старательно пыталась вытеснить из сознания все эти дни ради того, чтобы выжить.

Меня начало трясти.

Кармен снова возникла рядом со мной.

— Сделайте глубокий вдох. Все будет хорошо.

— Дело Рафаэль! — объявил клерк.

Меня все еще трясло. Я и раньше попадала в непростые ситуации — встречалась с важными людьми, где надо было произвести приятное впечатление, вступала в совершенно незнакомую мне сферу бизнеса, работала с огромными суммами денег — и всегда прекрасно владела собой. Правда, мне никогда не приходилось оказываться в ситуации, когда моя судьба так сильно зависела от других.

Успокаивая себя, я последовала за Кармен на место по правую сторону от судьи — оно освободилось минуту назад. Вчетвером мы предстали перед Сильвии — Дэнис, Артур, Кармен и я, именно в таком порядке. На Дэниса я больше не смотрела, не доверяя своим эмоциям. Я не сводила глаз с судьи. Он стоял за старинной деревянной кафедрой и, плотно сжав рот, читал бумаги, которые передали ему наши адвокаты через клерка. Каждые пару минут он бросал на меня взгляд поверх очков. Я ждала, что он и на Дэниса посмотрит подобным образом, но этого не случилось. Стало ясно: только я одна предстану сегодня перед судом, только во мне причина всех бед, только я подвергала опасности своих детей.

Я спокойно стояла, невольно испытывала гордость от того, что мне удалось взять себя в руки. И вдруг задумалась. Если я буду стоять спокойно и невозмутимо, как столб, судья может подумать, что я бессердечная сучка. А если я начну трястись от страха, то меня посчитают эмоционально неуравновешенной особой. Таким образом, он осудит меня, как бы я себя ни вела.

Что же делать?

Я сохраняла спокойствие. Оно помогло мне в тот роковой момент, когда мой отец скоропостижно скончался, хотя тогда мне исполнилось всего восемь лет. Мать в том время просто обезумела. Спокойствие помогло мне, когда пришлось отдать деньги, скопленные на колледж, на ремонт соседской машины, которую разбила Рона. И еще, когда спустя год после нашего замужества, прошлые грехи моего мужа всплыли на поверхность.

Я упоминала уже о его прошлых грехах? Нет. Они давно уже ушли в прошлое и не имели никакого отношения к настоящему.

Судья начал раскачиваться из стороны в сторону. Он листал страницу за страницей, одно показание за другим. Наконец, он сложил бумаги в одну стопку и, продолжая раскачиваться, посмотрел на Кармен. Она поняла намек.

С интонацией, предполагавшей, что в этом зале только они с судьей обладают здравым смыслом, Кармен произнесла:

— Ваша честь, как вы уже успели прочитать, моя подзащитная была ошеломлена судебным решением, которое вступило в силу против нее в прошлый четверг. Миссис Рафаэль вела жизнь, которая могла бы послужить примером для многих. Эта женщина сильна как морально, таки физически. Ее хорошо знают в том местечке, где она проживает, и уважают учителя ее детей, пастор, доктор и друзья. Как примерная мать, миссис Рафаэль вырастила двух чудесных счастливых и уравновешенных детей, детей, которые уверены в ее любви и которые безумно по ней скучают. Ее муж, напротив, старательно избегал выполнения отцовских обязанностей. Как отец никогда не проявлял большого интереса к детям, но при этом и жену свою плохой матерью не называл. Миссис Рафаэль даже и не подозревала, что ее муж серьезно хотел развода — он был в этом плане очень неразговорчивым человеком. У нее за спиной, пока она навещала умирающую мать в Кливленде, мистер Рафаэль явился в этот суд с явными намерениями доказать, что его жена пребывает в состоянии глубокого личного кризиса. Но о личном кризисе не может быть и речи. В качестве доказательств ее вины он привел случайные стечения обстоятельств, ошибочные предположения, а порой и явную ложь. В его обвинениях слишком много неясностей, слишком много примеров, в отношении которых можно выдвинуть следующий аргумент: мистер Рафаэль намеренно манипулировал ситуацией, чтобы выставить свою жену в неприглядном свете, если уж говорить совсем откровенно, чтобы подставить ее.

— Возражаю, ваша честь, — произнес Артур Хейбер тихим, но выразительным голосом. — Нет никаких доказательств подобных манипуляций.

— Как и доказательств их отсутствия, — перебила Кармен. — Но действия мистера Рафаэля в этом вопросе настолько подозрительны, что мы очень хотели бы знать, какие мотивы им двигали. Он потерпел полный крах в бизнесе. Не стремился большую часть времени проводить с детьми. Мы догадываемся, что он затеял все это ради денег. Но моя подзащитная готова проявить щедрость. Миссис Рафаэль могла бы сообщить все и сама, если бы мистер Рафаэль отважился заговорить с ней на эту тему, и суд сэкономил бы время. Мы были бы счастливы мирно урегулировать этот вопрос. Мы готовы обсудить любые пожелания мистера Рафаэля, но только после того, как данная ситуация разрешится в нашу пользу. Миссис Рафаэль любит своих детей, и они ее любят. Ей необходимо находиться с ними. Мы просим отменить решение и позволить моей подзащитной вернуться в дом к детям.

Судья взял бумагу, которую протягивала ему Мисси. Он на время перестал раскачиваться, подписывая ее, потом вернул обратно и сказал:

— Но их отец утверждает, что дети прекрасно себя чувствуют и без матери.

«Дети даже не знают, что у них теперь нет матери, — в истерике подумала я. — Они думают, что у меня обычная деловая поездка в Санта-Фе, и ждут меня домой сегодня вечером».

На это замечание Кармен отреагировала довольно быстро.

— Дети привыкли, что их мать часто находится в отъезде. Но, как вы уже успели заметить из показаний моей подзащитной, они уверены, что после своего возвращения она решит все вопросы, которые не способен решить их отец во время отсутствия матери. Мистер Рафаэль не готовит, не покупает им одежду, не проверяет домашнее задание, не посещает родительские собрания, не выбирает подарки для их друзей. Дети еще слишком малы. К тому же у дочери миссис Рафаэль серьезное заболевание, поэтому девочка должна находиться под удвоенной заботой матери.

— Последнее весьма сомнительно, если принять во внимание это, — и Сильви указал на бумагу.

— В данном случае проблема заключалась в лекарстве, ваша честь. Мистер Рафаэль запаниковал и забыл, где оно лежит, хотя миссис Рафаэль сто раз напоминала ему об этом. И тут он выставил себя в очень некрасивом свете, обвинив во всем жену. Любой человек хотя бы из соображений здравого смысла положил бы лекарства в холодильник.

Сильви уставился на Кармен через очки.

— Мне никогда бы не пришла в голову мысль положить лекарства в холодильник. Значит, я лишен здравого смысла?

— Нет. Я сейчас говорила о том, что человеку, который постоянно сталкивается с этой проблемой, здравый смысл подскажет: лекарства лежат в холодильнике. А мистер Рафаэль не раз наблюдал приступы дочери. Ему, должно быть, прекрасно известно, где искать лекарство. Тот факт, что мистер Рафаэль не знал об этом, свидетельствует, что ему чего-то не хватает, чтобы стать по-настоящему хорошим отцом. Моя же подзащитная, напротив, прекрасная мать.

— Правда? Она деловая женщина. Ее мать больна, она умирает на другом конце страны, и еще бизнес, из-за которого она постоянно отсутствует дома. Мне кажется, миссис Рафаэль даже обрадуется, если кто-нибудь другой будет присматривать за ее детьми какое-то время.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но Кармен жестом заставила меня замолчать.

— Вовсе нет, ваша честь. Дети всегда стояли у миссис Рафаэль на первом месте. И, несмотря на то, что она была весьма занята, что ее бизнес очень вырос за последнее время, она всегда проводила с детьми гораздо больше времени, чем ее муж.

Сильви хлопнул ладонью по бумагам:

— Хорошо, допустим, вы утверждаете это. Но тут встает вопрос о превосходстве качества над количеством. Возможно, она и проводила с детьми больше времени, — хоть это и звучит не очень правдоподобно, если вспомнить последние несколько недель, что я вполне могу понять, — но вопрос о качестве очень сомнителен. Миссис Рафаэль совершенно обезумела. Она подвергала своих детей опасности не единожды.

— Неправда! — пылко возразила я. Я не могла больше сдерживаться, не могла спокойно слушать человека, который порочил меня, не зная при этом обо мне ровным счетом ничего.

Несмотря на то что мой протест прозвучал очень тихо, судья бросил на меня негодующий взгляд.

— Миссис Рафаэль, это слушание. Все ваши слова совершенно ничего не значат, пока вы не начнете давать показания под присягой. А сейчас ваш адвокат говорит за вас. Вы поняли меня?

Мое сердце билось так громко, что на секунду мне показалось, что судья отругает меня еще и за это. Я была вынуждена молча кивнуть.

— Хорошо. — Сильви взял мои письменные показания.

— Ваша честь? — вмешалась Кармен.

Вздохнув, он с усталым и несколько снисходительным видом отложил бумаги:

ѕ Да?

— Миссис Рафаэль никогда намеренно не подвергала детей опасности. Она готова поклясться в этом под присягой. Мы также можем предоставить свидетеля, который подтвердит, что она прилежная мать.

Судья бросил взгляд на часы, которые лежали перед ним.

— Нет времени.

Нет времени… Нет времени?! Решалась моя судьба, судьба моих детей, а у него нет времени?

Сильви потянулся, взял чистый лист бумаги и начал говорить, одновременно записывая свои слова:

— Поскольку обе стороны так и не смогли договориться о том, кто примет на себя опеку над детьми, я назначаю судебного куратора, чтобы изучить данное дело. Вы можете предложить какую-нибудь кандидатуру? — Сильви пристально посмотрел на Кармен через очки.

У меня упало сердце. Мы обсуждали с Кармен подобное развитие событий, но я все же надеялась, что этого не произойдет. Изучение дела займет еще тридцать дней, а мне очень хотелось, чтобы все решилось сегодня, сейчас.

Сначала выбор Кармен пал на работника социальной сферы Нору Спеллман. Она находилась в разводе, одна воспитывала троих детей и, без сомнения, отнеслась бы ко мне справедливо. Но она олицетворяла собой все, что так ненавидел судья Сильви. Он отклонил бы ее кандидатуру, и мы потеряли бы право голоса. Поэтому, как мы и договорились в субботу, Кармен назвала другое имя.

— Энтони Тумей, адвокат в адвокатской конторе Кон и Нугент. Он сторонник традиционных взглядов, но справедлив.

Судья посмотрел на Артура Хейбера.

— Вы знаете Энтони Тумейя?

— Я знаю, — ответил Артур. Его неодобрение едва можно было уловить по твердо сжатым губам и опущенному подбородку.

— Кого предлагаете вы?

— Питера Хейля.

Кармен быстро перевела дыхание, но ничего не сказала. Я могла только догадываться, что ей не хотелось, чтобы за мое дело брался Питер Хейль. А если не хотела она, то не хотела и я. У меня не оставалось выбора.

— Я назначаю Дина Дженовица, — объявил судья и записал это имя у себя в блокноте. — Психолог. Доктор философии. Его офис находится на Кэмбриджской улице. Если он не свяжется с вами сам в течение недели, позвоните ему.

Неделя? Плюс еще тридцать дней на изучение дела?

— Ваша честь, — начала Кармен, — а что касается судебного решения, подписанного вами в прошлый четверг…

— Я оставляю детей на попечении отца.

Я онемела.

Сильви бросил на меня предостерегающий взгляд.

— У меня слишком много сомнений в вашей способности вести себя разумно, по крайней мере, в данный период вашей жизни.

— Какого рода сомнений? — спросила Кармен.

— Миссис Рафаэль не в состоянии говорить правду.

— Ее письменные показания правдивы до последней точки.

— А как тогда понимать это? — спросил судья и, вынув из стопки какую-то бумагу, видимо, письменное показание Дэниса, протянул ее Кармен. Выглядывая из-за ее локтя, я увидела фотографию — Броди и я у него на кухне, в прошлый четверг, если верить дате, проставленной в самом углу. Фотограф явно стоял рядом с домом, направляя объектив в окно, и ждал подходящего момента. Потому что на фотографии я обнимала Броди, а он меня, склонив ко мне голову.

— Она сделана в тот самый момент, когда он звонил вам, — в ужасе прошептала я Кармен. — Я тогда просто обезумела от горя. Броди успокаивал меня. Это все. — Я с недоверием посмотрела на Дэниса. Он обожал фотографировать. Все прошлые его фотографии были прекрасны. А эта нет. И не потому, что не отражала реального положения вещей. Она явно свидетельствовала о том, что Дэнис пойдет на что угодно, чтобы уничтожить меня. И именно в тот момент, когда моя мать лежала при смерти.

— Ваша честь, — твердо и четко проговорила Кармен, — коль скоро вы позволяете предоставлять в качестве доказательств такие улики, как эта фотография, я почтительно прошу позволить моей подзащитной засвидетельствовать свою невиновность. Ведь до сих пор ее лишали возможности высказаться.

— Дин Дженовиц выслушает ее.

— Пройдет еще месяц, а то и больше, прежде чем он составит отчет. Мы просим передать право опеки над детьми моей подзащитной, пока дело будет находиться на рассмотрении суда.

— Они останутся со своим отцом, — отрезал Сильвии и отправился передавать наши бумаги своей кузине.

— Тогда мы просим позволить моей подзащитной вернуться домой, — повысила голос Кармен, чтобы судья услышал ее. — Нет никаких оснований запрещать родителям жить в одном доме, пока ведется дело.

— Родители не ладят между собой, — возразил Сильви, возвращаясь.

— Они всегда прекрасно ладили до сих пор. Именно по этой причине поведение мужа так ошеломило мою подзащитную. Между ними не существовало ни ссор, ни раздражения. Напротив, отец чаще отсутствует дома, нежели мать. И кто в таком случае будет сидеть с детьми?

— В своих письменных показаниях отец утверждает, что не планирует никуда уезжать в ближайшее время.

— Но мать утверждает то же самое. Дети нуждаются в обоих родителях. Ради их интересов необходима полная семья до тех пор, пока не будет вынесено решение о постоянной опеке.

Во мне вспыхнула искра надежды, когда судья вопросительно посмотрел на Артура Хейбера:

— Это возможно?

Но адвокат оставался непреклонным.

— Нет. Вы же слышали миссис Рафаэль минуту назад. Она ужасно злится. Добавьте еще к этому гнет тех негативных эмоций, под которым она находится, и мне не потребуется объяснять, на какие поступки миссис Рафаэль может оказаться способной в отношении своего мужа и своих детей.

— Я бы никогда… — начала я, но Кармен вовремя коснулась моей руки. Я повернулась к судье, безмолвно моля его о снисхождении. Но Сильви внимательно изучал какой-то предмет, который вынул из кармана своей мантии. Этот предмет очень напоминал наушник, в котором находился крошечный транзисторный приемник — подобным когда-то развлекался Джонни.

— Дело приостановлено в ожидании отчета куратора, — ответил Сильви, не поднимая глаз. — Отец и мать не могут находиться в одном доме. Отец уже живет там со своими детьми. А мать все равно постоянно путешествует. И она легко может остановиться где-нибудь еще.

— Но имеет ли она право посещать детей? — спросила Кармен быстро. — Детям сказали, что их мать сейчас в отъезде по делам. И они ждут, что она вернется сегодня вечером. И очень расстроятся, если ее не увидят. Дети очень близки с ней.

Сильви вертел в руках крошечное радио. Потом он положил его на скамью, шагнул в сторону Мисси, забрал у нее бумаги и вернулся назад.

— Миссис Рафаэль сможет увидеть детей сегодня, но только, пожалуйста, в присутствии отца. А в дальнейшем я назначаю днями посещений среду и субботу.

Мне показалось, что меня ударили.

— Кармен?

— Этого недостаточно, — возразила Кармен. — Дети могут сильно пострадать. Мать единственный человек, кто заботился о них все эти годы. Для отца сейчас они всего лишь предметы, которые передали ему под опеку, но он не имеет ни малейшего представления, что с ними делать.

— Научится, — отрезал судья.

— Два дня для посещения в неделю слишком мало, если принять во внимание близость между детьми и матерью.

— Я не могу позволить им видеться чаще, пока куратор не убедит меня, что эта женщина вполне надежна. А поскольку их отец сейчас является единственным кормильцем детей, за ним сохраняется свободный доступ к деньгам, который он имел все это время, — судья перевел свой взгляд с Дэниса на меня и обратно. — Кто оплачивает счета?

— Моя подзащитная, ваша честь, — ответила Кармен с таким хладнокровием, которому мне оставалось только позавидовать. — Но мы возражаем против существующего положения вещей. Мистер Рафаэль настоящий транжира. Машины, одежда, путешествия — я даже не представляю, какие суммы он сможет пустить на ветер сейчас, когда дни его неограниченного доступа к средствам жены сочтены.

— Ваша честь, — медленно растягивая слова, тоном наставника произнес адвокат Дэниса, — это просто злобный, ни на чем не основанный выпад.

Судья не ответил ни да, ни нет. Он обратился к Кармен:

— У вашей подзащитной сохранились чеки, подтверждающие такие крупные траты? Мы примем их во внимание, когда будет решаться финансовая сторона вопроса, — он отодвинул наши бумаги в сторону. — Кто следующий, Мисси?

Я дала выход своему отчаянию, когда оказалась на ступеньках здания суда. Прислонившись к каменной стене, я схватилась обеими руками за ее край и попыталась восстановить дыхание. Прошла минута, прежде чем Кармен догнала меня. Я изо всех сил пыталась не заплакать, хотя в глазах у меня уже стояли слезы.

— Это же неправильно, Кармен! Несправедливо. Тут уже и речи не идет об интересах детей.

Кармен обняла меня за шею. Ее голос звучал обнадеживающе. В нем слышалась твердость, которую я не замечала раньше.

— Вы чертовски правы, это несправедливо. И Сильви глубоко заблуждается, если думает, что я покорюсь. Как только я доберусь до своего офиса, я составлю ходатайство о пересмотре дела. И оно будет готово еще до закрытия суда сегодня. Если уж нам приходится мириться с тем, что дело ведет судья, который вынес первоначальное постановление, то я не сдамся до тех пор, пока он не отменит своего решения. Если он откажется, я потребую, чтобы он взял самоотвод, а если он не сделает и этого, я составлю промежуточную апелляцию. И дело передадут в апелляционный суд.

— А если снова ничего не получится? — спросила я.

— В этом случае мы тоже кое-что сможем предпринять. Например, добиться временного судебного запрета на деятельность Сильви, подав на него в федеральный суд иск о дискриминации женщин. Его замечания сегодня нарисовали яркую картину: он явно дискриминировал вас, потому что вы работаете, хотя, согласно конституции, имеете полное право работать. Это один вариант дальнейшего развития событий. Второй подать в суд на Дэниса.

— За что?

— Злонамеренное судебное преследование. Намеренное причинение эмоциональных страданий.

Я пыталась осознать, что вообще творил Дэнис, пыталась понять, как муж мог смотреть на меня так спокойно в зале суда, прекрасно отдавая себе отчет, на что он пошел после всех лет нашей совместной жизни.

— Неужели он меня настолько ненавидит?

Кармен покачала головой:

— Сомневаюсь, что это ненависть. Больше похоже на обиду. Вы оказались удачливее его. Многие мужчины так и не могут смириться с этим.

— А как можно оправдать его адвоката? Как он позволил Дэнису пойти на такое? Неужели он не видит, что мой муж не прав?

— Его работа — отстаивать интересы своего подзащитного.

— Но это несправедливо!

— В любом бракоразводном процессе очень сложно найти справедливость.

Я потерла ладонью грудь, испытывая резкую боль. И боль только усилилась, когда я увидела между гигантских гранитных колонн Дэниса — он спускался по ступенькам вместе со своим адвокатом. Весь его вид говорил о том, что мой муж прекрасно себя чувствует. А почему бы и нет? Его тщательно продуманный хитроумный обман удался.

Но мы хотя бы выиграли в финансовом вопросе. У него нет возможности опустошать мои счета. Волновало ли меня это? Не особо. Я никогда не придавала слишком большого значения деньгам.

Я видела, как Дэнис улыбается, вероятно, тому, что говорил Артур Хейбер. Улыбка его стала еще шире, когда они вдруг остановились. И только в этот момент я заметила женщину, которая поджидала их внизу, молоденькую блондинку небольшого роста, удивительно привлекательную.

— А-а-а-а, — протянула Кармен. — Вот и недостающее звено цепочки.

— Кто она?

— Фиби Лау. Она работает с Артуром Хейбером.

— Работает с ним?

— Она его партнер. Выглядит слишком юной, не правда ли? Ей тридцать два, хотя мало кому это приходит в голову. Ее юная и хрупкая внешность обманчива. Оппоненты либо недооценивают ее, либо начинают покровительствовать. Нет необходимости говорить, что Сильви никогда не воспринял бы ее всерьез. Возможно, именно поэтому за дело взялся Артур. Скорее всего, Артур ведет дело, а Фиби является его мозговым центром.

— В таком случае это она адвокат Дэниса?

— Официально они работают в команде, — медленно кивнула Кармен, внимательно разглядывая всю группу. — Артур жесткий, но, как правило, очень прямолинейный. А Фиби хитра. Ей присуща пылкость, которой он лишен, и совершенно не свойственны какие-либо моральные принципы. Она манипулятор. Это как раз в ее стиле — научить Дэниса так повернуть ситуацию, чтобы выставить вас в неприглядном свете. Посмотрите только, как они разговаривают. Я чувствую фамильярность. Они с Дэнисом не просто случайные знакомые. Да я просто уверена, что она настоящий адвокат Дэниса! Фиби отыскала такие улики, которые не могли пройти незамеченными в суде, именно она посоветовала Дэнису потерпеть до тех пор, пока он не соберет достаточно компрометирующего материала, чтобы составить против вас обвинение, основанное на косвенных доказательствах. Очевидно, Фиби намеренно выбрала Сильви и отправила Артура, снабдив его планом действий.

Эти трое, казалось, были очень довольны друг другом.

Я взглянула на Кармен.

— А вы знаете Дина Дженовица?

— Не очень хорошо.

— Он… плохой?

— Ну, не такой, как Сильви или Питер Хайль. Сама бы я Дина не выбрала. Хоть ему только недавно исполнилось шестьдесят, но он уже стар. Понимаете, о чем я говорю? Он несовременный, консервативный, способен скорее надоесть, чем навредить, очень внимателен ко всякого рода деталям. Дин безумно утомляет.

— О нет!

— Но зато он никогда не побеждает. А Питер Хайль, например, уже носил звания «Мистер Февраль» и «Мистер Июль».

Я поблагодарила бы Кармен за поддержку, если бы пребывала в более добродушном настроении. Но я чувствовала себя так, как будто в меня воткнули тупой конец палки, вытащили из меня все внутренности и четвертовали, и я не могла ничего поделать, кроме как покорно все это принимать.

Кармен взяла меня за руку и повела вниз по лестнице.

— Мне очень жаль, Клер. Я тоже хотела, чтобы все успешно завершилось сегодня. — Ее голос снова стал жестким. — Самое ужасное — понимать, что ты прав, но никак не можешь донести это до судьи. Но у нас есть выход. Если кто и знает его, так это я. Я уже много шишек себе набила на подобного рода делах. Учиться всегда трудно, зато со временем ты приобретаешь неоценимый опыт.

Что-то в тоне, которым она произнесла последнюю фразу, привлекло меня, и я посмотрела на Кармен.

— Я вырастила четырех маленьких сестер, — начала Кармен тихо рассказывать, пока мы шли. — Когда они учились в школе, двое из них попали в беду, оказавшись не в том месте, не с теми людьми. Мы жили в бедности и не могли позволить себе адвоката. Государственный защитник, которого назначил суд, был перегружен работой и хотел только одного — чтобы дело как можно быстрее закрыли. Он предложил сестрам признать себя виновными в том, чего они не совершали, и на полгода сесть в тюрьму. «Всего» на полгода, так он выражался. Я заставила защитника отправиться в суд, а потом большую часть материалов подготовила сама, когда он заявил, что у него нет времени.

Кармен мрачно усмехнулась.

— Я тогда работала барменом. Подавала выпивку адвокатам. Их легко удавалось напоить. Мне пришлось переспать лишь с двумя, чтобы выудить из них интересующую меня информацию. Моих сестер оправдали. А я поступила в юридическую школу, — она скривила губы. — С тех пор я больше никогда не сплю с адвокатами. Нет нужды. Теперь я прекрасно и сама знаю все их приемы. Сразу после того как я подам ходатайство о пересмотре дела, я позвоню Дженовицу и заставлю его взяться за работу. Чем раньше начнем, тем раньше закончим.

У меня вдруг подкосились ноги, когда я увидела, как машина Дэниса отъехала со стоянки буквально в метре от нас. Белый БМВ — непозволительная роскошь, принимая во внимание и так стремительно уменьшающиеся доходы Дэниса, — на мгновение замер перед светофором, а затем скрылся за углом. Я так и не поняла, заметил ли меня муж и сидел ли с ним в машине кто-то еще.

Я немного расслабилась. Мне было тяжело видеть мужа, он возбуждал во мне целую бурю эмоций. И вдруг я поняла, что хочу пожить это время где-нибудь вдали от него и не встречаться с ним до тех пор, пока окончательно не разберусь со своими эмоциями.

Мы с Кармен пошли в противоположном направлении.

ѕ Расскажите мне, чего можно ждать от Дженовица, — попросила я, потому что всегда считала, что нужно ко всему подготовиться заранее.

ѕ О, много всего! Он завалит вопросами вас, Дэниса и детей о вашем браке и вашей частной жизни. Потребует назвать ему имена всех людей, с которыми так или иначе соприкасаются дети, и проверит их. Вам с Дэнисом придется приходить к Дину в офис. Если он захочет пообщаться с детьми, то сам приедет к вам домой.

— Ко мне домой, в дом, из которого меня выгнали. — Провести вне дома выходные или уехать куда-нибудь по работе — это одно. Но теперь, даже со всеми ходатайствами и апелляциями Кармен, мое отсутствие грозило затянуться на гораздо более долгий срок. — У меня даже нет с собой необходимой одежды. И чековой книжки тоже. И мне негде переночевать сегодня.

Я горько рассмеялась. Меня снова начало трясти.

Кармен изо всех сил сжала мою руку.

— Я только умоляю, Клер, ни при каких условиях не оставайтесь у Броди. Дэнис станет следить за вами.

Я вспомнила о фотографии, которую он представил в суде, и разозлилась.

— Вероятно, Дэнис следил за мной в четверг, когда я ехала к Броди. Если бы он был хотя бы наполовину таким же умным в бизнесе, мы бы никогда не оказались в суде. Но такова уж его натура. Дэнис ревнует к «Викер Вайз», ревнует к моим отношениям с детьми, ревнует к моей дружбе с Броди, — я посмотрела на Кармен. — Но я клянусь, между мной и Броди никогда ничего не было. И нет. И на той фотографии он обнимал меня как брат, вполне невинно.

— Я верю вам. И судья мог бы поверить, если бы заранее не настроил себя против вас. И он использовал фотографию, чтобы отстоять свою позицию. Это неправильно с юридической точки зрения. Судья не имел права предоставлять подобную улику в качестве доказательства, не позволив нам сделать то же. Именно такой аргумент я приведу в своем ходатайстве о пересмотре дела.

— Если мы не выиграем дело, то все последующие шаги, о которых вы говорите — всевозможные ходатайства и апелляции, — займут много времени. А как же дети? Дэнис не умеет готовить.

— Он закажет еду на дом.

— Он даже никогда не помогал детям выполнять домашнее задание.

— Научится.

— Но Дэнис ненавидит заниматься с детьми после школы. Ненавидит отвозить их куда-либо. Именно поэтому он и настаивал на том, чтобы нанять няню.

Кармен лукаво улыбнулась.

— Если он наймет няню сейчас, мы вызовем его в суд и выдвинем аргумент, что нет никакой нужды в том, чтобы за детьми следил посторонний человек, когда их мать всегда готова и горит желанием делать это сама!

— А если его родители заберут их к себе? О Кармен, — устало вздохнула я и открыла дверь своей машины, — как же много несправедливости!

— Я начну активно действовать, — сказала Кармен. — А вы тем временем тоже не сидите сложа руки. Найдите место, где сможете остановиться. Вернитесь к работе. И приготовьтесь к бесконечным звонкам Дэниса, потому что он совершенно не знает, с какой стороны подойти к детям. И продумайте ваши условия развода, чтобы я могла передать их Артуру, — она сжала мою руку с неожиданной силой. — Мы выиграем, Клер. Это может занять больше времени, чем вам хотелось бы, но мы все равно выиграем. Правда на нашей стороне.

Мне так хотелось верить. Но правда была на нашей стороне и сегодня, однако мы проиграли. Я все меньше и меньше верила в справедливость.

Тем не менее, я не привыкла бездействовать. Это не в моих правилах. Я обязательно найду место, где смогу остановиться, я куплю машину, на которую мне выслала чек страховая компания, и снова начну работать. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы выиграть дело.

Но в данный момент надо было решать гораздо более срочный, тягостный и напряженный вопрос. Засунув руки как можно глубже в карманы пиджака, я приступила к самой важной для меня части разговора:

— Итак, что же мне сказать детям?

Глава седьмая

Я не ждала, что Кармен сможет ответить мне на этот вопрос. Не зная моих детей, она не имела ни малейшего понятия, какое объяснение травмировало бы их меньше всего. Тем не менее, поразмыслив пару минут, она высказала несколько предположений, исходя из своего опыта с прошлыми клиентами. Кармен также основывалась на том впечатлении, которое сложилось у нее обо мне и моей семье после нашего разговора в субботу. Я тогда поведала ей много всего интересного, чтобы Кармен смогла нарисовать себе полную картину происходящего и сумела лучше защищать меня в суде. Ее мнение интересовало меня вдвойне еще и потому, что я всегда жила с ощущением уникальности собственной семьи и ее непохожести на другие и привыкла тщательно охранять свою частную жизнь, никого в нее не впуская. Но Кармен я доверяла. С самого начала она произвела на меня впечатление человека здравомыслящего и чуткого. К тому же и Броди ей доверял. Поэтому сейчас я прислушивалась к ее советам, как вести себя с детьми.

— Будьте честной, — сказала она. — Приготовьтесь к их неизбежному замешательству и страху. Можете не скрывать своего огорчения, даже разочарования, но постарайтесь обвинять не Дэниса, а всю ситуацию в целом. Не вмешивайте детей в ваши с Дэнисом ссоры. Вы же не хотите торопиться с решением и сжигать все мосты.

Днем, перед тем как дети пришли из школы, я задала Дэнису тот же вопрос. Муж выглядел озадаченным.

— Мы же должны им что-то сказать, — проговорила я, ожидая его ответа. Я была уверена, что, заварив эту кашу, он, как всегда, заставит меня одну все улаживать.

Но Дэнис молчал.

Я внимательно осмотрела чулан, резко раздвинула деревянные плечики, чтобы достать свой плащ и пальто. Все еще ожидая его ответа, я схватила с верхней полки шарф и перчатки.

— А почему мы просто не можем сказать им, что ты путешествуешь? — спросил он.

Я уставилась на него в изумлении. Судя по всему, в его голове жило сейчас одно-единственное намерение — как можно красочнее изобразить меня злодейкой.

— Путешествую? Целый месяц, начиная с сегодняшнего дня? С короткими набегами домой два раза в неделю, при этом ни разу не оставшись ночевать?

Я подобрала одежду с пола и положила ее на скамейку около входа.

— Наши дети уже не младенцы. Они через минуту заподозрят неладное. К тому же я больше не собираюсь им врать. Мне по горло хватило лжи в прошлые выходные.

Я пошла наверх. Дэнис последовал за мной.

— И что же ты собираешься им сказать?

— Правду. Они все равно узнают ее рано или поздно.

— Ты скажешь им, что суд заставил тебя покинуть дом?

Поднявшись по лестнице, я шагнула в холл.

— Я скажу им, что мы решили разойтись. Это всего лишь часть правды, но ничего не поделаешь. Если я расскажу им о судебном решении, они спросят, зачем оно понадобилось, а если я им отвечу, — я бросила взгляд на Дэниса, когда входила в спальню, — они возненавидят тебя. Но это причинит им боль. Я не хочу, чтобы они ненавидели тебя. Ты их отец. И им еще предстоит жить с тобой, хоть и недолго.

— Ах, Клер. Ты так благородна!

Я быстро повернулась к нему. Я чувствовала внутри себя гнев, который уже граничил с бешенством, и это новое, неожиданное и чужое для меня ощущение очень напугало. Я старалась держать себя в руках и говорить спокойно.

— Да, и у меня есть все основания гордиться этим, в отличие от тебя, Дэнис. То, что происходит сейчас, нелепая пародия на справедливость. Сейчас у тебя есть преимущество. Ты так тщательно все подготовил, что у меня не было шанса дать тебе достойный отпор. Но это не продлится вечно. Правда на моей стороне. И материнский опыт. Ты еще витаешь в облаках, ты даже не представляешь себе, что это такое — целыми днями находиться с детьми. Подожди, и ты увидишь. Ты никогда не хотел с ними возиться.

— Ошибаешься. Просто ты всегда все успевала первой. Я чувствовал себя лишним.

— Не говори чепухи! — вскричала я. — Господи, я так много прикладывала усилий, чтобы ты чувствовал себя необходимым для нас. Твое присутствие превращалось в целое событие для меня и детей. Они так любили, когда ты проводил с ними время, а я наслаждалась их радостью.

На его красивом лице появилось выражение скуки.

— Ну, не будь ты столь мелодраматичной. Многие семьи распадаются.

— Но не моя! — закричала я. В этих двух словах заключалась вся моя боль. О да! Я видела, как распадаются семьи. Все это происходило на моих глазах, сложно было не заметить. Но мне так хотелось думать, что у нас все сложится иначе. Мне необходимо было так думать. — Неужели ты так спокойно можешь выкинуть из памяти те хорошие времена, которые мы пережили вместе?

— Какие хорошие времена?

— Рождественские праздники, потрясающие рождественские праздники. А отпуска? Помнишь, как мы ездили с детьми в Аризону? Как мы взбирались на холмы и несли их на спинах? Попробуй только сказать, что нам не было весело тогда.

— Все это давно в прошлом, Клер. Я уже принял решение. И возврата к прошлому нет.

— У тебя есть другая женщина?

Он состроил гримасу.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что пытаюсь найти хоть какое-то разумное объяснение твоему поступку, — пояснила я. — У тебя ведь уже однажды была другая.

— До тебя.

— Но ты спал с ней, прекрасно зная, что она замужем. Это так же омерзительно, как и измена.

— Подумать только, кто вздумал читать мне нотации!

— Если ты намекаешь на меня и Броди, то между нами ничего не было.

— Ну да, конечно.

— Это правда. И ты прекрасно знаешь, Дэнис, что это правда.

— Аха…

— Я не могу назвать наш брак идеальным, но не могу назвать его и ужасным.

Дэнис прислонился к стене.

Я посмотрела на него, затем достала из шкафа чемодан, положила его на постель и начала складывать туда одежду.

— Все решено. И я не передумаю.

Я махнула рукой, показывая, что поняла его, и пошла к шкафу за новой порцией одежды.

— Ты уже столько раз пыталась меня отговорить от этого решения, — продолжал он. — Но я хочу стать свободным.

Я остановилась как вкопанная и скептически рассмеялась.

— Ты хочешь стать свободным, будучи единственным опекуном двух маленьких детей? Это показывает, как плохо ты во всем разбираешься, Дэнис. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что значит одному нести полную ответственность за детей. Ты можешь сколько угодно обвинять меня, что я много времени уделяла карьере, но помимо работы я делала для детей столько, что тебе не удастся даже все перечислить, если кто-нибудь тебя об этом попросит.

— Ну и что ты страдаешь? Судья прав. Ты должна радоваться, что тебе предоставили небольшой отпуск.

Огромным усилием воли я подавила в себе волну бешенства. Достав из шкафа свитер, я осторожно проговорила:

— Я страдаю потому, что ни судья, ни ты не имеете ни малейшего понятия о том, что из себя представляет родительская любовь.

— Ты себя переоцениваешь, — бросил Дэнис и пошел к двери. — У Джонни тренировка в пять, постарайся убраться отсюда в четыре.

— Что?

— Я хочу, чтобы у него осталось время успокоиться и подготовиться к игре.

— И это после того, как мы скажем ему, что его мир рухнул? Да он не сможет играть!

— Его мир не рухнул, а всего лишь немного изменился. И тренировка будет для него самым лучшим лекарством. Самым эффективным.

— В таком случае я отвезу его.

— Нет. Это сделаю я.

— Дай мне побыть с ним подольше.

— Ты побудешь с ним до четырех. Если ты задержишься, я вызову Мулроу. — И, бросив на меня последний, долгий, предупреждающий взгляд, он вышел из комнаты.

У меня закружилась голова, потемнело в глазах, и я чудом смогла удержаться на ногах. Но мне еще многое предстояло сделать, времени оставалось мало, поэтому я начала действовать как автомат.

Не желая, чтобы дети заподозрили что-то плохое еще до того, как я все смогу им объяснить, я спрятала чемоданы, которые возила за собой все эти две недели, на заднее сиденье машины, а в багажник сложила то, что детям видеть не стоило: старые чемоданы и сумки с одеждой, до сегодняшнего дня хранившиеся дома, пальто и плащи. Я забрала из спальни плеер и коробку с дисками, потому что не могла жить без музыки. Сняла со шкафов и полок фотографии детей. Взяла коробку с нашими чековыми книжками, банковскими записями и той финансовой информацией, к которой не имела доступа на компьютере.

Оставалось пятнадцать минут до прибытия школьного автобуса. Я прошла на кухню, включила плиту и начала раскатывать тесто. Дети обожали горячее, свежеиспеченное печенье, и я с удовольствием его пекла. Мне нравился этот маленький материнский способ показать им свою любовь, особенно сейчас, когда многочисленные сладости продавались на каждом шагу. Поэтому помимо еды, которую я готовила специально для Кикит, я использовала каждую свободную минутку, чтобы что-нибудь испечь, особенно до и после поездок, когда чувствовала себя виноватой за свое отсутствие.

Да, я испытывала вину. Я никогда не уезжала из дома спокойно.

Сейчас я чувствовала не вину, а одиночество. Я безумно тосковала по той теплой и душевной обстановке, которая царила за столом, когда мы сидели все вместе, откусывали большими кусками горячее печенье и запивали его холодным молоком. Эта традиция существовала с незапамятных времен. Сначала мы сидели вдвоем с Джонни, а потом родилась Кикит и присоединилась к нам. Должно быть, я точно так же проводила время еще и до Джонни, но те времена ушли в далекое-далекое прошлое.

Я уже вынула первую партию печенья из духовки и положила на противень вторую, когда услышала шаги детей. В панике я прижала тыльную сторону руки к губам и молила Бога, чтобы он помог мне удержаться от слез, потому что я ни на секунду не забывала о том, что произошло в суде.

Но когда хлопнула входная дверь, я уже не думала ни о слезах, ни о суде, ни о будущем. Я успела только вытереть руки и раскрыть объятья, куда тут же упала Кикит. Переполненная радостью, я начала подбрасывать дочь вверх и вниз. От нее исходил родной и дорогой мне запах тепла, сухих листьев и мела.

— Мамочка! Я знала, что ты уже будешь дома, когда мы вернемся из школы, — она крепко обняла меня за шею. За ней подошел Джонни, я высвободила одну руку и обняла его тоже.

— Привет, мам, — сказал он низким голосом и без колебаний обнял меня в ответ. — Когда ты прилетела?

— Совсем недавно, — я позволила себе эту маленькую ложь во благо. Я не собиралась прямо с порога рассказывать им правду, хотела еще немного насладиться добрым разговором. С ними я чувствовала такую легкость, как будто только что вернулась после обычной деловой поездки.

Я посадила Кикит на краешек стола и, продолжая обнимать ее и Джонни, сказала:

— Вы прекрасно выглядите, ребята.

Внимательно оглядев Кикит, которая просто лучилась здоровьем, я спросила:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да.

— Хорошо кушаешь?

— Да, — она широко раскрыла ротик. — Я пофеляла суб.

— Еще один зуб? Господи, какая симпатичная дырочка, — восхитилась я, когда Кикит указала мне языком на пустое место. — Давай я заберу у тебя этот зубик, а взамен у тебя вырастет новый, — предложила я, иначе она бы непременно расплакалась. По крайней мере, раньше все происходило именно так.

Кикит закивала головой, порылась в своих карманах и достала оттуда крошечный зубик, рассказывая мне, что решила написать в письме к зубной фее. В прошлый раз дочка пришла в такой восторг от этой идеи, что поклялась писать письма фее даже после того, как у нее вырастут все зубы, «иначе как же она узнает, какая я замечательная!». Кикит все еще продолжала говорить о своем письме, когда в разговор встрял Джонни:

ѕ Мики Рубин сегодня сломал руку на спортплощадке.

ѕ Я еще не договорила, — заплакала Кикит, хватая меня за подбородок и поворачивая к себе.

— Это гораздо важнее. Все было так ужасно, мам.

— Мамочка, он перебивает.

— Это важно. У него даже кость торчала из руки, а сколько кровищи натекло! Его увезли на «скорой».

— Он так плакал, — авторитетно заявила вдруг Кикит, присоединившись к рассказу Джонни, раз уж ей не дали рассказать о себе. — Мы слышали его даже у себя во втором классе. А я не плакала, когда потеряла зуб. — Кикит наморщила носик и принюхалась. Ее глазки засияли. — Там что-то в духовке, — пропела она.

— Шоколадное печенье, — объяснил ей Джонни, а потом снова повернулся ко мне: — Мики ничего особенного не делал, когда это случилось. Мы играли в бомбежку напротив стены, и он просто пытался увернуться от мячика, но споткнулся и упал, а потом — бац — раздался такой жуткий вопль. Я даже видел его кость, она торчала из-под кожи…

Я крепко прижала его лицо к своей груди и прошептала в жесткие иссиня-черные волосы:

— Если ты расскажешь об этом еще раз, мне придется бежать к раковине. Меня уже начинает тошнить.

— Да, я чувствовал примерно то же самое, когда смотрел на него, — ответил сын, когда я его отпустила.

— Я хочу печенья, мама, — заныла Кикит. — Оно уже готово?

Мы еще немного подождали, пока печенье остынет. Кикит рассказала, что у них в классе теперь учится турок, что она уже решила, какую Барби хочет на Рождество, что учительница передала с ней домой какую-то записку, но она ее где-то обронила, то ли на спортплощадке, то ли в автобусе. В ней говорилось что-то о белых жучках, которых нашли у некоторых детей в волосах.

Вши. Отлично. Я быстро осмотрела ее голову, ничего не обнаружила, но пообещала себе попросить Дэниса проверить. И посмотреть, как ему это понравится.

Джонни не болтал так много, как Кикит. Он не держал меня за руку, не дотрагивался до волос или до лица, как это любила делать дочь, но стоял, тесно прижавшись ко мне, пока я говорила, а затем взял лопаточку и начал доставать печенье. Мы не могли ждать ни минуты и в нетерпении хватали печенье сразу, как только вынимали его из духовки. Слишком горячее, чтобы держать форму, оно прилипало к нашим пальцам. Но мы только смеялись и слизывали мягкий шоколад с ладоней. Мы специально пили молоко так, чтобы оставались забавные белые усики над губами, как часто показывали в рекламе.

Затем Кикит обернулась в сторону двери и сказала:

— Поторопись, папочка. Мы уже почти все съели.

Как же мне захотелось прогнать его и насладиться этими последними моментами чистоты и покоя. Я чувствовала себя так уютно, безопасно и комфортно, весело поедая печенье и запивая его молоком.

Но взгляд Дэниса, адресованный мне, спустил с небес на землю.

Джонни спрыгнул со стула и пошел в прихожую за рюкзаком. Проходя через кухню по направлению к холлу, он спросил:

— А что у нас на ужин?

Я не готовила ужин. Я хотела собрать вещи, повидать детей и уехать из дома в четыре, в противном случае Дэнис вызвал бы полицию и меня бы выгнали из дома на глазах у детей.

А вдруг он все-таки поймет, насколько сильно дети по мне скучали, и передумает. А вдруг захочет найти более милосердный выход из создавшейся ситуации. А вдруг его осенит мысль, что совершенно не знает, что, черт возьми, готовить на обед, и гораздо проще для всех просто позволить мне остаться.

Я ответила Джонни:

— Это ты папу должен спросить, что у нас на ужин.

Джонни нахмурился:

— Но ты же всегда готовишь что-нибудь особенное, когда возвращаешься. Я хочу лазанью.

— Жареного цыпленка, — прочирикала Кикит. Она слегка пританцовывала, стоя на коленках на стуле и облокотившись на стол.

— Жареного цыпленка мама готовила по твоему заказу в прошлый раз. Теперь моя очередь. Хочу лазанью.

ѕ А может, закажем пиццу? — предложил Дэнис.

Кикит недовольно сморщилась.

— Мы же ели пиццу вчера с бабушкой и дедушкой. К тому же сегодня мама сама приготовит ужин.

— Нет, — сказал Дэнис, — не приготовит.

Прошла минута, прежде чем до них дошел смысл его слов. Кикит перестала танцевать, ее глаза округлились. Она переводила взгляд с меня на Дэниса и обратно, а потом в полном восторге выдохнула:

— Мы что, что-то празднуем сегодня?

Я ждала, что Дэнис что-нибудь ответит им, но этот жалкий трус ограничился равнодушным кивком в мою сторону. Дети посмотрели на меня.

Я перевела дыхание.

— Нет, мы ничего не празднуем. Давайте поговорим. Сядь, Джонни.

Он не сдвинулся с места.

— Что-то с бабушкой?

До чего же он добрый, умный и тонко чувствующий ребенок. Я грустно улыбнулась и покачала головой.

— Не с бабушкой. С нами.

Как же непросто сказать это! Я прокручивала в уме десятки фраз с прошлого четверга. Но ни одна из них меня не устроила. Чем проще, тем лучше, решила я.

— Мы с вашим папой решили разойтись.

— Что это значит? — спросила Кикит.

Я взглядом попросила Дэниса объяснить, но он продолжал молча стоять, сложив руки на груди, и, казалось, с таким же любопытством ждал моего ответа, как и Кикит. Было очевидно, что он не собирался мне помогать. Он отвел себе роль стороннего наблюдателя, не желая выполнять грязную работу, в то же время, ожидая, что я буду играть по его правилам. Вероятно, он полагал, что суд дал ему на это право.

Серьезная ошибка. Если бы я хотела сказать детям, что их отец оказался подлецом, начисто лишенным порядочности, сострадания и здравого смысла, я бы так и поступила. Но я произнесла те слова, которые мне диктовали любовь, забота и самоуважение, но никак не судья и не Дэнис.

— Это значит, что мы станем жить отдельно друг от друга, — объяснила я.

Кикит отнеслась к этому спокойно.

— В разных домах?

— Да.

— Но вы не можете… — начала она. — Вы же родители. Вы должны жить с нами.

— Мы станем жить в разных местах.

— Но я не могу находиться в двух разных местах одновременно.

— Не можешь. Ты будешь проводить какое-то время с папой, какое-то со мной.

— А разве сейчас мы не делаем то же самое?

Да, тут она права. Но только частично.

— Раньше мы могли проводить время как вчетвером, так и втроем. А с сегодняшнего дня мы больше никогда не соберемся все вместе, вы с Джонни будете либо только с папой, либо только со мной.

— Почему? — требовательно спросила Кикит.

Я снова посмотрела на Дэниса, ожидая, что он примет этот удар на себя, но он выглядел озадаченным и совершенно не горел желанием присоединяться к разговору. Однако я больше не винила его. Сейчас очень важно все объяснить правильно. Одно неверное слово могло нанести непоправимый вред детям.

Только и я никак не могла подобрать нужных слов. И ограничилась простой и проверенной фразой:

— Потому что мы думаем, что так лучше.

— А я так не думаю, — продолжала настаивать Кикит. — Кто будет жить тут и где будем жить мы?

— Вы останетесь в этом доме. А я перееду в другое место.

— Куда?

— Еще пока не знаю. Но вы сможете приезжать ко мне туда, или я буду приезжать сюда к вам.

— Но я хочу, чтобы ты находилась тут все время. Почему ты не можешь жить в комнатке под лестницей? Я достану оттуда всех своих кукол. Ты же говорила мне, что тебе нравится софа там.

И тут вдруг Джонни, все это время ковырявший штукатурку на кухонной стене, сказал:

— Они больше не хотят жить в одном доме друг с другом, они больше не любят друг друга.

Я встала из-за стола и подошла к нему. Весь его напряженный вид говорил, что он изо всех сил пытается бороться с отчаянием, но проигрывает в неравной битве. Я обняла Джонни за плечи и, прилагая титанические усилия, чтобы казаться твердой и спокойной, проговорила:

— Так просто и не объяснишь. Я сама еще не до конца понимаю, отчего это произошло. Все гораздо сложнее.

— Объясни мне. Я хочу знать! — закричала Кикит.

Но я продолжала говорить с Джонни, массируя его плечи, чтобы хоть немного их расслабить:

— Есть одна вещь, которую ты должен помнить всегда, единственно важная вещь — мы оба любим тебя и Кикит.

— Но вы не любите друг друга, — повторил он.

Еще четыре дня назад я бы с ним не согласилась. А вот сейчас…

— Я не знаю. Мы переживаем критический момент. Нам нужно о многом подумать, многое обсудить.

Я не хотела упоминать о Дине Дженовице или о судебном решении, касающемся меня. В свое время дети и сами узнают о Дине, когда он встретится с ними. А что касается суда… Я надеялась, о нем дети не узнают никогда.

— Вы даже не заметите перемен, — убеждала я их, пытаясь, чтобы мой голос звучал уверенно и оптимистично. Я чувствовала себя опустошенной. — Все останется по-прежнему.

По глазам Джонни я поняла, что он не верит мне. Но мальчик не произнес ни слова.

— Ты будешь готовить, папочка? — спросила Кикит.

— Иногда.

— И печь с нами печенье?

— Этим вы займетесь с мамой.

— А мои лекарства?

— А что с ними?

— Кто станет проверять, не закончились ли они?

— Я.

Тут Кикит совсем пала духом и расплакалась. Она раскачивалась на коленях взад-вперед и терла кулачком глаза.

— Я не хотела тогда болеть, я правда не хотела, не хотела!

— О Господи, — прошептала я и потащила Джонни за собой к столу, чтобы обнять и Кикит. — Ты не сделала ничего плохого, детка. Что ты! Тут нет твоей вины.

— Я заболела, не смогла найти лекарства, а он сорвал все зло на тебе…

— Это не так, детка, не так. Даже не думай об этом. — Я начала раскачиваться вместе с ней, убаюкивая ее и одновременно прижимая к себе Джонни. — То, что произошло, касается только меня и папы, только нас двоих. Все это назревало уже давно, возможно, еще даже до того, как вы появились на свет. У нас не получалось хорошо работать вместе, мы не приносили друг другу счастья. Только вы делали нас счастливыми. Но двух взрослых людей должно объединять что-то еще, кроме детей, а нас с папой ничего больше не объединяло.

— Я хочу, чтобы ты жила здесь! — всхлипнула Кикит, уткнувшись своим теплым, заплаканным личиком мне в грудь.

— Я пока не могу этого сделать. Но я найду такое прекрасное место, которое вам обязательно понравится, вот увидите.

— В Санта-Фе? — спросил сын, пытаясь собрать кусочки воедино и решить сложную задачу.

— Нет, мой сладкий, не в Санта-Фе, это слишком далеко. Я хочу найти что-нибудь в пяти, максимум десяти минутах езды отсюда. Как вам это? — Мне такая идея нравилась. — И путешествовать я теперь буду реже. Вот увидите, я стану проводить с вами гораздо больше времени, чем раньше. — Особенно тогда, когда мы подадим апелляцию и заставим Сильви отменить решение.

— А что делать с Днем Благодарения? — спросил он.

— Гм… Я много думала об этом, — мои слова звучали так, будто я предлагала какое-то новое захватывающее приключение, убеждая детей, что все складывалось не так уж и плохо. Ребята любили приключения. — Мы могли бы поехать в Кливленд, к бабушке. А вы как думаете, что бы нам такое придумать?

— Провести его дома, как всегда.

— Мы можем отпраздновать и у нас дома, и у тебя, — сказала Кикит, с надеждой взглянув на меня.

ѕ Можем, — согласилась я. Но это не значило, что я приду на оба празднования. Тут будут Дэнис, его родители и дети, а там я, дети, Броди, Джой и все те, кого я обычно приглашала к нам. Правда, я пока еще совершенно не представляла, где я встречу День Благодарения и как проведу его без Дэниса, без матери. А при мысли о том, что мне придется сказать друзьям, которых приглашу, о нашем расставании с Дэнисом, мне стало еще больнее.

Судебное заседание состоялось. И разговор с Кикит и Джонни тоже. Остались друзья. И Конни. Как мне рассказать обо всем матери?

День Благодарения. Рождество. День рождения Джонни. А потом Кикит. Все это семейные события. И тут до меня дошло, — и эта мысль потрясла меня, — что я потеряла свою семью.

— Мамочка, — жалобно захныкала Кикит, отстранившись от меня. — Завтра у меня показательное выступление на танцах. Ты принесешь нам маленькие кексы на чаепитие?

Но, к сожалению, судья назначил днем для посещения среду, а не вторник. Вот если бы Дэнис согласился поменять дни на этой неделе, не сообщив судье.

Но Кикит еще не закончила. Она повисла у меня на руке и продолжала:

— А в среду родительский день в библиотеке. Я обещала Лили взять ее с собой, потому что ее мама работает.

Я могла провести с дочерью и вторник, и среду.

Нет, не могла. Дэнис четко дал мне это понять, незаметно покачав головой и взглядом предупреждая, что произойдет, если я вздумаю спорить. То же самое, что и в том случае, если я не покину дом ровно в четыре.

Нет, я не хотела, чтобы он снова вызывал Джека Мулроу. Я не хотела, чтобы меня обвинили в неуважении к суду. Я мечтала только об одном: чтобы все было, как прежде. Кармен прилагала к этому все усилия, а от меня требовалось вести себя тихо и покорно.

Часы показывали тридцать пять минут четвертого.

— Я пойду с тобой в среду в библиотеку, — пообещала я, — а папа посмотрит твое выступление завтра.

— Но я хочу, чтобы и ты посмотрела. Все мамы будут готовить чаепитие в задней комнате, ты ведь знаешь.

— Знаю. Я куплю кексы, а папа их принесет завтра к столу.

— Это не одно и то же, — в негодовании закричала Кикит и, не переводя дыхания, продолжила: — А в четверг? Как насчет четверга? В четверг Хэллоуин. Ты ведь придешь на Хэллоуин, правда? Ты всегда ходила туда со мной, я не хочу в этот раз идти одна.

— Джонни тоже в этом году идет один, — ответил Дэнис. — Он возьмет тебя с собой.

— Ну, папа! — возмутился Джонни. И я внутренне согласилась с ним. Кикит нельзя оставлять без внимания ни на минуту, чтобы она не засунула в рот что-нибудь, вызывающее приступ. Несправедливо просить Джонни не отходить от нее ни на шаг и тем самым портить ему праздник.

— Я не хочу идти с Джонни, — отрезала Кикит. — Хочу с мамой.

— Я пойду с тобой, — сказал Дэнис.

От удивления она на минуту замолчала, а потом неуверенно переспросила:

— Ты? — А затем продолжила тем же неуверенным тоном: — А мама останется дома, чтобы раздавать леденцы?

— Мама или бабушка.

— Я хочу, чтобы это делала мама. Мамочка, ты ведь будешь дома, да?

Конечно. Я всегда любила Хэллоуин, заранее покупала леденцы, шила специальные костюмы. В этом году Кикит собиралась быть мышкой, а Джонни пиратом. И естественно, дети даже не представляли праздника без меня.

— Возможно, мама не сможет праздновать Хэллоуин с вами в этом году, — пробормотал Дэнис.

Кикит повернулась к нему:

— Почему?

Он снова указал подбородком на меня. Кикит проследила взглядом за его жестом. Я гадала, как мне поступить: то ли начать спорить с Дэнисом, то ли сказать детям всю правду, то ли что-нибудь соврать. Но тут Кикит все сказала за меня:

— Это потому, что ты не хочешь больше жить здесь?

— Я хочу, но….

— Ты нас больше не любишь, — громко всхлипнула она.

Когда я подошла к ней, она отскочила в сторону. Ее рот скривился, подбородок дрожал. Отпустив Джонни, я села, взяла Кикит за руку и обняла ее. Я крепко-крепко прижимала дочь к себе, не отпуская даже тогда, когда она начинала изо всех сил вырываться, отпихивая меня.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы справиться с эмоциями, сжимавшими мое горло. Я прижалась губами к ее макушке и хрипло и страстно заговорила:

— Я тебя люблю, моя родная! Никогда даже не думай, что это не так. Ты и твой брат самые важные для меня люди на земле.

— Тогда почему ты не можешь остаться дома? — прорыдала она мне в свитер.

— Потому что судья не разрешил мне. Пока вся эта ситуация не разрешится, он позволил мне видеться с вами только по субботам и средам.

— Но почему?

— Я не знаю, детка, — шептала я ей на ухо. — Не знаю! Но судья сказал это, и мы все должны его слушать.

Было без пятнадцати четыре. Время пролетало незаметно.

— Но я так по тебе скучаю.

— Ба! — поддразнила я ее. — Да ты будешь слишком занята, чтобы скучать по мне. К тому же ты сможешь звонить мне в любое время, когда захочешь. Вы оба можете звонить мне и днем и ночью. — Я огляделась вокруг в поисках Джонни, но нигде его не обнаружила.

Я посмотрела на Дэниса. Он указал рукой в сторону холла. В ярости от того, что он позволил сыну уйти, я передала ему Кикит со словами: «Держись, детка», — и мой голос звучал гораздо нежнее, чем взгляд, которым я наградила Дэниса.

Джонни сидел в своей комнате, прислонившись к спинке кровати. Взгляд, которым он посмотрел на меня, когда я вошла, поразил меня в самое сердце. Я села рядом и прижала его голову к себе. Он медленно отстранился. Я начала гладить его по руке, стараясь успокоить.

— Я этого не хотела, Джонни. Если бы у меня был выбор, все сложилось бы иначе. Но у меня выбора нет. От меня ничего не зависит.

— Матери остаются с детьми.

— Обычно. Но не всегда. Особенно в наше время, когда большинство мам работают.

— То есть для тебя удобнее, чтобы нас воспитывал папа, а ты бы работала?

— Нет. Вы для меня гораздо важнее работы. Папа остается с вами, потому что так решил судья.

— С каких это пор судьи указывают родителям, что им можно делать, а что нет?

И он был прав.

— Это длинная история, дорогой. И сложная.

Джонни сложил руки на груди и посмотрел на меня таким взглядом, каким, подозреваю, обычно смотрела на него я, когда чувствовала неладное и ждала от сына объяснений.

— Судья подумал, — я попробовала прояснить ситуацию, — что сейчас, когда бабушка так больна, а я так обеспокоена ее болезнью, папа сможет уделить вам гораздо больше внимания. Но это только сейчас.

— И до каких пор?

— Недолго.

— Но насколько?

— Я не знаю. Может, на несколько дней, может, недель, а может, и месяцев.

— Пока что?

— Ну, пока мы не решим, что лучше для вас с Кикит.

Я услышала шорох и, оглянувшись, увидела Дэниса в дверях. Он все еще держал Кикит на руках.

— У вас все в порядке? — спросил он.

Джонни не ответил.

— Все прекрасно, — солгала я. По лицу Кикит катились слезы. Джонни выглядел так, как будто душа его плакала. А у меня самой сердце просто обливалось кровью.

Без десяти четыре.

Джонни положил руки на колени, продолжая внимательно нас разглядывать. Я снова начала нежно поглаживать его ладошку, старательно подыскивая нужные слова:

— Тебе нужно запомнить главное, о чем я уже говорила Кикит. Мы будет общаться по телефону постоянно. Я пойду в среду с Кикит в библиотеку и заберу тебя после тренировки, и мы вместе где-нибудь пообедаем. Эй! В субботу предстоит важная игра, да?

Пожав плечами, Джонни промолчал.

— Можно мне прийти?

Мальчик снова ничего не сказал, опять пожав плечами. Его рука безвольно лежала под моей. Я ее ободряюще пожала.

— Когда мы сможем посмотреть на твой новый дом? — спросила Кикит.

— Сразу, как я найду подходящий.

— И у нас теперь будет два дома?

— Да, два дома.

Ее глазки засияли.

— А мы сможем построить дом на дереве? Ну, помнишь, на том, куда я всегда лазила?

— Нет, не сможем.

— Ну, тогда у Броди, — при мысли об этом Кикит сразу оживилась. — Это самая лучшая идея, мамочка. Ты можешь жить у Броди.

Я даже не взглянула на Дэниса.

— Мне жаль, детка, но это невозможно.

— Почему?

— Потому что в доме Броди живет сам Броди. А мне нужен свой собственный дом.

— Но он не станет возражать, если ты поживешь у него. Он так радуется, когда мы приезжаем. — Кикит даже задохнулась от восторга, когда новая мысль пришла ей в голову, погладила ладошкой щеку Дэниса и сказала: — Я знаю, что нам делать с обедом. Давайте попросим Броди приготовить нам суп.

Дэнис начал поглядывать на часы. А когда он отпустил Кикит и подошел ко мне, — на мгновение я даже подумала, что он сейчас схватит меня за руку и рывком поднимет с постели, если я не сделаю этого сама, — я почувствовала закипающую ярость.

— А теперь скажите маме до свидания, — обратился он к детям.

Борясь со слезами, я приникла к Джонни, но он не пошевельнулся.

— Пожалуйста, Джон, — прошептала я ему на ухо, — мне нужна твоя помощь.

Он позволил мне обнять себя. Я уткнулась губами ему в макушку и проговорила дрожащим голосом:

— Я поговорю с тобой позже, хорошо?

— И меня обними, мамочка, — заплакала Кикит. — И меня.

Я отстранилась от Джонни, поцеловала его в лоб, прошептав: «Я люблю тебя, милый», и повернулась к Кикит. В то же мгновение она оказалась в моих объятиях и крепкокрепко прижалась ко мне. Все ее маленькое тельце дрожало. Или это я дрожала? Уже не важно. Мы сидели все вместе на постели Джонни, обнимали друг друга и не говорили ни слова.

— Клер… — раздался голос Дэниса.

Я поцеловала Кикит и прошептала:

— Мне пора идти, малышка.

Но она сжала ручонки еще сильнее:

— Нет, мамочка, не уходи.

Дэнис схватил ее сзади и вырвал из моих объятий. Когда я увидела, как девочка тянется ко мне, стараясь вырваться из его крепких рук и отпихиваясь от него маленькими кулачками и ножками, я почувствовала, что у меня разрывается сердце.

— Я вернусь в среду, — только и смогла произнести я, да и то с огромным трудом, и выбежала из комнаты, не оглядываясь. Слезы душили меня. Я знала, что эта ужасная боль, которая изорвала мою душу на куски, была самой сильной из всего, что мне доводилось пережить. Я сбежала вниз по ступенькам, схватила ключи и сумочку и вылетела из дома к машине.

Видимо, Кикит удалось вырваться из рук Дэниса, потому что не успела я еще выехать за ворота, как она показалась в дверях и побежала к машине. Дэнис поймал ее уже на середине двора, взял на руки и понес обратно домой.

Я чуть было не остановилась. Но вовремя одумалась. Частично из-за угрозы Дэниса, а частично потому, что не хотела продлевать минуту расставания и причинять еще большие страдания себе и детям.

Дела и так обстояли хуже некуда. Я даже и представить себе не могла, насколько жуткой окажется боль от расставания с детьми и с домом, поэтому не смогла себя к ней подготовить заранее. Этот момент настал, и удар обрушился с такой силой, что уничтожил меня, и мир вокруг утратил все краски.

Я оглянулась в последний раз, и увиденная мною картина навсегда врезалась в мою память: прямая спина Дэниса, разъяренная Кикит, пинающая отца ногами, а в стороне — одинокая фигурка моего первенца Джона и его полный тоски взгляд.

Я сразу же поехала в офис: я была слишком расстроена, чтобы отправиться куда-то еще. Кармен посоветовала мне не жить у Броди, я и не планировала. Но этот запрет не распространялся на работу. Особенно сейчас, когда мне приходилось избегать некоторых не слишком важных деловых поездок, я собиралась проводить здесь еще больше времени, чем раньше. Ни суд, ни Дэнис, ни Кармен не могли мне этого запретить.

В любом случае в данный момент Броди на месте не оказалось. Он уехал в Вайнярд договариваться с подрядчиками о реставрационных работах в нашем магазине. Сильный тропический ливень повредил там потолок и наружную обшивку стен, которые пришлось менять. Броди хотел отложить эту поездку — до результатов судебного слушания, но я его переубедила. О чем сейчас очень жалела. Я снова и снова перебирала в памяти последние минуты расставания с детьми. Последняя сцена вновь и вновь возникала у меня перед глазами, и только присутствие Броди могло меня успокоить.

Офис был пуст. Я оставила машину перед входом и побрела сквозь мрачные сумерки к морю. Мягкие волны набегали на скалы и песок у меня под ногами и тихо откатывались обратно. Если бы подул ветер, океан взорвался бы миллиардами брызг, но в эту спокойную ночь ветер спал, даря отдых и покой океану.

Я стояла на обрыве и слушала шум прибоя. Та пустота внутри, которую я почувствовала, покинув дом, все росла и росла. Кикит, бьющая ногами по отцовским рукам, и Джонни, одиноко стоящий на крыльце, не давали мне покоя. Толстый свитер, джинсы и габардиновое пальто, надежно защищающие меня от ночной сырости, не помогали унять внутреннюю дрожь. Вглядываясь в бескрайние просторы океана, я чувствовала себя жалкой маленькой соринкой.

Вернувшись назад в офис, я зажгла мягкий ночной свет — слабо мерцающий фонарик на двери и бледно светящиеся бра внутри, вошла в приемную, сняла пальто и, бросив его на диван рядом с конторкой, тупо стала посередине, озираясь вокруг.

Сколько раз до сегодняшнего дня я делала то же самое, чувствуя огромную гордость за то, какой стала моя компания. Но сейчас эта гордость испарилась, как будто ее и не было. Я начала воспринимать «Викер Вайз» как источник всех моих неприятностей, как повод для Дэниса обвинить меня во всех своих неудачах, как оправдание для решения судьи отобрать у меня детей.

Не включая света, я подошла к раскладной лестнице, прислоненной к стене, и полезла вверх. Чердак, где я хранила старинные антикварные вещи, простирался над половиной мастерской и над всем офисом и имел стеклянную крышу, через которую были видны многочисленные огоньки от лодок, домов, раскинувшихся по всему побережью, и даже от маяков в нескольких милях от берега. Луна, наполовину скрытая за облаками, озаряла темно-синее небо вокруг себя нежным серебристым светом. Барашки на воде то появлялись, то исчезали.

Я осторожно шагнула внутрь и, медленно разгребая наваленные вещи, начала пробираться к длинной плетеной софе. Я приобрела ее несколько лет назад на одной из распродаж, куда меня потащил наш партнер из Канзас-Сити. Подушки от нее давным-давно потерялись, но без них ее плавные изгибы смотрелись даже более изящно.

Удобное сиденье, широкие подлокотники, слегка изгибающаяся и нежно поддерживающая шею спинка софы привлекли меня.

Она заскрипела, когда я села — мягкий отголосок времени. Заскрипела еще сильнее, когда я забилась в угол и сбросила туфли, и еще сильнее, когда я потянулась за пыльным шерстяным ковром, который покрывал стоящую рядом детскую коляску. Согнув ноги в коленях, я улеглась удобнее, накрылась ковром и закрыла глаза.

Должно быть, я задремала, потому что картина, которую я смогла наблюдать через стеклянную крышу, снова открыв глаза, несколько изменилась. Все побережье сверкало многочисленными огоньками, облака рассеялись, и молодая луна сияла на небе. И тут привычный, убаюкивающий шорox волн нарушил какой-то посторонний звук. Именно он и разбудил меня. Машина. Поскольку я не ожидала увидеть Броди до завтрашнего утра, я догадалась, что это Дэнис решил проверить, не надумала ли я ночевать тут.

Вспышка жуткого гнева ослепила меня. Если мой муженек захотел убедиться в том, что я прямиком направилась к Броди в постель, не стану мешать. На этот раз ему не удастся сделать ни одной фотографии. К тому же судья уже вынес свое решение относительно меня. Я больше ничего не теряла.

Я услышала, как открылась дверь в приемной, потом раздались шаги и чей-то голос позвал меня:

— Клер?

Броди!

Мой гнев мгновенно испарился. Но ведь Броди должен сейчас находиться в Вайнярде, заниматься с подрядчиками.

— Клер? — Голос звучал уже совсем рядом, в мастерской. — Клер?

— Да, — ответила я и вылезла из-под ковра.

Я услышала, как он прошел по мастерской и начал подниматься по лестнице.

— Что ты тут делаешь? — спросила я.

Броди показался в проходе. На него падала тень, от этого он казался еще больше, чем был на самом деле.

— Я ездил в Вудз Хоул. У них там какие-то трудности с транспортировкой, поэтому мне пришлось смотаться туда и вернуться. В любом случае я хотел сегодня ночевать дома.

Из-за моих проблем на моего верного помощника навалилось слишком много дел.

— Но ведь ты же запланировал несколько встреч.

— Не волнуйся, они состоятся.

— Но это работа, которую необходимо сделать.

— Я все сделаю, Клер, — повторил Броди и начал прокладывать себе путь через склад моих сокровищ к софе. — А ты почему здесь?

— А где еще мне быть? Я бездомная.

— Не бездомная. У тебя есть мой дом.

— Мой дом — твой дом, да? Это одна из причин, по которой я оказалась во всем этом кошмаре. Нет, — я быстро поправилась, — вся причина в человеке, который создал весь этот кошмар для меня. Моя мать оказалась права. Она часто говорила о разрушающем гене, который мы наследовали из рода в род. Мой отец умер, оставив после себя одни руины, Рона потеряла двух мужей. Я всегда спорила с матерью, но, черт возьми, она права. Где я сейчас? В полном хаосе, и все это благодаря мужчинам. Дэнис, судья, даже Джонни… С Джонни возникнут проблемы, попомни мои слова. Он не воспримет эту ситуацию так же легко, как Кикит. Как же объяснить это качество мужской половины человеческого рода, а? Сила? Самолюбие? Врожденная слабость?

— Я вернулся, потому что беспокоился за тебя.

— Бог никогда не подпускал ко мне настоящих рыцарей. Нет, не садись сюда, — вскричала я, когда он собрался присесть рядом со мной на софу. — Это мое место.

Он отошел в сторону и наткнулся на что-то.

— Будь аккуратнее, Броди. Ты пинаешь вещи, которые стоят миллионы.

Он был достаточно проницателен и тактичен, чтобы не спорить со мной, хотя мы оба знали: я несколько преувеличила стоимость мебели. Броди осторожно спросил:

— Что-нибудь еще случилось?

— Нет. Все то же старое дерьмо или то же новое дерьмо.

Я бы могла описать ему ту сцену прощания с детьми, зная, что он разделил бы мою боль. Но, черт возьми, сейчас я нуждалась не в сочувствии, а в справедливости.

Я прижала колени к груди и обняла их, в то время как он придвинул к себе старый стул, который нуждался в реставрации, тихо опустился в него, сложив руки на груди и скрестив ноги.

— Ты знаешь, что рискуешь сильно испортить стул? — спросила я.

Вместо ответа я услышала тихий смех. Хорошо хоть добродушный.

— И что тебя так развеселило? Это источник моего заработка, Броди. Потому что я больше не могу полагаться на мужа, хотя один Бог знает, сколько лет я уже не могла на него полагаться, но у меня по крайней мере оставалась иллюзия надежности. Я ее потеряла. Ко всему прочему я уверена, что он потребует с меня такие алименты, что я буду вынуждена истратить все свои отложенные деньги. А потом, а потом, — мое воображение разыгралось, — если дела на рынке пойдут неважно и мы обанкротимся, у меня не останется ничего, кроме этого хлама, который я буду вынуждена ремонтировать, чтобы не превратиться в бездомную нищую попрошайку.

Броди продолжал хихикать.

— Сидишь тут и смеешься, — заворчала я.

Броди приподнялся и наклонился ко мне — сама невинность.

— Что я такого сделал?

— Ты меня обнял. Прямо перед окном, на виду у всех, кто захотел бы на это посмотреть. Неужели тебе не пришло в голову, что за нами могли наблюдать?

— Честно говоря, нет.

— Да, но это произошло.

— Если ты об этом знала, то почему не предупредила меня?

— Потому что я пребывала в отчаянии. И к тому же я женщина. А женщины всегда доверчивы. Они очень долго сомневаются, прежде чем предположить худшее. Мне даже в голову не пришло, что кто-то надумает подсматривать за нами. Но ты же мужчина. Ты должен был догадаться, на что способен Дэнис.

Я услышала, как скрипнуло кресло под Броди.

— Не подходи ко мне, — быстро проговорила, еще крепче обхватив колени. — Я не хочу, чтобы меня трогали.

— Это не так. Ты просто хочешь выпустить пар и имеешь на это полное право. Но я лучше посижу рядом с тобой, а не напротив, пока ты не успокоишься.

— Не садись сюда, — предупредила я, когда он присел на софу. Я выпрямила ноги и уперлась ему в бедро, чтобы сохранить между нами хоть какую-нибудь дистанцию, но он легко переложил их к себе на колени. — Броди, — запротестовала я.

— Я никогда не слышал от тебя ничего подобного. Это совсем другая Клер.

— Я живой человек, — огрызнулась я. — У меня тоже есть чувства, и я такая же ранимая, как и другие люди. Я истекаю кровью, когда меня ранят, и испытываю боль, когда меня бьют. И если захочу злиться и кричать — буду. И наплевать, имею ли я на это право или нет. Потому что уже сыта всем происходящим по горло!

Когда Броди потянул меня за ноги, чтобы я села поближе, я снова начала его отпихивать, но с этим жестом вдруг испарились остатки моей злости. Я уже не противилась, когда он снова легонько потянул меня сначала за ноги, потом за руки, обнял и прижал к себе.

Я долго плакала, горько всхлипывая, но постепенно затихла, убаюканная его ласковыми поглаживаниями по моему плечу, спине и волосам. Слезы высохли, но я все еще не торопилась отстраняться от него. Сегодняшний нервный срыв очень сильно меня вымотал, а в его объятиях я чувствовала себя надежно и хорошо.

— О Броди, — прошептала я, хлюпая носом. — Не знаю, что делать. Я еще никогда не чувствовала себя такой беспомощной. Никогда за всю свою жизнь.

Если он и ответил мне, то я не услышала. Испытав чудовищное напряжение и последовавшую за ним полную опустошенность, а также огромное облегчение, которое принесло мне чувство надежности и тепла, исходящее от Броди, я заснула в ту же секунду.

Когда я проснулась, то обнаружила, что мы лежим на софе в объятьях друг друга. Моя голова покоилась на его груди, и я слышала, как часто бьется его сердце. И тут я осознала: что-то изменилось. То ли моя рука как-то особенно обнимала его за талию, то ли он меня прижимал к себе слишком крепко. Наши тела тесно прильнули друг к другу. Во сне я закинула ногу на его бедро и сейчас вдруг почувствовала его сильнейшее возбуждение. Это поразило и потрясло меня.

Я тихо убрала ногу, отодвинулась и взглянула на Броди. Он смотрел на меня широко раскрытыми ясными глазами, несмотря на то, что на улице стояла темная ночь и луна едва проглядывала за облаками. Он не произнес ни слова, я тоже молчала. Мы не шевелились. Я была шокирована и смущена, но в то же время и заинтригована своими новыми ощущениями. Его реакция доставила мне удовольствие, и я хотела продолжения.

И в этот момент я поняла, что пропала.

Глава восьмая

Во вторник рано утром я позвонила домой. Дэнис взял трубку сразу, сообщил мне, что он готовит завтрак, поинтересовался, где я храню кленовый сироп, и посоветовал перезвонить детям позднее.

Потом я позвонила маме. Ее голос звучал болезненно и уныло. У нее сегодня нет аппетита, и она не завтракала. У нее нет желания смотреть утреннее шоу по телевизору. И ее совершенно не вдохновляет идея просить кого-нибудь отвезти ее в солярий. Когда я предложила перезвонить ей позднее, когда она будет чувствовать себя лучше, Конни вдруг оживилась и спросила меня о работе. Я рассказала ей о совещании по сбыту, которое собиралась проводить этим утром в нашем магазине в Эссексе, о новой партии товаров, с которой хотела ознакомить наш персонал, об отчете о продажах, который планировала зачитывать.

Последний звонок я сделала в офис Кармен и оставила сообщение: мне надо было встретиться с ней в ближайшие несколько часов. Она составила вчера ходатайство о пересмотре дела и ждала, когда служащий Сильви уведомит ее о новом слушании. Слушание планировалось провести не раньше пятницы — Дэнис и его адвокат должны успеть подготовиться.

Закончив все свои дела и переодевшись в рабочий костюм, я приехала в магазин даже на десять минут раньше, чем планировала. Совещание по сбыту проводилось во всех наших магазинах каждую неделю и длилось от тридцати до сорока пяти минут. Такие встречи давали возможность всем менеджерам передать информацию о продукции, продвинуть новый дизайнерский проект или за один присест перегруппировать целый штат. Я возглавляла эти совещания в Эссексе так часто, как могла. Я любила общаться со своими служащими, любила разделять их восторг после каждой успешно проведенной сделки. А о том, что сегодня оптимизм и радость мне приходилось изображать через силу, никто не догадывался. Я рассказала о новой партии товаров, которая должна была поступить в продажу в начале следующего года, представив для наглядности несколько видов отделки и тканей, специально разработанных для нее. Затем перешла к отчету о продажах, касающемуся в основном еще одной партии товара, которую мы представляли. К тому моменту, как я закончила, пришло время открывать магазин.

Оставив менеджеров решать множество накопившихся мелких вопросов, что без угрызений совести может сделать только президент компании, я отправилась через весь город на встречу с Синтией Харрис, посредником по продаже недвижимости, которая помогала нам в поисках нашего с Дэнисом дома.

Мне нравилось иметь дело с Синтией — она работала быстро, мгновенно улавливала пожелания клиента и показывала только те дома, которые отвечали его требованиям. Десять лет назад я была беременной Джонни, проводила шесть часов в день в своем первом магазине и в два раза больше времени, занимаясь делами Дэниса. И у меня практически не оставалось времени на поиски дома.

Сейчас я тоже испытывала острый дефицит времени, правда, по иным причинам. Я не могла сама найти дом, который отвечал бы всем моим пожеланиям. Мне хотелось арендовать жилье на короткий срок, недалеко от детей, офиса и магазина. Я мечтала о маленьком очаровательном домике с плетеной мебелью и привлекательным двориком.

Я сидела и наблюдала, как Синтия проглядывает свои записи. Она забраковывала один вариант за другим то недовольной гримасой, то неодобрительным покачиванием головой. «Слишком далеко», — бормотала она. Или: «Нет садика». Вдруг она остановилась на одном предложении, нахмурилась, начала листать дальше, но через короткое время снова вернулась к нему. В конце концов, я спросила, что именно ее заинтересовало.

— Есть один вариант, но он не для аренды, — проговорила Синтия, но теперь она уже не листала дальше, а просто положила список на стол и задумалась. В какой-то момент она потянулась за своей картотекой, но передумала и откинулась обратно.

— Строго для продажи? — спросила я.

— Ага.

— А хозяева там живут?

Синтия покачала головой.

— Переехали на Юг. А дом выставили на продажу. Это особое место, оно может заинтересовать только необычного покупателя. Поэтому пока желающих осмотреть его мало.

Но я видела: что-то привлекало ее в этом доме.

— Расскажи мне, что это за место. Просто так, любопытства ради.

Она встала и подошла к картотеке. Несколько секунд спустя, когда Синтия открыла папку, и я увидела фотографии, я поняла, что ее насторожило.

Рипер Хед был маленьким островком овальной формы, соединенным с материком плотиной. Новый автоматизированный маяк стоял в широком его конце, жилые домики рассыпались среди сосен по всей его средней части. А со стороны узкого конца острова красовался еще один маяк, построенный в середине XIX века и переставший выполнять свои обязанности уже около века назад. Именно в то время его приобрела авантюрная молодая пара, которой ближе к старости пришлось перебраться на Юг, выставив на продажу это своеобразное жилище.

Сложенный из булыжника, дом имел три этажа и казался значительно шире других маяков. Пройти к нему можно было через домик сторожа, каменное одноэтажное строение, состоящее из кухни-столовой, большой комнаты и ванной. Пройдя через арку, вы оказывались на первом этаже башни, представляющем собой небольшую уютную комнатку со спиральной лестницей в центре. Второй этаж включал в себя три полукруглых комнаты и еще одну ванную. Третий этаж, который изначально служил световой камерой маяка, был шире остальных и имел стеклянные стены и дверь, ведущую на огороженную пешеходную площадку по всей окружности строения. Звукоизоляция окон и двери оказалась великолепной, если судить по приглушенному рокоту океана.

В доме практически отсутствовала мебель. Отштукатуренные стены надо было красить, деревянный пол — чистить, окна — мыть. Наверняка и кухонную печь времен Франклина в домике сторожа придется ремонтировать. Зато кухня и ванные комнаты выглядели современно и изысканно. В них не чувствовалось запаха плесени, только очень слабый и почти незаметный запах камня, а также сосен и моря. Когда я поднесла руку к окну, то не уловила даже намека на сквозняки. Кругом царили тепло и уют. А третий этаж… У меня даже не хватало слов, чтобы передать свой восторг.

— Потрясающе. — Беспомощная улыбка, слабая надежда.

Сильвия улыбнулась в ответ:

— Ага.

— Не сдается?

— Так решили хозяева. Я, конечно, могу предложить сдать дом на месяц, но не думаю, что они клюнут. Здание несомненно нуждается в косметическом ремонте, но в целом оно в превосходной форме. Хозяева не доверяют арендаторам.

— Но я же собираюсь стать арендатором на очень короткий срок.

— Пусть так, но они очень любят это место. Они бы и до сих пор тут жили, если бы не артрит хозяина. Они хотят продать дом человеку, который полюбит его так же, как и они. Поэтому они готовы ждать столько, сколько нужно. Деньги не стоят для них на первом месте.

Это и так ясно. Запрашиваемая цена была вполне разумной. Я могла ее себе позволить.

Я еще раз прошлась по дому, мысленно расставляя плетеную, деревянную и ротанговую мебель, новую и старинную, которую я забрала бы из большого дома, развешивая картины на стены и занавески на все окна, за исключением третьего этажа. Я не хотела, чтобы что-либо скрывало потрясающий вид на океан. Уверена, что Джонни и Кикит сразу влюбятся в эту комнату, но я не отдам им ее. Их спальни я устрою на втором этаже и отделаю в морском стиле. А третий этаж оставлю для себя.

Даже если судебное постановление отменят уже сегодня. Конечно, это нереально, потому что повторное слушание откладывалось на конец недели. Но все равно я оставлю эту комнату себе.

— Должно быть, я сошла с ума! — воскликнула я, присоединившись к Синтии, сидевшей на кухне.

Но приобретение дома казалось мне сейчас чуть ли не самой разумной вещью с момента моего возвращения из Кливленда пять дней назад. Все в бывшем маяке казалось мне замечательным, начиная от его расположения в десяти минутах езды от детей, офиса и магазина и заканчивая тем, что он был идеального размера, не загроможден мебелью и нуждался лишь в незначительном косметическом ремонте, который придал бы ему законченность и уют. И в довершение всего, я нашла свой спасательный круг, за который ухватилась, как утопающий, в ужасные часы безнадежности и отчаяния.

— А что делать в конце месяца? — осведомилась Синтия. — Опять выставлять его на продажу? Мне неудобно перед хозяевами. Они хотят, чтобы их дом нашел постоянного владельца. Что вы будете делать с ним, когда снова вернетесь в семью?

— Я его покупаю. — Возможно, такое поведение и казалось непрактичным, но меня это не волновало. Всю жизнь я вела себя практично, разумно и ответственно, и что из этого вышло? Нет, с меня хватит, сыта по горло. Если даже я и вернусь домой в конце недели, то маяк станет для меня тихим убежищем в часы невзгод. Я также могла превратить его в офис или мастерскую. Или устроить в нем своеобразную летнюю резиденцию, где смогу проводить отпуск. К тому же это удачное вложение денег. Если настанут тяжелые времена, у меня будет возможность сдавать его в аренду.

Моя интуиция говорила мне, что я не пожалею о покупке. А большего и не требовалось.

Единственное условие, которое я поставила при покупке старого маяка на Рипер Хед, чтобы я могла въехать в него сразу же. Я горела желанием начать чистить, убирать и красить, а также хотела переночевать тут уже сегодня. И судьба соблаговолила ко мне. Поверенный по делам собственников прекрасно знал мою компанию. Он сразу же поручился за меня перед хозяевами по телефону, и те одобрили мою кандидатуру. Каким же бальзамом пролилась на мою израненную всеми предыдущими битвами душу новость, что с покупкой маяка не возникнет никаких проблем! Всю оставшуюся часть дня я провела за оформлением покупки, в разъездах между офисом Синтии, своим офисом и банком, в бесконечных звонках по телефону, в делах и заботах.

Несколько раз я звонила Кармен. Несмотря на то, что приобретение маяка очень занимало и отвлекало меня, я ни на минуту не забывала о причине, по которой мне пришлось искать новый дом. На меня навалилось множество дел, но в моей голове постоянно возникали мысли о детях. Служащий Сильви не позвонил Кармен ни в полдень, ни в два часа. Она пообещала переговорить с Артуром, чтобы мне предоставили возможность звонить детям в любое время и говорить с ними сколь угодно долго. Кармен уже связалась с Дином Дженовицем и велела мне позвонить ему. Я не застала Дина на месте, оставив на автоответчике свое имя, номер мобильного телефона и предложение встретиться со мной в любое удобное для него время.

Я позвонила в телефонную компанию с просьбой восстановить телефонную линию на маяке и вызвала рабочих, чтобы почистить пол, покрасить стены и помыть окна.

Я напомнила Дэнису, чтобы он захватил кексы на показательное выступление Кикит, стараясь говорить кратко и по делу. Я до сих пор злилась и не очень хотела его слышать. Я не сообщила ему о своем новом доме, не стала сама покупать кексы. У каждого из нас теперь была своя жизнь.

Я горела желанием поделиться своими новостями с Броди, но он снова уехал в Вайнярд. Сегодня утром между нами вдруг возникла еле уловимая напряженность, поэтому за завтраком мы разговаривали на отвлеченные или деловые темы. Я чувствовала, что вчерашнее происшествие на чердаке выбило его из колеи так же, как и меня, и он пока не был готов обсуждать это. Именно поэтому я и планировала ночевать сегодня на маяке.

Я позвонила Кармен, и она кратко сообщила, что Сильви отклонил прошение о пересмотре дела даже без слушания.

— Он имеет на это право? — потрясенно воскликнула я. Одно дело, когда ты доказываешь свою правоту и проигрываешь, и совсем другое, когда тебя вообще лишают возможности высказаться и что-либо доказать.

— Имеет. Я не удивлена. Это в его характере. Я начинаю готовить прошение об отстранении судьи от дела. Мы потребуем, чтобы он признал себя неспособным вести дело из-за своих предубеждений. Составление прошения займет много времени. Мне придется очень внимательно просмотреть все, что он говорил на вчерашнем слушании, а также тщательно изучить все предыдущие дела подобного рода, которые он вел. Но мне необходимо успеть все подготовить к четвергу.

— Я чем-нибудь могу помочь вам?

— Не теряйте духа. Это все.

Маяк помог мне. До позднего вечера я готовила дом к ночевке. А затем, примостившись на табурете и поедая тайскую лапшу из коробочки, которую захватила с собой, позвонила детям. Кикит схватила трубку сразу.

— Я так ждала твоего звонка, мамочка. Ты где?

Ее радостный голосок мгновенно успокоил меня. Он так разительно отличался от того отчаянного плача, который звучал у меня в ушах со вчерашнего дня. Девочка не плакала, не хныкала и не злилась. Она очень быстро оправилась и снова стала жизнерадостной, как и все дети ее возраста, чему я не переставала удивляться. Я вздохнула с облегчением.

— Я уже в новом доме.

— В каком новом доме? Где он находится? Недалеко от нас? Приезжай за мной прямо сейчас, мамуля, я хочу посмотреть.

— Сейчас нельзя. Уже слишком поздно. Ты увидишь его завтра.

— Где он находится? Какой он? У меня будет там своя комната?

— Да, — ответила я, подцепляя палочками очередную порцию лапши, — и я расскажу тебе все подробности, как только ты позовешь к телефону своего брата, чтобы и он мог послушать. Где он?

— Наверху. Хочешь услышать потрясающую новость? Знаешь, какие кексы принес сегодня папа на танцы? Домашние.

Палочки с лапшой застыли на полпути к моему рту. Я положила их обратно в коробку.

— Ничего себе.

— Я тоже так подумала. Когда он достал кексы из сумки, они были еще мягкими и теплыми и очень всем понравились. Я так гордилась папой. Полагаю, он веселился от души. Еще бы, один мужчина среди такого количества женщин. Мамочка, я хочу послушать о твоем новом доме.

— Попроси своего брата спуститься, я хочу рассказать вам обоим. — Домашние кексы? Неужели он и правда приготовил их сам? Я была заинтригована.

— Джонни, — закричала Кикит так громко, что у меня чуть не лопнула барабанная перепонка. Я убрала трубку от уха, пока она вопила. — Возьми трубку, это мама! — Затем сразу же последовало ее возмущенное: — Ты должен, она хочет поговорить с тобой! — Потом Кикит обратилась уже ко мне: — Он говорит, что занят. Вот гадкий. Он и с папой не разговаривает. Ну расскажи мне, мамочка. Я-то здесь и хочу говорить с тобой.

У меня начинало болеть сердце, когда я вспоминала, как Джонни стоял на крыльце и тоскливо смотрел мне вслед, как он в одиночестве сидел в своей комнате.

Но, отказав Кикит, я сделала бы еще хуже. Поэтому я рассказала ей о маяке, о ее будущей комнате, о потрясающем виде из окон третьего этажа. Ее восторгу не было предела. Уверена, что и Джонни обрадовался бы, услышав такую новость, но он по-прежнему не желал со мной разговаривать.

Что же делать? Как же мне хотелось устроить большую взбучку Дэнису, обладавшему уникальной способностью портить все вокруг, но это было исключено. Я снова почувствовала себя ужасно беспомощной, снова ощутила свое положение, о котором немного забыла, занимаясь обустройством нового дома. Злоба, отчаяние, страх вернулись ко мне и мучили меня еще сильнее из-за вынужденной необходимости находиться вдали от детей. Я приложила столько усилий, чтобы найти надежный и счастливый дом для Джонни и Кикит и теперь начинала задумываться, а не напрасно ли все это.

Через минуту перезвонил Дэнис. Даже не поздоровавшись, он сказал:

— Ты купила маяк? Но там же постоянный холод и сырость. Если маяки не окружены водой, то располагаются в непосредственной близости от нее.

Я и не ждала, что он придет в восторг от этого места, но такое страстное неодобрение с его стороны удивило меня. Оно так резко контрастировало с тем радостным волнением, которое мы оба испытывали, покупая наш прежний дом. После того как мы оформили тогда все бумаги, муж крепко обнял меня прямо в кабинете у юриста, затем устроил фантастический ланч, а в день, когда мы въезжали, перенес меня через порог на руках. Такой романтический поступок. Мне понравилось.

Но сейчас его неудовольствие цвело буйным цветом и пробудило меня от приятных воспоминаний, как ледяной душ.

— Это что, очередная твоя сумасбродная выходка по отношению к детям? В твоем репертуаре устроить для них что-нибудь веселое, но вместе с тем безответственное и опасное. Купить дом фактически на воде, да еще и накануне зимы, — шипел Дэнис. — Замечательная идея, Клер. Посмотрим, что скажет судья, когда узнает об этом.

— На этот раз я сама принесу судье фотографии, — проговорила я. — Это великолепное место. — Я засунула последнюю порцию лапши в рот и сейчас жевала и говорила одновременно. Я не позволю Дэнису испортить мне обед. — Маяк расположен от моря даже дальше, чем мой офис. Тут тепло и красиво. Ты никогда не сможешь подать жалобу на то, что дети проводят тут время.

— Что побудило тебя арендовать маяк?

— А я и не упоминала об аренде, — ответила я в восторге, что могла снова контролировать разговор. — Я купила его.

— Купила? А еще меня обвиняла в транжирстве…

— Эй, эй! — перебила я, потеряв всю свою беззаботность. — Мне нужно место, где я могла бы жить, потому что благодаря тебе меня выставили из моего же собственного дома. И я нашла дом, который мне очень понравился и который, я уверена, понравится детям, что гораздо важнее, потому что в первую очередь я хочу сделать приятное им, хочу поднять им настроение, потому что — опять же благодаря тебе — им нужно теперь приспосабливаться к новой жизни. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы перемены прошли для них как можно более легко. Надеюсь, новый дом развлечет их.

— Уверен, это только начало. Кикит сказала, что ты разрешила ей украсить его. Я прямо вижу эту картину — маленькие дорогие куколки, маленькая дорогая мебель, все, что пожелает маленькое сердечко. Ты пытаешься купить ее любовь, это обычное дело, когда родители расходятся.

Обвинение звучало настолько абсурдно, что я чуть не рассмеялась.

— У меня нет необходимости покупать ее любовь.

— И ты еще смеешь утверждать, что это я причиняю вред детям! Я стану следить за тобой еще внимательнее, Клер. Они могут попросить тебя купить им весь мир, если ты предоставишь им такую возможность. Ты испортишь детей своими погаными деньгами. Купила им маяк. Невероятно!

Гнев вспыхнул во мне с новой силой.

— Я купила маяк себе. И купила его потому, что влюбилась в него с первого взгляда. Себе, только себе. И больше никому.

— И Броди?

Я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться.

— Броди нет в городе. И он не знает, что я нашла дом и купила его. И дело тут вовсе не в Броди. Не приплетай его сюда.

Я пыталась сдерживать себя, но не могла. Слишком много времени с прошлого четверга я провела в долгих размышлениях над вопросами, на которые не находила ответов. Поставив ногу на табурет и обхватив колено рукой, я спросила:

— Пожалуйста, удовлетвори мое любопытство. Как долго, по-твоему, длится наш роман?

— Насколько я знаю, уже много лет. Насколько я знаю, он начался, когда вы стали работать вместе. Насколько я знаю, Броди разорвал наше партнерство после того, как сблизился с тобой.

— Не льсти себе, Дэнис. Ваше партнерство развалилось на части, потому что твой вклад в дело был мизерным. Броди тащил на себе весь маркетинг. Он бился из последних сил, чтобы удержать разбегающихся клиентов, но что он мог сделать, когда ты срывал все сделки! Он еще оставался верным вашему партнерству гораздо дольше, чем любой другой на его месте.

— Им двигало чувство вины. Броди знал, к кому перейдет, когда сбежит от меня.

— Конечно, знал, — я опустила ногу и встала. — Потому что ему приходилось работать со мной, чтобы хоть как-то обеспечить себя. Практически он работал одновременно на двух работах.

— И мучился несколько месяцев, прежде чем окончательно уйти от меня.

— Броди знал, что ваше дело проигрышное, потому что уже видел подобное в своей жизни, — я подошла к окну. Передо мной раскинулся великолепный вид: бескрайний океан приглушенно шумел, дул тихий ветерок — я определила это по едва колышущимся веткам сосен. — Все эти месяцы он пытался убедить тебя, но ты его не слушал.

— Потому что эта фирма была моим детищем. Я приобрел гигантские связи в бизнесе.

— Пожалуйста, Дэнис, — взмолилась я. Несомненно, очень благородно со стороны Кармен призывать меня к терпению, но ведь не ей приходилось выслушивать весь этот абсурд. И это не у нее внутри все кипело от ярости. — Ваш бизнес держался только на Броди. Именно ему принадлежали офис, имя и товарный знак. И именно он смог собрать деньги на ваше рискованное начинание, но когда это начинание с треском провалилось, что ему оставалось делать? Если бы он думал только о себе, он потребовал бы свою долю акций и всего остального, что вполне справедливо. А если бы он поступил подобным образом, ты бы уже никогда не смог встать на ноги.

— Итак, я встал на ноги, а он тем временем украл мою жену.

— Почему ты упорно продолжаешь твердить об одном и том же? Если ты и вправду в это веришь, то почему жил со мной так долго?

— Потому что я не знал.

— Тогда каким образом ты узнал это сейчас?

Дэнис промолчал, а потом пробормотал:

— Просто это стало очевидно.

— Помада на его воротничке? Любовные записки в моей сумке? Нежные послания на нашем автоответчике? Или это твой адвокат раскрыл тебе глаза, Дэнис? Не Артур Хейбер. А Фиби Лау. Неужели она напела тебе насчет меня и Броди?

— Она и раньше вела дела подобного рода, — произнес Дэнис, словно оправдываясь. — Фиби многое повидала.

Итак, я попала в точку. Чувство удовлетворения от того, что я наконец-то нащупала истину, побудило меня продолжать:

— Повидала когда? За семь лет своей практики? Ну, она бывалый солдат. Но ты не ответил на мой вопрос. Это ей пришла в голову мысль о том, что у нас с Броди любовная связь? Кстати, а где ты ее встретил? И когда? Прошлым летом? Прошлой весной? Или вы познакомились уже давно? Год назад? А может, два? Кстати, а какие между вами отношения? Сугубо деловые или все зашло уже гораздо дальше?

— Не твое дело! Мы разошлись. Я могу делать все, что захочу.

— Она привлекательна, Дэнис. Из вас получилась бы жаркая парочка. А может, все дело в том, что у тебя кризис среднего возраста, которым Фиби Лау решила выгодно воспользоваться?

— Ты ведьма! — крикнул он и бросил трубку.

Телефон зазвонил снова через пять минут. Поначалу я подумала, что у Дэниса открылось второе дыхание и он захотел продолжить спор, и решила не брать трубку. Но потом мне в голову пришла мысль, что звонить мог кто угодно, — например, дети, и я ответила.

— Привет!

— Привет.

Броди. Я медленно выдохнула, привычно пытаясь расслабиться и успокоиться при звуке его голоса, потом снова вдохнула, потому что сейчас чувствовала не только облегчение. Где-то внутри меня затаилось какое-то новое, запретное, но вместе с тем сладостное волнение. Интересно, ощущал ли он то же самое? Его короткое «привет» ничего мне не говорило.

— Где ты?

— Дома. Я закончил все дела в Вайнярде. А ты сама где? — Его голос звучал спокойно и вполне обыденно. Либо он не испытывал никакого волнения, либо старался его игнорировать.

Я последовала его примеру и сделала еще один глубокий вдох, чтобы окончательно прийти в себя.

— Я на старом маяке на Рипер Хед.

Броди помолчал, потом добродушно усмехнулся:

— Хочешь его отреставрировать?

Да, я хотела отреставрировать его. Добрых десять минут я описывала ему всю красоту этого дома, переходя из комнаты в комнату. Я целый день горела желанием рассказать ему о своем новом доме, возможно, даже сильнее, чем детям.

Закончив описание, я обнаружила, что стою на третьем этаже в кромешной темноте и смотрю в окно. Вид ночного моря, нежно обволакивающего заснувший темный берег, приводил в трепет, навевал чувство благоговения и одиночества. Меня охватило чувство глубокой радости от того, что Броди позвонил.

А потом вдруг в голове у меня появилась новая мысль: может, чувство одиночества охватило меня именно после его звонка?

Надеюсь, что это не так.

Я закрыла глаза и представила себе Броди, в душе зародилось уже знакомое волнение.

Броди? Броди и я?

— Итак, — подытожила я свои рассуждения о покупке дома, — скорее всего, уже на следующей неделе я получу возможность вернуться в старый дом, но — возможно, только возможно — я уже и не захочу этого. В том доме я жила с Дэнисом. Но та часть жизни благодаря ему осталась в прошлом. Пускай он живет там один, а я стану платить ему за содержание помещения. Он осквернил наш дом своим поступком.

— Я до сих пор слышу злость в твоем голосе.

Да, я злилась. Я удивлялась сама себе, потому что никогда не могла долго пребывать в мрачном настроении. И это новое качество моего характера оказалось неожиданным. Я не могла сказать, что наслаждалась подобным состоянием, однако, учитывая сложившиеся обстоятельства, его появление было вполне оправданным.

ѕ У меня такое ощущение, что злость годами скапливалась в каком-то укромном уголке моей души, а сейчас вдруг вырвалась наружу мощным потоком. Неужели я любила его? Мне сейчас уже сложно в это поверить.

— Любила. Но, даже несмотря на это, тебе уже давным-давно надо было от него уходить.

— Со мной что-то не так, Броди. Моя жизнь — сплошной кошмар. Меня выгнали из дома и оклеветали, моя мать умирает, а я боюсь ей звонить. То, что я могу сказать, ей не понравится, а врать я не в состоянии. Моя сестра прыгает от радости при любой возможности доказать мне, какая я ужасная. Мой сын не хочет со мной разговаривать, мой муж только и ждет, когда я оступлюсь, и он сможет этим воспользоваться. Но, несмотря на все это, мне было весело сегодня. Я весь день бродила по нашему складу, выбирая мебель для спальни и кухни, софу и несколько стульев, а Билл и Томми погрузили этот хлам и перевезли ко мне на маяк. И притом, что я перемолвилась с ними всего лишь парой слов. По сравнению с тем, что мне предстоит завтра с рабочими, которые приедут чистить пол и красить стены, можно сказать, я вообще молчала. Но меня все равно переполняет радость.

— С тобой все в порядке, — успокоил меня Броди. — Тебе просто захотелось отвлечься от тех неприятностей, которые сейчас заполнили твою жизнь, и свить себе уютное гнездышко. Этот маяк пригоден для того, чтобы жить там?

— Вполне. Тут сухо и тепло. Немного пусто, конечно, но все равно это мой дом. Как бы мне лучше описать его тебе? Я сейчас нахожусь на самом верху, в круглой комнате диаметром двадцать пять футов. Все стены у нее из стекла. А сейчас я смотрю как раз в ту сторону, где твой дом. По крайней мере мне так кажется. Волн нет. Ты приедешь ко мне?

Невинное предложение. Но как только я произнесла последнее слово, на меня снова нахлынуло какое-то странное волнение, будто я делала нечто запретное. Память вдруг услужливо нарисовала мне ясную и очень реальную картину: я, лежащая в его крепких объятиях, моя рука покоится на его груди. Я почувствовала его тепло, его мужской запах, который так нравился мне и возбуждал меня.

Лучше об этом не вспоминать.

Даже не так. Надо запретить себе вспоминать об этом.

— Клер. По поводу прошлой ночи.

— Не говори об этом. Ничего не произошло.

— Кое-что произошло.

О да, я тоже так думала, и картина той ночи снова возникла у меня перед глазами.

— Я думаю, нам лучше обо всем забыть. Подобные вещи часто разрушали хорошую дружбу. Я уж не говорю о ситуации с опекунством.

Броди долго молчал.

— Броди?

— Я не хочу ничего забывать.

Я положила себе руку на талию.

— Это не разрушит нашей дружбы, — продолжал он. — Не разрушит, если мы оба этого хотели.

В его утверждении звучал вопрос, на который я должна была ответить отрицательно. Но как я могла не замечать того волнительного ощущения, с которым жила со вчерашней ночи? Оно заполнило меня всю, заставляло все мое существо трепетать. Подобного я не испытывала за все годы, прожитые с Дэнисом.

— А как же Элен Мак-Кензи?

— А что с ней?

— Какие между вами отношения?

— Мы друзья. И никогда не были любовниками.

— Сложно в это поверить.

— У нее возлюбленная в Париже.

На минуту я потеряла дар речи. Потом сказала мягко:

— Не очень удачное время для подобного признания.

— Да, но это правда.

— Почему ты решил сообщить об этом именно сейчас?

Броди помолчал, а потом произнес:

— Потому что тебе необходимо было услышать это именно сейчас.

— Мне не нужен секс.

— Тебе нужно, чтобы тебя обнимали и крепко прижимали к себе. А это всего лишь прелюдия ко всему остальному, когда с сексуальностью все в порядке.

Я вдруг почувствовала приглушенную боль.

— Не говори мне подобных вещей.

— Я говорю правду. И если бы этого не произошло вчера ночью, произошло бы сегодня или завтра. Это так, Клер. И так обстоят дела уже давно.

— Ничего подобного.

— Это так.

— Я никогда не чувствовала ничего похожего на то, что почувствовала прошлой ночью.

Броди усмехнулся:

— Да, тут ты права. Но ты никогда и не спала со мной до этого.

— Я не спала с тобой и вчера, — продолжала настаивать я, и тут ужасная мысль осенила меня. — А что, если телефонная линия прослушивается?

— Не прослушивается.

— Порой люди подслушивают разговоры по мобильному телефону. Осторожно. Все, что ты говоришь, может быть использовано против меня.

— Все плохое давно уже случилось, — возразил Броди уже без намека на юмор. — Тебя уже наказывают за то, что сейчас происходит. Тебе нечего терять.

— А мои дети?

— Ты не потеряешь детей. Они вернутся к тебе, как только станет известна правда.

Реальность обрушилась на меня снова сокрушительным ударом, как волны обрушивались на скалы вокруг маяка, и вся эйфория сегодняшнего дня мгновенно испарилась.

Я нуждалась в том, чтобы кто-нибудь разделил мою тревогу, и сказала Броди:

— Судья отказался принять от нас прошение о пересмотре дела. Поэтому Кармен составляет прошение о самоотводе, но неизвестно, поможет ли оно. Каждый дополнительный шаг, который мы предпринимаем, растягивает процесс на неопределенное время. Я хочу, чтобы хоть что-нибудь произошло, чтобы ситуация сдвинулась с мертвой точки, а ничего не происходит. Я звонила психологу, которого судья назначил изучать дело, но он до сих пор не перезвонил.

— Перезвонит, — успокоил Броди.

— Когда? Чем раньше мы начнем, тем раньше закончим.

— Возможно, он до сих пор работает с пациентами. Он перезвонит поздно вечером или завтра.

— А что, если он ненавидит меня?

— С какой стати?

— Но ведь Сильви-то ненавидит.

— Сильви — тупица.

— А откуда мы знаем, что Дженовиц не окажется таким же?

Броди не смог ответить и не стал придумывать пустых и бессмысленных слов утешения — еще одна черта, которую я в нем любила. Именно поэтому все то, что он говорил, заслуживало еще большего доверия.

— О Броди, — прошептала я, и просьба приехать чуть не сорвалась у меня с губ. Я хотела, чтобы он еще раз поговорил со мной о детях, хотела, чтобы он обнял меня при этом. Я могла справиться с волнением и не собиралась потакать собственным эмоциям. Но Броди был моим лучшим другом, и я нуждалась в его поддержке. Несправедливо лишить меня еще и этого.

Тихо, с ласковым пониманием в голосе, которое чуть не довело меня до слез, Броди произнес:

— Я приеду к тебе завтра утром, когда уже будет светло, хорошо?

Мои мысли постоянно возвращались к Дину Дженовицу, и когда раздался еще один телефонный звонок этим вечером, я была уверена, что звонил именно он. Но я услышала Рону. Я напряглась при звуках ее голоса.

— Клер, почему ты не звонишь? Мама спрашивает о тебе непрерывно. Она хочет видеть только тебя, а я постоянно должна искать оправдания твоему молчанию. Неужели так трудно набрать номер?

— Я говорила с ней сегодня утром.

— Конни воображает, что с тобой произошло что-то ужасное. Ей очень плохо, Клер. И я не знаю, сколько она протянет.

Я смотрела на ночной океан и чувствовала, как погружаюсь во мрак.

— А что говорят врачи?

Рона фыркнула.

— Полдня я бегала в поисках хотя бы одного из них. Я полагаю, они меня избегают, и ты должна знать почему. Потому что они ничего не могут ответить. Когда я прижала их к стенке, они уткнули свои ручки в карту и напустили на себя глубокомысленный вид, как будто обдумывали новое лечение. Только вот никакого лечения нет и в помине. И мама прекрасно это знает. Она стала такой невыносимой, что с ней просто невозможно находиться рядом. Знаешь, что она хочет, чтобы написали в ее некрологе? Ты только представь! Она хочет, чтобы все помнили ее как домохозяйку.

Я измученно улыбнулась.

— Ты нужна мне здесь. Ты мне здесь очень нужна! Когда ты сможешь приехать?

— Я не знаю.

— Ну, а я не знаю, как долго я все это выдержу. Я же не могу прекратить навещать ее, Клер. Ты понимаешь.

— Ты выполняешь колоссальную работу.

— Я не в состоянии поддержать мать. Я пытаюсь, но у меня ничего не получается. Конни не хочет, чтобы с ней сидела я, она хочет видеть рядом тебя. Ты действительно нужна здесь.

— Я знаю, Рона. Но у меня нет ни одной свободной минутки. Я должна тебе сказать…

— Ой, у меня тут звонок на второй линии. Послушай, я жду очень важного звонка. Я перезвоню тебе завтра. Подумай, не можешь ли ты прилететь на уикенд. Я даже смогу встретить тебя в аэропорту. И позвони маме. Пожалуйста.

— Привет, мам, — пропела я. — Как ты?

— Умираю, — последовал невнятный ответ.

Это слово потрясло меня. Если она сдалась, я просто взбешусь. Она не имела права сдаваться, не имела, после всего того, что уже пережила.

— Мы все умираем, сразу после того как рождаемся. Как ты себя чувствуешь?

— Почему ты не звонишь? Боль просто невыносима, а твоя сестра ничего не может сделать. Что-то случилось?

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

— У тебя какой-то странный голос.

Конни знала обо всех взлетах и падениях в моей жизни. Я хотела, чтобы она знала и о том, что происходило сейчас. Хотела, чтобы она заверила меня, что как бы плохо ни шли дела в суде, все закончится хорошо. Я жаждала услышать от нее, что я самая лучшая мать в мире.

Но она могла расстроиться и почувствовать себя еще хуже. Она и так слишком слаба. Я не могла допустить, чтобы Конни унесла с собой в могилу еще и эту боль или, что еще хуже, чтобы эта боль отняла у нее жизнь.

— У меня проблемы на работе, — ответила я. — Но ничего такого, что заслуживало бы времени и внимания.

— Когда я увижу тебя снова?

— Скоро, мам. Я вернусь так скоро, как только смогу.

— Доктора тебя слушают. Я чувствую себя лучше, когда ты здесь.

— Я постараюсь. Но, возможно, это удастся сделать только через несколько недель.

— Я скучаю по тебе.

— Я подумаю, что можно сделать. Я позвоню тебе еще сегодня. А ты пока отдохни. Я хочу, чтобы ты прекрасно себя чувствовала на День Благодарения. Хорошо?

Я очень не хотела брать трубку, когда телефон зазвонил снова в половине десятого вечера. Я чувствовала себя настолько опустошенной, как будто за день прожила три жизни, а мне еще надо было распаковать последнюю сумку и развесить по шкафам одежду, если я еще собиралась носить ее без капитального ремонта. Но вдруг это звонил Джонни, с ним я хотела поговорить. Или Кикит. Или Дин Дженовиц.

Звонил Дин. Я моментально почувствовала тревогу.

— Я понимаю, что нам надо встретиться, миссис Рафаэль. — Я слышала, как на другом конце провода шелестят страницами. — Вас устроит следующий понедельник, в два?

— Да, конечно, но я все же надеялась, что мы сможем поговорить раньше. — В моем голосе звучало вполне уместное отчаяние. Я полагала, что он уже привык иметь дело с отчаявшимися людьми.

Шелест страниц усилился, и послышалось неторопливое, задумчивое цоканье языком.

— Возможно, я смогу освободиться в пятницу в десять, но не думаю, что так будет лучше.

— Если я встречусь с вами в пятницу, мой муж сможет подъехать к вам в понедельник. Он уже звонил вам?

— Нет.

— А его адвокат?

— Нет. Поскольку понедельник у меня свободен, я буду ждать вас в понедельник. А вашему мужу я назначу встречу, когда он сам мне позвонит.

— Когда вы планируете поговорить с детьми?

— Когда я сочту, что получил уже достаточно информации от их родителей.

— И сколько времени займет общение с нами?

— Это зависит от многих вещей.

— Например?

— Дело по опеке отнимает много времени, миссис Рафаэль.

— Понимаю, — ответила я и замолчала, но только для того, чтобы перевести дыхание. — Только вот каждый день, проведенный вдали от детей, превращается в настоящий кошмар как для них, так и для меня.

— Они находятся со своим отцом. С ними ничего не случится.

Откуда Дин мог это знать? Откуда такая уверенность, что Дэнис не жестокий отец? Откуда он знал, какое эмоциональное потрясение переживали мои дети от неожиданного расставания их родителей? С чего он взял, что с ними ничего не случится? И меня не волновали его десять ученых степеней. Это не делало его экспертом, когда дело касалось моих детей!

— Так договорились, в понедельник в два? — спросил он.

— Да, доктор Дженовиц, я действительно очень переживаю за детей.

— Суд тоже переживает, именно поэтому их и оставили с отцом. Почему бы нам не поговорить об этом в понедельник? Вы знаете, где находится мой офис?

— Да.

— Хорошо. Тогда до встречи.

Я не обладала способностью предугадывать события. Я просто делала то, что должна была делать, переходя от решения одной задачи к решению другой. И если бы я сейчас находилась дома с детьми, я продолжала бы вести себя по-прежнему. Заботы о детях занимали все мое время, я просто не успевала размышлять.

Но сейчас меня окутывало одиночество. Мне не надо было хлопотать по дому, ухаживая за детьми и Дэнисом. Теперь я могла работать, сколько душе угодно, но не здесь и не сейчас. Теперь я находилась в своем доме, который считался моим по документам, в нем стояли мои вещи. Но пока я еще не чувствовала его своим. Ночью он выглядел совсем другим, темным, тихим, и в этой темной тишине я начала анализировать свой разговор с Дженовицем. Я гадала, не показалась ли ему слишком назойливой или, наоборот, сдержанной, вела ли себя достаточно скромно и разумно. Первое впечатление самое важное. И я очень мучилась, не сложилось ли у него обо мне негативное мнение.

Закончив распаковывать вещи, я попыталась хоть немного воспрянуть духом, вспоминая этот длинный вечер, но мысли о разговоре с Конни и с Роной не принесли мне утешения. Они всегда видели во мне опору, и я никогда против этого не возражала, но сейчас дело приняло иной оборот. Теперь я сама нуждалась в поддержке.

На свете существовал только один человек, который понимал меня, но я даже и мысли не допускала о том, чтобы быть рядом с ним.

Мне вдруг отчаянно захотелось хоть немного себя побаловать. Я приняла горячую ванну в своем новом доме, вытерлась большим банным полотенцем, завернулась в другое и откупорила бутылку чардонни, которую Синтия оставила на кухонном столике для меня. Бокалов для вина в доме не обнаружилось, но я не была привередливой и прекрасно обошлась пластиковой чашечкой.

Я поднялась на третий этаж своей башни, взбила подушки у изголовья своей новой плетеной постели и улеглась под новое одеяло.

Я начала мурлыкать себе под нос. Я напевала все подряд, что приходило в голову. Но вспоминались почему-то только грустные, задушевные песни, которые мы никогда не пели с Дэнисом. Потом я закрыла глаза, сделала еще глоток вина, зарылась поглубже в одеяло и запела высоким мягким голосом песню, слова которой шли из самой глубины моего сердца. Музыка всегда помогала мне успокоиться и воспрянуть духом.

Но не теперь. Я еще не допила вино и не успела закончить песню, как бурные эмоции и пронзительное чувство одиночества затопили меня настолько, что я заплакала, горько всхлипывая и вздыхая. Я измучилась настолько, что еще долго не могла заснуть. И уже совсем поздней ночью мягкий рокот прибоя наконец усыпил меня.

Глава девятая

Как я и ожидала, маяк очень понравился детям. Он очаровал даже Джонни, хотя мальчик не переставал беспокойно поглядывать на часы, когда время, выделенное нам Дэнисом, подходило к концу. Когда я пыталась узнать, что чувствовал мой мальчик, Джонни однозначно отвечал или молча пожимал плечами, а потом Кикит прерывала нас рассказами о себе. Мне безумно хотелось побыть с ним наедине, но Кикит не отходила от меня ни на шаг. Мы и так проводили вместе слишком мало времени, и я не могла попросить ее оставить нас.

Я завезла детей домой и умоляла Дэниса позволить мне забрать Джонни из школы на следующий день и дать нам хотя бы час, чтобы поговорить наедине. Но муж раздраженно напомнил мне о соблюдении расписания.

К четвергу Кармен подготовила прошение о самоотводе. И мы снова начали ждать звонка от секретаря Сильви.

А ремонтные работы в моем новом доме шли своим чередом. К выходным пол почистили, стены покрасили, окна помыли. Дети уже успели выбрать понравившуюся им мебель — Кикит захотела милый плетеный стульчик, Джонни один из деревянных стульев, которые мы продавали, — а также обстановку для своих спален. Все остальное я сделала сама — ковры, лампы, занавески, рамки для фотографий. Комнаты выглядели прелестно.

— И когда я смогу там спать? — спросила дочь, когда я сообщила ей об окончании ремонтных работ.

— Скоро, — ответила я в надежде, что уже в конце этой недели, в крайнем случае следующей, судебное решение отменят. Но если нам придется ждать, пока дело изучит куратор, все затянется до самого Дня Благодарения. Я даже мысли не допускала о том, что смогу проиграть.

В любом случае я хотела, чтобы дети считали маяк своим домом. Именно это послужило оправданием тому, что, занимаясь обустройством дома, я забросила все остальные свои дела.

«Викер Вайз» уже достаточно крепко стояла на ногах, чтобы пережить мое временное пренебрежение без особых потерь. Я отвечала только на самые срочные звонки и решала только самые неотложные проблемы. Когда наш основной производитель тканей, которые мы использовали для обивки мебели, обанкротился, мне пришлось выбрать другого изготовителя и заключить с ним договор. Когда выпуск продукции, которая пользовалась наибольшим спросом в наших магазинах в восточной части страны, прекратился, я нашла ей замену. Я всегда держала под рукой журнал «Мебель сегодня» и использовала любую свободную минутку, чтобы его полистать. Всю остальную работу я переложила на Броди.

Я видела его каждый день, когда заезжала в офис, обсуждала с ним планы и перспективы и отправлялась домой. В следующий понедельник Броди должен было уехать на Восточное побережье, именно поэтому мне пришлось вернуться к работе в офисе. Я убеждала себя, что это самый удобный вариант для нас обоих. Меньше соблазна.

Но мне его очень не хватало. Я переживала тяжелейший период в своей жизни, и Броди был единственным, кто мог мне помочь. Он знал, что такое право посещения детей. Знал, какие муки я испытывала в разлуке с ними.

Суд утверждал, что у нас роман. Романа не было, но наши отношения незаметно изменились. Возможно, сказывались последствия этого абсурдного предположения, или повлиял тот факт, что я разошлась с мужем и теоретически стала свободной, или же между нами всегда существовало взаимное влечение, которого я раньше просто не замечала. Я знала только, что наша дружба уже не была столь невинной, как до суда. Мимолетные взгляды, быстрые мысли, легкие невинные прикосновения… Когда я осознала это, то испугалась.

Броди прав: между нами возникло нечто новое. Но я никак не могла уловить, что именно.

Я бы не сказала, что редко думала о Броди. Я хотела позвонить ему в четверг вечером и пожаловаться, что в предстоящий Хэллоуин умру от тоски. Мне все же очень хотелось провести этот день с детьми.

Я собиралась позвонить Броди в пятницу вечером после разговора с матерью и сестрой — они повергли меня в глубокое уныние. Меня умоляли приехать в Кливленд, а я не могла объяснить, почему это невозможно. Они начали настаивать. Сначала я расстроилась, потом разозлилась, а потом, как всегда, почувствовала себя виноватой до глубины души.

Я хотела позвонить Броди в субботу вечером. После проведенного с детьми дня я чувствовала невыносимую грусть. После игры Джонни я повезла детей на ланч, потом мы отправились в кино, потом на маяк, где я долго сидела с ними на третьем этаже, любуясь на волны. Кикит забралась мне на колени. Но мне хотелось подарить тепло и ласку не только Кикит, но и Джонни. Я потянулась к нему, но он отпрянул.

— Поговори со мной, — попросила я Джонни.

И он говорил, но совсем не о том, что наболело. Если же я касалась развода, он молча мотал головой или пожимал плечами. И когда Кикит попросила меня спеть что-нибудь, Джонни предложил «Никто не одинок», я поняла, как болезненно мой мальчик переживает наш с Дэнисом разрыв.

«Никто не одинок» — это была самая популярная песня нашей группы. Мы пели ее вместе с Дэнисом перед романтичными и наивными пожилыми людьми — она объединяла их, направляла и словно вела за собой.

Я хотела поделиться всем этим с Броди, но не осмеливалась позвонить ему — я больше не доверяла себе.

В воскресенье утром Броди принял у меня все дела. Я проснулась ни свет ни заря с ощущением полной безнадежности происходящего, поехала в мастерскую и начала извлекать оставшиеся поломанные прутья из кресла-качалки, к реставрации которого приступила неделю назад. Меня уже начинали раздражать зияющие дыры, поэтому я работала быстро. Не прошло и часа, как появился Броди с завтраком в руках.

Я бросила ему краткое «привет», поинтересовалась, почему он оставил машину за домом, где ее не видно из окна, и продолжила работать. Я старалась убедить себя, что Броди приехал сюда по своим делам, попыталась даже напустить на себя сердитый или хотя бы равнодушный вид, но не смогла. А когда он вынул теплые бублики, вегетарианский сыр и копченую рыбу и аккуратно разложил все по пластиковым тарелочкам на свободном краю верстака, я растаяла окончательно и призналась себе, что безумно голодна.

Как я могла отказаться от теплых бубликов с кунжутом, моих любимых (ну Броди, ну хитрец), и черного кофе с цикорием, который тоже обожала! А когда мой замечательный друг произнес: «Это была мерзкая неделя, а ты еще не сказала мне ни слова о том, как она прошла, начинай, я слушаю», — я не могла промолчать.

Я выложила ему все свое разочарование и всю боль. Да, моя душа познала и восторг от встреч с детьми, но его приходилось испытывать по расписанию. Я все никак не могла привыкнуть к этому пресловутому праву на посещение детей и нуждалась в помощи.

— У тебя с Джой это проходило так же тяжело?

Мы сидели на стульях за разделявшим нас верстаком. Броди небрежно вытянул ноги, а я закинула одну на другую. Он жевал уже третий бублик, и я, хоть убей, не могла понять, куда делись первые два.

— Тяжело, да, — ответил он, — но несколько иначе. Когда все произошло, моему браку исполнилось всего четыре года, а дочери только два. Это несравнимо с теми годами, которые ты провела с Дэнисом и детьми. Замужество и материнство стали, наверное, такой неотъемлемой частью твоей жизни, что потерю первого или второго ты переживаешь очень болезненно. — Броди замолчал, нахмурившись, а потом продолжал: — Что касается меня, я никогда не испытывал подобного. Мой брак оказался непрочным с самого начала. Мы надеялись, что рождение Джой сблизит нас, — он фыркнул. — Замечательно, правда? Господи, как же мы были глупы!

— Молоды.

— И это тоже. К тому же я постоянно пребывал в разъездах и командировках, потому что мы с Мери Энн гораздо лучше ладили, когда находились на расстоянии друг от друга и не дышали друг другу в затылок. Поэтому, когда наш брак развалился, я бы не сказал, что мне было необходимо видеть дочь каждый день.

Я познакомилась с Мери Энн, когда они с Броди только начинали встречаться. Мери Энн изучала юриспруденцию и делопроизводство. Мы с Дэнисом стали свидетелями на их свадьбе и встречались с ними несколько раз в год, когда они уже были женаты. Мы раньше всех заметили, что отношения между Броди и Мери Энн стали разлаживаться, поэтому их разрыв нас не удивил и не слишком расстроил. Мери Энн с гордостью считала себя интеллектуалкой. Она увлекалась изотерическими науками и окружила себя единомышленниками, которые к нам, простым смертным, не разбирающимся в таких высоких материях, относились с превосходством. Но я часто замечала, какую невыносимую скуку они испытывали в обществе друг друга. Мэри Энн занялась преподавательской деятельностью практически сразу же после рождения Джой и до сих пор не поменяла род своих занятий. Я не общалась с ней уже много лет.

И уже много лет я не говорила о ней с Броди. Поначалу упоминание о Мери Энн казалось мне нетактичным вторжением в личную жизнь Броди, а позднее и вовсе стало неуместным. Броди тоже избегал этой темы либо из тех же соображений, либо из теплых чувств к бывшей жене, которые заставляли его молчать. Но сейчас меня разобрало любопытство.

— Продолжай, — попросила я.

Броди сделал глоток кофе, — хотя содержимое его чашки, состоящее в основном из сливок и сахара, мало напоминало этот благородный напиток, и у меня в очередной раз проскользнула мысль, как он умудрялся сохранять такую стройную фигуру, — причмокнул губами, поставил чашку и сказал:

— Я был отвратительным отцом.

— Ты великолепный отец.

— Сейчас. Но не в момент разрыва. После развода суд назначил мне определенные дни для встреч с Джой, и я навещал ее. Не уверен, что стал бы делать это добровольно. А что касается дочери, она меня вообще боялась.

Я недоверчиво улыбнулась:

— Джой?

— Ей было всего два года, — проговорил он смущенно. — Пеленки, слюнявчики, косички — я вообще не знал, что мне с ней делать. Я столкнулся с этим впервые только после развода с Мери Энн. До этого подобными вопросами всегда занималась жена. Поэтому я сильно нервничал, когда забирал Джой, а она чувствовала это и изо всех сил цеплялась за мать, не желая ехать со мной, и бежала к Мери Энн со всех ног, когда я возвращал ее домой. Я чувствовал себя нежеланным гостем. Дочь не хотела находиться со мной. И я сказал себе: отлично, великолепно, я избавлю ее от своей персоны. И перестал их навещать, ожидая, что меня позовут обратно.

В том человеке, которого описывал Броди, я пыталась узнать того, кого лично знала все эти годы.

— И когда все изменилось?

Он не ответил, продолжая молча жевать третий бублик.

— Броди?

— Когда родился Джонни.

Я не уловила связи.

— Не поняла.

Он доел бублик, отряхнул руку о джинсы, посмотрел мне в глаза и пояснил:

— Я почувствовал ревность. Вы выглядели такими счастливыми, когда возились с этим маленьким комочком. Я же в то время пребывал в ужасном настроении…

— Ты вел себя как обычно.

— Ты просто не замечала. Подержав на руках Джонни, я возвращался домой, чувствуя безумную тоску от того, что в моей жизни нет ничего подобного. И в тот момент осознал: нет есть.

— Но Джой тогда уже исполнилось семь лет.

— Да. Время пеленок и слюнявчиков прошло. Она могла уже самостоятельно помыться и заплести себе косички. И уже не боялась меня так сильно.

И тут меня осенило:

— И именно тогда ты отвез ее в Диснейленд?

— Мне хотелось сделать для нее что-то необычное, чтобы расположить к себе. Она ведь едва знала меня. И ты помнишь, как я вышел из положения? Сначала Диснейленд, потом Хёрши-парк, затем Большой Каньон и Йеллоустон. Мы гораздо проще находили общий язык, когда увлекались чем-то еще, помимо друг друга. Ей исполнилось девять, как Джонни сейчас, когда я наконец нашел в себе достаточно мужества, чтобы проводить с ней больше времени.

— Кто бы мог подумать, — протянула я. — С моими детьми ты прекрасно ладил с самого их рождения. Я даже помню, как ты пару раз менял им пеленки и даже купал их.

— С твоими детьми все происходило иначе. Тут от меня никто не ждал определенных поступков. Никто не просил меня что-то сделать. Никто не пытался меня использовать или манипулировать мной, как обычно делала Мери Энн. Знаешь, если бы я отгородился от твоих детей, я упустил бы в жизни что-то очень важное. Я очень дорожу Кикит и Джонни… Как и тобой.

Я поперхнулась. Мне потребовалась минута, чтобы перевести дух, и еще минута, чтобы вытереть подбородок. А затем я горестно проговорила:

— Ты не должен говорить мне подобных вещей!

Броди пожал плечами, но огонь в его глазах не погас.

Я отвела взгляд, взяла чашку с кофе и сделала пару маленьких глотков. Потом начала кончиком мизинца сгребать в кучку крошки от бублика. Я смотрела куда угодно — на упаковку вегетарианского сыра, на пластиковый ножик, на использованные пакетики из-под кофе, — но только не на Броди.

— Думаешь, Дэнис знает? — спросил он.

— Но ты ведь не делал ничего предосудительного.

— Я виноват в том, что произошло.

Я подняла на него глаза.

— Нет, ты тут ни при чем. Дэниса уже давно раздражал наш брак.

— А тебя?

Я все еще не смогла найти ответ на этот вопрос. И только начинала анализировать свои чувства и эмоции. Я размышляла вслух:

— Неосознанно. Я так сильно мечтала об идеальном браке, что цеплялась за любые положительные моменты и оправдывала негативные. Сейчас я начинаю думать, что мне уже давно надо было перестать обманывать саму себя. И более реалистично смотреть на вещи. На свете нет идеальных браков. И где она, та золотая середина? Когда в отношениях появляется больше плохого, чем хорошего? И когда наступает пора остановиться? Дэнис подошел к этому моменту раньше меня.

— Ясно, — проговорил Броди. Он приподнялся на стуле, сунул руку в задний карман джинсов и достал оттуда сложенный газетный лист.

Я развернула его и прочитала короткий заголовок: «Дэнис Рафаэль и Фиби Лау танцуют на праздновании, посвященном коллегии адвокатов, которое состоялось в пятницу вечером». Если судить по их улыбкам, запечатленным на фото, они прекрасно провели там время.

У Дэниса была великолепная улыбка, которая заставляла бы любую женщину чувствовать себя королевой. Когда-то он и мне улыбался так же, как Фиби.

Я вертела газетную вырезку в руках, разглядывая фотографию.

Почему же я не удивляюсь? Я испытывала скорее не удивление, а боль. Сильную боль.

— Это из колонки Хилари. Фотография может означать что угодно.

Я снова сложила газету, и это немного приглушило боль.

— Думаю, между ними существуют какие-то отношения. Я хочу сказать, серьезные отношения. Когда я шутливо намекнула ему на это, он даже не пытался отрицать.

— И после этого он обвиняет тебя?

— Он сказал, что после разрыва все иначе.

— Ну, тут он прав, — многозначительно заметил Броди, снова вернув наш разговор к тому, с чего он начинался.

Я смотрела на его родное лицо — теплые карие глаза за тонкой оправой очков, веснушки на носу, заметные только при ярком дневном свете, мужественную линию подбородка, пухлую нижнюю губу. Я никогда не касалась его лица так, как это сделала бы любовница — ни пальцами, ни губами. Но ведь на свете существовало множество вариантов любви.

Я любила Дэниса, потому что он был моим мужем и являлся неотъемлемой частью брака. В Броди же я любила личность.

Я уважала Броди, нуждалась в его обществе, полагалась на его мнение. Испытывала ли я к нему более сильные чувства, чем к Дэнису? Казалась ли я ему более привлекательной, чем Дэнису?

И почему я не замечала всего этого раньше?

— Мне нужно время, Броди. Если я совершу что-либо, даже отдаленно напоминающее дурной поступок, я потеряю детей.

— Но ты ведь понимаешь, что тут действует двойной стандарт, не правда ли?

Я махнула рукой.

— Как будто это новость?! Каждая женщина знает об этом.

Выйдя из-за стола, я подошла к креслу, над которым работала, и снова начала разглядывать сложенную газетную вырезку — фотографию моего мужа и его любовницы, его предполагаемой любовницы. Я еще не была готова признать это как свершившийся факт, не была готова понять, что Дэнис бросил меня так быстро. Я не могла смириться с тем, что меня променяли на молодую и смазливую девчонку. Всего лишь фотография. Точно такая же, как и та, на которой обнимались мы с Броди.

Двойной стандарт. Несправедливо.

Я сунула фотографию Дэниса и Фиби в карман.

— Итак, что нам остается делать? Если мы хотим преуспеть в этой системе, нам нужно к ней приспособиться. И я пытаюсь это делать, Броди. Пытаюсь.

Он встал и подошел ко мне.

— И, возможно, ты тратишь на это гораздо больше сил, чем следовало бы.

Я не была уверена, что поняла его правильно. Я только чувствовала: чем ближе он подходил ко мне, тем сильнее все напрягалось внутри меня.

Броди остановился на расстоянии вытянутой руки, засунув пальцы в задние карманы джинсов.

— Не надо жертвовать нашей дружбой. Не дай Дэнису насладиться своей победой. Хорошо, нам нельзя быть вместе, именно быть вместе, но разве мы не можем проводить время друг с другом?

Он дотронулся до моей щеки. Его пальцы нежно провели по моему подбородку, скользнули по волосам. Потрясающие, завораживающие, фантастические ощущения! Я больше не могла этого выносить и потянулась к его ладони.

— Ты никогда не задумывалась, что бы мы почувствовали, если бы поцеловались? — спросил Броди хриплым голосом.

— Нет.

— А если бы занялись любовью?

— Нет. Я не могу, Броди. Я не могу сейчас.

— Когда-нибудь?

— Возможно. Не знаю. Еще две недели назад я полагала, что Дэнис единственный мужчина в моей жизни, с которым я сплю.

— Но вы не виделись с ним почти месяц. А сколько времени прошло с тех пор, как вы в последний раз занимались любовью?

Я крепко сжала губы и покачала головой, показывая, что мне неприятен этот разговор. Я не была готова говорить с ним о таких вещах.

— Хорошо, — сказал Броди, как будто услышав мои мысли, — но сможешь ли ты испытывать ко мне подобные чувства?

Я попыталась рассмеяться. Мой смех прозвучал истерически.

— А как я могу сдержать их?

Он усмехнулся и, обхватив меня руками, крепко прижал к себе, прежде чем я успела оттолкнуть его. К тому же я и не хотела этого. В объятиях Броди я чувствовала себя в безопасности. И мечтала остаться там навсегда, но Броди поцеловал меня в лоб и отпустил.

Продолжая улыбаться, он пошел по направлению к выходу с поднятым кверху указательным пальцем, как бы призывая меня молчать, хоть я и не пыталась шуметь. Он ушел так же тихо, как и появился.

Я ругала его, убирая остатки нашего завтрака со стола, но рассердиться у меня не получалось. Много времени прошло с тех пор, как я чувствовала себя привлекательной. Броди вновь пробудил во мне это чувство. Потрясающее, великолепное чувство!

Кармен оказалась права. Дин Дженовиц был безумно старомоден. Я полагала, что последние тридцать лет он провел в одном и том же офисе за одним и тем же столом. Сев однажды в кресло, он слился со всей обстановкой своего кабинета — немного старый, немного несовременный, немного замкнутый.

Дин потянулся за трубкой, вытряхнул в пепельницу ее содержимое и снова набил табаком. Он зажег огонь и сказал в нерешительности:

— У вас нет аллергии?

— Нет, нет. Не волнуйтесь, — я не любила табачный дым, как и любой другой. Но сейчас это казалось такой мелочью по сравнению с тем кошмаром, в который превратилась моя жизнь без детей. Я не хотела рисковать и производить на Дина плохое впечатление, по крайней мере не теперь, когда на карту поставлено так много.

Дин зажег трубку, выпустил в воздух густую белую струю дыма и уселся обратно в кресло.

— Как вы?

Не совсем уверенная, что и как я должна сказать, я осмелилась только на тихое:

— Со мной все в порядке. Конечно, трясет немного. Все это для меня полная неожиданность.

— Да, судебные решения не всегда приятны. Но ведь вы же, наверное, и до суда подозревали, что у вас в семье не все гладко?

— Нет. Муж отправил меня в поездку, даже не намекнув на то, чем он собирается заниматься во время моего отсутствия.

— Отправил вас? Но если я правильно понял, это вы были инициатором отъезда? Разве вы не совершали эту поездку в интересах вашего же бизнеса?

— Я имела в виду, — поправилась я, — что он находился с нами во время сборов, поцеловал детей, поцеловал меня, стоял на крыльце и махал нам в след. И вел себя очень дружелюбно. Я даже и представить себе не могла, какие ужасные планы он вынашивал в своей голове.

— А я думаю, что он ничего и не планировал. По крайней мере не в тот момент. Поначалу Дэнис относился к вам с сочувствием, принимая во внимание болезнь вашей матери. Но потом последовала путаница с прилетом детей и с пропавшим лекарством вашей дочери. А учитывая те неприятности, которые случались в вашем браке ранее, он увидел во всем этом некую закономерность и был вынужден что-то делать, чтобы изменить наконец создавшуюся ситуацию.

Итак, Дин уже прочитал показания Дэниса. Интересно, успел ли он ознакомиться также и с моими.

— Думаю, Дэнис спланировал все заранее, — проговорила я тихо.

— У вас есть доказательства?

— Телефонные счета. Дэнис начал звонить своему адвокату еще в прошлом январе.

Дженовиц нахмурился, сунул трубку в рот и порылся в бумагах, которые лежали перед ним на столе.

— Но об этом ничего не сказано в ваших показаниях.

— Я обнаружила счета только вчера вечером. И никак не могла понять, каким образом Дэнис умудряется оставаться спокойным, когда в нашей жизни творится такой кошмар. Я даже не представляла, что наш брак доживает последние дни, а муж воспринимает это совершенно невозмутимо. Единственное разумное объяснение подобного поведения — то, что он успел привыкнуть к такому развитию событий. Я уверена в этом.

— Но, как я понимаю, Дэнис уже не раз заговаривал с вами о разводе.

— Не о разводе. О раздельном проживании. Но потом мы всегда решали, что этого не стоит делать.

— Ваш муж утверждает, что решали только вы. Дэнис поднимал этот вопрос, вы категорически не соглашались, и он уступал вам.

Дженовиц продолжил:

— Почему же вы выступали против разрыва, если муж чувствовал себя несчастным?

— Да не чувствовал! По крайней мере он не был несчастлив в нашем браке. Ему не везло в работе. Это распространялось и на все остальное. Например, Дэнис обижался, что я не понимаю его и не предоставляю ему достаточно свободы. Но он ни разу не говорил, что не любит меня, или любит кого-то еще, или собирается подавать на развод, не зависимо от того, согласна я или нет.

— Итак, эта новость застала вас врасплох? Но сейчас вы уже смирились с разводом?

— Думаю, да.

Дженовиц посмотрел на меня изучающим взглядом, а потом заметил:

— Вы слишком быстро изменили свое мнение. Сколько времени прошло с тех пор, как вступило в силу судебное решение?

Наш разговор шел совсем не так, как мне хотелось. Я ответила тихо и скромно, желая смягчить Дина:

— Десять дней. И я, поверьте, не хотела принимать решение. Я делала все, что в моих силах, чтобы добиться его отмены, но Дэнис оставался непреклонным. Я предлагала ему поговорить. Я предлагала ему пожить вместе в нашем доме и пыталась разрешить ситуацию мирным путем. Но Дэнис даже слушать ни о чем не желал, и суд продолжал заниматься нашим делом. Судья даже отказал нам в слушании, когда мы подали прошение о пересмотре дела. И подключил к этому вас, — я нахмурилась. — Я совсем сбита с толку. Вы предлагаете мне смириться?

— Нет. Моя задача просто составить рекомендации относительно опекунства. Есть предположение, что ваше дело закончится разводом.

— Чье предположение?

— Суда. И, естественно, вашего мужа, поскольку именно он инициатор данного процесса.

— Это правда, — согласилась я. — Инициатором выступил именно он, и суд стал на его сторону. Развод — не мое решение, но мне не оставили иного выбора. Мой муж не хочет жить со мной. Он ясно дал это понять. Итак, что же мне теперь делать?

— Большинство женщин горевали бы.

— Так и есть. Каждую ночь, когда я ложусь в постель, я чувствую ужасную пустоту внутри. Я просыпаюсь утром и испытываю боль. Я вспоминаю лучшие мгновения нашей жизни. Но теперь я уже не уверена, существовали ли они на самом деле или родились только в моем воображении. И мне очень грустно и плохо.

Я не знала, что еще сказать, и поэтому замолчала. Дженовиц тоже молчал, продолжая смотреть на меня изучающим взглядом, который я с трудом могла выдержать. В конце концов, напряженно засмеявшись и нервно проведя рукой по волосам, я сказала:

— Извините, доктор Дженовиц. Полагаю, что я полностью провалила этот тест. Я пыталась говорить искренне, но вижу, что вас это не впечатлило. И я совершенно не представляю, что вы хотите услышать от меня.

Дженовиц продолжал молчать.

Я продолжила:

— Возможно, я должна была совсем потерять голову от отчаяния. Думаю, с некоторыми женщинами могло бы произойти нечто подобное. Я знаю.

Он приподнял брови, не спросив, откуда мне это известно. Молчание становилось уже невыносимым, но выражение его лица заключало в себе вопрос.

И я объяснила:

— Моя мать совершенно потеряла голову, когда мой отец внезапно умер. Ничто не предвещало его смерти, он прекрасно чувствовал себя до самого последнего момента. Мне исполнилось восемь, сестре шесть. Мать охватила паника. Она не знала, что делать дальше. И не делала ничего. В течение нескольких недель.

— Очевидно, вы тоже тяжело перенесли его смерть?

— Я делала все, что могла.

— В восемь лет? Что же вы могли?

— Помогала своей сестре. Занималась с ней. Работала по дому.

— А что спасло вас от паники?

— Возможно, неведение, — я печально улыбнулась, вспомнив прошлое. — Я не понимала, что это на самом деле значило — остаться без мужчины в доме. Да, я тосковала по отцу. Но юный возраст помешал мне в полной мере осознать, что произошло.

— А сейчас вы уже можете полностью осознать?

— Что? Его смерть?

— Нет, развод. Разве не об этом мы сейчас с вами говорим?

Я ему не нравилась. Я знала, что не понравлюсь, и угадала. Осознавала ли я до конца, что происходило в моей жизни? О Господи, конечно, и с каждой секундой я понимала это все больше.

— Да, конечно, мы говорим о разводе. И да, я сейчас четко понимаю происходящее.

— Опишите, как вы это понимаете.

Я протестующе поднесла руку ко рту. Дженовиц просил меня озвучить те мысли и страхи, которые я не успела еще до конца принять для себя самой. Или же решил проверить, насколько я проницательна. А может, Дин садист, так вот просто и примитивно. Я уже начинала потихоньку ненавидеть его, но не осмелилась возразить.

— Описать, как я вижу развод? — переспросила я, осторожно положив руки на колени. — Развод означает, что полной семьи, которую я всегда хотела, больше нет. Что один из нас не сможет проводить с детьми столько времени, сколько захочет. Что семейным каникулам и праздникам наступил конец. Дни рождения. Окончание школы. Детям придется постоянно разрываться между нами.

— Но ведь этого не произошло на Хэллоуин.

— Нет. Хэллоуин прошел спокойно, но, возможно, только по той причине, что дети еще не успели привыкнуть к сложившейся ситуации. Как и в случае с моим отцом. Мое неведение спасло меня. Может, они сейчас тоже испытывают нечто подобное. Еще неизвестно, что произойдет, когда они повзрослеют и смогут полностью понять происходящее.

— Уверен, они все воспримут хорошо.

— Я надеюсь на это.

— Правда? — вдруг спросил он.

Поначалу я даже не нашлась что ответить. А потом резко спросила:

— А почему нет?

— Ну, потому что вы против развода. И некоторые матери на вашем месте вовлекли бы всех в свое горе и заставили бы страдать вместе с ними.

— Я люблю своих детей, — возразила я. — И никто, даже мой муж, не сможет этого отрицать. Больше всего на свете я боюсь причинить им боль. Я сделала все возможное, чтобы как можно дольше ограждать их от крушения их прежней жизни, от отчаяния и боли, которые принес развод. И сейчас, когда развода уже не избежать, я приложу все силы, чтобы они перенесли наше расставание безболезненно.

— Вся проблема в том, — сказал Дженовиц, прежде чем я успела перевести дыхание, — хватит ли у вас здравого смысла, чтобы сделать это. Вот что я должен выяснить, миссис Рафаэль. Вам могут не нравиться мои вопросы, но суд обязал меня задать их. Я стараюсь выполнять свою работу как можно более качественно.

Я прикусила язык и замолчала, давая ему в этот раз возможность насладиться тишиной.

Но он не обратил на это внимания. Прошла почти минута, прежде чем я могла спокойно ответить:

— Извините меня. Делайте все, что сочтете необходимым. Обещаю отвечать настолько подробно, насколько смогу.

Дженовиц снова сунул в рот трубку и выпустил тонкую струю дыма.

— Вы часто злились, срывались?

— Практически никогда. Я всегда была самой спокойной в семье. Наоборот, мне постоянно приходилось сглаживать приступы дурного настроения Дэниса.

Я надеялась, что эти слова его насторожат и он захочет услышать подробности, но Дин не захотел.

— Ваш муж утверждает, что вы постоянно находитесь в очень напряженном состоянии.

— Только по причине развода. Раньше со мной такого не случалось. Я всегда очень спокойно ко всему относилась.

— Болезнь вашей матери стала стрессом для вас.

— Ну, это еще один момент, над которым стоит задуматься, и серьезный повод для беспокойства. Настоящий стресс мне приносит осознание того обстоятельства, что я хочу поехать к ней, но не могу, потому что безумно боюсь, что это используют против меня и посчитают меня плохой матерью. Но дело в том, что это нормально, когда один из родителей оставляет на какое-то время детей на попечение другого родителя, чтобы провести время со своим умирающим отцом или матерью.

Дженовиц пожал плечами:

— Вы вольны ехать когда вам угодно.

— В последний раз, когда я услышала эти слова, я погрузилась в хаос.

— Но разве этот хаос вы не создали своими руками? Вы занимались огромным количеством дел одновременно. Вопрос в том, способны ли вы со всем справиться. Ваш муж утверждает, что нет.

— Тот хаос не имел ничего общего с посещением моей матери. — Я выделила именно этот пункт из нашего разговора. — Случаи, которые привел мой муж в доказательство того, что я не контролирую себя, происходят в жизни каждого человека очень часто. Боже мой, с таким же успехом и я могла прийти в суд и обвинить мужа, что он перепутал время, когда прилетали дети, и потерял лекарство дочери, или, того хуже, заявить, что он специально накормил ее чем-то, что вызвало приступ. Запретит ли ему суд видеться с детьми в таком случае?

Дженовиц выпустил очередное облако дыма.

— Вы же понимаете, что сильно упрощаете ситуацию. Его иск состоял не только из этих двух пунктов. К тому же жизнь вашего мужа достаточно проста. Это ведь только вы хватались за множество дел одновременно, стараясь успеть все и сразу.

Я почувствовала, что мне скрутило желудок. В небольшом офисе стояла сильная духота. Я с каждой минутой теряла остатки мужества.

Дженовиц внимательно меня разглядывал.

Я тихо проговорила:

— Я не пыталась успеть все и сразу. Мне приходилось помогать сестре ухаживать за матерью, помогать мужу присматривать за детьми и помогать своему исполнительному директору в работе.

Он кивнул. Его глаза скользнули по бумаге, которая лежала перед ним, и что-то в ней привлекло его внимание. Он задумчиво дотронулся языком до черенка своей трубки.

— Расскажите мне о вашем исполнительном директоре.

— Его зовут Броди Пат, — начала я. — До того как он стал работать со мной, он был деловым партнером моего мужа. Он крестный отец наших детей.

— Вы с ним состояли в сексуальных отношениях?

— Нет.

Дженовиц вынул трубку изо рта.

— Вы так уверенно отрицаете это, — он сунул трубку обратно в рот. — Но почему же ваш муж утверждает обратное?

— Спросите его об этом сами.

— Я спрашивал. И он показал мне фотографии.

— Та фотография сделана через окно, которое вело в кухню Броди, в тот самый вечер, когда Дэнис выгнал меня. Я умирала от отчаяния. Броди обнял меня. Дружеское объятие, не более того.

— Но ведь есть еще и списки телефонных звонков. И записи в отелях, где вы останавливались. Они многое проясняют.

— Но то же самое можно сказать о Дэнисе и его адвокате. Он работает с Фиби Лау гораздо дольше, чем с Артуром Хейбером.

— Вы меняете тему разговора?

— Нет. Просто обращаю ваше внимание.

— Обращаете мое внимание или пытаетесь оправдать ваши отношения с Броди Патом?

— Доказательств моей связи с Броди ничуть не больше, чем доказательств связи Дэниса и Фиби. И я не понимаю, почему невозможно обвинить его в том же, в чем уже обвинили меня.

Дженовиц сидел прямо, как ската, и сверлил меня взглядом.

— Послушайте, — расстроенно сказала я. — Броди всего лишь мой исполнительный директор. Отсюда все телефонные звонки и записи в отелях. Он также очень давний наш друг. Этим объясняются и его объятие, и его частое посещение нашего дома. Он стал уже почти членом нашей семьи. Если бы я завела с ним интрижку, у меня сложилось бы ощущение, что я совершила инцест. — Но ведь Дженовиц упомянул о фотографиях, значит, их существовало несколько. Но, насколько я знала, Дэнис представил в суде только одну. — Вы уже встречались с Дэнисом?

— Да, в прошлую пятницу.

Ага. Как раз в то самое время, которое изначально предлагалось мне. Я гадала, как же это произошло и каким образом могло мне повредить.

— Вам неприятно? — спросил психолог.

— Нет. — Я пыталась видеть только положительную сторону ситуации. — Я рада, что он пришел. Я боялась, что он станет тянуть со встречей. До Дня Благодарения осталось меньше месяца. Надеюсь, наше дело разрешится до праздника.

Дженовиц откинулся в кресле, сделал затяжку и уставился в потолок.

— Разрешится? — нервно переспросила я. Я верила, что наконец наступит тот день, когда суд положит конец моим мучениям. Если не принимать во внимание те действия, которые Кармен поклялась предпринять ради победы, она сказала, что изучение дела займет в среднем дней тридцать. И я считала дни.

— Я могу что-нибудь сделать, чтобы ускорить процесс? — задала я еще один вопрос, когда он не ответил на первые два. А затем, напряженно усмехнувшись, добавила: — Я все очень болезненно переживаю.

— Понимаю. Данную ситуацию вы контролировать не можете.

Я не согласилась с этим спокойным, прямым и авторитетным утверждением. Я не знала, сделал ли он подобное заключение из своих собственных наблюдений или основывался на рассказах Дэниса.

— Дело не в контроле. А в том, что со мной нет моих детей. И в том, что за каждым моим шагом наблюдают. И в том, что я совершенно не представляю, что меня ждет в будущем.

— Дело в контроле.

Я поделилась с ним своими сомнениями.

— Возможно, — признала я. — Но не в негативном смысле этого слова. Я говорю не о контроле над другими людьми, а о контроле над собой, о возможности самостоятельно решать, как поступить, и предвидеть, к чему приведет то или иное действие. Да, я привыкла контролировать ситуацию еще с тех пор, как мне исполнилось восемь, и я оказалась единственным человеком, способным на это. Во время замужества я все держала под контролем потому, что Дэнис оказался слабым. Это неправильно?

— Правильно, если только вы не начинаете давить на других людей.

— Ничего подобного! Как такое могло случиться? Я всегда вдохновляла и во всем поддерживала и Дэниса, и детей. Я всегда учила их быть хозяевами собственной жизни. Как я могла на них давить?

— Такой подход может обернуться против них. Вы даете детям возможность заниматься тем, чем они пожелают. А затем вашего сына исключат из команды, или ваша дочь не получит в пьесе роль, о которой она мечтала, и дети могут вообразить, что разочаровали вас.

Я покачала головой.

— Ничего подобного им даже в голову не придет. Я не допущу. Мы постоянно говорили с детьми. И о чувствах тоже.

Я очень серьезно относилась к этому вопросу. Я сама была лишена такой возможности в детстве, поэтому поклялась, что мои дети смогут пользоваться неограниченной поддержкой с моей стороны. И не хотела, чтобы они страдали, как когда-то страдала Рона.

— Но ваш сын не разговаривает с вами.

— Пока. В основном потому, что меня нет рядом. Он привык делиться со мной всем, но невозможно нажать волшебную кнопочку и вызвать ребенка на серьезный эмоциональный разговор, когда суд ограничил меня двумя посещениями в неделю. Дэнис проводит с ним гораздо больше. И у него больше возможностей. Хотя не знаю, пытался ли он сделать это. Разговоры по душам ему никогда не удавались.

— Он говорит, что Джонни очень напряжен и не идет на контакт.

— Мальчик зол. — Я и сама злилась. Но даже в самом ужасном своем кошмаре я не могла допустить, чтобы Джонни испытывал нечто подобное. — Он думает, что я предала его. Вот что натворил суд.

Дженовиц вернул трубку в пепельницу.

— Хочу предостеречь вас, миссис Рафаэль. Такое отношение навредит ребенку. Он сможет мгновенно почувствовать ваше негодование.

— Не сможет, если я не захочу. Я ни слова не сказала ни против суда, ни против мужа. Я веду себя очень осторожно.

— Но судебное решение возмущает вас?

— А какую мать оно бы не возмутило? Мое место рядом с моими детьми в моем собственном доме.

— Исходя из утверждений вашего мужа, вы вполне счастливы в вашем новом доме.

— Счастлива? Счастлива ли я? Нет. Я просто пытаюсь достойно переносить эту ужасную ситуацию. Вот что я стараюсь вам объяснить. Вот чем я занимаюсь.

Он кивнул.

— Это один из способов управлять ситуацией.

Хорошо, значит, мне нравилось все держать под контролем.

— Неужели это так ужасно? Простите, доктор Дженовиц, но я что-то совсем запуталась. Я что, именно из-за недостатка контроля попала в беду?

Раздался звонок. Следующий клиент психолога сообщил о своем приходе, как это сделала я час назад. Я надеялась, что он уделит мне больше времени — чем дольше мы говорили, тем быстрее шло дело.

Но Дженовиц уже одной рукой выколачивал табак из трубки, а другой листал свой ежедневник:

— Когда вы сможете прийти в следующий раз?

— Когда угодно.

— Тогда в то же время через неделю.

— Я могу приехать еще раз и на этой неделе, если хотите.

— Нет. Этот день для меня самый удобный. — Дженовиц сделал пометку в блокноте.

Я подалась вперед на своем стуле, но не встала.

— Как вы думаете, сколько раз нам еще придется встретиться?

— Три, четыре, все зависит от того, как пойдет дело, — Дин поднялся. — В следующий раз принесите мне список учителей ваших детей, их тренеров, докторов и других взрослых, которые хорошо их знают. Имена и номера телефонов, пожалуйста.

— Вы планируете с ними встретиться?

— Обычно в таких случаях можно ограничиться телефонным звонком, — он пошел по направлению к двери. — Возможно, придется запросить письменный отчет из школы. Я подумаю.

— Когда вы поговорите с Кикит и Джонни?

— Когда узнаю лучше вас и вашего мужа. — Дженовиц открыл дверь и встал около нее в ожидании.

Я взяла пальто и подошла к нему. Сюда я заходила через другую дверь, а эта вела сразу на лестницу, вероятно, для того, чтобы избавить нового посетителя от чувства неловкости при встрече с предыдущим. Поэтому никто не мог услышать моих слов. И все же я понизила голос:

— Дети не знают о вас. Что вы им скажете?

— Ничего из того, что мы обсуждали сегодня.

— Они не знают, что тут идет соперничество.

— Прекрасно.

— Я не хочу, чтобы дети боялись, что им придется делать выбор между нами.

— Неужели вы думаете, я заставлю их выбирать между отцом и матерью? Нет, миссис Рафаэль. Я не стану этого делать. Поверьте, я не настолько бесчувственный. Хорошо?

Я очень хотела верить в это и весь обратный путь из Бостона домой боролась со своими сомнениями. Если Дженовиц и считал себя чутким и деликатным человеком, то я не уловила в нем даже намека на эти качества. Он не был доброжелательным и понимающим, не пытался ободрить и поддержать. Он не мог не заметить, что я нервничала, но даже не подумал хоть немного успокоить меня.

— Мужайтесь, — посоветовала мне Кармен, после того как я позвонила ей из машины. — Если Дженовиц услышал самое худшее от Дэниса, его поведение вполне объяснимо. Но ему еще предстоит выслушать других людей, которые знают вас гораздо лучше, чем Дэниса, и любят. И тогда дело пойдет веселее.

— Но он не испытывал никакого сочувствия ко мне! И мне показалось, справедливость его не волнует!

— Его внимание направлено на детей.

— Могу ли я доверять ему?

— Да. С детьми он общается лучше, чем со взрослыми. Он сам дедушка. Хорошо бы спросить его, как рассказать о нем Кикит и Джонни. Он даст вам совет и тем самым подскажет, как вести себя дальше.

Я не спросила его совета, и теперь чувствовала себя немного лучше.

— Я даже не могу вам передать, какой неприятный осадок остался у меня от встречи с ним, Кармен. Это напоминает игру — размеренные, стратегически верные, строго рассчитанные шаги. А на кон поставлена моя жизнь.

— Знаю. И простите, если мои слова прозвучали равнодушно. На самом деле это не так, — Кармен помолчала. — Значит, Дженовиц не попался на удочку, когда вы намекнули на связь между Дэнисом и Фиби?

— Нет. Он повернул дело так, будто я обвиняю Дэниса, чтобы оправдать свой роман с Броди. Мне нужны доказательства. Как их достать?

— Мы их найдем. Наймем Моргана Хаузера. Он частный следователь и знает свое дело. Это легко. Гораздо сложнее доказать, что их связь началась задолго до того, как вы расстались, хотя это очень бы нам помогло.

У меня сердце сжималось, когда я представляла Дэниса в постели с другой женщиной. Сейчас или раньше, значения не имело.

Вероятно, Кармен верно истолковала мое молчание, потому что произнесла уже более осторожно:

— Если доказательства есть, они нам необходимы. Сильви согласился ознакомиться с прошением о самоотводе, но его клерк сказал, что судья не в восторге. Еще ни одному судье не нравилось, когда его обвиняли в предвзятом отношении. И я полагаю, что он устроит очередное символическое слушание.

Но какое-никакое, а слушание все же должно было состояться. У меня поднялось настроение.

— Когда?

— В четверг в десять утра.

— Я буду там.

— А чуть позже, в этот же день, я назначила встречу с Артуром Хейбером, чтобы выяснить, каковы условия Дэниса. И доказательство его неверности послужит хорошим козырем для нас.

Предъявление подобных доказательств попахивало шантажом. Да, Дэнис вел себя со мной подобным образом, и меня возмущало, что приходилось опускаться до его уровня. Но я была вынуждена вести себя вопреки своим убеждениям и привычкам.

Какая ирония! Я всегда была мирным, уравновешенным и оптимистичным человеком. И вдруг впервые в жизни обнаружила, что, оказывается, склонна к мгновенным вспышкам ярости, нервным потрясениям, приступам отчаяния и страха. Меня обвинили в том, что мне было не свойственно, и тем самым превратили в того, кем я никогда не являлась. Это так же несправедливо, как и все это опекунство!

Опекунство. Вот что главное.

— Звоните Моргану, — попросила я Кармен. — Посмотрим, что он сможет найти.

Я мгновенно принимала любое решение, когда дело касалось детей.

Эта мысль оказалась пророческой. Едва я успела принять ванну и лечь в постель, окончательно измученная разговорами с Роной и Конни, которые непрерывно бранили друг друга, как раздался телефонный звонок. Дэнис сообщил мне, что Джонни заболел и ему не хотелось бы беспокоить Элизабет так поздно, а сам он совершенно не представляет, что делать с сыном.

Зато я знала. Я быстро оделась и поехала домой.

Глава десятая

Я вошла, бросила пальто прямо на ступеньки поверх разбросанных там обложек от школьных учебников, кроссовок и белья, приготовленного для стирки, и побежала наверх. Дэнис как раз выходил из комнаты Джонни, когда я подошла к двери.

— Его вырвало после обеда. И рвет до сих пор.

Я и сама уже почувствовала неприятный запах, как только вошла в комнату. Джонни лежал прямо на голом матрасе, завернувшись в покрывало и поджав под себя ноги. Чехол от матраса, простыни и стеганое одеяло лежали кучей на полу.

— Здравствуй, мой милый, — ласково проговорила я. У меня сжалось сердце, когда я присела на край кровати рядом с ним. Он был моим первенцем, моим самым любимым человечком в течение двух лет, пока не родилась Кикит, и обладал легким покладистым характером. Мы чувствовали друг друга, как могут чувствовать только мать и ее ребенок. Это ощущение взаимного притяжения со временем ослабело, но сейчас оно вспыхнуло с новой силой.

Моля Бога, чтобы сын снова не отвернулся от меня, как во время последней нашей встречи, я дотронулась до его лица. Его щеки и лоб пылали.

ѕ Очень плохо себя чувствуешь?

Джонни кивнул и съежился еще сильнее.

— Я не смог сегодня вовремя принять ванну.

— Это ничего, все хорошо. — Я осторожно вынула его ручонку из-под покрывала. На нем были только одни трусики. Наверное, пижама тоже валялась на полу в общей куче. — У тебя что-нибудь болит?

— Я не знал, что со мной произойдет такое, — заплакал Джонни. — Я проснулся и почувствовал себя ужасно, а потом все началось. Я пытался удержаться, но у меня не получилось.

Я погладила его влажные волосы и откинула спадавшие на глаза пряди.

— Тише. Я не сержусь.

— Но тебе пришлось проделать такой путь, чтобы приехать сюда.

Его голос сейчас вообще не напоминал голос будущего мужчины. Он выглядел маленьким больным испуганным мальчиком.

Я и сама почувствовала себя больной и испуганной при мысли, что мой девятилетний сын вообразил, будто я безумно недовольна, что мне придется теперь ухаживать за ним. Я испугалась, потому что на себе испытала, как тяжело ощущать, что ты кому-то в тягость. Большую часть моего детства мама возвращалась домой с работы, мечтая об одиночестве и тишине. Я помню, как мне хотелось спросить ее о чем-то, что-то ей показать, но я не осмеливалась, опасаясь, что она рассердится. И я поклялась, что мои дети никогда не испытают ничего подобного. И они знали это. Всегда. До сегодняшнего дня.

Я еще сильнее сжала руку Джонни.

— Что ты! Я очень хотела приехать. Меня никто не вынуждал, Джонни. Я примчалась сюда сразу же, как позвонил папа. Скажи, что у тебя болит.

— TOC \o «1–5» \h \z Все.

— Ничего конкретно, просто боль по всему телу?

— Угу.

— В школе уже началась эпидемия гриппа?

— Угу.

— Тебя все еще тошнит?

— Угу.

Дэнис стоял в дверях. Его спутанные волосы и мятая рубашка могли бы свидетельствовать о беспокойстве за ребенка, если бы не упертые в бока руки и не раздраженное выражение лица. Интересно, что его бесило сильнее — болезнь Джонни или мое присутствие, хотя в данный момент это волновало меня в последнюю очередь.

— Ты ему давал что-нибудь, аспирин, воду? — спросила я.

— Нет. Я достал аспирин, но он не захотел его пить.

— В желудке еще что-нибудь осталось?

— Не должно, если учесть, сколько из него вышло.

— Я не нарочно, — запротестовал Джонни.

Я начала растирать ему шею.

— Папа знает. Он не злится, он просто сильно расстроен из-за твоей болезни. Ты его здорово напугал. Для него все это ново. Нам надо относиться к нему терпеливее. Знаешь, чхо тебе сейчас поможет? Горячая ванна. А пока ты будешь ее принимать, я смогу постелить тебе свежее белье. Ну как?

— Хорошо.

Пока Дэнис готовил ванну, я сидела с Джонни, протирая его лицо влажной тряпочкой и напевая успокаивающую песенку. Потом я помогла ему дойти до ванной комнаты и оставила с ним Дэниса, а сама сразу же побежала в спальню Кикит, потому что больше уже не могла ждать ни минуты.

От вида спящей в окружении игрушек дочери, освещенной тускло горящим ночником, у меня перехватило дыхание. Это самая дорогая жемчужина на нитке моих воспоминаний. Я очень хотела зайти и обнять ее, но побоялась разбудить и расстроить.

Я боялась и сама расстроиться. Как же странно ходить по дому! Как будто я никогда и не покидала его. На какое-то время я даже забыла о том, что произошло. Старые и до боли знакомые вещи лежали на тех же местах, где я их оставила. Чистые простыни возвышались аккуратной стопкой в нише для белья, стиральный порошок стоял на полу рядом со стиральной машиной. Но при этом в самой машине лежала одежда, которую я не стирала, в сушилке тоже нашлись вещи, ожидавшие, когда их оттуда вынут, а бутылочка из-под моющего средства была вся в голубых капельках. Проходя через кухню, я обнаружила, что холодильник забит едой, которую я не покупала; в основном упаковками с соком и молоком, батонами хлеба и кусками сыра. Я предположила, что детям этого могло бы хватить на целый месяц. А вот на доске для сообщений все еще сохранились мои записи, белые свечи с ягодным ароматом по-прежнему стояли на столе с двух сторон от вазы с яблоками, а на автоответчике мигала красная лампочка, показывая, что накопилось много не прослушанных сообщений.

Дэнис никогда их не стирал, оставляя для меня. Я нажала на пуск.

«Привет, — раздался звонкий женский голос, — Сильви назначил слушание о прошении о самоотводе. Но это только для вида. Он ни за что не удовлетворит их запроса. Нам все равно придется присутствовать, в четверг в десять утра. Приезжай ко мне в офис пораньше, позавтракаем вместе. Теперь, что касается встречи с ними в тот же день, в полдень. Я несколько изменила наши требования. Нам нет причин добиваться большего, мы и так уже установили свои правила игры. Я передала весь список Артуру. Он поведет разговор. Ничего я не забыла? Вроде нет. Пока».

Я изо всех сил нажала на кнопку для удаления сообщений, а затем дала выход своей ярости, раскалывая на мелкие кусочки лед в вазе. Вернувшись в комнату, я закрыла окно, постелила свежее белье. Из ванной вышел Джонни с измученными глазами, одетый в чистую пижаму.

Я уложила сына в постель и дала ему несколько кусочков льда. Он все еще оставался бледным как привидение, но жар спал. Я начала растирать ему спину и тихо замурлыкала его любимую мелодию «Let it be», а затем стала перебирать все песни, которые он так любил. Джонни задремал, потом проснулся, потом опять задремал и опять проснулся.

Он так явно боролся со сном, что я попросила его:

— Засыпай.

— А что, если мне опять станет плохо?

— А ты чувствуешь, что это может повториться?

— Нет, но вдруг?

— Рядом с тобой стоит ведерко, — я указала на него рукой. — И я тоже тут. Я помогу тебе.

— Ты останешься? — прямо спросил он, и я поняла, что именно по этой причине Джонни не хотел засыпать. Он боялся, что, проснувшись, уже не увидит меня рядом.

— Я посижу тут. Мне нравится смотреть на тебя.

Это его успокоило, и он закрыл глаза. Я дождалась, пока сын крепко заснет, и вышла из комнаты.

Я стояла в прачечной, перекладывала простыни из стиральной машины в сушилку, когда Дэнис показался в дверях.

— Он все испачкал.

Моим первым привычным побуждением было посочувствовать ему: бедный Дэнис, весь в рвоте, дежурил у постели сына, мне так жаль, однако на смену сочувствию мгновенно пришла злоба.

— Он не специально.

— Знаю. Но я не мог попросить мать прийти. Ей уже семьдесят пять.

Его заявление настолько ошеломило меня, что на какое-то время я застыла с опущенными руками, а затем потянулась за очередной простыней.

— Ты мог бы и сам со всем справиться. Для того чтобы убрать за больным ребенком, не требуется ученая степень.

Я сунула простыню в сушилку.

— Но ведь все прекрасно разрешилось.

Я ничего не сказала. Просто не могла найти ответа, который не прозвучал бы фальшиво. Грустно, но еще не так давно я вообще не задумывалась о фальши и лицемерии. Я бы без всякой задней мысли дала Дэнису самую легкую работу, а сама бы выполнила всю тяжелую, просто потому, что надо же было ее кому-нибудь выполнять, а я знала, как это делать. Я мать. И вся грязная работа лежала на мне.

А теперь на Дэнисе. Но почему же я опять занималась стиркой?

Я разглядывала гору выстиранных простыней.

— А что бы ты сделал, если бы не застал меня дома?

— Позвонил бы Броди, — ответил он.

Я пропустила это замечание мимо ушей.

— А если бы и там меня не оказалось?

— Все сделал сам. Я не беспомощный. Возможно, тебе сложно в это поверить, но мы прекрасно справляемся тут без тебя.

Я выразительно скользнула взглядом по только что выстиранному и сложенному белью.

Дэнис воскликнул:

— Тебя никто не просил этого делать! Никто вообще ни о чем тебя не просил. Ты закатила мне скандал, когда я не сообщил тебе о приступе Кикит, и в этот раз я решил быть хорошим мальчиком и предупредить тебя о болезни Джонни.

У меня отвисла челюсть.

— Ты решил быть хорошим мальчиком? Да брось, Дэнис. Ты просто не знал, что делать. И в панике вызвал меня.

— Тебе придется много сил потратить, чтобы доказать это. Более того, если ты попытаешься, сделать это, все подумают, что ты бесишься из-за того, что тебя побеспокоили сегодня ночью. Это не добавит тебе очков. Ты не выиграешь!

— Выиграю, — отрезала я, почувствовав внутри огромную усталость. Прислонившись к стиральной машине, я схватилась пальцами за ее край и посмотрела на Дэниса. Он оставался тем же мужчиной, за которого я выходила замуж, — с тем же взглядом, тем же острым языком, тем же характером. Но что-то изменилось. Передо мной стоял чужой человек. Я уже задумывалась об этом и раньше. Интересно, в какой момент он так изменился? Хоть убей, я не знала.

— Когда это ушло из нашей жизни?

— Что ушло?

— То, что объединяло нас. То, что делало наш брак крепким.

— Наш брак никогда не был крепким на самом деле.

— Был. В самом начале.

— Нас просто привлекала новизна. Молодости свойственны подобные заблуждения.

— Тебе исполнилось двадцать восемь, мне — двадцать пять, — возразила я. — Мы уже не были желторотыми юнцами. Мы целых три года просто встречались, прежде чем осознанно пришли к этому решению. И ты казался счастливым. До тех пор, пока не устроил это великолепное шоу. Я даже не могла предположить, что ты способен на такое. А если ты никогда не был со мной счастлив, то зачем вообще женился? Или все твои романтические жесты одна сплошная ложь?

— Нет.

— Но в таком случае, что же ты видел во мне тогда, чего не видишь сейчас? — Я все еще оставалась стройной и симпатичной. И если судить по реакции Броди, во мне по-прежнему сверкали искры сексуальности.

— Покорность, — ответил Дэнис. — Ты была более покорной и доступной.

— Я и сейчас доступна.

— Сейчас ты слишком высокомерна и самоуверенна.

Высокомерна? Я никогда не была высокомерной.

— Я сейчас более уверена в себе, но отнюдь не высокомерна. А что еще?

— Тогда ты жила для меня, была готова ради меня на все. Но ситуация изменилась, когда родились дети, и ты открыла свое дело. Ты стала уделять другим гораздо больше внимания, чем мне. Твои привязанности изменились.

— Они не изменились. Просто расширились. В моей жизни появилось больше людей, которые требовали заботы.

— Изменились.

— Ты единственный человек, кто изменил свои привязанности, — возразила я, безумно устав от его несправедливых обвинений. — Твое отношение ко мне внезапно стало иным. Ты отправился к адвокату, потом к судье с рассказами, в которых нет ни слова правды. Господи Боже, да я такого могла бы порассказать о тебе! Если из-за каких-то недостатков в характере можно раздуть целое дело, я бы тоже могла внести свою лепту, обнародовав историю с женой твоего босса. Но я порядочный человек. И никому никогда даже не намекала на это.

— Броди все известно.

— Потому что ты сам рассказал ему. Но, к сожалению, он тоже привык держать рот на замке.

— Вы с ним два сапога пара, — насмешливо заметил Дэнис, чем вызвал во мне новый прилив бешенства.

— Да, черт возьми, два сапога пара! Мы никогда не позволяли себе обсуждать это. И даже если бы он подозревал, что ты утаил половину правды, он бы словом не намекнул на это. Возможно, Броди ничего не хотел знать. А возможно, не хотела я. Итак, кто из нас верный супруг? Подумай об этом, Дэнис, — испытывая острое отвращение ко всему происходящему, я со всей силой захлопнула дверцу стиральной машины и нажала на пуск.

— Ты рассказала своему адвокату?

— Об Адриен? Нет. Я надеялась, что ты изменился, а в этом случае вспоминать о прошлом нелепо, — внезапно я замолчала. — Если только за всей этой историей не стоит ничего больше. А может, так оно есть?

— Не могу поверить, что ты решила задать этот вопрос после всего, через что мы прошли вместе.

Я недоверчиво уставилась на Дэниса. А потом, испытывая безумное раздражение, начала подниматься вверх по лестнице, но внезапно меня осенила одна мысль, я остановилась, обернулась и дерзко спросила:

— Причина в Фиби?

Он вопросительно посмотрел на меня, по-прежнему оставаясь в дверях прачечной.

— А что с ней?

— Это из-за нее у нас испортились отношения?

— О чем ты говоришь?

— Она молода и привлекательна.

— Прекрасна. Она просто прекрасна.

И он еще смел обвинять меня в высокомерии! В его заявлении высокомерия было хоть отбавляй. Я и так испытывала боль, но его последние слова задели меня еще сильнее.

— Вы любовники?

— Она мой адвокат.

— Да любой, кто окажется в доме, сразу же это заметит. Пожалуйста, сделай мне одолжение. Стирай ее сообщения, как только ты их прослушаешь. И попроси ее думать над тем, что она говорит. Автоответчик могут услышать дети.

— Ее сообщения абсолютно безобидны.

— Они очень убедительны. И звучат так, как будто это она управляет всей ситуацией. Это ведь Фиби учит тебя, что делать и как себя вести?

— Ради всего святого, за кого ты меня принимаешь? Я не нуждаюсь в том, чтобы меня учили. Я занимался собственным бизнесом годами.

Я могла бы напомнить ему, как плачевно закончился его бизнес. Но меня очень сильно утомил весь этот спор, наполненный злобой и яростью. Поэтому я больше ничего не стала говорить, развернулась и пошла вверх по лестнице.

— А что делать со всем этим мусором, который ты тут оставила? — крикнул он мне.

— Поскольку ты прекрасно можешь справиться со всем сам, — ответила я, — я оставила это для тебя.

— А ты куда?

— Проверить, как там мой сын.

— С ним уже все в порядке. Можешь ехать.

Но я не уехала до тех пор, пока не убедилась, что с Джонни все хорошо. Пусть вызывает полицию, если хочет. Пусть Джек Мулроу поймет, что Джонни заболел, и попробует меня выгнать после этого. И пусть Фиби Jlay, или Артур Хейбер, или, черт его побери, кто-то еще, кто там на самом деле числился в адвокатах Дэниса, объясняет потом судье, почему сегодня мой муж сразу же позвал меня.

И я демонстративно вошла в комнату к сыну. Как только я переступила порог, гнев оставил меня. Лицо Джонни снова пылало, но он больше не просыпался. Я прислушалась к его ровному дыханию. Опыт подсказывал мне, что сын проспит глубоким сном до самого утра.

Я еще какое-то время посидела рядом с ним, главным образом потому, что просто не могла уехать. Я сидела до тех пор, пока по его спокойному дыханию не поняла: болезнь отступила. Отчаяние от предстоящей разлуки вновь охватило меня. Я написала записку и положила ее на подушку сына. А потом отправилась искать Дэниса. Было около двух часов ночи. Поскольку в доме царила мертвая тишина, я предположила, что он заснул. С ним часто случалось такое после сильных переживаний.

Так и оказалось. И я всегда разрешала ему это, хуже того — поощряла. Я не меньше его виновата в том, что произошло.

Смешная вещь — чувство вины у женщины. Когда что-то не ладится, мы обвиняем себя гораздо сильнее, чем гордимся собой, если все складывается хорошо. А если мы позволяем себе гордиться, кто-нибудь обязательно назовет нас самоуверенными и лишит мужества, не позволяя гордиться впредь, и еще больше усилит чувство вины, которое так устраивает мужчин.

Несправедливо.

Полная решимости исправить собственные ошибки, я направилась к спальне Дэниса. Но, увидев приоткрытую дверь, застыла, не в силах двинуться дальше.

Воинственность несомненно хорошее качество. И женщины, отстаивающие свои права, ведут себя правильно. Все это так, но надо все-таки учитывать и конкретную ситуацию.

Мне совсем не хотелось заходить в спальню. Я не хотела видеть нашу постель и Дэниса в ней. Я не хотела вспоминать, как мы лежали там вместе, играли с детьми, пели, смеялись. Я не хотела думать о другой женщине, которая заняла мое место.

Но, к счастью, мне удалось избежать этого. После недолгих поисков я обнаружила Дэниса спящим, но не в спальне, а в его кабинете на маленьком диванчике. Я позвала его, стоя в дверях, сначала тихо, потом более громко. Когда он наконец поднял голову, я сказала ему, что ухожу, и вышла в темную ноябрьскую ночь.

Странно. Я ожидала, что сегодняшний вечер расстроит меня гораздо сильнее. Да, конечно, я с тяжелым сердцем оставила детей, особенно Джонни. Но я не испытывала боли и обиды от того, что покидала дом. Он теперь был связан для меня с Дэнисом и с той напряженностью, которую вызывал. Я села в машину и физически ощутила, как напряжение отпустило меня.

А может, это напряжение существовало всегда? Возможно. Была ли я уверена в этом? Нет.

На маяке я чувствовала себя спокойно. Там никто ничего от меня не требовал — ни Дэнис, ни дети, ни мать, ни Рона. Впервые в жизни мне не приходилось угождать кому-либо, впервые я делала то, что желала сама, и только тогда, когда считала нужным.

Сейчас мне захотелось позвонить Броди. В Сиэтле, где он в данный момент находился, была полночь, и Броди спал. Но его сонное «алло» ободрило меня, а когда он услышал мой голос и в его приветствии я почувствовала улыбку, то перестала раскаиваться, что позвонила и разбудила его. Мы уже беседовали вечером. Броди рассказал мне о встрече с нашими партнерами в Сиэтле, а я ему — о разговоре с Дженовицем. А сейчас в общих чертах обрисовала ситуацию с Джонни. Я не стала упоминать о стычке с Дэнисом в прачечной. Я вообще не хотела, чтобы имя Дэниса звучало в нашем разговоре.

Я положила трубку, и мое воображение нарисовало мне спящего Броди, уткнувшегося носом в подушку, накрытого простыней, деликатно подчеркивающей обнаженный контур его бедер. И я заснула, гадая, действительно ли видела его когда-то в такой позе или эта картина сама возникла у меня в голове.

Через четыре часа меня разбудил телефонный звонок.

— Ты приезжала, мамочка, и даже не сказала мне об этом! — Голос Кикит звучал очень разгневанно. — Почему ты не разбудила меня?

Я откинулась на подушки и перевела дыхание.

— Кикит, дорогая, но ты так хорошо спала.

— Я хотела тебя видеть. Я бы показала тебе свою тетрадку по орфографии. Мы с папочкой так долго корпели над ней перед обедом. Джонни сказал, что папа разрешил ему не ходить сегодня в школу. Это правда?

— Конечно. Ему было очень плохо сегодня ночью. Как он сейчас?

— Валяется с пультом. Может, мне пойти отобрать его, потому что мне скоро придется уходить? Это несправедливо. Всегда ему везет больше. Я хотела тебя увидеть, мама, — захныкала Кикит.

— А разве ты не видела? — спросила я, желая ее умаслить. Я очень быстро училась импровизировать в новой для меня жизненной ситуации. — Я долго стояла в дверях твоей спальни и мысленно разговаривала с тобой. Уверена, ты слышала меня. Скорее всего, ты даже видела меня, но, как часто случается, когда спишь так крепко, ты просто об этом забыла. Ну-ка, подумай. Ты слышала, как я разговаривала с тобой вчера ночью?

Кикит немного помолчала, а потом сладко проворковала:

— Ты обещала взять меня кататься на лыжах? Кажется, я слышала именно это. Ты даже сказала, что в этом году я смогу прокатиться с тобой и с папой на подъемнике. Я не хочу снова торчать в лыжной школе.

— Я говорила совсем о другом, — шутливо заворчала я, стараясь не упоминать о том, что в этом году мы, скорее всего, вообще не поедем кататься на лыжах, по крайней мере, в компании Дэниса. — О том, — я медленно растягивала слова, стараясь как можно быстрее придумать что-нибудь приятное для нее, — что ты выглядишь как маленький ангел, но чего-то тебе все же недостает.

— Нимба?

— Лака для ногтей. — Если бы я пообещала ей новую кофточку, или куклу, или плеер, Дэнис обвинил бы меня, что я пытаюсь купить ее любовь. Но это не так. Я просто хотела сделать ей приятное.

— Но ангелы не красят ногтей, — резонно заметила Кикит.

— Самые прекрасные красят. Каким лаком накрасить тебе завтра ноготки?

Она шумно вдохнула воздух.

— А ты правда сделаешь это? — Я красила ей ногти лишь однажды, и то по очень торжественному случаю. — Я хочу цвет «сочная дыня».

— Могу это устроить, но только если ты немного побалуешь Джонни. Он болеет.

— Пусть оставит пульт себе. Я должна собираться в школу. Я позвоню тебе позже, мамочка. Пока.

Я звонила Джонни несколько раз, узнавая, как он себя чувствует. Когда я позвонила в очередной раз, он был дома один, и, хоть и не возражал, я осталась недовольна. Джонни объяснил, что Дэнис ушел в супермаркет. Стараясь говорить как можно спокойнее, я заметила, что, если Дэнису захотелось отдохнуть от дома, — какая мать не поймет, каково это, безвылазно сидеть дома с больным ребенком, — ему надо было оставить с Джонни кого-то еще. Своих родителей. Или меня.

Хотя не настолько уж долго пришлось ему просидеть дома с ребенком, чтобы так сильно устать. Всего лишь пятнадцать часов.

Я собиралась дать Дину Дженовицу имена и номера телефонов шести человек, которые могли бы предоставить ему информацию о жизни наших детей. Школьные учителя, медицинская сестра, тренер Джонни по баскетболу, доктор Кикит и наш священник. Поскольку я проводила с детьми гораздо больше времени, чем Дэнис, эти люди знали меня значительно лучше, чем его. Мне казалось, я нравлюсь им, но все же было нелишним напомнить о себе.

Поэтому большую часть вторника я провела за телефоном, лично объясняя каждому из них, что случилось, и спрашивая позволения дать мистеру Дженовицу их телефоны. Конечно же они согласились. Эти звонки были всего лишь формальностью. Но они давали мне возможность заранее поблагодарить их, выразить свои опасения по некоторым вопросам или попросить о помощи. Они так же позволили мне положить конец каким-либо существовавшим между нами разногласиям. Людям нравилось говорить о себе. А во мне они видели хорошего слушателя.

А если мне сыграть на отношениях с каждым из них? Если в наших разговорах напомнить им о тех любезностях, которые я оказывала им в прошлом?

Я никогда бы не стала вести себя подобным образом, если бы не крайние обстоятельства, в которых я чувствовала себя ужасно беспомощной. Я терпеть не могла просить о помощи, поэтому, получив наконец возможность делать хоть что-то самой для защиты своих интересов, испытывала невероятное облегчение.

Кикит позвонила мне днем и сообщила, что у нее разболелся желудок. Желудочные колики всегда служили серьезным сигналом о надвигающейся опасности. К тому же мы так до сих пор и не поняли, что вызвало последний приступ. Но сейчас она дышала легко и не хрипела. Выслушивая рассказ о том, как ее чуть не вырвало, я сначала решила, что она заразилась гриппом от Джонни. Но потом Кикит отвлеклась, жалуясь на Джонни, что он выдавил на ее желе очень мало взбитых сливок. И я попросила позвать к телефону Дэниса.

— Папа разговаривает по телефону в своем кабинете. По делу. Ты приедешь, мамочка?

Как я могла отказать? Хоть голос Кикит и звучал бодро, я хотела лично все проверить. Кроме того, мне надо было убедиться, что Джонни выздоравливал.

Десять минут спустя я получила ответы на эти вопросы. Взгляд Джонни по-прежнему оставался безжизненным, но лоб стал прохладным, и снова появился аппетит. Что касается Кикит, она настолько увлеклась пересказом истории, которую учительница читала им сегодня в классе, что совсем забыла, что ей надо выглядеть больной.

Когда я приехала, Дэнис все еще говорил по телефону. Невероятно, но он так и не заметил моего присутствия, пока не появился на кухне пятнадцать минут спустя. С таким же успехом в дом мог проникнуть и злоумышленник.

Но, слава Богу, он повел себя тактично. Он позволил детям обнять меня и отправил их наверх делать уроки, прежде чем поинтересовался, зачем я приехала. Естественно, он решил, что это моя идея.

— Кикит позвала меня, — честно ответила я, надевая пальто. — Очевидно, она подумала, что если болезнь помогла Джонни, то поможет и ей.

— Каким образом? — спросил Дэнис. — Чего она хотела?

— Меня, — ответила я на пути к двери.

— Но она же увидит тебя завтра.

Вздохнув, я посмотрела на Дэниса.

— Ты что, не понимаешь? Они привыкли жить со мной. Они привыкли видеть меня каждый день, а не только по средам и субботам. Ты смог легко убедить судью, что я слишком занята собой, чтобы находить время еще и на детей, но ты не сможешь убедить в этом детей. И никакое судебное решение ничего не изменит. Они скучают по мне и страдают, потому что меня нет рядом.

— Даже и не старайся доказать мне, что Джонни нарочно заболел, чтобы ты приехала.

— Конечно, нет. Мы оба знаем, что болел он по-настоящему. Но ему стало легче, когда я приехала, и он успокоился, зная, что я буду рядом, когда понадоблюсь ему. — Я вздохнула и подняла руки в знак того, что сдаюсь. — Не хочу спорить. Я просто думаю, что нам надо было предвидеть, как поведут себя дети в подобной ситуации.

— Они скоро привыкнут, что ты теперь живешь в другом месте.

— Дело не в этом. Дело в том, что они еще слишком малы, чтобы полностью осознавать свои чувства и поступки.

— Я все контролирую.

— А я и не утверждаю обратного. Кстати, с кем это ты так долго говорил о работе? — Я предполагала, что это был вовсе и не деловой звонок.

— Ты не знаешь этого человека.

Я его не знаю. Я на мгновение замолчала. Судебное решение освободило нас от выполнения определенных обязательств по отношению друг к другу, что развязало мне язык, и я бросилась в атаку:

— Я слышала эту фразу миллион раз. Ты его не знаешь. Ты просто затыкал мне рот, Дэнис. На протяжении многих лет затыкал мне рот. И ты еще смеешь называть меня недоступной. Ты знал гораздо больше о моей работе, чем я о твоей.

Дэнис напустил на себя скучающий вид. Конечно, ведь я не сообщила ему ничего нового. Он всегда делал так, когда знал, что я права.

Затем, будто решив, что одного скучающего вида недостаточно, Дэнис проронил:

— Прошение о самоотводе ничего не даст тебе. Судьи никогда не согласятся с ним. Мой адвокат встречался в четверг с твоим. Нам нужны данные о доходах «Викер Вайз» за третий квартал.

— А нам нужны данные о доходах «Ди Эр Джи» за третий квартал.

Я назвала инициалы Дэниса. Сокращенно — «Ди Эр Джи Групп», так называлась его компания. И не важно, что ее сложно было назвать группой, скорее это был бизнес одного человека. Но звучало красиво — группа. Изящно.

— Если ты думаешь, — предупредил Дэнис, — что прибыль одного уравновесит прибыль другого, ты не права. Я стремлюсь к крови, Клер.

Если он жаждал денег, я могла их дать ему. Я с самого начала говорила об этом Кармен. Но что он имел в виду под словом «кровь»?

Гадая, сходились ли мы вообще когда-нибудь во взглядах или подобное единение закончилось после нашего разрыва, я тихо сказала: «Ты ее уже добился», — и вышла.

Дэнис оказался прав по поводу прошения о самоотводе. Сильви выслушал аргументы Кармен и отклонил прошение.

Хоть меня и предупреждали об этом заранее, мне все же не удалось подготовиться к подобному исходу, и я ужасно расстроилась.

— Вот еще одна причина, по которой Сильви должен прекратить вести наше дело! — кричала я. — Теперь он из принципа начнет настаивать на своем решении, которое не имеет ничего общего с тем, в чем ты его старалась убедить.

— Я составила петицию, в которой излагаю факты и прошу освободить нас от Сильви. И отправлюсь с ней в апелляционный суд. Клерк просмотрит петицию, чтобы удостовериться, что она составлена в срок и содержит только данные, касающиеся самого судебного процесса. Он ознакомит судью с нашим делом, и тот пригласит нас на слушание.

— Когда? — спросила я.

— Я понесу петицию в понедельник и отправлю копию Хейберу. Надеюсь, что-нибудь прояснится уже к концу недели.

Так долго. Мучительно долго.

— А если он согласится нас выслушать, когда это произойдет?

— Несколько дней спустя. Но сначала он даст Хейберу время, чтобы тот успел предоставить свои аргументы, и в этом случае слушание состоится только через несколько дней после того, как судья их получит.

— И тогда мне вернут детей?

— Надеюсь. Промежуточные апелляции выиграть сложно, но по крайней мере нас выслушает другой судья. Думаю, более справедливый, чем Сильви.

Я обхватила себя руками и уставилась на дорогу. Ветер поднимал в воздух целые тучи листьев и разносил их по всем улицам.

— Кроме того, — продолжала Кармен, — мне еще предстоит встретиться с Хейбером, сегодня в три.

— А что, если их требования легко выполнимы? Что, если нам удастся подписать соглашение с ними в течение этой недели?

— Если нам это удастся, мы известим Сильви. Но он может заявить, что дело о разводе не имеет ничего общего с вопросом об опеке, и пожелает, чтобы Дженовиц завершил работу. Он достаточно упрям для этого.

— Получается, что это все равно самый быстрый путь, — уныло вздохнув, произнесла я.

Из суда я поехала в магазин в Эссексе и проработала там несколько часов.

Броди позвонил из нашего бутика в Палм Спрингс. У магазина недавно сменился владелец. Броди рассказал мне о привлекательном новом дизайне демонстрационного зала, о том, в что новый владелец нуждается в помощи.

Звук голоса Броди ободрил меня не меньше, чем его слова. Мне нравился его энтузиазм и оптимизм. Нравилось, что я могла позволить себе расслабиться и просто слушать его, нравилось, что порой я могла позволить себе бездельничать, перекладывая работу на его плечи. Мне не приходилось контролировать его. Я доверяла ему больше, чем себе.

Как же с ним легко. Очень легко. Я старалась говорить как можно дольше. Сексуальные нотки, звучавшие в его голосе, расслабляли и отвлекали меня.

Три часа дня. Сомневаясь, что смогу сконцентрироваться на работе, пока продлится встреча Кармен с Хейбером, я закрылась в мастерской. Я вынула оставшиеся сломанные прутья из старинного кресла и приготовилась чистить его и переплетать. Мне всегда больше нравилось вплетать новые прутья, чем вынимать деформированные. Но прежде чем приступать к самому приятному этапу работы, надо было еще подготовить поломанный в нескольких местах столик.

В самый разгар моей работы в мастерскую заглянула Анджела и сказала, что они с Вики уходят. Это послужило для меня сигналом. Я встречалась с Кармен в шесть в ее офисе. Я отряхнулась, переоделась и поехала в Бостон.

Едва я успела в приемной бегло просмотреть содержание свежего «Форбс», как в холле раздались шаги Кармен. Внимательно всматриваясь в ее лицо, я пыталась уловить хоть малейший намек на то, как прошла встреча, но ничего не разглядела.

— Как все прошло? — спросила я.

Кармен кивнула в сторону кабинета и подождала, пока я войду. Там она села на край стола и вздохнула:

— Все оказалось гораздо сложнее.

— Расскажи.

— Дэнис претендует на половину всех средств.

— Пусть забирает.

— Включая средства компании.

— Да пусть забирает! Это его компания. Она мне не нужна.

— Но речь идет о твоей компании.

— О моей? Ты имеешь в виду, что он требует половину ее стоимости?

— Нет. Он хочет стать совладельцем «Викер Вайз».

— Ты шутишь! — но я видела, что Кармен говорила абсолютно серьезно. — Но зачем? — спросила я, а потом осознала, что это не имело никакого значения. Я покачала головой. — Нет. Мой ответ — нет.

— Именно так я и ответила Артуру.

— Сначала мои дети, потом мой бизнес… — я снова покачала головой. — «Викер Вайз» — моя компания. Он вообще не участвовал в ее создании и развитии. Он не имеет никакого права на нее. — Но поскольку за последнее время случилось так много всего неожиданного, мне вдруг пришла в голову совершенно абсурдная мысль. И уже менее уверенно я спросила: — Он ведь не имеет на нее никаких прав, так?

— Это зависит от того, насколько веские доводы Дэнис приведет в свою пользу.

— Он не найдет никаких разумных доводов.

— Найдет, — уверила меня Кармен. — Он приведет те же доводы, которые обычно приводят женщины на бракоразводных процессах. Он был женат на тебе все то время, что ты строила свой бизнес. Являясь основным кормильцем в семье, он предоставил тебе возможность и время заниматься своим делом. Тебе не приходилось беспокоиться о расходах на содержание. — Кармен прервала свои перечисления, чтобы спросить: — Он вкладывал хоть какие-то свои деньги в «Викер Вайз»?

— Нет. Никаких. Я сэкономила определенную сумму, работая в другом месте, а на недостающую часть взяла заем в банке. Он даже не предлагал мне помочь. Ни деньгами. Ни временем. Он всегда считал «Викер Вайз» моим капризом и не воспринимал ее всерьез. И сейчас он хочет половину компании? Ни за что, — прошипела я в ярости. — Более того, я напряженно работала, чтобы собрать деньги на создание «Викер Вайз». И занималась этим в свое свободное время, которое выкраивала с колоссальным трудом, выполняя одновременно обязанности милой маленькой хозяюшки, умелой маленькой домоправительницы и компетентной маленькой мамочки. Другая женщина пошла бы на ланч с подругой или в парикмахерскую, другая, но не я. Каждую свободную минутку я тратила на реставрацию старинных плетеных вещей.

Ярость? Сложно подобрать правильные слова, чтобы описать мои чувства в тот момент.

— Дэнис хочет стать совладельцем моей компании? Это шутка! Он не имеет ни малейшего представления о том, чем занимается «Викер Вайз». Он никогда не хотел иметь с моим бизнесом ничего общего, никогда не задавал вопросов и не предлагал ничего, за исключением того, что я должна продать компанию и получить за нее хоть какие-то деньги. Он считал ее провальным проектом. Думал, что плетенка — всего лишь временное увлечение, и постоянно высмеивал меня. Поверьте мне. Ему нужна «Викер Вайз» только потому, что это моя компания. Точно также, как и дети, клянусь, больше мои, чем его. Он ведет себя как маленький мальчик, играющий в скучную игру. И что он, черт возьми, собирается делать, став совладельцем «Викер Вайз»? Будет работать со мной и Броди? Это после всего, в чем он меня обвинил? Нет, Кармен. Все-таки он жаждет денег.

— Дэнис утверждает, что нет. Говорит, что хочет работать. Видимо, свой бизнес он разрушил окончательно. Там у него все плохо.

— Неудивительно, — усмехнулась я. — И ради этих требований он ликвидировал свою компанию? Сколько денег он получил от ее продажи?

Кармен вынула из папки бумагу и протянула ее мне.

Я внимательно изучила ее. Цифры поразили меня.

— Но она ничего не стоит! А что касается остальных его вкладов? Когда Дэнис собирал инвестиционный пакет, он всегда оставлял небольшую часть для себя. Но эти небольшие суммы вместе должны были составить весьма приличную часть.

Кармен протянула мне еще один листок. Цифры на нем несильно отличались от предыдущих.

— И это все? — я пришла в ужас. — Это полная стоимость его бизнеса? А как обстоят дела со страхованием жизни? С пенсионным счетом? И еще есть ценные бумаги. Его ценные бумаги.

— Часть он продал, часть заложил. Все это не стоит практически ничего.

Ее слова ошеломили меня.

— Но Дэнис постоянно убеждал меня, что у него отложена крупная сумма на черный день. Каждый раз, когда он вкладывал куда-нибудь деньги, то говорил, что делает это ради нашего будущего. И все эти годы я чувствовала себя защищенной, уверенной, — новая волна ярости захлестнула меня. — Хотя бы для наших детей! Вот ублюдок. — Я потрясла бумагами, которые держала в руке. — Что-то из этих денег должно было пойти на образование детей. А теперь оказалось, что ничего. И этот человек хочет управлять моей компанией? Я не желаю, чтобы он даже близко к ней приближался. Да он сровняет ее с землей.

Я уселась в кресло и замолчала. Но через некоторое время, постепенно осознавая, что произошло, я заговорила снова:

— Я знаю, что он затеял. Он хочет прочно завладеть «Викер Вайз», чтобы потом найти покупателя и заставить меня продать компанию. Это аморально. Он носился с этой идеей на протяжении многих лет, убеждая меня продать ее и подсчитывая возможные убытки, которыми даже и не пахло. Но на самом деле Дэнис думал не о моих убытках, а о своей выгоде. — Я осторожно спросила: — Он сможет так поступить, Кармен? Неужели мне придется сделать его своим партнером?

— Мы ведем переговоры, чтобы не допустить этого. Мы имеем полное право не соглашаться с его требованиями. А вот сможет ли суд заставить тебя принять их, если дело дойдет до этого? — Кармен немного помолчала, видимо обдумывая и взвешивая свой ответ. — Если суд решит, что все приобретенное и созданное за время брака стоит считать совместно нажитым имуществом и делить пополам, тогда Дэнис получит свою долю. Если мы сможем доказать, что он безответственный человек, что он уклонялся от выполнения своих финансовых обязательств, пока вы были женаты, то преимущество на нашей стороне. К сожалению, любой вариант подразумевает судебное разбирательство, которое займет месяцев шесть, а то и больше.

— Мне все равно. Я смогу подождать. Это ведь он спешит, не я. Для меня главное, чтобы дело об опеке разрешилось как можно скорее, — продолжала я. Мне хотелось вернуть детей. — Ведь этот вопрос решается отдельно, да?

— Теоретически. Хейбер не упоминал сегодня о детях. Полагаю, что он воспользуется этим, чтобы добиться своей цели, если мы отклоним их сегодняшнее предложение. Но поскольку судебный процесс не прекращался, все, что мы предпринимаем сейчас, напрямую касается дела об опеке. И если мы не согласимся с решением, которое вынесет Дженовиц, получим право на апелляцию. И в этом случае судебный процесс по делу об опеке совпадет с разводным процессом.

— Шесть месяцев? — Я начала вставать, но потом села обратно. Я была на грани паники. — Но Дженовиц не пойдет против меня. Я не смогу прожить без детей так долго. Нужно что-то делать. Итак, какой наш следующий шаг? Что мы ответим Дэнису?

— Для начала затаимся. Пускай Дэнис считает, что мы обдумываем его требования. Если он начнет спрашивать, что вы решили, не отвечайте. Дайте понять, что еще ни в чем не уверены или что ваш адвокат не успела поделиться с вами своими мыслями. Позвольте ему почувствовать себя победителем, и он начнет говорить о вас более мягко, чем говорил с Дженовицем. А тем временем Морган составит документальное подтверждение связи между Дэнисом и Фиби. Это поможет нам выиграть.

— Подпорченная репутация.

— Ага. Он делает это для вас. Прекрасная подливка для жаркого.

Теперь я слишком сильно ненавидела Дэниса, чтобы переживать о том, на какой низкий поступок отважилась.

Некоторые считают, что любовь и ненависть — противоположные полюса одного и того же чувства. Я этого не знала. Мне было известно только одно: моя злоба на Дэниса оказалась во сто крат сильнее тех чувств, которые я испытывала к нему ранее. Только сейчас я начала осознавать, что весь наш брак от начала и до конца был достаточно печальным. И самым грустным моментом в нем оказалась моя слепая вера.

Наверное, я провела бы еще много часов в печальных размышлениях, если бы сразу же после моего возвращения на маяк мне не позвонила Рона и не сообщила, что у Конни случился сердечный приступ.

Глава одиннадцатая

Рона горько рыдала. Сердце Конни остановилось, ее поместили в палату интенсивной терапии, и следующие несколько часов были критическими. Я позвонила Кармен, Дэнису и Броди, купила билет на ближайший рейс и улетела в Кливленд.

Полет продолжался мучительно долго. Я как наивный ребенок купилась на испуг Роны, и воображение рисовало мне мать, лежащую без сознания. Я уже видела, как врачи в отчаянии качают головами. Я представляла себе мертвую тишину палаты и траурное прощание с мамой.

На самом же деле Конни чувствовала себя не так плохо. Сердечный приступ оказался не очень тяжелым, и его быстро остановили. Да, следующие несколько дней, по словам врачей, маме угрожала реальная опасность, но она находилась в полном сознании и лишь дремала, пока мы разговаривали.

— Никогда, слышишь, никогда так больше не делай, — просила я Рону шепотом, стоя рядом с ней в коридоре, недалеко от палаты Конни. — Я думала, она уже при смерти.

— Но я тоже так думала, — агрессивно возразила Рона. — Знаешь, как жутко было смотреть, как ее подключали к мониторам? Врачи носились вокруг нее как сумасшедшие, как будто они уже однажды вытащили ее с того света и собирались повторить это еще раз. Не сердись на меня, Клер. Ведь я единственная, кто находится рядом с ней постоянно и старается, чтобы все шло хорошо.

Впервые за все это время я вздохнула спокойно.

— Знаю. Именно поэтому я и страдала, пока летела сюда.

— А я страдаю здесь. Сейчас, когда ее состояние более-менее стабилизировалось, легко оглядываться назад и говорить, что ничего ужасного не произошло. Но попробовала бы ты пройти через все это сама! Мне очень жаль, что я вытащила тебя сюда, сказав неправду, но ведь она и твоя мать тоже. Я подумала, что тебе важно знать, что происходит. Я ошибалась?

— Нет, — вздохнула я. — Не ошибалась. — Я провела рукой по волосам и прислонилась плечом к стене. — Конечно, мне это важно. И я бы в любом случае приехала. Сердечный приступ есть сердечный приступ, но мама и без него ужасно больна. Поверь, Рона, мне очень жаль, что я не могу побыть тут с вами подольше. Дома сейчас очень напряженно.

— А что происходит? — задала Рона вопрос, который, судя по сомневающемуся выражению ее лица, подразумевал под собой: «И какое же оправдание ты придумаешь на этот раз?»

Я поняла, что скрывать правду дальше не получится. Учитывая, сколько Рона сделала для меня в последнее время, она имела полное право все знать.

— Мы с Дэнисом разошлись.

На мгновение она потеряла дар речи, а потом медленно протянула:

— Не-е-ет. — В ее голосе звучало недоверие, даже огорчение, но лицо выражало совсем иные эмоции. Мое признание сильно ее заинтриговало. — Когда?

— Две недели назад. Как раз в тот момент, когда я вернулась домой из Кливленда в прошлый раз.

— Ты и Дэнис? Надо же! Ты и Дэнис.

Я одарила ее взглядом, который не могла сдержать. Одно дело чувствовать себя признательной сестре, но совсем иное — защищать свои еще не затянувшиеся раны.

— Да, Рона, я и Дэнис.

Сестра прислонилась к стене.

— Но что случилось?

— Это длинная история. Я не хотела бы сейчас вдаваться в подробности. Главное, что теперь я живу не дома, я приобрела себе новое жилье.

— Ты переехала? Ага, так вот почему у тебя появился новый номер телефона. Но почему именно ты переехала? Ты же женщина. Ты же должна остаться с детьми. Это он должен уйти.

Я потерла себе шею.

— Да, так обычно и происходит у людей, но у нас все не просто.

— Почему? — возмущенно спросила Рона.

— Потому что у меня есть деньги, а у него дети.

— Дэнис остался с детьми? Клер! — она вложила в мое имя весь свой протест.

— Послушай, я совсем не хотела, чтобы так получилось, но мне не оставили выбора. Я много путешествовала по работе, моя карьера развивалась более успешно, чем его, к тому же еще и мамина болезнь, — и я перечислила аргументы Дэниса, несколько сглаженные моими разумными пояснениями. — Я не уехала бы от вас так скоро, но мне надо улаживать вопрос с детьми. Я знаю, ты считаешь, что мне необходимо остаться тут хотя бы на пару дней, я и сама этого хочу, но мне надо побыть с детьми, а уик-энд — самое удачное время. Итак, скажи мне, как я должна сейчас поступить: уехать или остаться?

Я не рассказала ей всей правды и чувствовала сейчас себя очень виноватой. Но я просто еще не была готова открыться до конца и спокойно принять тайное злорадство Роны.

— А мама знает об этом? — спросила она.

— Нет. Я не смогла ей рассказать. — И тут я представила, как Рона с нетерпением дожидается ее пробуждения и ловко вставляет в разговор новость о моем разводе. — Не говори и ты, хорошо? Это очень ее огорчит.

— Ты имеешь в виду, что это разрушит ее иллюзии. Она же всегда считала тебя идеальной.

— Мама прекрасно знает, что я не идеальна. И мое замужество никогда таким не являлось.

— Смешно, но мне она никогда не говорила ничего подобного. Она постоянно намекала, что я не смогла построить семью ни с одним из двух мужей, а вот ваш с Дэнисом брак прочен, как скала. Как будто я могла что-то поделать со смертью Гарольда. «Он слишком стар для мужа», — повторяла мама так часто, что я уже сама готова была умереть. Гарольду повезло, что он женился не на ней. Он умер бы тогда еще раньше, только чтобы отделаться от нее.

— Рона!

— Она крепкий орешек. Ты не замечаешь этого, потому что вы с ней похожи. Ты единственный человек, кто достаточно хорош для нее. Тебе не кажется, что это она свела отца в могилу?

— Рона! Ты с ума сошла! При жизни папы мама не была жестокой. Как раз наоборот. Она сама нуждалась в поддержке. А потом он умер, и ей пришлось бороться, чтобы выжить. Называй это жестокостью, если хочешь, но она вела себя так только из желания обеспечить нас тем, чего лишилась сама. Мечтала, чтобы нам жилось легче.

— Ну, кое-что у нас есть. Хотя бы деньги. — Она смотрела на меня странным изучающим взглядом. — Итак, ты видишься с детьми по выходным. Невероятно! Я никогда даже не предполагала, что с тобой может произойти подобное, Клер. Послушать маму, так дети — смысл твоей жизни. Она радуется, что у меня нет детей, потому что я никогда не смогла бы стать такой же прекрасной матерью, как ты. Только по выходным? Ха.

— Кроме того, — я старалась говорить как можно более легкомысленно. Из гордости я предпочла не рассказывать ей о судебном решении и о негативном мнении судьи обо мне. — Я вижусь с детьми, когда что-нибудь происходит. Я провела с ними весь понедельник и вчерашний вечер тоже. Мы общаемся по сто раз на дню.

— И все-таки право опеки над ними осталось за Дэнисом? Ну и ну! Какой удар по имиджу леди-совершенства!

— Этот имидж, — я твердо посмотрела на Рону, — всего лишь плод твоего воображения.

— Плод маминого воображения.

— Хорошо. Вероятно. И она не права, когда ставит тебе в пример не существующий в реальности образец. Но ты никогда не задумывалась, что она и со мной поступала так же? — Эта мысль впервые пришла мне в голову, но она имела смысл.

Рона не возразила мне, она просто стояла, прислонившись к стене, на расстоянии вытянутой руки от меня. Она выглядела очень эффектно, гораздо эффектнее, чем я, хотя мама и по этому поводу постоянно к ней придиралась. Грустно, но мы даже не могли обняться. В те моменты нашей жизни, когда крепкое дружеское объятие приносило утешение, мы не могли на него отважиться. Наши отношения не подразумевали подобных жестов. И я не знала почему.

Но мне было обидно. Я сейчас испытывала острое желание, чтобы кто-нибудь обнял меня, и не важно, что сердечный приступ Конни прошел гораздо легче, чем я опасалась — прогнозы-то все равно оставались неутешительными.

И я подумала о Броди. Не о Дэнисе, о Броди. Я бы не возражала оказаться сейчас в его объятиях.

— Вы расстались на время? — спросила Рона.

Я обуздала свои фантазии.

На время? Я пыталась представить себе примирение с Дэнисом, но не могла.

И снова подумала о Броди.

— Нет, — ответила я Роне. — Навсегда.

— Это плохо, да? — с улыбкой спросила Рона. — Я очень удивлена.

Я отошла от стены.

— Довожу до твоего сведения, что я прошла через очень болезненное испытание. Я думала, ты поймешь меня, потому что пережила нечто подобное сама.

Если бы мы с Роной умели находить общий язык, я рассказала бы ей все, поделилась бы с ней своими сомнениями и страхами. Но мы не умели. Я всегда объясняла это соперничеством Роны со мной. А сейчас меня осенила мысль, что, возможно, я тоже с ней соперничала. Я стеснялась признаться, что мое замужество потерпело крах. Я хотела, чтобы моя жизнь казалась лучше, чем была на самом деле.

И я почувствовала себя униженной, как, должно быть, чувствовала себя Рона все это время. И снова я потянулась к ней. И снова что-то меня удержало.

Не желая больше спорить, да и вообще разговаривать, я направилась в холл.

— Хочу посидеть с мамой.

Конни очень постарела за время моего отсутствия, выглядела скорее на восемьдесят, чем на шестьдесят три. Казалось, болезнь ускорила ход времени и с каждой неделей сокращала те двадцать лет, которые она еще могла прожить, до десяти, пяти, двух… Я попыталась вспомнить ее прежнее лицо — теплую улыбку, нежную кожу и здоровый румянец, но не могла. При этом отвести взгляд мне казалось предательством. Ведь передо мной лежала моя мать, которая в последние дни своей жизни отчаянно нуждалась в любви.

Несмотря на то что мама проспала весь день, она знала, что я прилетела. Время от времени она открывала глаза и смотрела на меня, сжимала мне руку, шептала мое имя. Но сейчас я старалась говорить как можно меньше. С одной стороны, у меня постоянно сжималось горло от горя. С другой, ну о чем я могла говорить? Не о проблемах же, которые ждали меня дома. Не о своих же отношениях с Роной. Я могла бы рассказать ей о Броди. Но что?

Сейчас мы находились вдвоем, мама и я, и удивительно мирно проводили время. В этот раз ей хватало одного моего присутствия, поэтому мне не пришлось ее развлекать. Ее сердце работало ровно, без перебоев и новых приступов. В субботу днем ее перевели в обычную палату.

Рона принесла свежие цветы, любимый мамин одеколон, магнитофон и столько кассет, что Конни не хватило бы месяца, чтобы все их прослушать. Она переодела ее в новую красивую ночную сорочку и халат. И захватила карамельное мороженое из маминого любимого ресторана.

Испытывала ли Конни благодарность? Сложно сказать. Мать улыбалась, кивала, но смотрела на мою сестру по-прежнему тоскливо. Даже при своем скептическом отношении к миру она считала Рону безнадежно нелепой.

А я? Нет. Я похвалила Рону за подарки, еще раз поблагодарила за то, что она ухаживала за Конни. И радовалась, что Рона узнала наконец о крушении моего брака. Хоть я и подозревала, что она получила удовлетворение от этой новости.

Расставания всегда превращались для меня в настоящую трагедию. Потеряв отца, я поняла, что все люди смертны. Потеряв отца в раннем возрасте и в тот момент, когда ничто не предвещало беды, я поняла, что такое несвоевременная утрата. Я была оптимисткой, но мгновенно утрачивала наивность, когда дело касалось вопросов жизни и смерти. И даже если бы Конни обладала лошадиным здоровьем, каждый раз, покидая ее, я бы все равно испытывала чувство глубочайшего страха, что больше никогда не увижу мать.

Выйдя замуж за Дэниса, я смогла перебороть в себе эти эмоции, главным образом потому, что в периоды разлук у меня находилось очень много дел, особенно после рождения детей, и не оставалось времени на болезненные размышления. Но сейчас, когда мама заболела, мрачные мысли вернулись снова. И чем хуже становилось Конни, тем сильнее сгущались тучи в моей душе. Я чувствовала себя как в аду. Я пообещала, что позвоню, как только долечу, и вернусь обратно через неделю или две, и снова увидела ее грустный, понимающий, с легким упреком взгляд. Мы осознавали всю бессмысленность моих обещаний — в следующий раз я могла уже не застать ее в живых.

В воскресенье утром я покидала госпиталь с такой тяжестью на душе, что при иных обстоятельствах я послала бы все к черту, прекрасно зная, что дети меня поймут, и осталась бы. Но Дэнис не поймет. Точно так же как и его адвокат, и судья, и Дженовиц, с которым я встречалась в понедельник. Если бы я осталась с Конни, а не с детьми, меня назвали бы подлой матерью. Зато сейчас я стала подлой дочерью.

Конни пожаловалась однажды, что жизнь представляет собой бесконечный список компромиссов. Я жалела только о том, что не могла объяснить ей, почему пошла на такой ужасный компромисс. Но меня утешала уверенность, что мама одобрила бы мое решение.

Самолет поднялся в воздух, и мои мысли вновь вернулись к тем проблемам, которые я на время оставила дома. Во-первых, дети. Пропустив субботнюю встречу с ними, я спросила Дэниса, не могу ли я забрать их по пути из аэропорта. Чувствовалось, что он не собирается соглашаться. Но вдруг на удивление быстро уступил.

Хотелось бы, конечно, думать, что Дэнис повел себя так из сочувствия к состоянию моей матери и из понимания справедливости. Но циник, проснувшийся во мне недавно, от силы две недели назад, предполагал, что ему просто пришла на ум более приятная альтернатива провести освободившееся от детей воскресенье. Тоже неплохо, решила я. Дэнис на протяжении многих лет тратил выходные на себя, уделяя нам время только тогда, когда ему это было удобно. Теперь ситуация казалась мне по крайней мере честнее, потому что мне хотя бы не придется извиняться за его отсутствие перед детьми.

Пускай делает что хочет, хоть занимается любовью с Фиби Лау на балконе здания городского совета на виду у всего мира — это заботило меня гораздо меньше, чем возможность побыть с Кикит и Джонни. Мне хотелось удостовериться, что за ними хорошо ухаживали во время моего отсутствия. Вернувшись от смертельно больной матери и сестры, с которой я так и не смогла найти понимания, я вдвойне нуждалась в своих детях.

Я отчаянно нуждалась в обществе еще одного человека, и дело вовсе не касалось бизнеса, но, возвращаясь с Восточного побережья, Броди заехал в Нью-Йорк повидаться с дочерью и планировал вернуться только поздно ночью. Его близость — лишь фантазия, плод воспаленного воображения моего мужа, ирония судьбы. Всего лишь моя разыгравшаяся фантазия, представляющая то, чего так сильно жаждала моя душа, не более того.

Самолет приземлился вовремя. Я взяла свой багаж, прошла мимо охраны, вышла из аэропорта и направилась к тому месту, где меня обычно встречал водитель. Но сейчас на этом месте, несколько в стороне от остальной толпы встречающих, стояла моя фантазия собственной персоной. И вовсе не в Нью-Йорке. Не заметить его было невозможно.

Я сделала несколько шагов по направлению к Броди и остановилась, не в состоянии двинуться дальше. В следующее мгновение я начала озираться, ожидая увидеть рядом с собой еще кого-нибудь, разглядывающего его с такой же жадностью. Глубокий взгляд сквозь очки, длинные стройные ноги, футболка, расстегнутая фланелевая рубашка, шерстяная жилетка. При виде Броди у меня по всему телу разлилось приятное тепло, а когда он улыбнулся своей короткой, кривой улыбкой, беспомощной, даже немного застенчивой, я забыла обо всем на свете.

Броди стоял, прислонившись к стене, засунув руки в карманы джинсов, согнув одну ногу в колене и упираясь ей в стенку. Мне хотелось верить, что он сомневался, стоило ли приезжать, — если учитывать предостережения Кармен, — но не устоял перед искушением.

Как бы то ни было, я увидела его, и наша встреча взволновала меня до глубины души.

Я медленно направилась к тому месту, где он стоял — невозмутимо, в ленивой позе. Броди ни на минуту не отрывал от меня взгляда, продолжая улыбаться. И я улыбалась ему в ответ. Я должна была догадаться, что Броди обязательно приедет за мной.

Я с облегчением вздохнула и радостно кивнула. И тут вдруг почувствовала, как к горлу подступил комок. Я крепко сжала губы, сопротивляясь мгновенному желанию заплакать. Вероятно, Броди почувствовал мое состояние, потому что улыбка сбежала с его лица. Он забрал у меня сумки, поставил их на землю и, прежде чем я успела что-либо подумать, крепко прижал к себе.

Мой вздох напоминал тихий прерывистый стон. В голове мелькало множество нелепых и не имеющих никакого значения мыслей. Колоссальное эмоциональное напряжение, в котором я находилась все выходные, отпустило меня, все мое тело сотрясала дрожь, но я не плакала — я крепко-крепко прижалась к Броди. Сейчас, когда все вокруг казалось зыбким, он был единственным, кто оставался для меня надежной опорой. Я даже испугалась, когда поняла, как сильно нуждалась в нем.

Его руки осторожно, но уверенно гладили меня по спине. Его губы коснулись моих волос, лба, и эти прикосновения сводили меня с ума так же, как и он сам. Аэропорт — уникальное место, где на короткое время пересекаются человеческие жизни. Это сокровищница исключительных по накалу эмоций: искрящейся радости встречи или безбрежного отчаяния расставания, привычного равнодушия бывалого путешественника. Люди целуются в аэропорту — не только любовники, но и друзья, родственники, даже коллеги.

И я тоже не протестовала, когда Броди поцеловал меня. Какой там протест? Если быть до конца честной, я сама потянулась к нему, когда поняла, что это сейчас произойдет, и почувствовала, как его губы нежно касаются моих глаз, щек, губ. И внезапно этот поцелуй под надежным прикрытием аэропорта показался мне самой естественной, самой важной вещью на свете. И никому не было никакого дела, что эти нежные прикосновения означали начало настоящего поцелуя. Никому не было дела до нас, когда наши губы слились, раскрылись друг для друга в непреодолимом желании.

Наверняка голова закружилась не только у меня, но и у Броди. Я чувствовала это по его напряженному телу и прерывистому дыханию. Со мной творилось то же самое. Каждая клеточка моего тела дрожала. Броди оторвал свои губы от моих, обхватил ладонью мой затылок и прижал мое лицо к своей груди.

Я уловила легкий, свежий, мускусный аромат его мыла.

— Поехали, — велел он хриплым голосом, и в первое мгновение мне показалось, что он злится. Но когда Броди наклонился, чтобы поднять мои сумки, и я смогла разглядеть его лицо, то поняла, что отнюдь не злоба заставила покраснеть его щеки и вынудила нести мою сумку, прикрывая молнию на брюках.

Осознание своей полной власти над ним доставило мне несказанное удовольствие. Эти ощущения сводили с ума не меньше, чем его запах.

Запретные ощущения? Правда. Наше сегодняшнее поведение давало зеленый свет обвинениям Дэниса. Но обвинения уже были предъявлены, им уже поверили, мы с Дэнисом уже разошлись, и только один Господь знал, чем занимается в данный момент Дэнис с Фиби или с другой молоденькой красоткой. К тому же всю свою жизнь я обдумывала каждый свой шаг, прежде чем принять решение. И куда это меня привело? С другой стороны, я купила маяк, поддавшись мимолетному импульсу, и полюбила его всей душой. А если я поцеловала Броди и мне безумно понравилось, то как это могло мне навредить?

— Не бойся, Клер, — посоветовала я сама себе и, услышав над ухом тихий смешок Броди, осознала, что произнесла эти слова вслух. Я взглянула на него сначала удивленно, а потом с вызовом.

Но он жестом успокоил меня, показывая, что полностью со мной согласен. Скоро мы дошли до «рейнджровера», Броди кинул мои сумки на заднее сиденье, затем обхватил мое лицо ладонями и снова поцеловал.

Я вдыхала его запах, пробовала его на вкус, чувствовала его каждой частичкой своего тела. Наше дыхание смешалось. Я обняла Броди за шею, страстно целуя, дразня его своим языком, покусывая его губы и мечтая о большем.

Я даже не предполагала, что так истосковалась по ласкам. Я даже не подозревала, что могла быть такой страстной.

Новые ощущения околдовали меня и лишили контроля над собой. Броди первый отстранился от меня — медленно и с неохотой, снова и снова покрывая мое лицо поцелуями.

Потом он на минуту отвернулся и прерывисто вздохнул. Когда он снова посмотрел на меня, его лицо расплылось в озорной улыбке.

— Ну что, — спросил он, — тебе не понравилось?

Теперь пришла моя очередь рассмеяться, что я и сделала.

Я прижалась лбом к его груди и слушала громкие и частые удары его сердца.

— А чем мы только что занимались?

— Целовались. Долго.

— Мне хотелось большего.

— Скоро, малыш, скоро.

Я хотела сказать, что ему не следовало бы вести себя настолько самоуверенно и предполагать подобные вещи, называя девяностую по счету женщину малышом. Но — ради всего святого! — эту самоуверенность он заслужил своим поцелуем, его предположение имело пятидесятипроцентную гарантию на успех.

Дэнис никогда не называл меня малышом. Он пел для меня, фотографировал, и я каждый раз чувствовала себя особенной, но он никогда не баловал меня и не относился ко мне так, как будто я нуждалась в защите, хотя, может, я и на самом деле не нуждалась. Но, Господи, как же приятно получить наконец возможность на кого-то опереться! Господи, как прекрасно почувствовать заботу о себе! Даже опытной женщине необходимо порой испытывать подобные ощущения.

Когда мы встретились с Дином Дженовицем в следующий раз, он предложил мне поиграть. И я не смогла придумать достойного предлога, чтобы отказаться.

— Насколько вы последовательный человек? — спросил он.

Я обдумала его шкалу. Если бы из соображений скромности я присвоила себе в данном пункте низкий балл, он не преминул бы этим воспользоваться. Скромность лишала меня возможности преподнести себя в выгодном свете. Я уже успела понять, что Дженовиц строил свое мнение, исходя из умения человека преподнести себя, не особенно сильно заботясь о справедливости.

Я оценила себя в девять баллов.

— Находчивый?

— Девять.

— Компетентный?

— Восемь.

— А почему не девять?

— Потому что компетентность — понятие относительное. Свое дело я знаю превосходно, но на свете есть вещи, в которых я совершенно не разбираюсь. В подобных вопросах я полагаюсь на более сведущих людей. Отчасти поэтому не удалось преуспеть в своей области.

Дженовиц пристально меня разглядывал. Я подумала, что он ждал продолжения, но я не хотела продолжать. Я сказала именно то, что чувствовала. Поэтому я откинулась в кресле и в свою очередь начала разглядывать его.

В конце концов он прервал молчание:

— Вы злитесь?

Я прищурилась.

— Нет. Почему вы так решили?

— Когда вы приезжали ко мне в прошлый раз, вы нервничали. Но сегодня вы другая.

Нервничала в прошлый раз? Черт возьми, естественно. Мое будущее зависело от мнения этого человека. Сегодня я другая? Изменилась за последние сутки? А может, за последние четыре дня?

— Возможно, — согласилась я.

— Возможно что?

— Я стала другой. — Я опустила голову, нахмурилась и, пристально разглядывая черный бисер на концах своего пояса, тихо пояснила: — Злой.

— Может, объясните почему?

Я подняла голову.

— Потому что ситуация, в которой я сейчас нахожусь, мне крайне неприятна. Всю вторую половину дня вчера я провела с детьми. Каждое слово дочери разбивает мне сердце. Сын очень подавлен. И оба сильно нервничают, — да и я тоже, черт возьми, — когда приближается время нашего расставания. Я не знаю, что они чувствуют, когда привожу их домой к отцу. Но я прекрасно знаю, что чувствую я. Поверьте, мои эмоции вовсе не белые и пушистые. Мне одиноко, страшно и неспокойно. Я до последнего отказывалась верить, что все обернется так ужасно, надеялась, что дело разрешится более мягко, но благодаря моему мужу и суду этого не произошло. Мне безумно тяжело, доктор Дженовиц. Я мать. Я люблю своих детей. Я каждой своей клеточкой ощущаю, как им больно и плохо. И я в бешенстве. У меня есть полное право злиться, вам так не кажется?

— Нет, если обвинения, выдвинутые против вас, правдивы.

— Это не так, — отрезала я и откинулась назад в кресле. Когда-то любая попытка доказать свою невиновность казалась мне бесполезной. До настоящего момента у меня был всего лишь час, чтобы убедить Дженовица в своей правоте. Неужели всего час? А мне казалось, что гораздо больше.

— Именно это я и пытаюсь решить, — сказал он. — И ваша злоба заставляет меня сильно сомневаться.

— В прошлый раз вы заявили мне, что я должна испытывать горечь от того, что мой брак развалился. Но разве злоба не является неизбежным чувством в общей гамме переживаний?

— Да, но она непродуктивна.

— Она дает выход чувствам. А у меня их очень много, хоть судья и считает меня железной бизнесвумен с холодным сердцем.

— Итак, мы остановились… — Дженовиц сделал паузу, потянулся к ящику стола и выдвинул. Я услышала шелест: он вынимал карамельку из фантика. В следующее мгновение он засунул конфетку в рот и, посасывая, продолжил: — Итак, мы обсуждали компетентность. Вы говорили о том, что в некоторых вопросах полагаетесь на других людей и поручаете им часть дел. А как вы считаете, для работающей матери это необходимо?

— Нет, — более спокойно ответила я. — Я считаю, что это необходимо для любого преуспевающего руководителя.

Но может ли работающая мать обойтись без этого?

Я часто обсуждала этот вопрос с женщинами, с которыми работала — моими помощниками в офисе, менеджерами магазинов, партнерами. У большинства из них были дети. И мы постоянно делились многочисленными историями.

— Работающей матери нужна помощь. У нее слишком много работы, чтобы со всем справляться самостоятельно.

— Ну, в таком смысле помощь тоже можно считать работой. Переходим к следующему пункту. Организованность. Сколько баллов вы можете себе дать?

— Организованность? Девять.

Дженовиц снова пососал карамельку и продолжил:

— Творческое начало?

Что за черт? Если он захочет назвать меня самодовольной, он все равно сделает это.

— Девять.

— Одержимость?

— Три.

Он выглядел удивленным, высоко подняв свои густые брови и засунув конфетку за щеку.

— Вы не считаете себя одержимой?

— Нет. А что, мой муж считает?

Дженовиц раскусил конфету. Я терпеливо ждала, пока он разделается с ней окончательно и ответит на мой вопрос. Через минуту он вдруг разразился тирадой:

— Он упоминал об этом. Ему казалось, что вы одержимы своими достижениями. Он боялся вашей непреклонности, когда дело касалось расписания детей и ваших завышенных требований к ним.

— Я бы сказала, что завышенные требования исходили как раз от него. Именно он очень сильно расстраивался, когда Джонни получал низкую оценку или Кикит снова начинала картавить.

— Ваш муж утверждает, что у детей были заняты практически все вечера после школы. Вас не беспокоило, что у них совсем не оставалось свободного времени?

— У них оно оставалось: ужины, вечера, свободные от занятий дни, выходные. И я старалась планировать свою работу так, чтобы проводить это время с детьми.

— Сложно приходилось?

— Как правило, нет. Я начальник и могу работать когда захочу. Возвращаясь к вопросу о помощи, я хочу заметить, что у меня замечательные сотрудники, которые всегда поддерживали меня. Первое, что я сделала, когда «Викер Вайз» начала расти, — наняла квалифицированный персонал. Дети всегда стояли для меня на первом месте. Все сотрудники знают об этом.

— Звучит очень убедительно. — Но по тону голоса Дженовица я поняла, что он не принял мои слова всерьез.

— Спросите людей, с которыми я работаю, — предложила я. — Пожалуйста. Их имена есть в списке. — Помимо тех шести человек, которые знали Кикит и Джонни лучше всего, я включила в список еще и менеджеров из магазинов в Эссексе и Вайнярде, и конечно же, Броди.

— А вы когда-нибудь хотели заниматься чем-нибудь еще?

— Вы имеете в виду карьеру? — он кивнул, и я продолжила. — Я мечтала стать врачом. Знаете, такая детская мечта — спасать людей. Но потом я начала изучать биологию. Она мне давалась с трудом.

— Именно поэтому вы отказались от своей мечты?

— Частично. И из-за денег, вернее, их отсутствия. Потом я встретила Дэниса, у него имелись кое-какие деньги. Но к этому времени я уже увлеклась дизайном интерьеров и забыла о профессии врача. К тому же Дэнис хотел, чтобы его жена целиком посвятила себя ему.

— А дизайнер по интерьеру мог себе это позволить? — спросил Дженовиц и снова полез в ящик.

— Я закупала мебель для магазинов. Я бросила работу, когда вышла замуж, и стала внештатным дизайнером.

Он слушал меня, склонившись над ящиком, пытаясь что-то найти там.

— А как Дэнис это воспринял?

— Прекрасно. По-моему, он вообще не догадывался, что я работаю. Он был ошеломлен, когда пришло время уплаты налогов, и он увидел, сколько я заработала. Не то чтобы это была слишком крупная сумма, но гораздо больше, чем он ожидал. На протяжении долгого времени я выполняла свою работу незаметно.

— Но не сейчас, — сказал Дженовиц. Он достал новую карамельку, снял с нее фантик и сунул конфетку в рот.

— Возможно. Раньше наша жизнь не зависела от моих доходов, а сейчас — да.

— Ваша-то точно. — Громко причмокивая языком, Дженовиц потянулся вперед и начал рыться в бумагах, лежащих перед ним на столе. — Ваш дом стоил, — он поднял брови, изучая цифры, — приличную сумму.

— Дэнис просто влюбился в него.

— А вы нет?

— Не в этот дом. Я выбрала другой. Более древний и более необычной архитектуры. Он стоил дешевле, но нуждался в серьезном ремонте.

— А Дэнис выбрал похожий?

— Нет. Ему нравился колониальный стиль. Именно такой дом мы и купили.

— Но вы же любите красивые вещи?

— А кто не любит?

— Мы говорим о вас, миссис Рафаэль. Меркантильность. Оцените, пожалуйста.

— Пять, — не раздумывая, ответила я. — Я трачу деньги на те вещи, которые могу себе позволить, и наслаждаюсь ими. Но я великолепно смогла бы прожить и без них. Что и делала долгое время.

— А… ну да. Но аппетиты постепенно растут. Ваши дети сейчас имеют больше, чем вы когда-то. Вам не кажется, что они испорчены?

— Возможно, немного. Родители любят, когда у их детей есть вещи, которых они сами были лишены в детстве. И я не исключение.

Он перекатил карамельку за щеку.

— Как вы думаете, ваши дети счастливы?

— В данный момент нет. Они сбиты с толку тем, что происходит между мной и Дэнисом. А в целом да, они счастливы.

— Почему вы в этом уверены?

— Они улыбаются. Хорошо относятся к людям. Не притворяются. Прекрасно успевают в школе.

— Но они всегда жили в полной семье с двумя родителями, — заметил Дженовиц. — Как вы считаете, это очень важно?

Из всех вопросов, которые он мне задавал, последний больше всего имел отношение к будущему моих детей. Я сказала с тревогой:

— Я всегда хотела, чтобы мои дети жили в полной семье. По этой причине я не желала расходиться с Дэнисом.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Нет, не ответила, потому что он расстроил меня. Повседневные заботы заставили меня немного отвлечься от окружающей реальности, от осознания того, что теперь дети навсегда лишены возможности жить с двумя родителями. Так сложились обстоятельства. Дэнис негодовал. И негодование с каждым днем усиливалось, становилось взаимным, создавая нездоровую атмосферу не только для взрослых, но и для детей.

— Миссис Рафаэль?

— Полная семья — это прекрасно, — ответила я. — Но она не самое важное в жизни. Она не дает гарантии, что ребенок вырастет счастливым. Я знаю много счастливых, уравновешенных детей, воспитывавшихся в неполных семьях.

— Например, вы.

Я была уравновешенной. Другой вопрос, чувствовала ли я себя счастливой.

Но мне не хотелось усложнять разговор, и я ответила:

— Да. Я. Это зависит от того, как мать или отец справляются с ситуацией. Это зависит также и от ребенка, и от его отношений с родителем. Мы с матерью были похожи и помогали друг другу.

Он помолчал какое-то время, посасывая конфету и что-то выжидая.

Я заполнила паузу:

— У моей сестры Роны характер иной. И у нее сложились иные отношения с матерью.

— Какие?

— Мне жаль, но я не знаю, — ответила я, неуверенно рассмеявшись. — Вернее, знаю, как они выглядят со стороны, но не знаю, отчего они такими стали.

Дин Дженовиц нахмурился, облокотился на подлокотник своего кресла и оперся подбородком на кулак.

— Они раздражают друг друга, — начала объяснять я. — Одна не может дать того, чего хочет другая. Они недооценивают друг друга.

— Кто из вас старше?

— Я.

— Очевидно, вашей сестре сложно было за вами угнаться.

— Не в этом дело. Мы с мамой очень близки. Рона чувствовала себя лишней и поэтому старалась привлечь к себе внимание. Но чем сильнее она старалась, тем хуже ей это удавалось.

Дженовиц выглядел заинтригованным. Мне пришло в голову, что, будучи опытным психологом, он мог бы посоветовать мне, как лучше наладить контакт с Роной.

— Мамой владела навязчивая мечта. Ей хотелось, чтобы мы никогда не испытали той беспомощности, которую испытала в свое время она сама. Я восприняла ее наставления буквально и стала независимой и самодостаточной. Рона же поняла все по-своему и вышла замуж за самого богатого парня, какого могла найти. Брак развалился, она вышла замуж снова и снова потерпела неудачу. Теперь у нее есть деньги, имущество, и она никак не может понять, почему мама недовольна.

— А почему мама недовольна?

— Потому что у Роны нет никаких связей в этой жизни — ни детей, ни верных надежных друзей. Она ничего не умеет делать и не желает работать, просто порхает с места на место. Мама считает ее поверхностной.

— Вы тоже?

— Я думаю… — я подбирала слова, — думаю, она просто застряла на одном месте. Рона столько лет пыталась завоевать мамино расположение, что уже сама не понимает своих желаний и не представляет, в каком направлении ей дальше идти. Полагаю, Рона просто в ужасе. Она не способна заслужить одобрение матери и начинает думать, что вообще ни на что не способна в жизни. Замкнутый круг.

— Бедная девочка, должно быть, совсем упала духом. Она, наверное, считает, что мать не любит ее. Мать когда-нибудь беспокоило это?

— Уверена, — нахмурилась я. — По крайней мере, мне так кажется. Ее поколению порой нелегко выражать некоторые чувства.

— Ее поколение — мое поколение. И я всегда выражаю именно то, что хочу выразить.

— Ну а моя мать нет. Не умеет или не хочет.

— Так первое или второе?

— Не знаю. Но я точно знаю, что она любит меня. И могла бы не говорить мне ни слова об этом, не сжимать моей руки, не обнимать меня. Любовь написана у нее на лице.

— А Кикит и Джонни замечают любовь на вашем лице?

— Да, но это не особенно и важно. Я постоянно говорю им о своей любви, обнимаю их. Я не хочу, чтобы они сомневались в моих чувствах. Здесь я очень отличаюсь от своей матери, если вы об этом хотели спросить. Мои дети знают, что я их люблю. Спросите их самих. Они вам скажут.

— Итак, ваша мать работала по многу часов в день. Вас это обижало?

— Я понимала ее. Я знала, что у нее нет выбора.

— Но вас это обижало?

Я не хотела обижаться на нее. Конни так старалась обеспечить нам достойную жизнь, что с моей стороны было бы черной неблагодарностью критиковать ее. И все же я порой очень пугалась некоторых вещей, которые случались в моей жизни, — ссор с другими девочками, денежных проблем, менструации, — и хотела свернуться калачиком у нее на коленях, приласкаться к ней. Но матери просто не оказывалось рядом.

— Иногда. Я чувствовала себя очень одинокой.

— Вас не беспокоит, что ваши дети могут чувствовать то же самое?

— Нет. С ними все иначе. Во-первых, меня воспитывала только мать. Когда она уходила на работу, мы с сестрой оставались одни. Во-вторых, ничем не занимались после школы. В-третьих, мы не могли ей позвонить.

— Почему?

— Босс запрещал ей пользоваться телефоном в личных целях. А мои дети звонят мне в любое время. Я сама прошу их об этом. Еще они очень любили приходить ко мне на работу во время школьных каникул.

— Они не мешали вам?

— Нет.

Дин Дженовиц скептически улыбнулся.

— А вам никогда, даже в период их младенчества, не хотелось отдать их обратно?

— Отдать обратно?

Он продолжал улыбаться.

— Есть такое выражение. Вы понимаете, что я имею в виду. Когда вы понимаете, что сыты по горло всеми спорами и ссорами…

— Да, конечно, мне знакомы такие моменты…

— Терпение. Сколько баллов вы себе дадите?

— По отношению к детям? Девять с половиной.

— Удивительно, что вы никогда не мечтали о карьере преподавателя, с таким-то терпением.

Я вызывающе улыбнулась ему в ответ.

— То, что я терпелива по отношению к своим собственным детям, вовсе не значит, что я буду так же терпелива и к чужим.

— Вы всегда хотели именно двоих детей?

— Да.

— Почему?

— Идеальное количество. Каждому можно уделить достаточно внимания и любви. К тому же на детей тратится много денег. Мы даже и не представляли раньше, что начнем столько зарабатывать.

— Именно поэтому вы и тянули время? — Когда я нахмурилась, он пояснил: — Вы ведь были уже далеко не юной, когда родился первый ребенок.

— Мне исполнилось тридцать один. Это еще не старость.

— Да, но вы поженились в двадцать пять. Вы сказали, что ради этого уволились с работы и стали внештатным сотрудником. Столько свободного времени! Почему бы не родить ребенка?

Я не понимала, к чему он клонит, но разговор мне не нравился. Я осторожно ответила:

— Я хотела, чтобы мы с Дэнисом какое-то время пожили друг для друга.

— Он согласился?

— Конечно. Он тогда старался построить свой бизнес.

— Но Дэнис был постоянно занят, и вы не могли часто видеться.

— Нам хватало. Но какое это имеет отношение ко мне, как к матери моих детей, доктор Дженовиц?

— Это очень тесно связано с вашим отношением к материнству.

— Каким образом? — спросила я.

— Некоторые женщины хотят детей, но потом, забеременев, начинают жалеть об этом.

— Я не принадлежу к этой категории.

— Тогда как вы объясните мне свой аборт?

«Аборт!» — про себя повторила я. «Какой аборт?» — хотела я спросить.

Но я знала, о чем идет речь. Можно глубоко похоронить это воспоминание под толстыми пластами дальнейшего семейного счастья, но ни одна женщина, пережившая аборт, не сможет вычеркнуть его из своей памяти навсегда. Она может делать вид, что ничего не произошло, может хранить эту тайну от матери, сестры, от ближайших подруг, но никогда не выкинет ее из своей души.

Я понимала это. Единственное, чего я не понимала, зачем мой муж, после стольких лет молчания, снова поднял эту тему.

Глава двенадцатая

Мое молчание не имело ничего общего с нежеланием что-либо объяснять. В самом начале заявление Дженовица слишком поразило меня, а потом, когда мои мысли перестали метаться в голове со страшной скоростью, я смутилась.

В конце концов Дин Дженовиц спросил:

— Я затронул больной вопрос?

— Больной вопрос? Уфф. Я знала, что вы так это назовете. Кто вам рассказал?

— Об аборте? — Он специально сделал ударение на этом слове, чтобы я как можно лучше поняла его смысл. — Не важно. Я хочу, чтобы вы все мне рассказали.

— Откуда вы о нем узнали? — снова спросила я.

— Не имеет значения, — повторил Дженовиц и откинулся, ожидая моих объяснений.

Но я желала получить объяснения от него самого, потому что, помимо смущения, испытывала злобу и подозрение.

— Это произошло много лет назад. Дэнис знал, насколько болезненно я пережила аборт. И мы не вспоминали больше о нем, вообще не заговаривали на эту тему. Никогда. То, что он заговорил об этом столько лет спустя… Я ошеломлена!

— А он и не заговорил. Упоминание об аборте находилось в общей папке вместе со всеми документами, которые я получил по вашему делу.

— Так что, и судья знал об этом?

— Понятия не имею. Это не мое дело. Могу только сказать, что медицинские записи лежали в общей папке.

— Медицинские записи?

— Они же существуют, вы должны это знать, — подтвердил Дженовиц.

— Если честно, я понятия не имела. Я, конечно, предполагала, что какие-то записи должны храниться в старых архивах, но разве законы о конфиденциальности не запрещают их разглашение? Мне даже и в голову не приходило, что кто-то найдет их, более того — сделает копии и передаст судье.

— Вы что, предпочли бы, чтобы я об этом ничего не знал?

Я даже рассмеялась над абсурдностью его вопроса.

— Естественно, я бы предпочла, чтобы никто ничего не знал. Я не в восторге от аборта, ни в физическом плане, ни в психологическом. Я никогда не желала ничего подобного…

— Простите меня, миссис Рафаэль, но именно вы решились на аборт. — Дженовиц положил руку на папку с бумагами. — Исходя из этих документов, с медицинской точки зрения, необходимости в аборте не было. Вы просто решили прервать беременность.

— Просто? — Я повысила голос. — В данном случае слово «просто» неуместно. Я в муках выстрадала это решение.

— Но вы его все-таки приняли.

— Его приняли мы с мужем.

— Ваш муж утверждает обратное.

— Простите?

— Он заявляет, что хотел ребенка, а вы выступали за то, чтобы отложить его рождение.

Я была потрясена, уязвлена и разгневана, услышав это сообщение. Выпрямившись, я произнесла:

— Позвольте мне вас поправить. Дело не в том, что я не хотела ребенка. Аборт в жизни женщины достаточно редкое явление. Она хочет ребенка, но обстоятельства в ее жизни складываются таким образом, что его рождение может вызвать непреодолимые трудности.

— Какие же трудности оно вызывало в вашем случае? Ваш муж зарабатывал достаточно, чтобы содержать вас.

— Дело не в деньгах, а в личных проблемах, существовавших между нами. Я боялась, что наш брак развалится. И предвидела, что мне придется растить ребенка одной.

— В этом и заключалась вся трудность?

— В эмоциональном плане. Я мечтала, чтобы детство моего ребенка отличалось от моего собственного.

— Вы мечтали вырастить его в полной семье?

— В надежности и стабильности.

— Но именно вам в голову пришла идея об аборте?

— Вообще-то Дэнису.

— Но он утверждает совсем иное.

— Неправда! Дэнис разыскивает компрометирующие меня факты, чтобы доказать, что я ужасная мать. Он выставляет себя невинным младенцем, но на самом деле он вовсе не невинен. Проблемы в то время возникли между нами именно по его вине. Он рассказывал вам об этом?

— Нет.

Я колебалась всего несколько секунд. Почему я должна молчать?

— За несколько лет до того, как мы поженились, Дэнис вступил в связь с замужней женщиной. С женой его босса. Когда этой связи пришел конец, она стала его шантажировать, угрожая рассказать обо всем мужу и добиться его изгнания из фирмы. Она обещала, что его больше никуда не примут на работу. И ему пришлось каждый месяц высылать ей денежный чек. Нашему браку исполнился год, когда я обо всем узнала. Еще полбеды, если бы он открыто и честно во всем признался, но даже после того как я обнаружила аннулированные чеки, он успел выдумать пару историй, прежде чем сказать правду. Сплошная ложь. Мне очень сложно было это принять.

Дженовиц терпеливо меня разглядывал.

— Тогда между нами сложились натянутые отношения. Мы постоянно ссорились. Поругались мы и в ту ночь, когда он пришел домой с работы и я сообщила ему, что беременна. Он предложил мне сделать аборт. Именно Дэнис первым заикнулся об аборте, не я.

— Но вы согласились.

— Да. После месяца непрерывных мучений, после бессонных ночей, проведенных в спорах и обсуждениях, мы пришли к выводу, что это самое разумное решение. Именно я совершала все приготовления, потому что сама ходила к гинекологу, но Дэнис сопровождал меня на операцию. — Я пыталась привести в порядок свои мысли. — И если вы думаете, что аборт тринадцатилетней давности может хоть как-то свидетельствовать о том, какой матерью я являюсь на сегодняшний день, то хочу обратить ваше внимание, что Дэнис после рождения Кикит сделал вазэктомию. Как вы думаете, можно после этого рассуждать о его огромном желании быть отцом?

— Вазэктомия и аборт — разные вещи. Вазэктомия препятствует зачатию, а аборт убивает плод, который уже зачат.

Я уже пожалела, что упомянула об этом, и подняла руку с намерением закрыть тему:

— Давайте не будем спорить. Сейчас речь идет о воспитании детей. Ни аборт, ни вазэктомия не имеют ничего общего с тем, какие из нас с Дэнисом получились родители.

— Тогда почему вы заговорили о вазэктомии?

— Потому что вы заговорили об аборте.

— Вы настроены очень воинственно и агрессивно.

— Это вы виноваты! Я никогда бы не затронула эту историю по собственной инициативе. Агрессивная? Черт возьми! Я борюсь за своих детей, доктор Дженовиц. Какой еще я могу быть?

Я дозвонилась Дэнису с третьей попытки. Ни дома, ни в офисе никто не брал трубку — я поймала его в машине. Слишком разгневанная, чтобы утруждать себя вежливым приветствием, я сразу перешла к делу:

— Я только что вышла от Дженовица. С какой стати ты решил раскопать те старые медицинские записи?

— Какие записи? — спросил Дэнис, но едва он успел произнести последнее слово, как раздался пронзительный вопль Кикит:

— Мамочка, это ты? Привет, мамуля! Можешь себе представить? Я пою соло на праздновании, посвященном Дню Благодарения. Ты ведь придешь на меня посмотреть, правда? Во вторник или в понедельник, я еще точно не знаю. Но ты обязательно должна прийти.

Раздался щелчок, и голос Дэниса зазвучал более четко, как будто он отключил громкую связь:

— Какие записи?

— Те, в которых говорится об аборте…

— Сиди спокойно, Клара Кейт, — приказал Дэнис, отодвинув трубку ото рта. — Ты поговоришь с ней, когда я закончу.

— Я делала аборт много лет назад. И он не имеет никакого отношения к тому, какой матерью я являюсь на сегодняшний день или какой из тебя получился отец. Аборт был нашим обоюдным решением.

— Замолчи, Кикит! — закричал Дэнис. — Я ни слова не слышу из того, что говорит мама.

— Я не хотела думать об аборте, но сомневалась в нашем браке. Если бы мы развелись, ребенок бы страдал. И ты знаешь это так же хорошо, как и я. Мне не понятна причина, по которой ты решил вытащить на белый свет события многолетней давности, уж не говоря о том, что это просто мерзкий поступок. Как здорово, выставил меня злодейкой, а себя святым. Но и я все рассказала ему, Дэнис. Рассказала ему об Адриенн.

— Но ведь та история совершенно не относится к делу.

— Точно так же, как и аборт.

— А что касается записей, — проговорил Дэнис на удивление спокойным голосом, — я не трогал этих документов.

— А кто тогда? Артур Хейбер? Или, может быть, Фиби? А откуда они узнали о существовании медицинских записей, если ты им не говорил? А об Адриенн ты тоже им рассказал?

— Это случилось очень давно.

— Аборт тоже.

— Кикит! Послушай, Клер. Я больше не могу этого терпеть. Поговори со своей дочерью.

— Мамочка, мы пойдем в цирк в субботу? Почему нет, папа? Нет, я ничего особенного не ела и даже не собиралась. Нет, я не болела все ночи напролет на этой неделе. Я просто ныла иногда. Из нашего класса все идут! Мамочка, когда я тебя увижу? Мне столько надо тебе показать!

Я виделась с Кикит только вчера, но мне тоже казалось, что с тех пор прошло безумное количество времени. Нужно как можно быстрее покончить с разводом. И эту единственную здравую мысль омрачал страх, что своими бесконечными спорами с Дженовицем я все больше отдаляю от себя заветный день.

Я не договаривалась с Кармен о встрече заранее, но чувствовала себя настолько расстроенной, что приехала к ней в офис без предупреждения. Меня проводили в конференц-зал и попросили подождать. К тому времени, когда Кармен присоединилась ко мне, я уже злилась на себя не меньше, чем на Дэниса.

— Я все испортила. Мне надо было напустить на себя смиренный, виноватый и раскаивающийся вид. А я пришла в ярость. Я до сих пор в ярости от Дженовица, который решил, как мамочка, пожурить меня за то, что произошло давным-давно, от Дэниса с его ложью. Мне так жаль, Кармен. Я все испортила. Но я не могла сидеть там сложа руки. Итак, — я подняла указательный палец, — все кончено? Теперь я потеряю детей навсегда?

— Нет, — сказала Кармен. — Мы должны ковать железо, пока горячо. Сегодня утром я подала запрос на промежуточную апелляцию. И слушание должно состояться в конце этой недели.

— Я знаю. Промежуточные апелляции редко выигрывают. Но у нас еще остается надежда на федеральный суд, правда?

— Да, но это тоже займет определенное время. И в данном случае нам по-прежнему придется делать ставку на Дженовица. — Кармен нахмурилась. — Ты права. Аборт, сделанный столько лет назад, не имеет ничего общего с тем, какой матерью ты являешься сейчас. Не знаю, зачем Дженовиц поднял этот вопрос?

— Я ему не нравлюсь. Мы изначально пошли не тем путем, и теперь все продолжает катиться под откос. — Я дала волю своим страхам. — Думаю, он составит свои рекомендации не в мою пользу. Я это чувствую. Когда же он наконец доведет дело до конца? Я каждый раз спрашиваю его, когда он планирует поговорить с детьми, и он все время отвечает, что еще не готов. Я думала, что сегодня мы встречались в последний раз, а он заявил, что мы увидимся еще раз, но только через две недели, потому что на следующей неделе он уезжает. А через две недели наступит День Благодарения. Если Дженовиц еще ни разу не поговорил с детьми, а только собирается продолжить встречаться со мной и Дэнисом, то каким же образом он успеет увидеть детей и составить отчет для суда в конца месяца? Так или иначе, но я рассчитывала, что мы все закончим к этому сроку.

— Это может продлиться несколько дольше. Суд даст Дженовицу дополнительное время, если потребуется.

— А дополнительное время — это сколько?

— Целых два месяца? — повторил Броди после того, как я передала ему слова Кармен. Он выглядел таким же разгневанным, как и я.

Мы сидели в мастерской. Я приехала сюда, вернувшись из Бостона. Броди отправился на пробежку, и я решила продолжить работу над креслом и столом, но была настолько расстроена, что отказалась от своей затеи. Ни теплое дерево, ни очарование старины, ни ощущение утонченного плетения под пальцами не приносили мне утешения. Передо мной стояли прекрасные вещи, зияя дырами в тех местах, откуда я удалила поломанные прутья.

Я подошла к окну и уставилась в ночь, чувствуя себя очень слабой и незащищенной.

— Не понимаю. Первое судебное решение было ужасающе несправедливым, но мы не смогли его изменить. Мы с Кармен сделали все, что в наших силах, но ничего не помогло. Я не уверена, что смогу выдержать еще два месяца. И даже если оставить в стороне тот факт, что мне придется пока жить без детей и не видеть мать, остается еще ощущение бессмысленности и несправедливости всего происходящего и бесконечной злобы. Все это поедает меня живьем.

Броди приблизился ко мне. Он не дотрагивался до меня, но я чувствовала живительное тепло, исходящее от него.

Его пальцы нежно убрали за ухо прядь моих волос.

— Ты не потеряешь детей.

Я почувствовала, как у меня начали приятно покалывать кончики пальцев.

— Хотелось бы верить. Я очень устала. Нужно что-то предпринять, — я вспомнила свой первый разговор с Дженовицем. — Да, возможно, я и правда привыкла контролировать и командовать. — Я посмотрела на Броди. — Как ты думаешь?

— Меня ты никогда не контролировала.

— Ты сильный. Ты бы этого не позволил. А Дэнис слабый. Может, я и управляла им. Неужели я просто заставляла его жить со мной?

— Нет. Денис мог уйти из дома. Ты же не сажала его на цепь.

— Да уж, — я тихо вздохнула, — И в конце концов он решил действовать.

— И сразу несколькими способами, — откликнулся Броди.

Я вопросительно посмотрела на него.

Он заговорил тихим голосом, возможно пытаясь смягчить удар или сдержать злобу:

— Ты оказалась права в своих предположениях относительно того, зачем Дэнису нужна «Викер Вайз». Он хочет ее продать. Он уже ведет переговоры о приобретении акций другой компании.

Я была поражена.

— «Питни Коммьюникейшенс». Это телекоммуникационная компания в Спрингфилде, маленькая, но подающая большие надежды. Один из ее основателей умер в июле. И вдова продает пакет акции. Если мы хотим выдвинуть против Дэниса обвинение, что он подал на развод, потому что ему срочно понадобились деньги, то сейчас самое время. Его первая встреча с руководителями компании состоялась еще в конце августа.

— В конце августа мы навещали маму. И он улетел пораньше, на рыбалку.

— Он и ловил рыбу, только не форель.

— Послушай, — уклончиво продолжил он, — может, Дэнис вовсе и не собирался вступать в долю сам, а просто планировал объединить эту компанию со своей. Телекоммуникационные компании очень прибыльны. Они появляются на рынке как грибы после дождя.

Но мы знали правду.

— «Питни» как раз для него, — сказала я. — Это так. Дэнис давно все запланировал, а я даже ни о чем не догадывалась. И куда смотрели мои глаза?

Но мучительное осознание собственной недальновидности сейчас никак не могло мне помочь.

— Однако Дэнис выбрал неверный путь, — торжественно заявила я. — Он пока что не заполучил «Викер Вайз», чтобы продать ее.

— А если он предложит тебе сделку: детей в обмен на половину акций компании?

Моя душа и сердце принадлежали Кикит и Джонни. «Викер Вайз», бесспорно, много значила для меня, но не до такой степени. Без детей я не смогла бы жить.

— Если он все это затеял ради денег, — ответила я, — я их ему дам.

— Половину стоимости «Викер Вайз»? Именно столько ему требуется, чтобы выкупить пакет акции «Питни». Тебе придется брать гигантскую ссуду, чтобы собрать такую сумму.

— Я смогу это сделать.

— К тому же, — добавил Броди тоном, который явно давал понять, что он очень взбешен, — я не исключаю, что сами деньги его не интересуют. Он хочет заставить тебя продать «Викер Вайз» и получить удовлетворение именно от этого.

— Я не собираюсь ее продавать. — Я почувствовала себя загнанной в угол. — Кармен обо всем договорится. Заявление Хейбера еще ничего не значит.

Я должна была что-то предпринять.

Броди снова коснулся моих волос и отошел. Я наблюдала за ним. Он подошел к лестнице, которая вела на чердак, и поставил ногу на ступеньку.

— Поговори со мной, Броди, — попросила я.

— Ты вся в сомнениях. Ты никогда не была до конца уверена, что шантаж Адриенн ограничивался только фактом измены. Ты всегда подозревала нечто большее.

— А ты?

Он пожал плечами.

— Я слышал кое-что. Не часто. Но никогда и никаких доказательств. Люди удивлялись порой, не более того. Дэнис как-то очень быстро скатился вниз. Вся его деятельность стала посредственной. И ничто больше не подтверждало его былого великолепия.

Старые мысли. Давным-давно похороненные страхи. Подозрения, которые я старалась игнорировать ради сохранения брака.

Я прерывисто вздохнула.

— Возможно, я и не прав, что снова поднимаю эту тему, — проговорил Броди, — но он совсем измучил тебя, Клер. Не думаю, что когда-нибудь прощу его за это.

— А вдруг всем заправляет Фиби? — спросила я. — Может, это не он все затеял?

— Дэнис уже большой мальчик. И если он позволил Фиби распоряжаться всем по своему усмотрению, то ему должно быть стыдно вдвойне. Где его уважение? Вы прожили вместе пятнадцать лет. Где его верность? Если Фиби предложила ему поступить подобным образом, ему следовало запретить ей даже заикаться об этом. А поскольку он этого не сделал, он тоже виноват!

В глубине души я знала: Броди прав. Я также знала, что Дэнис легко мог согласиться с предложениями Фиби, это было ему свойственно. Он долгие годы соглашался со всем, в чем я его убеждала, не высказывал собственного мнения, позволял собой управлять и командовать. Смешно, но об этом я уже говорила. Адриенн Хадли руководила им, и он следовал за ней; она была пауком, а он наживкой.

Но сейчас надо было решать проблему с детьми. И я не хотела играть в грязную игру. Но это был единственный способ добиться своей цели.

Я подошла к Броди и обняла его за шею.

Он молча смотрел на меня. На его лице читалось беспокойство.

— Обними меня, — прошептала я. — Мне нужна поддержка.

Он обнял меня за талию, и я поцеловала и закрыла глаза, наслаждаясь вкусом его губ. Легкий, мягкий, сладостный поцелуй Броди таил в себе какую-то тайну, что-то особенное, необыкновенное.

Дэнис считал меня отвратительной любовницей. А для Броди… Его дыхание. Его прикосновения. Страстное желание, заполнявшее каждую клеточку его тела. Но он не спешил.

Я тянула и медлила до тех пор, пока не поняла, что все мое тело жаждет продолжения. Вихрь возбуждения закружил меня, сладкая истома разлилась внизу живота. Но я понимала, что не должна терять голову.

Я сделала несколько глубоких вдохов и попыталась прийти в себя. Я не переставала удивляться, как мне удавалось, находясь рядом с Броди все эти годы, никогда не испытывать ничего подобного.

— Должно быть, я была слепа.

— Нет, ты просто была замужем.

И оставалась замужем до сих пор. Эта мысль снова вернула меня на землю. Я еще минуту постояла рядом с Броди и отошла.

— Надо бежать. Надо думать.

— И еще пообедать.

Я улыбнулась и направилась к выходу:

— Поем дома.

Вернувшись на маяк, я уселась на полу в своей спальне лицом к морю и начала вспоминать ту давнюю неприятную историю, которая чуть не разрушила семью. Как же я тогда мучилась! Я почти перестала верить Дэнису. Мне казалось, что за всей этой историей стояло нечто большее. Но Дэнис отчаянно боролся за наш брак. Он приложил столько сил, чтобы сохранить его, сколько приложила я за все последующие годы нашей совместной жизни. Он клялся, что любит меня. Клялся, что ничего не скрывает.

Может, и да.

А может, и нет.

Спустившись на первый этаж, я достала картонную коробку из маленького шкафчика в гостиной, открыла ее и стала листать документы. Я забрала эту коробку с собой в тот день, когда суд вынес постановление о том, чтобы я покинула дом. В ней хранились записи о первых днях основания «Викер Вайз».

Но содержание той папки, которую я сейчас искала, не имело ничего общего с «Викер Вайз». В ней хранились аннулированные чеки, письмо и краткий некролог. Пока я нащупывала и вытаскивала нужную папку, какое-то подсознательное чувство подсказывало мне, что что-то не так. Она выглядела слишком тонкой. Можно было даже и не открывать ее, я уже обо всем догадалась. Она оказалась пустой.

Если у меня еще и оставались какие-то сомнения по поводу того, стоит ли вытаскивать на свет белый все грязное белье, то этим утром испортились. Я собиралась позвонить Кармен, но она опередила меня, сообщив, что Морган нашел нечто очень интересное.

— В календаре Дэниса значится, что в июле он ездил в Вермонт на семинар по инвестициям. Морган сверил эти даты с записями в отеле и квитанциями на кредитные карточки. Да, Дэнис действительно был в Вермонте в июле, но в ста милях от того места, где он поселился, не проходило ни одного семинара по инвестициям. А он поселился, в буквальном смысле этого слова, потому что за все время своего пребывания там Дэнис выходил из комнаты максимум на час и тут же возвращался. И жил он не в отеле, а в очень маленьком уютном мотеле. Владелец и портье, — оба, кстати, мужчины — без труда опознали фото Дэниса и Фиби. Они пришли в восторг от их машины и очень хорошо запомнили ее владельцев.

Это открытие, бесспорно, меняло дело, но оно причинило мне боль. Июль. При мысли об этом я просто делалась больной. И злой.

Я уже рассказала Кармен об Адриенн и сейчас поделилась с ней своими глубокими сомнениями по поводу той давнишней истории.

Через два дня мы с Кармен встретились с Морганом Хаузером в безымянном кафе в Чарлстауне, которое находилось недалеко от офиса Кармен. Мы облюбовали там укромный уголок и наслаждались горячим кофе и свежими сладкими булочками. Морган, высокий швед с очень светлыми волосами и бледным лицом, оказался опрятным, изящным и наблюдательным человеком. В основном он помалкивал, внимательно слушал меня и делал пометки в своем блокноте.

— Закончив бизнес-школу, Дэнис устроился на работу в инвестиционную компанию в Гринвиче на должность менеджера среднего звена с перспективой дальнейшего карьерного роста. И решил приложить все силы, чтобы этого добиться. Он мечтал стать миллионером уже к сорока годам. Дэнис проработал там относительно недолго, когда познакомился с женой одного из руководителей компании, гораздо старше его, но сексуальной и привлекательной.

— Ее брак был неудачным? — спросила Кармен.

— Так она говорила Дэнису, но со временем он выяснил, что это неправда. Она прекрасно жила со своим мужем и совершенно не собиралась разводиться. Ей просто нравилось развлекаться подобным образом. Молодому и самовлюбленному Дэнису ее внимание очень польстило. Он не мог поверить, что эта эффектная женщина, такая опытная и яркая, обратила внимание именно на него. Потом Денис говорил мне, что он великолепно понимал: они поступают дурно, но решил, что если соблюдать осторожность, все обойдется.

— Вы с Дэнисом уже начали встречаться к тому времени? — снова спросила Кармен. Морган внимательно слушал.

— Да, мы встречались, но очень редко. В тот год я заканчивала колледж. Мы много общались, но видели друг друга не чаще одного-двух раз в месяц. К тому времени нас еще не связывали никакие обязательства.

— Вы имеете в виду секс? — спросила она тихо.

Я поставила кружку с кофе на желтую скатерть.

— Да, секс. Я была такой невинной. И даже не представляла, чем занимался Дэнис в те дни, когда мы не виделись.

— Когда вы обо всем узнали?

— Через год после замужества.

— Он женился на вас, одновременно продолжая встречаться с ней?

— О нет! Их связь закончилась до того, как он повел меня к алтарю. Смешно, но мы долго оттягивали этот момент. Мы могли пожениться гораздо раньше, но что-то постоянно нас сдерживало. Я-то думала, что Дэнису требуется время, чтобы крепко стать на ноги, я нуждалась в надежности и стабильности. А потом оказалось, что все дело в Адриенн.

— Адриенн… — спросил Морган.

— Хадли, — подсказала я и подождала, пока он запишет ее имя в свой блокнот. — Я узнала о ее существовании совершенно случайно, по крайней мере, тогда я так думала. И только потом осознала, что это не случайность. Дэнис хотел, чтобы я все узнала. В противном случае он никогда бы не оставил ее письмо с остатками счетов прямо у меня под носом. Оказалось, что он ежемесячно выплачивал ей за молчание тысячу долларов в месяц. Но она хотела больше. Возможно, именно поэтому Дэнис и решил посвятить меня во все. Он чувствовал себя в ловушке.

— А за что он ей платил? — спросила Кармен.

— За то, чтобы она держала их связь в тайне. Похоже, ее муж разрешал ей развлекаться с кем угодно, но не с работниками его компании. Мужа Адриенн звали Ли, — пояснила я Моргану. — Они жили в Гринвиче. Если бы Ли узнал о Дэнисе, он вышвырнул бы его вон. И она угрожала все рассказать мужу, если Дэнис не заплатит ей за молчание.

— Тысячу в месяц, — протянул Морган. — И он согласился раскошелиться на такую сумму? Да на эти деньги он мог бы открыть собственное дело. Почему он просто не уволился и не пошел работать в другое место?

— Я спрашивала его об этом. Много раз. Он боялся, что их связь помешает его карьере, где бы он ни работал. К тому времени, когда он начал ей платить, его дела в «Хадли & Грей», — так называлась компания, — шли слишком хорошо, чтобы рисковать. Он действительно пошел в гору. Дэнис всегда точно знал, куда направить того или иного клиента. С его помощью компания делала деньги. Богател и он. Дэнис прекрасно работал. В компании его считали профессионалом. А потом все изменилось. Когда я узнала о шантаже, его дела медленно пошли на спад. Да, он по-прежнему считался хорошим работником, но уже самым обычным. Я сказала ему, что не вижу никакой необходимости продолжать выплачивать Адриенн такие деньги. Если «Хадли & Грей» его больше не привлекает, он спокойно может послать Адриенн к черту и открыть собственный бизнес, разве не так?

Я подождала, пока официантка унесет наши чашки, и продолжила:

— Адриенн пригрозила распустить слух, что он занимается запрещенной торговлей. Я действительно читала об этом в ее письме. Она писала, — и это почти цитата, я ведь столько раз перечитывала письмо, — что он не сможет найти клиентов, если они узнают, что имеют дело с человеком, чудом избежавшим суда. Она просила денег, писала, что доведена до отчаяния, что уже год не видела мужа и очень больна. Рассеянный склероз. И она действительно умерла четыре месяца спустя, но не от рассеянного склероза, а от рака легких. Я прочитала об этом в некрологе, который до недавнего времени лежал в той папке вместе с письмом и пачкой аннулированных чеков.

Морган попросил меня назвать точные даты, когда Дэнис устроился на работу в «Хадли & Грей», когда началась его связь с Адриенн и когда та умерла. А потом спросил:

— Зачем вы хранили ту папку?

— Я много раз задавала себе этот вопрос. И до сих пор не понимаю зачем. Мне кажется, я пыталась таким образом подстраховаться, вообразив, что, пока у меня на руках есть доказательства неприглядного поступка Дэниса, он никогда не совершит больше ничего подобного. Та история потрясла меня. Молодая и наивная, я считала его совершенством, а он бежал в постель к жене своего босса сразу же после встреч со мной. Все доверие, которое я испытывала к нему, испарилось. Я задумалась о разводе. Но Дэнис отговорил меня.

Я повернулась к Кармен.

— А что касается первой беременности… Я забеременела накануне того дня, когда обнаружила письмо Адриенн. Узнав о ребенке, я запаниковала. Я бы никогда не согласилась на аборт, если бы не мое зыбкое положение.

Кармен посмотрела на Моргана.

— Медицинские записи, имеющие отношение к тому аборту, каким-то образом попали в руки Дженовица. Муж Клер клянется, что он ни при чем. Мы сумеем выяснить, кто это сделал?

Косая ухмылка Моргана не оставляла сомнений, что он может все.

Я прекрасно помнила все имена и даты. Они навечно отпечатались в моем мозгу.

Потом Кармен снова заговорила о папке с письмом Адриенн.

— Кто мог проникнуть на маяк? Дэнис?

— Нет. Ключи только у меня. Скорее всего, письма из папки вынули еще до того, как я забрала ее из старого дома. Я ведь ни разу в нее не заглядывала с того момента. Я захватила папку вместе с остальными бумагами. Просто сгребла все в одну кучу.

— Ваш муж знал, что такая папка существует?

— Я никогда не задумывалась об этом, но полагаю, должен знать. Ни у кого, кроме него, не было ни возможности, ни оснований избавляться от ее содержимого.

— Как вы думаете, когда это могло произойти?

— Не знаю. Я уже давно не дотрагивалась до нее. Знаю только: сейчас папка пуста.

Я выходила из кафе в Чарлстауне с полным осознанием собственной правоты, но, несмотря на это, чувство вины не покидало меня. Со старыми привычками тяжело расставаться. Все-таки где-то в глубине души я продолжала относиться к Дэнису как к мужу и страдала от того, что я его предавала.

Я вернулась в офис. Сначала позвонила Кикит и пожаловалась, что у нее разболелся желудок. Едва я успела спросить ее, что она ела, как трубку взял Дэнис и сообщил, что все в порядке. Потом Кикит горько расплакалась, закричала, что я ее больше не люблю, и повесила трубку. Я набрала домашний номер и, услышав голос дочери, начала клятвенно заверять ее в своей любви; Кикит никак не могла успокоиться, продолжала всхлипывать и икать, причиняя мне невыносимые страдания, но тут к телефону снова подошел Дэнис. И хотя я прекрасно слышала, что он пытается успокоить ее, — его голос звучал на удивление нежно, — я чувствовала себя ужасно.

Потом позвонила Рона, нарисовала мне чудовищную картину состояния Конни и молила меня приехать. Однако я разговаривала с мамой всего несколько часов назад и пришла к выводу, что Конни чувствовала себя вовсе не так ужасно, как описывала мне Рона.

Итак, я ощущала себя виноватой: предала Дэниса, бросила Кикит, не навестила маму.

Потом я вспомнила о Броди. А в чем я провинилась перед ним?

Я смотрела на него. И тут я поймала на себе его взгляд и увидела легкую полуулыбку.

В пятницу днем клерк из апелляционного суда позвонил Кармен и сообщил, что судья дает Артуру Хейберу время до следующей среды, чтобы тот успел составить письменный ответ на наше ходатайство.

Я понимала, что нам удалось одержать маленькую победу, потому что судья мог без промедления отказать нам в пересмотре дела и покончить с этим. Но своим решением он отодвигал процесс еще на пять дней.

Одна задержка за другой. Когда же наступит конец?

Глава тринадцатая

— Как ты, мам?

— Хорошо.

— Как прошла ночь?

— Замечательно.

— Ты спала?

— Главное, что я проснулась. Порой я просто удивляюсь этому.

— Удивляешься чему?

— Что все еще живу. Зачем?

— Ты живешь ради нас. Ты наш стержень. Ты есть, и это дает нам силы.

— Ты счастлива, Клер? — Вопрос прозвучал как гром среди ясного неба.

— Счастлива? — переспросила я, лихорадочно соображая, что ответить.

— В жизни. Мне надо знать. Я соскучилась по твоей улыбке.

— Я улыбаюсь сейчас. Через час мы едем в цирк. Дети в восторге.

— Что ж, хорошо. А я вот никогда не выносила запаха животных.

Я рассмеялась. Ее любимое оправдание.

— Жаль, что я не водила тебя в цирк, — грустно сказала Конни. — Я говорила, что нет денег, но они были. Просто я безумно боялась их тратить. Как же я теперь сожалею об этом.

— Не сожалей. Мы с Роной прекрасно обходились и без цирка.

— А я нет. Я лежу тут и думаю, что, возможно, запах животных мне вовсе не так уж и не противен. Но я теперь никогда не узнаю этого.

— В таком случае я тебе привезу целую кучу сувениров.

— Когда? Я скучаю по тебе.

— Скоро, мам. Надеюсь выбраться к тебе на следующей неделе.

— В понедельник? Во вторник?

— В четверг. Первым же рейсом. Принести тебе завтрак?

— Да, пожалуй, — и я почувствовала, что Конни улыбается. — И последний каталог зимней одежды для путешествий. Он уже вышел?

Эти ее слова подняли мне настроение. Тот день, когда мама перестанет мечтать о последних новинках кружевного белья, будет означать, что конец уже близок.

— Я обязательно привезу его, — заверила я. — Мам, наверное, мы вернемся поздно, и я не смогу позвонить. Может, мы поговорим завтра утром?

— Если я доживу.

— Доживешь. Кто же еще, кроме тебя, оценит, как ужасно воняли слоны?

Я подъехала к дому в десять и ждала, пока Кикит с Джонни присоединятся ко мне. Обычно они уже ждали меня на крыльце, когда я въезжала во двор. Но сегодня я просидела пять минут и, обеспокоенная, вылезла из машины.

— О, это ты, Клер, — окликнул меня Малколм Аддис со двора, примыкавшего к нашему. — Я не узнал твоей машины. Новая?

Я помахала ему и ответила:

— Новая, — продолжая идти к дому.

— На сей раз не красная?

— Нет.

Я гадала, что могли подумать соседи, замечая, что я уже не в первый раз жду детей около дома, не заходя внутрь. Даже в те времена, когда я работала допоздна или путешествовала, они видели меня гораздо чаще. Наверняка они уже давно догадались о том, что произошло.

Решив, что мне нечего стыдиться и нужно выглядеть уверенно, я высоко подняла голову. Остановившись на крыльце и сделав вид, что ищу нужный ключ, я незаметно постучала в дверь.

Всем своим видом Дэнис демонстрировал, что очень сильно торопится. Судя по жесту, которым он пригласил меня зайти, мое появление только усилило его раздражение.

— Ничего доброго в этом утре нет, — проворчал он в ответ на мое приветствие и закричал: — Поторопитесь, ребята! — Он бросил на меня сердитый взгляд, провел рукой по волосам и пошел вверх по лестнице. — Клара Кейт! Твоя мама приехала!

Первой я увидела Кикит. Она была рассержена не меньше Дэниса. Ее подбородок дрожал, пока она бежала вниз по ступенькам.

— Я хотела надеть свой зеленый комбинезон. Папа обещал его постирать, но не постирал.

— Ты же надевала его только один раз, в четверг, — возразил Дэнис.

— Не правда! Я надевала его во вторник. И это вовсе не значит, что он чистый. — Кикит обратилась ко мне: — Моя любимая футболка все еще мокрая.

— А чем плоха эта? — спросил Дэнис.

Она состроила гримасу отвращения.

— Вся мятая!

— Я что, должен гладить футболки? — спросил меня Дэнис.

— Нет. Ты должен их разгладить и аккуратно сложить, пока они еще теплые после сушилки.

— Хорошо, — согласился он. — Это я могу делать. — И снова обратился к Кикит: — Где твой брат? Джон! Спускайся!

— Я выгляжу ужасно, мама?

— Ты выглядишь прекрасно.

— Я хотел выглядеть красиво для Джой. Она в машине?

— Она у Броди. Но мы в любом случае встретимся. — Я достала курточку Кикит из шкафа. — Иди, подожди нас на улице, моя сладкая. Через минуту мы с Джонни присоединимся к тебе.

— Джон не поедет, — бросила Кикит на пути к выходу и засунула руки в карманы.

Дэнис снова побежал вверх по лестнице.

— Джон! Куда ты пропал? — Он остановился на полпути, потому что в этот момент Джонни появился на пороге своей комнаты.

Я подошла к сыну.

— Что случилось?

Джонни пожал плечами.

— Ничего. Просто я не хочу ехать.

— Но ты же любишь цирк!

— Я был там много раз. Я лучше останусь дома, с папой.

Его слова ножом полоснули по моему сердцу. Я пыталась защититься от этой боли, убеждая себя не принимать отказ сына на свой счет. Джонни просто не знает, как вести себя с нами. Дэнис вздохнул:

— Я не могу остаться сегодня дома, Джон. Я еду в Бостон.

— Я могу поехать с тобой?

— Нет.

Джонни опустил голову.

— А подождать тебя дома?

— Нет, — снова ответил Дэнис, но уже более нежно. — У меня дела. И они займут весь день. Ты умрешь со скуки, ожидая меня. Поезжай в цирк с мамой и Кикит, а в какой-нибудь другой день я возьму тебя с собой в Бостон.

Джонни с сомнением посмотрел на него.

Дэнис поднялся еще на несколько ступенек. Взяв Джонни за плечи, он мягко проговорил:

— Обещаю. Только мы вдвоем. А сейчас поезжай. Надевай ботинки.

То ли он оказался более чувствительным отцом, чем я его считала, то ли так торопился уехать в Бостон, что готов был пообещать сыну все на свете, — не знаю. Я только молилась, чтобы их разговор закончился как можно быстрее.

Джонни удалился в свою комнату.

Поначалу мы с Дэнисом молча стояли рядом, ожидая, пока он вернется.

Потом я спросила:

— Что происходит?

— Я его не настраивал против тебя, если ты это имеешь в виду.

— Ты знал, что он не хочет ехать?

— Нет. Он мне не говорил. Он вообще редко разговаривает теперь.

— А ты спрашиваешь? Если ты замечаешь, что он о чем-то думает, интересуешься ли ты, что с ним?

— Да. Но это не значит, что он будет отвечать.

— Тебе не кажется, что его что-то тревожит?

— Господи, нет!

— Он чем-то расстроен. Может, стоит сесть с ним вместе, вдвоем, и выслушать его?

— С ним все прекрасно, Клер. И с Кикит тоже. Я еще не со всем научился справляться, но в целом дети не страдают.

Надо отдать Дэнису должное, дом выглядел вполне прилично. Вероятно, он кого-то нанял для уборки.

— Я думала, ты наймешь кого-нибудь, кто станет готовить и стирать. И возить детей в школу. Например, няню, о которой ты всегда мечтал.

— Я и сам умею водить. И стирать тоже. И дети это знают, разве они тебе не говорили?

— Говорили, — согласилась я. — Ты не знаешь, когда Дженовиц планирует встречаться с ними?

— Когда вернется.

— Как раз накануне Дня Благодарения? — Я не хотела портить детям праздник, хотя до сих пор не представляла, как мы проведем этот день. Я все еще продолжала надеяться, что смогу вернуть их до праздника. Но тут от меня ничего не зависело, и я старалась вообще не думать об этом.

И ответ Дэниса не успокоил меня:

— В День Благодарения или неделей позже.

Еще хуже. Я молилась, чтобы промежуточная апелляция все решила, в противном случае нам придется ждать отчета Дженовица.

— Мне так хочется, чтобы все уже закончилось. Ты еще не устал?

— А от чего я должен устать?

— От той неизвестности, в которой мы пребываем.

— Она длится всего лишь три недели.

— Целую вечность. — Я сменила тему. — Ты не боишься, что эта ситуация затянется надолго и кто-нибудь другой купит пакет акций «Питни», который ты так жаждешь?

Дэнис насторожился.

— Откуда ты узнала о «Питни»?

Краем глаза я заметила какое-то движение наверху. Джонни вышел из комнаты и спускался по лестнице.

— Ты готов? — улыбнулась я и протянула ему куртку.

Он взял ее и вышел на улицу.

Я последовала за ним.

— Джонни?

Он остановился. Я обняла его за плечи.

— С тобой все в порядке?

Джонни пожал плечами.

— Почему ты хотел остаться дома?

Он покачал головой, вырвался из моих рук и побежал к машине. К тому времени, когда я подошла, он уже сидел рядом с Кикит. Возможность поговорить я упустила.

Джой Пат была своеобразным ребенком. Оглядываясь назад, я не могу вспомнить, чтобы она стеснялась кого-нибудь из нас, поэтому мне никогда не удавалось объяснить, откуда взялась та несвойственная ее возрасту неловкость перед ее собственным отцом. Во время своих визитов она либо тенью ходила за Броди, либо нянчилась с моими детьми, как будто они заменяли ей кукол. И только когда она достигла подросткового возраста, мы с ней стали по-настоящему близки. Она жаловалась мне, когда злилась на родителей, друзей или на весь мир в целом. Мы любили завтракать вдвоем. Постепенно Джой превратилась в рассудительную, любезную и удивительно повзрослевшую девочку.

Все те качества, которые я так ценила и любила в Броди, я любила и в Джой, но никогда не осознавала этого так сильно, как сегодня. Не знаю, рассказал ли ей Броди о том, что произошло между мной и Дэнисом, но вела она себя великолепно. Ей пришлось пережить развод родителей, она была интеллигентным и тонко чувствующим человеком и сейчас уверенно отвечала на вопросы Кикит.

Я невольно внимательно вслушивалась в их разговор. Кикит что-то шептала Джой на ухо, порой даже прикрывая рот ладошкой. Но ее глаза часто задерживались на мне, а голос звучал достаточно громко, чтобы уловить суть их беседы.

«А чем расставание отличается от развода?» — спрашивала она Джой, или: «Кто тебе говорил, когда тебе можно видеться с Броди, а когда нет?» Многие ее вопросы меня просто напугали: «Если родители перестают любить друг друга, они что, перестают любить и своих детей тоже?», или: «Если мама с папой расстались, то нам с Джонни тоже придется прекратить отношения?», или: «А что будет, если кто-нибудь из них снова решит жениться?»

Джонни, сидевший по другую сторону от Джой, тоже внимательно слушал. Он так и проходил весь день рядом с сестрой. Я пыталась хоть чем-то привлечь его к себе, чтобы получить, наконец, возможность поговорить наедине, расспрашивала его о безобидных вещах, интересовалась, не кажется ли ему, что футбольный сезон постепенно сходит на нет. Но Джонни отвечал как-то рассеянно, кратко и безразлично. И неизбежно снова устремлялся к Джой.

Каждый раз, когда это случалось, внутри меня все сжималось. И каждый раз я ловила на себе взгляд Броди, который говорил: «Он еще не привык к тому, что происходит, дай ему время».

У меня не оставалось выбора. Я знала, ничто не заставит детей мгновенно свыкнуться с мыслью, что их родители разошлись. Но я не желала также, чтобы грустные мысли испортили сегодняшний день. Дэнис очень редко ходил с нами в цирк, впятером мы бывали там гораздо чаще. И я представила, что сегодня как раз один из таких дней, когда Дэнис просто не смог присоединиться к нам.

И все пошло как по маслу. К концу представления даже Джонни забыл о своем плохом настроении. Оно вернулось к нему, когда мы случайно зашли пообедать в Стейк-хауз, куда Дэнис повел детей сразу после нашего расставания. Кикит первая сообщила об этом, но уже после того, как мы уселись за столик, и Джонни захотел уйти. Мы постарались сгладить ситуацию, но напряжение усиливалось.

Я вздохнула с некоторым облегчением, когда мы вернулись на маяк. Поскольку Джой видела мой дом впервые, Кикит и Джонни решили все ей показать. Когда они пошли на второй этаж, Броди обратился ко мне:

— Чувствуешь себя в подвешенном состоянии?

Я усмехнулась.

— Я действительно повисла, раскачиваясь взад и вперед, то в одну сторону, то в другую. Мне нужно почувствовать почву под ногами, Броди. Все в моей жизни, — Дэнис, дети, мама, «Викер Вайз», — все висит в воздухе.

Он приблизился ко мне:

ѕ А я?..

— Ты тоже.

Он нежно поцеловал меня. Его поцелуи все еще немного шокировали меня, но при этом доставляли огромное удовольствие. Прежде чем я окончательно растаяла, Броди крепко обнял меня и прижал к себе — просто прижал, тихо раскачивая, как будто в танце.

— Что это за песня? — спросила я, наслаждаясь мускусным запахом его кожи.

— Нет никакой песни.

— Должна быть. Ты двигаешься в каком-то определенном ритме.

— Нет. У меня нет слуха. Не улавливаю ни мелодии, ни ритма.

Я отодвинулась и уставилась на него.

— Что, правда?

— Ты же знаешь.

— Нет. Клянусь тебе. Если бы я знала, я бы никогда тебя не поцеловала. Я не связываюсь с мужчинами, которые не умеют петь. — И тут же возразила сама себе: — Хотя я уже связалась с мужчиной, который прекрасно пел. И что из этого вышло? После него мне уже ничего не страшно. Можно рискнуть.

Он снова стал раскачиваться из стороны в сторону, положив руки мне на талию и тесно прижав мои бедра к своим. Он смотрел на меня любящим взглядом, в котором читались одновременно и удовольствие и вызов. Но я и не собиралась сопротивляться. Я коснулась его шеи, незаметно провела большим пальцем по его коже и волосам и продолжала смотреть ему прямо в глаза.

Я начала тихо мурлыкать себе под нос какую-то мелодию в такт его движениям. Даже если Броди и не слышал ее, он мог легко уловить ритм. После такой короткой репетиции без слов я мягко запела.

Броди принял мою игру. Он узнал мелодию «Предвкушения» и рассмеялся. Продолжая мурлыкать, я еще теснее прижалась к нему.

— Ты дразнишь меня? — прошептал он.

— Кажется, да.

— Чувствуешь себя в безопасности?

— Ага. Ничего не может произойти, пока дети в доме. И я хочу воспользоваться этой безопасностью, чтобы спросить: «Если у тебя ничего не было с Элен Мак-Кензи, с кем же ты занимался сексом?»

Его щеки покрылись очаровательным румянцем.

— С другой.

— С кем?

Броди отвел глаза, потом снова взглянул на меня и проворчал:

— Хочешь, чтобы я рассказал?

— Ну, ты же знаешь мою историю. — Мы продолжали раскачиваться, его руки незаметно опустились ниже, и он еще крепче прижал меня к себе. От удовольствия я вздохнула, а потом продолжила: — Просто любопытно, и все. Мне казалось, что Элен великолепна в постели, но ты признался, что близость между вами отсутствовала. Значит, потрясающий секс был с кем-то еще.

После долгой паузы, во время которой он, казалось, совещался сам с собой, Броди выдавил:

— Гейл Дженсен.

— Всего лишь три года назад. Сколько длилась ваша связь?

— Более двух лет.

— Не шутишь?

— Не шучу.

Гейл работала ведущей одной из местных программ, пока не уехала в Нью-Йорк. Она была яркой и эффектной женщиной и моложе меня на десять лет. Я уже чувствовала раскаяние, что вообще затронула эту тему. Но, задав один вопрос, не могла остановиться.

— И какая она? — не сдержалась я, поскольку меня всегда это безумно интересовало.

Мои расспросы постепенно начинали забавлять Броди.

— О! С очень богатым воображением.

— Что это значит?

— Она любила вытворять такие вещи, которые даже трудно себе представить.

Я перестала раскачиваться.

— Не уверена, что смогу проделать то же самое. Мне уже сорок.

Он рассмеялся.

— Возраст не имеет к этому никакого отношения.

— Но я спала только с Дэнисом. В сексуальном опыте я недалеко ушла от девственницы.

— А сейчас ты тоже чувствуешь себя девственницей?

— В некотором отношении да. — Как только я произнесла последнее слово, он обхватил руками мои бедра и изо всех сил прижал к себе. — Нет, — поправилась я, задыхаясь от возбуждения, — не девственницей.

— А кем тогда?

— Не знаю. — Я низко опустила голову и прижалась макушкой к его груди. — Кем-то еще. Возможно, любопытной особой.

— Ты чувствуешь… это?

— Да…

— Где?

— Сам знаешь.

— Скажи!

— Не могу.

Броди прижал губы к моему уху и прошептал:

— Нет, скажешь, — и медленно отпустил меня. Когда я снова посмотрела на него, я увидела в его глазах обещание. И озорство. И желание.

Едва мы успели отойти друг от друга, как над перилами винтовой лестницы показалась голова Джой.

— Пап, помоги! Мы сидим наверху, в темноте, и я пытаюсь рассказывать пиратскую историю, но получается отвратительно. Ты рассказываешь гораздо лучше. Поднимись, пожалуйста.

Заинтригованная, я посмотрела на Броди.

— Пиратские истории?

— Я рассказывал их Джой, когда она была маленькая.

— Как будто мы сидим на крутом обрыве, — перебила Джой, — в кромешной темноте, а вокруг нас бушует шторм. Комната наверху как раз подходит. Словно находишься посередине океана.

Мы устроились в темноте в моей спальне. Кикит комочком свернулась у меня на коленях. Джой прислонилась к плечу Броди. Джонни уселся на колени между Броди и мной, прижав нос к стеклу.

Броди указал куда-то направо.

— Видите то черное пятно там, на берегу? Видите?

— Я вижу! — крикнула Кикит.

— А ты, Джонни?

— Там, сразу за маленькими огоньками? — неохотно спросил Джонни.

— Именно, — ответил Броди. — Это скалы. Но не просто древние скалы. Об эти скалы разбился славный корабль «Марианна». Слышали когда-нибудь о капитане Рое Стидженсе?

— Нет! — воскликнула Кикит.

— Пираты никогда не заходили так далеко на север, — заметил Джонни.

— Обычно нет, — уступил Броди. — Но поскольку никто не ожидал их здесь, это место казалось им самым безопасным. Конечно, тут нельзя найти пальм и кокосов, а зимы такие, что местным жителям приходится застегиваться на все пуговицы. И если пират по ошибке попадал сюда, когда начинал идти снег, он не мог выбраться до наступления весны. Но зато здесь были хорошие пивные, отличное жилье и лучший капуччино.

Я кашлянула. Капуччино, полагаю, изобрели уже гораздо позднее.

— Так вот, — продолжал Броди. — Капитан Рой Стидженс пользовался самой дурной славой, когда его назначили командовать судном. Он родился в Плимуте, в Англии, и рос беспризорным бродягой, обирая прохожих на улице. Он был не старше тебя, Джонни, когда начал подрабатывать на различных судах, перевозящих сахарный тростник из Индии, или муку из Гаваны, или вино и ром с Бермудов. Он стал плавать за границу на шхуне «Марли» с капитаном Малколма Друхёрста. Рою едва исполнилось восемнадцать, когда он встал за штурвал своего собственного корабля. «Марианну» спустили на воду в 1710 году, и она оказалась замечательным судном. А поверьте, друзья мои, пересечь могучий Атлантический океан дело очень непростое! На нем всегда бушуют сильнейшие ветра, идут дожди, перекатываются тяжелые волны. Но если кто и мог справиться с ними, так это Рой Стидженс. Он не боялся бросить вызов стихии. Больше всего на свете любил он стоять на бушприте, с гордо поднятой головой встречая обрушивающиеся на него волны. Надо вам заметить, когда он достиг совершеннолетия, его внешность стала весьма свирепой: высокий и крупный, с длинными черными волосами, свободно развевающимися у него за спиной, и громовым голосом, которым он мог перекричать даже самый ужасающий ветер. Так что море не особо жаждало принять его в свои глубины. Долго ли, коротко ли, а к двадцати пяти годам Рой уже столько раз пересек Атлантический океан, что стал искать новые приключения. — В голосе Броди зазвучали трагические нотки. — А еще он мечтал отомстить за давнюю смерть своих родителей, погибших от руки графа Уалтропского.

— И стал пиратом? — спросила Кикит.

— И стал пиратом, — подтвердил Броди и щелкнул пальцами. — Рой больше не нанимался матросом на чужие корабли — он ступил на палубу собственного, и увлекся этой идеей. «Марианна» выглядела так невинно, что все считали ее капитана и команду обычными трудолюбивыми моряками до тех пор, пока они не атаковали порт Джолли Роджери, и к тому моменту слишком поздно было спасаться бегством. Корабли, которые сдались сразу же, отделались легким испугом. Те, кто решил сражаться, понесли большие потери. Но к судам из флота графа Уалтропского пираты с «Марианны» не имели сострадания. Их нещадно сжигали и грабили. А команды высаживали на необитаемые острова. Пираты забирали серебро и прекрасный фарфор, лекарство и оружие. И слитки золота. Много слитков. Знаете, у капитана Роя была мечта. Он часто посещал колонии. И решил — очень верно, кстати, — что там можно построить прекрасную жизнь, если устроить революцию.

Я предположила, что, если капитан Рой Стидженс ступил на палубу «Марианны» в 1710 году, ему следовало умереть задолго до революции, но не сказала об этом вслух. Детей околдовала эта история, и, честно говоря, меня тоже. Я погрузилась в фантазии, которые так умело создавал Броди. Успокаивающий тембр его голоса, — более глубокий, когда он говорил за капитана, мягкий и заманчивый, когда выступал от имени рассказчика, — просто очаровал меня. Этому очарованию поддался даже Джонни. Когда Броди нарисовал образ Пруденс Купер и рассказал о любви Роя Стидженса к этой невинной девушке, умершей от скарлатины. Беспощадный пират не смог вынести мысли, что ему придется жить там, где жила она, и вернулся к той пещере в скале, куда давным-давно запрятал свои сокровища. Именно эта пещера, — сказал Броди, — из моего окна кажется маленькой черной точкой на далеком берегу. Джонни положил локоть на колено Броди и слушал также внимательно, как и Кикит.

Потом Броди терпеливо отвечал на вопросы: да, капитан хранил свои сокровища для этой невинной девушки; нет, спрятанные золотые слитки никто не нашел; да, невинная девушка собиралась прогуляться по обрыву в ту ночь; нет, капитан Рой не слышал прогноза погоды.

К тому времени, как он закончил рассказ, мы уже сильно опаздывали. Я обещала Дэнису привезти детей к девяти, а часы показывали начало одиннадцатого.

Сначала я хотела позвонить Дэнису и спросить, не могут ли дети остаться со мной до утра. Потом заметила, как занервничал Джонни, и решила доставить их домой как можно быстрее.

Денис встретил нас в дверях с грозным видом. Я подняла руку в успокаивающем жесте и поспешила как можно быстрее проскользнуть с детьми мимо него, но как только я шагнула по направлению к лестнице, он преградил мне дорогу.

— Поднимайтесь наверх, — сказала я Кикит и Джонни. — Я зайду поцеловать вас и пожелать спокойной ночи.

Как только они скрылись из виду, Дэнис воскликнул:

— Мы же договорились, что вы вернетесь в девять. Ты нарушила договоренность.

— Мне жаль. Мы совершенно забыли о времени.

Он разгневанно фыркнул.

— А ты знаешь, именно поэтому все так и происходит. Ты забываешь о времени. Забываешь о детях. Забываешь о лекарствах Кикит. Черт бы тебя побрал, у меня тоже были планы.

— Какие планы?

— Я хотел кое-чем заняться с детьми.

— В девять часов вечера? Ты хотел куда-то пойти с ними?

— Мы можем заниматься и дома.

— Чем? — спросила я и только потом почувствовала запах. Бросив любопытный взгляд на Дэниса, я прошла через холл на кухню. Там царил беспорядок. Дэнис пытался печь. Несмотря на то что плоды его старания немного подгорели по краям, в них легко узнавалось шоколадное печенье. А в сторонке на столе лежала видеокассета с фильмом, на который Дэнис так долго обещал сводить детей, что за это время фильм уже успел сойти с экранов кинотеатров.

Я застыла на месте, пораженная.

— Прости. Если бы я знала, что ты тут готовишь, я бы более внимательно следила за временем. Тебе следовало сказать мне.

— Я ничего не должен тебе говорить. Я законный опекун детей. А вот ты ходишь по тонкому льду. И то, что ты возвращаешь детей домой на полтора часа позже назначенного времени, говорит о твоей необязательности.

Мои теплые чувства к нему после этой тирады испарились полностью. Я опять вернулась в холл.

— Сегодня суббота. Дети могут лечь попозже. Иди позанимайся с ними сейчас.

Дэнис приблизился ко мне.

— Ты забываешься.

— Нет, это ты забываешься, — возразила я. — Дети довольны, счастливы и защищены. Если ты волновался, мог нам позвонить. — Я положила руку на перила и посмотрела на него. — Я опоздала и извинилась. Но это очень сложно, Дэнис. Мне необходимо больше времени проводить с ними. Эти ограниченные визиты несправедливы, ты же прекрасно понимаешь. Неужели ты действительно честно и искренне считаешь меня безответственной матерью? И ты веришь, что я хоть раз причинила им вред?

— Откуда ты узнала о «Питни»?

— Ты меняешь тему.

— Нет. Это конфиденциальная информация. И если ты ее разузнала, то это низкий и подлый поступок. И он о многом говорит.

Я уставилась на него. Потом резко оборвала:

— Подлый? А возбуждать дело против меня, полностью основанное на лжи, не подло? А показывать Дженовицу конфиденциальные медицинские записи не подло? Я уж молчу об истории с Адриенн.

Дэнис взял меня за руку и попытался подтолкнуть к двери.

Я резко выдернула руку и отскочила от него.

— И если за той историей стояло что-то еще, то вся правда все равно станет известна. И на суде тоже, если дело дойдет до него. Я найду эту правду, чего бы мне это ни стоило. И еще, Дэнис. Я пойду на что угодно, чтобы вернуть детей.

— Ты мстительная сучка.

После этих слов у меня перехватило дыхание. Я отразила удар так быстро, как могла:

— Это называется самозащита. Не я зачинщик. Не я решила воскресить прошлое. Это все сделал ты, Дэнис, и, клянусь жизнью, я до сих пор так и не поняла зачем. Что такого ужасного было в нашем браке, что заставило тебя завершить его подобным образом?

Я услышала какой-то шорох наверху. Подняв голову, я увидела, как над перилами промелькнула голова Джонни.

Я пошла наверх. Дэнис окликнул меня, но я проигнорировала его. Услышав его шаги за спиной, я побежала. Я ворвалась в комнату Джонни как раз в тот момент, когда он лихорадочно искал, куда бы спрятаться.

Я схватила сына и изо всех сил прижала к себе. Сердце билось у меня где-то в горле. Я попыталась отдышаться, а потом как можно мягче попросила:

— Поговори со мной, Джонни. Скажи мне, что тебя так сильно волнует.

Он вырывался из моих рук, но я не давала ему уйти.

Прижавшись щекой к его волосам, я ждала, пока он успокоится.

— Я знаю, тебе тяжело сейчас. И мне тоже тяжело.

— Пусти меня, — приглушенно пробормотал он.

— Не отпущу, пока мы не поговорим. У нас никак не получается сделать это. То кто-нибудь крутится вокруг, то ты делаешь уроки, но я хочу поговорить с тобой, Джонни, мне необходимо с тобой поговорить. Мы же всегда так делали.

— Тогда мы жили вместе, — возразил он со злобой.

— Многое изменилось. Порой я готова сделать что угодно, лишь бы повернуть время.

— Почему же ты не сделаешь это?

— Потому что не могу.

— Но почему не можешь?

— Потому что сюда вовлечены правовые органы. Это серьезная проблема, поверь.

Я еще крепче прижала его к себе, и Джонни закричал:

— Если эта проблема такая серьезная, то почему она вообще появилась?

Хороший вопрос. Я могла сколько угодно размахивать руками, пытаясь что-то кому-то доказать, но правда заключалась в том, что я допустила в своей жизни большую ошибку. Я всегда сама решала, что нужно моей семье, лишая Дэниса права голоса. И была не права.

— Потому, — ответила я, — что папа нуждается в некоторых вещах, которые я не могла ему дать.

— Он нуждается в нас. А ты нет?

— Да, — я дышала в его волосы. — Господи, да! Это самое непереносимое! Я безумно страдаю, что не могу встречать вас дома после школы, обедать с вами и завтракать. Я хочу находиться с вами постоянно, как папа.

Джонни перестал вырываться, и я наконец смогла ослабить руки, не боясь, что он убежит.

— Ты всегда учила меня: если я чего-то хочу, я должен добиваться, — проговорил он. Злоба уступила место смятению. — Но почему же ты сама так не поступаешь?

— Поступаю. Просто ты этого не видишь. Я очень много думаю, что же можно сделать.

— Почему судья не хочет, чтобы ты была с нами? Ты сделала что-то плохое?

Я начала осторожно и нежно массировать его спину.

— Нет. Ничего противозаконного или аморального.

— А папа?

Я оглянулась. Дэнис стоял в дверях. Но даже если бы он и не слушал нас, я бы не стала порочить его в глазах Джонни.

— Папа любит вас так же сильно, как и я. И мы сейчас стараемся решить сложнейшую задачу: как продолжить любить вас, но не жить при этом под одной крышей.

— Но мы же семья. А семьи так и живут. Почему вы с папой не можете?

Я снова взглянула на Дэниса. К его чести надо сказать, он выглядел усталым и расстроенным, но я больше не чувствовала необходимости утешать его, как делала это раньше. Сейчас между нами пролегла пропасть. У каждой монеты есть две стороны. Если у меня не получилось удовлетворить желания Дэниса, то и он не смог удовлетворить мои.

Почему мы не смогли примириться друг с другом и жить вместе?

— Я просто думаю, что мы не сможем.

— Значит, мы больше не семья?

— Семья, но немного иная. Скорее, даже две семьи.

— А вы с папой так и будете постоянно воевать друг с другом?

— Нет. Очень скоро перестанем.

— И что тогда?

— Тогда мы успокоимся и начнем привыкать.

— Но я хочу, чтобы все осталось как прежде.

— Я знаю, — прошептала я и поцеловала его в макушку. Иногда в детстве я приходила в отчаяние, понимая, что никакими стараниями не вернуть ту жизнь, которую мы вели до смерти отца. Какую же боль я испытывала!

— Ты знаешь? — спросил Джонни. Его голос звучал напряженно. — И мы больше никогда не будем жить в этом доме все вместе?

Нежно и грустно я ответила:

— Вероятно, нет.

— Это гадко! — закричал Джонни и снова начал вырываться. Я крепко обхватила сына руками и продолжала держать его в объятьях, хоть он и пытался освободиться от них. В конце концов, он перестал бороться со мной и стал всхлипывать.

Хоть мое сердце и разрывалось от горя, я по-прежнему сильно прижимала сына к своей груди. Я начала тихо убаюкивать его, как делала, когда он был совсем маленьким.

— Поплачь, Джонни, — прошептала я. — Ты можешь плакать, когда захочешь. Я не стану тебя от этого меньше любить.

Я думаю, он заплакал бы и без моего разрешения. Увидев его слезы, я сказала:

— Чувствовать себя несчастным, испытывать злобу, смятение и страх — вполне естественно.

— Папа разозлится, если узнает об этом, — с надрывом проговорил Джонни.

— Не разозлится. Он и сам часто испытывает подобные чувства. Только не признается в этом. Но все скоро изменится к лучшему, Джонни.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Откуда?

И мой ответ, прозвучавший еще тверже, чем предыдущий, успокоил Джонни:

— Я просто знаю.

И я правда это знала. Я уложила его в постель и пожелала спокойной ночи, а потом поцеловала на ночь Кикит, села в машину и уехала. Вернувшись на маяк, я задумалась над тем, что все могло сложиться совсем не так, как мы рассчитывали, и внезапно мне самой понадобилось утешение. Я подняла трубку, чтобы набрать номер Броди, но не услышала гудка. Я нажала на кнопку.

— Алло! — снова нажала. — Алло!

— Клер?

Я не узнала голос сестры.

— Ты должна приехать, Клер. Мама в коме. И врачи не знают, сколько она протянет.

Глава четырнадцатая

На этот раз Рона не преувеличивала. Когда в воскресенье утром я прямо из аэропорта примчалась в больницу, то обнаружила, что врачи разделяют пессимизм сестры. До последнего момента ничто не предвещало трагедии. Конни впала в кому незаметно, и у нее просто не хватало сил выйти из нее.

Рона выглядела опустошенной. Звонок доктора застал ее в постели, она надела теплый свитер, собрала волосы в хвост и примчалась в больницу, где и провела всю ночь. Когда я приехала, она стояла рядом с Конни, держась за спинку ее кровати.

— Слава Богу, — выдохнула она. — Я была уверена, что она умрет у меня на глазах. Самое ужасное, что она не успела и слова сказать. Как ты думаешь, мама знает, что я провела с ней всю ночь?

Я стояла в дверях палаты, не решаясь войти. Смерть витала в воздухе. Раньше я, наверное, сумела бы встретить мамину смерть как неизбежность. Сейчас силы мои были на исходе. Я чувствовала себя слабой и напуганной. И совершенно не была уверена, хотела ли видеть маму в таком состоянии.

Ее тело практически не различалось на постели. Бледная, безжизненная кожа Конни сливалась по цвету с простыней. Я знала, что мама покидает нас, и у меня от ужаса сжимался желудок, точно так же как и в детстве, когда она уходила каждое утро, чтобы вернуться поздно ночью. Но на этом все сходство заканчивалось. Я уже давно не ребенок, а мама уходила навсегда.

— Клер?

С огромным усилием я оторвала взгляд от Конни и перевела его на Рону.

— С тобой все в порядке? — испуганно спросила сестра.

Я судорожно глотнула и кивнула.

— Только трясет немного. — Я заставила себя пройти в палату, подошла к кровати и склонилась над ней. — Привет, мам. Я с тобой. Посмотри, я приехала даже раньше, чем обещала. — На последнем слове мой голос сорвался. Ее бледное восковое лицо пугало меня. И хоть я прекрасно знала, что она находится на грани смерти и уже очень давно не похожа на себя, я хотела видеть ее прежнее красивое лицо. — Мама? — мягко позвала я. Постояв пару секунд в нерешительности, я накрыла ее руки своей ладонью и нежно сжала их. — Мама? — Она не отвечала. Я сжала ее ладони еще раз. — Мама?

— Врачи говорят, что надо разговаривать с ней, — прошептала мне на ухо Рона. Она тесно прижалась ко мне, что раньше несомненно вызвало бы чувство неловкости, но теперь мне нужна была поддержка. Честно говоря, я никогда не думала, что Рона может поддержать меня. Но я еще ни разу не чувствовала себя такой слабой. — Они предполагают, что мама может нас слышать, — продолжала шептать Рона, — поэтому я рассказываю ей обо всем, что делаю, чтобы доставить ей удовольствие, но она не кивает, не улыбается, даже не открывает глаз, чтобы посмотреть на меня. Она обычно так многозначительно на меня смотрела. Одним своим взглядом ясно давала понять, что ей не по душе все, что я делаю. — И Рона обратилась к Конни громким умоляющим голосом: — Ну, давай же, мама. Посмотри на меня. Я прошу тебя.

Я сжала запястье сестры. Потом нащупала спинку кровати и схватилась за нее.

— Я звонила маме вчера утром. И она очень бодро со мной разговаривала. Как она провела день?

— Меня не было утром. Возможно, это ее расстроило. Но я провела тут все время после обеда, читала ей «Ярмарку тщеславия». Уж не такая я ужасная дочь.

— Никто никогда не утверждал ничего подобного.

— Возможно, просто не в таких выражениях.

Мы замолчали. Я не могла оторвать глаз от лица Конни. Отпечаток смерти лежал на запавших глазах, на ввалившихся щеках. И только слабый писк аппарата нарушал царившую тишину и говорил о том, что мама еще жива.

Медсестра заходила и выходила дважды. Мы даже не пошевелились.

— Она выглядит такой бледной, — наконец прошептала я. — Жаль, что я не знаю, слышит ли она нас.

— А что бы ты сказала, если бы точно знала, что слышит?

— Я рассказала бы ей про цирк.

Я помолчала, а потом так и сделала. Я рассказала ей о львах, лошадях и слонах. Рассказала, как переживала за акробатов и смеялась над клоунами. О сахарной вате и фиолетовом крокодиле, которого купила Кикит. В конце я обратилась к Роне:

— Хороший цирк. Маме бы понравился.

— Она ненавидит запах животных.

— Она не знает, как они пахнут.

— Что?

— Она никогда не была в цирке.

— Никогда?

Я покачала головой, и Рона заметила:

— Забавно. А я думала, что была.

Мы немного помолчали, а потом снова заговорили с мамой. Немного погодя Рона вышла, а я осталась дежурить одна. Я тихо шептала, звала Конни по имени, дотрагивалась до ее руки. Я ожидала, что Рона воспользуется моим присутствием и отдохнет, но она вернулась уже через десять минут с двумя чашками кофе для нас обеих.

Мы выпили кофе в полном молчании, выбросили чашки в мусорное ведро и стояли, тесно прижавшись друг к другу. Неловкость ушла. Мы были одной семьей, а все остальные чувства и эмоции перед лицом смерти стали вдруг такими мелкими и незначительными.

— Как дела дома? — шепотом спросила Рона.

— Отвратительно, — также шепотом ответила я.

— Не хочешь ей рассказать?

— Хочу, но не буду.

— Возможно, это приведет ее в чувство. Шок выведет ее из комы, знаешь, такое случается.

Рона очень напугала меня, когда внезапно повысила голос.

— Мама? Ты слышишь меня, мама? Клер тут. Она прилетела, чтобы повидать тебя. Проснись и поговори с ней. А со мной все в порядке, правда.

Конни не подавала признаков жизни.

Рона повернулась ко мне:

— Она до сих пор со мной воюет, не открывает глаз мне назло.

— Может, мы ведем себя неправильно, — предположила я. — Доктор говорит, что мы должны успокоить ее и убедить, что она может нас покинуть.

Рона выглядела потрясенной.

— Он и мне говорил то же самое, но я не в состоянии сказать матери, что она может умереть.

— А мы и не станем этого делать. Мы всего лишь скажем, что ей не обязательно так держаться за жизнь и мучить себя, если она устала. Надо быть милосердными.

— Но мама нужна мне. Я хочу, чтобы она проснулась. Мне столько всего надо ей рассказать.

Я обняла сестру за плечи. Мы с ней всегда по-разному смотрели на жизнь, но сейчас я прекрасно понимала ее боль, отчаяние и страх. Рона была в ужасе от того, что она столько не успела сделать.

Ты никогда не сможешь быть лучше, чем ты есть, любила повторять мама. В последний раз она говорила эту фразу всего лишь две недели назад. Этот урок не прошел даром и для Роны.

— Мама думала, что я легкомысленная, но я действительно любила Джерри, любила Гарольда, и они искренне любили меня. За то короткое время, что я провела с каждым из них, я чувствовала себя совсем иным человеком. Чувствовала себя счастливой и в безопасности. Хорошо, пускай я не работала так, как она или ты, но разве это делает меня такой уж плохой?

— Да нет.

— Почему же мама считала меня такой?

Я с трудом понимала, что говорит Рона.

— Может, она ревновала?

— Ревновала?

— Ты жила в роскоши, о которой она мечтала, но которую не могла себе позволить. Либо не могла, либо не решилась, и чувствовала себя трусливой. А у тебя хватило мужества. И она завидовала этому.

— Правда?

Утро плавно перешло в день. Несколько раз заглядывали врачи и нянечки, занимаясь какой-то ерундой, возясь с карточками, аппаратурой или капельницами и не делая ничего существенного. Заходил священник, но Конни даже не моргнула.

Рона немного поспала, свернувшись калачиком в кресле, потом проснулась и вернулась на свое место за спинкой кровати. Я ожидала, что она поедет домой, чтобы принять душ и привести себя в порядок, но она выходила из палаты только за кофе и едой и сразу же возвращалась обратно. Впервые за многие годы я видела ее такой неприкрашенной и неухоженной. В таком виде она казалась мне более близкой. Я подумала, что так она выглядела гораздо привлекательнее, и сказала ей об этом.

Рона вздохнула.

— Мама тоже так считала, — она закрыла глаза, повертела головой, чтобы размять шею и снова вздохнула. — Ты когда-нибудь думала о смерти?

— Старалась не думать.

— И неудивительно. Ты слишком ярко живешь. А вот я думала. Я часто думаю о том, что никогда бы не решилась сделать, но очень хотела бы.

Я разозлилась. Конни говорила мне практически то же самое, но, черт возьми, так не должно быть! Она столько всего могла сделать. Могла наслаждаться жизнью, вместо того чтобы разыгрывать из себя мученицу.

Я глубоко вдохнула. Злость отступила.

— А что бы ты хотела сделать? — спросила я Рону.

— Родить детей. — Она бросила на меня взгляд, который рассмешил меня.

— Это меня не удивляет. Ты великолепно находишь общий язык с моими. Но еще не поздно. Мама бы это одобрила.

Рона наклонилась вперед и оперлась руками о спинку кровати.

— Она считала меня слишком ветреной для этого.

Я облокотилась о спинку кровати.

— Она права?

Сестра пожала плечами.

— Когда ты слышишь это постоянно, то и сама начинаешь так думать. Не знаю, зачем я слушала.

— Не только ты. Я слушала тоже. Конни — моя опора.

Рона посмотрела на меня в изумлении.

— Это ты ее опора. Ты же всегда была самой сильной в семье, Клер. Можешь спорить сколько угодно, но это так.

— Я всегда могла рассчитывать на ее безоговорочную поддержку.

— Правильно. На поддержку. Но именно ты всегда за все отвечала. Ты созидатель, голос мудрости. Гораздо больше, чем мама или я.

Я не чувствовала себя ни созидателем, ни голосом мудрости. Я чувствовала себя совершенно беспомощной. Жизнь или смерть — вот ее выбор, подтверждающий мою собственную беспомощность. А я-то думала, что обладаю властью над происходящим.

Мы с Роной сколько угодно могли спорить о том, кто кого поддерживал, но суть оставалась неизменной — тот фундамент, на котором строилась моя жизнь, покачнулся. Я чувствовала этот удар, и мне хотелось прогнуться под его сокрушающей силой.

Я уже не раз пожалела об отсутствии Броди. Это он являлся созидателем и голосом мудрости. Я бы с удовольствием переложила на его плечи часть своей беды.

Но Броди не было. Только Конни, Рона и я. Ночь сменила день, и с каждым часом черты маминого лица становились все более тонкими и бледными. Я вспомнила легенду о жемчужинах бабушки Кейт и не смогла удержаться от того, чтобы не представить Конни одной из этих жемчужин. Мне пришла в голову мысль, что предсмертные часы у постели больного дают членам семьи шанс мирно собраться вместе, достойно почтить память близкого человека и нанизать последнюю жемчужину на нитку жизни. И в этом смысле я испытывала огромную благодарность к Конни за то, что она задержалась на этом свете.

В эту ночь я отправила Рону домой отоспаться, а сама осталась дежурить у постели матери. Но сестра вернулась обратно, едва забрезжил рассвет. Она приняла душ, переоделась в джинсы и свежий свитер и снова собрала волосы в хвост. В таком виде и с ненакрашенным лицом она выглядела на восемнадцать.

Мы забрались с ногами в кресла, стоящие рядом с маминой кроватью, ели свежие круассаны, запивали их кофе и вели тихий интимный разговор, который не получался у нас с того времени, когда мы были неоформившимися тинэйджерами, затевающими интрижки с мальчиками. Сейчас на место мальчикам пришли мужчины. Рона рассказывала о своих мужьях, я — о Дэнисе. Я даже не поняла, каким образом мы оказались втянутыми в эту исповедь, но она явно стала знамением свыше. Здесь, среди больничных стен, окрашенных в фиолетово-голубые тона приближающегося рассвета, где едва начинала пробуждаться утренняя жизнь, Рона поведала о своем тоскливом существовании с Гарольдом, а я о том, что Дэнис выгнал меня.

— Ты скучаешь по нему? — спросила Рона, когда я закончила свой рассказ.

Я уже не раз задавала себе тот же вопрос. Конечно, после такого неожиданного расставания я должна была по нему скучать. Когда человек является частью твоей каждодневной жизни на протяжении пятнадцати лет, то пустота, оставшаяся после его внезапного ухода, должна хоть как-то о себе заявлять.

— В первые дни после разрыва я испытывала такую сильную ярость, что во мне не оставалось места для тоски ни по кому, кроме детей, — ответила я. — А сейчас? Я скучаю по состоянию замужней женщины. В этом какая-то надежность и безопасность. Скучаю по своей устоявшейся жизни и по той стабильности, которую она давала. Скучаю по той свободе, когда я могла спокойно ходить по городу. Сейчас я постоянно ловлю на себе вопросительные взгляды людей. Я знаю, что они недоумевают. Естественно, я скучаю по детям. И никогда не переставала. А вот что касается Дэниса? Его самого?

Я помолчала немного, чтобы окончательно удостовериться, что не поторопилась с ответом. Но среди тех многочисленных эмоций, которые я испытывала на протяжении последних недель, тоски по Дэнису не обнаружила. Светлые дни моего замужества превратились в доброе воспоминание. В жемчужины. Я уже никогда их не потеряю. Но среди них больше не будет ни одной, связанной с Дэнисом.

— Нет. Я не скучаю по нему. Мы уже давно стали чужими друг другу. — Я вдруг ясно и четко поняла это. — Мы очень изменились с тех пор, как поженились. Мы все сложнее находили общий язык. Смешно, правда? Но самое печальное, что мне понадобился такой ужасный удар, чтобы прозреть. Господи, какой же я оказалась слепой! Я до последнего момента думала, что в каждом браке есть свои подводные камни, что нет идеальных семей.

— Дэнис изменял тебе?

— Нет. — Я вспомнила о Фиби. — Ну, по крайней мере до недавнего времени. — Мне так казалось. Хотя как знать, может, я и тут ошибаюсь.

— А ты ему?

— Нет.

— И с Броди тоже?

— Пока нет.

Рона только лукаво улыбнулась.

Я поспешно сказала:

— Не знаю, что бы я делала без Броди. С тех пор как все началось, он в одиночку управляет всем бизнесом. Это безумно тяжело.

— Дэнис знает, что ты здесь?

— Я звонила ему вчера. — Мои глаза остановились на Конни. Я понизила голос. — Я подумала, что ему надо знать. Чтобы подготовиться. Он сказал, что прилетит с детьми… если возникнет необходимость.

Конни находилась в коме весь понедельник. Полностью опустошенные, вечером мы уехали из госпиталя, по пути к дому Роны купили пиццу, быстро съели ее прямо на кухне и легли спать. Рано утром мы вернулись в больницу.

Весь вторник мы говорили о детстве, обменивались воспоминаниями. Порой пытались подключить Конни к обсуждению наших дел, изредка смеялись, но этот смех звучал как-то натянуто.

Но мы думали, что Конни возражала бы против смеха. Ей понравилось бы, что мы с Роной нашли общий язык после стольких лет непонимания. Мама просила меня присмотреть за Роной. Но мне гораздо больше импонировала мысль присматривать друг за другом, по крайней мере в тот короткий промежуток времени, что мы проводили вместе.

За эти дни я успокоилась. Сидя в маленькой больничной палате, я испытывала странное облегчение. Вот моя мама. Моя сестра. И в ближайшие часы мне никуда не придется бежать и ничего не придется делать. Работа, дети, борьба за право опеки отодвинулись куда-то очень далеко от меня. В той драме, в которую сейчас превратилась моя жизнь, наступил антракт, которым я странным образом наслаждалась.

Во вторник ночью мягкая тишина наполнилась вдруг хриплым дыханием Конни. Доктор поставил диагноз «пневмония» и начал колоть антибиотики. Мы с Роной обменивались взглядами, обеспокоенные теми звуками, которые издавала Конни.

Однако эти звуки неожиданно оборвались в полночь, и снова наступила мертвая тишина. Пришел доктор и сделал заключение о смерти, за ним пришли нянечки и отключили аппаратуру. Мы с Роной стояли, тесно прижавшись друг к другу, пока они выполняли свою работу, но когда они собрались выносить Конни из палаты, мы запротестовали.

— Еще минуту, — попросила я. Рона тихо плакала рядом.

Они вышли и закрыли за собой дверь, оставив нас.

Мы подошли к постели. Конни выглядела как обычно.

— Какая гладкая у нее кожа, — прошептала Рона. — Все морщинки исчезли.

— Они исчезли вместе с напряжением, — ответила я. Жизнь медленно и постепенно отпускала тело. И восковой оттенок кожи, который я заметила ранее, означал начало конца. — Она выглядит такой умиротворенной. Надеюсь, она и умерла такой.

— И я надеюсь. Она не была плохой матерью, — сестра прерывисто вздохнула.

— Ты любила ее. И она любила тебя. А иначе что ее держало тут столько времени?

— Вина. Обманчивое чувство ответственности.

— Нет. Все гораздо проще. Матери никогда не предают своих детей. Не могут. Им это не свойственно.

— Теперь ее не стало, — прошептала Рона и снова заплакала.

Мои глаза тоже наполнились слезами. Я наклонилась и дотронулась до волос Конни, провела пальцами по ее лбу и щеке. Я не помнила, чтобы поступала так раньше. И меня потрясла мысль, что мы столько всего упустили. Внезапно мне страстно захотелось схватить ее и вдохнуть жизнь в ее тело, чтобы успеть сделать то, что было упущено. Но конечно же я оказалась бессильна.

Мы похоронили Конни в четверг утром после короткой церемонии под холодным и мрачным небом. Я была тронута до глубины души, что не только священник, но и многие друзья Конни пришли проводить ее в последний путь.

На протяжении всей службы я обнимала Кикит, время от времени передавая ее Роне, в то время как Дэнис прижимал к себе Джонни.

Броди тоже прилетел, но его присутствие оказалось для меня радостью и мукой одновременно. Мне хотелось, чтобы он меня обнимал, но приходилось держать себя в руках.

Броди улетел домой в пятницу утром, Дэнис и дети вечером. Я осталась с Роной до субботы.

Мы планировали провести день в мамином доме, разбирая ее вещи, и какое-то время честно пытались сделать хоть что-то полезное. Но вскоре нас одолели воспоминания, потом охватило горе. Когда настало время везти меня в аэропорт, мы пришли только к одному решению, что я заберу кота. Я садилась в самолет с сумкой в одной руке и с Валентино в другой.

Броди встретил меня в Бостоне, как мы и договаривались. Одной рукой он взял сумки с одеждой и котом, другой обнял меня и повел к машине. Я помнила только, как мы переехали через мост и заехали в супермаркет, чтобы купить для кота еду и подстилку, а потом заснула. Броди разбудил меня уже у маяка, занес мои вещи внутрь и приготовил все для Валентино. Затем он принес мне стакан вина и усадил в громадное плетеное кресло в темном кабинете.

Он стал моим щитом, моим убежищем. Он помог мне вновь обрести чувство безопасности. Я перестала сдерживаться. И заплакала. Я оплакивала маму и Рону, оплакивала несбывшиеся мечты и сожаления. К тому времени как я выплакала все слезы, я снова начала засыпать, но не позволила Броди уйти. Мы заснули вместе в кресле, нежно обнимая друг друга. Я была настолько перегружена всевозможными эмоциями, пережитыми мной за эти дни, что любовь к Броди казалась мне сейчас самым важным чувством на свете.

Не знаю, как долго я спала — час, может, два. Проснулась я в тревоге и прижалась к нему еще сильнее. Я поняла, что он не спит и готов в любую минуту поддержать меня. Я нуждалась в нем так сильно, что, если бы вдруг маяк упал в воду, я все равно не отпустила бы его от себя.

Мы целовались, целовались долго и страстно, но никак не могли насытиться друг другом. Я нежно перебирала пальцами волоски на груди Броди, его руки проникли мне под свитер и ласкали мою грудь. Мы освободились от ставшей лишней и ненужной одежды, мягко и трепетно касаясь друг друга, наслаждаясь нежным ароматом кожи, упиваясь каждой клеточкой обнаженного тела. Остатки благоразумия начисто испарились из моей головы. Я любила Броди. Он заполнил собой все мои мысли, подарил мне чувство покоя и умиротворенности даже в том безумном урагане ощущений и эмоций, в котором мы оказались. Если бы я могла погрузиться в него целиком, я бы сделала это.

Я никогда не забуду того фейерверка чувств, который взорвался во мне в момент нашей близости. Мы шутили над моей непорочностью, но Боже, я действительно никогда еще не испытывала такой полноты ощущений. Броди заполнил всю меня, я мгновенно откликалась на каждое его трепетное движение. Я жадно ласкала его широкую грудь, твердый живот, напрягавшийся под моими руками, стройные бедра. Запах и жар его тела накрывали меня неизведанной волной необыкновенной чувственности. И я закричала от волшебного удовольствия.

Я кричала снова и снова; наслаждение оказалось столь велико, тело так буйно откликалось на каждую ласку Броди, что кульминация пугала меня. Но все мое существо взорвалось в экстазе, вся недоговоренность исчезла, уступив место изумительному, божественному удовольствию. Нежась в волнах неги и страсти, я уже не понимала, где заканчивается чувственное наслаждение и где начинается праздник души.

А потом мы заснули в объятьях друг друга. Когда я проснулась, Валентино сидел напротив моего лица, разглядывая меня огромными оранжевыми глазищами.

— Броди? — позвала я и прислушалась в ожидании ответа. Мне стало страшно. Я села и прижала колени к подбородку. — Броди?

Ответа не последовало. Я сбежала на второй этаж, проскользнула в ванную комнату и прислонилась к двери. Сквозь завесу воды в душевой кабине я отчетливо видела руки Броди и склоненную под струями его голову.

Я стянула с себя остатки одежды, проскользнула в кабину и прислонилась к стеклу.

Броди смотрел на меня через плечо. Струя воды задела меня. Я вскрикнула.

— Она же ледяная!

— Конечно.

— Включи горячую, Броди!

— И не подумаю.

Я обхватила Броди сзади, сцепила пальцы у него на груди и быстро заговорила:

— Я знаю, что ты думаешь, Броди Пат. Твоя натура убеждает тебя, что ты воспользовался мной в минуту моей слабости и что одним своим необдуманным поступком ты поставил под удар мои шансы вернуть детей, но это не так. Я ни на минуту не раскаиваюсь в том, что произошло между нами. Слышишь? Ни на минуту! — Желая, чтобы мои слова прозвучали как можно убедительнее, я сильно сжала его ребра.

Но Броди лишь невнятно рассмеялся и покачал головой.

— Что? — с вызовом спросила я. Меня уже начинало трясти от холода.

Броди расцепил мои руки и медленно направил их вдоль своего тела вниз, пока они не коснулись его возбужденной плоти. Я едва успела понять, что происходит, когда он повернулся ко мне, едва успела осознать, что вода вдруг стала теплой, едва успела перевести дыхание, как ощутила его страстный голодный поцелуй. Я мгновенно закружилась в радостном вихре, который унес все мои мысли и страхи. Осталась только острая жажда раствориться в Броди целиком, стать его частью.

И не требовалось никаких ласк. Я уже безумно желала его, когда он прислонил меня к стене. Броди подхватил меня за бедра, я обвила его руками и ногами, устремляясь навстречу его нежным и ритмичным движениям, вдыхая аромат его волос, пробуя на вкус его кожу. Наслаждение все росло и росло. Я поднималась все выше на волнах удовольствия, пока оно не достигло пика и не взорвалось внутри меня миллиардами мерцающих звездочек, а потом — невероятно — начало зарождаться во мне с новой силой.

Броди нежно придерживал меня за талию. Он повернулся так, чтобы нас разделяла струя воды, но не отпускал меня. Мы молчали. Наши глаза говорили без слов. Это было чудесно. Даже лучше, чем в мечтах. Я желал тебя долгие годы, я люблю тебя!

Потом он отпустил меня. Странно, но я чувствовала смущение. Многие годы мы были близкими друзьями. Впервые в жизни он видел меня обнаженной, не мог насмотреться на меня, старался прикоснуться к тем частям моего тела, которые до сегодняшнего дня я скрывала от него. Я тоже не могла отвести от него глаз. Броди обладал прекрасным телом, которое приковывало к себе мой восхищенный взгляд. Я сконфуженно покраснела, когда Броди перехватил его.

— Не могу сдержаться, — пробормотала я, досадуя на себя за такую наивность.

Я надела длинный халат, Броди — джинсы. Он сварил капуччино, настоящий крепкий капуччино, не сравнимый ни с каким растворимым порошком. Мы пили его, сидя на стульях за обеденным столом и глупо улыбаясь друг другу. Он поднес мою руку к губам и поцеловал ее, а потом прижал ладонь к щеке.

— Я ничуть не жалею, — сказал он. — Нисколько.

— Хорошо.

— Я так долго желал тебя. Очень долго.

— Ты никогда не показывал этого.

— А как я мог? Ты была замужем за моим лучшим другом.

Я провела пальцами по его груди.

— А ты когда-нибудь думал, что этому замужеству наступит конец?

— Нет.

— А о том, что нам с Дэнисом нужно разойтись?

— Мне сложно сейчас понять, действительно ли я считал, что вам надо разойтись, или просто хотел, чтобы вы разошлись. Кое-что меня настораживало. Я не замечал, чтобы Дэнис поддерживал тебя, совершенно не представляя, как у вас с сексом.

Я коснулась пальцами его живота.

— Нормально. Но не сравнимо с….

Я кивнула в сторону кабинета, где разложенное кресло еще хранило тепло наших разгоряченных тел, проследовала взглядом по направлению к душу, пожала плечами, вздрогнула и нахмурилась.

— Дэнис говорил, что я отвратительна в постели.

— Я думаю, ты восхитительна.

— Как ты думаешь, Дэнис изменял мне? До Фиби?

— Не знаю.

— Ты когда-нибудь подозревал, что у него есть кто-то еще?

— Нет. А ты?

— Нет. Но жена всегда узнает о таких вещах последней. Он изменял мне с Адриенн.

— Но вы еще не были женаты в тот момент.

— Зато она была замужем. И Дэнис знал. Это мучило меня очень долго. В конце концов я попыталась выкинуть эту историю из головы, потому что она не давала мне нормально жить.

— Думаю, их связь долго не продлится. Она флиртует с каждым своим клиентом. Я поражаюсь, как до сих пор на нее не поступило ни одной жалобы в Коллегию адвокатов. Думаю, их нет только потому, что ни один мужчина никогда даже не заикнется о том, что его соблазнили, а потом бросили.

Я обдумывала его слова.

— Возможно, я смогу подать на нее жалобу в Коллегию адвокатов.

Броди отрицательно покачал головой, и я спросила:

— Почему? Она состряпала против меня целое дело…

— По документам она не является его адвокатом. Хейбер — да, и он сам очень энергичный человек. Мы окажемся в затруднительном положении, пытаясь доказать, что именно Фиби всем заправляет. А в том, что Дэнис спит с партнером своего адвоката, нет ничего предосудительного.

— Возможно, ничего предосудительного в этом нет, но это точно аморально. Я собираюсь выиграть это дело. Я сделаю все, что в моих силах, Броди. Я не собираюсь следующие пять или десять лет своей жизни сожалеть о том, что чего-то не успела. Моя мать умирала с этой мыслью. Я не желаю себе того же.

И я замолчала, вспоминая Конни.

Броди мне не мешал. Затем он поднес палец к моим губам.

— Может, именно поэтому ты и занималась со мной любовью?

Я переместилась со своего стула к нему на колени, обхватила его лицо ладонями и мягко прошептала:

— Я занималась с тобой любовью, потому что это самая лучшая, самая желанная вещь, которая случилась в моей жизни впервые за долгое-долгое время. Самая честная. И самая реальная. Я просидела без дела с полным ощущением собственной беспомощности целый месяц, но, Господи, как же я устала от этого. Я жажду действовать сама, а не тупо реагировать на действия других людей. — Я подняла пальцами его очки, поцеловала его в глаза и переносицу и вернула очки обратно. — Будешь спать сегодня со мной?

Его губы дернулись.

— А что я делал не так давно?

— Нет. Спать со мной. В моей постели. До утра. Я хочу повернуться во сне и почувствовать тебя рядом. Я хочу проснуться и увидеть твое лицо.

— А что, если кто-нибудь подплывет к твоему дому на лодке с инфракрасным телеобъективом?

— Я разведенная женщина, — ответила я, в первый раз полностью ощущая свою свободу. — И могу делать, что хочу.

Дэнис позвонил в дверь моего дома на следующее утро в возмутительно ранний час — в восемь. Я должна была что-нибудь соврать, когда он указал мне на машину Броди, стоящую у входа. Я должна была сказать, что Броди заехал позавтракать со мной, но не сделала этого по двум причинам. Во-первых, я стояла перед ним взъерошенная и хлопающая глазами, без ночной рубашки, просто в тоненьком халатике, который нацепила прямо на голое тело. Во-вторых, я больше не чувствовала себя виноватой.

Существовала еще и третья причина. Я гордилась тем, что Броди мой любовник. Броди гораздо мужественнее Дэниса, что я несомненно заметила бы и раньше, не озаботься настолько своим стремлением стать хорошей женой. Черт возьми, я и была прекрасной женой до того дня, когда Дэнис выставил меня вон.

Дэнис поинтересовался, неужели Броди до сих пор нежится в постели, и я ответила:

— Да, мы очень поздно легли.

Поначалу он выглядел расстроенным, а потом любопытство взяло верх:

— Ты больше не отрицаешь, что у вас роман?

Из дома вышел Валентино и начал ласкаться о мою ногу. Схватив его в охапку, я сказала:

— Я никогда не отрицала правды. У нас с Броди не было романтических отношений до тех пор, пока мы с тобой не разошлись. Ты сам подтолкнул нас к этому. Смешно, да?

— Ты не боишься, что это может сильно навредить тебе?

— Нет. Между нами не существовало сексуальных отношений до вчерашнего дня. А ваша связь с Фиби длится уже с июля. У меня есть записи о том, как вы замечательно проводили время в отеле в Вермонте. — Дэнис прищурился, а я продолжала: — Тебе не приходило в голову, что я все узнаю? — Ну, естественно, нет. Меня всегда воспринимали как бессловесную жену, как непредусмотрительную леди, не более того. — Я скажу обо всем в суде, Дэнис. Об этом и обо всем остальном, что смогу найти об Адриенн.

— А что там можно найти?

— Это ты должен сказать. Она обвиняла тебя в незаконной торговле. По крайней мере, именно такие объяснения я услышала от тебя тогда, или ты всего лишь попытался выставить себя жертвой?

— Ты не сможешь ничего доказать.

— А это надо? Все обвинения, которые ты выдвинул против меня, оказались сомнительными домыслами. Но суд их принял. Тебе не нужно было уничтожать содержимое той папки. У меня сразу же появились подозрения.

Дэнис серьезно посмотрел на меня.

— Домыслы меня не пугают. История с Адриенн давным-давно закончилась. Если в ней и было что-то противозаконное, то оно уже потеряло свою силу за давностью лет. Закон меня не тронет.

— Нет. Но руководству «Питни» эта история придется не по душе.

Это заявление потрясло его.

— Ты пойдешь в «Питни»?

— Если понадобится, пойду. Я хочу вернуть детей.

— Господи, а ты стала жесткой!

— Это ты меня такой сделал. Это ты привел меня в суд, отобрал детей и дом. Именно ты вспомнил об аборте.

— Я уже сказал тебе: я не передавал записи Дженовицу и не просил своего адвоката сделать это.

— А ты говорил им, что не хотел аборта? Именно это ты заявил Дженовицу. Ты лгал, Дэнис. Еще одна ложь. — Я мыслила уже более четко и чувствовала себя гораздо сильнее, чем все предыдущие дни. — Весь прошлый месяц ты играл со мной в грязную игру. Что ж, я тоже умею в нее играть. Я не хотела, но у меня не оказалось выбора. Я тоже вызову тебя в суд, когда состоится слушание по делу о разводе. Ты растранжирил все свои деньги. И я не позволю тебе точно так же истратить мои. А сейчас освободи проход, — предупредила я и уже хотела захлопнуть дверь перед его лицом, но помедлила и нахмурилась. Мы договорились, что я заеду за детьми в полдень. Зачем ты приехал сюда?

— Они ночевали в доме моих родителей, — по-прежнему серьезно ответил Дэнис. — Я еду забрать их оттуда. И решил поговорить с тобой. Но вижу, сейчас не время.

Дэнис выглядел униженным. Я никогда еще не видела его таким. И проговорила уже более спокойно:

— Время всегда подходящее, если дело касается детей. Что случилось?

— Мы должны сказать им о Дженовице. Я подумал, неплохо, чтобы наши объяснения совпадали.

— Ты спрашивал Дженовица, как лучше его представить?

— Я хотел сначала спросить тебя.

Я смотрела на него в немом изумлении, гадая, что стояло за его столь необычной заботливостью. Но он сохранял с серьезный, даже покорный вид. Я все еще колебалась, раздумывала, гадала. Но так и не смогла уловить в его глазах хотя бы намека на самоуверенность и обман, поэтому глубоко вздохнула и сделала шаг назад:

— Заходи. Я сварю кофе, и мы поговорим.

Итак, Дэнис приехал ко мне без приглашения именно в то самое утро, когда Броди впервые оказался в моей постели. Но приехал он действительно по делу. Мы с ним привыкли общаться цивилизованно, по крайней мере, когда это касалось детей. А еще Дэнис, наверное, хотел своими глазами увидеть меня с Броди.

Но это не убавило во мне решимости. Как только он уехал, я позвонила Кармен домой. Она сообщила, что Артур Хейбер еще в среду подал свой письменный ответ на нашу петицию, судья его изучает и свяжется с нами в понедельник. Морган находился в самом разгаре расследования, но уже успел выяснить, что именно Фиби откопала мои медицинские записи.

Очень жаль, что мой брак так плачевно закончился, но ничего уже не исправить. Сейчас меня волновало только одно — дети.

Я так и не нашла в себе смелости рассказать Конни о крушении моей семьи. И мне еще долгие годы предстояло жить с глубоким чувством вины. Но я никогда не стану сожалеть, что не использовала все возможные способы решения проблемы. Этот горький совет дала мне смерть матери.

Глава пятнадцатая

Кармен позвонила в понедельник, накануне Дня Благодарения, с двумя новостями, хорошей и плохой.

Хорошая новость заключалась в том, что судья апелляционного суда назначил слушание по нашей петиции.

Но слушание состоится только после праздника. Вот это было плохо.

Звонок Кармен поверг меня в уныние. Я все утро провела в мастерской и с головой погрузилась в работу.

Днем у меня состоялась третья встреча с Дином Дженовицем. На этот раз он снова возился с трубкой. Первые тридцать минут разговора он просто держал ее во рту, следующие пятнадцать развлекался тем, что наполнял ее табаком, потом утрамбовывал табак, после тщательно исследовал чашу, снова утрамбовывал, опять рассматривал чашу… К этому моменту я уже была твердо уверена, что его гораздо больше интересует трубка, чем я.

Я продолжала размышлять об этом и после того, как наша встреча закончилась. И не имело значения, сколько раз я проигрывала в памяти наш диалог или пересказывала его Кармен и Броди — я так и не смогла понять мотивов его поведения. Дженовиц выразил соболезнования по поводу смерти моей матери, спросил, как я это пережила, и в то же время даже не попытался хоть как-то отреагировать на мой ответ — просто скупо кивнул головой. Он поинтересовался, как проходят встречи с детьми, но при этом не обратил никакого внимания на мое замечание, что Броди гулял с нами. Дженовиц никак не отреагировал на сообщение, что я собираюсь заехать сегодня к Джонни на тренировку и во вторник утром прийти на концерт Кикит. Он спросил, как идет моя работа, не планирую ли я каких-нибудь поездок и, если я собираюсь посещать свои бутики на Рождество в этом году, кто меня заменит. Когда я предположила, что этим займется Броди, Дженовиц даже бровью не повел.

Мне казалось, что есть множество вопросов, которые мы могли бы обсудить, чтобы выяснить, насколько хорошо я забочусь о детях. Дженовиц мог спросить меня, не собираюсь ли я проводить с детьми больше времени после смерти матери, как мы с Дэнисом подготовили их к похоронам, или, если уж больше ничего не приходило в голову, не беспокоилась ли я о том, что Валентино может вызвать у Кикит аллергию.

У меня сложилось впечатление, что Дженовиц безумно скучал. Хуже того, мне начало казаться, что он уже давно принял решение и просто тянет время.

— Дженовиц очень странно на все реагирует, — говорила я с Кармен по телефону. — Когда я рассказала ему о встрече Дэниса и Фиби в мотеле в Вермонте, он усмехнулся, затем кивнул, а потом спросил, что это я так зациклилась на их отношениях. Он ничего не понял. Что происходит?

— Я вот что думаю, — ответила Кармен, — не договорились ли они с Сильви полюбовно?

— Полюбовно?

— Я говорила о нем со своими коллегами на прошлой неделе. Дело в том, что Дженовиц устал, забота о здоровье стоит для него на первом месте, он подумывает об увольнении, но… денежные проблемы. И он решил пойти на компромисс: сократить свою частную практику и заняться судебными делами, которые его финансово поддерживают. Дженовиц берет почасовую оплату. Более половины дел, которые он сейчас ведет, поставляет ему суд. Это легкие деньги.

— Легкие деньги? Мои деньги. Мои проблемы. Легкие?! Вот здорово! Ну, спасибо!

— Ты понимаешь, что я имею в виду: он не проводит никакого лечения. Просто слушает и пишет рекомендации. Некоторые дела шаблонные. Если один из родителей жестокий, с неустойчивой психикой, он рекомендует отдать детей на воспитание другой стороне. В остальных случаях он, как правило, рекомендует поделить опеку. Порой по справедливости, порой ради выгоды.

— Мне он не предлагал поделить опеку. — Я задала себе вопрос почему, и ответ мне не понравился.

— А что бы ты почувствовала, если бы предложил?

— Досаду. Я ни с кем не хочу делить своих детей. — При мысли об этом я снова разозлилась. — Дэнис не имел никакого права так со мной поступать. Я не хочу, чтобы такой человек плохо влиял на моих детей.

— Но Дэнис их отец.

— И?

— Он прекрасно справляется с обязанностями отца, правда?

Я хотела воскликнуть, что ни с чем он не справляется и детей забросил.

Но я знала, что это неправда. Дети выглядели ухоженными, накормленными и находились под постоянным присмотром. И я сама видела, и они говорили мне, что Дэнис очень старался. Я не хотела признаваться в этом, даже самой себе, но факты были налицо.

— Но я привыкла знать, чем занимаются мои дети, — воскликнула я, затем замолчала, вздохнула и согласилась с тем, в чем сама себя обвиняла. — Да. Мне это необходимо. Постоянно. Возможно, это неправильно. Возможно, именно поэтому я никогда и не задумывалась о разводе. Я не хотела ни с кем их делить.

— Ты должна немного успокоиться.

— Броди говорит то же самое.

Кармен кашлянула.

— Давай поговорим о Броди.

Я предвидела, что она вспомнит о нем, и поспешила ответить:

— Броди мой спаситель. Если бы не он, я бы уже давно сломалась.

— Не самая лучшая идея выставлять его напоказ перед Дэнисом.

— Но все обошлось, — возразила я. — К тому же мы знаем о его отношениях с Фиби. Нам осталось только выяснить все об Адриенн. Как продвигаются дела у Моргана?

— Ну, он уже нащупал кое-что интересное.

— Нелегальное? — спросила я. И не знала, торжествовать мне или бояться.

— Морган ничего не станет уточнять, пока не найдет доказательств, а это нелегко сделать, учитывая давность произошедших событий. Свидетелей не осталось. Кто-то умер, как Адриенн, кто-то переехал, не оставив обратного адреса. Дэнис прав. Его нереально привлечь к уголовной ответственности за давностью срока. Он ничем не рискует сейчас.

— Легально. — ответила я. — Но Хейбер захочет услышать от нас встречное предложение в ответ на их требования, и нам придется чем-то на них воздействовать. Я уже пригрозила Дэнису, что позвоню руководителям «Питни». Если потребуется, я даже подкину сплетню Хилари Ховард. Сплетни отпугнут его потенциальных клиентов. Это не значит, что я хочу уничтожить Дэниса, я просто хочу вернуть детей. — И снова в моей душе появилось отвратительное чувство страха. — Кармен?

— Да? — послышался ее глубокий голос.

— Что ты думаешь? Я верну их? Или Дженовиц всего лишь пешка Сильви?

— Не исключаю такой возможности. Мой коллега подсчитал количество дел, которые Сильви передал Дженовицу в этом году, а также количество рекомендаций, отвечающих первоначальному постановлению суда и отличающихся от него.

— А можем ли мы напрямую спросить у Дженовица, принял ли он решение?

— Можем. Я только сомневаюсь, что он ответит.

— Ну, это нам кое о чем скажет.

— О чем? Что он действует против нас? Нет. Это его законное право, Клер. Он будет хранить свою тайну, как президент Прайс Вотерхауз, защищающий победителей Оскара. И он не произнесет ни слова, пока не наступит момент его выхода на сцену.

Поначалу Дэнис заявил, что собирается провести с детьми День Благодарения. Но в горах Нью-Хемпшира неожиданно выпал первый снег, и он предложил мне забрать детей в четверг, чтобы на выходные покататься с ними на лыжах.

Я могла бы заупрямиться и настаивать на первоначальном варианте, чего он и заслуживал после всех его бурных протестов на мои просьбы увозить детей пораньше и привозить их попозже.

Но в среду прилетала Рона, и меня радовала идея отпраздновать День Благодарения вместе.

Дэнис еще больше подсластил нам жизнь, позволив Кикит и Джонни остаться ночевать на маяке. Я сто раз просила его об этом, но всегда получала отказ. Либо его окончательно достали просьбы детей, либо он хотел провести праздничную ночь с кем-то еще, либо его сердце наконец смягчилось — я не знала. Поэтому я просто радовалась его уступчивости.

К тому же мне надо было действовать.

Как же быстро я включилась в игру! Я презирала эту сторону своей натуры, циничную сторону, о которой никогда не подозревала ранее. Цинизм стал моим главным оружием, а ведь сейчас мы вели настоящую войну. Если я хотела победить, я должна была оставаться вооруженной.

Совсем другое дело — слова, которыми мы начали пользоваться. Их я ненавидела: получать детей, забирать детей. Как будто речь шла о бездушных вещах, которые можно передавать, о ценном имуществе, которое мы нажили в браке. Эти слова не были частью войны. Они являлись частью нового лексикона, который я сейчас изучала, — лексикона разведенного родителя. О, как же я старалась бороться! Я пыталась передать тот же смысл более благородными синонимами: «я провела с детьми субботу» или «я повидалась с детьми в субботу». Но порой эти слова звучали из моих уст настолько неловко, что еще сильнее портили всю картину. В такие моменты я выбирала прежние «получить и забрать» как меньшее из зол.

День Благодарения принес с собой сюрпризы. Это был мой первый крупный праздник без Дэниса и без Конни. Формально мало что изменилось. Я точно так же приготовила индейку, накрыла стол красивой скатертью, сервировала его серебряной посудой, которую привезла с собой из старого дома. Немного подумала и добавила живые цветы, подсвечники конической формы, изысканный шоколад.

А вот дальше… Первым меня удивил Броди, который, то ли потому, что не было Дэниса и он остался единственным мужчиной, а может, из любви ко мне, переделал гораздо больше дел, чем обычно.

Во-вторых, меня привел в восхищение украшенный маяк, который выглядел на фоне океана волшебным, таинственным замком.

Удивила меня и Рона, которая никогда еще не вела себя настолько мило и приветливо, как сейчас.

Ну и конечно же дети. Я очень боялась, что праздник, проведенный без Дэниса, расстроит их. К тому же я не смогла обсудить с ними эту проблему заранее, будучи не до конца уверенной, что в последнюю минуту что-нибудь не изменит наши планы. Но говорили о том, что они с радостью проведут тут ночь. «Можно спать в твоей кровати, мамочка, и зажечь все огни, и представить, что мы находимся посреди океана? Мы будем смотреть, как восходит солнце, можно, пожалуйста?» — спрашивала Кикит. Им нравилось находиться рядом с Джой, Роной и Броди.

Даже Джонни. Ему потребовалось определенное время, чтобы оттаять, возможно, чтобы забыть, что отца нет рядом, но когда это случилось, он стал прежним, впервые с момента нашего с Дэнисом разрыва. Джонни подробно отвечал на мои расспросы о его баскетбольной команде, сказал даже, что мне необязательно смотреть все его игры — это считалось у него самым откровенным признанием в любви. Его слова вознаградили меня за все те дни непрерывного беспокойства и сомнений в том, что я недостаточно делаю для своих детей. Дети постепенно приспосабливались к переменам. И нам оставалось только внимательно следить, чтобы не травмировать их заново.

Думаю, с этой задачей я справилась прекрасно. Когда в пятницу Дэнис заехал за детьми, они выглядели вполне счастливыми. Я не была уверена, остался ли счастливым Дэнис после того, как он час провел в машине с Кикит, и которая пересказывала каждую деталь минувшей ночи. Она подробно воспроизвела сказку Броди о злополучном китобое, внезапно обретшем счастье, и о жене помощника капитана, которая благодаря своей находчивости спасла всю команду и вернула ее целой и невредимой домой. Но я испытывала облегчение, что устроила детям достойный праздник.

Мои же мысли вновь и вновь возвращались к маме. Я скучала по ней. Ее приезд к нам на праздник с печеньями и пирожными, приготовленными по старинным фамильным рецептам, стал доброй традицией. Приехав, она больше ничего не делала, просто отдыхала. Она называла дни, проведенные с нами, своими каникулами. Зная, как тяжело работала мама, чтобы обеспечить Рону и меня всем необходимым, я радовалась возможности ее побаловать.

Я скучала по тому удовольствию, которое она получала от моего дома и детей. Я скучала по выражению ее лица, когда я звала всех к обеденному столу. Конни приходила в восторг при виде праздничного стола даже больше, чем дети, которые воспринимали это как само собой разумеющееся. Я предпочитала думать, что наш стол понравился бы ей и в этом году, даже несмотря на отсутствие Дэниса.

Но Рона не согласилась со мной.

— Хорошо, что ты не рассказала ей о своем разводе. И на то есть причина. Мама бы настолько расстроилась, что не заметила действительного положения вещей. А я его прекрасно вижу, и все не так плохо.

Мы разговаривали в пятницу утром. Дети уехали, Броди повез Джой в Бостон, а мы с Роной, кутаясь в теплую одежду, мужественно боролись с порывами ветра на обрыве у маяка. Мы сидели на камнях, подогнув под себя ноги, и наблюдали за буйной игрой волн. Влажный от тумана воздух напоминал бы сауну, будь его температура градусов на пятнадцать повыше. Но даже холодный, он нес в себе что-то исцеляющее.

— А действительность заключается в том, — продолжала Рона, — что сейчас я не заметила той напряженности, которая всегда существовала между вами при Дэнисе. При нем ты старалась превосходить саму себя и во всем достигать совершенства.

— Разве?

— Точно.

— Мой развод не привел бы маму в восторг. — Эта мысль все еще не давала мне покоя.

— Но ты же с ним смирилась.

— А какой у меня был выбор? — я повернулась к Роне. — Какими тебе показались дети? Я волновалась, что они станут нервничать. Ты ничего не заметила?

— Разве что Джонни. Мне показалось, он слишком погружен в себя. Но, может, тут сказывается его возраст. Я бы не переживала за них, Клер. Они хорошо подготовленные ребята.

— Скажи это Дженовицу, — пробормотала я.

— Конечно. Отведи меня к нему.

Я не ожидала, что Рона воспримет мои слова как побуждение к действию. Но она говорила серьезно.

— Думаю, в отношениях с женщинами у него некоторые проблемы, — уклончиво ответила я.

Но Рона продолжала настаивать на встрече с Дженовицем.

— Я ему не нравлюсь, — предприняла я еще одну попытку. — А ты моя сестра. И можешь не понравиться ему только на этом основании.

— Все же я смогу убедить его, что ты великолепная мать. — Рона сжала губы. — Послушай, Клер, я часто возмущалась тобой, но вот этого у тебя не отнять. Ты всегда оставалась прекрасной матерью. К тому же, — ее голос зазвучал резко, — Дэнис настоящая дрянь. Он изменял тебе долгие годы.

— Я этого не знаю.

— Изменял! Поверь мне. Нет дыма без огня. — Рона вздернула подбородок и посмотрела на море. — Однажды он пытался увиваться и за мной.

— Что?

— Схватил меня. И это был отнюдь не невинный жест.

— Когда? Почему ты мне не сказала?

Рона одарила меня недоумевающим взглядом.

— Потому что ты была замужем за ним. К тому же мама убила бы меня. Она осудила бы меня за то, что я ношу обтягивающие платья, и обвинила в попытке завлечь Дэниса и разрушить ваш брак.

Я похлопала сестру по руке. Такой символический жест.

— Как тебе живется без мамы? — спросила я нежно.

— Хорошо.

— Правда?

— Правда. Моя жизнь до отказа набита всевозможными интересными событиями: крупной распродажей в Ниман-Маркусе, гигантским празднеством в загородном клубе, посвященном новой невероятной технологии по наращиванию ногтей.

— Я серьезно, Рона.

— И я.

— Ну… А как тебе живется, когда ты не занята?

— Чувствую себя потерянной, — не раздумывая, ответила Рона, потом выпрямилась и вздохнула: — Я подумываю о том, чтобы переехать. Я устала от Кливленда.

— Но ты прожила там всю свою жизнь.

— Да, и все думают, что я все на свете готова отдать за это место, как и мама. Мне нужен новый старт.

— И куда ты хочешь уехать?

— В Австралию. Избавлюсь наконец от своей одержимости жизненными благами и проведу пять месяцев, бродя по девственной земле в поисках смысла жизни.

Я не знала, смеяться мне или плакать. Меня поразила мысль, что даже без Дэниса моя жизнь оказалась наполненной разнообразными людьми, а Рона оставалась одинокой.

— Нет, не поеду, — она вздохнула и расслабилась. — Как ни странно, но я на самом деле более серьезный человек, чем кажусь. У меня нет больше матери, но я уже и сама не ребенок. Понимаешь, что я имею в виду?

Я неуверенно покачала головой.

— И не поймешь. Ты уже выросла к тому времени, как умер папа. Я же все ждала тех дней, когда Конни перестанет следить за каждым моим шагом и осуждать каждое мое движение. — Рона тихо вздохнула и устремила свой взгляд вдаль. — Но ты и об этом не знаешь, не правда ли?

Она ошибалась. Я знала. Я отлично понимала, каково жить, когда тебя постоянно осуждают и порицают, причем осуждают несправедливо. Но мне никогда не приходило в голову проводить параллели между опытом Роны и моим собственным. Я сделала это сейчас.

Неужели я была так же слепа по отношению к Конни, как и по отношению к Дэнису? Неужели я видела только то, что хотела видеть? Хуже того, неужели я охотно выслушивала критику Конни в адрес Роны потому, что сравнение с ней еще больше возвышало меня в собственных глазах?

Но одно я знала твердо. Я вознесла Конни на пьедестал, потому что она — моя мать. Но она оскорбляла и мучила Рону. И мое молчание способствовало этому. И делало меня ответственной за это.

Никакие мои запоздалые извинения не изменили бы того, что Рона уже пережила. И я решила ей помочь другим способом. Эта мысль осенила меня днем. Мы сидели в офисе. Рона читала «США сегодня», а я просматривала ежемесячный отчет наших партнеров из Милуоки, Канзас-Сити и Чарльстона. Мы ждали Броди, который обещал угостить нас обедом после того, как отвезет Джой в аэропорт.

Броди наконец вернулся, и выглядел он растерянным. Броди подошел к своему столу и начал просматривать бумаги. Внезапно он выпрямился и потер ладонью макушку.

Я прекрасно знала, что означает этот жест.

— Броди?

Он посмотрел на меня, не опуская руки, и улыбнулся.

— Нет, ничего. Все в порядке. — Броди снова наклонился над столом, придвинул к себе календарь и перекинул несколько страничек. Потом снова выпрямился и выдохнул: — Я справлюсь.

Кажется, я понимала, в чем дело.

— Рождественские бутики?

Но не только бутики — три благотворительных мероприятия требовали нашего присутствия.

— Я справлюсь. Просто в аэропорту я размышлял о поездке, которая предстоит мне в понедельник, и это немного выбило меня из колеи. Только и всего.

Мы много дней бились над этой проблемой. Формально бутики обошлись бы и без нас. Мы уже получили детальные отчеты о рождественских выставках, высказали свое одобрение или неодобрение, внесли свои поправки. Наше присутствие требовалось скорее с моральной точки зрения.

А моральный аспект казался нам самым важным. Это давало нашим служащим мощный стимул, чтобы хорошо работать. Еще ни один партнер не предал нас и не открыл конкурирующую компанию. И мы понимали: это происходит потому, что позволяли людям, которые работали на нас, чувствовать собственную значимость. И наши ежегодные визиты очень тому способствовали.

А поскольку в этом году я не могла никуда выезжать, Броди все визиты взял на себя. Но из-за моих проблем на него еще навалились и дополнительные дела — дома. Всю последнюю неделю он работал по ночам и собирался точно так же провести выходные.

Я посмотрела на Рону. Она держала в руках газету, но ее взгляд был устремлен куда-то вдаль. Она выглядела наполовину спящей.

— Рона, — громко окликнула я.

Она подняла на меня глаза.

— Как бы ты отнеслась к туру по всей стране с полностью оплаченными расходами по нему?

Рона подняла брови.

— Нам нужен человек, который смог бы проконтролировать работу наших бутиков на Рождество, — объяснила я. — Их всего двенадцать. Броди собирается посещать по два в день. Но ты можешь не торопиться. Что скажешь?

Она выглядела озадаченной.

— Мы расскажем тебе, на что стоит обратить внимание. После каждого визита ты будешь перед нами отчитываться. Это даже весело. Тех, кто хорошо работает, приглашай на завтраки и обеды и, что бы ни случилось, оставайся доброжелательной. То же самое и с благотворительными мероприятиями по борьбе с раком, СПИДом.

Рона переводила взгляд с меня на Броди и обратно.

— Ты, — обратился Броди к Роне, — ты идеально со всем справишься.

Рона смотрела настороженно, но заинтересованно.

— Я что, буду кем-то вроде специалиста по косметике Ив Сен-Лорана, посещающего Бендель?

— Только без рабочей одежды, — ответила я, вставая со стула. — И без работы. Тебе не придется ничего продавать или стоять в ожидании покупателей. Ты поедешь туда с иной миссией. Для контроля и проверки.

— Это работа менеджера, — добавил Броди. — Единственная загвоздка в том, что тебе нужно приступить к работе уже в воскресенье. Мы купим тебе билет через Кливленд, чтобы ты имела возможность взять с собой необходимую одежду. Ты можешь посвятить этому делу недели две, но желательно закончить все до середины декабря.

Я подошла к Броди и спросила Рону:

— Может, ты собиралась поехать куда-нибудь еще? Что скажешь?

Рона нахмурилась.

— А ты уверена, что это не импровизированная дурацкая миссия с целью занять меня чем-нибудь после смерти мамы?

Выражение лица Броди было таким же забавным, как и его голос:

— Импровизированная дурацкая миссия? Да я всю неделю работаю изо всех сил! Если ты откажешься, все ляжет на мои плечи. Если согласишься — сделаешь мне большое одолжение.

— Двенадцать городов? — спросила Рона.

— Ну, если это очень много…

Броди оборвал меня на полуслове.

— Двенадцать городов.

— Могу я лететь первым классом?

— Нет, — ответил Броди.

— А зарплата?

Броди даже глазом не моргнул.

— Двести долларов в день.

Она скорчила гримасу.

ѕ Это даже меньше, чем десять баксов в час. Я заработаю больше уборщицей в Кливленде в Хайтс Хай. Триста долларов в день.

— Двести пятьдесят. Ты же не хочешь работать уборщицей? К тому же тебе не нужны деньги. Двести пятьдесят плюс расходы. Хочешь — соглашайся, хочешь — отказывайся.

— Ты заключил выгодную сделку, Броди Пат, — ответила Рона. Улыбка на ее лице порадовала меня.

Три дня спустя, в первый понедельник декабря, Кармен и Артур предстали перед судьей Дэвидом Уилером в массачусетском апелляционном суде. В зале, где Уилер разбирал дела, было очень тихо. Пол здесь покрывал ковер, и, кроме того, тут отсутствовали зрители.

Сама комната казалась огромной. Перед деревянными лавками тянулся барьер, отделяющий судей от подсудимых. За ним по обе стороны от подиума располагались столы для адвокатов, а посередине возвышалась длинная кафедра для судей. За ней располагались три кожаных кресла с высокими спинками. Судья Уилер занимал центральное.

В зале совсем не ощущалось атмосферы кризиса или безумия. Единственными звуками, раздававшимися в зале, помимо скрипа кресла Уилера, когда он то откидывался назад, слушая, то наклонялся вперед, чтобы задать вопрос, были голоса адвокатов.

Каждый из адвокатов докладывал о своем деле с подиума. Поскольку судья уже заранее ознакомился с фактами, цель слушания состояла в том, чтобы задавать вопросы по пунктам, вызвавшим сомнение, но только по тем, которые имели отношение к разбирательству Сильви. Это слушание стало простым пересмотром судебного иска. Не было представлено ни одного нового доказательства. Доводы Кармен, построенные согласно правилам составления апелляции, заключались в том, что Сильви злоупотребил судейскими полномочиями и вынес решение, выходящее за границы здравого смысла. Хейбер утверждал обратное. Ни меня, ни Дэниса ни разу не вызвали для дачи показаний.

Слушание длилось около часа. Мы надеялись, что судья Уилер объявит о своем решении сразу же после окончания процесса. Но он забрал дело на подробное рассмотрение, обещая предоставить письменное заключение в течение нескольких дней.

Итак, оставалось только ждать. Снова ждать.

Дин Дженовиц прекрасно знал, как я расстроилась, когда суд предоставил ему дополнительное время на изучение моего дела. Я ни на минуту не льстила себя надеждой, что именно мое нетерпение заставило его поторопиться. Вероятнее всего, его подвиг на это десятидневный тур во Флориду, запланированный им на конец декабря. Но я вздохнула с облегчением, когда Дженовиц сообщил мне, что начал обзванивать людей, чьи имена значились в моем списке.

Я испытала облегчение еще и потому, что все эти люди, то ли из-за хорошего ко мне отношения, то ли из-за моих предварительных звонков, отозвались обо мне положительно.

Детский доктор, женщина, с которой я на протяжении нескольких лет дружила достаточно тесно, чтобы принять ее дочь к себе на летнюю работу в наш магазин в Вайнярде, позвонила мне:

— Дженовиц остался доволен, Клер. Он спрашивал, считаю ли я твоих детей уравновешенными, счастливыми, ухоженными и все в таком духе. Естественно, я ответила утвердительно. Я рассмеялась и сказала нет, когда он спросил, не замечала ли я следов от побоев. Он не особо интересовался тобой и Дэнисом. Поэтому я решила сама затронуть данную тему. Я, конечно, не стала высказываться против Дэниса. Он мог бы ошибочно предположить, что ты подготовила меня. Но я не могла смолчать, что все время общалась исключительно с тобой. Я просто плавно вставила это в разговор, когда расхваливала твои материнские качества. И заметила, что с такой матерью, как ты, дети не могли стать неуравновешенными, несчастными и неухоженными.

Потом позвонила учительница Кикит. Два года назад, когда я возглавляла родительский комитет, она была учительницей и у Джонни.

— Дженовиц спрашивал про Кикит, поскольку именно она учится в моем классе, но я с самого начала дала понять, что прекрасно знаю обоих детей. Он интересовался, как они успевают в школе. Я сказала, что яблоко от яблони недалеко падает. Спрашивал, как они ладят с другими детьми, как справляются с новыми проблемами, как воспринимают разочарования. Затем попросил посмотреть табель успеваемости Кикит. Я объяснила, что мы не ставим оценок таким маленьким детям, но если он хочет предварительно просмотреть письменную характеристику успеваемости Кикит, которую я собиралась послать вам домой в январе, я могла бы составить ее раньше и показать ему. Я очень хочу это сделать, Клер. Я плохо знаю вашего мужа, поэтому ничего не могу сказать о нем, но вы, я так думаю, всю себя посвятили детям.

Священник поинтересовался, как у меня дела, и выразил надежду, что мы с Дэнисом помиримся, о чем и сообщил Дженовицу.

— Я сказал ему, что дети отлично выглядят, но я ведь вижу их всего несколько часов в неделю, поэтому мне сложно понять, насколько быстро они привыкают к вашему разрыву. По крайней мере, никаких внешних изменений в их поведении я не заметил. Я предложил Дженовицу присоединиться к нам в этот уик-энд, но он отказался.

Воодушевленная, я позвонила тренеру Джонни по баскетболу под предлогом, что мы с Дэнисом, несмотря на наш разрыв, планируем провести праздничный банкет для команды в нашем доме. Я знала, что Дэнис не осмелится возражать. Приготовить лазанью, итальянский хлеб и огромное блюдо салата несложно. Я могла сделать все это вечером накануне события даже и без помощи Дэниса. Тренер с благодарностью принял предложение.

— Многие предлагали мне провести банкет, но только не в их доме, — заметил он. — И лишь очень немногие осмеливаются пригласить к себе в дом двенадцать девятилетних ребят и их родителей. Я так и сказал об этом тому парню, который звонил мне. Он хотел знать, как давно я знаю Джонни и не заметил ли я каких-либо изменений в его поведении с момента вашего разрыва. Я объяснил ему, что Джонни всегда был моим самым старательным и трудолюбивым игроком, и это ваша с Дэнисом заслуга. Вы всегда приходили посмотреть на его игру, а сейчас и Дэнис подключился. Последние несколько недель он помогает мне в тренерской работе. Он знает хорошие упражнения.

Больше всего я волновалась, когда звонила аллергологу Кикит. Я боялась, что он не захочет делиться со мной конфиденциальной информацией, поэтому для разговора с ним придумала довольно невинный предлог. Я спросила, не могла ли у Кикит начаться вялотекущая реакция на шерсть Валентино. Я уже консультировалась на эту тему с медсестрой и никогда не взяла бы кота, если бы существовали хоть малейшие предпосылки к аллергии. Доктор заверил меня, что все в порядке, и очень порадовался моим словам, что Кикит почти не хлюпает носом в компании Валентино. Затем он поведал мне о разговоре с Дженовицем.

— Мы достаточно долго обсуждали, не вызвана ли анафилаксия Кикит эмоциональным расстройством. Я сообщил ему, что вы уже задавали мне этот вопрос сразу же после ее последнего приступа. И повторил ему то, что уже говорил вам. У ребенка в момент сильнейшего стресса могут развиться психосоматические симптомы или он намеренно съест что-нибудь запрещенное, чтобы привлечь внимание родителей, но Кикит не принадлежит к числу таких детей. Я заверил его, что она очень сильная девочка и не боится говорить со своими родителями о чем угодно, даже когда они не правы. К тому же ваш муж тоже звонил по поводу кота. И я слышал в трубке голос Кикит. Она не показалась мне слишком счастливой. Но Дэнис обращался с ней хорошо. А я с ним. Не беспокойтесь по поводу кота, Клер. Что-нибудь еще?

Рона тоже говорила с Дженовицем — я даже представить не могла, когда она это успела. Она рассказала, что сильно восторгалась мной, что Дженовиц расчувствовался, и особенно подчеркнула, что Дин учился в одной школе с Гарольдом.

Дженовиц позвонил нам, чтобы встретиться с детьми на следующей неделе. Он посоветовал сказать, что его визит является неотъемлемой частью бракоразводного процесса. Я сомневалась, что дети клюнут на эту удочку. Джонни просто сразу же начнет сравнивать, как это происходило у его друга, чьи родители только что пережили более мирный, спокойный и традиционный развод. А что касается Кикит, то она вообще всегда спрашивала обо всем.

Дженовиц заверил меня, что проделывал подобное уже сотни раз и чем меньше говоришь, тем лучше. Я уступила ему, хоть и испытывала тревогу. Я не хотела, чтобы дети переживали о том, не сказали ли они что-то лишнее. Я боялась, чтобы им не пришлось выбирать между нами. Если визит Дженовица расстроит детей, я приду в ярость. И моя ярость будет беспредельной, если они расстроятся, а он не допустит, чтобы я сидела рядом и успокаивала их.

Меня не беспокоило, что Дженовиц расстроит Броди — он собирался встретиться с ним чуть раньше. Броди сильный. И может дать отпор. Меня волновало иное. Почему Дженовиц, учитывая наши отношения с Броди и привязанность к нему детей, до сих пор не встретился с ним. У меня было такое чувство, что он слишком поздно вспомнил о нем, и это открытие очень отвечало моим собственным ощущениям во время нашей последней встречи с Дженовицем. Я не могла удержаться от мысли, что все его попытки изучить наше дело были лишь пустой формальностью, что на самом деле он даже не пытался в нем разобраться — его уже заранее ознакомили с результатами.

Здравый смысл подсказывал мне, что я верну детей. Но пока я не видела ни одного подтверждения доводам своего здравого смысла. И единственную надежду возложила на судью Уилера.

Я ждала решения. Наступил вторник, потом среда. Я старалась занять себя работой в «Викер Вайз», что давалось мне безумно сложно. На меня находило беспокойство. В присутствии Броди я боролась с этим неприятным чувством достаточно легко: прогулки на обрыв, поездки в магазин, поцелуи, занятия любовью. Когда он уезжал, я уединялась в мастерской.

Я уже завершила всю грязную работу, реставрируя старинное кресло и столик. Тщательно обработала все, что предназначалось для починки. Потом нарезала новые прутья равной длины, вымочила их, чтобы сделать более гибкими, и начала вплетать один за другим.

Я всегда четко следовала образцу. Чем изысканнее был образец, тем напряженнее становилась работа. Прут, вплетенный слишком свободно или слишком туго, выделялся на общем фоне и этим сильно напоминал мне мою настоящую жизнь. Если наши с Дэнисом отношения не разрешатся благополучно, это наложит трагический отпечаток на мое будущее.

Дженовиц мог помочь мне, восстановив меня в родительских правах.

Судья Уилер мог помочь, отменив постановление Сильви.

К вечеру четверга я то впадала в отчаяние, то снова начинала верить. И позвонила Кармен.

Глава шестнадцатая

Она взяла трубку, и мое сердце бешено заколотилось.

— Ну что? — спросила я.

Кармен колебалась с ответом.

— О нет! — простонала я.

— Очень жаль, Клер. Мне только что позвонили. Письменное заключение последует, но суть его такова: поскольку Дэнис оказался отличным отцом, Уилер не считает решение Сильви неразумным.

Я окончательно пала духом, горестно вздохнула и упала в кресло. Я так рассчитывала на Уилера, так верила, что мы на правильном пути, что подобный поворот событий меня просто ошеломил.

— А я? — заплакала я. — Он считает меня плохой матерью?

— Нет. Просто оставить детей с отцом в ожидании отчета попечителя показалось ему правильным решением. Не непременным, но правильным. Это все, чего требовала апелляция.

Я закрыла глаза и прижала кулак к сердцу. Где же я допустила оплошность? Я признавала свои ошибки. Но неужели они настолько ужасны, что я заслужила бесконечное наказание?

— Ты еще здесь? — спросила Кармен.

— Да, — вздохнула я. — Теперь все зависит от Дженовица?

— Да. В нем сейчас наша основная надежда.

— Полагаешь, он решит дело в мою пользу?

— Ну, мы работаем над этим. Если у нас на руках окажутся факты, доказывающие, что его заключения во всем поддерживают постановления Сильви, мы подадим еще одно ходатайство о пересмотре дела. Это поможет, если мы достигнем соглашения с Дэнисом в вопросе об опеке. Но, к сожалению, — Кармен снова заколебалась, что очень мне не понравилось, — тут возникла новая одна проблема. Сразу же после судебного клерка позвонил Хейбер.

Я напряглась.

— И что?

— Дэнис нашел покупателя для «Викер Вайз».

— «Викер Вайз» не продается.

— Хейбер говорит, — Кармен передразнила его голос, — что Дэнис со всех сторон взвесил вариант с «Питни» и решил, что половина стоимости «Викер Вайз» его устроит. И если ты не сможешь набрать такую сумму, он предлагает тебе продать «Викер Вайз» и заплатить ему из этих денег. Итак, твои опасения подтвердились.

— Я не собираюсь ничего продавать. Я дойду до суда, прежде чем хоть пальцем пошевелю.

— Они готовы к этому.

— Готовы идти в суд? И пойдут? Кармен, я не выдержу этого!

— Нет, нет, дорогая! До суда дело не дойдет. У нас еще есть в запасе связь Дэниса с Фиби, история с Адриенн или что там еще найдет Морган.

Они играли со мной, что уже изрядно меня утомило.

— С меня хватит, — сказала я самой себе.

И вдруг вспомнила маму, так сожалевшую о несделанном. Я не собиралась попадать в тот же капкан.

Броди высказал иное мнение.

— Пусть Дэнис находит хоть десяток покупателей для «Викер Вайз». Ты не обязана ее продавать. А можешь продать ее мне. Это даст тебе деньги, чтобы расплатиться с Дэнисом, и возможность не потерять компанию.

Я осторожно возразила:

— Но тогда компания станет твоей.

— Не важно.

— Нет. Если ты купишь «Викер Вайз», она станет твоей.

— Все мое — твое.

— Ты не понимаешь, — продолжала настаивать я. — «Викер Вайз» не продается. Я не хочу никому ее продавать. Я совсем не то хотела сказать, — предприняла я еще одну попытку. — Ты можешь подумать, что я не хочу видеть тебя владельцем «Викер Вайз», но это не так. — Я подошла к Броди, положила руки ему на плечи и начала оправдываться: — Я целиком и полностью готова отдать тебе «Викер Вайз», но только по своей воле. Я не хочу, чтобы Дэнис диктовал мне решения. Он имеет право высказывать свое мнение в отношении детей. Я готова его учитывать. Но «Викер Вайз» моя.

Мне ничего больше не оставалось, только ждать.

С того момента, как у меня отобрали детей, до того, как Дженовиц соизволил наконец встретиться с ними, прошло семь недель. Разговор с детьми длился час. Поскольку ни меня, ни Дэниса туда не пустили, мы понятия не имели, о чем шла речь. В нетерпеливом ожидании мы сидели на кухне.

Кармен оказалась права. Дженовиц вел себя с детьми великолепно. Кикит он понравился больше, чем подозрительному по натуре Джонни, но даже он остался после разговора спокойным.

Мы с Дэнисом, наверное, очень комично смотрелись в этот момент: в замешательстве стояли рядом, умирая от желания спросить, о чем шел разговор, но не отваживались. Не знаю, как Дженовицу это удалось, — то ли взял с детей клятву держать разговор в тайне, то ли что-то еще, — но даже Кикит помалкивала. Она старательно демонстрировала мне гнездо, которое соорудила для лилового крокодила, купленного в цирке.

Мое сердце чуть не разорвалось, когда Джонни с явной надеждой спросил, не останусь ли я на обед.

Но конечно же Дженовиц этого не услышал. К тому времени он уже давно ушел.

А вот встреча Дженовица с Броди огорчила меня.

Она состоялась в шесть часов вечера во вторник. Шла вторая неделя декабря. Я так устала после нескольких часов напряженной работы в магазине в Эссексе, что уселась прямо на полу рядом с зажженной лампой и разложила вокруг себя эскизы для весенней выставки. Здесь и застал меня Броди. Магазин уже давно погрузился в темноту, поэтому я не сразу смогла разглядеть выражение его лица. Я сложила руки на блокноте и затаила дыхание.

Броди шагнул в кольцо света от моей лампы. Несмотря на темный строгий деловой костюм, все в его облике — ослабленный узел галстука, расстегнутый воротничок рубашки, упавшие на лоб волосы — предвещало бурю.

— Что-то явно не так, — проговорил он.

У меня язык не повиновался спросить, что именно.

— Ты права, Клер. Дженовиц уже давно все решил. Он с самого начала составил свое мнение обо мне и не собирается его менять. Он весьма чопорно пожал мне руку и, если не собирался возражать, полностью терял ко мне интерес. У него был список вопросов, но он настолько невнимательно слушал мои ответы, что у меня появилось ощущение, что мои ответы звучали по меньшей мере неуместно. Что, черт возьми, происходит?

— Хотелось бы мне знать. Такое чувство, как будто кто-то решил осуществить кровную месть. — Я отложила в сторону карандаш. — Что хотел Дженовиц?

— Рассказать о себе, — а потом просто застыл в кресле и уставился на меня. Я отчитался, где и когда родился, где вырос, где учился, перечислил своих братьев и сестер. Когда я приступил к рассказу о Дэнисе, он начал развлекаться с трубкой. — Броди поднес к носу лацкан своего пиджака, понюхал его и отбросил назад. — Ты думаешь, он воспылал желанием узнать мое мнение? Ошибаешься. Вместо этого он начал спрашивать меня о моем разводе. Он не захотел слушать о нашей дружбе с Дэнисом. Не задал ни одного относящегося к делу вопроса, например, о том, что я испытываю по отношению к детям. Полюбопытствовал только, что случилось с моим браком. Предположил, что он разрушился из-за меня и что я был тогда плохим парнем. — Броди со свистом выдохнул и отвернулся. — Короче говоря, именно так все и прошло. — Он снова посмотрел на меня. — Когда я попытался перенестись на несколько лет вперед и рассказать ему, какой из меня получился отец, он завалил меня новыми оскорбительными вопросами. Не водил ли я домой женщин в присутствии Джой. Не считаю ли я себя перебежчиком, потому что сначала работал на Дэниса, а потом стал работать на тебя.

Его негодование вызвало у меня улыбку. Обычно Броди был таким спокойным, умиротворенным человеком, что подобные вспышки гнева получались у него очень выразительными. А теперь он не только отстаивал мои интересы, но еще и подтвердил мои собственные впечатления от разговоров с Дженовицем.

— Еще Дженовиц спросил, что я собираюсь делать, — добавил Броди.

Я молчала в ожидании его ответа, но он отошел в темноту магазина и уселся на край стола.

— Броди?

Его голос доносился до меня уже менее отчетливо.

— Я не жалею о том, что сказал ему. Дженовиц знает, что твой брак развалился. Он знает, что мы с тобой близки. Мне показалось, он заинтересуется тем, что я хочу жениться на тебе. И тогда мы сможем предложить твоим детям настоящую полноценную семью.

Я встала, подошла к нему и обхватила его спину.

— И что?

— Он сказал, что я бесстыдно претендую на тебя и твой бизнес. И усложняю дело об опеке. Смущаю детей. Сбиваю тебя с толку именно в тот момент, когда ты должна сосредоточиться. — Броди повернулся ко мне, пытаясь увидеть мое лицо. — Заявил, что я окажу тебе огромную услугу, покинув город.

— Нет.

Его глаза встретились с моими.

— Возможно, он прав.

— Нет.

Броди соскочил со стола, выпрямился во весь рост и прямо посмотрел на меня. На долю секунды я попыталась представить, что случится со мной, если он уедет. Чувство утраты убило бы меня.

— Нет, — в третий раз повторила я. Я схватила его за галстук и потянула к себе.

— Он прав, Клер. Я любил тебя долгие годы…

Ухватившись за галстук, я привстала на цыпочки и поцеловала его, жарко и упрямо. Отстранившись от него, я поднесла ладонь к его губам.

Но Броди тоже мог проявлять упрямство. Он убрал мою руку.

— Я столько лет любил тебя, но при этом понимал: ты никогда не станешь моей, и это помогало мне выжить. Я свыкся с такой мыслью. Это было лучше, чем ничего. Я знаю тебя, Клер. Я понимаю, что значат для тебя дети. Если встанет выбор между мной и ими, я все брошу и исчезну.

— Даже не спросив меня, чего я хочу? — воскликнула я в гневе. — Даже не позволив мне выбрать самой? Ты начинаешь говорить так же, как и все!

Броди обнял меня и прижал к себе.

— Во-первых, — начала рассуждать я, — если Дженовиц уже принял решение, то не имеет никакого значения, какова твоя роль в моей жизни. Во-вторых, я не смогу жить без тебя. — Мои руки проникли под его пиджак и ласково гладили его.

Броди мой. Я никогда от него не откажусь.

— Тебе придется отвечать за это. Они заставят тебя.

Я быстро вскинула голову:

— Кто? Дэнис? Судья? Дженовиц? Да кто они, черт возьми, такие, чтобы указывать мне, как жить? Тоже мне, образцы добродетели. Я устала вечно обороняться. Я устала предугадывать каждую мелочь, чтобы, не дай Бог, мой образ жизни не перестал отвечать непонятно кем установленному стандарту. Если Дженовиц не вернет мне детей, я потащу Дэниса в суд. И не в один, если потребуется. Я борюсь, борюсь за детей и за тебя. И начну бороться с тобой за тебя, если иначе не получится.

Я замолчала. Сейчас моя судьба зависела только от одного человека, и я ждала его решения.

И я получила ответ, — в едва уловимом движении уголков его губ, в его шумном дыхании, в трепете его мышц, в частых ударах сердца. Мы с Броди открывали себя друг для друга. Я никогда не подозревала, что так может быть. Я никогда не получала такого удовольствия от процесса. Броди мог делать это медленно, смакуя каждое мгновение, или жадно и ненасытно. Мы любили друг друга в темноте и при свете, молча или рассказывая о своих ощущениях. Он знал, как и что нужно делать, чтобы доставить мне величайшее наслаждение. В этом деле он был профессионалом.

Благодаря Броди я обнаружила все тайные уголки своего тела, о которых раньше не ведала. Но и у меня самой раньше никогда не возникало желания исследовать мужское тело. С Броди я утоляла свое ненасытное любопытство.

— Боже, Клер, — простонал Броди. Он неистово впился в мои губы жадным поцелуем.

Мы занимались любовью. Везде. В кресле и в душе, мы любили друг друга в спальне, в кухне, в мастерской, на теплом одеяле, которое расстелили на камнях рядом с маяком. Вызов, дерзость, любопытство, новизна — вот что двигало нами, но главное, наша потребность друг в друге. Мы нуждались друг в друге, нуждались в близости. Мы не одни, мы связаны самыми крепкими узами.

Сейчас мы были с ним в магазине. Это был вызов, брошенный с потрясающей легкостью и непринужденностью. Оставаясь полностью одетыми, мы чувствовали себя полностью обнаженными.

Сначала мы двигались неторопливо. Мне нравилось неподвижно застывать, ощущая внутри себя Броди, наслаждаться едва уловимым движением его тела, слушать его хриплый шепот, когда он рассказывал мне, какое ослепительное удовольствие я дарила ему.

Потом мы плавно опустились на ковер и позволили закрутить нас безумному желанию.

Когда все закончилось, он произнес, все еще с трудом переводя дыхание:

— Мы уже не сможем вернуться назад, Клер. Не сможем снова стать просто друзьями. Я не смогу просто находиться рядом с тобой. Если я останусь, мы попадемся на крючок. И я ничего не могу с этим поделать. Господи! Я так хочу что-нибудь сделать для тебя. Хочу, чтобы у тебя все было хорошо, только совершенно не представляю, чем, черт возьми, тут вообще можно помочь.

— Ты, — прошептала я. — Твое присутствие — вот помощь.

— Но дети…

Я прижалась к его губам.

— Просто будь со мной, а я сама позабочусь о детях. Я верну их. Господь мне поможет.

Я очень часто просыпалась среди ночи, ощущая внутри страшную пустоту. Когда рядом спал Броди, эта пустота становилась очень незначительной, размером с небольшую тень в углу комнаты. Но без него тень накрывала меня с головой.

Во время таких ночных пробуждений я представляла, как однажды посажу детей в машину и увезу далеко-далеко. Воображала, как стану жить с ними где-нибудь в Аргентине, поменяю их имена и воспитаю без Дэниса и всякого вмешательства суда.

Смогла бы я сделать это? Если серьезно?

Я не была уверена в этом. Я всегда оставалась законопослушной. Но в последнее время закон не очень-то обо мне заботился. Такая простая вначале задача по восстановлению опеки над детьми раздулась постепенно в сложнейшее и запутанное дело. Я жаждала справедливости. Это стало уже делом принципа.

— Какие у нас остались варианты? — спросила я Кармен. В Бостон меня гнало как неуемное желание хоть что-то делать, чтобы сдвинуть ситуацию с мертвой точки, так и стремление заставить работать мозги.

— Законные? Мы можем составить новое прошение о пересмотре дела, но без новых фактов его тут же завернут. То же самое и с просьбой об отстранении судьи от дела. Есть еще федеральный аспект, половая дискриминация, но это займет определенное время. Ты же хочешь восстановить опеку как можно быстрее.

— А как насчет того, чтобы подать в суд на Дэниса? Ты упоминала об этом.

— Что ж. Мы можем возбудить дело о злонамеренном судебном преследовании и умышленном эмоциональном воздействии. Ты же испытала стресс.

— Справедливо, — кивнула я. — Все это время я старалась быть честной и милой, старалась рассказывать о своих достоинствах, говорила Дженовицу, что делала для своих детей в прошлом и что собираюсь сделать для них в будущем. А Дэнис тем временем вещал с трибуны откровенную ложь. Значит, Дженовиц прислушивается к клеветнику. А честные люди оказываются в проигрыше. Надо что-то делать. Давай пригрозим ему судом.

— Это отнимет много времени.

— А что, если угроза подействует? Что, если мы нащупали тот самый необходимый рычаг, который позволит, наконец, достигнуть соглашения?

— Дэнис может пересмотреть свою позицию. А может придерживаться прежней. Заставит тебя почувствовать себя неловко. Свалит все на Сильви, спасая собственную шею.

Я поднялась со стула и подошла к окну. Зазвонил телефон Кармен. Она взяла трубку, и я сознательно перестала прислушиваться, чтобы дать ей возможность спокойно поговорить.

Кармен тронула меня за плечо. Что-то в этом прикосновении неуловимо говорило о переменах. Ее лицо искрилось от восторга.

— Морган едет к нам.

— Он что-то нашел?

Кармен усмехнулась и кивнула.

ѕ Что?

— Он уже едет к нам. Давай выпьем кофе.

На этот раз ожидание того стоило.

— Что касается угроз Адриенн, — начал Морган. — Их отношения с Дэнисом строились не только ради секса. Это был секс в обмен на секретные сведения с биржи. Дэнис нуждался в сведениях, Адриенн — в сексе. Она знала, что ее муж придет в ярость, — и эта часть истории полностью правдива, — но ей нравилось играть с огнем. И она добывала сведения, подслушивая разговоры мужа, и передавала их Дэнису.

— Кто рассказал вам об этом?

— Информация достоверна. Поиск осведомленных людей и занял столько времени. Один из них — старинный друг Адриенн, второй — коллега Дэниса, третий — сокамерник мужа Адриенн.

Я чуть не подавилась.

— Сокамерник?

— Вскоре после изумительно быстрого подъема Дэниса по карьерной лестнице Ли Хадли обвинили в незаконной торговле. Дэниса, как и всех остальных, опрашивало руководство. И он принадлежал к числу тех немногих, с кого сняли обвинение в обмен на дачу свидетельских показаний против Ли. Ли проводил время в тюрьме Алленвуд достаточно легко, но поток его доходов остановился. Однако Адриенн уже настолько привыкла к роскошной жизни, что была вынуждена шантажировать Дэниса угрозами о разоблачении.

— Так что, он не рассказал об этом Федеральному ведомству? — спросила Кармен.

— Нет. Утаил. И платил Адриенн.

Я нервно выдохнула. О да, нам не хватало именно такой информации, но победа оказалась горьковатой на вкус.

Кармен сжала мою ладонь.

— Все хорошо?

Я взяла себя в руки.

— Все прекрасно.

— Мы можем передать эти сведения Сильви, но, поскольку они не подлежат рассмотрению в суде, судья снимет с себя всю ответственность. Лучше предоставить ее Дженовицу в качестве характеристики твоего мужа.

Я кивнула.

— Клер?

— Я так и сделаю.

— Ты думаешь о чем-то другом. Ты продолжаешь воспринимать Дэниса как своего мужа и чувствуешь себя расстроенной, даже преданной. Не надо, Клер. У нас в руках сильнейшее оружие в борьбе за твоих детей.

Дженовиц не хотел встречаться со мной. Я оставляла сообщение за сообщением на его автоответчике, но он не перезванивал. После многочисленных попыток дозвониться ему в течение трех дней моя настойчивость была вознаграждена. Он вдруг неожиданно взял трубку, но даже после этого мне еще пришлось долго его уговаривать.

— Не знаю, миссис Рафаэль. Я очень занят.

— Всего один час. Это все, что мне надо.

— Зачем? Я уже задал вам все необходимые вопросы.

— Мне только что стала известна информация, которую я должна непременно сообщить вам.

— Приближаются праздники. Неудачное время.

— Один час. Я заплачу вам за три.

— Дело не в деньгах, — чопорно заявил Дженовиц.

— Знаю. Извините. Я просто в отчаянии. Речь идет о моей жизни.

Он сдался, хоть и без намека на вежливость.

Полное отсутствие вежливости и любезности сопровождало и весь наш разговор. Дженовиц выглядел раздраженным и нетерпеливым. Он снова начал сосать конфетки и дольше десяти минут не мог усидеть на одном месте, потягивался, вскакивал и выбегал из кабинета.

Я многословно поблагодарила его за то, что он соизволил уделить мне время. Затем пересказала ему информацию, которую нашел Морган, стараясь припомнить мельчайшие детали. Я так часто перечитывала отчет Моргана, что наизусть знала все даты и названия мест. Закончив, я положила копию отчета ему на стол.

Дженовиц взглянул на нее, поднял руку и вышел из комнаты. Он отсутствовал несколько минут. Вернувшись, снова уселся в кресло, откинулся назад и уставился на меня.

— Итак, что вы думаете? — не выдержала я.

— Я поражен. Для чего вы решили нанять детектива? Почему не спросили об этом своего мужа?

— Дэнис больше мне не муж, мы живем раздельно. Но я спрашивала его. Четырнадцать лет назад. Он солгал.

— Вы всегда подозревали его?

— Поначалу да. Когда решилась на аборт. А потом постаралась отбросить свои подозрения ради нашего брака.

Дженовиц постучал пальцами по столу, кивнул и снова пристально посмотрел на меня.

— Мой муж совершил такие вещи, что спокойно мог бы сидеть сейчас за решеткой, если бы правда стала известна вовремя. Он виновен. Он лгал. Лгал под присягой. Вас это не волнует? Я бы на вашем месте подумала дважды, прежде чем давать опеку над двумя маленькими детьми человеку, который способен нарушать закон подобным образом.

— Разве сейчас он нарушает закон?

— Нет. Но в прошлом нарушал. Где гарантия, что не нарушит снова?

— Он стал старше. Стал зрелым. Ему есть что терять. Тогда у него не было детей. А сейчас есть. И опека над ними дает ему основание жить честно и открыто.

— Но… но как же я? — спросила я.

Дженовиц глубоко вздохнул. Его кресло медленно покачивалось. Не оставалось никаких сомнений: он скучал.

Сдерживаясь из последних сил, я проговорила ровным голосом:

— Известно, что именно мать считается наиболее подходящим родителем для опеки. Почему же в моем случае это не так?

— Вы работаете, ваш муж нет. У него есть время, желание и способность воспитывать детей.

— Рассказывал ли он вам о своем новом бизнесе, которым планирует заняться в будущем? Он хочет выкупить долю вице-президента в перспективной компании. Она располагается в Спрингфилде, на другом конце штата. Как вы думаете, сколько времени у него останется на детей после работы и езды до дома? Я живу в десяти минутах от офиса, в десяти минутах от детей, от их дома и школы. У меня есть заместитель, который ведет дела компании. У меня более гибкий график, чем у большинства работающих женщин, о работающих мужчинах я уже даже не говорю.

Дженовиц повернулся в кресле, вынул из кучи лежащих перед ним документов один и бросил его на стол.

— Здесь указано количество часов, которое вы тратите на работу и деловые поездки.

Я не опротестовывала его обвинения. Я предпочла напрямик спросить:

— Вы что, считаете меня плохой матерью?

— А вы считаете вашего мужа плохим отцом?

— Плохим? Нет, он не плохой отец. Я уверена, он любит детей. Думаю ли я, что он лучше меня? Нет. Понимает ли он, что влечет за собой полная опека? Полагаю, что только-только начал понимать, но двух месяцев недостаточно.

— Вы хотите сказать, что его терпение в скором времени иссякнет?

— Я думаю, у него пропадет желание быть опекуном, как только дело решится в его пользу.

— Ваш муж клянется, что ничего подобного не произойдет.

— А что он еще может сказать? — спросила я. — Если он сейчас признается в своих истинных намерениях, то лишится своих преимуществ в данном вопросе.

— Такое впечатление, что вы говорите об игре.

— Я? Я с самого начала воспринимаю все предельно серьезно. А вот все остальные играют, одни наносят удар, другие парируют. Поверьте, доктор Дженовиц, мысль о том, что будущее моих детей зависит от того, насколько успешно пройдут торги, причиняет мне безумную боль. Но мне преподали такой урок. И если для того чтобы восстановить опеку, мне придется играть, я буду это делать. Нет ничего важнее моих детей. И в этом разница между мной и моим мужем. Вам известны его требования при разводе?

— Он требует опеки над детьми, и ничего больше.

— Одно цепляется за другое, — возразила я. — Дэнис требует, чтобы я продала свой бизнес. Клянется, что ему нужны лишь деньги, но это неправда. Он мечтает лишить меня «Викер Вайз». Успех моей компании безумно задевает его.

— Сомневаюсь. Вы злая женщина. А злоба плохо сказывается на детях.

Дженовиц определенно был настроен против меня. Только так я могла объяснить абсурдность его доводов.

— Мой муж тоже злой человек, даже в большей степени. К тому же он ревнив, закомплексован и мстителен. Разве полезно детям жить с таким человеком?

Дженовиц снова вскочил с кресла и вышел за дверь.

Я бросила взгляд на часы. Время бежало со страшной скоростью. До меня только сейчас начало доходить, что я проиграла. Дженовица не волновали прошлые злодеяния Дэниса. Я подозревала, что, обвини я Дэниса в педофилии, Дженовиц просто кинул бы в рот новую конфетку и вздохнул.

Броди прав. Что-то тут нечисто.

Договоренность. Договоренность между Сильви и Дженовицем.

Спустя несколько минут я услышала шаги, дверь открылась, и Дженовиц снова уселся в свое кресло.

— Могу я еще немного поговорить с вами? — спросила я.

Дженовиц равнодушно махнул рукой:

— Да говорите о чем хотите.

— Когда все только начиналось, я очень злилась на Дэниса. Но потом злость утихла. Дэнис никогда не смог бы поступить подобным образом. Пожалуйста, поверьте мне, доктор Дженовиц. Я никогда не бунтовала. Я живу по правилам, не отступая от системы. И всегда так жила. Но впервые система насилует меня. Простите за столь грубое слово, но только оно может правильно описать мое состояние.

Мне хотелось верить, что он слышал и слушал меня. Дженовиц смотрел на меня, и я больше не замечала в его глазах скуки. Я мягко продолжала:

— Несправедливость делает меня злой. Обида приводит в ярость. И именно вы, люди, работающие на эту систему, создали подобные условия. Измените их, и злоба исчезнет.

Дженовиц нахмурился и закачал головой.

— Дать вам то, что вы хотите, позволить вам поступать так, как вы хотите, и злоба исчезнет? Вы это имеете в виду?

Я подалась вперед.

— Нет, не это… Хорошо. Мне нужна ваша помощь. Вы психолог. И апеллируете к разуму. Пожалуйста, помогите мне разобраться в том, что происходит. В этом деле я вижу полное отсутствие правды и логики. Нет также объективного, непредвзятого отношения. Меня воспринимают как давно сложившийся стереотип. Я пыталась доказать обратное, но безуспешно.

— Все дело в выборе, — сказал Дженовиц. — Нам всем рано или поздно приходится делать выбор. Мы встаем утром и решаем, какие ботинки надеть. Мы не можем носить одновременно три пары, верно? То же самое и с работой. Мы не можем успевать везде, а вы хотите успеть. А еще вы собираетесь убедить нас, что выполняете колоссальную работу. Выбор, Клер, выбор.

— Я не согласна. Я выбираю многогранную жизнь. Неужели я не имею права на подобный выбор?

— Нет, если вы растрачиваете себя впустую.

— Но это не так.

Он встал и посмотрел на меня сверху вниз:

— Если вы надеетесь, что, продемонстрировав мне свою самоуверенность, заставите меня изменить мою точку зрения, то очень ошибаетесь. Вам нужно сделать выбор. — И пошел к двери.

— Но где тут выбор? — крикнула я ему вслед.

Дженовиц закрыл за собой дверь.

Я вскочила со стула и заходила по офису. Посмотрела на часы. Посмотрела на отчет Моргана, на который Дженовиц даже не обратил внимания.

Что-то тут все-таки нечисто.

Я немного отодвинула отчет Моргана и под ним обнаружила табель об успеваемости детей в школе. Движимая любопытством, я отодвинула и его.

Потом отдернула руки и убрала их за спину. Я никогда не шпионила.

Потом меня озарила мысль, что это мои личные документы. Суд назначил Дженовица выполнять определенное задание, за которое платила именно я. Разве я не посылала ему недавно чека?

За дверью не раздавалось ни звука. Продолжая напряженно прислушиваться, я схватила документы. Я не представляла, что ищу и зачем. Возможно, мной двигало любопытство. Или вызов. Я увидела фирменный бланк Кармен, потом бланк Артура. За ними последовал судебный протокол и записи Дженовица. Я достала записи из клиники, где делала аборт, бегло просмотрела их и аккуратно вложила обратно.

И тут мне на глаза попалось написанное от руки письмо на бланке. Я до сих пор не понимаю, что побудило меня прочитать его. Достала письмо из папки, я успела прочитать достаточно много, когда на лестнице раздались шаги Дженовица.

Я колебалась лишь короткое мгновение. Бумага, которую я решила украсть, по праву принадлежала мне. Я быстро сложила письмо, засунула в карман и упала в кресло.

Дверь открылась. Я не выглядела и не чувствовала себя виноватой. Если мое сердце и колотилось в груди, то оно с таким же успехом могло колотиться от волнения, от восторга, от полного, глубочайшего облегчения. Я действительно испытывала облегчение. Мне казалось, что с моей груди сняли тугую повязку, что гигантский груз упал наконец с моих плеч, а запястья освободили от наручников.

— У нас совсем мало времени, — пояснил Дженовиц. — Вы хотите сказать что-нибудь еще?

Я откашлялась, чтобы мой голос звучал твердо.

— Только один вопрос. Из чистого любопытства. Как я должна была себя вести на протяжении всего дела, чтобы заслужить ваше уважение?

Он аккуратно сложил бумаги и убрал их в папку.

— Вы должны были убедить меня, что изменитесь. Но я ни разу не услышал от вас ничего подобного. Такое ощущение, что вы считаете себя совершенно правой. Порой, Клер, нам приходится самим нести ответственность за свои поступки.

Я больше не могла с ним соглашаться. Я очень боялась, что мое ликование прорвется наружу, призвала на помощь все свое хладнокровие, поблагодарила его за то, что он нашел время для разговора, и ушла.

Десять минут спустя я достала из кармана письмо, которое стащила у Дженовица, и положила его на стол перед Кармен. Это было официальное письмо по делу семьи Рафаэль, адресованное Дженовицу. Оно содержало даты и список приложений, ничего личного.

А вот наверху красовалась личная приписка, нацарапанная теми же синими чернилами, что и подпись судьи. Одна-единственная фраза:

«Дэнис Рафаэль выглядит искренним. Пусть на этот раз победит отец».

Глава семнадцатая

Когда я вернулась домой, пошел снег. Крупные хлопья монотонно падали с неба и мягким белым покрывалом ложились на колючие ветки сосен. И хоть это был не первый снег в этом году, он очень освежил природу. Исчезла грязь. Все вокруг заискрилось.

Я подъехала к маяку, с восторгом проваливаясь в сугробы, протоптала дорожку к двери, вошла внутрь и поставила сумки на кухонный стол. Я собиралась готовить обед для Броди. Мы решили устроить праздник. Жаль, что дети сейчас не со мной, но я точно знала, что очень скоро верну их.

Я приготовила креветки и эскалопы с рисом, салат из шпината, порезала хрустящий итальянский хлеб и хотела только одного — увидеть Броди.

Когда в семь тридцать он приехал, я забыла и про ужин тоже. Мне хватило только одного его присутствия, чтобы утолить любой голод. Я обняла его прямо в дверях, прижалась губами к его губам, и тут раздался телефонный звонок.

— Пусть, — прошептал Броди.

Но во мне заговорила мать. Со смехом освободившись от его рук, ног, одежды, в которой я запуталась, я пообещала как можно быстрее вернуться к нему и, задыхаясь, подбежала к телефону за секунду до того, как включился автоответчик.

— Алло.

— Встретимся в больнице. — Я с трудом узнала голос Дэниса. — Кикит плохо.

У меня перехватило дыхание, смех оборвался.

— Приступ аллергии?

— Да. Мы едем на машине. Дороги ужасные, но это все равно быстрее, чем ждать «скорую».

Я слышала его приглушенные ругательства, пронзительный долгий рев гудка и жуткий, жуткий свист в груди Кикит. Прижав трубку к уху и поддерживая ее плечом, я бросила испуганный взгляд на Броди и начала натягивать джинсы.

— Ты дал ей эпинефрин?

— Да, и антигистамин тоже, но поздно. Она не позвала меня вовремя.

— Поднеси трубку к ее уху. — Свист раздался более явственно. — Кикит! Хорошая моя, это мамочка. С тобой все будет в порядке. Просто расслабься и дыши медленно. Не бойся. Я уже лечу к тебе.

Ее полувсхлипывающее, полусвистящее «мааамочка» едва не разбило мне сердце.

— Не надо ничего говорить. — Я заправила рубашку в джинсы. — Просто дыши медленно и расслабься, хорошо, родная? И не надо делать глубокие вдохи. Ты можешь прекрасно дышать, только не бойся. С тобой ведь уже подобное случалось. Ты знаешь, как проходит приступ. Я сейчас положу трубку и побегу к машине. Встретимся в больнице. Все пройдет, деточка моя. Ты же смелая девочка. Ты замечательная девочка. Можно я сейчас поговорю с папой?

Я представила, как Кикит слегка отталкивает от себя трубку, единственный жест, на который у нее сейчас хватало сил.

Когда я повесила трубку, Броди уже ждал меня с пальто в руках. Через минуту мы мчались в город.

Страх за Кикит и непогода превратили нашу поездку в настоящий кошмар. Снега становилось все больше и больше. Видимость была ужасной. Дорогу занесло, но на пути нам не попалось ни одной снегоуборочной машины.

Не уверена, что благополучно добралась бы до больницы на своей собственной машине. Даже «рейнджровер» заносило на поворотах, но Броди был асом. Мы подъехали ко входу и остановились прямо за автомобилем Дэниса.

Джонни сидел на стуле в приемной. Он вскочил и побежал к нам сразу же, как только увидел. Он схватил меня за руку и потянул вперед.

— Мы собирались поехать куда-нибудь поужинать, но до китайского ресторана и пиццерии по такой дороге доехать было невозможно. Поэтому мы решили купить еду поблизости и поесть дома. Папа вынул из салата все орехи, мы даже представить не можем, что вызвало приступ. После ужина она встала и пошла в свою комнату.

Мы подошли к маленькой палате. Броди обнял Джонни и отвел его в сторону, а я вошла внутрь.

Кикит лежала на смотровом столе. Ее лицо закрывала кислородная маска. Я не могла понять, уменьшились ли хрипы и свисты в ее дыхании, потому что маска поглощала звук. Ее худенькую грудку покрывали большие красные пятна. По тому, как она беспокойно поеживалась, я поняла, что пятна шли по всему телу. Одна маленькая ручка была уже исколота иголками. Рядом лежал аппарат для измерения давления. Около стола топтались два доктора со стетоскопами, нянечка с двумя капельницами и Дэнис, который держал Кикит за другую руку и что-то нежно шептал ей. Его спокойный голос составлял разительный контраст с тем отчаянным взглядом, который он бросил в мою сторону.

— Мама пришла, — сказал он.

— Здравствуй, моя родная. — Я погладила ее по влажным волосам. — Я же говорила тебе, что приеду. Как ты себя чувствуешь, детка? Лучше?

Ее глаза казались маленькими и испуганными на распухшем лице. Она открыла их, посмотрела на меня и снова закрыла. Я с мольбой взглянула на докторов.

— Подождите немного, — произнес тот, что постарше. — У нее уже начался сильный приступ к тому моменту, как ваш муж заметил неладное.

Дэнис выглядел опустошенным. Он проговорил тихим хриплым голосом:

— Я бы вообще ничего не заметил, если бы Джонни не услышал ее хрипы. В салате оказались кедровые орешки. Я тщательно прочесал этот чертов салат и был уверен, что вынул все. К тому времени она уже съела свой гамбургер, проглотила несколько ложек салата и сказала, что наелась. Видимо, уже тогда почувствовала себя нехорошо, но ничего не сказала.

Естественно, Кикит ничего не захотела говорить, подумала я. Ее последний приступ закончился нашим разводом. Без сомнения, она связала эти два происшествия воедино.

— Она, наверное, решила, что я разозлюсь, — продолжал Дэнис. — И неудивительно, я же раньше всегда злился. — Он наклонился над ней. — Но я не злюсь, Кикит, нет. Если кто и виноват во всем, так это я. Это я вынул не все орешки из салата.

Глаза Кикит оставались закрытыми. Только маленькая слезинка появилась в уголке ее глаза. Дэнис с болью в голосе произнес:

— Тут нет твоей вины, детка. Мне надо было проверить, как ты там, а я решил закончить все дела на кухне, как это делала мама. Я люблю тебя, Кикит. — Дэнис с беспокойством посмотрел на меня. — Где Джонни?

— В приемной с Броди.

— Он винит себя, что не услышал ее раньше.

Я стерла слезинку со щеки Кикит и погладила ее по руке.

— Он ни в чем не виноват.

— Я виноват.

«Да, черт возьми, виноват, — с жаром подумала я. — Она находилась под твоей опекой. В твои обязанности входило обезопасить жизнь дочери. Уже второй раз ей становится плохо, когда меня нет рядом».

Но этот злой голос очень быстро затих.

— Нет тут твоей вины. Случился очередной приступ. Ты старался избежать его. По крайней мере, на этот раз мы знаем причину его возникновения.

Доктор измерил давление Кикит, послушал пульс. Потом поднес стетоскоп к груди и послушал сердце. Взял из рук нянечки шприц. Дэнис сжал руку Кикит, я положила ладонь на лоб, наклонилась и шептала нежные слова, пока ей делали укол. От боли она застонала.

— В прошлый раз была конфета, — сказал мне на ухо Дэнис.

Я бросила на него быстрый взгляд и шепотом переспросила:

ѕ Что?

— Конфетка, — тихо, чтобы не услышала Кикит, повторил он. — Я нашел в ее комнате фантик. Я еще ни разу не встречал таких конфет. В ее состав входили и орехи, но не думаю, что она догадалась об этом. Я пошел и купил такую же. Она пахла, как жвачка. Кикит ни за что не обнаружила бы там орехи, если бы не прочитала состав.

Не веря своим ушам, я уставилась на Дэниса.

Он не отвел взгляда.

— Она знала, что приступ случился из-за конфеты? — спросила я.

Дэнис энергично закивал. Ну конечно же, знала. Это объясняет, почему тот приступ напугал ее гораздо сильнее, чем предыдущие. Именно поэтому она так плакала и обвиняла себя в тот день, когда узнала о нашем разрыве.

— А что с лекарствами? — прошептала я.

Дэнис покачал головой.

— Я не мог найти их. Клянусь.

Кикит снова застонала под маской, и я забыла про Дэниса, устремив свой взгляд на дочь. Ее глаза по-прежнему оставались закрытыми.

— Я здесь, детка. Все хорошо. Мамочка и папочка с тобой. Врачи помогут тебе. Ты только не бойся, будь храброй маленькой девочкой.

Мы продолжали говорить с ней все тем же ободряющим голосом. Одна капельница сменила другую. Ей вкололи новую дозу анитигистамина, а спустя некоторое время сделали укол эпинефрина.

Обычно приступ проходил через час или два, а на третий мы уже ехали домой. Теперь все складывалось иначе. Хрипы продолжались.

Дэнис вышел к Джонни. Сквозь приоткрытую дверь я увидела, как он обнимал сына. Через секунду он вернулся. С ним я чувствовала себя лучше.

Врачи совещались друг с другом в дальнем углу кабинета. Они мрачно обсуждали что-то приглушенными голосами. Я знала, что их волновало. Если лекарства в ближайшее время не подействуют, с Кикит случится беда — она просто задохнется.

Мы с Дэнисом обменялись испуганными взглядами.

Врачи вернулись. Один из них плотнее прижал к лицу девочки кислородную маску. Другой прослушивал легкие Кикит через стетоскоп. С бледными встревоженными лицами они слушали, осматривали и ждали, а мы в ужасе наблюдали за происходящим.

«Ну сделайте же что-нибудь!» — хотелось крикнуть мне, но я знала — они делали все возможное.

Кикит все еще не открывала глаз. Ее лицо приобрело синеватый оттенок.

Кажется, я умерла уже десять раз, пока стояла и беспомощно наблюдала, как дыхание моей дочери становилось все более и более поверхностным, все более и более невыразительным. Слезы струились по моему лицу. Я чувствовала руку Дэниса на своих плечах, слышала его безумный крик: «Давай, Кикит, давай!» Я отчаянно молилась про себя.

Внезапно ее напряженное дыхание стало более спокойным. Я поднесла руку к губам, чтобы приглушить страдальческий стон, вырвавшийся из моей груди.

А через мгновение я услышала голос врача:

— Умница! Так-то лучше.

И только после этого я осознала, что моя дочь вовсе не умерла, критический момент миновал, и ей скоро станет лучше. Я старалась не дышать, пока не увидела, что краски возвращаются на ее лицо. Я улыбалась сквозь слезы и благодарно вздыхала.

И тут я впервые обратила внимание на Дэниса. Он стоял, прислонившись к стене, обхватив руками колени, и тоже плакал от облегчения. Я тронула его за плечо. Дэнис еще ниже опустил голову, пытаясь взять себя в руки. Когда он выпрямился, глаза его оставались красными, но выглядел он уже более спокойным. И я не возражала, когда он обнял меня. Минуту мы стояли, прижавшись друг к другу, а потом вернулись к Кикит.

Очень медленно она приходила в себя. Когда я окончательно убедилась, что опасность миновала, я вышла к Джонни. Они с Броди сидели рядом с палатой. Броди прислонился к стене, а Джонни примостился между его ног. Я увидела на их лицах и испуганное выражение.

Я встала рядом с ними на колени и устало улыбнулась.

— Она приходит в себя.

— Что это значит? — спросил Броди.

— Это значит, что лекарства подействовали. Мы останемся тут на некоторое время. Скорее всего, врачи ее пока не отпустят.

Джонни смотрел на меня большими темными глазами.

— Почему?

— Потому что в ее дыхании еще слышатся хрипы.

— Так случалось и раньше, но нам разрешали ехать домой.

— У нее сильно упало давление. Кикит дают лекарство, чтобы поднять его, но лучше всего делать это внутривенно.

— С ней все будет хорошо?

— Все будет прекрасно, — ответила я, не очень уверенная в своих словах. — Все будет прекрасно, — повторила я, убежденная, что и сама не смогу дышать полной грудью до тех пор, пока Кикит не встанет и не начнет бегать вокруг меня.

Я уже собиралась вернуться к ней, когда Джонни вдруг поспешно проговорил:

— Папа искал там орехи, очень тщательно искал, перерыл всю зелень и помидоры. Он отложил целую кучу орешков на салфетку.

Я снова прислонилась к стене рядом с Броди, чувствуя тепло, исходящее от его тела, и прижала к себе Джонни. Крепко обхватив сына руками, я прошептала ему в макушку:

— Я ни в чем не виню папу. Несчастья порой случаются даже тогда, когда мы прилагаем все усилия, чтобы этого не произошло.

— Ты еще не видела его на Хэллоуине. Он читал наклейки и ярлыки на всех продуктах. Он даже заставил нас есть хлеб из овсяной муки из магазина диетического питания.

Я хотела похвалить Дэниса, но на моем лице непроизвольно появилась гримаса отвращения.

Я сжала плечи Джонни.

— Он просто замечательный, прекрасный отец. Все это время провел рядом с Кикит и отлучался лишь на пару минут, чтобы проверить, как ты. И сейчас он останется здесь со мной, чтобы убедиться, что Кикит стало лучше. А вот тебе пора спать.

— Не хочу. Я не устал.

— Завтра в школу.

— Я никуда не пойду, если Кикит останется в больнице.

— Нет, пойдешь. Кто еще расскажет учительнице, что произошло, чтобы дети успели подготовить Кикит открытки? Кто принесет открытки домой?

— Чего это они должны готовить ей открытки? — торопливо спросил Джонни. — Они никогда так не делали. Кикит очень скоро возвращалась домой и почти сразу шла в школу. Почему теперь должно быть иначе? Ей что, хуже?

Я посмотрела на Броди. Он обхватил меня рукой и крепче прижал к себе.

— Ей было хуже, — ответила я Джонни. — Но сейчас все позади. Ей становится лучше с каждой минутой. Но, возможно, она еще день или два не пойдет в школу.

— Мы все не пойдем, — возразил он. — Занятия отменят, если не перестанет идти снег. Я хочу посидеть с вами.

— Знаешь, что нам всем сейчас действительно поможет? Если мы будем знать, что ты в полной безопасности дома. Мы будем очень переживать, если ты останешься тут. Пускай Броди отвезет тебя домой, пока машина еще может ехать по такому снегу.

Последовала пауза.

— Домой?

— А куда бы ты хотел?

Джонни мгновение подумал и пожал плечами.

— Не знаю, — он бросил взгляд на Броди. — А ты бы куда поехал?

— Я предпочел бы поехать на маяк, — ответил он. — Там вкусная еда. И Валентино. Бедняга совсем один. Не знаю, как ты, но я не хотел бы сидеть в одиночестве. Особенно этой ночью. Среди снега. И после такого стресса.

Последовала еще одна пауза, а затем сын нервно спросил меня:

— А папа не рассердится?

Я улыбнулась:

— Нет, папа все поймет.

Мы провели еще час в палате интенсивной терапии, прежде чем Кикит перевели в обычную. Хоть ей и стало уже значительно лучше, ее дыхание все еще было затруднено, и врачи прослушивали хрипы. Поэтому Кикит решили оставить в больнице на всю ночь под присмотром и с капельницей.

Обе кровати в палате пустовали. Врачи уложили Кикит на одну из них и вышли. Я забралась на кровать, осторожно взяла дочь на руки и начала ее убаюкивать. Несколько минут спустя она заснула беспокойным сном, впервые за всю эту суровую ночь оставив нас с Дэнисом наедине.

Встретившись со мной взглядом, он заметил:

— Что-то я не замечаю злорадства.

Я озадаченно посмотрела на него.

— Приступ же случился, когда она находилась со мной, — подсказал Дэнис. — После того что я наговорил про тебя, ты имеешь полное право сейчас отплатить мне тем же. Ты и без этого безумно на меня злилась. Куда же сейчас испарился весь твой гнев?

Я действительно злилась еще до недавнего времени. Но теперь я была полностью эмоционально выжата и чувствовала себя опустошенной.

Вместо ответа я положила руку на лоб Кикит и закрыла глаза.

Мы по очереди держали ее на руках, сидели с ней, ходили по палате. Особых улучшений я не замечала, потому что находилась с Кикит неотлучно и чувствовала колоссальное напряжение. Но я внимательно наблюдала, как врачи осматривали ее, и каждый их удовлетворенный жест приносил мне несказанную радость.

Около полуночи я ощутила легкое головокружение и вспомнила, что так и не успела пообедать. Дэнис предложил принести мне еду, но по его беспокойному взгляду я поняла, что уходить ему не хочется. Меня настолько поразила его заботливость, что я не настаивала.

В конце коридора я нашла автомат с печеньем и соком, а также телефон, чтобы позвонить Броди. Они с Джонни успешно пробрались сквозь огромные сугробы, надежно укрылись на маяке и теперь поедали разогретый рис. Почувствовав себя возрожденной, я вернулась к Кикит.

Я испытывала блаженство. Странно, сейчас я не думала о том неожиданном повороте, который приняла моя жизнь. Я не думала о тех ужасных моментах, которые пережила в палате интенсивной терапии в отчаянии, что теряю дочь. Мысли унесли меня к постели моей матери, где я бодрствовала месяц назад, прислушиваясь к ее дыханию, наблюдая, как разглаживаются морщины на ее лице и кожа приобретает жуткий, неживой блеск.

— С тобой все хорошо? — спросил Дэнис.

— Да.

— Тебя трясет.

— На своем веку я повидала уже много больниц.

Он помолчал, а потом сказал:

ѕ Соболезную по поводу смерти Конни. Тяжело было видеть ее в коме?

— И да, и нет. Скорее странно. Мы с Роной поговорили по душам. Сейчас она в отъезде по делам «Викер Вайз».

— Рона?

Я улыбнулась.

— Она прекрасно справляется с работой. — Тут Кикит открыла глаза, и я переключила все свое внимание на нее. — Привет, детка.

— У меня все зудит, мама, — ее голос глухо звучал под кислородной маской.

Я взяла у нянечки увлажняющий лосьон и начала растирать Кикит. Дэнис мог воспользоваться подходящим моментом, чтобы отдохнуть, но он продолжал стоять рядом с полотенцем в руках. Кикит снова заснула.

— Может, тебе стоит поехать домой? — предложила я. — Нет смысла сидеть тут вдвоем.

Он покачал головой.

— Ты можешь ехать. А я не хочу застрять в снегу. Я остаюсь.

Естественно, я не уехала. И дело было даже не в отсутствии машины. Мой ребенок болел.

Шел час за часом.

— Где Ховард и Элизабет? — спросила я.

Дэнис удивился моему вопросу.

— В Нью-Гемпшире.

— Ты сообщил им о том, что произошло?

— Нет. А надо?

Я пожала плечами. Я знала, что дети видятся с ними раз в неделю. Так обстояли дела и до нашего разрыва. Из рассказов детей я знала, что Дэнис везде возит их сам. Меня всегда интересовал вопрос, выходит ли вообще Элизабет из дому на неделе в прачечную или в магазин за продуктами.

— Они хоть помогают тебе с детьми? — спросила я.

— Нет. Но дело не в этом.

— А в чем?

Его глаза по-прежнему не отрывались от лица Кикит. Наконец Дэнис произнес:

— Началось все с одного, а закончилось другим.

Ожидая продолжения, я задумалась над его словами.

— Я хотел бросить вызов тебе, а оказалось, что бросил его самому себе. Я не самый плохой на свете отец.

— Я никогда тебя таким и не считала.

— Ты говорила это в суде.

— Мой адвокат утверждала, что я могла бы лучше заботиться о детях.

— Она сказала, что я не гожусь на роль отца.

— Нет, Дэнис.

— По крайней мере, я чувствовал себя именно таким.

— Не очень приятно, правда? — заметила я.

В его взгляде, устремленном на меня, появилось прежнее раздражение. Он вздохнул.

Снег продолжал идти. Из окна Кикит мы наблюдали, как толстое белое одеяло накрыло стоянку для машин, деревья, близлежащие дома. Снегоуборочные машины расчистили стоянку и прилегающие дороги, через два часа пришлось расчищать все снова. Незадолго до рассвета снег наконец прекратился.

Вскоре после этого Дэнис уехал домой, чтобы принять душ и переодеться. Он вернулся обратно меньше чем через час и привез с собой рюкзачок Кикит, в котором лежали Тревис, Майкл и Джой, ее любимые плюшевые медвежата, пижама и тапочки.

Я была тронута. И не имело никакого значения, что двигало им — не исчезнувшее до конца чувство вины или желание продемонстрировать свою заботу. Мы понимали, что врачи пока не собираются отпускать Кикит и ей будет приятно проснуться в окружении друзей.

Дэнис вынул медвежат и усадил их на постель. Я сложила пижаму и тапочки на тумбочку рядом с кроватью. Затем снова потянулась к рюкзаку. Что-то еще лежало внутри.

Я заглянула внутрь, но ничего не обнаружила. Затем внимательно осмотрела рюкзак со всех сторон — ничего. Просунула руку за подкладку, нащупала что-то твердое, расстегнула молнию на заднем кармане.

Сердце мое заколотилось как бешеное, когда я извлекла на свет лекарства Кикит, продолжавшие лежать в рюкзаке с тех пор, как дети вернулись из Кливленда в октябре.

Дэнис не отрывал взгляда от лекарств. На секунду мне показалось, что за удивлением он скрывает досаду и огорчение, что лекарства все же нашлись. Но когда он поднял глаза, в них плескался такой ужас, что я поняла — он ничего не знал. Дэнис закрыл глаза, опустил голову и обхватил рукой шею.

— Господи, — проговорил он наконец и поднял голову. — Вот дерьмо.

— Ты не знал?

— Не знал.

— А ты не задумывался, что оно может там лежать? — закричала я. Мне хотелось верить, что человек, за которого я когда-то вышла замуж и с которым столько лет прожила вместе, не настолько глуп.

— Не задумывался, — признался он.

Все выглядело так понятно, так просто. Судья в тот же день принял сторону Дэниса. Никаких заминок.

В тот момент я почувствовала искреннюю благодарность к Кикит, которая проснулась и открыла глазки. Если бы этого не произошло, я бы рассказала Дэнису о записке Сильви, и это было бы большой ошибкой. Мы все еще участвовали в судебной битве. Кармен держала в руках надежное оружие. Я верила, что она найдет ему мудрое применение, и рассчитывала на победу.

К тому времени, как приехали Броди и Джонни и привезли с собой завтрак, я искупала Кикит и переодела ее в пижаму. Ей снова дали кислородную маску, но припухлость на ее лице спала, и выглядела она сейчас гораздо лучше. Кикит устала от капельницы, но врачи пообещали отключить ее уже днем, если она продолжит выздоравливать так же быстро.

Дэнис выглядел подавленным. Он стоял в стороне, пока Броди и Джонни сидели на кровати Кикит и развлекали ее шутками. Я тоже отошла в сторону. Мне ужасно хотелось спать.

Броди предложил отвезти меня домой, чтобы я могла вздремнуть. Сначала я решила было отказаться: Кикит нуждалась во мне, если я совсем устану, то смогу лечь на соседней кровати и поспать. Но, подумав, поняла, что Кикит бодрыми шагами шла на поправку и рядом с ней находится ее отец.

Броди увез меня на маяк. Едва я успела выйти из душа и лечь в постель, как позвонила Кармен и полным ликования голосом сообщила, что запрос на наше новое ходатайство о самоотводе удовлетворен и в два часа дня состоится новое слушание.

Помимо этого у нее появились наконец данные на Дженовица. Только в двух из двадцати трех дел, которые за последние три года передал ему на рассмотрение Сильвии, его рекомендации отличались от постановлений судьи. Из оставшихся двадцати одного больше половины со временем были аннулированы.

Я повесила трубку, улыбнулась Броди и мгновенно заснула.

Кикит снова начала болтать. Без остановки. Она все еще продолжала хрипеть, свисты и крапивница до конца не прошли, но врачи либо решили, что по-настоящему больной ребенок не может непрерывно разговаривать, либо она их просто утомила. Как бы то ни было, к полудню Кикит уже вернулась в дом, который я уже считала домом Дэниса. Мне казалось, что Дэнис согласился бы отправить ее на маяк, если бы я попросила, но Кикит нуждалась сейчас в нас обоих, а я, откровенно говоря, не хотела видеть Дэниса у себя дома.

С другой стороны, Дэнис не возражал против моего присутствия у него в доме. Он устроил Кикит на софе в кабинете, стараясь исполнять ее малейшие желания, бегал по каким-то мелким поручениям, но оставался подавленным и задумчивым. Я не замечала в нем ни самодовольства, ни высокомерия, ни непочтительности. То ли он был шокирован приступом Кикит, то ли на него нашло какое-то прозрение, я не знала, но вел он себя иначе.

Между нами ничего еще не было решено. Несмотря на оптимизм Кармен, я предпочитала не делить шкуру неубитого медведя. Если даже мне и удастся восстановить опеку над детьми, нам еще предстоял сам развод.

Днем Джонни отправился кататься на санках с друзьями, Броди уехал в офис, а я укладывала Кикит спать, напевая ей колыбельную. Я и сама задремала рядом с ней, но аромат кофе разбудил меня. Я пошла на кухню. Дэнис стоял у окна и держал в руках кружку с горячим напитком.

— Ты меня поражаешь, — заметила я.

Потом мне на глаза попалось стоящее поодаль блюдо из термостойкого стекла, и я поразилась вдвойне. На нем лежал цыпленок, приготовленный так, как любила Кикит, и ждал, когда его засунут в духовку. Вымытые миски и прочая посуда сохли на краю раковины. Все вокруг просто сверкало чистотой.

— Что, удивлена, на что при необходимости, оказывается, способен мужчина? — проворчал Дэнис.

Я налила себе кофе и облокотилась на столик. Он снова отвернулся к окну. С приближающимися сумерками снег приобретал голубой оттенок.

— Когда вернется Джонни? — спросила я.

— Думаю, скоро. Он вообще не очень хотел идти.

— Почему?

— Из-за тебя. Он ушел только после того, как я пообещал, что ты останешься на обед.

Вот это да!.. Еще не так давно Дэнис предпочел бы умереть, но не признаться, что дети хотели побыть со мной.

— Звонил Хейбер, — проговорил Дэнис и поднес кружку ко рту.

— Да. По поводу нового слушания.

Я наблюдала, как он сделал глоток, опустил кружку, протер большим пальцем ее край и сжал губы. Он поднял на меня глаза, в них читалась покорность.

— Ты придашь огласке историю с Адриенн?

— Только если ты заставишь меня сделать это. Как ты мог столько лет жить с подобным грузом на душе? Неужели ты не боялся, что кто-нибудь узнает?

Дэнис пожал плечами.

— Почему? Иногда волновался.

— Боялся, что я все узнаю?

— Я боялся, что ты разведешься со мной. — Его взгляд стал серьезным. — Скажи честно, ты бы развелась?

— Может быть. А может, и нет.

— Да развелась бы, — подтвердил Дэнис. — Ты и сейчас воспользуешься этой информацией.

— Если это единственный способ вернуть детей, то да. Но слушание состоится по другому поводу.

— По какому?

— Есть доказательства некоторых сомнительных делишек между Сильви и Дженовицем. Мы хотим, чтобы Сильви отказался от нашего дела.

Дэнис не спорил. Он тихо стоял у окна, поочередно разглядывая то свою кружку, то снег.

Я пила кофе маленькими глотками. Он был гораздо крепче, чем обычно делала я, но оказался приятным на вкус.

— Я уволил Фиби, — сказал он неожиданно.

— Уволил?

— Уволил, расстался с ней, называй как хочешь. Она не имела никакого права вытаскивать на свет те медицинские записи. Если бы она спросила меня, я бы ей запретил. Тот аборт случился, скорее, по моей вине, чем по твоей.

Слова Дэниса настолько ошеломили меня, что на мгновение я потеряла дар речи. Я должна была поблагодарить его, но вместо этого сказала:

— Сложно было с ней расстаться?

— Не так сложно, как я предполагал.

— Ты любишь ее?

— Нет. Вначале думал, что да. Мы разработали идеальный план, который давал мне полную опеку над детьми и выгодные условия при разводе. Но потом произошла забавная история. Я обнаружил, что мне нравится возиться с детьми. — Он посмотрел на меня. — Фиби не любит детей.

— Ты влюбился в Фиби до или после того, как сообщил ей, что собираешься разводиться?

— После.

Я почувствовала странное облегчение.

— Она приняла мою сторону, — продолжал Дэнис с отсутствующим видом. — Убедила меня, что прав я, а не ты. Назвала меня сообразительным. Ей нравилась моя внешность.

— И мне нравилась твоя внешность. Скажи, Дэнис, ты ведь никогда не хотел заполучить «Викер Вайз»? — вновь спросила я.

Он фыркнул.

— А что я буду с ней делать? Я совершенно не разбираюсь в плетеной мебели.

— Ради денег. Чтобы попасть в «Питни».

Он кивнул, допил свой кофе, оперся на оконную раму и посмотрел на меня.

— Ты бы заставил меня продать «Викер Вайз»? — задала я очередной вопрос.

Дэнис косо улыбнулся.

— А разве я смог бы?

— Заставил бы? Зная, как много значит для меня этот бизнес?

Он нахмурился и опустил голову.

— Да нет.

Выражение его лица внезапно стало ласковым.

— Я слышал, как ты пела Кикит колыбельную. Твой голос звучал так же звонко, как и двадцать лет назад. Даже не верится, что прошло целых двадцать лет. Я влюбился тогда в твой голос.

— Что ж… Конечно, пение. Но не это было главным. Наши дети. Я не сожалею о нашем браке хотя бы из-за них.

— Что же произошло?

— Я ошибалась в тебе. Тебе не надо было соревноваться с женой. Не надо было сражаться за то, кто из нас лучше.

Я помолчала, пытаясь разобраться в собственных мыслях.

— Возможно, я слишком независима.

Дэнис никак не отреагировал на мои слова. Это хорошо. Я могла спокойно, без гнева продолжать:

— Порой я никого не слушаю. Я сама нахожу решение и навязываю его другим.

Дэнис по-прежнему молчал, я посмотрела на него. Он ласково улыбался.

— Не спорю.

Дэнис снова изучал свою кружку.

— У нас есть шанс? — спросил он.

Я примирительно улыбнулась и покачала головой.

— Возможно, мы станем друзьями. Я очень постараюсь, если ты захочешь. Ты хочешь?

Я пообедала вместе с детьми и уехала, оставив их на попечение Дэниса. Я направилась к маяку, потом передумала и повернула к Броди, потом снова передумала и поехала в мастерскую. В моей душе воцарилось новое для меня ощущение мира и покоя.

Я водрузила на верстак кресло и столик и приступила к работе. Я уже успела вплести новые прутья, но результаты не удовлетворили меня. На протяжении последних нескольких недель я так часто пребывала в напряженном и мрачном настроении, что оно не могло не сказаться на качестве моей работы.

Сейчас я сосредоточилась. С безграничным терпением я извлекла неаккуратно вплетенные прутья, вымочила новые и вплела их на место прежних. Результат получился идеальным. Сегодня я была в ударе, мои руки сотворили чудо.

Я отошла в сторону, восхищаясь своей работой. Конечно, до совершенства еще далеко. Новые прутья должны сначала высохнуть, прежде чем они окончательно выровняются, после этого их нужно зачистить шкуркой, загрунтовать и покрасить. Мне хотелось получить теплый зеленоватый оттенок.

Сколько же энергии кипело сейчас у меня внутри! Но я нашла другой выход своим эмоциям — дверь открылась, и в мастерскую вошел Броди.

Глава восемнадцатая

Резкий ветер дул мне в спину, когда на следующий день я шла по Федерал-стрит. Но мой озноб являлся скорее следствием огромного эмоционального возбуждения, чем физического недомогания. Слишком ярким еще оставался в моей памяти тот день, когда я побывала тут впервые. Тогда у Дэниса на руках оказались все козыри. Сейчас несколькими обладала и я. Но, несмотря на то что обстоятельства изменились, слишком много всего было поставлено на карту, чтобы сохранять спокойствие.

Из-за плохой погоды ступеньки, ведущие к зданию суда, оказались почти пустыми. Люди толпились в коридоре, повесив пальто на спинки скамеек. В зале суда точно так же, как и в октябре, царил хаос. Адвокаты и их клиенты о чем-то совещались, судебные приставы, одетые в форму, непринужденно болтали друг с другом, судья без конца ходил около своего стола, батареи безжалостно нагревали воздух.

Мы с Кармен сели в самом конце зала, ожидая, когда нас вызовут. Она уже передала Мисси копию письма Сильви и статистическое исследование отчетов Дженовица, прикрепленные к нашему ходатайству о самоотводе. Поскольку Дэнис и Артур Хейбер сидели на другом ряду, я не могла видеть выражение их лиц.

Я успела перекинуться парой слов с Дэнисом в коридоре, больше для того, чтобы скоротать время в ожидании адвокатов. Мы оба чувствовали какую-то неловкость. Не имело никакого значения, что дома было достигнуто взаимопонимание. В суде мы оставались врагами.

Все утро, пока я сидела с Кикит, Дэнис никуда не выходил, вел себя тихо и примирительно, ходил с опущенными плечами.

— Дело семьи Рафаэль, — объявила Мисси.

Дэнис, Артур, Кармен и я подошли к судье. Сильви взял письмо Кармен из рук Мисси и начал читать его, покачиваясь на каблуках. И я прекрасно поняла, почему он вдруг остановился как вкопанный. Сжав губы, Сильви еще какое-то время рассматривал бумаги, потом положил их на стол и обратился к Кармен:

— Вы знаете, что ваша подзащитная совершила кражу?

— Нет, ваша честь, — с вызовом заявила Кармен. — Поскольку она лично платила куратору, который вел ее дело, мы утверждаем, что содержание папки полностью принадлежит ей. Я не думаю, что Дженовиц выдвинет обвинения против нее. И не захочет предстать перед судом. — Кармен указала подбородком на бумаги, лежащие на столе. — Слишком большой риск, что эти данные станут известны всем. Вы же не собираетесь возражать?

Естественно, он собирался. Все в этом маленьком, непроницаемом, злом человечке говорило о его нежелании сдаваться.

— Что конкретно вам нужно?

— Все изложено в нашем прошении, — ответила Кармен, избавляя Сильви от публичных показаний. В нем мы просили его оставить наше дело, отменить решения, направленные против меня, и объявить наше дело закрытым.

Сильви в гневе воскликнул:

— Я вел это дело от имени двух маленьких детей. Как же быть с ними?

Артур Хейбер ответил:

— Ваша честь, мой подзащитный больше не настаивает на единоличной опеке.

— А что делать с первоначальными обвинениями? Они же мне не приснились. Не я же искал вас. Это вы пришли ко мне.

Артур Хейбер заговорил снова:

— Мой подзащитный готов отказаться от своих первоначальных обвинений. Родители хотят решить вопрос о детях самостоятельно.

— Если родители не сумели сделать этого два месяца назад, что изменится сейчас?

— Сейчас возможен диалог, — ответил Хейбер.

Сильви взмахнул рукой и в своей черной мантии стал похож на птицу с взъерошенными перьями.

— Хорошо, что же случилось с предъявленными обвинениями?

— Они оказались недоразумением.

— Недоразумением? То есть и суд, и куратор тратили свое время на недоразумение? — С презрительным видом Сильви сделал запись на одной из бумаг. — Дело закрыто. Кто следующий, Мисси?

Все закончилось так же быстро, как и началось.

Я летела по ступенькам здания суда, не чувствуя под собой ног от облегчения. Потом прислонилась к стене и начала глубоко вдыхать морозный декабрьский воздух. С каждым вдохом я становилась сильнее, свободнее, счастливее. Я распрямила плечи и стояла с высоко поднятой головой.

Когда Кармен присоединилась ко мне, она улыбалась так же широко, как и я.

— Прекрасная работа, — похвалила я ее.

Кармен усмехнулась.

— Когда ты стоишь, как леди, и не говоришь ни слова, в то время как все вокруг тебя испытывают неловкость, это всегда приятно.

— Но я бы не возражала, если бы ты громким голосом обвинила Сильви в неэтичном поведении. Высокопарное ничтожество!

— Обвинение последует, — пообещала Кармен. — Я постараюсь, чтобы благодаря этому письму Сильви лишили судебных полномочий. Думаю, это произойдет очень скоро. Как только с ним ознакомится Арбитражная контрольная комиссия. Доверься мне. Сильви уволят. И Дженовицу придется найти другую кормушку. А он ее найдет.

— Значит, Дженовиц делал это за деньги? А что получал Сильви?

— Контроль и власть. Это льстило его самолюбию. Сейчас он все потеряет. Так ему и надо.

Среди каменных колонн показался Дэнис, он стоял наверху лестницы и оглядывался. Увидев нас, он заколебался, потом поднял воротник куртки, засунул руки глубоко в карманы и начал спускаться вниз. Когда он поравнялся с нами, то выглядел вполне хладнокровным.

— Поздравляю, — обратился Дэнис к Кармен, а потом ко мне. — Я и не знал о записке, которую Сильви написал Дженовицу. Артур тоже не знал. И Фиби. Нам, конечно, было известно, что он необъективен, но понятия не имели, что все зашло так далеко. — Дэнис помолчал. — Итак, что будем делать?

— Разговаривать, — ответила я. — То, что мы должны были сделать еще в октябре.

— Я по-прежнему хочу детей.

— Я тоже, — спокойно заметила я.

— Я по-прежнему сумею уделять им больше времени, чем ты.

— Если только не купишь акции «Питни».

— А если не куплю? Что, если я останусь дома и начну жить на алименты?

— Неужели алименты дадут тебе возможность жить согласно твоим потребностям?

В разговор вступила Кармен:

— Я думаю, нам надо обсудить это в присутствии адвоката Дэниса. Я позвоню Артуру и назначу встречу.

Дэнис кивнул. Затем с настойчивостью, которую он демонстрировал в течение всего судебного процесса, он снова обратился ко мне:

— Я собираюсь уходить из дома.

— Можешь оставить этот дом себе, — сказала я, чем на мгновение обескуражила его, но только на мгновение.

— Но с кем останутся дети?

Совместная опека стала для нас оптимальным решением. Мы жили близко друг от друга, поэтому Кикит и Джонни легко могли кочевать из одного дома в другой, не нарушая привычного, давно сложившегося ритма жизни. Предполагалось, что они будут оставаться с Дэнисом на время моих отъездов и со мной на время отсутствия Дэниса. В обычное время мы собирались проводить с детьми по неделе, с возрастом предоставляя им все больше свободы. Мы договорились сообща принимать все важные решения, делить пополам крупные обязанности и обсуждать друг с другом все вопросы, касающиеся детей. А деньги никогда для нас не являлись проблемой. Я всегда старалась обеспечить своим детям ту финансовую стабильность, которой сама была лишена в детстве.

Развод прошел тяжело. Дэнис потребовал крупную сумму. Я долго воздерживалась от ответа, пытаясь убедить его, что воспользуюсь компрометирующей его информацией, если он не оставит своего намерения завладеть «Викер Вайз».

Но поступила бы я так в действительности? Кармен не раз задавала мне этот вопрос, когда мы обсуждали условия развода, и я долго думала над ним. Та женщина, которой я была еще несколько месяцев назад, никогда не стала бы клеветать на своего мужа, но ее уже не существовало. Она сгорела. Шрамы и рубцы загрубели.

Окончательное соглашение обязало меня выплачивать ежемесячные алименты в размере, позволяющем Дэнису вести комфортную жизнь, да еще крупную сумму в двадцать пять процентов чистой прибыли «Викер Вайз» за этот год и следующие четыре.

Несмотря на жалобы Дэниса, что я лишаю его возможности заработать на достойную жизнь, ему все-таки удалось купить акции «Питни Коммьюникейшенс». Выданная мной сумма за первый год, плюс ссуда на второй год, плюс договоренность с Питни, позволившая ему выплачивать оставшуюся часть ежемесячно, и Дэнис стал вице-президентом.

Он получил гораздо больше, чем заслуживал.

Но я осталась довольна. Я тоже допускала ошибки. И сейчас чувствовала себя менее виноватой, зная, что у Дэниса все в порядке. К тому же превыше всего на свете он ставил свое самолюбие. Удовлетворенное самолюбие улучшало его настроение. А в хорошем настроении Дэнис превращался в прекрасного отца. А прекрасный отец обеспечивал детям благополучную жизнь. Что было для меня самым главным. Всегда.

К середине января мы составили и подписали соглашение. Первого февраля состоялось слушание. Поскольку судья Сильвии к тому времени покинул здание суда на неопределенное время, мы предстали перед его заместителем судьей Коллиер. Она без промедления вынесла разумное решение, и через девяносто дней нас развели.

Наступил май. Солнце грело уже достаточно сильно, и мы осмелились наконец бросить вызов холодным ветрам Атлантики и понежиться под ласковыми лучами на крылечке у Броди, наслаждаясь поздним воскресным завтраком. Мы уединились вдвоем, только Броди и я. Дети уехали с Дэнисом в Нью-Гемпшир. Рона осталась на маяке с Валентино.

Закутавшись в овечье одеяло, я покачивалась в своем зеленом кресле из липы и, прислушиваясь к его скрипу, вспоминала детство. Ветерок доносил соленый запах моря, который я так любила, перемешанный со сладким ароматом первых крошечных лилий, цветущих рядом с крыльцом.

Еще чуть-чуть, и распустятся сирень и розы, растущие в зарослях травы около скал. Я уже представляла, как солнце встает над ними, лаская их своим теплом.

Улыбаясь, я мысленно коснулась пальцами жемчужин, которые осыпали мою шею, плавно струились под одеялом, нежно покоились на бедре. Конни оказалась права. Мое ожерелье с каждым днем становилось все длиннее. Клянусь, несколько месяцев незамужней жизни подарили мне дюжину красивейших жемчужин. Сияющая Кикит, исполняющая сольный танец. Как же прелестно она смотрелась в своей балетной пачке! Джонни с поднятыми руками после победы своей баскетбольной команды на лиге чемпионов. Совместный день рождения, который мы устроили для детей, пригласив тридцать друзей. Мы провели его в волшебной дружеской обстановке с Дэнисом, его родителями, Броди и Роной. Подписанный договор об аренде нового магазина на Ньюбари-стрит в Бостоне. Успешная сделка, которую мы с Броди заключили с ассоциацией Алзаймера в Вашингтоне.

Некоторые жемчужины в моем ожерелье еще не до конца сформировались, но продолжали расти. Рона, пытающаяся подобрать себе в «Викер Вайз» подходящую должность. Наши удачные попытки наладить спокойные близкие отношения. Моя память о Конни, но не о той иссохшей изнуренной женщине, которой она стала в конце, а о цветущем здоровом человеке, каким она была всегда.

Над другими жемчужинами я старательно работала, аккуратно очищая их от песка, хоть они и упорно сопротивлялись моему желанию довести их до совершенства. С декабря у Кикит не было ни одного приступа, но она очень настороженно начала относиться к еде, тщательно проверяла сама и заставляла нас проверять все продукты. Джонни все еще боролся с нашим разводом, стараясь понять его правила, свою роль в нем и те преимущества, которые он ему давал.

Развод никогда не являлся идеальным решением. Что-то все равно приходилось оставлять в прошлом. У нас больше никогда не будет полной семьи. И, несмотря на то что Дэнис оставался сговорчивым и милым, я по-прежнему ненавидела, когда приходилось договариваться, кто, когда и сколько времени собирается проводить с детьми. Конечно, совместная опека оказалась самым разумным выходом из нашей ситуации, но я по-прежнему хотела проводить с детьми все свое время.

Но нет худа без добра — Дэнис наконец узнал своих детей. А у меня появился Броди.

Ах, Броди! Он подарил мне столько жемчужин, гладких и драгоценных, что я не могла их сосчитать. Лучший друг, любовник, муж — я касалась кончиками пальцев каждой. Пока я перебирала их, солнечный луч упал на бриллиант, который подарил мне Броди. Он ярко заискрился, многогранный, как и наши жизни.

— Ты выглядишь так, как будто и сама собираешься пустить тут корни и зацвести, — задумчиво заметил он, придвинул ко мне плетеный столик и поставил на него поднос с французскими тостами, свежей клубникой и кофейником.

Я лениво улыбнулась и вытянулась под одеялом.

— Я могу, прямо сейчас.

Усевшись передо мной на корточках, он раскрыл одеяло, обнял меня за талию и поцеловал в обнаженный живот. Я нежно перебирала пальцами его волосы. Несколько месяцев назад я даже не подозревала, что можно быть настолько счастливой.

Я начала тихо петь. Еще одна песня о любви. Сейчас я пела чаще, чем раньше с Дэнисом.

Броди опустил голову и прижался щекой к моему бедру. Я чувствовала его теплое дыхание и легонько поглаживала его волосы. Сладкое умиротворение нашло на меня, пока я мурлыкала песенку. Жизнь дарила волшебство и счастье.

Я пела одну песню за другой — о свадебных колокольчиках, часовне и шампанском, которые ждали нас впереди.

Броди поднял голову и улыбнулся. Я пыталась разгадать, что кроется за его улыбкой, когда он вдруг затянул песню о медовом месяце — она звучала немного неприлично.

Со смехом я прижала к себе его голову. Нет, Броди просто не в состоянии запомнить мелодию и уловить ритм. Господи, как же я любила его!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст, Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Барбара Делински
Когда сбываются мечты

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая