Васильева Надежда Борисовна

Под созвездием Кассиопея

Надежда Борисовна Васильева

Под созвездием Кассиопея

(Мистическая повесть в новеллах)

Великое счастье для человека заключается в том, что в замысел Творца входило «стереть память» прошлой жизни, как запись со школьной доски, с целью каждый раз дать шанс своим неразумным детям.

Э.И. Гоникман. «Тайна и карма лунной богини»

Виктор

По звездному небу безмолвно и отрешенно двигалось в танце северное сияние. Казалось, чьи-то незримые пальцы перебирают на клавиатуре ночи световые гаммы. Они то взрывались алым фейерверком сильных чувств, то замирали, едва пробивая тьму светлыми импульсами каких-то догадок, а то снова, набрав неистовую силу, ярко вспыхивали, зависая изумрудной короной торжествующего гимна, словно на немых клавишах играли не в две, а сразу в четыре руки.

Звезды наблюдали за дивным представлением с восторгом и некоторым сожалением. Как хотелось бы им, чтобы кто-то разделял их молчаливое ликование! Но темные коробки домов прибрежного городка безучастно дремали, прикрыв глазницы окон плотными веками опущенных на ночь штор. И только в одной из квартир легкие занавески были небрежно сдвинуты в сторону, и звезды могли беспрепятственно проникать своими взорами туда — в чужую жизнь, — сквозь уже заиндевевшее с краев стекло балконной двери.

Виктор проснулся среди ночи, сел на постели. Что за наваждение! Опять приснился этот парень. Сказал всего одну фразу: “Ты яхту смотрел?” Виктор протер глаза и уставился на старенькое кресло, на котором только что привиделся парень. Кресло было пустым, а приятный голос незнакомца все еще отчетливо звучал в голове: «Ты яхту смотрел?»

Яхту Виктор смотрел. И не один раз. Да что толку? Красавица, что говорить. Только не по карману. Разве что предложить обмен на новую “Неву” с доплатой в рассрочку? Да нет, кто будет шило на мыло менять? “Нева” — пластик, а тут дерево, ручная работа. Хотя, кто знает? Слышал, что про яхту эту, с красивым названием «Кассиопея», легенды ходили. Убежала, говорят, от хозяина — Александра. Так и утонул талантливый мастер. Тело до сих пор не нашли. А в морском деле — это знак недобрый. С тех пор Александр снился не только Виктору. И другие яхтсмены говорили, будто видят его во сне. Кто-то даже утверждал, что не раз мелькало лицо утопшего в иллюминаторе «Кассиопеи». Конечно, у страха глаза велики. И все же после этого многие старались обходить злосчастное судно стороной.

А у Виктора «Кассиопея» никак не выходила из головы. Что бы ни делал, так и стояла перед глазами. Вот и сейчас липкие мысли, цепляясь одна за другую, отогнали сон. И все-таки надо будет попробовать сестру этого парня отыскать. Попытка — не пытка. А вдруг? Яхт-клуб там распался. Сторожа нет. Говорили, что уж дважды на дебаркадере разгорался пожар. Из города за гаражами яхт — клуба и не видно. Мальчишки тащили из яхт все, что попадалось под руку. Даже пытались выпиливать из корпусов блестящие лебедки и сдавать мачты в “цветмет”. Словом, творили, что хотели! “Кассиопея” стояла на берегу уж много лет. Того и гляди — сгниет. Из дерева, не из камня. Видать, не зря хозяин во сне приходит. Беспокоится.

В кроватке закряхтел, засучил ногами сынишка. Виктор встал с постели, посадил его на горшок. Тот, справив малую нужду, так и не открыл глаз, почесал потную головенку и снова уснул, сладко и безмятежно. Жена, Светлана, что-то забормотала во сне. Потом перевернулась на другой бок и тоже затихла.

А Виктору не спалось. Осторожно встал, подошел к окну. Подальше откинул в сторону занавески. Красота-то какая! Давно уж не видел на небе такого яркого свечения. Хоть Светлану буди. Нет, ей и так завтра рано вставать. Накинув на спину шерстяной плед, вышел на балкон. Где оно, это созвездие — Кассиопея? Пять крупных звезд приветливо замигали ему с высоты. И Виктору почудилось, будто по изломанной линии созвездия, очень похожего на перевернутую букву «М», как по новогодней гирлянде, пробежали веселые огоньки. Чудеса! Наверное, ночь и дается для того, чтобы материальный Мир мог соприкоснуться с тонким.

Раньше много читал о созвездиях в древнегреческой мифологии. Кассиопеей звалась гордая и высокомерная царица древней Эфиопии, которая любила кичиться своею красотой перед морскими нимфами, за что грозный Посейдон наслал на царство чудище, пожиравшее людей. Сказки, конечно. Однако в каждой скрыт глубокий смысл народной мудрости.

Вспомнилось, как ходил недавно с сынишкой в художественную галерею «Дом куклы». Знакомый нахвалил. Своди, говорит, ребенка, впечатляет.

Вошел в зал и оторопел. Домовые, лешие, баенники смотрели на него со всех сторон такими живыми глазами, что по спине пробежал предательский холодок. И почему-то сразу захотелось выйти на улицу. Но тут сзади раздался напевный голос девушки — экскурсовода:

— Вы не бойтесь, они добрые. Эти куклы сделаны по мотивам народных поверий. А поверья обладают огромной силой. Все в нашей жизни является результатом работы мысли. Создавая свои творения, мастера наделяют их мысленной энергией, которая воплощается в работах. Отсюда такой потрясающий эффект.

Девушка говорила так убедительно, словно жила не в суматошном дне сегодняшнем, а выходила из древних преданий, для того чтобы напомнить людям о таинственных Законах бытия.

Виктор с интересом обвел глазами зал. Не оставляло ощущение, что все эти странные существа, искусно сотворенные из незатейливых природных материалов — хвороста, льна, шишек, камней, бересты, мха, — бдительно охраняют свой сказочный мир от всего злого и недоброго.

— Не бойтесь, подойдите к ним поближе, — почему-то перейдя на шепот, предложила девушка. Виктор взял сына за руку и хотел, было, подойти к лешему, но Санька застыл на месте как вкопанный. Глаза, как два черных уголька, не видно зрачков, один темный испуг. Вот нижняя губа сынишки заходила, задрожала, закривилась. Какая уж тут экскурсия? Извинившись перед девушкой, выскочил с малышом на крыльцо. Санька дал такого реву, что еле успокоил. В душе Виктор вовсю «костил» знакомого за «добрый совет». Напугался малыш. И ночью во сне плакал. Надо думать! У самого эти куклы два дня перед глазами стояли. А еще глубоко запало в душу насчет мысленной энергии. Раньше как-то над этим не задумывался. А теперь… То журнал какой-нибудь подвернется, то газетная статья. Где-то вычитал, что в одном из залов Эрмитажа за год сменилось несколько смотрительниц. Пожилые женщины заболевали и умирали от одной и той же болезни. Это странное обстоятельство заинтересовало ученых. Стали проводиться исследования. И вскоре выяснилось, что одна из икон источала сильнейший поток негатива, который и явился причиной болезни работниц музея. Вердикт ученых был таким же: любое творение несет в себе мысленную энергию того мастера, который его создал. Негативный настрой неизвестного иконописца сумел пробиться через века. И мысли вернулись к «Кассиопее». Почему она погубила своего хозяина? Ребята яхтсмены говорили, что на гроте этой яхты вышит женский лик. Те, кому довелось побывать на ее борту, рассказывали чуть ли не мистические вещи. Когда в парусах играл ветер, лицо женщины прямо-таки оживало. Одним она казалась гордой и надменной, другим — радостной и счастливой, третьим — раздраженной и злой. Люди, по роду деятельности своей связанные с водой, в большинстве своем суеверны. Именам и названиям в морском деле всегда придавалось большое значение. Недаром в песенке капитана Врунгеля поется: «Как вы яхту назовете, так она и поплывет!» Судя по легенде, характерец у «Кассиопеи» должен бы быть ой каким строптивым! Тем не менее хозяин был к ней сильно привязан, раз судьба яхты беспокоила его даже после смерти.

Особенно шокировала Виктора самая первая «встреча» с Александром. Случилось это как наяву. Еще до рождения сына. Жена спала в комнате, а он сидел в кухне. Делал чертежи парусного судна, которое хотелось смастерить собственными руками. Мечтал об этом Виктор с пятнадцати лет. И первой его яхтой стала маленькая «Ассоль». Чтобы скопить деньги на ее покупку, чинил старые мотоциклы. По вечерам подрабатывал на телеграфе, разносил телеграммы. И мечта сбылась. «Ассоль» он все-таки купил. Ходил на ней по всему Онего. Знал на озере почти каждый островок. Из плаванья возвращался, как из космического полета. Люди на берегу казались донельзя суетными, а их проблемы — мелкими и надуманными. На воде время словно замедляло свой бег. Мысли текли прозрачные и чистые, как родниковая вода. Думы поднимались куда-то ввысь, где не было ни прошлого, ни будущего. Ответы на любые вопросы рождались из воды и предутреннего тумана, нисходили со звездного неба, выплывали из звонкой тишины белых ночей, заполняя душу радостью прикосновения к Истине.

Однако хотелось иметь яхту не какую-то пластиковую, а настоящую, с медовым запахом живицы. Случалось, проводил над чертежами целые ночи напролет. И однажды почувствовал рядом чье-то присутствие. Как говорится, почувствовал кожей, потому как футболка прилипла к спине. Поднял глаза и увидел напротив себя незнакомого парня. Светлые волосы. Улыбчивые серые глаза. Родинка на левом виске. Какое-то время молча, в упор, спокойно разглядывали друг друга. После чего парень тихо произнес: «Яхта, о которой ты мечтаешь, уже построена и стоит на берегу. Найди ее. Она будет твоей». И только Виктор хотел что-то спросить, как из комнаты протиснулся в прихожую кот Барсик. Увидев незнакомца, вытаращил глаза, испуганно зафырчал, поднял хвост трубой и, сдуру, взобрался на дверную штору. Виктор с трудом отцепил его. Кот ошалел настолько, что цапнул Виктора за палец. Да так, что кровь пошла. Пока воевал с котом, незнакомец куда-то исчез. Виктор выскочил во двор. Первым побуждением было — догнать парня и расспросить о яхте поподробнее. Но тот словно испарился. На часах стрелки показывали три ночи. Виктора взяла досада на Барсика. Что взбесился? И вдруг мелькнула подозрительная мысль: а как парень-то вошел? Звонка не слышал и двери никому не открывал… Стал лихорадочно вспоминать. Точно не открывал. И даже в пот бросило. Но ведь парень-то был! А, может, приснилось? Ну, конечно… На кого ж тогда Барсик фырчал? Посмотрел на укушенный палец, из которого все еще сочилась кровь. Вот диво! И стало как-то жутковато. Помазал палец йодом, собрал со стола чертежи и завалился под бок к жене спать. Забыл бы об этом случае, если бы парень не стал являться во сне. Вот так, как сегодня…

Опять беспокойно заворочался и даже захныкал в кроватке сын. Вернулся в комнату, закрыл балконную дверь, но занавески задергивать не стал. Тихонько, на цыпочках, подошел к малышу. Жарко ему, что ли? Немного спустил одеяло. Сын стал шарить рукой по подушке в поиске своей любимой пустышки. Нашел, машинально засунул в рот и зачмокал губами. Как его отучить от соски? И горчицей мазали, и вонючим рыбьим жиром. Ничто не помогло. Вытрет об штаны — и снова сосет. Умный парень растет. От горшка два вершка, а уж все понимает. Взгляд до того осмысленный, что иногда кажется, сын только притворяется, будто не умеет говорить. Играя в кубики, повторяет за взрослыми такие словечки, что от удивления глаза на лоб лезут. Вспомнился недавний случай. Сынишка возился на ковре с грузовой машинкой. Виктор дал знак жене, приложив палец к губам, и негромко произнес: «Краспица». Санька, продолжая возиться с игрушкой, отчетливо повторил: «Краспица». И даже «р» не пропало, как это иногда случалось в других словах. Тогда Виктор произнес: «Ванты». Сын, не обращая на них никакого внимания, опять повторил: «Ванты». Виктор осторожно поднялся с дивана и открыл журнал «Катера и яхты». Ткнул пальцем в якорь и, как бы между прочим, спросил: «А это что?» «Якорь», — мельком взглянув на картинку, ответил Санька и продолжал рычать, имитируя рев двигателя буксующего грузовика, которого тащил вверх по горке сухого белья, вынутого мамой из стиральной машины. Виктор от изумления уже плохо контролировал свои действия. Отнял у сына игрушку, усадил его к себе на колени и стал листать перед его лицом журнал, взволнованно спрашивая: «А это что?! Ну, скажи! Не упрямься! Ведь знаешь!» Сын выгнул плечики и захныкал, сползая с колен. Такое вероломство со стороны отца было ему явно не по нраву. На все вопросы: «Что это, Санька, скажи!» — сын с упрямой обидой мотал головой: «Не-а!» — и больше не произносил ни слова. Теперь все чаще по вечерам Виктор старался наблюдать за Санькой. Но тот вел себя, как всегда. Тарахтел, вытянув губы, разрисовывал фломастером игрушки, шлепал рукой по зеркалу трельяжа, листал книжки с картинками животных, подражая их звукам: «Му-у-у! Хрю-хрю! Мэ-э-э!» При этом хитро поглядывал на отца, словно поддразнивал его. А у Виктора из головы не выходило: «Якорь!» Он не повторил, а сам назвал вещь своим именем! Его никто этому не учил!

Жена сначала смеялась над ним, а потом начала сердиться, мол, помешался на своих яхтах! Скоро крыша съедет!

— Да пойми ты, Света! Он ведь никогда не видел яхты! Не может он знать, что такое «якорь»!

— Ну что ты зациклился?! Подумаешь! Просто где-нибудь слышал это слово. Может, по телевизору показывали. Вот и засело в голове.

Но Виктору чудилась в этом какая-то загадка. И она не давала покоя. Однажды в одной из газет наткнулся на статью о том, что некоторые дети помнят свои прошлые жизни. В ней рассказывалось о двенадцатилетнем мальчике, который поехал с родителями по путевке в Индию. Там он сразу узнал свое родное село, назвал имена бывших родственников и стал рассказывать о жизни селения такие подробности, которые повергли в шок родителей. Экскурсовод решила расспросить местных жителей об этом. Каково же было ее изумление, когда селяне подтвердили все, о чем рассказывал мальчик. Да еще добавили, что пятнадцать лет назад в семье, о которой шла речь, от какой-то странной болезни действительно умер ребенок. Чтобы не вызывать сильного ажиотажа вокруг довольно странного явления и не волновать родителей мальчика, опытная экскурсовод умолчала о довольно странном совпадении, сократила время пребывания туристов в этой деревне и увлекла группу другим интересным материалом из серии «На грани невозможного». Таким образом, временной маршрут экскурсии не был нарушен, а родителям мальчика она деликатно посоветовала показать сына квалифицированному психиатру, мол, подобные фантазии ребенка — явление возрастное и не такое уж редкое.

Виктор долго еще потом размышлял над этим. Вопрос, конечно, спорный. В одних источниках, например, утверждалось, что память прошлой жизни исчезает в момент появления младенца на свет, другие авторы считали, что она сохраняется у ребенка до тех пор, пока на темечке не затвердевает родничок. Третьи предполагали, что картинки прошлой жизни начинают стираться по мере развития у ребенка речи. Вот и разберись! С тем, что память, действительно, не безразмерна, Виктор был согласен. К примеру, в студенческие годы он знал столько бардовских песен, что на спор мог бы петь их несколько дней и ночей подряд. Однако новое увлечение яхтенным делом стерло прежнюю память. Потом куда-то с переездами затерялись и сами тетрадки с песнями. После рождения сына гитару в руки почти не брал. И однажды поймал себя на том, что забыл все песни. И аккорды, и слова. Иногда всплывали только нехитрые мотивы припевов, а вот вспомнить куплеты никак не удавалось. Так что все может быть.

Жена к его «философскому бреду» относилась весьма скептически. Ее больше заботило то, чем накормить, во что одеть малыша, как уберечь от простуды. А Виктору не давала покоя мысль: чья душа вселилась в его ребенка? С каким запасом знаний пришел он в эту жизнь? Что бы ни делал, все время казалось, что находится под прицелом не по-детски внимательного взгляда сына. И не позволял себе расслабляться ни на минуту. Стеснялся теперь одевать рваные спортивки, чем здорово грешил прежде, пиво пил только после бани, причем делал это, когда ребенок засыпал. Внимательно следил за своей речью. Говорил с Санькой, как со взрослым, не повышая на него голоса. Не шлепал сына без крайней нужды, не заставлял делать то, что малышу не нравилось. И парень взрослел на глазах. Однажды, придя с работы, Виктор сел в кухне посмотреть телевизор. День был до того тяжелым, и морально, и физически, что хотелось расслабиться. Увлекся фильмом так, что не откликнулся на просьбу жены вынести ведро с мусором. Светлана, естественно, стала брюзжать, мешая слушать фильм. И тут Виктор сорвался:

— Да отстань ты от меня, в конце концов! Вынесу я твое ведро, когда фильм закончится! Не прокиснет! Вот привязалась!

А жена, ни с того ни с сего, в слезы.

— Не кричи на меня! Я не домработница тебе! Весь день, как белка в колесе! Тебе бы с ребенком посидеть, как я сижу, узнал бы тогда, устаю или нет!

И пошло, и поехало! И понесло! Хотел что-то сказать в ответ, нашлось бы что! Да вдруг почувствовал себя так, словно придавили чем. Не мог открыть рта и все! Резко обернулся. В дверях стоял Санька. И молча, в упор, смотрел на него. Смотрел не по-детски. Без любопытства, без страха. Серьезно, спокойно и даже с каким-то нажимом. Они с женой оба разом замолчали. А сын взял пустышку в рот и, унося с собой на маленьких плечах не детский укор, удалился в комнату. Вроде, не произошло ничего особенного, но Виктор шумно выдохнул скопившийся в груди воздух, выключил телевизор, достал ведро с мусором и скорее на улицу.

Почти каждый день Виктор открывал в Саньке что-то новое. Тревожило только одно: малыш никак не хотел учиться говорить. Играя, машинально мог повторить любую фразу, услышанную по телевизору. Но как только включалось внимание, малыш упрямо закрывал рот, словно воды в рот набирал. Светлана выбивалась из сил, всякими уловками пытаясь заставить сынишку произносить хотя бы отдельные слова. Санька словно издевался над ними. И тогда было решено сделать ход конем: подключить к этому Марию. Мария — младшая сестра Виктора — была замужем за финном и жила на севере Финляндии. Приезжала редко. Чтобы не стеснять их в однокомнатной квартире, они с мужем обычно останавливались в гостинице. В общем-то, это было правильно. Жилищные условия у Виктора со Светланой были, мягко говоря, не ахти. Кухня — шесть квадратных метров да комната шестнадцать. Не разбежишься. Почти всю мебель Виктор сделал собственными руками. Чистенько, просто, только то, что в быту необходимо. К тому же и разговор с иностранцем у него как-то не клеился. Карри был далек от яхтенного дела, а Виктор ничего не понимал в его коммерции. Словом, приезды сестры и ее мужа их с женой несколько тяготили. Зато Санька ликовал. Год назад, когда он впервые увидел Марию в их доме, с ним стало твориться что-то невообразимое. Он принялся кружиться по комнате с поднятыми вверх ручонками, издавая какие-то гортанные звуки, подобно шаману при исполнении священного ритуала. Кружился долго, до тех пор, пока глаза совсем не сделались пьяными. Тогда Санька упал на палас вверх лицом, широко разбросав в стороны руки и ноги, и осоловело уставился на люстру. Ждал, когда Мария разденется, подойдет и возьмет его на руки. И надо было видеть его довольную мордашку, когда она, наконец, прижала его к себе! А вот на Карри выглядывал так, словно тот был его заклятым врагом, которому не место в их доме. А Виктору почему-то сразу вспоминалось собственное детство.

Терпеть не мог Федьку-гитариста, который жил на другом краю поселка. Многие девчата на селе сохли от любви к нему. Мальчишки за честь считали пройти с гитаристом рядом. А Виктор даже голоса его слышать не мог, хоть Федька никогда не делал ему ничего дурного. Случалось и обратное: вроде бы видел человека впервые, а ощущение было такое, словно все в нем до боли знакомо и любимо. Вот что это?

Мария и Карри должны были приехать через несколько дней. В свои планы по поводу покупки «Кассиопеи» Виктор решил до поры до времени сестру не посвящать. Давно уж усвоил: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь. А вот Саньку пусть поучит говорить. Почему-то был уверен, что у Марии это получится. Нужно только оставить их вдвоем. А потому решили со Светланой отвезти Карри на матч по хоккею в знаменитый Ледовый дворец спорта. Мария как-то говорила, что до хоккея Карри сам не свой.

Сестра очень обрадовалась этой затее. После дальней дороги она чувствовала себя неважно и с удовольствием осталась дома с племянником. А когда поздно вечером они вернулись домой, застали Марию всю в слезах. Санька мирно спал. На все вопросы сестра, как партизан, твердила одно: «Все хорошо. Просто устала с дороги». Но мысли ее были где-то далеко, и во взгляде сквозила такая боль, что у Виктора внутри все перевернулось. Может быть, дело в Карри? Мария не любит его? Да-да, конечно, ведь он, Виктор, чувствовал это, догадывался… Чего греха таить, многих знакомых удивляло то, что Мария вышла замуж за иностранца. Для Виктора, который хорошо знал взгляды и вкусы сестры, это было еще большей загадкой. Однако спрашивать Марию об этом не решался. В юности они с сестрой были довольно откровенны. Но потом она как-то разом повзрослела и закрылась. Что случилось? Понять не мог. Чувствовал во всем этом какую-то тайну, к которой прикасаться было нельзя! И отступился: своих «тараканов» полно!

На другой день Саньке на кухне был устроен «подпольный допрос».

— Ты вчера слушался Марию?

Сын кивнул.

— А почему она плакала?

Этого Санька не знал. И удивленно вытаращил глазенки на отца.

— Наверное, ты ее обидел! — попутал бес Виктора. Это был запрещенный прием. И он тут же раскаялся, но было уже поздно. Санька пулей выскочил из кухни, подбежал к Марии и стал с тревогой заглядывать ей в глаза. Мария закрыла лицо руками. Плечи ее мелко вздрагивали. Сначала Виктору показалось, что сестра смеется, но между пальцев у нее вдруг просочились слезы. Растерянный взгляд малыша метался по лицам взрослых. А Мария все продолжала всхлипывать. Тогда Санька принялся гладить ее по голове, приговаривая: «Пай! Пай! Пай!» Но и это не помогало. Мария никак не отнимала рук от заплаканного лица. И тут малыш… протянул ей свою соску! Со стороны это выглядело так забавно, что даже они со Светланой не смогли сдержать улыбки. А Карри закашлялся в приступе громкого хохота. В ответ на его смех Санька закричал, затопал ногами. Крик его был таким истошным и пронзительным, что кот Барсик опрометью кинулся к входной двери. А Санька забился между шкафом и стенкой, да еще заткнул уши пальцами, чтобы не слышать голоса Карри. Вызволить его из угла было нелегко. Стоило взрослым приблизиться, как Санька поднимал истошный рев. Тогда Мария глазами попросила всех выйти из комнаты. Через некоторое время за дверью раздалось ее тихое пение: «Кто тебя выдумал, звездная страна?..» Понемногу Санькин плач перешел в тихое прерывистое всхлипывание, а еще через некоторое время в комнате, наконец, воцарилась тишина. Санька уснул. Но спал беспокойно. То испуганно вскрикивал, то жалобно постанывал. Его головенка моталась по подушке так, словно он был не в кроватке, а в каюте во время сильной качки. Малышу явно снилось что-то тревожное. Да вот только что?

Александр

— Эй! Хозяин! К тебе гости! Сойди на берег, разговор есть!

Голос показался очень знакомым. Александр возился с мотором. Не спеша вытер масляные руки ветошью, выглянул в иллюминатор. На пирсе стояли двое. Одним из них был начальник их цеха, Петрович. Что это его принесло?! Какая нужда? Парня, который стоял рядом с Петровичем, он видел впервые. На вид ему было около тридцати. Карие глубоко посаженные глаза разглядывали яхту с какой-то настороженной усмешкой. С чего бы вдруг он им понадобился в столь поздний час? Поднялся по трапу, перешагнул леерные стойки, легко спрыгнул на деревянный настил.

— Привет, Петрович! — Обменялись рукопожатиями.

— Знакомься. Николай, мой сосед по даче. Помогает мне дом обшивать. На все руки мастер.

— Ну, будет тебе, Петрович, перехвалишь, — исподлобья щупая Александра прищуренными глазами, по-свойски оборвал Петровича парень. — Он про каждого так говорит…

— Дело у нас к тебе «на сто тысяч». У Николая сетки в озере остались. А мотор на катере сдох. Может, ты поможешь?

— Нет, Петрович, прости, не могу. Я завтра яхту на берег ставлю.

— А ты не торопись. До белых мух, говорят, еще далеко. Осень нынче затяжная, — уговаривал Петрович.

— Нет, не могу. Слыхал и другие прогнозы. Попросите тех, у кого моторки.

— Да уж многим кланялись! — зло сплюнул в сторону Николай. — Не берутся. Помоги, друг, не откажи! — И хоть голова парня при этом заискивающе пригнулась, в голосе его Александр уловил какое-то явное раздражение. — Да и, если честно, место свое не хочу показывать. Ты-то, знаю, рыбой не промышляешь. Улов пополам поделим. Петровича угостим. Может, и лосось попадет. Ну, как? По рукам?

— Сказал же, не могу, — глядя себе под ноги, твердо повторил Александр. — К тому же у меня с крановщиком договоренность. — И развел руками, дескать, не обессудьте. Принялся, было, прощаться, но Петрович взмолился:

— Да помоги ты человеку, Александр! Научит и тебя рыбацкому ремеслу. В жизни пригодится. Может, и на пару промышлять будете. Все какая лишняя копейка!

А парень так и давил его глазами. Дай волю — прижал бы в угол и стал махать факелом перед лицом.

— Пошли, Петрович! Ну, его! Не на коленях же стоять! Пусть он когда-нибудь к тебе обратится!

— В общем-то, Николай прав, — не очень уверенно подхватил Петрович. — Я ведь всегда тебе, Александр, навстречу шел. Вспомни! Поможешь Николаю, три дня отгулов дам. Займешься своей яхтой, пока морозы не подступили. Ну что тебе стоит? Не семеро по лавкам. Завтра, в субботу, туда отправитесь, заночуете в его сторожке да в воскресенье обратно.

— Ой, Петрович, за жабры берешь! — покачал головой Александр. И тут же попался на крючок. Почувствовав слабину в его голосе, мужики уже с него не слезали.

— Видит Бог, ведь первый раз тебя прошу! — настаивал Петрович.

— Я кран тебе сам лично в понедельник пригоню! — бил себя в грудь парень.

— Ладно, — хмуро кивнул Александр. И, взглянув на Николая, бросил: — Приходи завтра к восьми утра. Твоя взяла.

— Вот и ладненько! — пропел парень, при этом глаза его как-то хищно вспыхнули.

— Спасибо, дружище! — поднял руку над головой Петрович. — И не только от меня, но и от мастера нашего, от Елены свет Ивановны. Она супругой Николаю приходится.

И хоть при этих словах внутри у Александра предательски ёкнуло, виду не подал. Тоже поднял руку в ответ и быстро спустился в каюту.

Руки привычно подтягивали форсунки дизеля, а из головы не выходило: «Вот это встреча! К добру ли? Неужели Петрович заложил? Да нет, не может быть. На трепло не похож. В чужие дела носа совать не будет!»

Дома уткнулся в телевизор. Шел какой-то фильм. Он тупо и безучастно смотрел на экран. И даже не переключал каналы, когда появлялась назойливая реклама, хоть, что-что, а уж рекламу терпеть не мог! За кем-то гнались, в кого-то стреляли, что-то взрывали, а у него в голове звучал голос Лены: «Сашенька, милый, поверь, не люблю я его! Опостылел он мне! Никаких чувств у нас давно нет. Одна обязанность: дочку вырастить да выучить!» Он стоял как истукан, а она, обхватив его шею руками, осыпала поцелуями побледневшее лицо. Крепко взял ее за руки:

— Лена! Успокойся, прошу тебя! Сюда могут войти.

— Ты боишься, да? Боишься?! Не может быть, не верю! Ты не трус!

— Она явно была не в себе. Схваченные заколкой волосы рассыпались по плечам. По щекам текли черные от туши слезы.

— Я боюсь за тебя! Пойми! — выдохнул он.

— А мне плевать на всех! Я люблю тебя! Ну, поцелуй меня, хоть раз, и я уйду!

Он нежно коснулся ее губ, провел рукой по голове.

— А теперь иди, прошу тебя!

Совсем нежданно, словно побитая собака взвизгнула пружина открывшейся двери. На пороге «служебки» стоял Петрович.

Лена не оборачивалась, только замерла, прижав палец к губам. Он тоже молчал. Смотрел на начальника спокойно и выжидающе. Тот крякнул да так задом и вышел. Дверь сердито захлопнулась. Лена бессильно опустилась на табурет.

— Если муж узнает — убьет! И тебя, и меня! Он такой!

Александр погладил ее по плечу.

— Не узнает. Не бойся.

— Ты думаешь? — с надеждой вглядывалась она ему в глаза. Боже праведный! Как жалко ему было ее в эту минуту: хрупкую, заплаканную, всю потерявшуюся от страха! Хоть возьми и разорви перед миром собственную грудь, лишь бы у нее все было хорошо!

— Не думаю, а знаю. У нас, мужиков, это не принято. А Петровича я уважаю.

Сложив на груди руки, печально смотрел, как торопливо смывала она с лица расплывшуюся краску. Тенью метнулась к двери и исчезла, как маленькая юркая мышь. И в комнату заползла тревога. Сначала она жалась по пустым углам, потом самовольно приютилась у самых его ног. И вот уже нагло лезла за пазуху. Ему стало не хватать воздуха. Закашлялся, застучал кулаком себе в грудь. Удушье отпустило. Тогда подошел к приборам и стал торопливо записывать показания в журнал, стараясь выбросить из головы и Петровича, и Лену, и ее мужа.

Было это месяца два назад, и вот свела судьба!

В ту же ночь ударили первые заморозки. Ударили лихо, без предупреждения. Стылый ветер быстро пообрывал сухие листья с деревьев. Травяная зелень скокошилась. Дороги обсохли, асфальт на них засеребрился. Пора уж. Конец ноября. Корпус «Кассиопеи» покрылся воздушными кружевами голубого инея. Перламутровые хрусталики потрескивали под ногами. И так жалко было топтать эту красоту! Но по тропинке от гаражей уже спускался Николай. Вид у него на сей раз был более приветливым. Казалось, низкий лоб уже не давил глаза так, как вчера. Александр успокоился. Да и что ему было волноваться? Видит Бог, перед этим парнем он был чист. Ему бы и в голову не пришло ухаживать за замужней женщиной. Общаясь с Леной, он улыбался ей так же, как и другим, с кем приходилось работать. В его шутках никогда не было пошлых намеков, какие частенько отпускались — вместе с похотливыми взглядами — другими мужчинами. Что касается ее чувств к мужу — это их семейные проблемы. Помочь, конечно, Николаю он поможет, но ни денег, ни рыбы не возьмет. А вот от отгулов, что обещал Петрович, не откажется. «Кассиопею» нужно подготовить к зиме.

До места они шли почти весь световой день. Александр молча делал свое привычное дело, Николай с интересом наблюдал за ним. Иногда он задавал какие-то вопросы по яхте. Александр объяснял спокойно, неторопливо. Потом Николай попросился сесть за румпель. Получилось нормально. Да и не велика наука! В душу не лезли. Молчанием не тяготились. Мало-помалу разговор перекинулся на рыбную ловлю. Свое дело парень знал туго. Рассказывал, какие и где лучше ставить сети, как убегать от рыбнадзоров, куда можно сдавать улов. Осторожно завел разговор о том, как убили недавно двух рыбаков, посмевших проверить чужие снасти.

— Законы, конечно, нынче везде звериные, — доверительно сетовал Николай. — Самосуд вершится на каждом шагу. Вон и по телеку в фильмах показывают… Прав тот, у кого мышцы крепче. Ты один-то выходить в озеро не боишься?

Александр покачал головой.

— А кого мне бояться? Я чужих сетей не проверяю. На чужие пикники рот не открываю. Деньги тоже не кую. К тому же я человек верующий.

Николай ухмыльнулся. И от этой его ухмылки повеяло чем-то колючим и злым.

— Видел икону, что в каюте висит. Значит, говоришь, крест у тебя на вороту есть?

— Куда ж ему деться? — отшутился Александр и пошел кипятить чай.

А когда вернулся, Николай, цинично глядя на женский лик, вышитый на гроте, вдруг озадачил вопросом:

— А это что у тебя за краля такая? Для вдохновения? — и, не дожидаясь ответа, продолжал рассуждать сам с собой. — Не похоже. Красавицей не назовешь. Мымра злющая!

Александр пожал плечами.

— Когда как!

— Что ты имеешь в виду? — встрепенулся парень.

— Да так. Она разная бывает.

— Шутишь, что ли?

— Нет, правда. Смотря какой и откуда ветер дует.

Какое-то время оба не отрывали взгляда от Кассиопеи. Глаза женщины на парусе потемнели — из голубых стали темно-синими. Того и гляди, пронзит огнем.

— Надо же, какой эффект! — удивился парень. — Век бы не сообразил, что так может играть от ветра полотно! А я думал, мистика какая. Нынче мозги пудрить модно! — И досадно сплюнул за борт. — Признаться, не люблю я этих баб! Курвы они все продажные! Волчицы! А волка, как ни корми…

Эту тему разговора Александр и вовсе поддерживать не собирался. Пошел ставить кливер. Ветер стихал.

На место пришли часам к четырем.

— Видишь избушку? — кивнул Николай головой на берег. — Моего другана обитель. Там и заночуем. А сейчас сети снимем.

— Ты яхту можешь на малом ходу под парусом держать? Я сети прямо на палубу вымотаю, вместе с рыбой. Потом переберем.

— Ты, парень, в своем уме? — присвистнул Александр. — Как тебя понимать? На яхте сети не снимают. Ее ж не остановишь. Это тебе не моторка. У меня резиновый «тузик» есть. На нем и приплывем с острова сюда. А сейчас первым делом яхту на якоря и растяжки поставить надо. Понял?

— Иди ты со своим «тузиком» знаешь куда!

— Вот дурья голова! — миролюбиво пожурил его за напористость Александр. — А вдруг ветер стихнет? Я ж тебе килем все сети запутаю, а под мотором идти — на винт намотаю.

— Ну и хрен с ним!

— Ну, даешь! У тебя что, бабушка миллионерша?

Парень нахмурился.

— Мои заботы.

— Хозяин — барин! — пожал плечами Александр. — Мне-то что? Только диву даюсь, как тебе сети не жаль! Как не свои!

— Ну ладно, черт с тобой, давай на «тузике»! — нехотя согласился парень. — Может, и прав.

Быстро спустили паруса. Бросили якорь. Кинули на воду трехместный «тузик». Разматывая швартовый от носового релинга, Александр подплыл к толстой березе, что росла на самом берегу, ловко обвил ее канатом и затянул морским узлом. Яхта замерла как вкопанная.

Капроновую канистру, к которой была привязана сеть, нашли не сразу. Рыбы в сети набилось много. Видно, не проверялись снасти уже давно. Попадалась и заливная. Лещи, судаки, лосось. Вынимая рыбу, Николай так торопился и нервничал, что часто рвал ячею. Наблюдая за напарником, Александра все больше одолевали сомнения. Кого он так боится? Рыбнадзоров? Что им тут делать, на ночь глядя? К тому же, говорил, лицензия есть…

Одна сеть кончилась, за ней пошла вторая. Рыбы было столько много, что резиновая лодка изрядно просела. Того и гляди, захлестнет волной.

— Слышь, Николай, к берегу бы надо. Оставь вторую сеть на завтра, — предложил Александр.

Но тот и слушать не хотел. Азарт взял, что ли? — Да что ты суетишься так? Перевернуться хочешь? Смотри, уж вода по самые борта!

К берегу перегруженный «тузик» шел тяжело. А Николай все вертелся, прислушиваясь к далекому гулу моторки.

— Думаешь, сюда? — спросил Александр.

— А черт ее знает. Греби ты быстрее!

— Быстрее не могу. Волна поднялась. Чего боишься так?

Но Николай не ответил, пропустил мимо ушей. И вдруг на горизонте появился катер, идущий на глиссаде.

— Греби! Греби быстрее! Твою мать! За тростник!

— Да ты что так сшалел-то, парень?!

— Гони, кому говорю! Хочешь, чтоб обоих хлопнули?! — вырвалось у него.

— Что, сети не твои?!

— Не мои! — брызгая слюной от злости, шипел на него парень. — Греби, ядрёна вошь! Достал ты меня!

Александр так и застыл с веслами в руках. Парень потянулся к нему, давя сапогами рыбу.

— Греби, говорю, сукин сын! — Поскользнувшись, он грузно опрокинулся на спину и скатился за борт. Это произошло так быстро, что Александр не успел подхватить его. До берега оставалось метров двадцать, не больше.

— Держись! — крикнул ему Александр, снимая с шеи шарф. Николай понял и обеими руками уцепился за конец. Александр несколько раз пытался затащить парня в лодку. Но в нее попало много воды. Скользкие борта прогибались, и через них вываливалась рыба. И тут осенило: выбросить всю рыбу к чертовой матери! Что и принялся делать. Парень дико выворотил на него глаза. И вдруг встал, почувствовав под ногами дно.

— Ты что, сволочь, не свое — так не жаль? — напустился он на Александра. И, поймав в воде крупного лосося рукой, снова закинул его в лодку. Потом спохватился: — Катер далеко?

Оба прислушались. Кругом было тихо.

— Мимо прошел! — то ли радуясь, то ли досадуя, прохрипел парень и, с трудом откашливаясь, медленно побрел к берегу.

Выгрузив рыбу из лодки в мешки, Александр затащил «тузик» на берег и положил на резиновое дно тяжелый камень. Заходить в дом не торопился. Внимательно осмотрел его снаружи.

Охотничья избушка была закрыта не на замок, просто заперта на деревянный засов. Приятно удивили маленькие грядки вокруг дома, перекопанные на зиму чьей-то заботливой рукой. Сама избушка была ветхой, дыры черепичной крыши были залатаны кусками ржавого железа. Стены дома для тепла были оббиты рубероидом. Видно, ветра не щадили это сиротливое строенье. Рядом с крыльцом росло какое-то экзотическое дерево с широкой шапкой устремленных вверх ветвей. Засохшие, узкие листья по форме напоминали листву ивы. Своеобразной была и кора дерева. Твердые, похожие на кожу крокодила волокна спиралью обвивали ствол. Густая крона широким зонтом защищала рундук крыльца от дождя и снега. Вот бы летом сюда приехать на пару дней!

Из сеней пахнуло затхлостью. Дощатые стены были утыканы здоровыми гвоздями, на которых висели засаленные фуфайки, рваные джинсовые куртки, прорезиненные плащи. Под ними — обрезанные по щиколотку резиновые сапоги и валенки. В единственной жилой комнате, с большой печкой-буржуйкой в углу, тоже стоял спертый дух пустующего жилья. Маленькие оконца наполовину были забиты фанерой. Щели в рамах и трещины в стеклах были тщательно зашпаклеваны вязкой коричневой замазкой. Две кровати, сбитые из досок, некрашеный стол, скамейка — вот и весь нехитрый интерьер. На столе лежал лист бумаги, на котором крупными буквами было выведено: «Люди добрые! Чувствуйте себя, как дома. В день отъезда приведите все в порядок, заприте дверь на засов. Низкий вам поклон! — И подпись: — С уважением, хозяин».

Губы Александра тронула улыбка.

— Интересный человек!

— С большой придурью! — подбрасывая дрова в печь, пробурчал Николай.

— Ты его знаешь?

— А как же!

И опять замолчали.

Николай, по-стариковски сгорбившись, сидел перед открытой печной дверкой, угрюмо уставившись на огонь. Избушка нагрелась на удивление, очень скоро. Просохли обклеенные глянцевыми журнальными обложками стены, с которых улыбались напомаженные женские лица. Сварилась картошка в мундирах, в черном от копоти чайнике вскипел и заварился чай. Не сговариваясь, стали выкладывать на стол продукты. Николай выставил бутылку водки.

— Лечиться будем! — хрипловато констатировал он.

— В такой ситуации — дело хорошее. А ты, скажу я тебе, крепкий парень. Вода ледяная. Не каждый бы выдержал. Чувствуешь-то себя как?

— Поживем — увидим! — мрачно ответил Николай. — Тело все огнем горит, а нутро не отходит. С перцем бы! Тогда б точно помогло. Ну, поехали!

Молча чокнулись кружками. Выпили, закусили салом. От второй стопки Александр отказался.

— Ну, как знаешь. Было бы предложено, — буркнул Николай и одним махом опрокинул кружку в рот. Лицо его побурело, но тело заметно знобило.

— Может, мне тебя водкой натереть? — предложил Александр.

— Еще чего выдумал! Добро переводить. Изнутри буду греться.

Он снова налил себе в кружку, да еще чуть не до краев.

— Это уже лишки, — покачал головой Александр. — Не на пользу пойдет.

— Вот, блин, праведник нашелся! — неожиданно взорвался парень. — Учить он меня будет! Терпеть не могу!

Александр ничего не ответил. Молча встал, снял со стены фуфайки, подложил под голову, лег и отвернулся к стенке. От жаркого влажного воздуха тело покрылось потом. Липкие капли щекотали виски, шею… Его сморило тяжелым удушливым сном.

Проснулся от какого-то странного бормотанья и скрипа зубов.

— Убью, гада! Все равно убью! — хрипло орал парень.

Александр пошарил рукой по столу. Нащупал спички и зажег свечу.

— Ты чего? На кого ругаешься так?

Николай продолжал бредить. Александр подошел к его постели, пощупал лоб. Ё-ка-лэ-мэ-нэ! Горит весь. Что с ним делать? Парень повернул к нему испуганное лицо.

— Ты кто? А где тот, что с яхтой своей носится, как курица с яйцом?! Куда слинял? От меня не уйдет! Я его все равно прикончу на обратном пути! — и доверительно зашептал прямо в лицо: — Я научился парусами управлять! Помоги кокнуть его — весь улов отдам! Клянусь! Он с моей жёнкой гуляет! Они вместе на заводе работают. Она мне сама в этом призналась. Вот я и решил. Не нужна мне эта рыба! Всю жизнь изменяет мне, сука! То с одним, то с другим, то с третьим! Мужики надо мной уж открыто смеются, мол, поставь своей курве замок на передок. Уж и бил, и просил — один хрен! Вот прибью одного, другим неповадно будет!

Александр отшатнулся. Парень его явно не узнавал. В тусклом свете догорающей свечи отечное лицо его казалось чудовищным. А на стене в отблесках огня плясала дьявольская тень с торчащими в разные стороны космами потных волос.

Александр отошел к печке, настругал лучин для растопки. В избе выстыло так же быстро, как и натопилось. Кровать заскрипела. Он вовремя обернулся. Пустая бутылка разбилась о железный угол печи. В руке у Николая торчало горлышко с острыми осколками стекла.

— Не дури! — спокойно сказал Александр. — Ложись, давай! — и ловко перехватил его руку.

— А, это ты! — успокоился парень. — А я думал, что он. А ты кто? — и, не дожидаясь ответа, зашептал в самое ухо: — Как думаешь, он нас заложит?

— Кому?

— Тому, чьи сети мы тряхнули.

— А чьи они?

— Чьи? Чьи? Хозяина избы. Приболел он. Мне по секрету сказали. Здесь рыбы тысяч на восемь будет.

— Ложись, ложись, — укладывал его Александр. — С рыбой и со всем прочим завтра разберемся.

Лег, но свечу тушить не стал. Черт знает, что еще этому идиоту в голову взбредет. Ведь чуть не убил! А что? Могло случиться. Вот дела! Удружил Петрович знакомством! Интересно, лихорадочный бред у него или белая горячка? Что с ним делать? И лекарств никаких нет! В обратный путь податься — смерти подобно. Не довезти на таком холоду больного… Да еще, как на грех, в баллоне газ кончился. Может, отлежится?

До утра глаз так и не сомкнул. Ближе к рассвету парень стал кашлять и задыхаться. Этого еще только не хватало. Днем он стал дышать еще тяжелее. Глаз не открывал, только стонал. Александр тщетно пытался напоить его горячим чаем. Парень никак не разжимал зубов.

Александр оделся и вышел на улицу. Заберег вырос чуть не вдвое. Ударь мороз еще пару раз — скует все льдом. Пиши — пропал! Раздолбил багром лед, спустил «тузик» на воду. Подплыл к яхте и начал оббивать лед вокруг нее.

Когда он вернулся в сторожку, Николай метался по постели и хрипел. Александр притащил с улицы дырявую кастрюлю, залепил мелкие дырки замазкой, налил ледяной воды. Поставил кастрюлю к кровати, посадил парня и только хотел опустить его ноги в воду, как тот вцепился ему в горло.

— Не тронь меня! Задушу!

— Глупый! Я помочь тебе хочу. Это температуру сбивает. Чем мне тебя еще лечить?

Глаза у парня закатились. Он принялся стискивать свою грудь руками. Внутри все хрипело и чавкало, как в гнилом болоте. Александр снова уложил его, укрыл по пояс одеялом и затушил свечу. Бессонная ночь дала о себе знать. Едва коснувшись головой фуфайки, вырубился, словно провалился в бездонную яму.

Когда открыл глаза, сквозь верхнюю часть заколоченных окон в избушку вовсю пробивался дневной свет. Взглянул на часы. Мать честная! Вот это оторвался! Уж полдень! Поднялся на локтях, взглянул на кровать Николая и … обмер. Тот лежал с открытыми глазами, неловко раскинув руки. Александр быстро встал с постели, положил руку ему на лоб и сразу отдернул назад. «Господи! Никак отошел?! — занемевшими от ужаса губами прошептал он. — Как я проспал-то его?» Выскочил на улицу. Всю загубину сковало льдом. Лед был тонким. Идти по нему было опасно. Открытая вода была от яхты метрах в пятидесяти. Дашь ума прорубить этот коридор! Пошел в лес, срубил березу, сделал из нее увесистую колотушку, чтобы ломать ею лед. Сел в «тузик» и стан по канату подтягиваться на нем к яхте. Но лодка вдруг перестала скользить. Изо всех сил рванул за веревку, раздался треск, и баллон стал быстро спускать. Вот черт! Лопнул. Пополз к берегу. Придется ночевать еще ночь!

Долго не мог заставить себя вернуться в избу. Присел на мерзлую скамейку у крыльца, взглянул на серое небо. Господи! За что мне это?! Как выбраться из этой западни? Поверят ли, что он умер сам? А! Плевать он хотел на то, кто и что будет думать! Нравилась, чего греха таить! Но ведь ничего серьезного между ними не было! И вдруг откуда-то выползла гнусная мыслишка: «А если не поверит и она?!» И даже холодок пробежал по животу. Перекрестился. Что будет, то будет! Главное, что у самого совесть чиста.

Резко встал, как будто кто приказал, и решительно направился в избушку. Закрыл парню глаза, запеленал в байковое одеяло, перевязал, как куклу, веревкой, вынес в сени и осторожно положил в дальний угол. Надо было топить печь.

К ночи разыгралась метель. Округлые углы избушки потрескивали от порывистого ветра. Стало завывать в печной трубе, злобно и тягуче. И этот вой очень напоминал чей-то безутешный плач. А со стен, словно издеваясь над ним, улыбались беспечные красотки! Огарок свечи догорел и погас. В кромешной тьме сами по себе поскрипывали половицы. Казалось, кто-то хрипло дышит в печном углу. А вдруг он не умер? Вдруг притворился? Сел на постели, чиркнул спичкой. Да что я, трушу, что ли?! И не успел подумать, как с шумом распахнулась дверь. В комнату ворвался ветер, и в ту же минуту что-то с грохотом упало в дальнем углу коридора, где лежал покойник. Губы невольно зашептали молитву. «А ну встань и закрой дверь! — приказал он себе. — Ишь ты, овечий хвост! Ведь выстынет в избе!» Помогло. И встал, нащупал рукой какую-то тряпицу, обмотал ею ручки двери. Дверь закрылась плотнее. На всякий случай пошарил рукой по дверной коробке. Крючка не было. Лег, закрылся с головой. Нужно думать о чем-нибудь хорошем.

…Вспомнился день спуска «Кассиопеи» на воду. Тогда в яхт-клубе собралось много народу. Вся яхтенная братия с друзьями да близкими, ребятишек — тьма. Почти полгорода сбежалось поглазеть на это чудо. Все морские традиции были соблюдены. И взрыв бутылки шампанского, ударившейся о борт судна, и разноцветные ленты, свисающие с вант, и торжественный звон корабельного колокола. Все вроде бы шло чин чином. Да наткнулся на острый женский взгляд. Это была Лена, мастер соседнего цеха. Она и прежде частенько стреляла глазами в его сторону. Однако никакие женские уловки Александра не задевали. Данное себе слово держал крепко. Легко парировал все шутки, не брал в голову. А тут вдруг … пробило! Не глаза, а пульсирующие фонарики. Плюнуть бы три раза через левое плечо да забыть! Знал ведь, что замужем. Город маленький: все друг у друга на виду. Так нет! Глаза, помимо воли, начали косить в ту сторону. И вдруг, будто кто с силой ударил под колени. Оглянулся. С грота смотрела на него женщина. И взгляд был до того сердитым, что Александр оторопел. Но тут дунул ветер, и судно стремительно понеслось прочь от многолюдного берега…

Проснулся на рассвете от какого-то легкого стука в окно. Тревожно сел на постели. Стук повторился. Он резко оторвал фанеру от оконной рамы. В стекло била клювом большая белая чайка. Александр перекрестился. «Господи! Прими ты его душу грешную!» И стал собирать вещи. Мешки с рыбой оттащил в камыши, разбросал рыбу по льду. Птицы склюют, звери съедят. Отнес покойника на берег, осторожно положил на сдутую лодку. Вернулся за рюкзаком. Оставил на середине стола записку хозяина. Закрыл на засов дверь. И какое-то время смотрел на угрюмую избушку. Нет! Сюда он больше не приедет!

Мороз был крепким. Лед, хоть и потрескивал, но держал. Александр отвязал канат от березы и, натянув его, лег на лед. Выдержит ли? Наматывая канат на руку, полз и тащил за собой «тузик». Чем ближе была яхта, тем треск становился все сильнее, все зловещее. Забравшись на судно, долго не мог отдышаться. Потом стал затаскивать на борт тело Николая. Только бы не уронить да не поранить чем! Неприятный звук трущейся о борт веревки протяжным эхом отдавался в пустой каюте. Ощущение было такое, будто Кассиопея стонет от ужаса. «Потерпи, милая, — прошептал он. — Иначе никак нельзя. Какой ни был, а человек. Последний долг отдать нужно».

К открытой воде подвел яхту часа через четыре. Долбил лед то багром, то якорем. Запускал двигатель на малых оборотах, давил ледяной панцирь массой мощного корпуса. Вся нижняя одежда была мокрой от пота. Пришлось снимать, растирать себя снегом и на голое тело натягивать грубый шерстяной свитер. Как ни старался бодриться, нет-нет, да и охватывала жуткая тревога. К дому до темноты не дойти. Придется останавливаться в какой-нибудь деревне, связываться с участковым да просить помощи.

Поднял грот и, глядя в испуганные глаза Кассиопеи, тихо попросил: «Помоги, милая. Не дай пропасть!»

Подгоняемая ледяным ветром, «Кассиопея» мчалась вперед, словно хотела убежать от всего этого ужаса. Но мертвое тело злорадно покачивалось на мягком диване каюты. На душе у Александра было так погано, что не помогали никакие молитвы. Мозг точила злая мысль: «Хотел сделать из судна храм для души, а возишь покойников!» Горько вздохнул. Давно уж собирался освятить яхту, да все недосуг было.

К ближайшей деревне подошел в сумерках. Лед у пирса, куда причаливала комета, был разломан ветром. Хоть в этом повезло. Дом участкового весь светился огнями. По шуму и радостным крикам нетрудно было догадаться, что в нем много гостей. Праздник какой, что ли? Заполошные собаки, надрываясь от лая, чуть не из кожи вон лезли, бдительно предупреждая хозяев о странном незнакомце. Вот, наконец, на крыльце раздались тяжелые шаги.

— Кого там принесло? — спросил недовольный хмельной голос.

— Вы участковым будете?

— Ну, я, а что?

— Собак уймите, разговор есть.

Хозяин цыкнул на собак.

— Откуда будешь? И что там у тебя? — не открывая калитки, сурово вопрошал участковый.

Выслушав Александра, сморщился, как от зубной боли.

— Угораздило тебя, парень, свалиться на меня в такой день! Внук у меня родился! Ножки ему со сватами обмываем. А ты со своим «жмуриком»! Черт тебя подери! Пожалей ты меня! Переночуй, да двигай с утра пораньше в город. Знаешь, с ним возни сколько будет!

Глядя на помятое лицо участкового, Александр кивнул:

— Ладно! Только хоть чаю дай, а?

Тот крякнул, сплюнул прилипший табак с губ. Загнал собак в будки. Провел его в кухню, налил стопку водки, навалил верхом тарелку тушеной картошки, поставил на стол стакан горячего чаю. Ночлега не предложил. Дело понятное. Поди знай, что за человек. И на том спасибо.

Почуяв покойника, в деревне всю ночь выли собаки. Выли на разные голоса, будто в хорошем хоре. Как они, бестии, чуют этот тонкий мир? Не лето ведь, чтобы запах шел. От воды тянуло холодом. И хоть спальник был зимним, к утру его стала пробирать дрожь. Пришлось снять с покойника одеяло. В иллюминатор заглядывала луна. Рот у Николая был приоткрыт, и Александру казалось, что тот чему-то ухмыляется.

Забылся только к утру.

И целый день сидел на ветру у румпеля. От холода даже мысли двигались сонно и лениво. Не приведи, Господи, доставить смертью своей кому-нибудь столько хлопот! Уж если суждено, так лучше утонуть, да так, чтоб никто не знал, где искать. Как говорится: и концы в воду.

В родной город пришел в сумерках. Прикинул, поразмыслил да и направил яхту к пристани комбината. Тихая губа яхт-клуба наверняка скована льдом.

Первым делом с вахты позвонил Петровичу. Тот долго молчал в трубку, не зная, как реагировать на услышанное.

— Ты Елене Ивановне позвони, ладно, — хрипло попросил Александр. — А я в милицию и на «Скорую» сообщу. На яхте ждать буду.

Спустился в каюту и бездумно уставился на фонарь, что тянул свой любопытный глаз с пристани к иллюминатору. Все тело колотило каким-то странным ознобом. Не то, чтобы от холода, от какого-то внутреннего напряжения. Как бы хотелось, чтобы все это оказалось нелепым сном. Шевельнулся бы парень да зевнул во весь рот. Но от застывшего тела исходил какой-то тихий ужас. Любой живой звук казался неуместным и диким в закрытом пространстве каюты, которое сейчас так тесно соприкоснулось с миром иным.

«Милицейская» и «Скорая» подъехали почти одновременно. Вопросов много не задавали. Бегло осмотрели труп, быстро составили акт, попросили написать «объяснительную». Пробежав глазами записку, молодой лейтенант, позевывая, предупредил:

— Подписку о невыезде брать с вас не буду. До окончания расследования из города прошу не выезжать.

— А его куда? — кивнул Александр на покойного.

— Утром вывезут.

— Как это утром? — никак не мог врубиться он. — А сейчас разве этого сделать нельзя?

— Нет. Это делает уже другая служба. У них рабочий день до семи.

Хлопнули двери машин, и снова они с «Кассиопеей» остались наедине с покойником. И никак было не освободиться от чувства, что они вдвоем находятся в плену у этого мертвого человека. И, словно в подтверждение этих диких мыслей, завыл ветер. «Кассиопея» заскрипела, застонала, забилась кранцами о деревянный пирс, обвешанный автомобильными шинами. «Прости, милая, так уж вышло!» — чуть слышно прошептал Александр, и дремотное сознание отключилось. Женский голос запел колыбельную песню. Пел жалобно, с надрывом. Кто-то потряс его за плечо. Но колыбельная песня не оборвалась, перешла в тихий плач. Он с трудом открыл тяжелые веки. Увидел над собой лицо Петровича. За ним стояла Лена.

— Я знала, что это у них добром не кончится! Зачем ты его?!

Александр не сразу и понял, к кому относится вопрос. А когда дошло — уже ничего не захотелось объяснять.

— Вы поссорились? — осторожно допытывался Петрович.

Александр покачал головой.

— Я ж вам все объяснил по телефону! Николай упал в воду нечаянно, когда проверяли сети.

— Не верю! — прошептала Лена. — Не верю!

Александр только поднял на нее взгляд, но больше не произнес ни слова. Тяжело встал и, покачиваясь, как пьяный, вышел из каюты. В глаза со всех сторон участливо заглядывали звезды. Над головой блестящей короной полыхало созвездие Кассиопея. Он долго удивленно смотрел на небо. С ним творилось что-то непонятное. Словно очутился в точке соприкосновения двух несовместимых Миров, которые медленно расплывались в разные стороны. Один, спокойный и мудрый, с белесой тропинкой Млечного Пути, зовущего в «неведомую даль», другой — пребывающий в истерии ненасытных желаний, диких эмоций и тяжких земных пороков. Душа рвалась вверх, а ноги, словно прикованные к палубе оковами, медленно наливались свинцом. Виски щекотали струйки холодного пота. Рукавом куртки вытер горячий лоб и мысленно воскликнул: «Господи!!!» Реальность исчезла. Сколько длилось это состояние небытия, сказать бы не мог. А когда пришел в себя, почувствовал такую легкость, словно кто разом отпустил все грехи. Мысли больше не цеплялись за происходящее. Бескровные губы дрогнули в слабом усилии озвучить то, что высветилось в умиротворенном сознании: «Бог нам всем судья!»

«Капитана»

Первый шторм, в который Александр попал на «Кассиопее», запомнился ему надолго. В тот день он вышел в озеро с компанией «крутых» питерцев на борту. Прогноз погоды был неплохим, но какие-то недобрые предчувствия все же бередили душу. Где бы прислушаться к своей интуиции, да уж попала «шлея под хвост», как любила говорить ему в детстве матушка. Купился на Валеркины посулы. Как тот вышел на этих питерских «толстосумов», Александр не спрашивал, не его ума дело. Но через них Валерка пообещал достать заготовку на новую мачту. На что и клюнул с потрохами. Мачта была нужна как воздух. А слово свое Валерка держал.

Шторм начался как-то очень уж резко. Серая пелена, которая двигалась им навстречу, сначала казалась безобидной. Ну, прыснет немного. Эка важность! Но тут угрожающе свистнул ветер. Перекрестные волны злобно забили в борта. Судно стало кидать так, что загремела, перекатываясь по полу, железная посуда. Каюта задрожала от глухих тяжелых ударов. Слышно было, как девиц выворачивало наизнанку. Какой-то «умник» попытался открыть люк.

— Не выходить! Смоет за борт! — резко крикнул Александр и для надежности прижал люк ногой. И надо было ему связаться с этими горе-туристами?! Взглянул на Валерку. У того в глазах чуть не звериный восторг. Видать, его стихия-матушка почувствовала родственную суть. Плевать ему на то, что ветер, как токарный станок, завывает на самых крутых оборотах. Стоит на ногах твердо, словно ступни к палубе шурупами прикручены. Надежный парень. С Валеркой знакомы они были давно. Как свела судьба — одному Богу известно. И учились в разных школах, и жили не по соседству. Нельзя сказать, чтобы общих интересов было много. Валерка был из тех, кто держит палец в каждом пироге. Ему хотелось испробовать в этой жизни исключительно все. Он играл на гитаре, пел в школьном ансамбле. Несмотря на свою тучность, страшно любил футбол и даже принимал участие в матчах сборной города. Увлекался техникой, запоем читал философские книги, штудировал английский и … подрабатывал звонарем в церкви. Потом какое-то время плавал на китобойном судне матросом, как-то между делом умудрился окончить институт культуры. Пробовал открыть частную фирму, связанную с оформлением реклам. Легче было перечислить, чем он не занимался в своей жизни. Словом, ему как-то удавалось совмещать несовместимое. Представляясь незнакомым людям, шуткой рекомендовал себя так: «Сварщик широкого профиля с высшим гуманитарным образованием». Валерка вносил в жизнь легкость и хаос, каких Александру явно не хватало. Их бросало навстречу друг другу эпизодически. Встретившись, начинали общаться столь упоенно и непринужденно, словно расстались не полгода назад, а только вчера. Большой, грузный, шумный, добродушием и беспечностью нрава он походил на малого ребенка. Валерка старался вести трезвый образ жизни, поскольку в выпивке, как всякого русского, его заносило — и крепко. И уж если входил в очередной запой, жена и даже родная мать уходили из дому. В пьяном угаре Валерка мог вытворять такое! Смотреть на него было и дико и смешно: то вместе с котенком лакал из миски молоко, растянувшись по полу голым брюхом, то раздавал деньги бомжам, которые околачивались у помоек его дома. Мог влезть в любую драку и без всякого страха перед подлым ножом или коварным шилом раскидать дерущихся мужиков у винного магазина. А то вдруг среди ночи, одержимый каким-то безотчетным, непонятно откуда взявшимся ужасом, бежал к собору, перепрыгивал через железную ограду и падал на колени перед чугунной дверью храма, истошно молясь на святые купола…

Александр тревожно вглядывался в темное небо. Шквальный ветер носился над водой и разбивал брызги в колючую пыль, которая нещадно хлестала по лицу. В приступе какого-то неистовства смерч закручивал и подбрасывал в небо целые водяные столбы. Тщедушные паруса трепетали на ветру, словно бумажные фантики. Надо бы спустить их да кинуть якоря. Погода разошлась не на шутку. Конечно, яхту перевернуть невозможно. Трехтонный киль делает свое дело. И все же, на всякий случай, поправил на груди крест, нащупал в потайном кармане икону Николая Угодника. Что ни говори, а они с Валеркой в ответе за людей, которых взяли на борт.

И сразу почему-то вспомнилось, как поднимались утром питерцы на яхту. Прошли мимо, не здороваясь. Александр для них был пустым местом. Так, рабочее «быдло», не более. На Валерку тоже смотрели, как на чукчу. Сначала по трапу ленивой походкой прошел высоченный фраер со стильным причесоном «Аэропорт». Потом поднялся молодчик лет сорока, с гитарой в руках и в дорогом, накрученном молниями и карманами джинсовом костюме. За ним неспешно шел мужчина, посолидней, лет шестидесяти. (Его-то куда понесло?!) Мужчина слегка прихрамывал. Левая нога плохо сгибалась в колене. Шел так, словно ценил каждый свой шаг. Одет он был скромно: ветровка, джинсы, свитер. Однако в нем сразу чувствовался старший. Не по возрасту или положению — по тому неформальному лидерству, которое держит всякий умный, сильный волей и характером человек. Мысленно Александр его так и окрестил: Старшой. А Старшой тем временем небрежно подал руку двум девицам на высоких каблуках. При виде острых шпилек внутри у Александра что-то заскрежетало. А тут еще Валерка и «Аэропорт» втащили ящик водки. Зацепившись взглядом за Александра, Валерка сделал ему гримасу, дескать, не обессудь, старик: кто платит — тот заказывает музыку. И музыку действительно врубили, причем на всю катушку. Александр невольно стиснул зубы: дай Бог терпенья! Вот тут бы и показать «честной компании» от ворот поворот! Так нет! Пересилил себя и отдал носовой. А сердце все больше и больше сдавливало каким-то тягостным предчувствием. Никогда раньше не позволял никому брать на борт спиртное. На воде свои законы. Человек здесь, как у Бога на ладони. За нечистые помыслы расплата является без предупреждения. Вода может научить так, что мало не покажется. Еще раз строго взглянул на Валерку.

— Может, повернем, пока не поздно?

Но тот прошептал, качая головой:

— Не, старик! Давай прижмем хвосты. С этими «корешами» шутки плохи! Они и «на счетчик» поставить могут! А у меня, сам понимаешь, семья.

Александр только хмыкнул. Шутит или серьезно? Что-то на Валерку не похоже. Но возвращаться уж и самому не хотелось. В душе поселился какой-то дьявол, и здравый рассудок отступил. А! Была не была! Авось, пронесет! Мачта все-таки была нужна позарез!

А ветер завывал все свирепее. Девицы в каюте уже выли в голос. Их стенания переворачивали душу. Нужно спрятаться за какой-нибудь остров. Стал вглядываться в размытые очертания горизонта. Ближе всех была скалистая гряда по левому борту. Но в ней нет ни одной подходящей бухты. Придется ее просто обогнуть. Там спустить паруса и бросить якорь. Валерка понял его сразу, по одному зигзагообразному взмаху руки. Яхта неслась на скорости в двенадцать узлов. За грядой было чуть тише. Спустили грот. Бросили первый якорь. Слава Богу, глубина позволяла. Ну что ж? Поболтает немного. Будет мужикам романтика, девочкам — урок.

Не успел подумать, как якорь пополз. Бросили второй. Тоже не держал! Этого только не хватало! Не кинуло бы на скалы! Валерка кожей прочувствовал обстановку. Внимал каждому слову. Прыткий парень, что ни говори. Словно мысли читал. Не успеешь подумать, он уж кошкой в ту сторону. Удлинили якорные веревки, но и это не сыграло никакой роли! А скалистый остров пьяно и грозно продолжал двигаться навстречу. Косая стена дождя перекрыла видимость. Нда-а-а! Ситуация! А в голове, словно издеваясь над бренной человеческой сутью, всплывали картинки недавнего веселья. «Кореша» отрывались на все двести. В кают-компании пир стоял горой. И какие уж там им нужны были красоты! Музыка, вино, картишки, сальные анекдоты. Кичились перед девицами своими «подвигами». Если верить их «россказням», по ним уж давно плакала тюрьма. В этом пьяном «оре» не было слышно только голоса Старшого. Александр терпел весь этот бордель, покуда не увидел, как «Аэропорт» погасил о палубу «хабчик». Это было последней каплей. Тут уж сорвал на Валерке все скопившееся зло:

— А ну-ка пусть смоются в каюту! Чтобы не было наверху ни одной пьяной рожи!

Валерка отреагировал тут же. Добром уговорил всех спуститься вниз. Александр слышал, как в его адрес из уст «толстоголового» летели матерные угрозы, и в душе усмехнулся:

«Сейчас вам, мужики, не до того будет! Смотрите, не описайтесь!»

А белые гребешки волн уж подпрыгивали на высоту трех метров, сплевывая на палубу пенистый гнев.

Из люка показалась голова гитариста.

— Эй! Капитана! Сделай так, чтоб поменьше качало! Карты со стола падают! — Впервые обратились к нему. Это язвительное «капитана!» царапнуло самолюбие. Молча задраил люк.

Из каюты донесся истеричный женский плач.

— Мама! Боюсь! Эй вы, идиоты! Где спасательные жилеты?! Я же плавать не умею!

— Никакие спасательные средства не помогут, девочки! Конец сентября. С холодной водой шутки плохи.

Александр произнес это так спокойно, что самому вдруг смешно стало. И вздрогнул от Валеркиного гомерического хохота. Тот взорвался, как резиновый мяч, лопнувший под колесами гусеничного трактора.

— Ой, не могу! Ой, насмешил! Резанул правду-матку напоследок! Вот так вдел! Попались! Ничего не спасет: ни мобильные телефоны, ни золотые цепи, ни счета в швейцарских банках! Молись, братва! Вспоминай грехи! Всем тут Бог судья!

Он хохотал с такой неистовостью, что каюта в ужасе оцепенела. И словно в подтверждение его слов грозно ухнула о борт очередная волна и яхту подкинуло так, что даже у самого зашлось внутри. «Кассиопея» скрипела и стонала, как в бредовом жару. Казалось, еще немного — и канет, бедняга, в кипящей пасти разбушевавшейся стихии. Однако судно, как упрямый «Ванька-встанька», раскачиваясь во все стороны, изо всех сил тянулось мачтой к небу. Занемевшими от холода губами Александр шептал, словно заклинал: «Потерпи, милая! Не склоняй головы! Ты ведь у меня сильная, я знаю!» Однако злобные завывания ветра достигали уже такой звуковой высоты, что сердце заходилось жалким трепетом. А тут еще киль глухо и зловеще ударился о подводную глыбу. И снова их окатило водой с ног до головы. Последовал второй удар, третий! Валерка закашлялся, притих. Очертания скалистого берега растворились в мокрых сумерках. Ни звезд, ни луны… И только остроугольные молнии время от времени озаряли волнообразную линию горизонта. И тогда, обложенные суетным страхом мысли, стали прорываться к Богу. Взглянул на Валерку. Тот тоже шептал молитву с закрытыми глазами. Это хорошо. А дома, наверное, молится за него сестра. Голос троих да услышан будет! «Отче наш! Сущий на небесах! Да святится имя твое!..»

Вошел в такой транс, что перестал ощущать реальность. В яростном вое ветра почудилось церковное пение: высокое, многоголосое и чистое, как хрустальный звон. И вдруг в голове откуда-то пробилась странная на первый взгляд мысль: «Имел ли ты право предвзято относиться к этим незнакомым тебе людям? Не по нраву пришлись? Не того поля ягоды? Но ведь с твоего молчаливого согласия они оказались на яхте! Значит, для чего-то это было нужно! Не случайно кидает судьба людей навстречу друг другу. И сейчас ты отвечаешь не только за их жизнь…»

Больше сотни раз повторил он молитву, когда, наконец, на небе появились первые просветы. Неужели попали в центр циклона? Сквозь рваные дыры туч вынырнули звезды. Они притягивали к себе, и невозможно было оторвать глаз от этого ясного кусочка неба. И вдруг осенило: так это же Кассиопея! Недавно вычитал в каких-то научных журналах, что зафиксированы мощные радиоизлучения, исходящие от этого созвездия. Причем происходят они с определенной цикличностью. Эти излучения, по наблюдениям ученых, оказывают необычное влияние на жизненные процессы планеты.

Александр еще долго завороженно смотрел на скопление звезд. Странно, но темные клубы облаков почему-то обходили прогал стороной. Ветер стихал. Стальные челюсти якорей, наконец-то, цепко вонзились в озерный грунт. И хоть глубинный поток воды по ярости своей все еще мог бы сравниться с водопадом, яхта твердо застыла на месте. Александр терялся в догадках, сколько же прошло времени с начала шторма. Два часа? Двенадцать? Целая вечность? Угадать было невозможно. Но небо на востоке уже засветлело. Впереди, наконец, проявились призрачные острова. Тогда подняли грот. Вид женщины, вышитой на парусе, потряс так, что Александр тут же опустил глаза. Все лицо предательски пылало. И умудрилась же сестрица выдумать это чудо! Она корпела над своим твореньем целую зиму. И надо сказать, образ женщины получился на редкость впечатляющим. Когда в парусах играл ветер, глаза оживали и излучали такие эмоции, что становилось не по себе.

У острова, выпустив компанию на долгожданный берег делать шашлык, они с Валеркой долго прибирались в каюте, тщательно намывая все углы. И только потом завалились спать. Отключились на целых десять часов. Если бы кто видел их в спальных отсеках в тот момент, не удивился бы, узнав, что эти места под палубой яхтсмены называют «гробами».

На обратном пути обошлось без приключений. Попутный ветер лихо подгонял яхту, которая неслась под хорошим креном. Но никому теперь и в голову не приходило делать команде какие-либо замечания. Девицы лежали в каюте пластом, боясь поднять головы от дивана. Мужики, все как один, обитали наверху. Те двое, что помоложе, мирно беседовали с Валеркой, помогая ему по надобности подтягивать шкоты. Старшой сидел рядом с Александром у румпеля. Лицо пожилого человека на первый взгляд было спокойным. А вот в глазах творилось такое!.. Словно шторм, начавшийся на стыке неба и воды, перенес всю свою смуту в его душу. И буйство этой внутренней стихии не утихало, а наращивало баллы.

Привычки совать нос в чужие дела за Александром не водилось. Спросят — ответит: коротко, просто, открыто. А потому разговор завязался не сразу.

— Смотри-ка, домой, как на крыльях, летит! — неизвестно к кому обращаясь, кивнул на грот Старшой. — Будто живая. Так чувства и играют.

Александр тоже взглянул на парус. В глазах вышитой на парусе женщины, и правда, светилась улыбка.

— Кто вышивал-то? Жена?

— Нет, — почему-то вдруг смутился Александр, — сестренка младшая.

— Значит, не женат?

— Некогда было. Яхту десять лет строил.

— Сам, что ли? — искренне удивился Старшой, и в его взгляде впервые за все эти дни появился какой-то живой интерес.

— Сам, — впервые улыбнулся Александр. — Каждая рейка, каждая гайка через вот эти руки прошла. Иногда кажется, что прирос к ней не только душой, но и телом. Помните тот момент, когда во время шторма под килем заскрежетали камни? Мне будто в позвоночник железный клин вбили. А когда затрещали паруса, задыхаться стал. Вот как это все объяснить?

— Да-а-а! — покачал головой Старшой, не отводя глаз от «Кассиопеи». — В каюте и то жутко было, представляю, что творилось наверху! — Некоторое время он молчал, словно раздумывал, стоит ли ему открывать незнакомому парню свою загнанную душу. — Счастливый ты! Такое чудо сотворить! — Говорил медленно, взвешивая каждое слово, словно вынимал из душевного кладезя не слова, а слитки золота. — А, знаешь, я мог бы купить десяток таких яхт, как твоя. Только радости у меня в жизни от этого не прибавилось бы.

Он закурил и замолчал. Пауза затягивалась.

— Делать деньги не каждый умеет! — глядя куда-то поверх мачты, тихо произнес Александр. — На это тоже особый дар нужен.

— Лукавишь! — жестко прищурился мужчина.

— Ну что вы! — впервые прямо взглянул в глаза собеседнику

Александр. — Я вполне серьезно. Лично мне это не дано.

— Потому что тебе этого не надо! — Слова у Старшого вырывались из души с какой-то болью, словно обросли щупальцами метастаз, которые приходилось обрезать острой интонацией хрипловатого от волнения голоса. И от этого разговор стал приобретать какую-то натянутость.

— То есть как? Лишние средства не помешали бы! Чтобы скопить деньги на стройматериалы, я ведь первое судно на продажу сделал. И знаете, завалили заказами.

— Ну, вот и ковал бы деньги! — усмехнулся Старшой.

— Вы правы, не моя стихия! — признался Александр.

— А работаешь кем?

— Машинистом котельных установок высокого давления.

Работа сезонная. С середины октября до конца апреля. Самое то.

— А корпус клеил кто? Тоже сам?

Александр кивнул. А самого так и распирало от гордости. Вспомнил, как дотошно подбирал тонкие рейки для обшивки: упаси Бог от чернинки, трещинки или другого какого древесного изъяна!

— Ну а дизайн иллюминаторов кто помогал разрабатывать?

— Да кто ж еще?! День и ночь прикидывал, и так и сяк. Сколько бумаги на чертежи перевел.

— Да ты, смотрю, и впрямь, мастер! — с неподдельным восхищением произнес Старшой.

Похвалу Александр принял. Иллюминаторы, и впрямь, смотрелись классно. Ближе к носовому отсеку продолговатые окна сужались подобно уголкам человеческих глаз. Окна каюты располагалась не под прямым углом, а со скосом в сорок пять градусов. Издали казалось, что «глаза» яхты лукаво прищурены.

— А вот мачтой недоволен, — посетовал Александр. — Тяжеловата. Сварил для пробы, да так и не успел заменить. Уж больно не терпелось поставить «Кассиопею» на воду!

Но Старшой его уже не слушал. Снова думал о чем-то своем. Это было написано на его волевом лице. И вдруг задал странный вопрос:

— И все-таки, во сколько бы ты оценил свою «Кассиопею»?

— Можно встречный вопрос? — невольно вырвалось у Александра. — У вас кто, сын или дочь?

— Дочь. А что?

— Во сколько бы вы ее оценили?

— Ну, парень, ты даешь! Хватил через край!

Александр развел руками. Помолчали. Этот Старшой нравился ему все больше. И тот, будто прочитав его мысли, вдруг сказал:

— Знаешь, парень, я бы к тебе и на следующий год приехал.

Один, без этих «молокососов». Месяца на два. Хочу научиться под парусами ходить. Заплачу, сколько скажешь. Согласен?

— До следующего года еще дожить надо. Телефон есть. Созвонимся, — уклончиво ответил Александр. Не любил пустых обещаний. Как Бог даст. Хотя нутром чуял, что из этого мужика вышел бы толк.

Старшой задумчиво смотрел на воду, будто в ней пытался найти ответы на вопросы, что явно терзали душу.

— Стало быть, ты, как кошка, которая гуляет сама по себе, — ни к кому не обращаясь, тихо, вслух рассуждал он. Александр не сбивал. — Как же умудряешься в наше-то время таким независимым быть?

— С Божьей помощью, — чуть улыбнулся Александр. Старшой всерьез этого не принял:

— И ни разу не наезжали?

— Было дело.

— Отбодался?

Александр кивнул.

— Никому ни за что платить не собираюсь! — вдруг жестко добавил он, будто к горлу его, и впрямь, приставили нож. — Яхту эту делал для души. Халтурами промышлять не собираюсь. И потому ни в каких «крышах» не нуждаюсь!

— Отчаянный, однако!.. Ну, если что — мне сообщи! Помогу. Не бойся никого!

— Мне бояться некого! Я — человек верующий. У вас, смотрю, тоже крест на груди…

— А это… так, побрякушка! — брезгливо коснулся Старшой золотой цепочки с крестом. — Теперь уж, брат, и хотел бы, да не поверить!

— Не зарекайтесь. Это дело такое!

И разговор свернулся, будто ветром оборвало зыбкую нить.

Вскоре Валерка крикнул всех пить чай. По трапу быстро застучали тяжелые ноги. Те двое стали спускаться в каюту.

— Тебе сюда принести? — заботливо спросил у Александра Старшой. — А хочешь — подменю. Иди, погрейся.

— Опасно: ветер сильный, положить может, — покачал головой Александр, внимательно вглядываясь в паруса. У женщины, что наблюдала за ними с грота, в глазах снова промелькнула улыбка. Александр подмигнул ей. Все в душе так и пело: лед-то тронулся. Зазвучали живые струны. Значит, не зря день прожит. И на том спасибо!

Людмила

Каждый год второго августа она ходила в яхт-клуб. Ни детей, ни мужа с собой не звала. Хотелось побыть одной, чтобы никто не мешал думать о брате. Помнила все подробности того страшного дня. Она занималась поливкой огорода. Погода для августа была на редкость теплая. Лето только-только начинало спускаться с зенита. Однако осень уже начинала упрямо заявлять о себе. Солнечные лучи падали на землю не под прямым, а под скошенным углом. И воздух не распирало духотой, как в июле. Листья кустов черноплодной рябины в саду краснели, буйная зелень на грядках понемногу увядала. Любимый Сашин горох перерос и слег на землю. Поливки было много. А она вдруг почувствовала в ногах какую-то слабость. Ни с того ни с сего. Пришлось пойти в дом и прилечь. Стоило закрыть глаза, как перед мысленным взором открылось темное небо. На нем вспыхнули цифры. Двойка, восьмерка… Что за арифметика? Дата, что ли? Да ну! Бред какой-то! Открыла глаза. И вдруг осенило. Похоже, день, месяц и год! А сегодня-то какое число? Господи! Как могла забыть? Второе августа. Ильин день. Что за странные знаки? И откуда эта тревога? С утра все мысли крутились вокруг Саши. Может быть потому, что именно сегодня он обещал вернуться из плавания? Погода стояла отличная, все дни. Расстраиваться, вроде, причины не было. Он и один всегда прекрасно управлялся с яхтой. А в этот раз ушли вдвоем с девушкой. Рассказывал Саша о подруге мало. Знала только, что звали ее Марией и жила она в другом городе. Работала переводчицей. Тьфу, тьфу, не сглазить бы! С женщинами отношения у брата как-то не складывались. Вспомнился один эпизод, о котором рассказал ей брат, когда ей исполнилось шестнадцать. Ему так хотелось предостеречь ее от ошибок, потому, наверное, и поведал все, как на духу.

Он возвращался из отпуска, из своей первой поездки за границу. В ту пору ему только-только стукнуло двадцать пять. Случилось так, что он опоздал на пригородный поезд. Решил до утра погулять по набережной, посидеть в ночном баре, посмотреть на танцующие пары, выпить пива. За стойками насмешливо поглядывали на клиентов бритоголовые бармены. Бил, как кувалдой по голове, тяжелый рок. К его столику подошла девушка. Поставила два бокала с коктейлем.

— Молодой человек, не помешаю?

— Нет, что вы! Я сейчас ухожу.

— Ну вот! А я как раз хотела с вами поговорить. Такое плохое настроение. Подругу ждала, а та не пришла. Пейте этот коктейль, я угощаю.

— Ну что вы! Я себе сам закажу!

— Вы что, меня боитесь? — в усмешке скривились ее красивые губы.

— Вот те раз! С чего это я вас бояться должен?

— Вот и я так думаю. Значит, будем знакомы. Меня зовут Викторией. А вас?

— Очень приятно. Александр.

— За знакомство! Вы откуда будете?

— Из районного центра. Домой возвращаюсь из путешествия. На поезд опоздал. Сдал вещи в автоматическую камеру хранения и решил по набережной погулять. Красиво здесь. Как все изменилось!

Разговаривали и потягивали коктейль. Девушка ему нравилась. Глаза ее были такими чистыми, что, казалось, смотрели в самую душу. И его вдруг словно прорвало. Никогда раньше столько о себе не рассказывал. И самое главное — не мог остановиться!

Потом за столом появились какие-то два парня. И снова что-то подливали ему в бокал. Хотел встать, угостить их в ответ, но ноги не слушались. А беспутный язык шлепал невесть что. Не зря говорят: «без костей!» Парни с усмешкой впитывали в себя весь этот бред. Не заметил, как девушка куда-то исчезла. Саша попытался выяснить, куда, но парни уже вели его к машине. Очнулся от дикой боли в голове. Будто в мозг воткнули шило. По каменным ступенькам спустился к озеру. Окунул голову в холодную воду. Затрясло так, что застучали друг о дружку зубы. Хотел взглянуть на часы, но вместо них увидел на руке белую полоску. Ребята работали чисто! На вокзал за вещами бежать было бесполезно. Раздарил все, вплоть до рюкзака. Не только сувениры, но и диктофон, и бинокль, и новенький пейджер. День вчерашний вспоминался ему какими-то отдельными клипами: на вокзале к ним подошел паренек в форме. Но он сам уверил молоденького милиционера, что мужчины в машине его давние друзья. Никогда хвастовством не страдал, а тут прямо-таки распирало. Больше всего расстраивался из-за документов. Ни российского, ни загранпаспорта в карманах не оказалось. «Вот так, Милка, — заканчивая поучительную историю, наставлял брат, — никогда не покупайся ни на чьи угощенья. Бесплатный сыр — только в мышеловке. Я, парень, и то влип, как кур во щи. А вам, девчонкам, еще сложнее. Так что держи ухо востро! В большую жизнь выходишь!»

Случай этот напрочь отбил у брата всякую охоту общаться с женским полом. Женщины надолго исчезли из его жизни. Вот почему так хотелось увидеть Марию. Саша обещал познакомить с ней после путешествия. Вспомнив об этом, попыталась встать, чтобы испечь печенья к чаю. Но все падало из рук и душу прямо-таки разрывало на части. И никуда было не деться от этой слабости в ногах. Снова легла, закрыла глаза и… отчетливо увидела круги на воде. Помертвела от ужаса. Заметалась по постели, как в бреду. И застонала: «Са-ша-а!!» И ее вдруг стало засасывать в какое-то пространство. Она всеми силами цеплялась за твердые края предметов, что попадались под руку, но они превращались в прах прямо на глазах. Очнулась вся в тяжелом поту, совершенно обессиленная, как после свирепого гриппа, когда дрожат поджилки и по голове бегают мурашки. Ее колотило мелкой дрожью. Во рту пересохло так, что больно было проглотить даже собственную слюну. И поняла: с Сашей беда!

Когда в дом вошел Валерка, она глухо спросила:

— Что с ним?!!

Валерка что-то беззвучно шевелил губами.

— Он жив?!

Валерка покачал головой.

— Его не найти!..

Силы небесные! Если бы в сознании человека не срабатывал предохранитель, многие люди, теряя близких, сходили бы с ума. Но в момент трагедии внутри что-то щелкает и отключается от действительности. Человек ходит, говорит, выполняет чьи-то команды. Машинально, без эмоций, наблюдая за собой и происходящим как бы со стороны. А время, как известно, лечит. Душевная боль притупляется. И печальные события медленно отходят в прошлое. Нет, они не исчезают, их туча темнеет где-то на горизонте. Но вспышки молний все дальше и реже, раскаты все приглушеннее.

Матери о гибели Саши не сообщала. Тетя Зоя писала, что последнее время мать сдала настолько, что почти не выходила из дому. Как повесить на нее это горе? И без того перенесла три инфаркта. Жила мать на Урале с младшей сестрой. Та заботливо ухаживала за ней, поскольку ни детей, ни семьи у нее никогда не было. Но материнское сердце — вещун. Во время разговора по телефону мать все настойчивее расспрашивала о Саше, мол, почему не звонит, не пишет. Она уклончиво отвечала, дескать, ты ведь знаешь его, все со своей яхтой бьется. Старалась говорить убедительно. Случалось, и сама отказывалась верить в то, что произошло. Казалось, что когда-нибудь Саша непременно объявится, и все эти страшные дни исчезнут, как сон.

В яхте все было так, как когда-то при Саше. Только убраны покрывала и прочие мелкие вещи, чтобы не искушали взгляды мальчишек, время от времени сующих свои любопытные носы в иллюминаторы. И все-таки Сашиного присутствия здесь она больше не ощущала. А тогда, на сороковой день…

Заварила чай, налила в стакан, а пить не смогла, дала волю слезам, благо рядом никого не было. И тут услышала легкое позвякивание ложки по стеклу. Испуганно подняла голову и долго изумленно наблюдала за тем, как чайная ложка вертелась в стакане, словно кто невидимый заботливо остужал ей горячий напиток. Так Саша делал, когда она была совсем маленькой. Он был старше ровно на десять лет и заменял ей отца, которого у них не было. Почему-то вспомнилось, как соседские мальчишки, значительно старше по возрасту, уговорили ее покататься на плоту. Как только она села на плот, они спрыгнули на сушу и оттолкнули плот от берега. Бревна были скользкими от прилипшей тины. А берег уплывал от нее все дальше и дальше. От страха принялась громко кричать. И тут увидела несущегося к озеру брата. Никогда прежде не видела его таким возбужденным. Саша прыгнул в воду, не раздеваясь, и догнал плот очень быстро. Вытер ей слезы и направил плот к берегу. Обидчикам не удалось избежать его кулаков. А вечером, читая ей сказки, брат вдруг заплакал, да так горько, что у нее тоже брызнули слезы, хоть причину его рыданий ей тогда было не понять.

Иногда ей казалось, что Саше не сорок лет, а все восемьдесят, до того необычно мудро он умел разложить ту или иную ситуацию. На полке в его комнате было много философских книг. И Николай Рерих, и Александр Клизовский, и Елена Блаватская… Людмила приноровилась тягать книги с его полки лет с пятнадцати. Он догадался об этом только тогда, когда заметил, что она, как прежде, больше не одолевает его вопросами, на которые ответить четко и определенно было невозможно. А порой вдруг брат начинал баловаться и смеяться так азартно, как это делают мальчишки лет десяти — двенадцати. По внешности определить его возраст тоже было сложно. Нельзя сказать, что физически Саша был очень сильным. Но в его глазах почему-то никогда не было страха. В критических ситуациях в нем будто просыпались какие-то неведомые силы. И, случалось, происходили загадочные вещи.

Как-то однажды в середине лета он взял ее с собой на рыбалку. Клевало отменно. Не успевали закидывать удочки. Окуни попадались такие здоровые, что они прозевали закат. На воде сумерки гаснут быстро, как свечка. Вроде бы только что дрожали над зеркальной гладью озера рваные блики света, и вот уже темное небо обнялось с водой, и вокруг не видно ни зги. Каким наитием направил брат яхту на остров — одному Богу известно. Припомнил, что внутри островка есть небольшая бухта с глубоким фарватером при входе. Самый безопасный ночлег. Да вот только как в эту бухту попасть? В кромешной темноте легко было сесть на мель. И тогда было бы уже не сомкнуть глаз до утра. Чувствовали, что остров все ближе и ближе. Слышно было, как ухал филин, отпугивая нежданных гостей. У нее мелькнула мысль: «Господи! Хоть бы кто подал знак какой, что ли!». Не успела подумать, как у самого входа в бухту с двух сторон загорелись костры! Саша быстро сбросил паруса, и «Кассиопея» плавно подошла к скалистому берегу. Привязав яхту к толстой березе, брат пошел на свет огня поблагодарить добрых людей за заботу. С одной стороны водных ворот горела верхушка маленькой сосенки, с другой — старый смолистый пень. Сухой мох вокруг горящих маячков был предусмотрительно облит водой, чтобы не случилось лесного пожара. Отблески огня, подобно лунным дорожкам, с обеих сторон стелились по воде, обозначая безопасный путь заблудшей незнакомке. Однако сколько ни подавал Саша голос, отклика не дождался. Таинственный благодетель не жаждал награды за добрую услугу. Саша объяснил это тогда очень просто: «У добра цепная реакция: помогли тебе, поможешь и ты другому в случае беды».

Ее всегда удивляло то, как ловко брат управлялся с парусами. Впечатление было такое, будто «Кассиопея» читала его мысли, и сама безошибочно брала нужный курс. Иногда Саше хотелось понаблюдать за ходом яхты со стороны. Тогда он садился в «тузик» и отплывал метров на тридцать в сторону, любуясь ею издалека. В «Кассиопее» было столько грации и изящества, что все, понимающие в этом деле толк, щелкали языками, завидев ее на фарватере. Брат сделал подсветку ее парусам, и яхта издали стала напоминать белого лебедя в ореоле какого-то божественного света. Странно, но даже когда на борту не было ни души, она казалась живой. У нее был свой характер, свой норов. Саша относился к своему творению так трепетно, что у многих это вызывало усмешку. Как все-таки мало порой мы придаем значения своим мыслям, словам, поступкам. Все реже в разговорах звучало «яхта», все чаще на устах вертелось «Кассиопея». И каждый раз в это мифическое название вкладывался живой смысл женского имени. Людмила нигде не видела рисунков древнегреческой богини, но почему-то была уверена, что образ, с таким трудом вышитый ею на парусе, и является той самой красавицей Кассиопеей. Удивительно, но так думала не только она одна. В этом признавались многие яхтсмены. Произнося название яхты, каждому почему-то сразу представлялось не деревянное судно, а живые женские глаза на гроте.

После гибели брат часто приходил к ней во сне. И однажды, утешая, сказал, что скоро родится вновь. Она хотела спросить, когда? Но он как-то быстро перевел разговор на яхту: «Парень, которому нужно продать «Кассиопею», явится сам». Приснилось это под выходной, и она долго лежала в постели, раздумывая над его довольно странными словами.

Однажды под вечер в двери квартиры позвонили двое незнакомых мужчин. Один был лет сорока пяти. Он представился яхтсменом из Москвы. Вид у него был очень самоуверенный. Из тех «новых русских», которым по карману все. Приступил к разговору о продаже яхты без прелюдий. Дескать, выхода у вас нет. Продавать яхту придется, а не то она либо сгорит, либо сгниет. Она растерялась. С ней редко кто разговаривал так бесцеремонно. И чем дольше она молчала, тем напор неожиданного покупателя становился все сильнее. Его приятель голоса не подавал. По всему чувствовалось, что он местный и манера, с которой ведет разговор москвич, его несколько смущает. Стоило ей встретиться с ним взглядом, он тотчас стыдливо опускал глаза в пол. Возможно, он даже знал Сашу. Яхтенное братство не столь велико. Все они, если не лично, то понаслышке знали друг о друге. Переговоры явно зашли в тупик. Покупатель злился. Видя, что все его доводы не дают нужного результата, стал дерзить.

— Мне — что! Я каждое лето чью-то яхту арендовал. И это устраивало. Да вот появились лишние деньжата. Приятель уговорил. Не сглядеться, говорит, пропадает на берегу. Не музейный экспонат! Ну, а коль сомневаетесь, торговую найду. За такие деньги черта купить можно. А самоделка — она и есть самоделка.

И только он произнес последние слова, как из кухни донесся звон разбившейся посуды. Дочь, с которой они пили кофе до прихода гостей, была в своей комнате. Кошка — на улице. Больше в доме никого не было. Извинившись, метнулась на звук. И увидела странную картину. На полу лежала разбитая чашка. Холодильник, обои над столом и даже газовая плита были забрызганы остатками кофейной гущи. Впечатление было такое, будто чашка каким-то невероятным образом подпрыгнула вверх, покружилась по комнате, сердито расплескивая содержимое по сторонам, и, обессилив от своего внезапного бешенства, грохнулась об пол. Изумлению не было предела. Чтобы как-то успокоиться, прийти в себя и собраться с мыслями, она немного постояла у окна. Над дальним лесом зависло пять ярких звезд. Они мигали как-то странно, почти лихорадочно. Кассиопея? Вот оно что! И в голове разом созрело твердое решение: эти люди должны уйти!

Вернулась в прихожую и, удивляясь собственному спокойствию, твердо произнесла:

— Продавать яхту мы пока не будем. О судьбе ее не беспокойтесь. А теперь, извините, у меня дела…

Яхта продолжала стоять на берегу, год, другой, третий…

«Кассиопея»

На Землю тысячами зорких глаз смотрели звезды. Смотрели молча и беспристрастно, не вмешиваясь в поток земной суеты и проблем. Они накапливали мудрость миллионами лет. И знали, что между всеми событиями и явлениями, которые происходят в этой жизни, существует четкая взаимосвязь.

Пять самых ярких звезд созвездия Кассиопея, не мигая, разглядывали заиндевевшую от мороза яхту, на белом борту которой золотым отсветом полыхали латунные буквы — «Кассиопея». Полная луна щедро расплескивала свой сиреневый свет по снежному покрывалу, на котором, как на гигантском экране, звезды могли видеть много такого, что недоступно глазу человека. Их таинственный свет легко проникал в самую суть любых проблем.

Яхта с таким знакомым названием «Кассиопея» стояла на берегу, уткнувшись килем в стальной кильблок. Деревянный корпус ее был заботливо укрыт брезентом. И только высокая мачта с распростертыми в стороны краспицами, издали походившая на металлический крест, невольно тянулась вверх к далекому созвездию. «Кассиопея» дремала и видела во сне белые летние ночи… Созерцать чужие сны весьма интересно. И звездам было не избежать соблазна. Их таинственный свет проникал даже в чужие сны.

Чаще всего яхте грезились острова. Отвесные скалы возносили к солнцу ровные, как свечки, сосны. Стоило по восковым их кронам пробежаться резвому ветерку, как деревья разом оживали, начинали взволнованно перешептываться и раскачивать на своих плечах бездонное небо. В такие минуты у «Кассиопеи» от блаженства нежно посвистывали ванты.

Зима листала страницы календаря. Декабрь, январь, февраль. Дни становились длиннее, и звездам теперь все чаще приходилось прятаться за яркую завесу дневного света. Таким образом, волей — неволей они теперь являлись невидимыми свидетелями всего того, что творилось в мире.

Незаметно пролетел апрель. И вот уже снова глинистый берег яхт-клуба бороздили тяжелые краны, ставя суда на воду. Первой подхватили красавицу «Кристу». Потом — «Данаю». Еле-еле удалось сдвинуть с кильблока тяжелого «Ермака». Над «Белой лошадью» богатырь «Ивановец» бился так долго, что по корпусу «Кассиопеи» пробежала нетерпеливая дрожь. Но вот, наконец, и над ней зависла стрела крана. Натужно взревел мотор, и она ощутила полную невесомость. Закачалась, как в колыбели, и коснулась воды. А когда ее хозяин, наконец, поднял паруса, она вся ожила, зашевелилась, наполнилась свежим ветром. Возбужденно засверкал глазами вышитый шелком на гроте красивый женский лик. Взгляд женщины на парусе устремился в открытое озеро. Однако хозяин направил яхту совсем в другую сторону. К полудню яхта подошла к какому-то большому дымному городу. Здесь «Кассиопею» раздражало все: и вой троллейбусов, и лязганье порта, и чечетка проходящих мимо поездов. На пристани было настоящее столпотворение. Заморские гостьи форсили разноцветными парусами. Между ними по-хозяйски смело гарцевали «Ассоли». Женщина на парусе смотрела на все с явным беспокойством. Яхте хотелось вырваться из этой толчеи на свободный ветер да бежать галсами навстречу солнцу. Но хозяин что-то медлил, кого-то ждал. Вот к трапу подошла какая-то девушка. Она была вся в белом: белые кроссовки, белая панамка, белый мягкий спортивный костюм. И даже голос у нее был каким-то мелодичным, очень похожим на шум разбегающихся за кормой волн. Сначала Кассиопея смотрела на девушку спокойно. Вот за девушкой на борт быстро поднялись трое незнакомых мужчин. Они говорили на каком-то непривычном для ее слуха языке. Девушка переводила их речь хозяину. Он что-то растерянно кивал и не отводил от незнакомки своего восхищенного взгляда. Девушка и правда была очень красивой. Коса, как перезревший пшеничный колос, тяжело спадала на упругую грудь. Когда она улыбалась, на обеих щеках появлялись озорные ямочки. Лучистые серые глаза были настолько чистыми и прозрачными, что в них отражались облака. А гости тем временем спустились в кают-компанию, стали расстегивать рюкзаки. Хозяин яхты хотел зарифить грот, но в нем что-то заклинило. Он явно нервничал. Кассиопея с удивлением наблюдала за ним. Время от времени в ее больших глазах вспыхивали раздраженные огоньки. Вот хозяин подошел к девушке и улыбнулся ей. А сумерки тем временем уже теснили горизонт, окутывая озеро ночным холодом. Девушка поежилась. Хозяин тут же накинул ей на плечи свою куртку.

— А где оно, созвездие Кассиопея? — донесся до нее голос девушки.

— Вон там! — легонько тронул он девушку за плечи. Недалеко от Большой Медведицы. Английская буква «W». Это созвездие в наших северных широтах видно в любое время года. А еще в народе его называют созвездием косарей. Посмотрите, оно очень похоже на одновременный взмах двух блестящих кос. Иногда от этого созвездия исходит мощное излучение и тогда…

Он помолчал, видно, раздумывая, продолжать ли эту тему разговора.

— И что тогда? — нетерпеливо переспросила девушка.

— Тогда на Земле происходят странные вещи! — уклончиво ответил он.

— А что символизирует образ, вышитый на парусе?

— Он напоминает мне женщину из сказки Грина "Бегущая по волнам"! А знаете, у нее меняется выражение лица. Сейчас оно другое. — Хозяин только пожал плечами. А девушка с интересом продолжала разглядывать шелковый лик. — С берега она казалась мне улыбающейся. А теперь посмотрите, как напряженно сведены ее брови!

Гордый, немигающий взгляд Кассиопеи был устремлен вдаль. В нем явно сквозила тревога. И причину понять было нетрудно. Хозяин забыл про нее. Каждую свободную минуту норовил быть рядом с девушкой. Кассиопея молилась всем ветрам на свете, чтобы эти странные люди скорее сошли на берег. И вот, наконец, на горизонте показалась горящая разноцветными огнями бухта. Вся пристань прямо-таки кишела парусными судами разной масти. Хозяин яхты с трудом нашел место, чтобы причалить к берегу. Бородатые люди на борту стали собирать рюкзаки.

Девушка уходила последней. Хозяин долго не отпускал ее руку. Яхта качнула бортами. Девушка ойкнула и пошатнулась. Хозяин крепко обнял ее за плечи. Румпель у «Кассиопеи» жалобно скрипнул. Но вот, наконец, огни, шум, сутолока остались позади. Яхта тихо скользила навстречу туману, дакроновые паруса ее трепетали от радости. А хозяин грустно сидел на корме. Похоже, ему было абсолютно все равно, куда она держит курс. А «Кассиопея», как хорошая лошадь, которая всегда знает дорогу к дому, легко бежала по волнам к родному берегу, где сиротливо светился тусклыми огнями их старенький дебаркадер. При входе в бухту по инерции замедлила ход и притихла, словно ждала, что он скажет на прощанье. А он, весь в своих мыслях, даже не прошептал такое привычное ей: " Пока, милая. Спокойной тебе ночи!" А просто вскинул рюкзак за плечи, щелкнул замком каюты, легко спрыгнул на берег, взобрался на пригорок и быстро скрылся за кирпичной стеной гаражей.

На озеро опустилась белая ночь. Откуда-то из-за леса поднялась раскрасневшаяся луна. Она долго подозрительно разглядывала белесую, будто вьюжную, поземку стелющегося по озеру тумана. Потом успокоилась, побледнела, стала прислушиваться к трелям соловья. Восторженно задрожала на воде лунная дорожка. Все живое погрузилось в сон. И только «Кассиопее» было не до сна. Вода нашептывала ей строки, какие однажды сочинил хозяин, глядя на закат:

Ива шаль заката в воду уронила,

Розовые блики волны унесли.

Ночь, в любви купаясь, их собрать забыла,

И наутро всюду лилии цвели.

И наступило утро, что всегда вечера мудренее. Он пришел бодрым и веселым. Прошептал свое привычное: "Здравствуй, милая!" Ласково погладил румпель, нежно провел рукой по гику. «Кассиопея» счастливо застучала фалами, дабы как еще ей было выразить свои чувства?!

И опять они были только вдвоем. И опять у островов над ними качалось небо. Хозяин, как прежде, нашептывая яхте нежные слова. "Умница!", "Красавица!", "Лебедушка!". По вечерам он что-то записывал в судовом журнале, при этом губы его по-детски шевелились.

3 июля.

12.15. Прошел траверз Успенской церкви. Ветер западный.

12.16. Обошел «Спарту». «Ермак» возвращается под мотором и берет «Эгле» на буксир. Идет осторожно. На малом газу щупает дно. Ветер стихает. Солнце жарит вовсю.

13.10. Снова ставлю спинакер.

13.11. Прошел остров Раше. Ход — два узла. Левым бортом прохожу Сосновец. Ветер такой слабый, что спинакер то и дело опадает.

15.00. Раздуло с северо-запада. И раздуло хорошо, баллов до пяти. Двинулся дальше. Ход неплохой — восемь узлов. Я устроился на релинге и долго любовался тем, как «Кассиопея» рассекает волны.

15.15. Причалил к Большому Сокольему с западной стороны. Сходил на остров, пообедал.

16.55. Под одним гротом перешел в Скалистый пролив.

18.00. Попробовал рыбачить. Мелочь клюет бойко, но кончились черви. И уж больно насели комары. Перешел к луде и встал возле тростника. Целых полчаса любовался закатом. Солнце садится за тучу, медно-красное. Потом на удочку поймал окуней на уху. На луде и заночевал.

На следующий день утром все вокруг затянуло дождем. Ветер стих. «Кассиопея» распустила паруса бабочкой, легко запорхала над водяными барашками, умываясь моросящей с неба влагой. После обеда дождить перестало. Распогодилось. Хозяин бросил якорь, взял в руки кошелку и, крикнув ей: "Будь умницей!", скрылся в березняке. «Кассиопея» терпеливо ждала. Наблюдала за чайками, которые сидели на носовом релинге и шустро крутили белыми головами, выискивая в воде разыгравшихся рыбешек. Потом задремала, нежась в лучах полуденного солнца. Проснулась, почувствовав в парусах ветер. На горизонте показалась грозовая туча. В камбузе тревожно задребезжала посуда. Со стола сполз на пол судовой журнал. Из него выпала большая фотография. Ванты яхты разом натянулись до предела. Это была фотография той девушки! Добродушная улыбка ее была столь очаровательной, что «Кассиопею» охватило ревностной дрожью. Насмешливо свистнул задира ветер. Она дернулась всем корпусом и рванулась в открытое озеро. Но хозяин уже бежал к берегу. Из лукошка сыпались белые грибы. Ему было не до них! Легко вскочил в тузик и быстро догнал яхту. Зарифил грот. Сменил паруса. Мало-помалу в его уверенных руках «Кассиопея», наконец, пришла в себя. Тогда он спустился в каюту, поднял с пола судовой журнал и фотографию. Долго ласкал снимок взглядом, потом снял со стены рамку с фотографией регаты и поместил туда портрет девушки. У «Кассиопеи» разом обвисли паруса. И огромное небо свернулось в рваный лоскуток.

А после плаванья «Кассиопея» целых две недели стояла, привязанная к пирсу, неуклюже покачиваясь от своих тяжких дум. Слава Богу, что никто не приставал к ней с расспросами: ни пластиковая «Криста», ни «Белая лошадь», ни тяжелый «Ермак». Время застыло, как капля древесной смолы. И все вокруг оцепенело от зеленой скуки. За пыльными ольховыми кустами был виден кусочек асфальтовой дороги. Иногда по ней проезжали машины. И в каждой из них «Кассиопее» чудился хозяин. И тогда продолговатые иллюминаторы начинали отчаянно сверкать. Но машины проходили мимо, и все вокруг снова погружалось в дремотную тишину. Однажды на тропинке из-за гаражей появлялась чья-то фигура, «Кассиопея» вздрогнула, напряженно прислушиваясь к шагам. Но это были посторонние люди. Она снова впала в какое-то забытье и во сне страдала от мучительных видений. Все время чудились круги на воде. А на мачте сидела чайка с человечьим лицом.

Однажды в полдень она все-таки услышала его шаги! «Кассиопея» узнала бы их за версту. Не веря себе, прижалась кранцами к пирсу и замерла в предвкушении встречи. Но он шел не один. С ним опять была та девушка! Рюкзаки их были тяжелы. С досады «Кассиопея» долго не могла развернуться, плохо набирала ход. С трудом понимала его команды. Была такой неуклюжей, разбитой и подавленной, словно только что оправилась от тяжелой болезни. Хозяину, видно, было стыдно за нее перед девушкой. Он явно нервничал. Суетился, спотыкался на ровном месте, как маленький. А потом и вообще чуть не поранил руку, не вовремя спустив клавишу стопора. «Кассиопея» раздраженно хлопала парусами и сердито косилась на девушку, которая сидела за румпелем. Но та была абсолютно спокойна. Прицепиться было не к чему. Единственное, чем могла досадить ей «Кассиопея», так это окатить мелкими брызгами, что скапливались за кормой. Что и делала время от времени. Но девушка только весело улыбалась, как-то по-детски морщила нос, и сама подставляла под брызги разгоряченное лицо.

Они плыли долго и далеко. Причалили к берегу на закате. Девушка легко спрыгнула на берег и стала собирать дикий лук, что рос в забитых землей трещинах скалы. Забыв закрепить носовой, хозяин поспешил следом за девушкой. «Кассиопея» снова почувствовала себя лишней и ненужной. Надулись обидой паруса, и яхта отошла от берега! Хозяин вовремя оглянулся и едва успел схватиться за ускользающий конец. Обласкивая нежными словами, все пытался уговорить, успокоить… А потом, делая запись в бортовом журнале, прошептал: "Уже дважды забываю спустить паруса. В третий раз мне это просто так с рук не сойдет!"

Это были поистине пророческие слова. Потому как обида бродит в душе сильнее перекисшего вина. Бьет в нос ядовитым запахом накопившихся претензий. Бурлит и клокочет в поисках выхода. Попробуй, качни сосуд с гремучей смесью!

Путешествие уже длилось две недели. И все эти две недели звезды преданно сопровождали яхту в пути. Даже тогда, когда небо затягивалось облаками, они отыскивали рваные просветы, чтобы держать свой зоркий глаз на парусах.

«Кассиопея» почти не спала по ночам. Все прислушивалась к негромкому шепоту влюбленных. Хозяин рассказывал девушке о каких-то перевоплощениях, о силе мысленной энергии и чудотворных возможностях любви. В такие минуты «Кассиопея» начинала мелко дрожать от какого-то непривычного возбуждения. А звезды, знай, подмигивали друг другу, тайно направляя ход его философских рассуждений в истинное русло.

Как-то однажды, сидя на палубе, Хозяин сочинил девушке стихи. И получилось это у него неплохо:

Упала ночь сырым листом.

Намокший день совсем угас.

Металась грусть в лесу пустом,

Не зная сна, не видя нас.

И капель стон в сырой траве

О той весне напомнил вновь.

Когда луна спала в листве,

И нас с тобой нашла любовь.

Девушка прижалась щекой к его груди. И вдруг неожиданно спросила:

— Сашь! А если у нас родится ребенок? Ты будешь оставлять меня и уходить в плаванье один? — При этом нижняя губа ее по-детски обидчиво прикрыла верхнюю.

— Ну что ты, Машенька! Откуда у тебя в голове такие мысли?

Год, другой «Кассиопея» постоит на берегу. Ничего с ней не случится. А когда малыш подрастет, будем всюду таскать его с собой в «кенгурушке». Идет? — И сделал ей «утиный рот». С силой всосал в себя обе щеки так, что рот действительно стал похожим на утиный клюв. Это вышло очень смешно. И далеко побежал по воде счастливый девичий смех!

И только «Кассиопеи» было не до смеха. Мария первой заподозрила неладное. С каким-то страхом, глядя в глаза женщины на гроте, шепотом спросила:

— Сашь! Ты только не смейся надо мной, ладно? Но мне иногда кажется, что «Кассиопея» ревнует меня к тебе.

— Вот так выдумала! — вскинул он на девушку удивленный взгляд и засмеялся, закинув назад голову.

И тут под килем «Кассиопеи» заскрежетали камни. И ванты звякнули расшатавшимися нервами. Но Хозяин даже не обратил на это никакого внимания.

— Слышишь? — приложила девушка палец к губам. — Ей больно от твоих слов! Ты давно не смотрел на грот. Знаешь, какое у нее измученное лицо!

— Машь! Выброси это из головы, прошу тебя! В фантазиях можно зайти очень далеко. А мысли материальны!

Но девушка никак не могла успокоиться.

— Знаешь, в детстве у меня была собака. Когда ко мне приходили подруги и мы начинали шептаться, не обращали на нее никакого внимания, она — ты не поверишь! — она, как человек, обхватывала свою морду лапами, заползала на брюхе под кровать и начинала выть!

— Ну и что? Собака — живое существо. А яхта — совсем другое дело. Кусок дерева и кусок ткани.

— Нет! Не другое! — неожиданно зарделась девушка. — Вспомни! Ты же мне сам говорил, что все вокруг дышит, живет, чувствует и даже говорит. Только «всяк на своем языке»! Даже у роз жестче становятся шипы, когда к ним подходит злой человек. Я сама об этом читала.

— Правильно! Но опять же, цветы — живые существа. А «Кассиопея» … — просто творение моих рук.

— А помнишь, ты еще говорил, что можно материальное поднять до уровня духовного! И тогда вещь…

— Маша! Перестань!

— Нет! Ты разговаривал с ней! Я слышала!

— Да?! — растерялся Александр. — Я просто шутил.

— Не лукавь! Вовсе не шутил! — Глаза у девушки сделались неродными и колючими — куда там розам с их шипами!

— Машенька, ну успокойся, ладно? — И Александр быстро перевел разговор на другую тему: — Хочешь, сделаю тебе сюрприз?

— Не хочу я никаких сюрпризов! Не слышишь ты меня! Или специально не хочешь слышать!

— Ой, как тебе не идет, когда ты сердишься! — передразнил ее он.

— Отстань!

— Ну, Машь! Ну, хватит тебе злиться! — Шутливо боднул лбом в висок. — Скажи, чего бы тебе сейчас хотелось вкусного?

— У тебя все равно этого нет! — отвернулась от него Мария. — Любишь ты меня дразнить!

— Нет, честно! Я волшебник.

— Ой, не могу! Фантазер ты, Сашка! И за что я тебя люблю? Сама не знаю. Ты ведь не от мира сего. Сейчас я тебе покажу! Держись! — И капризно топнула по днищу яхты ножкой: — Хочу шампанского и шоколадку с орехами! Не достанешь — утоплю!

«Кассиопея» вздрогнула, как от удара молнии. Заметался в гневе темный взгляд женщины на гроте, да так, что в панике вспорхнули с леерных стоек полусонные чайки.

— Считай до десяти! — загадочно прищурил серые глаза Александр.

Никто, кроме звезд, не смог бы уловить недоброй усмешки, что застыла в дакроновых глазах Кассиопеи. Встроенный в переборку мини-бар хозяин мастерил целых две недели. Кнопка — сучок была еле заметна. Нажимаешь — и звучит музыка. Под музыку медленно открываются зеркальные створки. А там…! И шампанское, и коньяк, и шоколад с орехами…

Чтобы не слышать восторженных писков Марии, «Кассиопея» глубже уткнулась носом в торфяной настил каменного берега. Но уснуть не смогла. Девушка запела. Ее пение, нежное, как цветочный луг, и очищающее, как перезвон колоколов, медленно растворили накипь обид и претензий, что скопились за день и застили свет серой поволокой. Следом за песней думы невольно устремились туда, где нет места раздражению, соперничеству, ревности…

На другой день они проснулись с рассветом. Красное солнце еще только-только пыталось вынырнуть из озерной воды. Предстоял дальний путь домой. Александр быстро сварил кофе, принес на подносе к постели Марии. Поцеловал девушку в висок и с шутливым пафосом произнес:

— Утро доброе, сударыня! Кушать подано!

Потом вышел из каюты, стал подтягивать якорный конец. Веревка завернулась и запуталась в ногах. Александр возился с ней долго. Яхту тем временем относило ветром в сторону. Фал тоже вытащил с трудом. Кассиопея наблюдала за ним с высоты поднятого грота. Наблюдала холодно и безучастно. Хозяин снова даже не поприветствовал ее. Стоило ему поднять голову, она тут же устремила свой надменный взор вдаль. Похоже, Хозяин что-то заподозрил, потому как долго ходил вокруг мачты, внимательно вглядываясь в выражение ее лица.

Был полдень. Солнце зависло над самой головой и подрезало шлейфы бегущих за яхтой теней. Горячая палуба жгла ступни босых ног. И даже ветерок не приносил желанной прохлады, а лишь облизывал кожу сухим шершавым языком.

— Искупаться бы! — сонливо потягиваясь от истомы, мечтательно произнес Александр.

— Ну уж нет! — с капризной ребячьей интонацией возразила Мария.

— Это почему? — шутливо приподнял он бровь.

— Потому что сегодня второе августа. Ильин день. Илья

Пророк уже кинул камушек в воду. Значит, купаться нельзя!

— Рассуждаешь, как моя матушка! Когда я был мальчишкой, ей цыганка велела беречь меня от воды. А у меня вся жизнь с водой связана. Я к качке привык так, что дома без нее уж и заснуть не могу. Вот поженимся, придется тебе меня каждую ночь укачивать. Согласна? — Он засмеялся и пошел за полотенцем. — Кстати, — донесся из каюты его громкий голос, — в прошлом году двух астрологов катал. Составили на меня персональный гороскоп. И что бы ты думала? По звездам выходило, что мой дом — вода.

— Сашь! А кем ты в прошлой жизни был? Знаешь? — почему-то спросила Мария.

— Нищим! Причем, горьким пьяницей, который покончил свою жизнь самоубийством.

Девушка изменилась в лице.

— А за самоубийство, Сашь, какая кара?

— В следующих жизнях эти люди умирают в свои самые счастливые минуты.

— Никогда не буду отпускать тебя одного в озеро! — в ужасе прошептала девушка. — И не вздумай купаться! Слышишь?!

— Ты что, командовать мною хочешь? Тогда я буду делать все с точностью «наоборот». На меня еще никому не удавалось накинуть узду. Терпеть не могу мужиков, которые у женщин под каблуком! Даже в Библии сказано: «Да убоится жена мужа своего!»

Спустившись на кормовой трап, крикнул:

— Маш! Да ты не дуйся! Лучше посчитай, сколько секунд под водой пробуду!

— На старт! Внимание! Марш! — весело скомандовал сам себе и нырнул в синеватую глубь.

Плыл под водой почти две минуты. Мария считала. И уже стала волноваться. Но тут далеко в стороне из воды выторкнулась его светло-русая голова. Отфыркавшись, помахал ей рукой. И над водой пронесся счастливый крик: "Ма-ри-а-я! Я люблю тебя-а!" И снова скрылся под водой. И вынырнул еще дальше. Теперь ему в ответ летело звонкое: "Ты-ы мо-о-й! Не отдам никому-у-у!"

"У-у-у-у!!!" — злобно подхватил, откуда ни возьмись, сильный порывистый ветер. По воде пробежал легкий ропот. Тревожно закричали чайки. Глаза Кассиопеи вспыхнули недобрым огнем. Она встрепенулась, напряглась, расправила белые крылья и что было сил, помчалась прочь от Хозяина. И закачалось тревожное небо. И замерли звезды в предчувствии беды. «Кассиопея» стремительно неслась туда, куда устремился обезумевший от ревности взгляд. Будь на пути скалы, она, не задумываясь, врезалась бы в них и разбилась вдребезги вместе с этой девушкой, что металась по палубе бескрылой птицей. Своим беспомощным криком она подгоняла «Кассиопею» сильнее любого ветра! Сколько прошло времени — кто знает? Мария все сидела у мачты, крепко обвив ее руками. Она уже не кричала и не плакала, безучастно смотрела на воду. Яхта замедлила ход только тогда, когда увидела на горизонте свою соседку «Локки». «Кассиопея» не хотела этой встречи и даже не ответила на приветствие. Но «Локки» резко поменяла курс и стала догонять ее. На палубу «Кассиопеи» спрыгнул мужчина с рыжеватой бородкой. Он тряс девушку за плечи, о чем-то спрашивал. Но та молчала. И только махнула рукой туда, где остался Хозяин. В уверенных руках бородача «Кассиопея» успокоилась, паруса ее обмякли, и яхта медленно поплыла назад. Они долго кругами ходили вокруг того места, где хозяин нырнул в воду, но его уже нигде не было видно.

Мария не могла ни плакать, ни говорить. Звезды знали, как иногда страшно люди умеют молчать! Ни один крик души, ни один скорбный плач не мог бы сравниться с убийственной силой такого молчания.

Но вот, наконец, «Кассиопея» подошла к пирсу. Пошатываясь, девушка сошла на берег и долго, молча, в упор, смотрела в застывшие от тихого ужаса глаза женщины на гроте. И от этого взгляда «Кассиопею» охватило такое жуткое оцепенение, что даже поднявшийся ветер не сразу смог вывести ее из этого состояния. До нее вдруг, наконец, дошло: ничего невозможно вернуть назад! Изо всех сил билась она бортами о пирс. Да так, что отрывались пузатые кранцы. Скрипела и стонала от безысходности и отчаяния. И стон этот гулким эхом отдавался в железных гаражах, метался по пустым коридорам старого дебаркадера, распугивая крыс. И только вода хладнокровно отражала ее стенания, строго охраняя покой своего немого царства.

А потом наступила ночь. И «Кассиопее» все время чудилось, что хозяин где-то рядом. Она вздрагивала и, холодея от ожидания, прислушивалась к каждому звуку, каждому шороху, каждому легкому дуновению ветерка. И всюду ей мерещился Хозяин. Прошло восемь долгих бессонных ночей. На девятый день с утра на борт ступила чья-то легкая нога. «Кассиопея» вздрогнула, прислушалась. Это была та женщина, что вышила женский портрет у нее на гроте. Женщина поставила на штурманский стол черную рамку с фотографией Хозяина. Он улыбался! А гостья зажгла девять свечей и, глядя на икону Николая Угодника, что висела в углу прямо над штурманским столом, стала молиться. Потом она нежно погладила резные стойки, что отделяли камбуз от кают-компании. По железной мачте «Кассиопеи» пробежала нервозная дрожь. По впалым щекам женщины катились слезы, а по деревянной обшивке корпуса яхты медленно стекали капельки живицы.

Портрет хозяина стоял на столе еще тридцать один день. И столько же дней висела на мачте черная лента. Двери каюты были открыты. По вечерам сюда заходили какие-то люди. Они тихо беседовали о чем-то, что-то пили, стоя, не чокаясь, горько вздыхали, качали головами и уходили, бросая на «Кассиопею» колючие взгляды.

А потом про яхту будто забыли, все разом, надолго, до поздней осени. И только перед самыми морозами ее поставили на берег. Еще никогда с «Кассиопеей» не обходились так грубо и безжалостно. Обвязывая ее корпус тросами, топтались грязными сапогами и по столу и по диванам. Не спустили, а прямо-таки бросили на ржавые кильблоки, да так, что в некоторых местах полопалась обшивка. Размытый влагой пигмент мутными слезами стекал вниз по днищу и килю, оставляя за собой беловатые подтеки. Настали поистине каторжные дни. Она потеряла счет дням и ночам и чувствовала себя преступницей, осужденной на пожизненное заключение. Прошла одна зима, другая, третья… Иногда к ней подходили какие-то люди, осматривали ее со всех сторон и сокрушенно качали головами. Она начала темнеть, рассыхаться, покрываться трещинами. Ей давно уже было все равно: солнце ли, ветер, метель, дождь, мороз. Однажды мальчишки разожгли на дебаркадере костер. Глядя на пламя и отлетающие от него искры, «Кассиопее» хотелось одного: вспыхнуть и сгореть, как смолистой щепке. Но ветер дул не в ее сторону. Искры попадали на другие яхты, и те вспыхивали, как бумажные кораблики. Громкий треск горящего пластика вызывал не страх, а какое-то нетерпение. Но ей не суждено было сгореть.

Сколько зим, сколько лет минуло с тех пор, «Кассиопея» вряд ли знала. Она продолжала стоять на берегу. Краска на ее корпусе шелушилась и отслаивалась, как сухая потрескавшаяся кожа. Но свой внешний вид ее больше не волновал. Ее мачта была устремлена к звездам. И день и ночь вела она с ними немой диалог о Вечном. Звезды научили ее внимать каждому звуку, каждому движению, каждому отблеску лунной ночи и понимать значимость того, что происходит вокруг. Потому как без причины не вскрикнет и чайка, парящая над водой, не ухнет волна, не засвистит шальной ветер. Мир словно перевернулся, сместив с привычных точек полюса. Ко многому «Кассиопея» теперь уже относилась по-другому. Не задевали сплетни чаек, которые беспардонно усаживались на краспицы и леерные стойки. Не вызывал былого восторга порывистый ветер, и совсем не тревожили крикливые голоса шныряющих по яхт-клубу мальчишек. Суетный мир почти весь растворился в величии звездного мерцания. Звезд на небе было столько, сколько мелких камушков на гравийной косе берега. Их невозможно было сосчитать. И почти от каждой исходил тонкий свет. Звездные лучи не отражались от ее блестящей поверхности, как прежде, а проникали в глубь каждой клеточки деревянного корпуса, вызывая какой-то неведомый ей доселе трепет. И больше всего волновали пять звезд, траектория которых напоминала молнию. Иногда от них исходило такое сильное свечение, что латунные буквы на борту вспыхивали огнем: «Кассиопея».

Весной мир снова стал приобретать знакомые очертания. По высокому небу куда-то озабоченно бежали упругие, как паруса, облака. На лебедках весело играли солнечные зайчики. И хоть до лета было еще далеко, «Кассиопея» стряхнула с себя зимний дурманящий сон и чего-то ждала, как всегда напряженно вслушиваясь в тишину.

Как-то поутру на палубу взобрался парень. Его легкая пружинистая походка так сильно напоминала походку хозяина, что

«Кассиопея» вздрогнула и стала с интересом следить за этим шустрым малым. Он заглядывал в окна каюты, и глаза его горели таким восторгом, что она вся съежилась от смущения. А он еще взял да и погладил рукой мачту. Потом спрыгнул на землю и долго изучал ее со всех сторон. А когда парень ушел, ее не оставляло чувство, что он непременно вернется, и в ее жизни произойдут какие-то удивительные перемены. И разве когда кого обманывало женское чутье?

Прошло несколько дней, несколько ночей. И однажды к яхт-клубу, ругаясь и тарахтя, подполз бульдозер. За ним — две легковые машины. Из машин вышли какие-то люди. «Кассиопея» вдруг неизвестно отчего разволновалась, да так, что стали нервно позвякивать фалы. Она почувствовала присутствие своего Хозяина. Железный ум бунтовал: такого не может быть! Ум знал, что такое смерть. Обломки, щепки, пепел, крах! А душа подсказывала: Он — здесь! Он где-то рядом!

«Кассиопея» тревожно вглядывалась в лица вышедших из машин людей. И ныли от напряжения краспицы. В женщине тотчас признала сестру Хозяина. А вот и тот парень, чьи шаги так взволновали ее недавно. Последней из машины вышла молодая женщина… с ребенком на руках! И тут по запотевшей железной мачте «Кассиопеи» потекли счастливые слезы. Это был ее Хозяин! Она бы узнала его всяким! Будь он каплей в этом озере! Будь он снежинкой в этих сугробах! Будь он ветром, бегущим по кронам сосен! И отчетливо услышала его крик: «Моя! Моя! Моя!» Ее молитвы дошли до Бога!

Санька

C тех пор как Санька научился ходить, жизнь сделалась куда

веселее. А когда кроме смеха и плача стали появляться еще и какие-то слова, он и вовсе воспрял духом. Как приятно, когда тебя понимают. Стоило захныкать и произнести: «Ням, ням!» — мама тотчас сажала его на высокий стул к столу, давала в руки ложку и подвязывала под шею нагрудник. Санька всякий раз бунтовал, норовя сорвать его с шеи, потому как подбородок неприятно терся о мокрую и скользкую клеенку. Но как только на столе появлялась тарелка с творожной массой, он тут же успокаивался, отбрасывал ложку в сторону и, рукой-владыкой вылавливая из творога изюм, набивал им довольный рот. Чтобы мама не сердилась, делал ей «утиный рот». Кто его научил этому, он не помнил. Но эффект был потрясающим. Против «утиного рта» не мог устоять даже папа. Но вот и «утиный рот», и щеки — все в творожной массе. Испачканные руки надо было мыть. И мама тащила Саньку в ванную. Он обожал плескаться водой. Шалости ради закрывал кран ладошкой. Вода брызгала во все стороны. Облитая с ног до головы водой мама досадно шлепала его по попе и продолжала упрямо водить мокрой рукой по грязному лицу. Но настоящая пытка начиналась потом. Чего терпеть не мог, так это вытираться! Недовольно кряхтел и скорее старался руками сорвать с лица ненавистное полотенце. При закрытых глазах на Саньку нападал какой-то страх. Воображение тотчас начинало вырисовывать какие-нибудь моменты из взрослой жизни, когда он был не маленьким Санькой, а большим Александром. Он помнил все: как путешествовал по свету, как строил свою «Кассиопею», как бороздил на ней Онего. Чаще всего ему снился самый первый шторм. И тогда его голова начинала беспокойно метаться по подушке. Папа с мамой по очереди вставали и подходили к нему: то усаживали на горшок, то предлагали попить, то просто совали ему в рот соску. Иногда перед мысленным взором его появлялось лицо Марии. И тогда Санька начинал тосковать. Он ходил по комнате из угла в угол и канючил. Мама с папой думали, что у него идут зубы, и уговаривали: «Потерпи, Санька! Все через это проходили». Мария жила где-то далеко, откуда ехать на машине нужно было целый день и целую ночь. Так объяснял Саньке папа. Первой встрече с Марией Санька обрадовался так, что стал похож на кота Барсика. Тот от прилива непонятных чувств мог вдруг взобраться по шторам чуть не до самого потолка. Маме приходилось вставать на табурет и опускать обезумевшего кота на пол, потому что в обратную сторону такой трюк проделать было просто невозможно. Во время приезда Марии Санькина радость не знала бы границ, если бы не одно обстоятельство. Мария приезжала не одна, а с бородатым мужчиной, который говорил на каком-то непонятном языке. Не понимал его не только Санька, но и мама с папой. За бородатого все время говорила Мария. Звали его Карри. Имя это звучало неприятно, очень походило на карканье ворон. Чтобы показать «незваному гостю» свое отношение, Санька, подражая воронам, размахивал руками и каркал. Мама фыркала в кулак, а папа строго грозил ему пальцем. И хоть бородатый привозил ему в подарок всякие интересные игрушки, Санька его не любил и на руки к нему не шел. И даже подарки впадали в немилость. Повертев их в руках с минуту, не больше, Санька забрасывал их куда-нибудь в угол и больше не удостаивал своим вниманием. Мама стыдила его за это, но Санька был неумолим. Когда Мария брала его на руки, в квартире воцарялась блаженная тишина. Стоило к ним приблизится бородатому, Санька начинал бунтовать и всеми силами отмахиваться от него. Папе и маме почему-то казалось это очень смешным. Поддразнивая взрослых, Санька делал им «утиный рот». Громче всех хохотал Карри. Мария тоже улыбалась, но в глазах у нее почему-то блестели слезы. Она крепко прижимала Саньку к себе, и он млел от счастья. Но минуты эти длились недолго, потому что мама с папой, как назло, постоянно отвлекали внимание Марии пустыми разговорами, подсовывая Саньке в руки старый будильник, который в другое время тут же был бы им разобран. Однако при Марии этот номер не проходил. Санька капризно отшвыривал будильник в сторону, снова водворялся на колени к Марии и затягивал: «А-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а!». Мария понимала с полуслова и начинала петь его любимую песню: «Кто тебя выдумал, звездная страна…» Все задумчиво слушали, потому, как пела Мария очень красиво. Санька мог бы слушать ее часами, но как только заканчивалась песня, мама строго командовала:

— Все, сын! Теперь иди, играй и дай поговорить нам, взрослым! А если будешь мешать, Мария больше к нам в гости не придет. Понял?

Санька переводил вопрошающий взгляд на Марию. Она разводила руками, мол, ничего не поделаешь, слушаться маму надо.

Санька вздыхал и шел искать папин любимый журнал «Яхтенный спорт». Открывал его и подсовывал Марии. Мария с какой-то грустью гладила его по голове, но журнал тут же закрывала. Почему? Санька понять не мог. И все же однажды…

Однажды мама, папа и бородатый Карри куда-то уехали, оставив Саньку на попечение Марии. Санька ликовал. Мария читала ему сказки и, показывая картинки, просила повторять за ней какие-то слова. «Бабушка», «дедушка», «лиса», «зайчик», «колобок». Саньке это нравилось. Он улыбался во весь рот, потому что видел: Мария довольна им. Он повторил уже много разных слов, а потом захлопнул книжку. Соскочив с дивана, принес Марии папин журнал с фотографиями яхт и, ткнув пальцем в одну из них, очень похожую на «Кассиопею», отчетливо произнес: «Кассиопея» — и гордо добавил: «Моя!». Глаза у Марии сделались такими большими и круглыми, что Саньке стало не по себе. Чего она так напугалась? А Мария вдруг побледнела, закрыла глаза и откинула голову на спинку дивана. Саньке показалось, что она умерла. Он зашелся таким истошным ревом, какого сам от себя не ожидал. Губы беззвучно дрожали, и все тело колотилось в каких-то мелких судорогах. Он никак не мог набрать воздуха, хоть рот был открыт во всю ширь.

Мария вздрогнула и открыла глаза. Схватила Саньку на руки и стала носить по комнате, слегка укачивая. Он, наконец, вздохнул всей грудью и зашелся таким плачем, от которой Барсик пулей выскочил из комнаты и дико замяукал где-то у входной двери. Теперь они с Барсиком «блажили» в один голос. Сколько это продолжалось, трудно сказать, но тут, наконец, Мария догадалась всунуть ему в рот пустышку. Соска успокаивала моментально. И хоть вся грудь еще сотрясалась от всхлипываний, это уже были «заключительные аккорды» домашнего концерта. А когда Мария, наконец, успокоилась и запела: «Кто тебя выдумал, звездная страна…» — Санька провалился в какой-то мучительный сон.

В день отъезда Санька каждый раз прятал куда-нибудь «кроссовки» Марии. Понимал: без кроссовок уехать Мария никак не могла. Потайных мест было у него много: он засовывал «кроссовки» то глубоко под диван, то в коробку из-под игрушек, то в корзину с грязным бельем, что находилась в ванной комнате. Папа все грозился наказать его за подобные проделки, но Мария умоляла не делать этого. А когда за ней все-таки закрывалась дверь, Санька начинал горько плакать: почему-то казалось, что он больше никогда ее не увидит. Тогда мама укладывала его спать. Спать он никогда не любил, долго хныкал, крутился, пока мама не ложилась рядом и не начинала его укачивать. Только тогда, прижавшись лбом к ее груди, он начинал придремывать. И во сне всегда видел себя большим. И снова его звали не Санькой, а Сашей или Александром. И снова перед глазами появлялась яхта, кружащиеся над ней чайки и красивое женское лицо, вышитое на белоснежном парусе. Это была его «Кассиопея». Она тихо и плавно скользила по ряби озера, как брошенное на воду птичье перышко, что движется по поверхности легким дуновением ветерка. Под парусами яхта должна находиться в постоянном движении. Только тогда она подчиняется рулю. Стоит остановить ее ход, как она занервничает, задергается на месте, а то и вовсе потеряет себя. А потому Александр всегда норовил поймать ветер. Ветер был там, где темнела на глади озера рябь. Рябь расползалась по воде темными пятнами. Зона легкого бриза приближалась так медленно, словно издевалась над человеческим терпением. Но вот, наконец, ветерок начинал ласково облизывать паруса, подталкивая судно вперед, где уже виднелись створы Никольского рейда. В своих белых одеяниях они были похожи на снеговиков. Поворотные вехи торчали из воды метлами, на которых, наверное, в сказках летали ведьмы. Решетчатые бакены напоминали новогодние елки с лампочками на макушках. Александр распускал «дорожки», и блесна азартно гналась вслед за яхтой. На блесне играл солнечный зайчик и щекотал нос!

Санька чихнул и проснулся. К нему подошел папа. Взял на руки, подбросил вверх, приговаривая: "Что-то давно в этом доме не слышно детского смеха!" Санька захохотал. Тут в дверях появилась мама.

— Витя! Он ведь еще не успел проснуться. Напугаешь так

когда-нибудь ребенка!

— Ну что ты, Светик! — продолжал подбрасывать его вверх папа. — Яхтсмен растет! Давай-ка одеваться. Нам сейчас в дорогу.

Его опять куда-то везут. Ему нравится ехать на машине. От езды он никогда не устает. И очень любит, когда машина попадает в снежный заряд. Со всех сторон тысячи ледяных стрел устремляются к лобовому стеклу. За поворотом все время грезится тупик, но яркий свет фар упрямо разрушает всякие грезы.

Вот папа притормозил, и машина стала сворачивать в сторону. Вдали замелькали мачты. Санька так весь и подался к окну и даже стукнулся лбом о стекло. Мама еле удержала его на коленях. Яхт-клуб! Вот он, их старый дебаркадер! И вдруг!.. Увидел свою «Кассиопею»! Она угрюмо стояла на кильблоках, огромная, как мираж. И все же это была она! Пластиковая обшивка местами покрылась мелкими трещинками, которые напоминали морщинки! Леерные стойки потускнели. Саньке хотелось крикнуть: «Кассиопея»! Милая! Что с тобой?!» Но бестолковые звуки никак не укладывались в слова! В душе у Саньки творилось такое, что уже было не справиться с собой. Он вырывался из маминых рук и кричал что-то бессвязное. Из всего можно было понять только одно: "Моя! Моя! Моя!".

— Ишь ты! — усмехнулся папа. — Смотри-ка, знает толк! Только еще не наша она, сын, не наша. Давно уж веду переговоры, да все без толку. Не продают и все! Не знаю, чем сегодня дело кончится…

А к дебаркадеру подъехала еще одна машина. Из нее вышли мужчина и женщина. Саньку снова охватило какое-то странное беспокойство. Он заерзал у мамы на руках. Вот женщина повернулась в его сторону. Санька замер. Людмила! Сестренка! Сделал ей «утиный рот» и радостно захлопал в ладоши. Заметил, как расширились ее зрачки. Узнает или нет?! Невольно протянул к ней руки. Но Людмила стояла, не шевелясь и не мигая. Смотрела на него в упор, и бледные губы ее что-то шептали. Вот она поперхнулась, закашлялась и спросила каким-то не своим голосом:

— Как зовут вашего сына?

— Санькой, — шутливо потрепал его по шапке папа. — Еще тот Дон-Жуан растет! Как увидит хорошенькую женщину, сразу про маму с папой забывает. Ну-ка, не балуй! И не тяни руки. Ты совсем не нужен этой тете. Ишь, возомнил о себе!

Людмила стояла явно ошеломленная. У нее и раньше от волнения появлялись складочки на лбу. Только теперь их было не сосчитать.

— Сколько ему лет? — не отводя от Саньки глаз, тихо спросила она.

— Скоро три будет, но говорит еще очень плохо. Хотя понимает абсолютно все. Иногда нам кажется, что он великий хитрец!

— Ваш муж очень похож на моего брата, который сделал эту яхту, — обращаясь к маме, чуть слышно произнесла Людмила. — Даже удивительно, как могут быть похожи два совершенно незнакомых человека. — Она едва сдерживала слезы. — Пять лет мы никому не продавали его «Кассиопею», хоть нам и предлагали за нее большие деньги. Память о брате дороже…

Она говорила что-то еще, но Санька не слушал. Все это было не то! Не то! И тогда он поднял дикий обидчивый рев, распугав сидящих на краспицах чаек.

— Светлана! — строго скомандовал папа. — Сядьте в машину, дайте нам поговорить!

Мама понесла его к машине. Но он, словно Терёшечка, выставил впереди себя ноги да еще широко развел их в стороны. Маме долго не удавалось усадить его на заднее сиденье. Зареванные Санькины глаза искали Людмилу. От истошного крика на носу появились капельки пота. Мама чуть не силой прижала его к груди. И он уже не мог больше ни о чем думать. Заснул. И сон приснился жуткий-жуткий.

Вот он плывет по озеру. Изо всех сил гонится за «Кассиопеей», которая убегает от него все дальше и дальше. Он снова забыл спустить паруса. Мария что-то кричит, испуганно мечется по палубе. Она не умеет управлять яхтой. Он еще не успел научить ее этому. Вот разгребает руками воду так быстро и так напряженно, что очень скоро начинает задыхаться. Переворачивается на спину. И вдруг среди бела дня видит на небе пять ярких звезд. Они мигают так напряженно, как пульсирующие буквы «SOS!». Он снова переворачивается, и снова яростно работает руками, опустив в воду разгоряченное лицо. Заглатывает воздух короткими вздохами. И в какой-то миг ему вдруг начинает казаться, что он уже отделился от плывущего тела и видит его с высоты птичьего полета. И руки разом сделались ватными. Напрасно командовал себе: «Скорее! Скорее! Скорее!» Вскипала воля, а мышцы сводило судорогой. Обеспокоенные чайки проносились над самым лицом, словно хотели чем-то помочь. Но он уже не слышал их тревожных криков. Вода забила уши. В голове нарастал какой-то странный гул. Казалось, так гудела сама Вселенная. И вот вместо звезд увидел перед собой на небе голубые глаза Кассиопеи. В них было столько обиды и боли, что с губ невольно слетело: «Прости меня, милая! Прости!»

Последним усилием воли перевернулся на живот и…похолодел от ужаса. Яхта была уже так далеко, что догнать ее было просто невозможно. Поднял воспаленные веки и окинул молящим взглядом горизонт: ни одной движущейся точки, ни одного островка! Кругом одна вода. И дикой болью свело ноги, словно кто вцепился в них острыми зубами и упрямо тащил безвольное тело на дно.

Взмах, второй, заторможенный третий… И снова увидел себя со стороны. Вот согнутая спина скрылась под водой, потом снова приблизилась к поверхности. Последний взмах руки. Судорожный рывок. Лицо прижалось к поверхности воды, как к стеклу огромного аквариума. И снова стало погружаться вглубь, оставляя за собой цепочку пузырей. Мир медленно и плавно свернулся в точку. Из нее раскрылось новое пространство. В нем были звезды, ветер, немая музыка, беззвучное паренье и яркий свет, что несравним ни с чем земным. Как в отражении волшебного зеркала, сверкнуло гладью озеро, и по его поверхности стали пугливо разбегаться в стороны круги…

Взрослым Санька помнил себя не только во сне. Прошлая жизнь пугливой тенью всегда шла где-то рядом. Однако с каждым днем отблески воспоминаний становились все бледнее и короче, как становятся короче тени, когда солнце близится к зениту. Вокруг было столько нового и интересного, что времени на прошлое уже не оставалось. Оно все дальше отходило куда-то в сторону, не мешая ему постигать новый мир.

Как-то однажды утром он проснулся от непонятного шума. Быстро сел на кровати и стал тереть кулаками заспанные глаза. Что-то большое кружилось посреди комнаты. Он хлопал глазами, пытаясь разобраться, что же это может быть. Вот в кружащемся вихре мелькнули папины смеющиеся глаза. Потом разглядел и счастливое лицо мамы. Карусель стала замедлять ход. Теперь было понятно: папа на руках кружил ее по комнате. Санька тоже расцвел в улыбке и сделал им «утиный рот». Папа осторожно поставил маму на пол, подошел к кроватке и, взяв его на руки, подкинул высоко вверх.

— Санька! «Кассиопея» наша!

Уловив слово "Кассиопея", Санька в голос захохотал, быстро влившись в семейное веселье, хоть толком и не понимал причину столь бурного папиного ликования. Что значит «наша»? А чья же еще? Странные они, эти взрослые! А папа тем временем, целуя их с мамой, приговаривал:

— Как только лето наступит — отправимся в плаванье!

Мама поднесла Саньку к большому настенному календарю. На картинке он увидел ледоход.

— Сейчас весна, — пояснила мама и перевернула тяжелый лист календаря. На картинке, что открылась Санькиному взору, зеленела трава, и на лужайке краснели ягоды земляники. — Это лето! Летом мы поплывем на яхте далеко-далеко. Понял?

Чего уж тут было не понять? Он помнил все: и смену времен года, и ледоход, и землянику на поляне. Он столько раз собирал ее на островах. И даже помнил, как ароматно после этого пахли руки.

Теперь каждое утро, просыпаясь, он первым делом бежал к окну. Но под крышей все еще висели прозрачные сосульки, с которых звонкими струйками стекала вода. Из-под грязного снега бежали мутные ручьи, до краев переполняя собой глубокие лужи.

Потом ему купили резиновые сапоги, и он уже больше не сидел в коляске, а смело разгуливал по лужам. Папа научил его пускать бумажные кораблики. Маме это не очень нравилось, потому что от воды его теперь было не оттащить. Но как-то уж очень скоро луж не стало. Зато газоны зажелтели от одуванчиков. И папа перевернул лист календаря. Лето! Санька с нетерпением ждал, когда ж они начнут собирать рюкзаки. И вот, наконец, с антресолей скинуты на пол яркие яхтенные костюмы. Его сажают в "кенгурушку". Выйдя на улицу, папа оглядывается на окна дома:

— Ну, с Богом! Вроде, все взяли.

И тут Саньку пронзило: а ключи?! Он и сам частенько

забывал их дома. Явление среди яхтсменов не редкое. И сколько

об этом ходило всяких баек! Стал легонько шлепать маму ладошкой по плечу. Потянулся руками к двери подъезда. Мама с папой переглянулись. Ну что они медлят? Он выплюнул изо рта соску и требовательно закричал: "Дай! Дай! Дай!"

— Что ему надо? — недоумевал папа.

— Не знаю, — пожала плечами мама. И нерешительно вошла в подъезд. Санька довольно захохотал. Поняли! Нетерпеливо застучал по закрытой двери своим маленьким кулачком. Мама повернула ключом. Он от нетерпения заерзал ногами по ее спине. Скорее бы спустила на пол! И смешно заковылял в комнату, прямиком к полке, где лежал забытый ключ. Папа так и хлопнул себя по лбу:

— Чуть не забыл! Ну, Санька, ты и молодец! Чтоб мы без тебя?! А Санька с чувством исполненного долга засунул в рот пустышку. Дело сделано. Вперед!

Когда папа поднял грот, Санька изо всех сил захлопал в ладоши. Ему так хотелось, чтобы мама с папой обратили внимание на изумленные глаза Кассиопеи! Но им было не до того. Папа возился с другими парусами, а мама все старалась оградить его от ветра. Потом взяла его на руки и спустилась в каюту. Он тут же потянулся к иллюминатору. Интересно, куда папа держит курс? Но береговую линию увидеть не смог. Тогда встал на мамины колени. Правым бортом прошли Ивановские острова. Скоро покажутся створы Никольского рейда. Сколько раз он бывал здесь! Вот бы папе рассказать! Да слов не хватает. А тут еще мама надумала укладывать его спать. С ума сошла! В такую минуту! Надо реветь! И уже открыл, было, рот, да вспомнил про тайник за обшивкой. Сейчас он ей покажет фокус-мокус! Держась за спинку дивана, стал осторожно подбираться к заветной кнопке, что походила на простой березовый сучок. Сейчас, сейчас… Только бы мама не утянула его обратно. Нет. Все идет хорошо. Конечно, придерживает за лямки штанов, но идти не мешает. Хитро улыбаясь, нажал пальцем на сучок. Не получилось. Надо сильнее. Опять осечка. Сделать бы покрепче упор ногами… Вот так. А ну! Раздалась музыка. Створки потайного бара медленно раскрылись. Сюрприз удался! Ура!!! В зеркальной стенке бара увидел открывшийся мамин рот. Еще бы! Тут и коньяк, и шоколад. Хотел сказать: "Ну что же ты, угощайся!" Но вместо этого лишь вырвалось: "Ы! ы! ы!" Мама долго не могла произнести ни слова. А когда, наконец, пришла в себя, позвала папу. Он уставился на Саньку так, будто видел его впервые.

— Санька! Вот даешь! Да ты у нас волшебник! — первой пришла в себя мама.

Похвалу Санька расценил по-своему и, соскочив с дивана, направился к лестнице, что вела на палубу. Но мама перехватила его на первой же ступеньке.

— Куда?!

— Ну что ты так кричишь, Светлана? — каким-то совершенно не своим голосом произнес папа. — Одень ему комбинезон. Пусть посидит у меня на коленях и посмотрит на этот мир не сквозь забрызганные стекла.

Санька затаил дыхание. Хитро взглянул на маму. Эх, знала бы она, как портят ее эти сморщенные брови. И даже голос сразу сделался каким-то скрипучим.

— Витя! Он же простудится!

Но папа упрямо стоял на своем:

— Не бойся, ничего с ним не случится. На воздухе и уснет скорее…

И вот уже Санька сидит за румпелем. От радости снова хлопает в ладоши а заодно и себе по голове. С грота во все глаза на него смотрит Кассиопея. Делая ей «утиный рот», он тихонько лопочет себе под нос: «Моя! Моя! Моя!» И она чуть заметно кивает, соглашается.

Мама присаживается рядом с папой и, с какой-то опаской глядя на лик голубоглазой красавицы, тихонько вздыхает:

— Вить! Иногда мне кажется, что эта женщина все слышит

и видит, и знает такое, чего никогда не постичь нам.

Папа переводит взгляд с горизонта на вздувшийся грот и улыбается:

— Смотри, какие у нее счастливые глаза!

Но Санька их больше не слушал. Завороженно смотрел на разбегающиеся по сторонам волны. Небо над ним медленно кружилось в какой-то волшебной карусели. В шуме воды он слышал тихий голос «Кассиопеи». Она доверительно рассказывала ему о звездах. Мало-помалу веки у него стали слипаться. Голова бессильно склонилась к папиной груди. Он заснул, не успев даже взять в рот пустышку.

* * *

Молчаливые звезды спокойно смотрели на спящего мальчика. Они-то знали, что скоро он вырастет и научится останавливать время. Застынут на холсте философские сюжеты: Мастер, возносящий к небу свой таинственный парусник, малыш, ведущий за руку отца в сторону рассвета, загадочный женский лик на гроте яхты, летящей к далекому созвездию.

Content

Васильева Надежда Борисовна Под созвездием Кассиопея

Надежда Борисовна Васильева Под созвездием Кассиопея (Мистическая повесть в новеллах)

Виктор

Александр

«Капитана»

Людмила

«Кассиопея»

Санька