Ольга Владимировна Златогорская

Виноватых нет

Странные люди мальчишки

Третий раз в подряд в последнем слое ма-джонга оставались непарные фишки. Я уже начала злиться. Стараясь не выходить из себя, сбросила игру и начала заново.

— А кто будет телефончиком баловаться, сдаст тетрадь и получит соответствующую оценку! — тоном больной королевы произнесла «историчка».

Я чуть мобилку не выронила. Это она мне? Экран светится еле-еле, и от учительского стола его наверняка не видно.

Главное — не дёргаться. Я медленно подняла голову. Марина Николаевна смотрела в другую сторону — на предпоследнюю парту у стены. Я поставила игру на паузу и сунула телефон в рюкзак. Сейчас будет развлечение поинтереснее, чем игра в мобилке. «Историчку» не зря прозвали «Королева Марго».

Марина Николаевна холодно сообщила:

— Сельцов, я с тобой разговариваю.

Теперь уже никто не писал контрольную. Даже те, кто втихаря сдувал даты с учебника.

Сельцов убрал телефон в карман пиджака и встал. Мотнул головой, отбрасывая длинные волосы с лица. Если бы не эта дурацкая причёска, он мог бы казаться симпатичным. А так на болонку похож. Спутанные пряди постоянно болтаются почти до носа. Я даже не знаю, какого цвета у него глаза.

— Спасибо, что потрудился подняться, — насмешливо произнесла Марго.

Сельцов пожал плечами и отвернулся. Мне тоже не нравилась эта привычка учителей — каждый раз подчёркивать, что надо вставать, разговаривая со старшим. Не потому что я против вежливости, а просто надоело уже, с первого класса об этом твердят. И что здороваться с учителем надо столько раз, сколько его видишь. Над этим даже охрана смеётся: «Как в армии». Зато гуманитарная гимназия, одна из лучших в городе. Форму, к счастью, пока не ввели, но в приспущенных штанах или с голым животом у нас не ходят. Ограничения в одежде мы сами принимали, на Совете старшеклассников. Я лично голосовала «за»… Кстати, про волосы там написано: «запрещаются экстремальные причёски». Жалко, что веник на голове у Сельцова под эту категорию не подходит.

Мария Николаевна продолжала сверлить Сельцова взглядом. Молча. Ребята зашептались — пока негромко. Кто-то сдавленно засмеялся. Марго порозовела — она всегда думает, что смеются над ней. Хотя чучелом выглядел как раз Сельцов — лохматый, сутулый, подчёркнуто безразличный.

Непонятно, чего ждет Марго. Играть в гляделки с Сельцовым бессмысленно, это знают все учителя. Когда его отчитывают, он просто стоит и смотрит в сторону. И так стоять он может сколько угодно.

— Сельцов, — сурово прогрохотала Марго. — Ты почему не пишешь?

Он то ли пожал плечами, то ли его передёрнуло — вроде как «отстань, не до тебя».

Глобальные проблемы современности решает. Тут не до контрольной.

«Историчка» подошла к парте Сельцова, заглянула в открытую тетрадь.

— Содержательно…

— Я не знаю, что писать, — равнодушно отозвался Сельцов.

— Ты хоть бы попытался списать, что ли, — презрительно посоветовала Марго.

Сельцов вдруг вышел из спячки. Глянул на «историчку» в упор, подобрался, как для драки. Ухмыльнулся и негромко, но отчётливо ответил:

— Любите, когда вас обманывают?

Кто-то охнул. Марго растерялась. На секунду её лицо обмякло, в нем проскользнуло что-то совсем детское, как у обиженного малыша. Но тут же она снова сжала губы и превратилась в неприступную башню. В Бастилию.

— Сель-цов, — отчеканила она. — Похоже, следующая наша встреча будет на Совете профилактики!

— Только вас там и не хватало, — очень вежливо отозвался Сельцов. И, увидев, что Марго отшатнулась и открыла рот, чтобы заорать, спокойно добавил: — А меня туда уже вызвали.

«Историчка» подавилась словами. Медленно обернулась и встретилась со мной глазами.

— Лера, это правда?

Я встала.

— Не знаю, Марина Николаевна. Но внизу, наверное, уже вывесили списки, я посмотрю.

— Посмотри, — с угрозой произнесла Марго и снова оглянулась на Сельцова. Угроза предназначалась ему. — Если его фамилии там нет, я её впишу!

Сельцов пожал плечами и снова отвернулся.

— И за что тебя взывают?

Сельцов не ответил.

Интересно, что он успел натворить, пока меня не было?

— Молчишь? — язвительно произнесла Марго. — Как безобразничать, так вы все первые. А как отвечать — кишка тонка.

Сельцов сжал губы, но по-прежнему молчал. «Историчка» устало махнула рукой:

— Хорошо. Узнаем на Совете. Можешь сесть. И ты, Лерочка, тоже.

Я плюхнулась на своё место.

Интересное дело. Для Совета профилактики мало нахамить учителю, «впишу его фамилию» — пустая угроза. Решение о вызове принимают завуч и социальный педагог, вместе. И для этого должны быть очень веские причины. Мелкие проблемы решает «классная». А вот когда родители со своим чудом справиться не могут, а переводить в другую школу не хотят, в дело пускают нас. Одно дело — перед учителями стоять, и совсем по-другому — перед такими же парнями и девчонками, как ты. Я бы от стыда умерла, если бы мне ребята сказали, что им противно со мной учиться в одном классе… Причём не одна я такая чувствительная. Самые наглые пацаны резко теряются, когда стоят перед нашим Советом. Может быть потому, что председатель — выпускник Витька Садовский, отличник и спортсмен, на него сильно не наедешь.

Так за что Сельцова вызвали? И спросить-то не у кого. Машка сегодня в школу не пришла. А к остальным с вопросами лезть не хочется. Глупо члену Совета спрашивать в классе, что случилось. Хоть я вчера на уроках и не была, а знать должна всё равно.

Загрохотал звонок.

— Сдавайте работы, — сказала Марго уже обычным, нейтральным тоном. — Кто сдал, может идти.

— Ещё минутку, — заскулили со всех сторон, — Дайте дописать…

Я собрала учебники, положила на учительский стол тетрадь и вышла из класса. Контрольную я закончила ещё в середине урока. Наверняка будет очередная пятерка. То, что мы сейчас проходим, я ещё в пятом классе знала…

На первом этаже я остановилась и глянула на доску объявлений. Так и есть, рядом с расписанием белеет небольшой листок. На нём аккуратно выведено: «Совет старшеклассников. Явка обязательна». И — список фамилий, как правило, незнакомых. Хотя, вот этих семиклассников мы уже отчитывали за прогулы. А этого девятиклассника я знаю — у него дикая причёска и рваные джинсы. Понятно, за что его вызвали. Ну, где же наш класс… О, вот он. Надо же, не соврал Сельцов! И вообще он сегодня какой-то странный. Взвинченный. Обычно он словно спит. Вроде присутствует, и при этом — как бы и нет.

— Ой, Ле-е-ерочка, — противным голосом заверещал кто-то сзади. — Девочка моя, как же я по тебе соскучился!

Я отшатнулась, зацепив плечом стенд с расписанием. Сердце ухнуло в пустоту. Сзади стоял Тихонов, придурок из 9 «а».

— Я напугал тебя, милое создание? — тем же клоунским голосом протянул Тихонов. — Да ты ушиблась! И испачкалась! Давай я тебя почищу…

Пока я оглядывалась — вдруг кто-то придёт на помощь? — Тихонов взял с батареи тряпку, которой технички моют пол, и начал возюкать ей по моей джинсовке.

Я отшатнулась и оказалась в углу. Теперь и вовсе некуда деваться.

— Прекрати.

Хотела потребовать, а получилось жалобно. И в горле запершило.

Тихонов не отошел. Он повыше поднял тряпку — грязную, вонючую, и потянул её к моему лицу.

— Давай, поплачь. А потом вытрем слёзки…

— Что здесь происходит? — раздался громкий голос.

Светлана Ивановна! Как вовремя!

Тихонов мгновенно вернул тряпку на батарею.

— Ничего, — нормальным голосом отозвался он. — Я мимо шел, смотрю, тряпка валяется. Вот, на место положил.

— Хозяйственный, — усмехнулась Светлана Ивановна. — Иди-иди. Потом поговорим, если понадобится.

— До свидания, — Тихонов исчез.

— Лера, что произошло? — негромко спросила Светлана Ивановна.

— Не знаю, — честно ответила я. — Он ко мне лезет с начала года.

— Может, с его классным руководителем поговорить?

— Не надо, — я даже испугалась. — Я уже пробовала ей жаловаться. Когда он меня в столовой под локоть пихнул, и я компотом облилась. А он в ответ — «я нечаянно». Про другие случаи сказал, что просто шутил. И ещё больше стал приставать.

— Странно, — задумчиво произнесла Светлана Ивановна. — Давай, что ли, вызовем его на Совет? Елена Петровна против не будет, она поймёт.

— Он и там скажет, что шутил. И получится, что я воспользовалась служебным положением! Так нельзя.

— Ну, смотри, — непонятно отозвалась Светлана Ивановна. — Кстати, ты не спрашивала совета у отца?

— Нет.

— А почему?

Я только плечами пожала. И в самом деле, почему?

А Светлана Ивановна добавила:

— Он у тебя человек широких взглядов и парадоксального мышления.

— Я в курсе…

Светлана Ивановна засмеялась:

— Я рада. Кстати, напомни ему, что у нас в субботу заседание литературного клуба. Он обещал прийти.

— Он никогда ничего не забывает, — вздохнула я.

— Это же хорошо!

— Не всегда… Но раз обещал — значит, придёт. Хотя я напомню, мне не трудно…

Светлана Ивановна снова улыбнулась. Хорошая у неё улыбка, совсем не учительская. Почему другие видят в ней строгого завуча? Скорее, она похожа на вожатую из лагеря, в который я ездила когда-то давно, в совсем нежном возрасте. Вожатая Нина утешала, когда мы скучали по дому, разбирала ссоры и всегда придумывала что-то интересное…

— Да, хотела спросить, — я ткнула пальцем в фамилию Сельцова в списке. — За что вот этого вызывают?

— За драку. Ты не знаешь разве?

— А когда она была?

— Вчера.

— Я же на конференции заседала. На областной.

— Точно… В общем, устроил ваш мальчик натуральное побоище. С двумя одноклассниками.

— Один? С двумя?

— Да. Причём он просто избил обоих, судя по результату. У одного — сотрясение мозга, у другого такие синяки, что на улицу минимум неделю не выйдет.

— А кого? — я принялась лихорадочно вспоминать, кого сегодня не было.

— Сильченкова и Корнеева.

— Точно… Как это он смог?

— А вот это мы выясним на Совете. Ты-то придёшь?

— Конечно!

Мы попрощались, и я вышла на улицу.

Свежий ветерок гонял по асфальту сухие листья. Дворники собирали их в кучи и грузили в мешки, но справиться с осенью не могли. В ветках деревьев запуталось яркое, но уже совсем не жаркое солнце. Оно делало листья золотыми, а небо — ярко-синим и блестящим, умытым. Не скажешь, что середина октября.

Первого сентября подули холодные ветры и даже начал моросить дождик. Сама природа говорила: каникулы кончились, пора заняться серьёзным делом. Но потом в небесной канцелярии решили, что попугали нас достаточно, и вот уже второй месяц стоит солнечная погода. Только ночью шумят бурные и короткие грозы. Утром город блестит мелкими лужами, в которых, как кораблики, плавают опавшие листья. И воздух осенний — тоже особенный. В нём — запах прелой листвы, мокрой коры старых лип, свежесть холодного ветра и никакой пыли. От этого он делается хрустальным.

Хорошо, что до дома идти минут сорок. Можно подышать, пошуршать листьями, и ни о чем особо не думая. Сидела где-то глубоко в душе заноза — Тихонов. Что ему надо?

Лучше о нём не вспоминать, не портить настроение. Вот когда насупит холод и слякоть, небо станет серым, а воздух промозглым — тогда и разберёмся с таким же мерзким типом. И — мучило любопытство. Что там вышло у Сельцова с двумя достаточно крепкими парнями? Как он с ними справился? И, главное — что нужно сделать, чтобы вывести из себя по жизни отмороженного Сельцова?

* * *

Читала в и-нете, на какой-то юмористической страничке: «Что такое одиночество? Это когда выходишь из лифта, в коридоре вкусно пахнет, и понимаешь, что пахнет не у тебя».

Папа, конечно, тут же сказал: «Давать определение со слов «это когда» — первый признак неумения говорить», но при этом хмыкнул и быстро глянул на потолок, как будто записал на нём что-то. Значит, мысль понравилась.

И я стала, выходя из лифта, принюхиваться. Если вкусно пахнет — значит, папа дома. Мама готовит на скорую руку. Сварит кастрюлю супа — вот вам, питайтесь. А разогретым супом на лестнице пахнуть не будет. Проверено.

Отец готовит долго и со вкусом. Казалось бы, вот овощное рагу. Порезал, свалил всё в сковородку и перемешивай. Правда, в результате каша получается, но есть можно. Нет, папа простых путей не ищет. Он жарит кабачки отдельно, баклажаны — отдельно, грибы последними, мясо вообще на другой сковородке. И каждую серию разными приправами посыпает. Получается обалденно, и запах стоит такой, что ноги подкашиваются.

Вот и сейчас ароматы висят, как облака. Кажется, их можно потрогать. Я быстро открыла дверь своим ключом и крикнула:

— Пап, это я!

— Ура, — громко и деловито отозвался папа с кухни.

Я сбросила туфли, уронила рюкзак и только взялась за молнию на куртке, как запиликал телефон.

— Лера, ответь, у меря руки в муке! — крикнул отец.

Я схватила трубку радиотелефона в зале.

— Алё!

— Здравствуйте, можно Юрия Ивановича? — поинтересовался незнакомый женский голос.

— Да, минутку.

Я пробежала на кухню:

— Пап, тебя!

— Спасибо. Обуйся, что ты без тапок, — отец сдвинул сковородку с огня и взял трубку. — Алло, здравствуйте, слушаю вас.

Я не ушла. Привычно залюбовалась отцом. Он совершенно не походил на преподавателя университета и редактора толстого журнала. Бывали дома такие гости — маститые-именитые, обрюзгшие и вечно чем-то недовольные. А отец высокий, широкоплечий и часто улыбается. А ещё у него совершенно пиратская борода. Светлая, окладистая. И высокий лоб с залысинами. Когда отец сердится, он похож на Святого Николая с иконы, что висит в кабинете над столом. Но сердится он редко. Сейчас папа нахмурился, но не сердито, а сосредоточенно. Так Дед Мороз слушает стишок на утреннике.

Интересно, кто звонит. Ведь это явно какая-то совсем чужая женщина. Она полностью выговорила имя-отчество отца, а ведь даже ученики в лицо зовут его «Юриваныч». Студенты приходили по вторникам на какие-то чтения, но читали мало, а больше спорили, размахивая руками. В такие вечера хорошо сидеть на подоконнике и слушать их весёлую перебранку. Не очень понятно, о чём говорят, но зато появляется такое чувство, как будто готовится какой-то праздник. И мама, хоть и устаёт на работе, всегда приносит студентам чай и бутерброды. Я помогаю ей. Не из вежливости — просто тоже хочется стать частью происходящего, а не просто зрителем.

Скорей бы уже мама вернулась! До конца её командировки ещё пять дней, плюс один на дорогу. Почти неделя.

— Ну и что вы от меня хотите? — спросил отец в трубку. Встретился со мной глазами, сделал страшное лицо, глянул на мои ноги. Я подавила улыбку и ушла переодеваться в домашнее.

Когда я вернулась на кухню, отец раскладывал по тарелкам овощное рагу.

Я подала вилки и принялась резать хлеб.

— Пап, кто звонил-то?

— Одна маленькая девочка.

— Да ладно тебе. Я слышала, у неё совсем взрослый голос.

— Голос взрослый, — согласился папа. — И ещё некоторые… внешние признаки. Но это ни о чём не говорит.

— Она что, недоразвитая?

Отец сел напротив и мягко улыбнулся:

— Нет. У неё просто начался самый дурацкий возраст.

— Это сколько?

— Года двадцать два — двадцать три. Двадцать пять — край. Но это вряд ли.

— Шутишь, да?

Отец покачал головой.

Я отправила в рот несколько ломтиков жареных овощей и подумала вслух:

— Сейчас в четырнадцать паспорт получают. А в восемнадцать уже все права дают, даже президента можно выбирать. И замуж выходить. Ты всё придумываешь. Нет такой теории, чтобы люди в двадцать лет глупели.

— Зато есть практика, — спокойно отозвался папа. — В девять лет все дети обещают, что никогда не будут пить и курить. То есть понимают, что это глупо и ненужно. А потом почему-то передумывают. Ты, кстати, тоже обещала. Помнишь? А вчера пришла домой вся табаком пропахшая.

— Папа! Ты что! — я даже есть перестала. — Это парни рядом курили!

— Почему-то я думаю, что в девять лет ты не стала бы дружить с курящими мальчиками.

— В третьем классе только дураки курят!

— А в восьмом самые умные?

— А они не из восьмого! Они большие!

— То есть чем старше, тем больше курящих, — с удовольствием подвёл итог отец. — Ты только что подтвердила мою теорию.

Вот всегда так с ним. Говорит вроде полный бред, а ответить нечего. Правильно завуч сказала — парадоксальное мышление…

— Кстати, у тебя в субботу литературный клуб в школе.

— Да, я помню.

— Я так и сказала… А когда самый умный возраст?

— Лет в одиннадцать. Потом человек начинает дурить. И чем старше становится, тем больше думает о себе и меньше слушает старших. К двадцати трём этот процесс доходит до высшей точки. И у многих там и остается. Но некоторым везёт, они попадают в такие условия, где надо работать над собой. И годам к тридцати пяти — сорока вновь доходят до уровня одиннадцатилетних. Снова понимают, что курить, пить и выпендриваться — плохо, что надо слушать тех, кто поумнее, побольше делать, поменьше болтать. Но таких исчезающе малое количество.

Папа налил чаю, достал печенье. Я спросила:

— Как тебе студентов доверили? Ты ведь их не любишь.

— Ты тоже не всех одноклассников любишь, но это не мешает тебе ходить в школу.

— Не всех, это точно. Особенно мальчишек. Почему они такие дураки?

— Они не дураки. Они просто другие. И считают дураками других. Тебя, например.

— Ну, это вряд ли. У меня они половину уроков списывают.

— И это не мешает считать тебя дурочкой, если хочешь знать. Скорее, наоборот.

— Почему?

— Потому что они интересными делами занимаются, пока некоторые глупышки уроки учат.

— Тоже мне, нашел признак ума!

— К сожалению, именно умение устраиваться за чужой счёт способствует успеху в обществе больше, чем ум и знания.

— Ну и на фиг его, такое общество!

— Да ты революционерка! — испуганно отшатнулся папа. Кто его мало знает, поверил бы, а я вижу, что он прикалывается. — Какой ужас, и это моя дочь! В эпоху всеобщей толерантности! Кого я вырастил!

— Во-во, нас уже припарили в школе этой толерантностью. Целые уроки проводят. То классная, то психолог…

— И как успехи?

— Да никак. Кто их слушает?

— Понятно, — пробормотал папа, явно уже переключившись на что-то другое. — Кстати, у нас проблема.

— Что случилось? — с меня тут же слетело всякое веселье.

— Завтра придёт девушка, которая только что звонила. К пяти часам. А у нас дома неделю не убрано.

— У меня завтра Совет. Могу не успеть. Может, лучше сегодня?

— Можно и сегодня. Только без фанатизма. Коридор и мой кабинет убери обязательно. Пыль протри на всех полках. И в кухне порядок наведи на всякий случай. Вряд ли она чай останется пить, но лучше не рисковать. А то потом будет говорить — великим критиком прикидывается, а у самого чашки немытые.

— А ты прикидывался?

— Да не особо. Наши общие знакомые попросили высказать мнение о её сказках, я и высказал. Как есть. А она теперь сатисфакции требует. Придёт с пачкой своих текстов и будет доказывать, что не графоманка.

— И докажет?

— Вряд ли. Жуткие банальности девушка пишет и думает, что Америку открыла. Да и язык штампованный.

— Так зачем ты с ней разговариваешь? Послал бы сразу подальше.

— Нехорошо. Да и жалко. Глупо её произведения выглядят, а она этого не понимает. В издательства рассылает, на конкурсы шлёт. А так, я скажу, ещё десять человек скажет — глядишь, и дойдет.

— Что не надо больше писать?

— Что надо учиться. Успеха добивается не тот, кто талантлив, а тот, кто над собой работает. Доступно?

— Вполне. Пойду-ка, поработаю над ковром, — я собрала посуду в раковину. — И над прочим бардаком, который ты развёл у себя в кабинете.

— К себе в комнату загляни, — хмыкнул папа.

— Ко мне, между прочим, юные поклонницы не приходят! — с удовольствием заявила я. С папой всегда хорошо потренироваться в пикировке.

— Зато поклонники приходят, — не остался в долгу отец.

Я старательно вздохнула, изобразив на лице сожаление:

— Эх, папочка, современным мальчикам до балды, какой у меня бардак. Они его даже не замечают. А вот если я сделаю уборку, то они себя как в музее почувствуют. А сам знаешь, для подростков главное — непринужденная атмосфера!

Папа засмеялся:

— Иди уж, атмосфера. Тебе ещё уроки учить.

Я гордо задрала подбородок и удалилась с видом победительницы. Хотя, думаю, папа специально меня не сажает в лужу в наших перебранках. Слышала я, как он может отбрить студентов, если те выйдут «за рамочки». Может быть, я просто за них не выхожу?

Кстати, надо позвонить Машке, спросить, куда она пропала. Без неё скучновато. Остальные девчонки в классе тоже ничего, но они постоянно чем-то заняты. У них родители помешались на музыкальных школах, лидерских курсах и репетиторах. Многим дышать некогда. А мне с родителями повезло — они никогда не заставляли заниматься неинтересными делами. На литературных конкурсах и олимпиадах по истории я всегда занимаю призовые места, по-английски разговариваю без проблем, а по остальным предметам хватает школьной программы. Городское Студенческое историческое общество, куда записал меня папа, воспользовавшись знакомством, собирается раз в две недели. А в кружок разговорного английского и на танцы мы ходим вместе с Машкой. Если она заболела, придется ходить одной. А с Машкой так хорошо разговаривать — она всё понимает и никогда не спорит ради спора, как любят делать некоторые в нашем классе. И ещё она всегда понимает, когда я шучу, и поддерживает игру.

А где же мобилка… В карманах нет…

Из угла за столом донеслось: «Па-а-а-аслушанье это не моё! Я иду по встречной полосе! Нет ничего лучше, чем несовпаденье, нет ничего хуже, чем быть как все!»

Точно! Я же телефон в рюкзак сунула. Молодец Машка, сама звонит…

Я выкопала трубку из-под учебников.

— Машка, привет! Куда пропала?

— Не поверишь! — отозвался Машкин голос, непривычно хрипловатый и неровный. — Я в больнице лежу! Мне аппендицит вырезали!

— Офигеть! Давно?

— Ночью. Вечером живот заболел, мама «скорую» вызвала. Они меня — раз! И в больницу. А там почти сразу в операционную. Говорят, еле успели!

— Ну, ты даешь! — только и смогла сказать я.

— Ага. Прикинь, вчера всё нормально было, а сегодня лежу в палате с разрезанным пузом!

— Да, неправильно человек придуман. Вот бы сделать «молнию» на животе, и никаких операций!

Машка сдавлено захрюкала:

— Ой, не надо, мне смеяться больно!

— Кстати, ты там как?

— Да ничего. Живот только болит, где разрез. А так — нормально. И вставать пока не разрешают.

— Тебя навещать-то можно?

— Пока нет. Я в какой-то хитрой палате лежу, даже маму не пускают. Мы с ней тоже по телефону поговорили.

— Скучно там?

— Пока ещё не поняла. Весь день сплю, и опять глаза закрываются. Вечером выходи в «аську».

— Не вопрос!

— Ладно, пока…

— Мур-мяу!

Машка отключилась. Я села на край дивана, покачала телефон на ремешке.

Вот за что люблю свою подругу — чтобы ни происходило, она не унывает. Скорей бы к ней пустили, всё-таки скучно ей лежать среди больных. Себя-то Машка вечно здоровой считает, она и со сломанной рукой на велике носилась, её мама чуть с ума не сошла…

В комнату заглянул папа:

— Уборку не начала ещё?

— Прикинь, Машка в больнице! Аппендицит!

— Бедняга. Как она там?

— Ты что, Машку не знаешь?

— Живее всех живых? — улыбнулся папа.

— Ага.

— Машка — оптимист. У таких всегда хорошо всё заживает. Не беспокойся.

Я только вздохнула. Мама уехала, подруга в больнице. Хорошо хоть, папа никуда не делся.

— Ты хоть не пропадай, — попросила я.

Папа посмотрел на меня внимательно и серьёзно.

— Ты тоже.

Совет старшеклассников

Алгебра — вещь, в сущности, простая. Подставляй цифры в формулы, да и всё. Вот в геометрии думать надо. Наверное, поэтому я геометрию больше люблю. А на уравнения можно даже не смотреть. Пока они с ответом сходятся…

Я исчеркала уже полстаницы, стараясь, чтобы никто не заметил, что у меня не получается это дурацкое уравнение.

Математичка, проходя по рядам, заглянула в мою тетрадь. Опустила мне на плечо ладонь (что означало: «не вставай»), и тихо спросила:

— Лера, какая формула у дискриминанта?

— Бэ квадрат минус четыре а цэ, — не задумываясь, ответила я.

— Четыре, — с нажимом повторила математичка.

— Ой, точно, — спохватилась я. Четвёрка где-то потерялась. — Спасибо, Варвара Семёновна…

Математичка пошла дальше:

— Темляков! Ты что, от минус семи девять отнять не можешь?

— Почему не могу? — обиделся Антон, парень неплохой, но местами тормоз. — Два будет.

— Будет. В четверти, — вздохнула математичка.

В классе засмеялись.

— Не хочешь ходить на дополнительные занятия — найми репетитора, — устало посоветовала Варвара Семёновна.

— Нужны мне эти занятия, ага… — пробурчал Антон. — Что я, дурак совсем. Минус шестнадцать будет.

Я досчитала уравнение — теперь всё получалось — и отвернулась к окну. Высокие клёны размахивали золотыми ладошками, сверкающими под ярким солнцем. В класс оно почти не попадало, но стекло в открытом окне отбрасывало на доску солнечных зайчиков. В такой день и настроение безоблачное. Хочется улыбаться навстречу прохожим, а в школе — парням и девчонкам. Только почему-то не улыбаются в ответ ни люди на улицах, ни ребята. Какие-то они загруженные. Неужели погода не на всех действует?

Дверь открылась, и на пороге появилась Светлана Ивановна. Встретилась глазами с математичкой и негромко спросила:

— Азарову можно на минутку?

Варвара Семёновна кивнула, я встала и вышла в коридор.

— Лера, выручай, — тихо, но быстро заговорила завуч. — К нам писателя привезли, он с малышами встречу проводит. Обедом-то мы его накормим, а к чаю совсем ничего нет, даже булочек. Сбегай в палатку, возьми каких-нибудь хороших конфет. Вот деньги.

— Я быстро!

Ларёк с конфетами, чипсами и мороженым прямо напротив школьных ворот. Я даже куртку надевать не стала. Две минуты — и я пронеслась через игровую площадку, потом сквозь маленький парк, и затормозила на переходе. Машин не было, но свет горел красный. Подожду, заодно отдышусь.

Из-за поворота вылетела серебристая иномарка и со свистом промчалась мимо. Фух, как хорошо, что я не стала перебегать дорогу!

У ларька стояла кучка ребят и девчонок, они смеялись и что-то пили из железных банок. Воображалы. Пьют энергетик, а выделываются, как будто у них в руках пиво или алкогольный коктейль.

Смотреть на них не хотелось.

Хрипловатый мальчишечий голос рассказывал:

— А она говорит: «Достал ты меня, Куренков! Или успокойся, или выйди за дверь!» А я ей: «Да пошла ты…» — он сказал, куда именно, и я посочувствовала неизвестной мне учительнице. Компания заржала. Не засмеялась, как смеются люди, которым весело, а загоготала, как гуси: «гы-гы-гы».

— Это фигня, — отозвался другой голос, ломкий и неровный. Его хозяин старался говорить басом, но постоянно срывался и взвизгивал. — Она в туалет к нам завалилась на перемене. Прикинь? А если бы туда не покурить зашли?

Теперь все засмеялись естественнее. А я очередной раз порадовалась, что учусь в гимназии, и у нас такое просто немыслимо.

— Лерка! Привет! — это произнёс третий голос.

Я медленно обернулась.

— Здравствуй, Света.

Когда-то мы дружили. Всё-таки в одном подъезде живём. А потом почему-то перестали. Классе в пятом Светка уже обзавелась своей компанией, из той школы, где она учится. Обычной, что называется, «по месту жительства», номер восемьдесят шесть.

Вся компания стояла в куртках и с сумками. Значит, смылись с уроков, а не просто выскочили до ларька. Или уже отучились? Всего четвертый урок идёт, неужели их так рано отпускают?

— Каким судьбами? — растягивая гласные, пропела Света. — С уроков, что ли, выгнали?

Компания опять загоготала.

— Нет, я здесь по делу, — спокойно ответила я и подошла к окошку. — Вон те конфеты, пожалуйста. Только не с витрины… Спасибо.

— Хочешь к преподам подмазаться? Подарочки покупаешь? — ехидно прищурилась Светка.

Меня передёрнуло. Но я знала, как вывести Светку из себя. Ответ придумался за пару секунд.

— Для адекватного взаимодействия с учителями не нужно подарков. Достаточно просто вести себя соответственно.

Теперь передёрнуло Светку.

— Не прикидывайся умной. Говори простыми словами!

Я пожала плечами и отошла. Сейчас мне в спину должны заржать, они без этого не могут…

Сзади раздался ненатуральный, клоунский смех. Ну, ё-моё, до чего предсказуемые люди. Нельзя же быть такими примитивными.

* * *

Совет старшеклассников собирался в кабинете завуча — уютном, с массивными портьерами и тяжелой деревянной мебелью. Папа как-то сказал — «будуар в стиле барокко». Мне здесь нравилось.

Я села на угловой диванчик. Так, чтобы видеть и тех, кого вызовут на разбор полётов, и руководителя совета — Витьку. Светлана Ивановна всегда садилась за стол за нашими спинами и в ход совета почти не вмешивалась.

Уже начал собираться народ. Я знала их всех — всё-таки в Совет входили люди, известные в школе. В начале года пришли какие-то сонные девицы из десятого, так их быстро выгнали. Витька сказал: «Лучше в кино сходите, чем сидеть здесь для «галочки».

Девятиклассники Мишка и Олег — волонтёры, работают в экологической городской программе. Оба невысокие, крепкие, коротко стриженные и резкие в движениях. Их часто принимают за братьев. Они уже сидели у двери, когда я вошла. За мной прискакал Женька из десятого — вечный ведущий всех концертов, конферансье от Бога. А на вид — шестиклассник. Маленький, лохматый, с серыми глазами и большегубым улыбающимся ртом. Плюхнулся на первое попавшееся место — на этот раз рядом со мной.

Степенно вошла Катька из параллельного восьмого — журналистка из Лиги молодой прессы. Процокала острыми каблучками спрятанных под длинную юбку туфелек и осмотрелась, выбирая, где сесть. Тоже мне, Снежная королева. Я демонстративно вытянула ноги. Хорошо в джинсах, можно как угодно растопыриваться. Катька сигнал поняла и отвернулась. Села в другом углу.

Ввалились девчонки из девятого «В» — их Светлана Ивановна называет «бойцы невидимого фронта», вечно они справедливость отстаивают. Таня и Юля. Они что-то громко обсуждали в коридоре, но в кабинете сразу замолчали.

— Всем привет, — прощебетала Юля, растянув губки в полуулыбке и хлопая ресницами. С таким лицом хорошо шоколадки рекламировать. «Алёнку». Вот Танька — совсем другое дело. Угловатая, резкая, с прищуренным взглядом, она могла запугать даже парней-старшеклассников.

— Привет-привет, — отозвались со всех сторон. Я тоже поздоровалась и махнула рукой — вроде как «садитесь ко мне». Девчонки не возражали, устроились рядом и синхронно посмотрели на большие часы на стене.

— Начальство опаздывает, — недовольно сказала Танька.

— Начальство задерживается. — Витька появился в дверном проёме, как всегда улыбаясь и полыхая огненной шевелюрой. Он явно не стригся к началу учебного года. Волосы у него вились, и вокруг головы словно плясало весёлое пламя. За ним вошел Володька — высокий, сутулый и молчаливый.

— Так, — Витька уселся на своё место за столом. — У нас сегодня пять человек. Черных Костя и Сидоренко Андрей. Седьмой «б». Прогулы. Повторно… Потом Зальцман Сергей, девятый «б». Вызывающий внешний вид. Жалобы учителей. Анжелина Бобрикова, десятый «а». Грубость учителям, вызывающий внешний вид. И Сельцов Игорь, восьмой «б», драка. С кого начнём?

Первым, как обычно, среагировал Женька.

— Кавалеры пропускают дам!

— Все согласны? — Витька обвел Совет глазами. — Отлично. Тогда позовите Бобрикову.

Мишка упруго подскочил и выглянул в коридор.

— Анжелина! — заорал он. — Прошу к нашему шалашу!

Он посторонился, с весёлым удивлением разглядывая вошедшую. Даже негромко присвистнул.

— Вот это пугало, — еле слышно прошептала Таня и сдавленно засмеялась. Какое-то время Совет хихикал, в упор разглядывая десятиклассницу.

Тонкая шея обмотана бусами, цепочками и кулонами. Голова выглядит маленькой из-за короткой стрижки. Волосы выкрашены в черный цвет и торчат, как у мокрого воробья. На лице — слой штукатурки, по которому нарисованы черные тени и кроваво красные губы. Костлявые плечи обтягивает кофточка с огромным вырезом. Живот белеет между узкими джинсами и краем кофты. Хорошо хоть, она к нам передом стоит… Джинсы узкие настолько, что непонятно, как они вообще надеты. Внизу собраны гармошкой — сантиметров пятнадцать надо бы отрезать. И лакированные туфли на шпильках.

Анжелина мелкими шажками вышла на середину, вскинула подбородок и прикрыла глаза. Вроде как «не желаю вас видеть».

— Офигеть, — высказал общее мнение Витька. И понеслось:

— Она вампира играет в кино! Вот и загримировалась!

— Да она и без грима может!

— Не, без грима — только жертву вампира.

— Вы не поняли, чуваки, — негромко сказал Володька. — Человек на жизнь зарабатывает. Девушка, сколько за час берёте?

Анжелина вспыхнула и бросилась к двери. Мишка вскочил, уронив стул, и закрыл собой выход. Бобрикова оглянулась на завуча.

— Почему они меня оскорбляют?!

— Разве? — Светлана Ивановна доброжелательно улыбнулась. — А, по-моему, ребята просто сказали, как ты выглядишь. Вернись на середину.

Анжелина неохотно встала перед нами. Губы у неё тряслись, и через косметику проступил румянец.

— Объясни Совету, Бобрикова, свой внешний вид, — спокойно, будто не было насмешек, сказал Витька.

— Я… Гот…

— Да ну? — обрадовался Женка. — Настоящий? Я давно хотел с готом поговорить. У меня множество вопросов накопилось. Какую музыку вы слушаете? Кто первый употребил слово «готика» по отношению к субкультуре? Какая у вас идеология? Почему так декаданс уважаете?

Бобрикова хлопала подведёнными глазами и молчала.

— Не знаешь, — разочарованно протянул Женька. — А в шмотки вырядилась. Знаешь, как настоящие тру-неформалы называют таких как ты? Позёры!

Последнее слово он выплюнул, как оскорбление. И Анжелина снова вспыхнула:

— Неправда!

— Правда, — вмешался Витька. — Ты ничего не знаешь, просто блестяшками обвешалась и личико разрисовала. Какой ты гот? Ты — обезьянка. Маленькая, глупая обезьянка.

Бобрикова зашмыгала носом и скривила рот. Сейчас тушь потечёт…

— Что, правда глаза колет? — жестко продолжил Витька. — А знаешь, что с позёрами делают тру-готы? Рвут на них маечки и режут джинсы. От пояса — до самого низа. Придёшь домой пару раз голая, начнёшь соображать, что на себя напялила…

— Я не позё-о-о-ор, — прорыдала Анжелина. — Я в тусо-о-овке…

— Вот в тусовке в таком виде и ходи, — сказала Юлька. — А у нас тут гимназия. И правила для всех одни. Ясно тебе?

Бобрикова быстро закивала.

— Ещё раз в таком виде припрёшься — сам твои побрякушки посрываю, — подвел итог Витька. — С этой — всё?

— Грубит учителям, — подсказала Светлана Ивановна.

— Ах, даже так… — нехорошо ухмыльнулся Витька.

— Подождите, — вмешалась Танька. — Скажи, Анжелина, вот мы тебя сейчас прокатили — понравилось?

— Не-е-ет…

— А ведь мы — такие же как ты. Не выше тебя по статусу и не ниже. Мы, можно сказать, на равных поговорили. А вот если бы над тобой малыши из детского сада посмеялись, обозвали бы тебя по-всякому и песком из ведёрка обсыпали. Хорошо тебе было бы?

— Я бы им руки поотрывала!

— Во-во. С малышами все смелые. А теперь задумайся: ты для учителей — как для тебя малышня. Только они — не ты. Они терпят и ждут, когда ты поумнеешь. И руки тебе не отрывают. Только ты не умнеешь никак. Всё куличики из песка лепишь.

— Думаешь, поймёт? — негромко спросила Юлька. Как о пустом месте.

— Не знаю, — вздохнула Танька. — Ну, есть же у человека уши, чтобы услышать, и мозги, чтобы хоть чуть-чуть соображать. Да и вообще…

— И вообще, Бобрикова, ты должна понимать следующее, — вклинился Витька. — Ещё раз в таком виде придёшь или что-то не в тему вякнешь — и снова здесь окажешься. Врубаешься?

Анжелина кивнула.

— Самоутверждайся у себя в тусовке, — брезгливо закончил Витька. — Свободна.

Тяжело и неловко Бобрикова пробежала к выходу. Тушь у неё так и не потекла. Водостойкая. А вот подводка размокла.

— И умойся! — вслед ей крикнул Женька.

Хлопнула дверь.

— Уф, — выдохнул Витька. — Откуда такие берутся?

— Не знаю, — негромко ответила Светлана Ивановна. — Она у нас первый год учится. Не привыкла ещё.

— Как будто у нас таких нет, — тут же встряла Танька. — Зальцман у нас давно, а тоже в списке. С тем же самым.

— А зовите его, кстати, — распорядился Витька. — Будем кучно отстреливаться.

Мишка снова подскочил.

— Зальцман! — гаркнул он в коридор. — На ковёр!

Вошел высокий красивый девятиклассник. Его немного портили длинные волосы, начёсанные на лицо, ярко-оранжевая футболка с надписью: «мы не гоним, это у нас машина мощная», рваные джинсы и вытертые кеды. Одеть бы его по-человечески, какой был бы кадр!

Парень независимо отставил ногу и засунул руки в карманы.

— Крут, — оценил его Витька. — Повыпендривался? А теперь встань нормально.

— Я стою как стою. С ног не падаю.

— А в рог? — предложил Витька.

— «Бронемастер, полегче, не заезжайте», — процитировал Зальцман.

Надо же! Читал «Парня из преисподней»!

— «Друг мой» пропустил, — подобрев, отозвался Витька. — Ладно, Стругацких ты знаешь. А школьные правила?

— Так точно, господин старший бронемастер!

— Давай без чинов…

— Нигде не написано, что запрещается такая одежда. Там весьма обтекаемая формулировка.

— Интересно, почему все эту формулировку нормально понимают, и только тебе она не ясна?

— Не знаю. Может, интеллекта не хватает?

— Тебе?

— Может, и мне, — покладисто отозвался Зальцман. — А может, ещё кому.

— Так-так-так, — пробормотал Витька и обвёл глазами Совет. — Что будем делать с этим фруктом?

Я молчала. Всё-таки первый год в совете, да и учусь не в одиннадцатом и не в десятом. Да что там, даже и не в девятом пока. Не хочу выглядеть моськой, тявкающей на слона.

Остальные молчали тоже. Наверное, думали — а что делать-то?

— На что там учителя жалуются? — спросила Таня. — Здесь не написано.

Неожиданно отозвалась Светлана Ивановна.

— Я расскажу. Учителя жалуются на реплики с мест и комментарии. Но главное не это. В субботу, на отборочном туре конкурса «ученик года» по географии, Зальцман создал такой шедевр, что я хочу его зачитать целиком. Так вот. Слушайте. «В тайге обитают морские котики», «Больше всего мне нравится животные: бегемоты, крокодилы, леопарды, клеопатры», «Звери бывают пушистые, облезлые и красивые», «В Великобритании популярен английский язык», «Расы: арабы, пигмеи и пираты», «Главенствующая религия в США — капитализм», «Из гранита образуются корни деревьев, а из корней — щебень, песок, глина»…

Сначала мы сдержанно смеялись, но потом стали ржать как ненормальные. Зальцман криво ухмылялся. Светлана Ивановна подождала, пока мы затихнем, и продолжила:

— А вот это вообще за гранью добра и зла: «В Австралии много таких растений и животных, которых нет нигде, кроме Америки. Например, знаменитое дерево, которое растёт корнями вверх — баобаб». Ты там ничего не курил перед тестом?

Зальцман криво улыбнулся:

— Водку мы пьём для запаха, дури своей хватает…

— Заметно… Ну и для финала: «Страус ЭМО», «Страны обозначают на политической карте мира с помощью указки», и «Трудовые ресурсы — это часть населения в трудном возрасте». Похоже, ты сам у нас в трудном возрасте, Серёжа.

Зальцман умильно развёл руками.

— Юморист, — прокомментировал Витька. — Задорнов. В КВН готовишься?

Приоткрылась дверь, и заглянул незнакомый парень:

— Ребята, можно?

— Нельзя. У нас Совет, — строго сказал Мишка.

— Я как раз к вам… Вы сейчас Серёгу разносить будете, а он не виноват!

— А кто виноват?

— Я.

Витька недоумённо оглянулся на Светлану Ивановну. Завуч неопределённо шевельнула плечом и улыбнулась.

— Заходи, раз виноват, — решил Витька. — Рассказывай.

Парень прошел на середину и встал рядом с Зальцманом. Обычный старшеклассник — брюки, рубашка, начищенные туфли, аккуратная причёска.

— Глупо получилось, — сказал парень. — Мы хотели проверить. Говорят, конкурс «ученик года» никакой не конкурс. Заранее решено, кто его выиграет. И поэтому никто не читает, что мы пишем. Особенно на отборочных.

— И как? — подал голос Женька. — Читают?

— Ага, — печально вздохнул парень. — Я ничего придумать не смог, просто написал с ошибками. А Серёга вот…

— Не го́ните, значит, — глядя на футболку Зальцмана, протянул Витька. — Машина, значит, мощная… Раздел юмора она потянет?

— Что? — удивился Зальцман.

— Люди, — Витька оглядел нас сияющими глазами. — Мы в газете анекдоты из и-нета перепечатываем. А здесь такое дарование пропадает.

— Точно! — обрадовался Женька.

И все зашумели:

— Идея!

— Классно придумал!

— Наконец-то у нас будут нормальные приколы!

Зальцман и его одноклассник удивлённо переглянулись и заулыбались. По-хорошему так.

— Нет, — сказала вдруг Юля. — Не пойдёт. Член редколлегии — он же в Совете. А как мы его возьмем в таком виде? Что другие скажут, типа Бобриковой?

Зальцман перестал улыбаться.

— Я цивильно оденусь, — тихо сказал он. — Честно. Если возьмёте.

— По рукам, — серьёзно ответил Витька. — Послезавтра на восьмом уроке как раз газету будем делать. Если хотите, приходите вместе.

Парни закивали.

— Только ты на уроках выступай поменьше, ладно? — попросил Витька. — А то нам неудобно за тебя будет.

— Я лучше фельетон напишу, — задумчиво отозвался Зальцман.

— Приноси, почитаем. Идите, ребята. Нам надо дальше работать…

Когда за ними закрылась дверь, Витька устало глянул в список:

— Кто следующий?

— Давайте прогульщиков, с ними быстро, — предложила Юля.

— Тогда лучше их оставить на закуску, — здраво возразила Таня и обернулась ко мне. — Давайте этого, с дракой. Лера, из твоего класса?

— Да.

— Агрессивный?

— Вот то-то и странно, что нет. Тихий обычно.

— А что не поделили-то?

— Понятия не имею. Меня в тот день в школе не было.

— Жалко. Ну, Мишка, зови.

И вошел Сельцов.

* * *

Он встал перед нами — самый обыкновенный пацан. Серые джинсы, чёрная футболка с длинными рукавами, тёмные кроссовки. Только волосы придавали ему некоторую индивидуальность — светлые, немного вьющиеся, спутанные и падающие на глаза. Да и то, причёской он выделялся у нас в гимназии, а на улице таких — сколько хочешь. Папа называет их «социальные невидимки» — они мгновенно растворяются в толпе, слившись с тысячей таких же невыразительных типов.

— Сельцов, — тоном прокурора начал Витька. — Объясни совету, что за драку ты учинил?

— Не ваше дело, — бесцветно отозвался Сельцов.

Какая наглость! Я задохнулась от возмущения. Ладно, это не старшеклассников ругать, здесь я могу развернуться вовсю!

— Ошибаешься, — сказала я. — Это дело Совета.

Сельцов бросил на меня презрительный взгляд и отвернулся. Да кем он себя считает?!

Витька задумчиво пробормотал:

— Интересно, кто-нибудь нам может объяснить, что произошло?

Светлана Ивановна ответила:

— Это трудно назвать дракой. Он просто избил двух одноклассников.

— Один? — с сомнением глянув на Сельцова, переспросил Витька. — Двоих? Мелких каких-нибудь?

Это верно, у нас мальчишки как из разных классов. Кто-то так и остался ещё пацаном, а некоторые учителей ростом перегнали. Но эти-то двое…

— В том-то и дело, что нет, — объяснила я. — Пострадавшие совсем не мелкие. Скорее, наоборот.

— Да? — ещё больше заинтересовался Витька. Ну-ка…

Он встал, подошел к Сельцову и взял его за запястье. Глянул на костяшки пальцев.

— Отвали! — Сельцов выдернул руку.

— Спокойно, — отозвался Витька, возвращаясь на свое место. — В общем, всё ясно. Чувак ходит на единоборства. Я прав?

— Это тоже не ваше дело, — отсутствующим тоном ответил Сельцов, глядя поверх голов.

— Послушай, — Витька говорил с непробиваемым спокойствием. — Я на твоей стороне. Отметелить двоих в одиночку — это круто. Но и ты нас пойми. Мы ведь не можем никак не реагировать. Всё-таки такое событие у нас — ЧП. А мы понять не можем, в чём дело. Ведь наверняка была причина?

— Была.

— Какая?

— Не ваше дело.

И тут я не выдержала. Раздражение выплеснулось наружу.

— Не будь свиньёй, Сельцов! Тебе хотят помочь, а ты выпендриваешься!

— Мне не нужна ваша помощь.

— Крутого играешь? Киношек насмотрелся? Тебе руку протягивают, а ты от неё отмахиваешься. Я бы на твоём месте…

Он вдруг подобрался и мотнул головой, откидывая волосы со лба. Глянул в упор очень тёмными глазами. И процедил сквозь зубы:

— На моём месте? А ты была на моём месте? Ты же ничего не знаешь!

— Там и знать нечего! — в запале ответила я. — У тебя серая, никчёмная жизнь!

— А ты — дура, — со скукой ответил Сельцов и снова отвернулся.

Тёмная волна бешенства поднялась откуда-то из живота и накрыла меня с головой. Я ещё успела увидеть, как Витька угрожающе приподнялся, как вскочил Мишка, но тут в глазах потемнело, а ноги подкосились. Так бывает, когда долго сидишь на корточках, а потом резко встанешь. Но ведь я не вставала!

Уши заложило, стало трудно вдохнуть. Последняя мысль — я что, теряю сознание? А потом под спиной оказался твёрдый пол, и где-то высоко прозвучал резкий, очень громкий голос Светланы Ивановны:

— Помогите ей сесть!

Вокруг затопали, но никто даже не прикоснулся ко мне. Я протерла глаза. Вот не знала, что у меня такие жесткие ладони… За ними начинались рукава черной футболки. Голова казалась легкой, не было привычной тяжести волос. Я подобрала под себя ноги — длинные ноги в серых джинсах.

Напротив на стул аккуратно усаживали… меня. Я сразу узнала свои джинсы с вышивкой, строгую шелковую кофточку и светлые косы, переброшенные на грудь. Все столпились около той, неправильной меня, а на меня-настоящую никто не обращал внимания. Та, другая Лера, открыла глаза и обожгла меня взглядом, полным ненависти и боли.

— Ну, что? — беззвучно шевельнулись её губы, но я почему-то понимала каждое слово. — Оказалась на моём месте? И как тебе там?

Так не бывает

Мы сидели на лавочке, засыпанной кленовыми листьями. Солнце нагревало нам макушки. Я разглядывала своё новое тело — костлявое и большерукое.

— Изучай, изучай, — неприятно проскрипел Сельцов моим голосом. Боже, неужели я так говорю? — Тебя впереди ждут ба-а-альшие сюрпризы.

— Тебя, между прочим, тоже, — отругнулась я.

— Допрыгалась?

— При чём тут я?

— А ты не догадываешься?

Я отвела волосы с лица и посмотрела на Сельцова. Он сидел, некрасиво ссутулив мою спину, и ковырял землю носком моей туфельки. Это было дико.

— Этого не может быть, — сказала я.

— Я же сказал, что ты дура, — губы на моём лице скривилась. — Сидишь в чужом теле и бормочешь: «не верю, не верю»!

— Послушай, Сельцов…

— Какой я теперь Сельцов! Сельцов теперь ты.

И я почему-то не возмутилась. Прислушалась к себе.

Мысли и чувства оставались прежними. А ощущения — нет. Во-первых, глаза Сельцова оказались лучше моих. Сейчас я могла разглядеть листья на самых верхних ветках. Раньше они сливались в одно размытое пятно. А вот запах осени ощущался намного слабее. Кроме того, я ещё не научилась двигаться в этом теле плавно. Руки-ноги дергались, и со стороны, наверное, это смотрелось забавно. Похожие проблемы были у Сельцова — бывшее моё тело двигалось вяло и некрасиво.

Получилось, что я осталась собой только на половину.

Когда-то давно, ещё до школы, папа учил меня кататься на велосипеде. Пока я смотрела на него со стороны, вопросов не возникало. А когда я села в седло… Вроде и педали кручу — я, и рулю — тоже я, но велик живёт своей жизнью. То поедет непонятно куда, то на бок валится, то встанет как вкопанный. Кучу синяков набила, пока мы не слились с ним в одно целое.

Вот и сейчас я не чувствовала единения с телом. Простые движения, которые раньше делались сами собой, теперь приходилось контролировать. Поэтому ни на секунду не удавалось забыть, что я больше не я. Я теперь — мы. И Сельцов в моём теле — не он и не я… Кстати, у него ведь есть имя…

— И мне надо привыкать говорить о себе в женском роде, — задумчиво сказал Игорь-я. — А тебе — в мужском.

— Ты думаешь, это навсегда? — я по-настоящему испугалась. Даже первый страх, там, на Совете, был не таким. Тогда был шок, и больше удивления, чем страха. А теперь…

Игорь-я негромко сказал:

— Не знаю.

И я представила себе всю жизнь. Чужую жизнь, которую мне придётся прожить.

Приходить в чужой дом. Жить с чужими родителями. Мыть и одевать чужое тело. В то время, когда кто-то будет что угодно вытворять с моим… Потом бриться, служить в армии, и до самой смерти носить чужое лицо…

На своём месте я бы заплакала. А сейчас глаза остались сухими. Только зубы почему-то сжались, и вздёрнулась голова. Взгляд сам собой заскользил по верхушкам деревьев.

Игорь-я спросил:

— Что делать будем?

Я пожала плечами. Вернее, хотела пожать, а получилось, что передёрнулась, как от озноба.

— Ты же у нас умная, — усмехнулся Игорь-я. — Придумай что-нибудь.

— Придумаю. Пока я точно знаю, чего делать нельзя.

— Чего?

— Рассказывать кому-то, что случилось.

— Да я и не собирался. Тьфу, блин. Не собиралась.

Я немного подумала и предложила:

— Давай, когда мы вдвоём, будем говорить о себе, как привыкли. Я — в женском роде, ты — в мужском. Всё равно ведь я знаю, что ты не я, и наоборот. Глупо получается.

— А ты думаешь, мы часто будем вместе? — недоверчиво поднял бровь Игорь-я.

— Конечно. А с кем ещё можно обсудить ситуацию? Да и потом, ты думаешь, я вот так, с ходу, смогу изображать тебя, а ты меня? Нам нужно многому друг друга научить.

— Действительно… Кстати, а ты не хочешь рассказать всё своему отцу? Он у тебя прикольный дядька.

— Прикольный-то прикольный, но, знаешь, как он любит говорить? Самые недоверчивые люди — это фантасты и экстрасенсы. Потому что и те, и другие точно знают, что есть на самом деле, а что придумано.

— Он что, экстрасенс?

— Вроде нет. Но он критик и фантастику хорошо знает.

— Думаешь, он нам не поверит?

— А ты бы поверил?

— Вряд ли.

— Ну и куда отправят двух подростков, которые будут настойчиво утверждать, что поменялись телами? Догадываешься? Я в дурдом не тороплюсь.

— Самое страшное не это, — задумчиво отозвался Игорь-я. — Хуже всего будет, если нам всё-таки поверят.

— Почему?

— Думаешь, нам тогда позволят по улицам разгуливать? Ещё дальше запрут, чем в психушку. В институт какой-нибудь закрытый, и будут изучать. Ты хочешь, чтобы тебя забрали на опыты?

— Твои родители тебя отдадут? — изумилась я.

— А их и не спросят. Как и твоих.

— А если они никому не скажут?

Игорь-я грустно посмотрел на меня.

— Знаешь, взрослые почему-то всегда против детей объединяются. У них как будто сговор. Вроде бы дети им не чужие, а свои собственные. Но почему-то мамы не за них, а за учителей.

— Неправда, — заспорила я и поняла, что Игорь-я прав. Да, мой папа — за меня. С мамой сложней.

Подул ветер, и с клёна спланировало несколько листьев. Один опустился на мне-Сельцову на голову, другой — Игорю-мне на плечо. Мы потянулись к ним одновременно. Я — к бывшему своему телу, Игорь — к бывшим своим волосам. Я почему-то смутилась и опустила руку. А Игорь-я взял лист и вдруг улыбнулся:

— Надо привыкать. Пойдём ко мне, покажу, где что.

— А у тебя кто дома? — испугалась я.

— Да никого. Предки придут не раньше семи.

— И что мне тогда делать? — запаниковала я. Сейчас, уже совсем скоро, мне придётся жить чужой жизнью.

— Да ничего. Мама спросит: «Уроки выучил?», ответишь: «Выучил». Проверять она не будет. Спросит: «Как дела в школе?», скажешь — «Нормально». Вот и всё.

— А если она ещё что-то спросит?

— Не спросит.

— И что, твои родители каждый день повторяют одно и то же? Как роботы?

Игорь-я посмотрел на меня колючими глазами. Не думала, что на моём лице можно сделать такое непримиримое выражение.

— Ладно, — быстро сказала я. — Там посмотрим. Но пошли лучше сначала ко мне. Папа придёт к пяти и будет занят. А потом мы с ним поговорим.

— О чём?

— Есть одна идея. По дороге расскажу.

* * *

До прихода отца я успела показать Игорю всю квартиру. Потом на лестнице раздались голоса, щелкнул замок, и папин голос мягко произнёс:

— Давайте продолжим нашу беседу в кабинете…

Хлопнула дверь, и слов стало не разобрать.

Мы засели в моей комнате. Игорь-я пристроился на краешке дивана и огляделся.

— У вас уютно.

— Ага. Смотри, учебники вот здесь, на полке. Ручки-тетрадки — в верхнем ящике стола. Будешь уроки учить — просто передвинешься, чтобы тебе комп не мешал.

— А у тебя машина какая?

— В смысле? — я не сразу поняла, чём он. — А, ты про компьютер… Мощный какой-то, я точно не знаю. Папа год назад покупал, сказал, самый крутой, чтобы с запасом. Показать?

— Ну, если его без тебя можно будет включать…

— Можно, конечно. Ты же должен быть как я. Если к компу не подойдёшь, будет подозрительно… Вот, смотри.

Хорошо, что файл с дневником запаролен — когда-то я «закрыла» его просто ради интереса. Можно не волноваться. А все прочие файлы у меня не секретные. Лишь бы он в «аське» от моего имени не писал!

У компа время летит быстро. Не знаю, сколько мы просидели. На часы я посмотрела, только когда в коридоре снова раздались голоса.

— Вы так ничего и не поняли! — резко бросил высокий женский голос. Молодой и неприятный, визгливый.

— Увы, — ответил папа. Судя по голосу, он улыбался. — Где уж мне, старику, понять молодёжь!

Собеседница юмора не поняла.

— Моей мамочке побольше вашего будет, а она старушкой себя совсем не считает. Как и бабушка, впрочем. Это страшно, что вы себя таким считаете, правда, страшно. Аж как-то даже холодно стало.

— А вы одевайтесь теплее, — спокойно отозвался отец. — Осень, простудиться недолго.

— Я с вами серьёзно, а вы…

— Не обижайтесь.

— Я обижаюсь только на близких людей. А их от силы десять. Остальные — кто они такие, чтобы на них обижаться?

В голосе гостьи звучали истерические нотки. Или близкие слёзы. Папа, наверное, это тоже слышал. Он сказал:

— Мне жаль, что ничем не могу вам помочь. Хотя, если вы подумаете надо моими словами…

— Да-да, — зло перебила девушка. — Я слышала уже, что мои сказки — это не литература. Но хочу на прощание рассказать историю… Одного астролога пригласили принять участие в научной конференции. Он сдуру согласился, а когда приехал, выяснил, что туда собрались ученые-астрономы со специальной целью: доказать в очередной раз всему человечеству, что астрология — не наука. И его позвали, оказывается, в качестве мальчика для битья. Чтобы пинать на глазах у почтеннейшей публики. Как вы это любите…

Папа молчал. Гостья вздохнула и продолжила:

— Ему это все, конечно, не понравилось. Но ехать обратно было по какой-то причине нельзя. Вероятно, дорога уже оплачена организаторами — ну, как водится, нужно отработать. В первый же день за завтраком мудрый астролог громко сказал неодобрительно разглядывающим его астрономам: «А знаете ли вы, господа, что астрология — вовсе не наука?» Господа опешили. Они-то рассчитывали сами эту фразу твердить дружным хором на протяжении трех суток, с утра до ночи, чтобы заезжему гостю, колдуну проклятому, было больно и обидно. «А что же это такое, если не наука?» — спрашивают они наконец. «Астрология — это искусство», — объявил астролог. И тогда астрономы расслабились, обрадовались, стали подсаживаться за его столик, знакомиться, хлопать по плечу.

Она говорила пренебрежительным тоном, и в нём слышалось — вот такие вы, «серьёзные люди». Папа никак не комментировал. Я представила, как он стоит, сложив руки на груди и прислонившись к косяку. И смотрит внимательно, без улыбки. Не дождавшись реакции, писательница продолжила:

— Никакого публичного избиения так и не получилось. Напротив, астрономы то и дело подкарауливали гостя в темном коридоре и, смущенно озираясь по сторонам, просили составить гороскоп — им и членам их семей. Потому что если астрология не наука, а искусство — значит, вполне можно ученому человеку ею пользоваться. Это вроде как в кино ходить или книжку читать. Ничего страшного. Вдохновившись этим примером, спешу вас заверить: то, чем занимаюсь я, конечно же, не литература. Совсем не литература. Ни в коем случае не литература. Упаси Боже. Так, искусство.

Последние слова она произнесла горько и устало. Сейчас папа должен сказать: «Ваша точка зрения тоже имеет право на существование». Но он ответил:

— У вас жуткая каша в голове. Литература и искусство не существуют отдельно друг от друга. Откройте словарь и посмотрите. Вы ищите для себя уловки, отговорки, чтобы не внять голосу разума. И таким образом, просто зря тратите время. Свое и тех, кому приходится вашу банальщину читать. Потом, когда станете старше, вы сами увидите…

— Я никогда не стану старой! Никогда не стану взрослой в этом вашем смысле! — закричала гостья. — Никогда я не назову себя старухой! Пусть у меня лучше язык отвалится! Теперь я понимаю, почему мои сказки не хотят публиковать! Из-за критиков, из-за тех, кто разбирает чудеса на кусочки, стремясь докопаться до внутренностей, их истинной сущности, разобрать, разложить по полочкам, чтобы был порядок. Из-за тех, кто считает себя стариками. Из-за таких, как вы!

Хлопнула дверь, и всё стихло.

— Крут у тебя папаша-то, — с восхищением сказал Игорь-я. — Как он эту дуру отбрил!

— Почему дуру?

— Она верещит, как поросёнок. Разве так говорит тот, кто прав?

По коридору к нам шёл папа, грохоча жесткой подошвой туфель по паркету. Даже не переобулся! А я, между прочим, вчера пол мыла!

Игорь-я тоже услышал шаги и вскинул растерянные глаза. Мои глаза! С совершенно телячьим беспомощным выражением. Неужели я так же смешно выглядела, когда не знала, что делать?

— Ничего, — прошептала я. — Справимся. Давай.

Папа вошел, и я встала. Для отца — поднялся какой-то нескладный парень. Он кивнул мне и оглянулся на Игоря-меня.

— Это Сельцов. Мой одноклассник, — легкомысленно произнёс Игорь-я.

Боже, что за тон!

Папа внимательно посмотрел на меня-Сельцова и протянул руку:

— Юрий Иванович.

— Игорь, — ответила я.

В его рукопожатии чувствовалась уверенность и сила, но при этом — аккуратность и уважение. Не знала, что всё это можно передать из ладони в ладонь и всего за несколько секунд.

— Рад гостю, — доброжелательно сказал отец. Если я приведу домой медведя, отец так же заинтересованно улыбнётся и предложит чаю. Или мёда — что там медведю предлагают?

— Папа, — продолжил Игорь-я. — У нас тут спор возник. Вот он хочет написать фантастический роман про парня и девчонку, которые поменялись телами. А я ему говорю, что это избитый сюжетный ход. Одних фильмов на эту тему снято тысячу штук.

— Ну-ка, ну-ка, — папа сел на диван напротив меня. — Расскажи, это интересно.

— Интересно? Но про это ведь тысячу фильмов сняли?

— В хорошей книге главное — не опорная точка сюжета, а персонажи. Картонные они или живые. Если читатель поверит в твоих героев, будет совершенно неважно, какое фантастическое допущение ты взял.

— А как же сюжет?

— Сюжет, конечно, должен быть непротиворечив, логически выстроен от экспозиции и до кульминации… Я понятно объясняю?

— Да, мы проходили по литературе, — кивнула я-Сельцов, и проклятые волосы снова упали мне на глаза. — И всё? Можно писать о чем угодно?

— Практически, да.

— Но не получится ли тогда банальщина?

— Подслушивать нехорошо, — улыбнулся отец.

Я изобразила смущение. Вернее, попыталась изобразить. Лицо Сельцова подчинялось плохо, оно казалось жестким, застывшим. Как он с таким живёт?

Папа спокойно продолжил:

— Если у тебя ничего нет, кроме затасканного фантастического элемента, получается банальность. Волшебники, например, сами по себе уже надоели. Чтобы получилась сказка, надо, чтобы они ещё делали что-то интересное. Так и звездолет сам по себе не делает текст фантастикой… Поэтому важно, как ты сыграешь в эту игру. Должно быть понятно, какую мысль ты хочешь выразить своим произведением. Что ты хочешь сказать?

— Не знаю. Наверное, что жизнь иногда преподносит неприятные сюрпризы. Вроде бы всё хорошо, и вдруг — бац! И мир взорвался.

— Ну, для этого не обязательно менять героев телами. Под эту мысль подойдёт любой криминальный боевик. Или фантастика катастроф. Сам говоришь — «мир взорвался». Летящий к земле астероид волне годится.

Папа, как обычно, в своём репертуаре. Вместо того чтобы помочь, ещё больше запутывает.

— Так что мне, не писать, что ли?

— Почему не писать? — усмехнулся отец. — Сейчас многие пишут по принципу «пойду туда, не знаю куда», даже взрослые авторы. Может, и вылезет идея, да и сюжет прорисуется. Но тогда — второй вопрос: герои. Они — какие?

— Парня я с себя списываю, — бухнула я-Сельцов. — А девочку — с неё.

Папа оглянулся на того, кого принимал за свою дочь.

— Смотри, тебя канонизируют в литературе.

— Больно надо, — буркнул Игорь-я.

— А почему такой выбор прототипов? — снова обратился ко мне отец.

— Ну, себя я хорошо знаю. А Лера мне просто нравится.

— Упырь, — еле слышно произнёс Игорь-я.

Папа вдруг закрыл глаза. Покрутил головой, встряхнулся, посмотрел на меня внимательно и снова зажмурился.

— Ну-ка, скажи ещё что-нибудь.

— В смысле? — растерялась я.

— Вот что, мои дорогие, — папа посмотрел на нас по очереди. Удивлённо и обиженно. — По-моему, вы меня дурачите.

Игорь-я дернулся, словно сбежать хотел, но передумал.

— Когда говоришь ты, — продолжил папа, глядя на меня-Сельцова, — я слышу интонации своей дочери. А в тебе, — он оглянулся на Игоря-меня, — я Леру совершенно не узнаю.

— И что? — выдавила я.

— А то, что никакую повесть никто не пишет. Это случилось с вами на самом деле. Я прав?

Другая семья

— Интересно, на что вы рассчитывали? — поинтересовался папа. — Думали, я не замечу подделки?

— Мы… — начал Игорь-я, но папа резко продолжил:

— От тебя, Лера, я этого не ожидал!

— Так получилось…

— Ладно, пошли на кухню. Вы наверняка хотите есть.

Развернулся и вышел из комнаты. Мы пошли за ним. Я — по привычке слушаться, а Игорь — наверное, машинально. А может, действительно есть захотел. Я бы в своём теле хотела. От переживаний у меня всегда улучшается аппетит.

На входе в кухню я с треском вписалась в шкафчик для посуды. Всегда проходила под ним, а теперь вот… Странно получается, стукнулась голова Сельцова, а больно мне. Хотя шишка у него на лбу вскочила. От этого всего скоро крыша поедет.

Игорь-я присел на табуретку и осторожно оглядывался. А я непослушными руками Сельцова помогала папе — порезала хлеб, расставила тарелки и кружки. Любимую, с корабликом, я оставила себе. Всё равно маскироваться не надо, а Игорь успеет ещё. Дала папе его персональную вилку… и поняла, что это была последняя проверка.

— Слушайте, — задумчиво сказал папа. — А ведь Лерке придётся прикидываться другим человеком в чужой семье.

У меня вдруг пропал аппетит. Жевать стало неприятно, словно во рту вата. Я аккуратно положила вилку на стол.

Только сейчас я поняла, на что надеялась в глубине души. Что папа всё поймет. Ведь у него особенное мышление! А потом сразу что-нибудь придумает. И всё тут же станет хорошо. Или, если не станет, то мне хотя бы не придётся идти к Сельцову домой.

И вот он раскрыл нашу игру. И что? Как будто даже обрадовался. Словно задачу интересную решил. А про меня он, что ли, вообще не думает?

Папа помолчал и добавил:

— Для этого дом надо знать, как свои пять пальцев. Иначе родители Игоря увидят, что с их сыном что-то не так. И что они тогда сделают, как думаете?

Игорь-я буркнул:

— Сначала наорут. Потом к врачу потащат, ясное дело.

— Именно, — кивнул папа. — А дальше — как повезёт.

Я быстро сказала:

— Мы тоже к этому пришли, поэтому и решили скрывать от всех.

— От меня-то зря.

— Не могла же я прийти и сказать: папа, я в чужом теле! — возмутилась я.

— Почему? — улыбнулся папа.

Я не нашла, что ответить. А папа вдруг стал совершенно серьезным.

— Ребята, послушайте меня внимательно. То, что с вами происходит, не может продолжаться долго. Это против законов природы. Поэтому нам нужно продержаться несколько дней. Быть вместе, помогать друг другу, поддерживать. И думать, как вернуть всё на свои места. Самое главное, чтобы вы не оказались запертыми в каких-то больницах, вы понимаете меня?

— Да, — почти одновременно сказали мы.

— Поэтому ешьте и бегите тренироваться к Игорю. Завтра после школы снова будем думать.

— Ты поможешь? — обрадовалась я.

— Когда я тебя бросал?

Как будто мои мысли прочитал! Меня бросило в жар. Я снова не знала, что ответить.

Игорь-я вдруг сказал:

— Представляю, что завтра будет в школе…

— Ты-то как раз можешь не ходить, — махнул рукой папа. — Я напишу потом записку, да и всё.

— Ага, девчонка пойдёт, а я отсиживаться буду!

— Девчонка теперь ты, — не удержалась я.

— Только внешне!

Папа постучал ладонью по столу:

— Тихо, тихо. Вам теперь нельзя сориться.

— Поняли уже, — вздохнула я.

Мы быстро доели и помчались домой к Игорю.

Вернее, хотели помчатся. Но по дороге выяснилось, что нам заново надо учиться ходить.

— Шире шаг! Не виляй бёдрами, не так поймут, — инструктировал на ходу Игорь-я. — Не ставь ноги по одной линии.

— А ты не сутулься. Раскачиваешься, как пьяный матрос!

— Потому что у тебя центр тяжести в… непонятно где!

Надо же! Центр тяжести его, видите ли, не устраивает! Я даже не смогла сразу придумать подходящий ответ. А Игорь-я вдруг сказал:

— Вот теперь хорошо.

Я прислушалась к себе, попыталась понять, что изменилось, и тут же споткнулась на ровном месте. И поняла!

— Слушай, вся фишка в том, чтобы довериться телу! У него есть своя память. Попробуй.

— Как?

— Расскажи мне что-нибудь. Про родителей, например. Они тебя кто? И не думай о том, как идёшь. Совсем не думай.

— Мои родители… — Игорь-я отвернулся. — Они просто люди. А вот твой папа в натуре чумовой.

— Обычный, — пожала я плечами и снова почувствовала, каким непривычно резким получилось это простое движение.

— Для тебя обычный, — буркнул Игорь-я. — Ладно, давай, топай. Скоро придём уже.

Я думала, мы всё-таки поссоримся по дороге. Но нет, Игорь-я вовремя сруливал с наездного тона. Перед дверью в свою квартиру он отдал мне ключи.

— Этот — от верхнего замка, этот, плоский, от нижнего. Два оборота.

Я легко справилась с дверью и вошла. Остановилась на пороге.

— Башмаки — под вешалку. Не сюда. Не так, — Игорь-я развернул туфли носками к себе.

— Так же неудобно!

— Ты запоминать будешь или спорить? Я с детского сада так ботинки ставлю!

— Не кричи.

— Я и так дураком себя чувствую, а тут ещё твои комментарии!

— Дураком? Почему?

— А разве непонятно? Я учу девчонку изображать меня у себя дома!

— Да? — Я начала злиться. — А когда учился изображать меня, нормально было?

— Ещё хуже.

— Ну и теперь-то что истерики устраивать? Я, как ты верно заметил, девчонка, а держусь лучше тебя.

— Это потом, что ты в моём теле, — мрачно ответил Игорь-я. — У меня нервы крепкие. А на твоём месте всё время реветь хочется.

— Ну так пореви.

— Нет времени на глупости. Скоро предки с работы придут, а ты здесь, как астронавт на Марсе. Слушай и запоминай…

* * *

Замок на входной двери неприятно клацнул. Я вздрогнула. Никогда в жизни не боялась взрослых, а тут чуть сердце не выпрыгнуло.

Дверь хлопнула. Женский голос, то ли сердитый, то ли усталый, позвал из прихожей:

— Гера, ты дома?

У меня в животе что-то ухнуло. Всё, засыпалась! Кого она зовет?

Мозги заработали, как на олимпиаде по математике. Папа — Виктор Павлович. Мама — Елена Анатольевна. Я — Игорь. Больше в квартире никто не живёт. Домашних животных нет…

— Гера!

Меня затрясло, как во время гриппа. Отозваться? А если она зовёт не сына? А кого тогда? Может быть, Гера — это домашнее имя Игоря? Что делать? В конце концов, хуже не будет…

— Я дома, — громко сказала я.

— Сумки возьми, — раздраженно приказала мама Игоря. — Долго я буду стоять?

Уф. Всего-то.

Я вышла из комнаты и поняла, что не спросила у товарища по несчастью, как он здоровается с родителями. Если бы это была моя мама, я бы её поцеловала. А что делать сейчас?

К счастью, эту проблему решила сама Елена Анатольевна. Она сунула мне сумки и отвернулась, чтобы снять сапоги. Я быстро потащила сумки на кухню.

— Пельмени в морозилку положи, — скомандовала мама Игоря. — А остальное я сама разберу.

Магазинных пельменей я не видела лет пять, но пачка бросилась в глаза сразу, она лежала сверху. Я сунула её в морозилку, прислонила сумки к табуретке и прошмыгнула в комнату. В след мне раздалось:

— Уроки выучил?

— Да.

— Как в школе?

— Нормально.

Больше она ничего не спросила.

Правду Игорь говорил!

Я почувствовала себя свободнее. Как будто сдала экзамен, и дальше будет легче. В конце концов, какому нормальному человеку придёт в голову, что в теле их сына — чужая девочка?

Хмыкнув, я села за стол, открыла учебники. Через силу прочла главу по физике, полистала английский. Хотела написать упражнение по русскому, но спохватилась: почерк! Надо сперва проверить, получится ли у меня писать за Игоря. Так, где у нас листочки для черновика… Верхний ящик стола. У Игоря допотопный письменный стол, а не компьютерный, как у меня. Старенький комп со смешным маленьким системником стоит на углу этого деревянного монстра, как неродной. Экран хоть и жидкокристаллический, но тоже маленький и старый. А клавиатура грязная, как будто по ней в ботинках топтались. Как ему не противно на такие кнопки нажимать? Надо потом обязательно почистить…

Я достала листочек в клетку и написала: «У попа была собака, он её любил». Я всегда эту фразу набираю, когда надо новую клавиатуру попробовать.

Каракули. Не мои и не Сельцова — его тетрадей у меня полная сумка, есть с чем сравнить. Тогда я решила думать о чем-то другом и дать руке писать самой. Получилось лучше. Ладно, попробуем ещё… Вот только стол у Игоря стоит по-дурацки, у окна. Сидеть приходится спиной к двери. Ужасно неуютно.

Я встала и тихонько прикрыла дверь. Стало немного лучше. Но сердце всё равно тюкало неровно. Спектакль только начался, сыграли пролог. Сейчас придёт отец Сельцова, и начнется первый акт — семейный ужин. Только бы не провалить…

Дверь у меня за спиной распахнулась, ударившись о стену. Я выронила ручку.

— Гера, зачем ты закрыл дверь?

— Я… Э-э-э…

— Сколько раз я тебе говорила — не смей закрываться в своей комнате!

— Хорошо, не буду, — торопливо ответила я. — Извини.

Почему-то вместо того, чтобы успокоиться, мама Сельцова рассердилась ещё больше.

— Что ты мне бросаешь свои извинения, как собаке кость? — взвизгнула она. — Вы с отцом меня только за домработницу держите! Ноль внимания, фунт презрения!

Я промолчала, не зная, что ответить. Елена Анатольевна подождала ещё немного, но больше ничего от меня не услышала, резко развернулась и вышла. Загремела на кухне посудой.

Только тогда я заметила, что кулаки Игоря сжались сами собой.

Вот, значит, как? Когда мне страшно, Игорь готов драться. Когда я хочу заплакать, он вздёргивает голову и отворачивается.

Значит, ему не всё равно? Он не стоит, безучастный, когда его ругают, а готов броситься в драку? Я-то думала, что он отмороженный, а он еле сдерживается! В таком случае, неудивительно, что он отдубасил двух пацанов, когда они его достали. Надо всё-таки спросить, что там получилось с Корнеевым и Сильченковым. Они, конечно, придурки, но ничего так, в рамочках. Что же там произошло?

Я размышляла, а рука сама собой писала упражнение по русскому. Я не успела закончить — пришел отец Сельцова, и мы пошли ужинать. Елена Анатольевна позвала к столу таким тоном, что сказать: «Щас, я только строчку допишу» язык не повернулся. Я боялась, что за столом придётся разговаривать, но зря. Отец включил телевизор, и мы ужинали под экономические новости. Курсы валют, что-то про акции, какие-то ценные бумаги… Я жевала макароны с котлетой и радовалась, что взрослые заняты своими делами. Котлета оказалась невкусной, кетчуп — острым, макароны — слишком твёрдыми, но я ела, опасаясь привлекать к себе внимание. В конце концов, Игорь ест такое каждый день и ничего, жив. И я переживу. И пережую…

Между делом я разглядывала родителей Игоря. От них возникало ощущение неухоженности. Елена Анатольевна невысокая, рыхлая, с пористой кожей и тёмными кругами под глазами. Моя мама подтянутая и стройная, нас часто за подружек принимают. И папа Сельцова на моего не похож: высокий, тучный, сутулый. Очки и лысина старят его лет на десять, хотя он моему папе ровесник. А главное — у Сельцовых такие недовольно-брезгливые лица, как будто они не дома ужинают, а едят на улице собачью похлёбку.

Как я буду говорить им «ты»? И, самое главное, называть «мама» и «папа»?

Виктор Павлович вдруг бросил на меня быстрый взгляд и спросил:

— В школе не требуют постричься?

Я чуть не подавилась.

После ухода Игоря я долго стояла перед зеркалом, пытаясь убрать с лица мешающие волосы. И не получилось. Как ни причёсывай — всё равно на глаза падают. Тогда я взяла ножницы и обрезала их. Теперь они опускались ниже бровей, но обзор не закрывали. Хорошо так получилось, пушистенько. Родители, которые видят своего сына каждый день, должны эту перемену заметить. Так как же понимать вопрос?

Я осторожно ответила:

— У нас только экстремальные причёски запрещены.

— А у тебя не экстремальная? — усмехнулся отец. — В мои годы с таким веником на голове в школу не пускали.

Невероятно! Он действительно не заметил изменений! И пусть у нас взгляды на причёску Игоря совпали, это почему-то не делало нас ближе.

— Я могу сходить в парикмахерскую, — осторожно предложила я.

— Ага, и денег тебе дай, — неприятно усмехнулся Виктор Петрович. — Я для вас с матерью денежный станок.

— Завтра помою голову и причешусь, — пообещала я. — И не будет веника. Будет красиво.

— Смотри-ка, о красоте задумался, — хмыкнул отец Игоря. — Девчонкам, небось, понравится хочешь?

Я уткнулась в тарелку. Как с ними разговаривать? Вспомнилась фраза из какого-то боевика: «Всё, что вы скажете, будет использовано против вас». Судя по всему, здесь так же.

Мы доели в молчании — за всех говорил телевизор — и я ушла в комнату Игоря. Прошлась от стены к стене, остановилась у окна — мутного, как будто его не мыли лет десять. Правда, смотреть всё равно некуда. Дождик моросит и моросит, хотя давно уже вымочил стену дома напротив. И так же уныло на душе.

На кухне негромко ссорились родители Игоря. Наверное, они думают, что через бормотание телевизора их не слышно. До меня долетали отдельные слова: «обещал…», «ты сама…», «надоело горбатиться…». Слушать это было противно. Но даже дверь закрыть нельзя. А потом я услышала такое, что сердце ухнуло в живот.

— Как же ты меня задолбала, — с ненавистью сказал Виктор Павлович.

— Ты сам меня задолбал. Вещички собрать?

Хлопнула дверь кухни, в ней лязгнуло стекло. Телевизор забубнил громче, а родители Сельцова — тише.

Я вытащила из кармана мобильник, тяжелую пацанячью «раскладушку», и быстро набрала номер.

— Да, — ответил мой голос.

— Твои родители… Они, кажется, ссорятся.

— Не обращай внимания. Они каждый день так.

— Каждый день?!

— Тихо. А то придут тебя воспитывать.

— Ясно. Ты как?

— Нормально.

— Уроки учил?

— Не смог. В голову ничего не лезет.

— Завтра двоек нахватаешь.

— Плевать.

— Тебе плевать, — разозлилась я. — А «пары» мне поставят!

— Не поставит, — неприятно засмеялся Игорь-я. Вот бывает же так — голос мой, а смех чужой. — Расслабься. Два-три дня мы продержимся, стопудово.

— С чего ты взял? У нас учителя справедливые. Что заработаешь, то и получишь.

— Знаешь, как называется птичка, которая сидит на иве? — вдруг спросил Игорь-я.

— Нет…

— На-ив-няк. Так вот это ты.

— Почему?

— Сама поймёшь. Ладно, пока. Предки наверняка уже локаторы насторожили. Щас примчатся.

Он отключился. Я сунула мобильник в карман и снова повернулась к окну. В комнату заглянула мама Игоря.

— С кем ты разговаривал?

— С одноклас… — я хотела сказать «с одноклассницей», но вспомнила выступление отца Сельцова про девочек и закончила: — …сником.

Елену Анатольевну это не успокоило.

— Имей в виду, я не собираюсь оплачивать твои телефонные разговоры!

— Я всего минутку…

— Знаю я твою минутку! Денег на телефон не проси!

Я хотела сказать: «Хорошо», но спохватилась. Кто их знает, этих родителей. Нервные какие-то, слова им не скажи.

А мама Сельцова только и ждала, когда я замолчу. Словно хотела оставить за собой последнее слово. Не дождавшись ответа, она ушла в спальню. Отец остался на кухне смотреть телевизор. И, хотя от родителей Сельцова меня отделяло всего несколько шагов, мне казалось, что мы с ними на разных планетах. Скорее бы папа придумал что-нибудь. Я хочу домой.

Хорошо сейчас Игорю. У нас не надо прикидываться, не надо сдерживаться и, самое главное — там не опасно. Здесь я как под прицелом. Шаг вправо, шаг влево — расстрел. А с моим папой они сейчас, сто процентов, разговаривают о чем-то интересном.

Я села на кровать и, то и дело бросая быстрые взгляды в дверной проём, открыла телефон. Как хорошо, что старая «раскладушка» Сельцова поддерживает «аську». Загрузила её и тут же увидела сообщение от Машки: «Привет, ты где?».

Я быстро набрала: «я с телефона, комп висит». Машка прислала смайлик «ок» и добавила: «я тоже с телефона».

«Было бы странно лежать в больнице с компом».

Машка ответила: «Не поверишь, здесь многие так».

«У вас продвинутая больница», — написала я. Услышала шаги и захлопнула мобильник. Мама Игоря прошла мимо, на ходу заглянув ко мне. Ничего не сказала и скрылась в ванной. Зашумела льющаяся вода. Я развернула мобильник и прочла Машкин ответ: «Ага. Я спать. Что-то слабость». «Ок», — ответила я послала смайлик с розой. Машка ответила смайликом поцелуями и отключилась. И тут же пришло сообщение от отца: «Как ты?».

«Ужасно», — честно написала я. И тут же пришло: «Трудно?»

«Не то слово». Мне захотелось плакать, но глаза Игоря остались сухими.

«Всё по-другому?»

«Да. Они странные. А вы что делаете?».

«Игорь читает. Говорит, никогда столько книг не видел».

«Это не только он говорит», — ответила я и поняла, что оказалось самым удивительным в квартире Сельцовых: здесь нет книг. Совсем. Только учебники и телефонный справочник.

«Да уж. Ты там держись», — написал папа.

«Я стараюсь. Главное, ты придумай что-нибудь. Я здесь умру».

«Завтра после школы приходи, будем думать».

«Ок. А пока я спать, здесь нельзя долго в аське сидеть».

«Целую тебя».

«До завтра».

Удивительная школа

Я пришла к самому звонку. Во-первых, чтобы ни с кем не разговаривать. А во-вторых, у меня возникла проблема — что надеть.

Раньше я никогда не носила по два дня одно и то же. Но в шкафу у Игоря практически не оказалось одежды. Два свитера, ещё одни джинсы, пять футболок, две рубашки и один пиджак. Коричневый. Нет уж, коричневый я не надену ни с какого перепуга. После долгих раздумий я решила одеться как вчера, и всё равно чуть не опоздала. Родители Сельцова ушли раньше, меня никто не подгонял. Вот же равнодушные люди. А если я совсем в школу не пойду, им и дела нет, что ли?

Я влетела в класс и машинально развернулась к своей парте. Но там уже сидела другая я. В той же одежде, что вчера.

Игорь-я поднял на меня быстрый взгляд и отвернулся. Но всё-таки он обрадовался. Похоже, он боялся, что я не приду.

Я села на место Сельцова. Класс с этой точки зрения выглядел непривычно: доска — слишком далеко, а перед ней море затылков.

Прозвенел звонок, и началась физика. Я совершено не волновалась — спросят, отвечу. Да и вряд ли спросят.

Учитель вошел в класс и пробормотал:

— Здравствуйте, садитесь.

Те, кто встал, сели. Их было немного. Остальные продолжали переговариваться, рыться в сумках и смеяться.

— Начинаем урок, — бесцветно произнёс физик.

Класс наполнил лёгкий гул. Физик забубнил что-то про силу трения, а мы продолжили заниматься своими делами.

Минут через десять физик замолчал, написал на доске задачу и сел за учительский стол. Раскрыл классный журнал и уткнулся в него.

Урок шел по обычному сценарию. Кто-то списывал домашку, кто-то разговаривал, а большинство развлекалось мобильниками. Шуметь — себе дороже, может завуч заглянуть. А так — всё вполне пристойно. Человек пять решали задачу. Раньше я бы была среди них. А сейчас — зачем светиться? Я достала мобильник и кинула сообщение на свой бывший номер: «Ты как?». Через минуту пришел ответ: «Пока нормально». Конечно, раз доске не вызывают…

Ира Рябова, воображала и выскочка, подняла руку:

— Сергей Иванович, можно?

— Да, пожалуйста.

Рябова вышла к доске и написала решение. Короткое, всего в одну формулу.

— Верно, — с трудом разобрала я тихий голос физика. — Садись. Четыре.

Пятерку за простую задачу он не ставил, это мы выяснили опытным путём.

Сергей Иванович встал, стёр задачу и написал условия новой. И опять уткнулся в журнал. Как будто там новый роман Лукичева написан. Хотя нет, физик, наверное, фантастику не читает. С таким унылым лицом можно только энциклопедиями интересоваться. Без картинок. Или орфографическим словарём.

От скуки я решила вторую задачу. Она оказалась посложнее первой. Но все равно поднимать руку я не стала. Класс ошалеет от удивления, если троечник Сельцов попросится не выйти, а к доске.

Так мы сделали шесть задач. Кто-то получил пятёрку, а кто-то вообще ничего, потому что поторопился и решил неправильно. Когда до конца урока осталось десять минут, Сергей Иванович что-то забубнил. Вроде бы, объяснял, как писать лабораторную, которая будет на следующем уроке. До меня доносились только отдельные слова.

Папа как-то сказал: «Потрясающе умный мужик, но интроверт. Даже говорит в себя. Что он делает в школе? Ему диссертацию писать надо».

Здесь я с папой не согласна. Сергей Иванович в сто раз лучше «Осы», визгливой Анастасии Эдуардовны. С ней тоже приходилось дома пыхтеть над учебником, потому что она пол-урока разорялась, что мы позорим своих родителей и половине не место в стенах гимназии. Объяснять тему у неё вечно не хватало времени. Почти каждый её урок заканчивался раздраженным: «Параграф прочтёте дома самостоятельно!».

Этот хоть не орёт.

Прозвенел звонок, физик буркнул:

— Урок окончен, можете идти, — и сам вышел. Мне его всегда жалко. Такой он серый и невзрачный. У него даже фамилия самая обыкновенная — Петров.

Класс не спеша потянулся на инглиш.

На инязе мы с Сельцовым в разных группах. Он в слабой, я, естественно, в сильной. Сейчас нам предстояло действовать автономно. Игорь-я, немного замешкавшись, пошел в кабинет 37, а я с кучкой лентяев (это как же надо быть раздолбаем, чтобы не справляться с английским!) в соседний, тридцать восьмой. Но вместо параллельного класса там сидели какие-то дылды, похоже, из одиннадцатого, и сосредоточенно изучали листочки с вопросами. Даже на перемену не пошли. К ЕГЭ готовятся. Их учительница, увидев нас, сказала:

— Восьмой? У вас английский сегодня с первой подгруппой, Инна Львовна заболела.

Я чуть не подскочила от радости. Значит, буду рядом со своим телом! Без него как-то не по себе. А одноклассники расстроено загудели. Глупые. Боятся заниматься с сильной подгруппой. Не понимают, что на них никто не обратит внимания. Дадут задание для видимости, и всё.

Но объяснять я, конечно же, никому ничего не стала. Во-первых, Сельцов неразговорчив. А во-вторых, откуда у него могут быть такие мысли?

Хорошо хоть, нам не пришлось таскать дополнительные стулья — их принесли к первому уроку «ашки». Зинаида Макаровна рассадила свою подгруппу как обычно, а гостей — на приставные места у торцов парт. И по звонку начала говорить по-английски:

— Здравствуйте, садитесь. Я очень рада вас видеть.

Зинаида Макаровна всегда начинала урок с этой фразы. Но сейчас было видно, что это просто фигура речи. Похоже, урок с «ашками» англичанку порядком утомил.

— Группа два, — продолжала Зинуля по-английски. — Откройте учебник на странице тридцать один, упражнение восемнадцать. Читайте и отвечайте на вопросы.

— Письменно? — спросил Темляков по-русски.

— Инглиш, плиз! — потребовала Зинуля. На её уроке по-русски вообще не говорили. «Учитесь говорить на языке Байрона!» — её любимое выражение.

— А… Э… Райт? — Антон покрутил рукой в воздухе.

— О, мой Бог, — с лондонским акцентом выговорила Зинаида Макаровна, и обреченно кивнула. Её произношение всегда отличалось чёткостью, как на обучающих дисках. — Первая группа, проверяем домашнее задание. Тема «Мой день». Кто готов?

Готовых не оказалось. Я открыла учебник, но в текст смотрела — мы его недавно проутюжили как следует. Кроме того, вопросы там простые, да и проверять Зинуля все равно не будет.

— Ну, раз никто не готов… Азарова, пожалуйста, начни ты.

Игорь-я встал. Я покосилась на своё тело.

Нет, не так я обычно стою. И спина у меня не сутулая. И не тереблю я тетрадки.

И вообще, это всё так не похоже на меня… В одну секунду накатил страх, противный, тяжелый, заставивший сердце колотиться невпопад. Я поняла, что сейчас всё раскроется. Ведь папа сразу раскусил нас. А Зинуля в школах работает много-много лет, наверное, ещё быстрее сообразит что к чему! Сейчас она скажет: «Лера, это не ты!». Сразу вызовет родителей, а пока они едут — «скорую». И что тогда? Бежать? Прятаться? Всё равно поймают, дома не скроешься, а больше некуда…

Зинуля сказала:

— Лера, тебе плохо? Ты заболела?

Она спросила по-английски. Я испугалась, что Игорь-я не поймет вопроса. Но он пожал плечами, мотнул головой — то ли да, то ли нет.

— Что-то случилось? — продолжала допытываться Зинуля.

Снова тот же жест.

— Скажи что-нибудь!

— Не спрашивайте, пожалуйста, — пробормотал Игорь-я по-русски. И это добило англичанку. Ведь такое простое предложение по-английски я построю хоть в бреду, хоть проснувшись среди ночи.

— Садись, — Зинуля осталась верной себе и с языка Байрона на язык Пушкина не перешла. — Я спрошу тебя в другой раз. Кто может ответить?

Желающих снова не нашлось, потому что все уставились на Игоря-меня. Кто-то удивлённо, кто-то весело, кто-то злорадно. Ещё бы! На их глазах отличница впервые не ответила урок.

Я тоже смотрела на своё тело. Во мне росла обида.

Они ничего не поняли! И англичанка, награжденная медалью за многолетнюю работу в школе, и одноклассники, много лет просидевшие со мной в одном классе, не заметили подмены!

— Кто готов? — снова спросила Зинуля.

И меня как будто толкнул кто-то!

— Можно мне? — лениво сказала я-Сельцов. Поднялась во весь его рост, небрежно отставила ногу в сторону. Посмотрела прямо на англичанку и, отчётливо выговаривая иностранные слова, начала:

— Каждое утро я встаю в семь утра. Делаю зарядку. Умываюсь и завтракаю. Со мной завтракают мама и папа. Потом мама моет посуду, а папа везёт меня в школу на машине. Моя школа очень хорошая. Она не большая, но и не маленькая. В ней три этажа (школа четырёхэтажная, но я с особым удовольствием сказала это, потому что англичане считают этажи не так, как мы, и многие делают в этом ошибку). В нашей школе много разных кабинетов. Это кабинет физики, химии, математики, иностранного языка…

Я говорила всё это и ждала, когда же с лица англичанки сойдёт брезгливое выражение. Но не дождалась. Она недовольно перебила меня. Причем по-русски!

— Лексика на уровне пятого класса. И потом, я сказала «Мой день», а ты в одну кучу свалил и семью, и школу. Дальше до города доберёшься, а потом о друзьях начнёшь рассказывать?

Я остолбенела. Именно так я всегда и делала, и англичанка за это хвалила! И почему она заговорила по-русски — первый раз на моей памяти? Думает, что ученик из слабой группы её не поймет?

— Как фамилия? — продолжила англичанка.

— Сельцов, — я боялась, что голос предательски дрогнет, но он не подвёл. Просто стал очень ровным, как будто мне скучно.

— Так вот, Сельцов, — продолжила (по-прежнему по-русски!) Зинуля. — Садись и делай задание, которое я дала вашей группе. И не мешай.

Мне словно пощечин надавали.

Я села и закрылась учебником.

Наверное, я больше никогда не смогу уверенно отвечать урок. Всегда буду ждать пренебрежительного замечания: «Лексика на уровне пятого класса».

В кармане вздрогнул мобильник — смс-ка, без звука, на вибрации.

На меня не смотрели. Зинуля подняла Рябову и задавала ей наводящие вопросы. По-английски, разумеется. Я достала мобильник.

Игорь-я написал:

«Не высовывайся».

Я кивнула. Мне было стыдно.

Покрасоваться хотела. А в результате выставила себя полной дурой. Вернее, Сельцова дураком. Хотя девчонки из второй подгруппы то и дело кидают на меня сочувствующие взгляды. А парни вроде косятся с одобрением. Поди разбери их ухмылки.

До конца урока я сидела, не поднимая голову от учебника.

* * *

На перемене Игорь-я не подошел. Даже не оглянулся, ушел сразу после звонка. Это почему-то раздражало. Мысль, раньше что я сама смотрела на него не каждый день, не утешала. На русский я пришла злая, если бы кто сунулся под руку — убила бы, честное слово. Хорошо, что никто не лез.

Русичка пришла по звонку. Шмякнула на стол тяжелую папку.

— Сегодня у нас тестирование.

Класс зашумел.

— Спокойно, — русичка взмахнула рукой, как дирижер, и класс замолк. — Тестирование примерное. В журнал пойдут только хорошие оценки.

Я поняла, что пропала. Игорь-я стопроцентно завалит тест. И опять будут приставать — Лерочка, что случилось, ты не заболела… Что же делать?

— Кто поможет раздать бланки?

Игорь-я подскочил:

— Можно?

— Давай, Лера. Спасибо.

Кажется, он переигрывает. Есть дежурные, в конце концов…

Игорь-я, проходя мимо меня, пробормотал:

— Пиши свою фамилию.

Только через минуту до меня дошло — фамилия пишется в специальных квадратиках, печатными буквами. И ответы — галочки перед вопросами. Ну, ещё знаки препинания расставить. И если я напишу свою фамилию, никто не узнает почерк Сельцова. Молодец Игорь, сообразил!

Я не спеша ответила на вопросы теста. Как всё-таки приятно быть собой! Когда русичка велела сдавать работы, Игорь-я снова поднялся и начал собирать листы. Свой положил на другие работы, и, когда дошел до меня, сунул его вниз стопки, а мой тест положил сверху. Гениально!

Остаток урока русичка рассказывала, что такое ЕГЭ и с чем его едят. Я почти не слушала. Во-первых, до этого экзамена ещё почти два года. А во-вторых, радость, что мы провели русичку, быстро сменилось другим, непонятным чувством. К концу урока я почувствовала такую усталость, будто бы кросс пробежала. Со звонком мысль оформилась: хорошо, один раз мы обманули учителей. А дальше? Каждый раз по фокусу не изобретёшь.

Эта простая мысль крутилась в голове всю перемену, а потом — урок истории. К счастью, Марго не обратила на меня внимания. Прицепилась к Антону Темлякову и похвалила Рябову. Игорь-я сидел мрачный, ссутулившись и опустив голову. Конечно, Марго спросила:

— Что с тобой, Лера?

— Голова болит, — негромко ответил Игорь-я.

— Так, может, тебе лучше сходить в медкабинет?

— Спасибо, я пока так…

— Как знаешь, — не стала настаивать Марина Николаевна.

Так мы и досидели до конца урока. На перемене, не глядя друг на друга, потопали на геометрию. Я уже устала бояться, что Игоря-меня спросят, что я выдам себя, что что-то произойдет. Как будто выключилось что-то, и стало всё равно, как во сне. Но и геометрия прошла спокойно. Варвара Семёновна несколько раз внимательно посмотрела на Игоря-меня, но ничего не сказала.

А шестым уроком было ИЗО. Добрейшая Наталья Абрамовна, которой даже прозвище не смоги придумать, а так и звали — Н.А. — объясняла, как сделать презентацию на компьютере.

Наталья Абрамовна подключила ноутбук к проектору, опустила экран:

— Лера, расскажи, пожалуйста, какие ошибки ты видишь в этой презентации?

Я посмотрела на Игоря-себя с интересом. Я так устала бояться, что даже почувствовала злорадство.

— Очень много текста, — с абсолютно моей интонацией ответил Игорь-я. — Это ведь не реферат, а слайды с подписями. Расцветка неважная — красный шрифт на зелёном фоне не читается. Заголовки ничего не говорят. «Шапки? Шапки?» — это что? Попытка заинтриговать? Неудачная, на мой взгляд.

Наталья Абрамовна удовлетворённо кивала. А Игорь-я продолжал:

— Ссылок на источник информации нет. Фамилию автора я тоже не вижу…

— Отлично, — Н.А. запустила другой файл. — Давайте теперь посмотрим удачную презентацию. Обратите внимание на то, что нам сказала Лера…

Я мельком глянула на экран, но больше смотрела на своё бывшее тело. Похоже, Сельцов вполне в нём освоился. Сидел, откинувшись на спинку стула, чуть улыбался, думая о чём-то приятном. Кажется… Я даже задохнулась от такой догадки.

Кажется, ему понравилось быть мной.

На твоём месте

Игорь-я исчез сразу после уроков, быстро и незаметно. Я пошла вниз вместе с толпой отучившихся гимназистов, и, влившись в поток, остановилась. На меня чуть не налетел незнакомый парень, выругался сквозь зубы, но наезжать не стал. Наверное, у меня было очень удивлённое лицо.

Я поняла, что не помню, куда повесила куртку. Как отрезало.

Проблема заключалась в том, что куртку Сельцова я тоже не помню. Невзрачная, тёмная. И всё.

Так, приметы… Шапка, чёрная, в рукаве. В карманах ничего нет, кто же оставит в раздевалке хоть сколько-то ценную вещь?

Как же мне домой идти?

Ладно, главное — спокойствие. Всё-таки классы вешают одежду не по всей раздевалке. Наши крючки — с двести восемнадцатого по двести сорок третий. Решим задачу методом исключения. Пусть все разойдутся, и тогда из оставшихся курток я постараюсь вычислить свою. А пока можно купить чай и булочку. Минут десять на это уйдёт.

По дороге в столовую я наткнулась на «классную». Машинально сказала:

— Здравствуйте.

— Сельцов! — обрадовалась Татьяна Николаевна. — Тебя-то мне и надо. Расскажи-ка, голубчик, что за драка у нас произошла?

Я бы очень хотела рассказать. Честное слово. Но вот замоталась и забыла расспросить Игоря. И сейчас мне ничего не оставалось, как промолчать.

Получилось вполне в стиле Сельцова.

— Не молчи, — начала сердится Татьяна Николаевна. — Я приехала с курсов, а тут мне сюрприз. Стоит отлучиться на три дня, как у вас чёрт знает что начинается. Никакой дисциплины. Я думала, хоть Совет разберётся, а там тоже какая-то непонятная история произошла.

Я быстро объяснила:

— Азаровой плохо стало, Совет перенесли.

— За себя бы так отвечал, — не обрадовалась «классная». — Ну, рассказывай, я жду.

Я пожала плечами и отвернулась.

— Ладно, некогда мне с тобой, — решительно заявила Татьяна Николаевна. Тучная, добродушная, в больших «плюсовых» очках, за которыми глаза казались размазанными, обычно она походила на добрую тетушку, которая только пытается выглядеть строгой. Но сейчас она, похоже, рассердилась по-настоящему. — Завтра классном часу разберёмся. И не думай, что там удастся отмолчаться.

«Классная» махнула рукой и удалилась.

Надо выяснить, наконец, про эту драку. Ведь спросят, и не раз. А пока можно перекусить…

Когда я вернулась в раздевалку, на наших крючках висело всего три куртки. Причем одна светло-серая, а другая явно маловата для меня-Сельцова. Я быстро оделась и пошла домой.

Для конспирации решила заложить дугу через парк. Конечно, за мной никто не следит, но мало ли что.

Солнце пряталось за облака, и воздух сразу остыл, приобрёл зимнюю прозрачность. Сырой ветер забирался за воротник. Ну вот, осень заканчивается, превращаясь в слякотное межсезонье. Я втянула голову в плечи и ссутулилась. Фигура Сельцова оказалась хорошо приспособленной для этого. Сумка на длинном ремне болталась почти у колена. Подтянуть ремень, что ли?

— Игорь! — приглушенно позвали из кустов. — Рули сюда, чувак!

Я оглянулась. В кустах за скамейкой кучковалась компания парней. Наверняка курят. В нашей школе можно нажить крутые неприятности, если курить, не скрываясь. Даже не в школе и во внеурочное время. Как говорят учителя, честь гимназии и всё такое.

Я-Сельцов подошла к парням, и сразу же увидела Тихонова. Сначала я не успела испугаться, а потом вдруг поняла, что совсем его не боюсь. Сейчас он был ниже меня ростом и смотрел без угрозы. Вокруг него стояли парни, кажется, девятиклассники. Они неторопливо протягивали ладони для рукопожатия и бормотали: «привет», «здоро́во». Я старалась отвечать с тем же невозмутимым выражением лица. Выходит, мы знакомы, и мне полагается знать их имена. Не проколоться бы.

Один из них уверенным жестом протянул мне сигарету. Он не сомневался, что я курю. Пришлось взять. Другой парень щелкнул зажигалкой. И, пока я в панике решала, что делать дальше, тело сработал само, и я глубоко затянулась. И тут же испугалась. Ведь когда парни рядом курят, мне всегда противно. Но оказалось — ничего, терпимо. Голова мягко закружилось.

Один из парней спросил:

— На тренировку придёшь сегодня?

— Вряд ли, — ответила я-Сельцов. На самом деле я, конечно же, не собиралась ни на какую тренировку. Я даже не знала о её существовании.

— Что так?

— Дела.

— А-а-а… — понимающе кивнул парень, и больше ничего не спрашивал.

Мальчишки криво ухмылялись, обсуждали незнакомых мне девчонок. Потом упомянули Таньку из Совета.

— Кобыла бешенная, — сказал тот пацан, который угостил меня сигаретой. И все сдержанно зафыркали. Сами как кони.

— Да, нет у нас девок нормальных, — хмыкнул невысокий парнишка с немытыми волосами.

Я подумала, что ему в подруги подойдёт швабра, но ничего не сказала. Снова затянулась сигаретой. От табака першило в голе, хотелось сплюнуть. Тихонов кивнул на меня:

— Вот в его классе одна блондинка есть. Бровки домиком, губки бантиком. Кукла безмозглая. И, гляньте-ка, отличница.

— Это ты про кого? — как можно спокойнее спросила я-Сельцов.

— Про Азарову.

— А почему блондинка-то? — удивилась я. — Она тёмно-русая.

— Потому что тупая.

— Тупые не учатся на пятёрки.

— Ставят пятёрки, потому что её отец подрулил к учителям, — злобно ответил Тихонов. — Кружок ведёт дебильный. Типа, бесплатно. Вот ей оценки-то натягивают.

Я хотела заспорить, но перед глазами встал сегодняшний день. И я промолчала, неожиданно задумавшись: а может, и правда ко мне относятся как-то не так? Неужели это из-за отца?

— Чего ты психуешь? — добродушно спросил один из парней.

— Ненавижу таких, — Тихонов сплюнул. — Папашка критик да писатель, за его спиной она вся из себя в шоколаде. А попробовала бы на моём месте…

«Не надо», чуть не сказала я. Хватит с меня места Сельцова. И заступилась за себя:

— Ладно тебе. Нормальная девчонка.

— Запал на неё, да? — хохотнул молчавший до этого худой мальчишка и выбросил докуренную до фильтра сигарету.

— Запал — не запал, какая разница, — рассердилась я и повернулась к Тихонову. — Ты слухов каких-то левых насобирал и уши развесил. А я с ней в одном классе учусь и ничего такого не замечаю.

— Значит, ты слепой, — резко ответил Тихонов.

— А может, ты видишь то, чего нет? Как это называется — галлюцинации? — усмехнулась я. В теле Сельцова препираться с Тихоновым оказалось абсолютно комфортно. На своём месте я бы давно уже или убежала, или замера от страха. А сейчас… Я поняла, что меня не пугает даже драка. Тело Игоря было сильным, быстрым и умелым. В трудный момент на него можно рассчитывать.

Но до драки не дошло.

— Пацаны, хорош, — быстро встрял тот парень, которого я назначила другом швабры. — Не хватало ещё разругаться из-за какой-то дуры.

— Я и не собирался, — буркнул Тихонов.

Надо же, он боится Сельцова! Пустячок, а приятно.

Моя сигарета почти догорела.

— Ладно, парни, пока, — сказала я как можно солиднее. — Увидимся.

Кивнула всем сразу, выбросила окурок и вылезла из кустов на дорожку.

До дома я добралась без приключений, а там сразу же бросилась мыть руки.

— Ты куришь? — удивился папа.

— Это он курит, — я старательно намылила лицо. — А мне отдуваться приходится.

— Ну и не курила бы, — отозвался Игорь-я из коридора.

— Твои дружки не поймут.

— А, ты думала, мне по какой-то другой причине курить приходится?

Вот смех-то! Я представила себе компанию Тихонова, в которой каждый курит, чтобы другие принимали за своего. А если бы не боялись друг друга, не пришлось бы сосать тошнотворную гадость. Надо будет сказать это Машкиным знакомым, а то они из себя взрослых корчили, прокурили мне всю одежду. Да и дымом пришлось подышать. А я, как дура, стояла и делала вид, что мне по барабану…

Папа спросил:

— Что было в школе?

— А как же правило Бабы Яги? — прищурилась я.

— Какое правило? — удивился Игорь-я.

— Сначала напои, накорми, а потом расспрашивай! — процитировала я. — Первый закон гостеприимства!

— Пошли уж, знаток фольклора, — улыбнулся папа. — Обед готов.

Пока мы ели, он больше не задавал вопросов. И, только вручив по кружке чая, попросил:

— Рассказывайте.

У меня вдруг пропало желание что-то говорить. Так бывает: вдруг понимаешь, что все мысли и чувства словами не передать. Что получится враньё, как ни старайся. И я «перевела стрелки»:

— Пусть Игорь расскажет. Ему, кажется, понравилось.

Игорь-я пожал плечами, улыбнулся и наклонил голову к плечу. Жест совершенно не мой. И одежду он носить не умеет. Майка выбилась сзади из джинсов, а он и не замечает.

— А тебе? — не отставал папа.

— А мне — нет, — отрубила я. Получилось неожиданно резко.

— Почему? — отец сел напротив, упёрся локтями в стол, положил подбородок на сцепленные пальцы. Так он слушает, когда студенты говорят что-то интересное.

— Папа… — я не знала, как начать. — Я всегда думала, что учителя относятся к нам по заслугам. Я учу уроки, мне ставят пятёрки. А некоторые (я покосилась на Игоря-себя) не учат и получают двойки. Это справедливо. Но получается не так. Вот я сегодня вместо Игоря ответила, как всегда. И вместо пятёрки меня носом в лужу сунули. А Игорь только бормотал, что у него голова болит, и все вокруг него прыгали, никому в голову не пришло ставить ему, то есть мне, двойку. При этом никого не волнует, болит ли голова у Сельцова. Или у Темлякова. И у Клецко, и Булатовой, и даже у Рябовой. Почему? Из-за тебя?

— Господи, я-то здесь причём? — удивился папа.

— Ходят слухи, что ты к учителям подмазываешься. Кружок специально взял, чтобы они мне оценки натягивали!

Папа захохотал.

— Ой, не могу, — он вытер набежавшие слёзы. — И кто это сказал?

— Да есть один… И остальные с ним согласны, — буркнула я. Раз папа смеётся, значит, он точно ни при чём.

— Ребята, вы уже большие, — папа стал серьёзным и по очереди посмотрел на нас. — Должны понимать, что, общаясь с другими людьми, вы постепенно, день за днём, создаёте о себе не только впечатление. Вы создаете ожидание.

Последнее слово папа произнёс с нажимом.

— Вот смотри. Ты ведёшь себя, как отличница, и от тебя ждут, что ты и дальше так будешь себя вести. А ты, — папа повернулся к Игорю-мне, — обычно ведёшь себя как угрюмый и малоспособный парень. Если я правильно понял, люди ждут от вас, вернее, ваших тел, именно такого поведения. А видят другое. Умом они, конечно, ищут объяснения, но в душе остаётся осадок, словно вы их обманули. А как относятся к обманщикам?

— Тогда они должны на нас обоих одинаково наезжать, — не согласилась я.

Папа вздохнул:

— К сожалению, людям свойственно относиться к другим предвзято. Они быстро понимают, на кого можно сливать отрицательные эмоции, а на кого — нет. На отличника нельзя. Не принято. Зато на неважного ученика и покричать можно, и на смех его выставить.

Я вспомнила английский. Как Зинуля специально ко мне по-русски обращалась, чтобы все, даже самые тупые, поняли, что мой ответ — неправильный. И ведь Игорь ожидал чего-то подобного. Не зря же сказал про птичку на иве… Но что-то мешало согласиться.

— Не все же учителя такие, — сказала я.

— Конечно, не все. Но большинству проще поверить, что с другим человеком что-то не так, чем изменить свое представление о нём. Это не только учителей касается.

— И что теперь? Соответствовать их ожиданиям?

— А получится? — хитро прищурился папа. — Вы сегодня, кажется, пробовали.

— Ей легче, — подал голос Игорь-я. — А мне учиться придётся. Хрен всё это выучишь… Извините.

— Да ладно, — отмахнулся папа. — Подогнать учёбу я бы тебе помог. Но проблема-то не в этом. Лере что делать? Знания в карман не спрячешь.

— Противно им прикидываться! — не выдержала я. — Стоять и молчать, как террорист на допросе! Это же школа, а не ФСБ!

Папа кивал, глядя на меня. Явно ждал чего-то.

Я сказала:

— Не хочу жить его жизнью. Она мне не нравится.

Игорь-я дёрнул головой, буркнул:

— Какая есть.

И отвернулся.

Папа задумчиво произнёс:

— Знаете, я долго думал над этим случаем, и так и не понял… Расскажите всё ещё раз. С самого начала.

— Был Совет, — сказала я.

— Меня там ругали, — продолжил Игорь-я.

— И всё шло нормально. А потом я вдруг лежу… И уже не я…

Папа внимательно посмотрела на меня:

— Ни с того, ни с сего?

— Ни с того, ни…

— Неправда, — перебил Игорь-я. — Она сказала… Ты забыла?

Мои глаза смотрели в упор. Тёмные, почти чёрные. Странно, я всегда думала, что у меня серые глаза… А что я тогда сказала?

— «Я бы на твоём месте», — вспомнила я.

— Именно.

Папа хлопнул ладонью по столу:

— Я так и думал. А вы знаете, ребята, что доказали существование Бога?

— Чего? — в один голос спросили мы с Игорем.

— Или просто разумных высших сил, которые слышат каждое наше слово. Сейчас концепция Бога уже не популярна, продвинутые люди говорят — Мироздание слышит нас… Ты пожелала — и получила.

— И что нам это даёт? — спросила я.

— То, что вам не имеет смысла оправдывать ожидания других. Особенно тебе, Лера. Ты сказала, что на месте Игоря вела бы себя по-другому, а сама что делаешь? Ведёшь себя как он, а не как ты. Не выполняешь обещание.

— И ты думаешь, что как только я сделаю это, тут же вернусь в своё тело? — я села прямо. — Ты уверен?

— Думаю, нужно попробовать. Других вариантов всё равно нет.

* * *

После обеда папа ушел в кабинет — сказал, что надо работать. Хотя лицо у него было такое, как будто зубы болят.

Мы пошли в мою… бывшую мою комнату.

Игорь-я буркнул:

— Ты зачем мне причёску изуродовала?

— Не видно ничего из-за волос.

— Мы так не договаривались. А если мне твои косы не понравятся, и я их отрежу?

Я хотела заспорить. Сравнил — мои косы, и уродскую чёлку, закрывающую пол-лица. Но почувствовала, что Игорь-я всерьёз обижен. И сказала:

— Извини. Но мне правда эти волосы очень мешали.

— Мешали ей… — Игорь-я хотел добавить что-то ещё, но у него в кармане запел телефон:

«Па-а-а-аслушанье это не моё…»

Машка!

Игорь-я выдернул трубку из кармана, и, даже не поздоровавшись, буркнул:

— Я не могу говорить, потом перезвоню!

И дал отбой.

— Ты что делаешь! — не выдержала я, хотя ещё минуту назад не собиралась ссориться. — Машку-то зачем обижать?

— Перетопчется твоя Машка, — грубо ответил Игорь-я. — Подождёт полчасика, не помрёт.

— Да что ты понимаешь! Она в больнице, одна, после операции! Ты думаешь, ей там сильно здорово?

Игорь-я глупо приоткрыл рот.

— Я не знал…

— А даже если бы и не в больнице! — непримиримо продолжила я. — Всё равно нельзя так с друзьями! А если она обидится?

— Настоящий друг не станет обижаться на всякую фигню!

— То-то я смотрю, у тебя друзей нет! — не выдержала я.

Игорь-я побледнел и отступил на шаг. Рука, сжатая в кулак, дернулась и опустилась. Моя рука, которая всё равно не сумеет ударить… Пальцы разжались.

— А вот это не твоё дело, — очень спокойно сказал Игорь-я.

— Допустим, — я тоже сбавила тон. — Лучше расскажи, что там у тебя произошло с парнями. Из-за чего вы подрались?

— Не расскажу, — без выражения ответил Игорь-я.

— А ты знаешь, что классная сегодня до меня докапывалась? Требовала, чтобы я ей объяснила, в чём там дело! А как я ей объясню, если не знаю?

— Вот поэтому я и не скажу. Не хватало ещё, чтобы ты трепалась об этом.

— Но почему?! Там что, государственная тайна?

— Это личное дело, — нахмурился Игорь-я. — Оно никого не касается.

— Да как ты не понимаешь, что за твои личные дела теперь отвечать придётся мне? — заорала я. — Или ты думаешь, что проблемы сами собой рассосутся?

— Не переживай, — криво усмехнулся Игорь-я. — Тебе отвечать не придётся.

— А кто… кто будет отвечать? — у меня дыхание сбивалось от злости. Хотелось взять своё тело за плечи и вытряхнуть из него этого идиота. — Ты же только молчать умеешь!

— А ты что умеешь? — презрительно бросил Игорь-я. — Сама пальцы веером выгибала: я бы, я бы… Ну так давай, вперёд! Что, слаба в коленочках?

— Ах ты… — я задохнулась, резко развернулась на пятках и выскочила в коридор. Хлопнула дверью и бросилась вниз по лестнице. Когда только обуться успела. И сумку подхватила, надо же, как хорошо рефлексы у Сельцова работают…

Дверь подъезд, пропищав, закрылась у меня за спиной. Ветер бросил под ноги разноцветные листья. Я перешагнула через них — не до игрушек — и медленно пошла по тротуару.

На душе было паршиво. Не только из-за Сельцова, ещё из-за отца. Обычно в трудных ситуациях он четко говорил, что именно надо сделать. А сейчас — поди туда, не знаю куда. Делай там то, не знаю что…

Хорошо, допустим, я не должна пытаться изображать Сельцова. Но тогда ведь все поймут, что с ним что-то не то, и потащат к врачу. Или психологу. А там и психушка недалеко.

Папа же сам говорил, что нельзя палиться! А сейчас бурчит что-то непонятное.

Я вспомнила, с каким выражением лица он ушел к себе. Как будто я хуже всех и ему за меня стыдно. А сам-то!

Я раздраженно пинала опавшие листья. А люди вокруг радовались ненадёжному осеннему теплу. Мамаши выкатили коляски, детишки постарше ворошили кучи листьев. И даже серьёзные люди то и дело подставляли лицо солнцу и щурились. А меня вдруг такая тоска взяла — хоть вой. Сейчас никто не мог мне помочь. Ни папа, ни мама, ни Машка — никто из тех, на чью поддержку я привыкла рассчитывать. И это этого становилось холодно, словно на улице середина зимы. Меня окружали чужие люди, которым наплевать на проблемы незнакомой девчонки. Или незнакомого парня, если смотреть на внешность.

Можно было вернуться домой — родители Сельцова придут только к семи. Но я не могла смотреть, как моё тело ходит по моей квартире, разговаривает с моим отцом. И как Игорь-я посмотрит на меня! И что скажет…

Нет уж, теперь, пока я не сделаю следующий шаг, домой дороги нет.

* * *

К приходу родителей Игоря во мне кипела смесь злости и отчаяния. Наверное, так выходят на задание смертники.

Что же, я больше не изображаю Игоря. Посмотрим, как ему это понравится.

Когда заскрипел ключ в замке, я не стала ждать, пока мама Сельцова меня окликнет. Вышла в коридор.

— Привет, мам, — сказала я. — Что на кухню нести?

— Вот… — Елена Анатольевна удивлённо протянула мне пакет. — Что-то случилось?

— Нет, — отозвалась я и пошла разбирать продукты. — Что-нибудь в морозилку убирать?

— Не надо, оставь на столе, — крикнула Елена Анатольевна из спальни. Я выложила содержимое сумки на стол и ушла в свою комнату. И тут же услышала:

— Гера, скажи правду. У тебя что-то в школе произошло?

Елена Анатольевна стояла на пороге. Она уже успела переодеться в домашний костюм, похожий на линялую пижаму.

— Мама, — спокойно ответила я. — У меня постоянно что-то происходит в школе. Каждый день. Что конкретно тебя интересует?

— Не делай из меня дуру! — мгновенно взорвалась Елена Анатольевна. — Ты прекрасно знаешь, что я имею ввиду!

— Мама, не кричи, — вежливо попросила я. — Ты довольно долго не интересовалась моей школьной жизнью. О чём именно я должен тебе рассказать?

Елена Анатольевна задышала, как после стометровки.

— Вы с отцом надо мной издеваетесь! Как с человеком не хотите…

Она угрожающе придвинулась, а мне совсем не было страшно. Вот ни капельки. Как будто между мной и этой некрасивой женщиной стояла невидимая и непробиваемая стена. Мне было немного её жалко, немного смешно, а больше — противно. И я сказала:

— Причём тут отец? Почему вы с ним всё время обобщаете? Ты, чуть что — «вы с отцом», он ко мне с претензиями — «вы с матерью». Это, во-первых. А, во-вторых, вы со мной разве как с человеком обращаетесь? Я от вас слова нормального не слышал. Только наезды и проверки, как в армии. Даже дверь в комнату закрыть нельзя. А, думаешь, приятно слушать, как вы ругаетесь каждый день? Уши вянут, между прочим.

— Ты… Ты… — Елена Анатольевна не знала, что сказать. Только за сердце хваталась и губами шевелила, как рыба. Мне её стало жалко. Я шагнула к ней — поддержать, помочь сесть. И тут моя голова взорвалась.

— Ах ты мелкий поганец, — прогремел где-то надо мной голос Сельцова-старшего. — Ты что мать изводишь? Давно не получал?

Я открыла глаза. В голове гудело. Спину холодила бетонная стена.

Вот, значит, какая штука — оплеуха. Раньше мне о ней только читать доводилось…

Я оттолкнулась от стены и выпрямилась.

— Здравствуй, папа.

Он навис надо мной — багровый, страшный, с перекошенным лицом.

— Ты что себе позволяешь, сосунок? — прорычал он. — Забыл, чей хлеб ешь? Под чьей крышей живёшь?

— Витя… — слабо встряла Елена Анатольевна. — Не надо.

— А ты молчи! — рявкнул на жену Сельцов-старший. — Распустила захребетника!

— Значит, орать на маму только тебе можно? — невинно поинтересовалась я.

Виктор Павлович глухо зарычал и замахнулся.

Думаю, Игорь бы на моём месте всё-таки не ударил. Какой-никакой, а это его отец. Но я просто испугалась, потому что точно знала: сейчас этот огромный дядька мне врежет.

И тело сработало само. Я даже не поняла, что произошло. Виктор Павлович лежал на полу, постанывая, а у меня зудели костяшки пальцев.

— Гера! — вскрикнула Елена Анатольевна. — Ты с ума сошел!

— Нет, — со злостью ответила я. — Это вы тут все спятили. Ругаетесь каждый день, с кулаками бросаетесь. И думаете, что мне всё равно. А мне не всё равно! — голос неожиданно сорвался. — Мне не наплевать! И терпеть я больше не могу! Я хочу в нормальной семье жить! А вы задрали меня уже!

Я перепрыгнула через отца Сельцова, который кряхтел, но не поднимался, и выскочила из квартиры. В горле першило от слёз, но глаза оставались сухими.

Только на улице ко мне вернулась способность соображать.

Куда теперь идти?

Я никогда не уходила из дома. Всегда презирала тех, кто из-за скандалов с родителями демонстративно хлопал дверью. Во-первых, потому что это глупо — всё равно ведь придётся возвращаться. Насовсем ведь не уйдёшь. А, во-вторых, уходом ничего не докажешь. Доказать можно словами и делом. А если убежишь — как доказывать-то? Но, оказывается, бывают моменты, когда говорить не с кем. И тогда единственный способ заставить себя услышать — это показать, что больше по этим правилам играть не будешь.

Куда же теперь деваться? Как эту проблему решают другие парни?

Тьфу ты, получив по голове, я перестала соображать. Мне-то не нужно искать, где переночевать. У меня дом есть. Пусть моё место в нём занимает другой человек, но и для меня-Сельцова там найдётся уголок…

Я медленно шагала по аллее, усыпанной листьями. А навстречу двигался широкоплечий парень с огромной собакой на поводке. Такой же рыжей и лохматой, как он сам.

Витька.

Я никому не рассказывала, как ёкает что-то в груди при его появлении. Даже папе. Я не хочу, чтобы он спрашивал: «Ты влюбилась?» и заставлял анализировать это чувство. Мне просто нравилось смотреть на Витьку. Как он хмурится, как смеётся, как задумчиво грызет колпачок ручки… Конечно, я для него — одна из многих. Малявка. По нему такие девчонки сохнут — закачаешься. И сейчас я приготовилась кивнуть ему и пройти мимо. Но Витька заулыбался, как будто приятеля встретил. Протянул правую, не занятую поводком руку:

— Привет, Сельцов! Извини, забыл, как тебя зовут.

— Игорь.

— А я Витька.

— Я знаю.

— Откуда?

Я ухмыльнулась:

— Тебя все знают.

— Да? — весело удивился Витька. — Хотя, ты у нас теперь тоже что-то вроде знаменитости. Стойкий оловянный солдатик.

— Почему?

— Ха! Навалял двум парням и не колешься, за что.

— Давай не будем об этом, — попросила я. Получилось неожиданно мрачно.

— Запросто. Я в чужие тайны лезу только по долгу службы, — Витька подошел к скамейке и повернулся к собаке. — Сидеть.

Пёс послушно уселся на газон. Витька плюхнулся на скамейку, я машинально села рядом.

— Что за порода? — спросила я, чтобы не молчать.

— Золотой ретривер.

— Твоя собака? — спросила я. И тут же обругала себя за глупость: ну и вопросик. Сейчас Витька скажет: нет, твоя.

Но Витька небрежно отозвался:

— Клиента.

— В смысле?

— Зарабатываю я так, — тем же тоном объяснил Витька. — Предки бабла не дают на карманные расходы. Говорят: сам добывай. Вот, папаша пристроил собак выгуливать. Какие-никакие, а деньги.

Я сидела, не зная, что сказать. А Витька глянул на меня и добавил:

— Ты не думай, у меня папа не жадный. У него просто своя концепция воспитания. Говорит, насмотрелся на сыночков богатых родителей, которым всё готовое досталось. Ничего не умеют, фирму в наследство получат и промотают за два-три года. Поэтому меня приучает к самостоятельности…

Витька снова посмотрел на меня и вдруг сказал:

— А у тебя случилось что-то, да?

— Да…

— С родителями поссорился?

— Угадал.

— Да тут и угадывать нечего, это у всех бывает.

— И у тебя? — не поверила я.

— И у меня, — усмехнулся Витька. — Я, что ли, не человек?

А ведь я никогда не ссорилась с отцом. С мамой — бывало по-разному. Она и накричать могла, не разобравшись, и отругать за долгое сидение за компом. А папа всегда находил со мной общий язык. Мне казалось, так и должно быть. Нет, я, конечно, читала книги, и знала, что бывают и родители-алкоголики, и наркоманы, и даже преступники. Но чтобы два человека с высшим образованием в здравом уме устраивали такое, как Сельцовы… Бедный Игорь, как он жил с ними всё это время?

Витька понял моё молчание по-своему:

— Думаешь, куда податься?

— Это не проблема, мне есть, где переночевать. Но дальше-то что?

— Мириться придётся.

— Знаю. Но пока не хочу. Да и не знаю как.

— Подожди, пока мать позвонит.

— А она позвонит? — не поверила я.

— Конечно. И скажет: «Немедленно домой».

— По своему опыту знаешь?

— Ага. Ты первый раз ссоришься с ними, что ли?

— Чтобы вот так — первый.

— Ну, значит, сам убедишься, — пообещал Витька и встал. — Пора мне.

Мы вместе дошли до поворота. Начинался осенний вечер — ясный, но прохладный и ветреный. Небо ярко синело над золотыми деревьями. А по опавшей желтой листве не спеша шагал такой же желтый пёс. Он вел на длинном коричневом поводке высокого рыжего человека. И вокруг них было облако спокойствия. Хотелось остаться в нём навсегда.

У перекрёстка Витька протянул мне руку:

— Ну, пока…

— Пока.

Я побрела домой. В голове всё прыгало. Вот Витька — такой… Настоящий. Внимательный, весёлый. С ним интересно. А его тёзка, отец Сельцова — мрачный и злобный тип. Имя одинаковое. А люди разные. Конечно, Витька ещё в школе учится, а Виктор Павлович уже почти пожилой. Но всё равно не верится, что Витька когда-нибудь сможет рычать на собственного сына и бить его по голове… Из какого-нибудь придурка вроде Тихонова вполне может такой папаша получится, но ведь по нему сразу видно, что он гад. Зачем же за него замуж выходить? Почему люди живут с такими? Почему те же родители Сельцова ругаются каждый день, но всё равно живут вместе? Неужели им нравится?

Я совсем запуталась. И у папы не спросишь — Игорь всё время крутится рядом, вряд ли ему будет приятно слушать такой разговор.

Задумавшись, я не заметила, как дошла до дома. Позвонила в дверь. Папа возник на пороге почти сразу:

— О, я уже хотел тебе звонить.

— Что у вас случилось? — испугалась я.

— Случилось у тебя. Игорь пересказал мне последний ваш разговор, и я понял, что ты кинулась в какую-то авантюру.

Его голос у него звучал очень ровно. Так он говорит, когда сердится. На меня? За что?

Я посмотрела отцу в глаза, и неожиданно поняла, что он не сердится. Он с ума сходит от беспокойства. Но ни за что этого не покажет. Будет делать вид, что всё под контролем. И ещё педагогическую беседу мне устроит, стопудово.

Зачем он так? Почему у мужчин так принято? Вот и Игорь такой же, вечно делает отмороженное лицо. Неужели так лучше?

Может быть, это от беспомощности? От того, что он, так же как и я, не знает, что делать дальше?

Когда-нибудь я спрошу об этом. Мы сядем с папой и начнем длинный и обстоятельный разговор. Наверное, уже будет зима, за окном будет мести снег, а дома будет тихо и уютно. Но это будет потом. А сейчас, раз он считает нужным вести себя именно так, я не буду портить его игру. Ведь он никогда не портил мою.

Я пробормотала:

— Ну, не то чтобы авантюру…

Мы прошли в мою комнату. Игорь-я сидел за компом. Он обернулся и недовольно поинтересовался:

— Ну как, решила мои проблемы?

— Не знаю. Но папаше твоему врезала, — злорадно ответила я.

— Как? — растерялся Игорь-я.

— А вот так. Кулаком. По физиономии.

— За что?

— Он меня по голове ударил. И хотел ещё раз.

Игорь помрачнел:

— Ну и потерпела бы. Я же терплю.

— А я не ты, — мстительно напомнила я.

— Теперь он маму будет пилить.

— А ты что, уже пробовал?

— Драться? Нет. Уворачивался, блокировал. Он от этого только больше звереет. И, если мне навалять так и не может, потом на маме отыгрывается.

Со всех сторон получалось неправильно. Терпеть, когда тебя бьют — плохо. Отвечать — ещё хуже. Что же делать? Уйти из дома и не возвращаться, пока родители Сельцова не разберутся между собой? Но конфликт-то на этот раз получился из-за меня…

Я оглянулась на отца. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку плечом и скрестив руки на груди. Это означало: «мне есть что сказать, но если ты не спросишь, я промолчу».

— Папа, что мне делать?

— Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно уяснить суть проблемы.

— И в чем же она?

— В том, что ты, даже находясь в другом теле, по-прежнему смотришь на мир со своей колокольни.

— А можно это делать ещё как-то?

— Конечно. Я тебя этому всё время пытался научить, но, видимо, рано было. Вот смотри: есть дом. Обычный, двенадцатиэтажный. Он хороший или плохой?

— Он же не живой. Он никакой.

— А если в этом доме живет, например, Машка? Вот ты идешь в магазин, задумалась, вдруг видишь Машкин дом. Что ты чувствуешь?

Я как будто увидела этот дом, и неожиданно для себя заулыбалась.

— Вот, — кивнул папа, — ты уже понимаешь. А теперь представь, что этом доме живут мальчишки, которые тебя обзывают, или кусачая собака.

— Тогда дом плохой, — кивнула я.

— Это мы с тобой через простейшую призму рассмотрели — через человеческий фактор. А может быть дом хорошим сам по себе? Как здание?

— Конечно. Если у нас в нём квартира. Или магазин продуктовый.

— А плохим?

Здесь пришлось немного подумать. Папа смотрел на меня, прищурившись, и подбадривающее улыбался.

Игорь-я не вмешивался. Смотрел куда-то в стену, как будто ему не интересен разговор.

Я сказала:

— Если дом проход удобный загораживает. Или если деревья вырубили, чтобы его построить.

— Браво. А может ли дом быть хорошим или плохим с эстетической точки зрения?

— Ага. Если красивый, то хороший. А если некрасивый…

— Стоп, стоп. Это слишком просто. Может ли некрасивый дом быть хорошим с эстетической точки зрения?

— Нет! Хотя… Если он закрывает что-то совсем ужасное. Кладбище или помойку.

— Отлично. Видишь, сколько точек зрения мы нашли, рассматривая самый обычный дом? А человеческие отношения ведь намного сложнее. Вот ты говоришь — отец Игоря тебя обидел. Почему ты так думаешь?

— Потому что мне плохо!

— А ему хорошо? Он остался радостный?

Я вспомнила, как ворочалось на полу стонущее тело.

— Нет. Ему тоже плохо.

Неожиданно вмешался Игорь-я. Добавил с тем же отсутствующим видом:

— И маме.

— Значит, с их точки зрения всех обидела ты, — подвёл итог папа.

— А кто прав-то?

— А в случае с домом кто прав? У кого живёт там любимая девушка или заклятый враг? Кому удобно стало ходить за хлебом или неудобно выгуливать собаку? Дом один, а мнений — вон сколько.

— Получается, правды на свете нет? Нет понятий «хорошо» и «плохо»? Зачем нас тогда с малышового возраста этому учат?

— Человек так устроен, что его понятие истины зависит от взглядов. И поступки тоже. Люди долгое время считали, что строить храмы — хорошо, и строили их. Потом придумали, что церкви и вера — плохо, и стали храмы разрушать. А теперь опять считают, что храмы и религия — хорошо.

— А на самом деле как?

— Да нет такого понятия — на самом деле! Есть «хорошо для меня», «хорошо для кого-то», «хорошо для страны». Если первое и второе совпадают, человека называют «альтруист». Если второе и третье, получается патриот.

— А все три совпадать не могут?

— Это древняя мечта философов — «золотой век», когда все люди будут и альтруистами, и патриотами. Но до этого далеко, потому что большинство живет в парадигме «хорошо для меня».

— И как такие люди называются?

— Эгоисты.

Я подумала и спросила:

— Папа, мне показалось, или ты только что назвал меня эгоисткой?

— Ну, ты же умеешь учитывать, что хорошо для мамы и меня? И Машкины интересы тоже принимаешь во внимание?

В этом чудился какой-то подвох. Вроде всё правильно, но хитринка в папиных глазах не исчезала. И я сообразила:

— Но этого мало, правда?

— Правда. Нужно уметь поставить себя на место другого всегда, даже если человек тебе не нравится.

Я вспомнила Тихонова.

— А если он придурок? Гад, моральный урод?

Папа улыбнулся:

— Это с твоей точки зрения. А с его?

Я попыталась представать, кем считает себя Тихонов, и не смогла. Но вряд ли он согласится с моим мнением, это верно.

А папа сказал:

— Открою тебе страшную тайну: каждый человек для себя хороший.

— Даже маньяк?

— А маньяк — особенно. У него наверняка есть объяснение, почему он нападает на людей.

— Ты хочешь сказать, что просто так не привяжутся?

— К тебе могут привязаться без повода с твоей стороны. Но у того, кто это делает, всегда есть причина, даже если он её в силу своей ограниченности не осознаёт. Скучно, например, или хочется перед дружками порисоваться. Или ещё что. Но никогда — просто так.

— Значит, с моей точки зрения меня обидел Виктор Павлович. С его точки зрения — я обидела его. А с твоей?

— А с моей — вы обидели друг друга. Это называется — поссорились.

— И кто тогда должен первый мириться?

В глазах у папы запрыгали чёртики.

— Открою тебе вторую страшную тайну: если мириться всё равно придётся, первый шаг сделает тот, кто умнее.

Я вспомнила:

— Вот и Витька сказал, что мама обязательно позвонит и загонит домой.

Игорь-я подскочил:

— Ты всех подряд в наши проблемы посвящаешь?

— Не вибрируй, я в общих чертах… И вообще, он сам догадался.

У меня в кармане зазвенел телефон. Я вытащила раскладушку.

— Ой… Накаркали. Она звонит. Что делать-то?

— Принимай вызов, — снисходительно подсказал папа.

Я раскрыла телефон.

Усталый голос произнёс:

— Гера, иди домой.

— Не пойду, — бухнула я. — Он опять драться будет.

— Не будет, — печально ответила Елена Анатольевна. — Он уехал к дяде Паше.

— Хорошо, — вздохнула я. — Приду. Чуть попозже. Хорошо?

— До ночи не гуляй, — голос мамы Сельцова дрогнул. — Жду дома.

И — гудки.

— Кажется, она плачет.

Я чувствовала себя так, словно мне шесть лет, и я потерялась в супермаркете.

— Дубина, — злобно прошипел Игорь-я. — Иди к ней.

— И что делать?

— Там разберёшься. Ты же у нас умная.

Столько ненависти было в этих словах, что я отшатнулась.

— Ты чего?

— Ничего. Если они опять начнут сходиться-расходиться, мама снова в больницу загремит. И ты будешь виновата!

— Ты сам этого хотел!

— Я? — Игорь-я подобрался, как будто хотел броситься на меня. Он что, забыл, что он теперь хрупкая девчонка, а я довольно крепкий парень?

Папа встал между нами:

— Тихо. Ну-ка, успокоились оба. Лера, тебе лучше действительно идти, у мамы Игоря больное сердце. Будем на связи, звони, если что.

Я кивнула и ушла обуваться. И услышала, как папа сказал Игорю:

— Теперь давай разберёмся с тобой.

— У вас все разговоры как лекция по философии? — ехидно поинтересовался Игорь-я. — Имейте ввиду, я не такой прошаренный, как ваша настоящая дочь.

— Ничего. Прошаришься в процессе, — не принял возражений папа. — Итак, давай вспомним, что ты сказал Лере…

Я захлопнула за собой дверь с мстительным удовольствием. Пусть Игорёк на своей шкуре попробует папин подход…

Уже на улице я подумала вот о чем: со стороны могло бы показаться, что папу больше волнует чужая тетка, чем собственная дочь. И я даже остановилась от этой мысли. Со стороны! Кажется, я стала думать, как это всё выгладит с другой точки зрения! Больше папа не скажет, что я эгоистка!

Я снова зашагала по тротуару. Пусть окружающие думают что хотят, но именно сейчас, когда папа выносит мозг Игорю, я чувствую, что он на моей стороне. И я знаю, что всё это время он думал только об одном: как вернуть меня домой.

Пусть пока он ничего не придумал. Только сейчас я поняла, что он не всесилен. Но я всё равно его очень люблю…

В квартире у Игоря было тихо. Елена Анатольевна не вышла из спальни. Я села за уроки, но сосредоточиться не смогла. Так и сидела, тупо глядя в учебники, пока не стемнело.

А потом у меня за спиной слабый голос спросил:

— Что в темноте сидишь?

Щелкнул выключатель.

Как-то незаметно Сельцовы подкрадываются. Как отец Игоря днём вошел, я вообще не слышала.

Елена Анатольевна остановилась у меня за спиной, в дверном проёме. Так же, как недавно стоял мой папа. И я решилась:

— Мам, а как так получилась, что ты вышла за него замуж? Разве не видела, что он… — я не смогла подобрать слово.

— Разве он такой был? — печально отозвалась мама Сельцова. — Он интересный был, весёлый. Заботливый. Это потом всё как-то постепенно разладилось.

— Зачем же вы живёте вместе? Раз понимаешь, что всё разладилось? — осторожно спросила я.

— Да куда уж теперь. Столько лет вместе. Да и кому я нужна?

— А ты думаешь, ты папе нужна? — не надо бы такое говорить, но я не удержалась.

Елена Анатольевна не рассердилась.

— Сейчас уже скорее он мне нужен. Плохо без мужчины в доме. Ты не поймёшь.

Но я понимала! Я представила себе дом без папы — без его шуток, кулинарных экспериментов, пения в ванной, разбросанных рукописей… И дом становится пустым, словно нежилой.

Пусть у Сельцовых не всё гладко, но что-то же их связывает. А я, как тупой гоблин, влезла со своей правдой…

— И как мы будем… теперь? — всё-таки спросила я.

— Не знаю, — задумчиво ответила Елена Анатольевна. — Но так как раньше не будет, это я тебе обещаю.

Она подошла, протянула руку, наверное, хотела по голове погладить, но не коснулась волос. Чуть задержала ладонь и опустила её мне-Игорю на плечо.

— Я теперь ничего не знаю, — призналась Елена Анатольевна. — Всё как-то неожиданно получилось. Боюсь, у нас больше нет семьи.

Я собралась с духом и решительно произнесла:

— Мама, у нас очень давно её не было. У нас была иллюзия. Макет. Мы все делали вид, что живём вместе. А на самом деле каждый из нас жил сам по себе.

Елена Анатольевна невесело усмехнулась:

— Да уж, странно всё получается. Ребёнку ясно то, что для меня стало открытием.

— Устами ребёнка глаголет истина, разве ты это не знала? И, потом, я думаю, ты сама всё прекрасно понимала. Просто не хотела об этом думать.

Мама Сельцова наклонилась и заглянула мне в лицо.

— Вот не знала, что ты умеешь так разговаривать. Прямо как психотерапевт. Обычно из тебя слова не выдавишь.

Я обмерла: спалилась! Но внешне спокойно ответила:

— Так вы с отцом никогда меня не слушали. А у нас в гимназии, между прочим, есть такой предмет — риторика.

— И у тебя по нему тройка, — тут же сказала Елена Анатольевна.

— А у меня вообще много троек, — не дрогнула я. — Потому что для кого мне учиться? Вам всё равно, а мне и подавно.

— Но ведь учёба нужна тебе!

— Зачем?

— Без хороших оценок не поступить в институт! — Елена Анатольевна отпустила моё плечо и села на кровать.

— Мама, ты всё ещё в прошлом веке живёшь. Это раньше для поступления требовался хороший аттестат. А теперь поступают по ЕГЭ. А это тест. И готовят к нему как к тесту. Рассказать, как это делается? Умные люди говорят, что это не обучение, а натаскивание.

— Ты-то откуда об этом знаешь? — изумилась мама.

— Да все об этом только и говорят, — отмахнулась я. На самом деле Сельцов вряд ли задумывался о таких вещах. А я слушала папины дебаты со студентами. Они не раз спорили на эту тему.

— По-твоему выходит, что учиться совсем не надо? — не сдавалась Елена Анатольевна.

— А я не говорю про «совсем». Как-то же я учусь, раз не выгнали из гимназии. Но если бы моим оценкам дома радовались, или переживали из-за двоек, я бы учился лучше. Трудно делать неинтересное дело, когда оно ещё и никому не нужно.

Мама Сельцова вздохнула.

— Выходит, прав Виктор, я плохая мать.

— А он хороший, ага, — разозлилась я. — Воспитатель хренов, чуть что — по башке. Разве так ведёт себя нормальный отец?

— Ты много знаешь нормальных отцов?

— Знаю некоторых…

И я рассказала маме Сельцова про своего отца. Елена Анатольевна слушала меня с печальной улыбкой. А потом сказала:

— Есть такая пословица: в каждой избушке свои погремушки. Тебе кажется, что в той семье всё идеально, потому что ты там был в гостях. А изнутри это всё по-другому смотрится.

Я вдруг почувствовала жуткую усталость. А ещё — беспомощность. Передо мной сидел взрослый человек, который верил, что все люди живут плохо. И убедить его обратном не представлялось возможным.

А Елена Анатольевна увидела, что у меня испортилось настроение, и сказала:

— Видишь, ты сам всё понимаешь.

Она встала, явно думая уже о чем-то другом. Я быстро, пока она не ушла, спросила:

— Если у нас теперь будет всё по-новому, можно, я сделаю в комнате перестановку?

— Перестановку? — удивилась Елена Анатольевна. — Зачем? У тебя так хорошо…

— Это тебе кажется, что хорошо, — терпеливо объяснила я. — Потому что ты в этой комнате не живёшь. А изнутри это всё смотрится совсем по-другому. Ужасно неприятно сидеть спиной к открытой двери.

— Да? — мама Сельцова задумалась. Она не узнала собственную фразу в моём исполнении. — Сделай, если хочешь. Только не сейчас. Поздно уже мебелью греметь. Люди внизу наверняка уже отдыхают.

— Хорошо.

Елена Анатольевна отсутствующе кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь.

Я плюхнулась на диван и вытащила из кармана мобильник. Запустила «аську» и сразу получила три сообщения. От отца, от Машки и один запрос авторизации. В нём значилось: «я это ты. Привет».

Я добавила Сельцова в список контактов, и он тут же написал: «Как там?». Я ответила «Нормально» и прочла сообщения от Машки и папы. Папу интересовало то же, что и Сельцова. А Машка сообщала, что завтра её переводят в нормальную палату, в которой можно навещать. Я, конечно же, пообещала прийти. А что было делать? Мы с ней перекинулись ещё парой фраз, и Машка отключилась — всё-таки она больная и должна спать. Хотя сама она уже жалуется, что ей не разрешают гулять в парке. Сумасшедшая. Радоваться надо, что в коридор выпускать начали… Я ей написала об этом, она похихикала и вышла из «аськи».

Хорошо, что Машка не обиделась на то, как Игорь-я рявкнул на неё. Даже не спросила, в чем дело. Может быть, потом спросит, если вспомнит. И тогда я скажу…

А что я скажу?

Я зажмурилась и попробовала представить, как восприняла бы Машка всю эту историю. И поняла, что не знаю, поверит она или нет.

Вот так, дружу с человеком третий год и не могу решить, можно ли ему доверить не сплетню об однокласснице, и не обидку, о которой уже через неделю не вспомню, а настоящую серьёзную проблему.

Похоже, я ничего про Машку не знаю…

А папа с Игорем требовали отчета. Я написала, что не могу с телефона чататься на два окна и попросила их совместиться за одним компом. Судя по тому, что ответил мне Игорь, они засели в бывшей моей комнате.

Я коротко пересказала события и добавила: «Скажи лучше, что будем делать завтра».

«А что завтра?»

«Классный час», — начала сердится я.

«Это пусть тебя не волнует, — тут же ответил Игорь. Быстро он набирает, почти как я. — Ты натворила дел? Теперь моя очередь».

Финальный бой

С утра зарядил дождь. Обычно в такую погоду у меня на душе тоже становилось пасмурно. А сегодня как-то всё равно. Я ждала классный час, как ждут на вокзале поезда — терпеливо и спокойно.

Вообще эмоций у меня было мало. Может быть потому, что я просто не выспалась.

Легла я не поздно, но после разговора с мамой Игоря стала думать о своей маме. Я долго вспоминала всякие моменты, как они общаются с папой, как мама говорит со мной. И размышляла.

Вот они живут с папой много лет. И всё у них хорошо. Никогда не ссорятся, голос друг на друга не повышают. Если возникают какие-то проблемы, не делают вид, что всё в порядке, а идут к папе в кабинет и разговаривают. Папа почему-то никогда не разбирает проблемы в спальне. Говорит, что она не для этого. Кажется, я только сейчас поняла, на что он этим намекает и почему так странно улыбается. Раньше я никогда не думала, любят ли они с мамой друг друга. Любовь — это в кино бывает, у молодых. А родители — просто родители. Они должны меня любить. Так я думала до сегодняшнего дня.

Но вот оказалась в семье, где нет самого простого — спокойствия. И, кажется, его нет именно потому, папа и мама друг другу не нужны.

А любит ли Игорь родителей? Судя по тому, как он на меня вызверился, маму любит. А отца?

Я снова подумала о своей маме.

Уже очень скоро она приедет из командировки. И я даже не смогу её обнять. Потому что она очень удивится, если какой-то мрачный парень полезет к ней с нежностями. А Игорь-я вряд ли сможет обнять незнакомую женщину.

Папа, конечно, что-нибудь придумает. Пусть он не может решить проблему в целом, он ведь не Бог и не это, как он сказал… Миростроение? Нет, не так… Мироздание. Но жизненные ситуации он разруливает на высшем уровне. И всё равно. Маме не расскажешь всё как есть, значит, придётся врать. А если она догадается? Хотя никто не догадался, только папа. Парадоксальное мышление всё-таки…

Когда я вырасту, у меня будет такое мышление? Или я буду обычная, как мама? Хотя я её всё равно люблю и очень соскучилась. Скорей бы она уже приехала… Хоть из чужого тела на неё посмотрю, рядом побуду…

Мысли снова перескочили.

Я подумала, что мои мама и папа не ссорятся не только потому, что нужны друг другу. А ещё и по такой простой причине, что каждый из них сам себе нужен. У них жизнь интересная, работа не как наказание, им там нравится. Папа даже дома работает.

А Сельцовы на работу ходят как на каторгу. И дома — как зомби.

А как будет у меня? Когда я вырасту, буду ли нужна другим людям? Вот Витька уже сейчас всем нужен, а я? Кроме Машки в классе меня никто не любит. Перейду в другую школу, меня через месяц забудут…

А Игорь? Кому нужен он? На тренировку какую-то ходит, и друзья у него, наверное, есть… Надо узнать, что это за люди…

На этом месте мои мысли запутались, и я всё-таки заснула. Проснулась разбитой и уставшей, словно всю ночь полы мыла.

Мама Игоря зашла в комнату, сказала:

— Доброе утро. Завтрак на столе. Оденься тепло, ночью заморозки были.

Виновато улыбнулась и добавила:

— И, кстати, можешь закрывать дверь, когда захочешь. Ты ведь большой уже. У тебя свои дела.

Я даже растерялась. А она ушла на работу раньше обычного, как будто боялась со мной разговаривать.

Завтрак был по-сельцовски безвкусным: несоленая овсянка и чай из пакетика. Я быстро проглотила его и заторопилась в школу.

Игорь-я встретил меня вопросительным взглядом, я кивнула — мол, всё нормально. Он понял и больше на меня не смотрел.

Сегодня он-я был в моём любимом джинсовом сарафане цвета «сафари» и белой водолазке. Наконец-то догадался переодеться. А я всё в тех же джинсах, только рубашку чистую надела. Тоже белую.

Похоже, мы оба подготовились к классному часу.

Уроки прошли на удивление однообразно. Меня не трогали. Сельцова и раньше редко вызывали отвечать. А Игорь-я к месту вставил пару реплик, но чаще всего сидел с умным лицом и кивал. Я наблюдала за ним почти с ненавистью. На бывшем моём лице написано превосходство и пренебрежение. Учителя улыбались, как будто так и надо, словно я всегда такая была. А мне хотелось крикнуть: «Это неправда! Это не я!».

На последнем уроке, алгебре, у меня в кармане вздрогнул мобильник. Я осторожно вытащила его и прочла смску. Странный спам. Абонент с коротким именем «Дэн» сообщал: «осталось 26». Или это не спам? Шифр какой-то? Надо потом у Игоря спросить.

Пока я думала, что бы это значило, уроки кончились, и мы пришли в свой кабинет на классный час. Татьяна Николаевна появилась сразу после звонка. Осмотрела класс, на секунду задержала взгляд на мне и еле заметно покачала головой. Не для меня, а как будто своим мыслям ответила.

— Игорь Сельцов, — грустно начала «классная». — Объясни, пожалуйста, что у вас произошло с Корнеевым и Сильченковым.

Я встала.

— Ну же, Сельцов. Не молчи.

— Пусть они сами объяснят.

— Не сомневаюсь, что если бы они присутствовали сегодня, то охотно объяснили бы причину твоего неадекватного поведения, — ровно ответила Татьяна Николаевна.

— А я сомневаюсь, — вдруг сказал Игорь-я и тоже встал.

— Лера? — удивилась Татьяна Николаевна. — Ты что-то знаешь?

— Это все знают.

Ребята зашевелились, начали переговариваться — получается, история с дракой действительно всем известна. Интересные дела!

— Можно подробнее? — теперь Татьяна Николаевна сердилась не только на Сельцова, но и на всех остальных.

— Понимаете, у парней есть свой кодекс чести, — вежливо ответил Игорь-я. — Нельзя жаловаться учителям. Поэтому я понимаю, почему молчит Сельцов. Я не понимаю только, почему молчит Рябова. И Темляков.

— Причём тут я? — завопила Ирка.

Антон запыхтел, заёрзал и покраснел.

— Та-а-а-ак, — протянула Татьяна Николаевна и обвела взглядом класс. — Похоже, тут заговор?

Кто-то сдавленно засмеялся, кто-то забубнил что-то соседу. Стало шумно. Татьяна Николаевна покраснела.

— Тогда, может быть, ты, Лера, объяснишь мне, что происходит?

— Я тоже не могу, — извиняющимся тоном ответил Игорь-я. — Ведь меня в этот день не было в школе. Разве не правильнее послушать тех, кто на самом деле виноват?

— Но Сельцов молчит!

— А я не его имею ввиду.

Где это он так научился? Специально репетировал? У него же тройка по риторике! И вдруг такое. Кажется, здесь чувствуется папина работа…

Татьяна Николаевна помолчала и начала снова:

— И всё-таки, Лера, я тебя прошу. Мы ведь должны разобраться.

— Хорошо, — кивнул Игорь-я. — Но пусть на меня потом никто не обижается.

Рябова неожиданно крикнула с места:

— Ты предательница!

— Вот, пожалуйста, — Игорь-я широким жестом указал на Ирку. — Именно это я имела ввиду.

— Рябова! Как это понимать? — возмутилась Татьяна Николаевна. — Не хочешь объяснять сама — сиди молча и дай сказать другим!

Ирка надулась и стала смотреть в окно.

— Итак, если я всё правильно поняла, эта история началась на физкультуре, — тоном прокурора начал Игорь-я. — Мы готовились к соревнованиям и бегали десять кругов. А физрук в таких случаях никогда сам не следит. Он даёт секундомер кому-то из нас. Обычно — мне. А в тот раз меня не было, и вызвалась Рябова.

Обо мне как будто забыли. Все смотрели на Игоря-меня и на Рябову. Кто-то — со злорадством, кто-то с беспокойством. Некоторые откровенно веселились.

Ирка делала вид, что всё происходящее её не касается. Игорь-я продолжил:

— Когда секундомер у меня, всё по-честному. Анатолий Ильич-то даже не думал, что его могут обмануть.

— Я не обманывала! — взвизгнула Ирка.

— Да? — пригвоздил её тяжелым взглядом Игорь-я. — А как тогда объяснить, что ты приписала Корнееву и Сильченкову по два круга? Они пробежали восемь вместо десяти, да ещё первыми получились! А на самом-то деле первым был Сельцов!

Теперь все посмотрели на меня. Я изо всех сил делала безразличное лицо. Надо же, как всё интересно повернулось!

Татьяна Николаевна нерешительно сказала:

— Игорь, но ведь это не повод драться. Можно как-то решить вопрос мирным путём.

— Он пробовал, — вмешался Игорь-я. — Сначала он подошел к Рябовой, но разве с ней можно по-человечески разговаривать? Она сразу заверещала, как ненормальная. Тогда он в раздевалке подошел к пацанам и сказал, что так не по понятиям. А что было дальше, пусть Темляков скажет, он ближе всех стоял.

Антон пробормотал:

— Я почти ничего не слышал…

— Тем-ля-ков… — стальным голосом отчеканила «классная». — Объясни. Я жду.

— Он сказал… что это западло… А они его послали… Эээ… Далеко послали, в общем. А Сельцов им предложил за базар ответить. А они драться начали.

— Они? — удивилась Татьяна Николаевна. — Так драку начал не Сельцов?

Игорь-я спокойно сказал:

— Драку начал Сильченков, Корнеев поддержал. Это видели все парни.

— Но как же тогда?.. — не могла понять Татьяна Николаевна. — Ведь их было двое. Почему же тогда они лежат дома, а Игорь — здесь, целый и невредимый?

Надо же, «классная» назвала Сельцова-меня по имени! Что это с ней?

Игорь-я неприятно усмехнулся.

— Они тоже думали, что их двое, и они сейчас по-тихому отметелят зарвашегося пацана. Но кое-чего не учли.

— Игорь избил их сам, — грустно подытожила «классная».

— Говорят, Сельцов ударил каждого из них всего по одному разу, — доверительно сообщил Игорь-я.

— Почему же они не в школе?

Я-то знала, как бьёт рука Сельцова. Взрослый человек с ног падает. Но Сашка Клецко не выдержал:

— Да косят они просто! Устроили себе каникулы!

— Вот, значит, как всё повернулось, — задумчиво протянула Татьяна Николаевна. — Садись, Сельцов. Глупо ругать тебя за то, что ты не пошёл жаловаться мне, фискалов не любили во все времена. Но сейчас вопрос не в этом. Что-то не так у нас в классе. Заговоры, интриги, прямо «Дом-два» какой-то…

— А у нас всегда так было, — беспощадно ответил Игорь-я. — Просто раньше этого никто не замечал.

— Самое печальное, что в следующий раз вы снова начнёте выяснять отношения кулаками, — вздохнула Татьяна Николаевна. — Рассказывать мне вам не позволяет кодекс чести, а больше с проблемой пойти некуда…

У меня в голове словно щелкнуло что-то.

— Сейчас восьмой урок?

— Да, Игорь…

— Подождите!

Я выскочила в коридор, рванула по коридору и чуть не сбила с ног Светлану Ивановну.

— Простите!

— Сельцов? Ты почему носишься по школе? У вас какой урок?

— Классный час.

— Так почему ты здесь? Тебя выгнали?

— Нет, я хотел…

— Тебя отпустили?

— Ну… я…

— Мне непонятно твоё поведение, Сельцов, — холодно произнесла Светлана Ивановна. — Сначала ты ни с того, ни с сего устраиваешь драку. А потом носишься по коридорам, хотя должен быть на классном часе, где, как я понимаю, как раз обсуждается твой вопрос. Ты ничего не хочешь объяснить?

— Татьяна Николаевна объяснит, — бухнула я.

— А, так вы уже разобрались? — подобрела Светлана Ивановна и посмотрела на меня почти как на человека. — Так куда ты мчался?

— На Совет, — честно ответила я.

— Иди… и помни — ты в школу учиться ходишь, а не по коридорам бегать. Учитель за тебя отвечает, и в урочное время ты должен быть в классе. Ясно?

Меня как будто кто-то за язык дёрнул:

— А Азарова?

— Что — «Азарова»?

— Почему ей можно вместо уроков в ларёк бегать? Она разве не учиться в школу ходит?

Светлана Ивановна помрачнела, но ответила спокойно:

— Ты себя с Азаровой не сравнивай.

— Почему? — во мне звенел злой азарт. — Разве школьные правила не одни для всех?

— Теоретически — одни. А на практике выходит, что особое отношение к себе надо заслужить. Что тебе не нравится?

— Двойные стандарты.

— Это не двойные стандарты, милый. Это обычные человеческие отношения. Но ты до них, похоже, ещё не дорос. Иди. Надеюсь, тебе есть что сказать Совету.

* * *

Я помнила правильно — именно сегодня, на восьмом уроке, ребята договорились делать газету.

Мишка и Олег читали какую-то распечатку. Вместе, один лист на двоих. Они сидели прямо на столе, пользуясь тем, что никто из учителей не видит. За соседним столом Танька задумчиво листала розовый блокнот в стразах — явно Юлькин. Самой Юльки почему-то не было. Женька прохаживался у стены и что-то бормотал — то ли ругался, то ли стихи сочинял. Катька с умным видом небрежно тыкала в кнопки маленького ноутбука. За последней партой, у стены, сидел новенький, которого нашли на совете. Как его… Зальцман. Он что-то рисовал на большом листе бумаги. Сутулый Володька стоял у окна и смотрел на сгущающиеся тучи. А за учительским столом сидел Витька. Его рыжая шевелюра светилась, как шаровая молния.

Я со стуком закрыла дверь, и все посмотрели на меня. Даже воображала Катька. Женька сказал:

— Не дают человеку работать! — и уселся на парту, заболтал ногами.

— О, привет, — обрадовался мне Витька. — Ты пришел рассказать историю с дракой?

— Там нечего рассказывать, — отмахнулась я. — Пацаны сами полезли, были неправы, да и страдания свои сильно преувеличили. Я другое хочу сказать. Вернее, предложить.

— Да ты садись.

Я взяла стул и села к доске — так, чтобы видеть всех.

— Вот возьмём такой случай. Неправ, к примеру, какой-то парень. А другой из-за этого пострадал. И что этому пострадавшему делать? Учителям стучать — западло. Убеждать — смешно. Вот и остаётся только драться. Раньше на дуэль вызывали, а сейчас — только по морде дать, без вариантов.

— То же мне, Пушкин, — фыркнула Катька и отвернулась.

А Витька смотрел на меня-Сельцова с интересом. Вот если бы он на меня-настоящую так хоть раз глянул!

— И что ты предлагаешь?

— У нас же есть совет. Вроде как ученический, а кого разбирать на нём — учителя решают. А это неправильно.

— Ты хочешь сказать, что ученик может вызвать другого ученика?

Вмешался Олег:

— Это очень старая идея. У волонтёров всегда так делают.

Почувствовав поддержку, я решилась:

— И не только ученика. Учителя — тоже.

Катька посмотрела на меня, как на ненормального:

— Во загнул!

Зальцман отложил фломастер и внимательно посмотрел на меня, но не сказал ни слова. Стесняется пока…

А Олег передал распечатку Мишке и спрыгнул со стола.

— Не вижу в этом ничего криминального. У нас самый младший может вызвать на совет хоть руководителя, если считает, что к нему несправедливо отнеслись. И никто от этого не умер.

— Так то у волонтёров, — подал глосс Женька. — А то в школе.

— И в чём разница? — хладнокровно сказал Олег. — И там, и там люди. Мне нравится эта идея.

— Понравится ли она учителям? — задумчиво отозвался Витька.

— Вряд ли, — честно сказала я.

— Представляете, что начнётся, если каждый двоечник начнёт учителей на Совет вызывать? — засмеялась Танька.

— Погодите… — Витька обвёл ребят взглядом. — Но ведь и учитель не вызывает любого ученика, ведь так? Он передаёт жалобы соцпеду и завучу, и они вместе решают, надо ли тащить оболдуя на Совет или они сами разберутся. Так и наоборот должно быть. Пусть ребята к нам приходят. И будем выяснять, что случилось. А вот если из разных классов начнут на одного и того же учителя жаловаться, значит, действительно, есть проблема, и о ней стоит с педагогом поговорить. Главное, чтобы народ не молчал, а то получается у нас двойная мораль. За углом учителя обзывают по-всякому, а на уроке не знают, как подлизаться. Пусть уж по-честному. Отвечают за базар, как говорится.

— Давай об этом в газете напишем? — предложил Мишка.

— Погоди, это надо сперва со Светланой Ивановной перетереть, — Витька встал. — Не знаете, где она?

— Вроде обедать пошла.

— Пойду, поищу её. А ты молодец, — это он уже мне. — Соображаешь.

Я растерялась от неожиданной похвалы. И поэтому не вышла вместе с Витькой. Он ушел, и тут я сообразила, что сидеть здесь мне больше не за чем — я-Сельцов не член совета. Я сказала сразу всем:

— Пока.

Вышла в коридор и почти сразу увидела, как Игорь-я бежит мне на встречу.

— Ты туда делся? — на ходу крикнул он. — Классная на ушах стоит!

Я не успела ответить. Из-за угла показался Тихонов. Меня он не видел, зато видел моё бывшее тело. И, когда Игорь-я пробегал мимо, быстро поставил ему подножку.

Всё снова произошло очень быстро.

Грохот и короткое ругательство — Игорь-я плашмя падает на пол.

Передо мной довольное лицо Тихонова — и вот его голова мотнулась, встретившись с крепким кулаком меня-Сельцова. И тут же — крик завуча:

— Сельцов! Да что это такое! Ты опять за своё! Ещё и девчонку толкнул!

Время восстановило нормальную скорость. Игорь-я, постанывая, медленно поднимался с пола. Тихонов отклеился от стены. Скула у него покраснела. Я оглянулась, увидела сердитое лицо Светланы Ивановны и поняла, что оправдываться не буду. Просто потому, что объяснять нужно долго и много, и слушать это никто не будет. И всё равно ничего не докажешь.

Неизвестно откуда появился Витька:

— Подождите! Надо разобраться. Этот парень никогда не дерётся просто так.

Но разбираться завуч не хотела. Она пылала праведным гневом. Странно, когда-то она казалась мне справедливой.

И тогда вмешался Игорь-я.

— Светлана… Ивановна… — он с трудом восстановил дыхание и разогнулся. — Подождите… Сельцов не виноват. Он… Наоборот. Заступился…

И тут у меня потемнело в глазах.

* * *

«Скорая» всё-таки приехала. Когда сразу два ученика падают в обморок, это событие. Но ничего у нас не нашли. Только у меня синяк на коленке — ушибла, когда падала от подножки Тихонова. Кстати, ему здорово влетело.

А Сельцову ничего не было. Даже наоборот — Светлана Ивановна посмотрела на него одобрительно.

Мы вышли из медкабинета и, не сговариваясь, сели на широкий подоконник у раздевалки.

Я не спешила домой. Мне нужно привыкнуть к мысли, что я — снова я.

Игорь тоже никуда не торопился. Молча смотрел в противоположное окно. Его плечо еле ощутимо касалось моего.

Интересно, почему он не уходит? Тоже привыкает к себе? Или… есть другая причина?

— Скоро польёт, — без выражения произнёс Игорь.

— Ага… Ты не знаешь, с чего вообще Тихонов ко мне цепляется? Вы ведь в одной компании тусуетесь.

— Слышала выражение «классовая ненависть»? — хмыкнул Игорь.

— Да, но причём оно здесь?

— У него отца нет, мама на двух работах впахивает, чтобы он мог в хорошей школе учиться. Вот он и ненавидит всех, кому что-то само собой достаётся.

— Но мне же не само собой!

— Я знаю. А он — нет.

— Так объясни ему!

— Зачем? — весело удивился Игорь. — Ты сама объяснила. А вот если он плохо понял, тогда я добавлю.

Это была серьёзная заявка. Хотя, с него станется за любую девчонку заступиться.

Я тоже уставилась в окно напротив. Над домами висела тёмно-фиолетовая туча.

Не хотелось верить, что всё закончилось. Я поеду к Машке в больницу, Игорь — на свою тренировку. Потом — по домам. И всё станет как раньше.

Между нами повисло напряженное молчание. За окном так же затихла улица. Там будет гроза. А здесь?

Чтобы разом всё выяснить, я спросила:

— Слушай, а что за странная смска тебе пришла?

— Где?

— В телефоне посмотри.

Игорь достал свою «раскладушку», глянул и улыбнулся. Значит, не спам. Но взгляд у него стал отсутствующим.

Моё сердце застучало, как барабан. Если Игорь промолчит или уйдёт от ответа — значит, нужно прощаться и идти домой. И нечего тут сидеть и ждать невесть чего.

— Друг пишет, — объяснил Игорь. — Из армии. Дни считает до дембеля. Приказ давно вышел, а его всё не отпускают.

Моё сердце обрадовано подпрыгнуло. Но я постаралась ответить спокойно:

— Сколько же ему лет?

— Двадцать.

«Самый дурацкий возраст», — вспомнила я. И попыталась представить дружбу с кем-то из папиных студентов. Допустим, мне было бы интересно с ними. А им со мной?

Значит, Игорь не так прост. Даже пожив его жизнью, я почти ничего о нём не знаю…

— А что вы вместе делали?

— На тренировки ходили, компьютеры собирали. Он мне книжки приносил всякие. А ещё мы разговаривали. У него младший брат такой, как я, только в другом городе живёт. После развода родителей с матерью остался. А Дэну уже двенадцать тогда исполнилось, он мог выбирать, вот и поехал с отцом.

Игорь рассказывал об этом так спокойно, как будто мы сто лет знакомы. И я сказала:

— Поехали к нам. Уроки сделаем и вообще…

Игорь улыбнулся:

— Хорошее предложение. Особенно мне нравится «и вообще».

Из-за угла донесся разгневанный голос припадочной физички. Её визг ни с чем не спутать. Когда так верещат, трудно разобрать слова. До нас донеслось только «гимназист», потом «родители», и, совершенно отчетливо: «Я бы на твоем месте…».

Мы переглянулись. Я почувствовала, как против желания начинаю улыбаться.

— Анастасия Эдуардовна ещё не знает, какая это опасная фраза.

— Да уж, — хмыкнул Игорь. — Но если бы люди от неё каждый раз телами менялись, мир бы с ума сошел.

— Почему же это случилось с нами?

Игорь задумчиво посмотрел на меня. Внимательно и серьёзно, словно проверяя, можно ли мне доверять. И негромко ответил:

— Не знаю на счет тебя. Но мне, по-моему, просто повезло.

Я не отвела взгляда. Сейчас смутиться и сделать вид, что он ничего такого не сказал, значило бы провалить проверку.

Игорь улыбнулся незнакомой мягкой улыбкой. Я снова почувствовала его плечо. Теперь касание не было случайным.

А за окном пошел снег. Крупный, белый, похожий на хлопья сладкой ваты.

От него город выглядит как чистый лист, на котором нам ещё предстоит написать свою историю.

Content

Ольга Владимировна Златогорская
Виноватых нет

Странные люди мальчишки

Совет старшеклассников

Так не бывает

Другая семья

Удивительная школа

На твоём месте

Финальный бой