Москвичёв Дмитрий Александрович

Мёртвые люди

... по птице,парящей над головой.

У. Йейтс

Вы еще не видели Мнимую Черепаху?

- Нет, - ответила Алиса. - Я даже не знаю, что это такое.

- Это то, из чего делают мнимочерепаховый суп, - объяснила Королева.

Л. Кэррол

-

Из дневниковых записей августа, 21

- Нет! Нет! Меня не проведешь!

Эта дамочка, как же ее, Господи, старая рухлядь, пахнет как заплесневелый хлеб, я же знаю, что она смеется надо мной; ей, мертвой суке, - противно, но она же делает вид, улыбается, "Витечка", как-будто все так и должно быть!

- Легко говорить! Она видит то, что видит!

- Мне совсем не лестно, когда меня называют мертвым именем! Я же есть! Есть! Швыряться мной как тем, кто был? Я совсем не "он". Нелепость: перепрыгнуть через двоих и стать посторонним, третьим лицом? А ее руки? Ее руки! Меня выворачивает, когда приходится глотать эти маленькие белые гадости из ее старых, сморщенных ладоней. Ее старые, старые, дряблые руки - она умывает их ядом! И молчи лучше!

- Лучше.

- Ничего не заживает. Откуда взялись эти чертовы обрубки? Как-то это все выглядит, словно вывернутое наизнанку. Ведь нельзя же взять и отнять от того, к чему никогда ничего не прибавлялось! Тсс... тии... я не понимаю ни слова, они вылетают из горла как застрявшие кости, умершие и тотчас съеденные, заранее приготовленные на убой плоть от плоти мысли! Лучше писать. По крайней мере, так они будут погребенными.

- Лучше.

- Молчи! Ты видишь их? Как много из них меня окружает! И все ходят на цыпочках, улыбаются так мило, а глазки-то, глазки-то блестят! Нет ничего хуже Их! Именно ничего! Нет ничего страшнее этого Ни-че-го!

Пока еще можно писать. И я пользуюсь этим. И этим пользуются они. Я знаю. Когда вывозят на прогулку, здесь — во двор и дальше, все сильнее отталкиваясь - в глубину ивовой аллеи...

- Ивовой? Но ведь там нет ив.

- Черт побери! Там! До самых ворот, я знаю: они роются у меня в комнате, ищут, находят и читают то, что написано совсем не для них. Пусть. Я гуляю и думаю: «Пусть».

Пусть эти бесконечные зубастые улыбки, белоснежные, дурацкие шапочки, пусть это тихое, монотонное шарканье тапочками по паркету... ис-тер-тый! Он истерт! Пусть эти маленькие, хитрые глазки смотрят через притворенную дверь. Я уже привык. Я уже давнишний. Ис-тер-тый! Стертый. Перемеленный или, все-таки, перемоловшийся? Кажется иногда, что не будь всего этого и я бы распался на мелкие кусочки как дядино отражение в зеркале, что я давеча разбил.

Они поранили меня. Я порезался как ребенок, разбивший елочную игрушку и попытавшийся ее собрать. Какое множество принялось тогда спасать мое исковерканное тело! Из-за всей этой кутерьмы я не смог как следует попрощаться с дядей. Никогда бы уже. Да и ушел он так же тихо и незаметно, как и появился. Надо было отдать ему все. Да! С этого и нужно было ему начать!

Впрочем, в нем-то все и было. И все началось с него...

Глава I

Она не стала доезжать прямо до дома и попросила таксиста остановить возле ночного магазина. Вынырнув из темноты салона машины, вдохнула полной грудью сырой осенний воздух и открыла дверь небольшого заведения. Ее на мгновенье ослепил яркий, разлившийся по белым стенам и сверкающему кафельному полу свет. Взяв со стеллажа местную газету, она подошла к зевающему продавцу и попросила пачку сигарет. Молодой парень за прилавком протянул Virdginia Slims, с интересом глядя на стоящую перед ним привлекательную девушку:

- С вами все в порядке? - спросил он, не ожидая, что вопрос ее так сильно встревожит.

Она выглядела так, будто уже давно от чего-то или кого-то убегает и ее вот-вот должны поймать. Так смотрят те, кто уже знает, что все обречено, но по инстинкту продолжающие бег.

- Да, конечно. - ответила она, расплачиваясь. - Почему вы спрашиваете?

- У вас вроде как кровь на шее. Совсем немного. - он достал салфетку и, протянул ее девушке. Кажется, она совершенно его не понимала и стояла в полной нерешительности. - Вы позволите? - парень прогнулся через прилавок и краем салфетки дотронулся до ее шеи. - Всего пара капель. Ничего страшного. Где это вы? - улыбнулся продавец.

Конечно, он совсем не переживал за нее. Просто она была красива. И как-то по-детски беззащитна. Длинная, сырая ночь и с ума сводящая скука иногда заставляют обращать внимание на то, что, может быть, в спешке дня остается незамеченным. "Может быть, она уже не первый раз заходит сюда. Живет где-нибудь неподалеку и бывает здесь ежедневно..." - думал ночной продавец, глядя на нее - уставшую и немного странную.

- Ничего страшного. - повторила она, вслед за ним. - Благодарю. - вымученно улыбнулась и поспешила к выходу.

До дома - перейти дорогу и проскользнуть через два переулка. Фонарные столбы здесь никогда не работают и главное в этой темени - не подвернуть ногу на какой-нибудь выбоине. Небольшой провинциальный городок, где все друг друга знают, но никогда не видят.

Она уже не спешит. Больше некуда. Несмотря на ночной холод, села на скамейку во дворе дома и чиркнула зажигалкой. На осветившемся лице засверкали стынущие капли моросящего дождя и тут же погасли. "Теперь уже все, - подумала она, облегченно выдохнув табачный дым из груди, - теперь уже все сделано. Пусть до одного теперь не добраться. Этого, по большому счету, и не надо. Все уже сделано." Она была спокойна, но руки, не слушаясь, сами по себе дрожали - то ли от холода и сырости, то ли от глубоко засевшего страха. Она, разумеется, понимала, что ее найдут. Обязательно найдут. Может быть... да нет... уже ищут и идти домой - не самое лучшее решение. "Дом, милый дом, - усмехнулась она, - уютное гнездышко, ставшее теперь самым небезопасным местом..."

Скрываться от полицейских она не уже собиралась. Раньше это было необходимостью: нужно было во что бы то ни стало добраться до тех, о ком она думала все последнее время - тех, кто не имел права на жизнь и должен был умереть самой мучительной смертью. Она не могла ни спать, ни есть и жила последние два года только мечтами, грезами об их предсмертных судорогах, представляя как она сделает это, каждый раз придумывая все новые, более изощренные казни. Она была уверена, что рука ее не дрогнет, отправляя выродков домой - в ад.

Так и было. Никаких сомнений, никакого волнения и сердце стучало размеренно и на удивление ровно - даже гнев, который прежде сжигал ее изнутри, вдруг куда-то исчез, освободив место спокойствию и расчетливости. Сейчас же она чувствовала себя совершенно пустой: то, что было для нее смыслом жизни совершено и жизнь, как таковая, - теперь бесполезная штука. И можно не сомневаться - конец уже близок и желать можно только одного - лишь бы он настал побыстрее.

Она не спеша поднялась на четвертый этаж, раздаваясь эхом от стука каблуков по лестничному маршу в пустом подъезде. Ключ легко вошел в замочную скважину и замок сухо щелкнул; открыла дверь нараспашку и остановилась в проеме, будто решая - войти или сейчас же развернуться и уйти прочь. Тусклый свет подъезда, добравшись до нее, обрисовал силуэт и бросил к ногам вытянувшуюся тень. Было слышно как в прихожей тикают часы. Было слышно собственное дыхание.

Она вошла и захлопнула дверь. Прислушалась. Из кухни сквозило ледяной свежестью и доносился шелест занавесок. Похоже, окно было открыто. Не включая свет, она кинула легкий плащ и купленную газету на комод в прихожей и прошла в комнату.

В темноте силуэты привычных вещей ее настораживали. С детства не переносила темноты и, уже давно повзрослев, все же так и не смогла отделаться от глупого детского страха. Окно не зашторено, но и за ним настолько темно, что ничего не видно. Слышно только, как по карнизу лениво стучит дождь. "Господи, как же тихо-то, - подумала она, глядя на утонувший в черноте двор, - как пусто все..."

- Правильно делаешь, что не включаешь свет. - уверенный мужской голос раздался у нее за спиной и заставил ее застыть на месте. "Ну вот и все..." - она почувствовала, как накатывает неудержимая и бесчестная дрожь - нельзя! - нельзя отнимать жизнь у других и при этом трусливо держаться за свою - это подло!

- Мне не зачем к нему привыкать.- ответила она, пытаясь совладать с собой и успокоиться. - Но, я думала, это будет... более шумное представление. - она открыла окно и глубоко вдохнула, прикрыв глаза, сосредотачиваясь на моменте.

- Все зависит от тебя. Я не в первый раз вижу человека, который желает только одного - побыстрее сдохнуть.

- Так чего же ты медлишь? - она медленно повернулась на звук скрипнувшего под нежданным гостем стула. - Ты ведь не полицейский, верно?

- Эти растяпы слишком медлительны, - если бы в комнате было достаточно света, то она бы увидела улыбку на его смуглом лице, - у тебя есть еще время... минут пять.

- И что дальше? - повернувшись спиной к окну, она пыталась нащупать оставленные на подоконнике ножницы - если вдруг подвернется удобный момент и удастся добраться до ночного посетителя, то они могут стать неплохим средством для вскрытия горла.

- А дальше начнется представление, которого ты и ждала и, поверь мне, оно будет очень шумное - даже слишком - и слишком долгое для тебя.

- Что это значит?

- Это значит, что тебе не дадут сдохнуть быстро и легко. Как ни старайся. Они пустят газ и возьмут тебя в самом нежном виде, а дальше... ты же понимаешь, что вряд ли они будут любезны с убийцей полицейских, один из которых, ко всему прочему, - любимый сыночек целого начальника местного УФСИН? Тебя ждут не часы и даже не дни, а долгие месяцы пыток и, уверяю тебя, в этом деле они - большие мастера. И брось ты эти ножницы - если уж тебе так хочется - справа, на столе лежит beretta с полным магазином. Говорят, хорошее оружие. Правда, мертвый, я тебе вряд ли смогу помочь.

Она вдруг поняла, даже ощутила, что "гость" уже полностью ее контролирует, каждое движение, знает ее мысли наперед, будто читает как раскрытую книгу. И чем черт не шутит? Может сейчас еще не время? Мысль о том, что от нее теперь уже мало что зависит почему-то успокоила ее. Она подошла к столу и, пошарив по его зеркальной поверхности рукой, действительно нащупала полимерную рукоять пистолета.

- И каким образом ты можешь мне помочь?

- Могу предложить тебе работу.

- Работу? - она усмехнулась - Это шутка такая? Ты не боишься, что я вскоре уйду в бессрочный отпуск?

- Нет. Я тебе его даже щедро оплачу. Но только после того, как ты выполнишь свое дело. - силуэт в глубине комнаты колыхнулся - Кстати, ты не забыла про еще одного? Успевшего удрать в самый последний момент? Думаю, я смогу устроить вам встречу.

Ярость мгновенно вспыхула в ее глазах, но тут же угасла.

- И что же дальше?

- А "дальше" все зависит только от тебя. - ей показалось, что он усмехнулся, хотя она и не видела его лица. - Я понимаю, что терять тебе уже нечего. Как и мне. Но я один на этой земле, а ты? Как ты думаешь: какая жизнь ждет твою крохотную дочурку, когда она вырастет? Вырастет ли? Сколько ей? Кажется, нет еще и года? А твоя престарелая мать? Ты точно уверена, что им дадут нормально жить в этом затхлом городишке? - голос его звучал спокойно и уверено, обволакивая ее и завораживая, - Стоит ли так эгоистично поступать? Ты, разумеется, умрешь... не сейчас, но позже. Но я дам тебе возможность отомстить сполна: так, что твои прошлые "подвиги" покажутся детской забавой.

- Мне больше некому мстить.

- Лжешь. Себе же - лжешь. Поверь мне - тех, кто заслуживает твоей мести, гораздо больше, чем ты думаешь. Впрочем, я предлагаю не смерть - она и без меня придет к тебе. Я предлагаю счастливую жизнь твоей дочери, в которой не будет, конечно, тебя, но разве это сейчас важно? - силуэт поднялся со стула. - Ну вот и все. Решать тебе. Подойди к окну, только осторожно...

Она нерешительно подошла и увидела, как в глубину дворового колодца въезжают полицейские машины. Свет от фар и проблесковых маячков выхватил из темноты ее мгновенно озлобившееся лицо и лицо непрошеного гостя, уже стоящего прямо у нее за спиной. Темный минивэн подъехал вплотную к подъезду и из него тотчас высыпались фигуры в черном камуфляже. Человек в штатском, из-за своих огромных размеров больше похожий на борова, вылез из головной машины, поднял вверх свою лысую голову и, глядя прямо на нее, заорал изо всех сил: "Притащите эту суку живой! Живой!"

- Ты узнаешь этого милого толстячка? - незнакомец шептал ей на ухо, слегка прикоснувшись широкой скулой к ее лицу. - А это горюющий папашка подонка, убитого тобой два часа назад. Ну так... что ты решила?

Ее, сжимающую в руке беретту, переполняла ненависть. Ненависть к тому борову, что внизу, к тем - закованным в кевларовые латы, что быстро поднимаются по лестнице, к себе и ко всему миру - настолько гадкому и противному, что справедливее было бы его утащить вслед за собой в преисподнюю. Она прицелилась в открытое окно и выстрелила. Здоровяк, стоявший прямо под окнами, вдруг скорчился и упал на мокрый от шедшего дождя асфальт, захлебнувшись от внезапного удара в живот и пронзительной боли.

- Теперь за мной. - Незнакомец резко развернулся и быстрым шагом направился к выходу.

Не теряя времени, она последовала за ним. Выбежала из квартиры в чем была. Дальше в соседнюю квартиру, которая оказалась открытой и совершенно пустой. По длинной неосвещенной прихожей... поворот - в гостиную... незнакомец, не колеблясь ни секунды, залез на широкий подоконник распахнутого окна и... исчез... бред... она повторила за ним... с наружной стороны окна болтается на ветру трос - она ухватилась за него и ее тут же потащило вверх. Через мгновенье незнакомец схватил ее за руку и буквально забросил на жестяную поверхность крыши. Силы он был, очевидно, неимоверной.

- Сними туфли, а то наделаешь дырок добрым соседям, - усмехнулся он и взглянул на часы на правой руке, - три, четыре, оп!

Взрыв был такой силы, что, показалось, весь дом рушится. Ее, оглушенную и совершенно потерявшуюся, он слегка хлопнул по щеке:

- Соберись! Все только начинается...

Она бежала. Босиком по скользкой, мокрой крыше, изо всех сил пытаясь удержать равновесие, чтобы не скатиться в темную, сырую пропасть дворового колодца. Сердце бешено колотилось, легким не хватало воздуха и она задыхалась. Все было слишком быстро для нее, слишком невероятно...

Добежав до края дома, он остановился, осторожно выглянул за парапет и притянул ее к себе. Она почувствовала его дыхание на своем пылающем, как огонь, лице - размеренное и спокойное. Хрупкую талию обхватил трос и она услышала, как щелкнул страховочный карабин.

- Не бойся, - прошептал он и обнял ее, - теперь ты будешь со мной до самого конца.

Она не успела ничего понять, как их потащило вниз, в самую черноту. Мимо промелькнули окна и невероятная боль вдруг охватила всю поясницу - спусковое устройство остановило их маленький полет за метр от земли. Он мгновенно отстегнул ее от веревки.

В глазах все плыло. Размытые очертания вокруг и дождь ожесточенно бьющий по лицу. Она умела бежать, умела скрываться и была уверена, что она это делает лучше, чем кто бы то ни было, но сейчас это было так быстро, так быстро...

- Позволите за вами поухаживать?

Глаза стали видеть отчетливей. Незваный гость стоял у только что подъехавшей машины, открыв дверцу. Она села на заднее сиденье, он - вслед за ней и машина тут же рванулась с места.

- Судя по началу, работенка будет не из легких. - наконец отдышавшись, произнесла она, глядя в окно на проносящиеся мимо силуэты многоэтажных домов. Ну и как тебя зовут, мой нежданный спаситель?

- Для тебя - в самый раз.

- Ну?

- Что "ну"?

- У тебя есть имя или мне самой придумать как тебя называть?

- Алмаз.

- О-о-о! Ну и имечко ты себе выбрал! От самолюбия точно не сдохнешь! - она рассмеялась.

- Не я - родители.

- Значит родители не сдохнут! - она продолжала смеяться, что больше походило уже на истерику.

Он посмотрел на нее так, что смех сразу же прекратился:

- Они уже умерли.

Мерседес представительского класса, попетляв по многочисленным переулкам, выехал на освещенный проспект и, полностью игнорируя дорожные знаки и сигналы светофоров, на полной скорости помчался в сторону выезда из города. Молчаливый водитель, не проронивший за всю дорогу ни слова, включил проблесковые маяки, замерцавшие на решетке радиатора дорогого немецкого авто.

- Странно все это. - снова заговорила она. - Куда мы едем?

- Туда, где ты сможешь отдохнуть и набраться сил. - Он открыл мини-бар, достал бутылку коньяка и маленький снифтер. За окном появилось КПП и наряд постовой службы, при виде машины моментально вставший навытяжку и взявший под козырек. Обволакивая стекло, коньяк полился в пузатую рюмку. - Держи. Это согреет тебя. - Он протянул ей ароматный напиток и она с благодарностью его приняла.

- Это они так меня приветствуют? - Выпив коньяк залпом, она рассмеялась.

- Нет, не тебя. Государственную власть. А теперь слушай меня внимательно. Через час ты доедешь до небольшого городка. Называется он Красноуфимск. Водитель тебя довезет прямо до дома. Где ты и пробудешь ровно неделю. - Он достал из внутреннего кармана насквозь промокшего плаща пухлый конверт. - Возьми это. Здесь твоя новая жизнь и жизнь твоих близких. Сиди дома, особенно не высовывайся и, разумеется...

- Я еще не дала своего согласия. - вдруг перебила она своего собеседника, мгновенно приняв совершенно серьезный вид. - Мне все равно умирать. Я знаю это. Насколько я понимаю, ты хочешь купить мою смерть. Только я не совсем понимаю, с чего это она так тебе нужна?

- Твоя смерть - всего лишь следствие работы. Мне она не нужна. Мне необходимо только то, что закончится для тебя смертью. - не отводя глаз, он смотрел прямо на нее. - Ты ведь сама понимаешь, что - смертница. Считай, что ты сегодня уже умерла, но у тебя есть возможность отомстить последнему из оставшихся. Отомстить так, что это войдет в историю...

- Я вот никак не пойму, - она вдруг перебила его, - машина, бешеные прогулки по крыше, взрыв этот - все ведь было уже спланировано. А если бы я отказалась? М-м-м? - она с интересом разглядывала своего спутника, который только что вытащил ее из, казалось, безвыходной ситуации, и о котором она ровным счетом ничего не знала. У него были восточные черты - широкие скулы на худом лице и косой разрез глубоко посаженных глаз, смотрящих на нее с совершенным безразличием. Ее будто чем-то притягивало к нему, выглядевшему хищно и слишком холодно.

- Ты не отказалась. - от его взгляда ей стало не по себе. - Слушай и больше не перебивай. Через неделю ты сядешь на поезд. Билет у тебя есть. В разговоры ни с кем не вступаешь, на месте тебя встретят и мы увидимся снова. - Водитель снизил скорость и свернул на обочину федеральной трассы.

- Меня будут искать.

- Тебя не будут искать. Твой обгоревший труп найден в твоей же взорванной час назад квартире. Твои осиротевшие родственники уже знают, что тебя нет в живых. Да, - он улыбнулся, - чуть не забыл: в конверте квитанция - половина суммы уже перечислена на счет твоей дочери.

- Но у нее нет счета...

- Уже есть. Пока все. Остальное - обсудим через неделю при встрече.- машина остановилась. - И помни: с этого момента ты ни на секунду не останешься одна. До встречи. - Он вышел из машины под проливной дождь, мягко закрыл дверь и поднял воротник. - Водитель снова вырулил на трассу и машина моментально набрала сумасшедшую скорость.

Проносящаяся мимо жизнь, казалась ненастоящей. В салоне было тепло и уютно. Она уже почти обсохла, а коньяк разлившийся по телу, приятно согревал изнутри. За окном же хлестал дождь, а густой темный лес, обступивший дорогу с двух сторон до самого горизонта ощущался неживым. Она взяла в руки конверт и посмотрела содержимое: документы, железнодорожный билет, деньги, пластиковая карта и квитанция. Развернула ее: шестизначная цифра... вполне неплохо для половины суммы. Заглянув в бланк свежего, еще пахнущего типографией, паспорта, она усмехнулась: ну и имечко теперь у нее - Зоя... Зоя Осинова, 21 год, выдан Центральным УВД города Екатеринбург. "Хоть Магадан, - подумала чудом спасшаяся "Зоя", - так ли уж важно для трупа..."

Глава II

Когда все только начиналось, точнее - стало подходить к концу, она последний раз держала на руках свою дочку. Любимую. Годика еще нет. Как же тяжело было оставлять ее у матери! Как же тяжело было врать, что это совсем ненадолго и очень скоро она заберет ее обратно.

И никогда больше ее не увидеть. Знала ведь, знала, что больше не вернется и - врала. От нахлынувших вдруг воспоминаний и очередной порции коньяка на глазах у нее блеснули слезы. "Так было надо, - пыталась она себя успокоить, - со мной у нее не было бы никакой жизни... это хорошо, что она не будет меня даже помнить... даже знать о том, что я была. Бабушка ей никогда не расскажет, что было прежде..."

А была вполне обычная молодая жизнь студентки третьего курса медицинского университета. Жизнь, которая была полна впечатлений, была наполнена интересными людьми и учебой, страстью к танцам и любовью к молодому человеку - жизнь, полная предвкушений яркого, невероятного будущего.

Точно такая же дождливая, осенняя ночь. Но ей не холодно. Напротив, ей очень весело. Ей хорошо. Она с любимым человеком танцует в клубе. Приятная атмосфера, латинские ритмы... на факультете она - лучшая, мама за свою дочь уже не беспокоится, самый красивый на свете парень любит ее и он так близко, что захватывает от счастья дух. Они так давно никуда не ходили вместе... Он смеется и протягивает ей бокал с коктейлем...

Бокал выскользнул из его рук и разбился, когда крепкий спецназовец сбил его с ног ударом приклада в голову. Лица, из-за плотной черной маски, видно не было - только глаза, с безразличием смотрящие на нее: "На пол, сука!.." - и, не дожидаясь ответа, он, схватив ее за волосы, со всей силы ударил о барную стойку.

Какая-то проверка... какие-то наркотики... Она совсем не понимала, что происходит: их заталкивают в микроавтобус вместе с десятком таких же перепуганных, избитых людей и куда-то везут. Сломанный нос нестерпимо болит, глаз не видит от льющейся крови из рассеченной брови. Тогда она еще пыталась себя успокоить, что все страшное уже позади: сейчас они приедут - там, конечно, разберутся и их отпустят. Больше бить их никто не будет... Только что счастливый, целовавший ее парень, лежит, скорчившись и захлебывась собственной кровью на полу, у ее ног. И она ничем, совершенно ничем не может ему помочь - гадко! Как же это гадко...

Кошмар, который, теперь уже, не закончится никогда. Их привозят и двоих заталкивают в кабинет, бьют снова и сильно, корчащихся на полу и воющих от боли тащат за руки и пристегивают к батарее. Запах гниющего линолеума, крови и рвотных масс. Все тело - оглушенное и беспомощное - трясет, они что-то кричат им, но она ничего не слышит, рассудок отказывается понимать, но глаза, глаза - будь они прокляты! - все видят.

Они суют ему какую-то бумажку и ручку, кричат и бьют снова... и снова... и еще раз. Они обливают его с ног до головы и начинают все заново. Теперь и ее очередь - строчки плывут перед глазами. "Пожалуйста! Больше не надо..." - лишь бы его больше не трогали, не надо! Удар в живот и внезапная боль отключают сознание. Боже, только не возвращай меня! Умоляю! Но глаза вновь открываются и видят четверых, стоящих прямо над ней и смеющихся. Гадкий смех, мерзкий смех... одна из фигур наклоняется над ней и срывает блузку. Она не в состоянии даже пошевелить пальцем, но, уже спустивший серые полицейские брюки, бьет ее наотмашь по лицу.

Мерзкий смех, гадкий смех...

Невыносимая боль и отчаяние снова оставляют без чувств. Ее так и бросили на полу, в крови, перемешанной с грязью с полицейских ботинок. Но после вернулись снова. Потащили, как сломанную куклу, по тускло освещенному коридору - лязг ключей, грохот засова - темное, душное место, насквозь сырое, расцветающее гнилью и плесенью. Снова фигуры и их уже больше... много больше... они подбираются татуированными пальцами к шее, тянут за волосы - они так близко, что вонь из их раскрывшихся ртов отравляет оставшийся рассудок. И снова нестерпимая боль - пропасть, бесконечная пропасть хохочущего, нескончаемого безумия.

Очнувшись, она была уже в больничной палате. Ночь за окном, шамкающая беззубым ртом старушка на соседней койке, шарканье чьих-то шагов в пустом коридоре. Она закричала. Изо всех сил. Будто пытаясь осознать, что еще жива. Бледные, иссохшие люди в огромной палате переполошились, заскрипели на койках, бормотание и стоны заполнили всю ее пылающую огнем голову. Прибежавшая медсестра, выматерившись, проворно вставила иглу в вену и она мгновенно уснула тяжелым, воспаленным сном.

Ее мать, поседевшая за одну ночь, пришла на следующее утро. "Ничего... ничего..." - приговаривала она, плача и держа ее за руку. "Жива, главное - жива..." - она еще не понимала слов матери, но вскоре узнала, что парень ее мертв, разбившись при падении с четвертого этажа, пытаясь, как сообщили в полиции, бежать.

Через два дня ее посетил следователь - молодой, нескладный человек. Слишком худой для своего чересчур большого роста, он склонился над ней и сообщил, что на нее заведено уголовное дело по статье двести двадцать восьмой, части первой - сбыт наркотиков. Взяв с нее подписку о невыезде, он улыбнулся и произнес: "Если бы вы не оказывали сопротивления при аресте, вы не только бы избежали больничной койки, но и, возможно, отделались незначительным штрафом. У вас есть время подумать, если вы сделаете правильный выбор и наше сотрудничество с вами будет плодотворным, то - почему нет? - все всегда можно исправить."

Почти месяц она провела в больнице, меняя одну, воняющую всеми болезнями сразу, палату на другую, одно отделение - на другое. Врачи, наблюдавшие ее, вечно уставшие и совершенно отчужденные, быстро поставили свою пациентку на ноги, но тут же оглушили двумя известиями: у нее положительный результат на ВИЧ и она беременна.

Она не могла поверить, что все это происходит с ней. С кем угодно - ведь в жизни всякое бывает, бывает же, но почему - с ней? Что она сделала такого?

Врачи уверяли, что все совсем не так плохо. Инфицированные теперь живут достаточно долго, что болезнь, при современных препаратах, уже не смертельная, но больше — хроническая, а дети же, в семидесяти случаях из ста рождаются совершенно здоровыми. Будь они прокляты эти случаи! Но...

Время шло и, согласно поговорке, должно лечить. Но все оказалось совсем не так. Расследование по ее делу прошло быстро и без лишних проволочек. Нескладный следователь сначала делал вид, что действительно внимательно ее слушает, даже что-то у себя в бумагах записывал, но все ее "россказни" про подонков в погонах вскоре ему совершенно осточертели. Многочисленные друзья и подруги тоже делали вид и увещевали ее не лезть на рожон: «Этим нелюдям самим надо в тюрьму...» - говорили они, но за ее спиной шушукались: «Слушай, и не поверила бы никогда, что она на такое способна. А что им там, в меде? Им, говорят, много чего доступно, вот и торгуют помаленьку, да и сами не брезгуют.»

Слухи о том, что она ВИЧ-инфицирована расползлись по маленькому району мгновенно. Впрочем, она и сама не скрывала. Ей, озлобившейся и возненавидевшей все вокруг, стало даже интересно: сколько же в действительности у нее настоящих друзей? Оказалось — ни одного. Кто-то по-началу еще заходил, вымученно улыбался, интересовался все ли в порядке и как здоровье, боясь притронуться к чашке чая перед собой, но и последние очень скоро исчезли совсем. Старушки у подъезда тотчас умолкали, когда она выходила, на улице ее начали обходить стороной как прокаженную, а если случайно сталкивались — смотрели с нескрываемой злобой.

Следователь не соврал: все на самом деле можно исправить, если решить по-свойски. Мать — единственная, кто не отвернулся о нее, - пытавшаяся хоть как-то помочь, разменяла трехкомнатную квартиру на однокомнатную в самом отдаленном районе. Из-за спешки размен выглядел больше как воровство, но мать была согласна на любые условия, лишь бы выручить нужную сумму в срок. Следователь остался доволен, как и судья, также не оставшийся в накладе.

Учитывая возникшие «смягчающие вину подсудимой обстоятельства» суд, именем Российской Федерации, приговорил ее к трем годам лишения свободы условно, с правом обжаловать приговор в вышестоящих инстанциях. С показным безразличием выслушав доводы судьи (ведь решение было заранее известно), она, со стуком судейского молотка, отягощенная уже заметно выросшим животом, грузно встала и вышла. Именно тогда, никому не сказав ни слова, она твердо решила добиться справедливости любой ценой. Она тогда ошиблась и, попросив мать оставить ее одну, в задумчивости направилась по старому адресу. И сильно удивилась, когда дверь ей открыл совершенно незнакомый человек. Она попросила прощенья и ушла. Спустилась по лестнице и, сев на скамейку, снова задумалась. На улице было пустынно и ветрено. Ребенок внутри нее зашевелился и она улыбнулась: «Хулиганка, не пинай меня. - она положила руки на живот и зашептала — Ты будешь счастливой. Будешь...»

Через три месяца она родила. Без каких-либо осложнений и эксцессов. Врач-гинеколог принимал роды с нескрываемым отвращением, но суетливые акушерки подбадривали роженицу как могли. И, слава Богу, ребенок родился абсолютно здоровым. Дочку она нарекла Яной.

Мать настояла на том, чтобы увезти новорожденную с собой в деревню, к родственникам — и доводы ее были слишком убедительны, чтобы не согласиться с ними, как это ни тяжело было сделать. И вскоре мать увезла Яну, а она осталась — необходимые для нее лекарства в деревне не достать, да и не нужно это — появляться там, где от тебя непременно начнут шарахаться как от чумной даже родственники.

Время от времени она приезжала. Брала на руки совсем крохотную Яну и уходила в дальнюю комнату. Родственники не мешали — шушукались по углам, а при виде ее сразу же бросались за какое-нибудь неотложное дело, впрочем — это было для нее уже настолько привычно, что она не обращала никакого внимания. Странное дело, но то, что было для нее важно прежде, теперь стало совершенно безразличным. Люди, мнение которых казалось ей значимым, теперь не представляли для нее никакого интереса. Ее даже забавляла вся эта возня — они бубнят что-то себе под нос, рассуждают о каких-то смыслах жизни, пристают друг к другу со смешными советами, то жалуются, то мирятся, то проклинают всех на свете — бестолковое тараканье копошение, заканчивающееся всегда и для всех одинаково бестолково. Но только не для нее. Месть дает жить полной жизнью, отбирая жизнь у других.

Несущийся на полной скорости мерседес уже въехал в черту небольшого уральского городка. Созданный несколько столетий назад как крепость для усмирения «смутных башкир», он и сейчас выглядел ощетившимся. Недружелюбный, пустынный ночной город. Проехав мимо краснокаменного православного собора, машина нырнула в небольшой переулок и остановилась возле небольшого, одноэтажного деревянного дома.

- Ключи над козырьком. - произнес водитель.

Она не стала его расспрашивать. Ни к чему. Взяла конверт и, прихватив початую бутылку коньяка, вышла. На улице стало еще холодней, чем прежде. Но дождь уже кончился. Съежившись, она проводила взглядом быстро удаляющуюся машину и поднялась на крыльцо. Возле массивной входной двери была табличка: «Музей истории г. Красноуфимск» и ниже объявление: «Временно не работает. Ремонт». Пошарив сверху свободной рукой, она нашла ключ, вставила в замочную скважину и открыла.

В нос ударил запах старой изъеденной древесины. Справа на стене она нащупала выключатель и зажгла стилизованные под керосиновые лампы бра — дом изнутри показался ей куда больше, чем снаружи. Бревенчатые стены сплошь были завешаны пленкой, под которой были самые разнообразные вещи, в прошлом, наверное, имевшие для хозяев огромную ценность, но теперь — представлявшиеся не более, чем странными по своему устройству экспонатами. Доски под ее ногами скрипели, приподымаемый ее руками целлофан шуршал и пыль тотчас начинала кружиться в воздухе и щекотать ноздри.

В одной единственной, но огромных размеров комнате находилась хозяйская утварь тех, кто жил в этих краях, начиная с эпохи неолита и до настоящих времен: глиняные черепки, горшки и кубышки, корчаги и скребки для лошадей, черпаки и ложки с замысловатым плетеным орнаментом, детские игрушки и лапти, висящие на гвоздях, но больше всего ее заинтересовала, стоящая прямо в центре помещения, так же, как и все — скрытая запыленной пленкой, - стеклянная витрина с человеческой фигурой в полный рост внутри. Она отдернула пожелтевший, грязный целлофан и перед ней оказался солдат в мундире времен наполеоновских войн, вставший во фрунт и смотрящий пластмассовыми глазами прямо на нее. Судя по табличке, это был канонир — артиллерист, обслуживающий пушки. Одетый в темно-зеленый мундир с черными обшлагами и красной выпушкой, что, следовало из текста, символизировало дым и огонь, усатый манекен держался одной рукой за шпагу, висящую на перевязи с левой стороны.

Не сильно увлекшись историей города, она отхлебнула из бутылки и, глядя на канонира, усмехнулась: «Будешь? Или ты свое уже отпил?» Канонир молчал. Она прошла по скрипящим половицам вглубь комнаты, где стояла огромная кровать, огороженная столбиками с канатами. «Девятнадцатый век» - прочитала она, перешагнула канат, сдернула пленку и упала, раскинув руки, на старомодную пуховую перину. Ей показалось, что пахнет как-то... по-деревенски... так, как не может пахнуть в бетонных городских коробках квартир.

Она раскидала по всей постели многочисленные подушки, которые были сложены горкой, так некоторые в сельской местности складывают их до сих пор, но ей это представилось совсем как в барском доме пару столетий назад, хотя она ровным счетом ничего не знала об убранстве барских покоев. «Из грязи в князи» - почему-то взбрело ей в голову и, почувствовав невероятную усталость и слабость во всем теле, завернулась в белоснежное покрывало и тотчас уснула.

В ста метрах от дома молодой, короткостриженный парень, уставший и промокший насквозь от целого дня, проведенного под дождем, сидел в машине, одиноко стоящей на обочине, грелся от включенной печки, пил горячий кофе из термоса и смотрел на экран нетбука, наблюдая за тем, как, укутавшись и поджав к груди ноги, она мирно спит.

Это все — не более чем плывущие рекой воспоминания. Картинки из прошлого, чередующиеся, толпящиеся, рвущиеся без очереди обрывки уносящейся в никуда жизни — то единственное, что заставляет ворочаться в постели, учащает сердцебиение; разбитая на осколки жизнь, принимающая утром форму скомканного одеяла. Там, где нет никакой границы между реальностью и вымыслом, возможным и невозможным, где нет даже самих этих понятий, она иногда бывает именно такой, какой должна была быть — счастливой до беспамятства, наслаждающейся бесконечной красотой окружающих ее людей, хлопающей со смехом в ладони, ловящей крупные, пушистые снежинки ртом - самой настоящей, самой живой из всех живых.

Ее сон всегда начинается с одного и того же: она — счастливая от чего-то еще не случившегося - с ребячьей прыткостью взбегает по лестнице, открывает знакомую дверь и оказывается в старой своей квартире. Мама, наверное, как всегда на кухне, что-то спрашивает, но она не слышит — забегает в комнату и прыгает на кровать — такую удобную — ее, пожалуй, специально сделали такой, чтобы в нее можно было прыгать. Она закрывает глаза и чувствует, что в комнате есть еще кто-то, кроме нее, но совсем не чужой. Он всегда молчит, всегда. Или, может быть, он все-таки что-то говорит? Не слышно. Но он привычный, самый-самый - с ним легко. Они и не разговаривают даже... так... молчат... и все понимают, все-все. И разве может быть иначе?

Иногда они оказываются в самых несуразных местах: ну, например, в поезде или в зоопарке, или еще где-нибудь. Иногда просто валяются в постели, в шутку водят друг друга за нос и сочиняют небылицы - конечно же, самые настоящие, произошедшие в самой что ни на есть действительности. Она — совсем не плохой рассказчик, он — очень хороший слушатель. И всегда солнечно: так, словно льется свет апельсиновым соком — он сладок и приятен, он — любим. Но даже тогда, когда в ее комнате вечереет, откуда-то изнутри, откуда и вовсе ничего быть не может — свет будто каплет с ночника и выхватывает из темноты их двоих — смешных, красивых и вечных.

Как же это? Каждое утро, почти каждое — открглывать глаза и понимать, что это — больше, чем реальность — сон, что пора вставать, добрести до душа и снять с себя его выпархивающие остатки, готовить завтрак... или что там готовят? Если было бы можно оставить хотя бы их, эти последние, кружащиеся и тающие в воздухе лепестки счастья! Каким же добрым, наконец, стало бы утро!

Смятая постель, чужое, холодное ложе, пыль вокруг, старые, давно мертвые вещи вокруг и солдат, навсегда застывший по команде «Смирно!», никогда и не бывший живым. Она прошлась по дому в поисках хотя бы умывальника и, к своему удивлению, наткнулась на еще одну, довольно просторную комнату, которая, как она поняла, и предназначалась для нее: в углу стояла кровать, застеленная свежим бельем, рядом стоял стол и небольшой платяной шкаф, в котором она нашла и одежду - в точности по ее размеру. Напротив была тумбочка с расположенным на ней телевизором. На стенах — несколько полок, полностью заставленных книгами. В комнате была еще одна дверь, за которой оказалась ванная комната.

«Этого больше, чем достаточно» - усмехнулась она, скинула с себя белье и, достав из шкафа полотенце, решила принять горячую ванну.

Всю неделю она практически не выходила из закрытого на ремонт музея, временно ставшего ей домом. Небольшая прогулка утром до ближайшего магазина — купить что-нибудь съестное и, уже ближе к вечеру, - в расположившийся неподалеку ресторанчик, где местный повар совсем не плохо готовил блюда французской кухни. Большую часть времени она проводила за чтением и лишь однажды включила телевизор — в первый день своего «музейного одиночества». Попала на программу «Чрезвычайные происшествия», в которой как раз шел сюжет с места ее «внезапного» бегства. Оказалось, что взрывом разнесло не только ее квартиру, но полностью уничтожило соседние. Сообщалось, что преступница, которую долгое время выслеживали, подозревавшаяся в убийстве сразу нескольких сотрудников полиции, отказавшись сдаться властям, подорвала себя во время штурма квартиры, унеся с собой на тот свет еще несколько блюстителей закона. По счастливому стечению обстоятельств, в разрушенных взрывом соседних квартирах никого на тот момент не было.

Она успела прочитать добрую половину книг с полок прежде, чем дата на железнодорожном билете совпала с наступившим днем. Почти не задумываясь о том, что ее ждет дальше (ведь пока есть осознание этого «дальше», значит обязательно что-нибудь будет), она закинула несколько вещей в найденный среди экспонатов солдатский вещь-мешок, туда же засунула недочитанную книгу стихов, не оглядываясь вышла и захлопнула за собой дверь. У крыльца ее ждало такси.

Когда машина подъехала к пустынному вокзалу, проходящий поезд уже показался на горизонте. Сонный диспетчер отозвался эхом по стенам и замолк. Она купила пачку сигарет в киоске, покурила не спеша уже на перроне и зашла в вагон. Место плацкартное и довольное удачное — всего один спутник — молодой парень, видом своим внушающий, что вряд ли начнет предлагать совместное распитие водки и травить пошлые анекдоты. Она молча бросила рюкзак под столик, села у тут же уставилась в окно. Сыро. Пусто. Пахнет машинным маслом. Поезд на прощанье дернулся и медленно покатился в будущее.

Из дневниковых записей сентябрь, 2

- Иногда мне становится не по себе от того, того, того, черт бы побрал! Я стараюсь лечь спать, то есть, ты ведь понимаешь меня, лечь в прямом смысле слова - это когда тело вытянуто вдоль скомканной кровати, сообразно моему белому одеялу. Оно должно быть всегда белым! Это важно! Очень важно! Иначе никак.

То есть я хочу сказать, когда я ложусь спать, мне всегда неудобно и я, ворочаясь, совершенно непрямолинеен. Мне иногда приходит в голову мысль, что непрямолинейность даже - пусть и плохо (ведь это совсем никуда не годится)...

- Спи как хочешь.

- Заткнись. Я еще только начал.

- Уже скоро стемнеет. Понимаешь?

- Да. Стемнеет. Меня поведут мыть. Да. Сегодня - я. То есть я хочу сказать - весь такой чистый и белый, а вокруг будет темно. Совершенно не прямолинейно. Когда я засыпаю, то всматриваюсь в нее, то есть в темноту. Мне кажется, я ее слышу. Это совсем простой звук - похож на разрывающийся вдалеке снаряд. Только слишком далеко. Слишком далеко. Слишком далеко.

- Успокойся.

- Да. То есть дело не в этом. Когда они взрываются - это как другая форма жизни. Ну ты ведь должен понимать! Это как на совершенно темной земле вызревают сотни, сотни, сотни, сотни больших и маленьких, высоких и низких, в багровых прожилках - они как кроны - обволакивают эти самые вздувшиеся пузыри - растут, растут, растут... Кисло пахнущие, как нарывы, как тот, что появился здесь недавно. Новенький. Гаденький. Гниющий с головы до ног. Кажется, крокодил. Да-да. Именно. Колол в себя. Де-зо-мор-фин - какое красивое слово. Какие холоднокровные животные эти медсестры! Они смотрят на меня с опаской. Кро-ко-ко, кро-ко-ко, крокодильные зубастые морды выклацывают список запрещенных пациентам вещей, распорядок дня, инь и янь, "покажи язык", у сгнившего наркомана галлюцинации - он уверен. что в его глазницах живут бабочки, они мешают ему спать, они щекочут его изнутри своими крыльями. Раньше бабочки были безкрылы. Они вылетают у него из глазниц, порхают по палатам, бесстыдно подслушивают в сестринских, спариваются у них на виду, щеголяя хитиновыми экзоскелетами.

- Я понимаю.

- Не перебивай меня! Ничего ты не понимаешь! Никаких сомнений - они живые. Они тоже тебе видятся?

- Кто "они"?

- Да взрывы же! Ты видишь их? Нет, не правильно, не правильно. Нет, нет! Надо помотать головой: ведь так делают, когда что-то не правильно? Это ты их мне показываешь!

- Ты уже слышишь шаги в коридоре?

- Не уходи от темы! Да, да, я слышу. Ш-ш-ш-ш, это точно снова эта старуха. Я тебе говорил, что она хочет меня отравить? Или это ты мне сказал?

- Я это ты.

- Я пойду мыться. Сейчас, а после я буду чистый. Временно, а ты останешься здесь, вшивый, от тебя кисло пахнет, как же это? Она уже открывает дверь и сейчас начнет отбирать у меня бумагу. Вот-вот. Вот. Буду на стенах. Пошли. Пошли. А ты оставайся.

Глава III

- ... неприятно. Да, именно неприятно, когда мокрая одежда липнет к телу. Снимай куртку. Чем это пахнет? - подержав ее возле лица, принюхиваясь, театрально тяжело вздохнул и... надел на себя. Не то, чтобы примерить, а как-то деловито, по-рабочему - на ходу, по дороге на кухню. Взмахнул рукой, подгоняя его одежду под не его тело. - Чего стоишь-то, Вить? Проходи, не стесняйся. Сейчас чай будет. Промок весь, согреться надо. Ты чего, пешком что ль шел?"

Виталик разулся. Тут же, возле зеркала, посмотрел как выглядит: ну, может, прическу надо поправить (впрочем, прически все равно не было). С остриженной "под ноль" головы, с самой макушки, покатилась капля на висок, после по щеке, со скулы скатилась на шею и там нырнула под толстое шерстяное горлышко свитера, мокрого и от того особенно неприятного.

"Я толком-то здесь не живу, так - захожу иногда. Ну, это... в смысле посмотреть, что к чему... может, там... в порядке ли все, - доносилось из кухни, - да тут, в принципе.. а что? вроде как... да ты где там, Виталя? А? Заблудился?" - из-за угла высунулась маленькая голова с четко очерченной проплешиной и широко открытым ртом.

Над зеркалом светилось бра, точнее - лампочка без абажура. "В сто ватт слишком яркая. Почему-то..."- ощутил Виталик, провел влажной рукой по шершавой поверхности обоев - старых, дешевых, сплошь в завитушках и безоговорочно багровых цветах.

Из прихожей - вытянутый, узкий коридорчик с дверьми по сторонам. Очевидно, по левую руку - уборная с ванной, справа - дверь в комнату - полуоткрыта (с полотенцем на ручке). Витя взял его. Вытер лицо и руки. В конце коридора засвистел и тут же умолк чайник.

"Да брось ты его. Я щас тебе нормальное дам. Проходи. Вот. Садись. - хозяин в домашних тапочках, трико и куртке разливал по кружкам кипяток.- Во-о-от та-а-ак. Держи. Сейчас лимончик... где это?"

В углу, на старом, советском еще холодильнике сонно бормотал телевизор (что-то из жизни обезьян - еле слышно, почти не различимо от шума шедшего стеной дождя, барабанящего за окном по карнизу ).

"А-а, вот он где... - наморщив лоб и высунув изо рта кончик языка, хозяин нарезал ломтиками, почесал ягодицу, вздохнул и положил нож. - В прошлом году тоже... девчонка была. У меня на работе к другу приехала... то ли племяшка... Так вот тоже учиться, а в общежитии там, ну сам понимаешь... да лимончик-то бери, а то мокрый весь... ну, а она такая, то есть домашняя. А я что: месяц дома, три - в командировке. Уфф, кипяток! - Хозяин встал, громко кашлянул и вышел. Слышно было, как в ванной открыли воду. Высморкался. - Так вот, - он был уже без куртки, но с полотенцем на шее, - так вот, поехал, значит в командировку, думал - месяца на два. А мы поселок ставили: там завод новый строился, ну а мы для этих, для рабочих ихних - жилье. А зима была - градусов тридцать пять - сорок и обогревались от этих, прямо там жили, в вагончиках, от генераторов..."

Виталик смотрел на распухший чайный пакетик в дымящейся кружке и думал о том, что чай в этих пакетиках совсем не чай, а пыль и земляничный аромат не аромат вовсе - ароматизатор. Впрочем, все не так: не думал он. Просто, размешав пахучую, бардового цвета жидкость, смотрел, как она останавливается и появляется его отражение.

Остановилось.

Виталик взял кружку, но не за ручку, и глотнул. Пальцы обожгло. Громко вдохнул сквозь стиснутые зубы.

- Да ты что, Вить! Она и проучилась-то всего ничего: месяца полтора - не больше и в институте даже не появлялась. Родителям, конечно, пела, а сама поработала немного - тут, в забегаловке, - и с каким-то парнем в Грецию что ли укатила. Ну, в Грецию! А там уж дальше... может так и осталась... не знаю. - хозяин отхлебывал из кружки с изображением зеленого слоненка и надписью "Сделано в СССР" и после каждого глотка неизменно морщил лоб и причмокивал. - Даже вещи не забрала. Так я их в кладовку все закинул. Пусть. Может объявится? А ты живи пока. А что? Парень ты вроде... да и Андрюха тоже "нормальный" говорит. А это - поступать куда собрался? Так это... восстанавливаешься? Где? А на хрена тебе русский язык с литературой? Учитель значит? Зачем? Ну так, все равно, образование оно - всегда."

Дождь затих и уже не барабанил по карнизу и жизнь обезьян отчетливей доносилась с холодильника. Ввиду пасмурной погоды и довольно плотных, с крупными бардовыми цветами, штор, горела люстра, то есть сияла. Ощущалось, что слишком ярко. "У меня нет с собой вещей." - хотел было ответить Витя, но промолчал.

- Ну ты пока осмотрись тут, что к чему, вещи-то недолго перевезти. Тут немного не прибрано. Сам понимаешь: то-се... а куда мне? Вот так-то. Ну а так все вполне бы даже и ничего. А с Андрюхой я, вроде, договорился. Он тебе кто? Раньше мы с ним частенько на кухне сидели... кхм... то-се... хороший мужик... а как переехал, так и не виделись сто лет. В общем, живи, а там..."

И после все - как обычно - шарканье многих шагов, почти бессмысленные движения рук, ощупывавшие пространство вокруг в поиске давно забытых, а, может, и не существовавших вовсе вещей и, при этом, бормотанье о какой-то Зойке, которая "ложит так, что х...й найдешь", сумке "такой клетчатой, которой еще в прошлый раз Серега ручки оторвал, когда к тетке в деревню ездил (сдалась ему эта тетка с ее, бл...дь, ежевичным вареньем)" и еще о многих и о многом несущественном и, пожалуй, вообще не существовавшем, но, все же, составлявшем целую жизнь хозяина этой небольшой, но достаточно уютной квартирки.

В конце концов хозяин как-то виновато, заискивающе улыбнулся и... дверь захлопнулась.

Виталик остался наедине. Он сидел на старой кровати, застеленной стеганным одеялом, от которого пахло той же старостью и смотрел на окно, что было напротив: по стеклу лениво сползали последние капли ушедшего уже дождя.

Было тихо. Только с кухни доносился рев болельщиков (Интер - ЦСКА 1:0 - итальянцы ведут) и в ванной набирающаяся вода. Из-под кровати выкатился, словно заведенный, апельсин. "Сейчас бы яблоко,- подумал Виталик,- она так сочно его ела." Он вспомнил вдруг девушку, которая занимала соседнее с его плацкартной полкой место в вагоне поезда "Новый Уренгой - Москва". Он сел в Екатеринбурге, она, кажется, - в Красноуфимске. Из всех попутчиков, делавших все, чтобы найти хоть какую-нибудь общую тему для разговора - лишь бы скоротать время, бесконечно тянущееся в дороге, - единственная не проронила почти ни слова.

"Крэкс- пэкс- фэкс!" - кольнуло в голове у него, как только она вошла в вагон. Сверилась с номером места в билете, встретилась взглядом с Виталиком и, кинув свой рюкзачок под раскладной столик, села и уставилась в окно. Из-под распущенных волос доносилась музыка (что-то упоительно бьющееся), ее лицо, как в зеркале, - на оконном стекле - скулы движутся, тонкие губы сжаты. Время тянется, глядя в окно, кажется, будто оно совсем остановилось. Или даже не начинало свой ход.

После, устав, наверное, от бесконечной череды деревьев и опор ЛЭП, она нырнула под столик и достала из своего вещь-мешка книжку (стихи Верлена) и яблоко - немного червивое и все же.

- Пастернака?

- Нет, Верлен.

- Я имел в виду перевод...

Хорошенькими белыми зубками она вгрызлась в мякоть. Родинка над верхней губой, чуть вздернутый нос и шрам, едва заметный над бровью. И так вот, поджав под себя ноги, она еле уловимо раскачивалась из стороны в сторону сообразно движению всего поезда, читала, слушала и не проронила больше ни слова до самого конца пути. Внутри будто что-то разбивалось.

Виталик лежал в наполненной горячей водой ванной, глядя на дыру вентиляционной шахты в стене под самым потолком. Ничего. Паутина внутри шевелилась от сквозняка. Он закрыл глаза и попытался представить девчонку, модель из рекламного ролика, того, где шоколад превращается в покрывало, и даже свою любимую актрису - Пипе Пибо (прекрасную дочку оборотня из сказки братьев Гримм), которая всегда вызывала у него ни с чем не сравнимое ощущение разливающегося тепла, возникающее внизу живота. Но очаровательное личико вдруг ужасным образом сморщивалось как плавящийся полиэтилен, а блестящее тело покрывалось коростой. И ничего не случилось. И снова свет на желтоватых стенах, и с краю - паутина.

Он вытерся насухо. Посмотрел в зеркало и вышел. Почему столетние стихи пьяницы и яблоко? Виталик поднял апельсин, положил на прикроватный столик и с головой залез под одеяло. "Голова - пропасть. Ничего." - он уснул.

И снилась ему старая комната, его детская, заменявшая когда-то маленькому Вите весь мир. Тусклый свет лампы, дышащий на ладан проигрыватель грампластинок и стол, стоявший возле окна, в котором сиял уличный фонарь. Из ночной черноты свет его выхватывал падающий на дорогу большими хлопьями снег.

"Ничего на свете лучше нету..." - запел проигрыватель, как только она опустила иголку на пластинку. Та самая, из поезда, - прошла через всю комнату к книжной полке, постояла немного, будто выбирая, взяла и тут же, не открывая, поставила книгу обратно.

- Это ничего, что ты здесь, - сказала она, забравшись на кровать с ногами, - ты интересный, только молчишь все время, - жевательная резинка надулась и лопнула. Она вдруг сгриммасничала, показав язык, улыбнулась и тут же выражение ее лица приняло совершенно серьезный вид. - Раньше, когда я была совсем маленькой, я тоже любила мультфильм про бременских музыкантов и папа на день рожденья купил пластинку со сказкой. Ты любишь сказки? А ежевичное варенье?

Большие серые глаза глядели насмешливо; прикусив нижнюю губу и скрестив руки на груди, она как-будто хотела спросить еще какую-нибудь глупость, но, вместо этого, вдруг резко развернулась и открыла дверь тамбура и тут же столкнулась с проводницей. Так они и стояли, ругаясь из-за оставленного на столике надкусанного яблока: ругались как-то безобидно, даже смешно. И он смеялся. И смеялась она, схватив его за руку и уводя за собой.

- У тебя есть деньги? Нужно купить мороженного, много стаканчиков ванильного мороженного, а лучше - эскимо с лесными орехами, - затараторила она, - и тогда мы сможем в зоопарке накормить его. Он очень любит. Я много раз была. Пойдем.

Медвежонок, встав на задние лапы и, переваливаясь с одной на другую, по-матросски, вразвалочку подошел к отделяющим их прутьям, виновато, по-детски заискивающе посмотрел на нее. Казалось, что он узнал своего давнего друга. "Хорошо здесь".- сказал Виталик и...

...перевернулся на другой бок.

Оконный свет на мгновенье ослепил его. На рядом стоявшем столике, возле апельсина, вибрировал телефон.

- Да.

- Алло, Витя?

- Да.

- Ну как дела? Доехал? С Андреем встретился? Ты его видел? Ну что молчишь-то?

- Ну конечно, мам.

- Ну ладно... - молчание и вздох - ...в университет сходил?

- Нет, мне к десяти.

- Вить,- с укоризной, в сторону - "Вот бестолочь!"- и снова в трубку, - так сейчас же десять!

- У меня время другое, здесь - восемь..

Утро началось как обычно: с неизбежного разглядывания себя сонного в зеркале (просто потому, что оно над умывальником), вдумчивой чистки зубов, с горячего чая с ароматом земляники и бутербродом из черного хлеба и масла на завтрак. В телевизоре ведущий оживленно массировал себе брови ( "Вот так, круговыми движениями шесть раз в день после еды, и вы почувствуете снижение веса уже через неделю..."). Сняв с батареи просохшие за ночь кеды и куртку, он оделся и вышел.

Глава IV

За громко хлопнувшей подъездной дверью (от чрезмерно натянутой пружины) - развернувшаяся вокруг суматоха, всеобщая бестолковость и безучастная торопливость. Осенняя непогода (небо затянуто и вот-вот заморосит дождь) и хаотичное движение людских потоков. Точнее сказать - непогода только усугубила беспорядочность человеческих шагов и шажочков, создавая, тем не менее, вполне сносный пейзаж: слякоть кое-где, чавкающая под ногами, скопления луж и в них — отражения людей, быстро исчезающие под метлами дворников, да в витрине женские сапожки всевозможных фасонов из очередной коллекции "осень - зима".

Таких витрин до метро - два квартала: больших - с чопорными авто, маленьких - с выставленными на всеобщее обозрение красивыми безделушками, всяких. Все это причудливым образом смешивалось с отражениями проходящих мимо людей, точнее - шагающих параллельно друг другу и в противоположные стороны. За ними - важные как английские лорды, скучающие или, напротив, - взвинченные до предела консультанты (в зависимости от размера безделушек и их ценовой категории). Со всех сторон - с многочисленных рекламных растяжек, видеоэкранов, пилларов и стендов, раставленных где только можно - смотрели улыбчивые лица легкоатлетов. Полуголые и загорелые спортсмены, соответствующие всем принятым стандартам красоты и здоровья, в эту пасмурную, дождливую погоду они выглядели не то, чтобы отчужденно... - фантастически. И их бы, разумеется не было, если бы не надвигающийся спортивный праздник: в городе вот уже совсем скоро должно пройти мировое спортивное первенство. Но некстати разладившаяся погода внесла свои коррективы в происходящее и остудила лихорадочно готовившийся город. Проходящие мимо стендов со спортсменами, изнывающими от избытка адреналина и тестостерона, люди по инстинкту еще больше съеживались, и так уже раздраженные начинающимся дождем. Но жизнь, несмотря на холодный, моросящий дождь кипела и, спускаясь под землю, Виталик ощутил это еще сильней.

Метро встретило сквозняками, дующими со всех сторон сразу и гулом огромной массы людей (вернее, просто - массы: разноликой, разношерстной и бог знает "разно-" какой еще). Навязчивый и потому никем не слышимый голос из репродуктора настойчиво повторял об оставленных подозрительных предметах и просил соблюдать правила пользования метрополитеном. Поезда прибывали точно по графику и, заглотнув новую порцию пассажиропотока, тотчас неслись в Центр. Держась за поручень (впрочем, было так тесно, что можно было и не держаться) в Центр мчался и Витя.

Всего каких-нибудь четыре станции: от проспекта Победы до Центральной, - но и этого пути Виталику хватило, чтоб вдоволь набраться тычков и ругани в свой адрес. И все это происходило с такой безучастностью и рутинностью, будто люди толкали друг друга больше из соблюдения должного поведения (мол, как же в такой тесноте да с утра пораньше и не пихнуть никого локтем в бок?!), нежели из необходимости занять место получше. С одной стороны над ним повис долговязый неопределенных лет, но с весьма определенным запахом алкоголя изо рта; с другой же стороны к нему прижало, хоть и не высокого роста, но весьма упитанную тетку, от которой несло таким сильнодействующим парфюмом, что уж лучше б от нее несло перегаром. Целое бесконечное отсутствующее множество снующих и копошащихся под землей, придавленных внутриутробным гулом и тяжестью неестественно яркого света. Виталик не вглядывался в их лица, но смотрел на свое отражение в окне вагона - грустное от чего-то и все же, наверное, приятное.

Несмотря на достаточно прохладную, уже по- настоящему осеннюю погоду, ему было жарко. Как обычно, быстрым шагом (по-другому не умел), хоть и не торопился, он шел к своей alma mater. Прошло три года с тех пор, как Витя оставил учебу и многое, как он думал, уже изменилось и потому с каждым шагом, приближающим его к университету, волнение в нем возрастало.

Здание университета располагалось на холме и Вите пришлось преодолеть еще много небольших лесенок и длинных лестничных маршей прежде, чем перед ним, запыхавшимся (и, все же, больше от волнения) оказались знакомые двери храма науки (правда, уже новые, пластиковые - недавно был ремонт).

Он вошел и на миг ему показалось, что никуда он и не уходил. Все так же, как и было: кругом сновали студенты - кто по делу, а кто и без всякой надобности; кто-то, усевшись прямо на мраморном полу, что-то читал. Как обычно была толпа возле лифтов. Как и прежде, немного постояв в этой толпе, Витя свернул за угол, где была лестница и поднялся на семнадцатый этаж пешком.

Был перерыв между занятиями, поэтому даже на лестнице было не протолкнуться - все куда-то спешили: кто - вверх, кто - вниз; отрывки чужих событий проносились ничего не значащими фразами сквозь него ("...я ему все практики сдала, а он, хрен старый, до лекций докопался!..") и уносились куда-то по своим делам вслед за своими хозяевами.

На последнем, семнадцатом этаже было тихо. Коридор был пуст: уже начались занятия и только в конце его, под табличкой «Курить запрещено!», стоял взъерошенный парень и нервно курил, уставившись в разукрашенный разводами от хлорки пол.

- Чего такой недовольный, Ромыч?

В глазах парня на мгновенье зажглась искорка и тут же погасла. На рябом лице появилось нечто, похожее на улыбку.

- А-а-а, Витек! З-з-здравия желаю! А я думал до генерала служить будешь! - студент протянул руку - длинные пальцы с неухоженными ногтями буквально вцепились в руку и оттого рукопожатие Виталику было неприятно. - Ну как? Много, что ль, орденов нахватал или так, все медальки?

- А ты, я думаю, учебу уже заканчиваешь? Какой курс? Пятый?

- Да, пытаюсь вот. До пятнадцатого "хвосты" не сдам - отчислить грозятся. Как обычно.

- Как всегда, как всегда. Ну и не заморачивайся. Я сейчас в деканат сгоняю и посидим где-нибудь, расскажешь как тут все.

- Да я не из-за этого заморачиваюсь. Так. Есть одна проблемка. - Ромыч снова закурил и уставился в мобильник. - С девчоночкой одной недавно на дачу съездил, - ухмыльнулся он, - теперь проблем с ней выше крыши.

- Любовь?

- Почти - блядство. Ты мне лучше номерочек свой дай: созвонимся, а там - встретимся, сходим, посидим как положено. А пока, извини, бежать надо. Оченно...

Записав телефон, он впихнул недокуренную сигарету в банку из-под кофе и так уже доверху набитую окурками.

- Так что давай, генерал, не теряйся, чтоб родина тебя не забыла! Ладно, пойду я... - многозначительно произнес Ромыч и, махнув на прощанье невероятно длинной рукой, долговязый студент спешно засеменил по коридору в сторону лифта.

Дела у студента действительно не терпели отлагательств: необходимо было срочно, во что бы то ни стало, достать крупную сумму денег и именно для той самой "одной девчонки с дачи". Девочка эта ("Юленька - Юльчонок") оказалась не вполне совершеннолетней и, воспользовавшись, конечно, не вполне приличной ситуацией, но, впрочем, по ее мнению, достаточно выгодной, позвонила Роману и намекнула на свою поруганную в пьяном угаре несовершеннолетнюю честь и в то же время очень неблагополучное финансовое положение.

"Заявление, Ромочка, - шипела в телефонную трубку малолетка, - уже есть и дело завели. Достанешь денежку - заберу заяву и тебе подарю на долгую память. - язвила девочка, предвкушая свое скорое финансовое благополучие. Она даже знала, на что потратит заработанные, pardonе, потом и кровью деньги, а именно: откроет на имя своей старшей сестры, не отличавшейся, как она считала, особым умом и работавшей простой "торгашкой" на рынке, небольшой магазинчик. И будет торговать. Пока, еще не закончившая школу девочка, не знала чем, но уже знала наперед, что дело у нее пойдет и в самом скором времени она станет настоящей бизнес-вумен.

Вот и сейчас Рома крутился на своей тойоте (подарок от мамы "дорогому Ромулечке") в поисках денег. У родителей, достаточно обеспеченных, если не сказать богатых, такую сумму ("аж триста штук, вот с-сука!") он спрашивать не хотел: просто боялся. Ведь обязательно начнутся расспросы: куда? зачем? И ведь обязательно узнают правду, как ни выкручивайся и что ни придумывай.

Вырвавшись, наконец, из бесконечных пробок и проклиная все на свете, он завернул в небольшой переулок и остановился возле вывески: "СПОРТИВНЫЙ МИР. Букмекерская контора". Войдя, он поздоровался со знакомым охранником и, пройдя через весь зал, в котором немногочисленная публика потягивала пиво и глазела в телевизоры, передававшие футбольный матч (Глазго- Шахтер 3:3), спустился по лестнице вниз, где его встретил еще один охранник, полудремавший возле закрытых дверей.

- Здорова, Игорек! - заулыбался Рома и протянул руку, - я к Алмазу.

Охранник, с нескрываемым раздражением посмотрев на протянутую руку, что-то буркнул себе под нос и открыл дверь.

И оказался Рома еще в одном зале. Но здесь уже не были слышны возбужденные голоса болельщиков и восторженные возгласы комментаторов: клиенты, заливаясь чем погорячей, с азартом били по клавишам "одноруких бандитов", отчаянно пытаясь поймать за хвост удачу. Завистливо глядя на увлеченных игроков, Рома прошел мимо игровых аппаратов и остановился перед дверью в самом конце зала. Собравшись с духом, он постучался и, секунду постояв, вошел.

- Алмаз, можно?

В небольшой комнате, точнее - каморке, за столом, на котором не было абсолютно ничего, кроме чашки чая на блюдце, сидел человек неопределенных лет и такой же неопределенной, ни чем не примечательной наружности (разве что смуглое лицо и разрез глаз выдавали в нем выходца из Средней Азии) и пил чай, прихлебывая из дымящейся чашки и крепко над чем-то задумавшись.

- Давай, заходи, раз пришел. - произнес человек, не выходя из своего задумчивого состояния и даже не взглянув на долговязого студента.

Роман закрыл за собой дверь, но так и остался возле нее. Не решаясь пройти и не зная с чего начать, он молча уставился на чашку в руках Алмаза (так его все и называли) - хозяина "букмекерской конторы".

- Проходи, проходи, не стой в дверях - не хорошо это. - Алмаз говорил так тихо, что нужно было напрячь слух, чтоб услышать его. - Присесть не предлагаю - некуда (и действительно - второго стула в каморке не было), а вот, если желаешь, чайку зеленого - вещь полезная и даже по-своему приятная, к тому же сердце укрепляет, нервы успокаивает. Тебе вот, я вижу, как раз надо. Впрочем, - отхлебнув из чашки, он посмотрел на долговязого, - давай, жалуйся, что у тебя?

Поначалу нерешительно, с трудом подбирая слова, Роман поведал о своей проблеме, как ему показалось в этот момент, - безумно глупой и оттого особенно неприятной. Он знал, что Алмаз, человек непьющий, некурящий и вообще, ведущий здоровый образ жизни с нескрываемым презрением относился к людям, прожигающим жизнь всеми возможными и невозможными способами (к каковым относился и Рома) и потому рассказывать Алмазу о том, как он по пьянке совратил («это кто еще кого оттрахал!») малолетку было очень тяжело. Но и сочинять какую-нибудь другую, более менее приличную историю Рома не хотел.

Алмаз все так же молча цедил чай сквозь зубы и, казалось, даже не слушал студента.

- Ты же меня знаешь, я все отобью за три месяца, даже за два... - уже вовсю щебетал Рома, однако уже решив для себя, что денег ему не видать.

- Тебя, конечно, я знаю, - вдруг перебил его Алмаз и поставил чашку на стол. - И в долг я тебе, конечно, не дам. Ни тебе, ни кому либо другому ― не люблю. А уж на такое дело ― тем более, - он взглянул на долговязого, вцепившись взглядом в ссутулившуюся, пропащую душу студента. - Работа для тебя есть. Выполнишь ― заплачу.

Роман, совсем было уже поникший, встрепенулся.

- Съездить нужно, - продолжал Алмаз, в Самарскую область. Вещи кое-какие привезти. Всего делов на день. Сделаешь как положено ― получишь сразу всю сумму.

- Рома чуть не визжал от восторга. « Вот это мужик! - думал он, - и отдавать не придется!»

- Ты копчиком не виляй, если согласен ― проверь машину, чтоб без сюрпризов и завтра утром в путь. Куда конкретно ехать скажу утром. Все. До завтра.

Долго еще Витя, расставшись со своим бывшим однокурсником, вышагивал взад-вперед по длинному, узкому коридору. Иногда открывалась какая-нибудь дверь, выходил человек и спешно, ничего вокруг не замечая (впрочем, ничего и не было) переходил коридор и скрывался за дверью другой аудитории. И так несколько раз. Деканат был закрыт. Когда он откроется — черт его знает. Очевидно, у декана тоже были занятия и ждать придется до самого конца «пары», а это ни много, ни мало — еще сорок минут. Он с недовольством посмотрел на часы, прошел в конец коридора и сел на широкий подоконник, прислонившись плечом к выбеленной стене.

Но "пара" закончилась. Не сразу, но довольно быстро коридор заполнился студентами и преподавателями. Все что-то оживленно обсуждали, сновали из кабинета в кабинет, с очень серьезным видом открывая многочисленные двери; кто-то стоял у расписания занятий, вывешенного на стене возле деканата, лихорадочно обдумывая: с какой "пары" можно "свалить", а на какой нужно быть позарез ("иначе "зарубежку" никогда не сдашь").

И, наконец, двери деканата открылись. Секретарь, Марина Николаевна, внесла в кабинет огромную кипу бумаг и с шумным выдохом (знак огромного облегчения) разместила эту невероятную кучу бесполезных, по правде говоря, и никому не нужных документов на своем секретарском столе.

"И так, что вы... - Марина Николаевна, развернувшись на каблуках, уставилась на Виталика, как-будто припоминая: выключила ли она утюг, выходя из дома, - ...та-а-ак.. э-э... Лобанов, кажется, да? (так я вообще сегодня утюгом не пользовалась?!.. фу ты!..)."

Короткостриженая, миниатюрная, больше похожая на мальчика, Марина Николаевна оценивающе оглядела Витю с ног до головы и как-то самодовольно улыбнулась. В пальцах вертелась ручка.

"Так, что вы..." - вопросительно начала она. Беседа тотчас приняла утомительно-деловой характер. Оказалось, что "восстановиться, конечно же, можно", предварительно "подчистив хвосты в кратчайший срок", что зачетная книжка и читательский билет "случайным образом утеряны" и восстановление документов "дело трудное, но выполнимое": опять-таки "нужно поднять ведомости... за какой это год?". И, конечно же, не обошлось без поднятого вверх указательного пальца, указывающего на плохо выбеленный потолок: "Ведь говорили мы вам, Лобанов, предупреждали: неспособность вовремя сдавать сессию, развивает способность ходить строем!" и так далее.

В общем, как и ожидал Витя, были разъяснены многие вопросы в связи с его восстановлением на факультете, но, конечно же, вопросы "вполне... э-э... разрешимые" (в этом "...э-э..." Марина Николаевна вела себя как-будто неадекватно: подмигивала, угрожающе навалившись на стол и как-то чрезвычайно резко кивала своей коротко стриженой головой в сторону кабинета декана). Витя весь разговор молчаливо улыбался и, в местах "отмеченных галочкой", неукоснительно поддакивал, как бы говоря тем самым: "Задание ясно. Разрешите идти".

"Всего доброго". - наконец-таки разрешила короткостриженая голова, напоследок снова взглядом смерив Виталика с ног до головы так, что ему стало совершенно неуютно: как-будто с него стянули исподнее, недвусмысленно намекая: "Ну же..."

Вырвавшись, наконец, из деканата, он опять оказался в длинном пустом коридоре, сумрак которого едва разбавлялся светом из окна, располагавшегося в конце его, где был выход на лестницу.

"Не ясное продолжение..." - взбрело вдруг в голову Вите. Он подошел к окну: по разостланному внизу городу плыл туман (вернее - смог от ползущих бесконечным потоком машин). Тяжелое, голубоватое покрывало накрыло все: и узкие, в бесчисленных искривлениях старые улочки Центра, и дальше, за рекой, широкие проспекты современного города с рядами строго параллельных, выверено безликих многоэтажек.

Сзади кто-то прошел с непонятно зачем громко играющим плеером. Виталик обернулся: вглубь сумрачного коридора "процокала" блондинка с собранными в "конский хвост" волосами, в топике, несмотря на довольно прохладную погоду, и джинсах, на самом пикантном месте которых, очевидно, каким-то умельцем из Поднебесной, чем-то очень похожим на стразы, была вышита надпись: "Dolca&Gabuna". Блондинка так интенсивно шла от бедра, что, казалось, джинсы живут своей жизнью. В руке она держала телефон, из которого и доносилась нелепая и очень ритмичная (в такт джинсам) песенка о том, что певица, судя по тексту, видит ориентир (Витя представил, как она бодро подпрыгивает, точно Красная Шапочка в советском кино и, в приступе безудержного оптимизма, возбужденно машет руками). Она, следовало из незамысловатого куплета, наверняка знает, что "любовь спасет мир".

Трек кончился. Девушка остановилась возле расписания. Взгляд ее лениво бродил по столбцам с часами занятий. Она надула жевательную резинку и замерла, заметив, наверное, в расписании что-то неожиданное и, потому, мало приятное. Надутый пузырь громко лопнул, облепив липкой, тягучей массой привлекающие, ярко накрашенные губы.

Виталик уже спускался по лестнице: быстро, перепрыгивая через две ступеньки сразу, благо на лестнице никого не было. Так же, как и на первом этаже, в вестибюле, где обычно яблоку негде упасть, сейчас бродили четыре студента, да еще один озлобленно поедал что-то, наподобие пирожка, за столиком тут же, в вестибюле, организованного буфета. Пирожки эти, как и три года назад, когда Витя еще учился, продавались не только не разогретыми, но, похоже, еще и замороженными.

Он быстро прошел через "вертушку" мимо задумчиво ковырявшегося в носу охранника. На клапане нагрудного кармана его голубой рубашки значилось: "Служба Собственной Безопасности". Витя, усмехнувшись, потянул дверь за ручку.

Когда он вышел из метро, снова заморосил дождь. Прохожие нет-нет да и поглядывали на сплошь затянутое тучами небо (долго ли еще?), неприятно морщились и поднимали воротники, втягивая непокрытые головы в плечи. Колеса машин разрезали скопившиеся у засоренных водостоков лужи, с шумом окатывая грязной водой нерасторопных прохожих. Последние, конечно же, ругались вдогонку, кричали что-то, размахивая руками, но ничего нельзя было разобрать: скверные слова тонули в шуме города, превращаясь в один всеобщий бессмысленный гул.

Все что сейчас беспокоило Витю - добежать до дома своего дяди быстрее, чем начнется настоящий ливень. Снова промокнуть до нитки, как давеча, ему не хотелось. Три года тому назад, уезжая из города (впрочем, не думая о том, что он покинет его на столь долгий срок), Виталик оставил свои вещи на хранение дяде Андрею - добродушному и приветливому, самому близкому, пожалуй, после матери, родственнику. Дядя Андрей, всегда занятый на службе (майор ФСБ как-никак), те редкие, свободные от государственных дел, дни всегда старался проводить с семьей, Виталика же воспринимал как собственного сына. Да и для Вити каждая встреча с дядей всегда была чуть ли не праздником. Но сейчас... сейчас Витя почему-то никакой радости от предстоящей встречи не ощущал. Напротив, ему казалось, что в доме любимого дяди никто не ждет его и даже с враждебностью отнесутся к его появлению.

Но, как бы то ни было, оставленные давным-давно вещи необходимо было забрать. Нырнув под козырек подъезда, он набрал номер квартиры на домофоне и, после недолгих "разбирательств" с настороженным женским голосом, доносящимся с той стороны, домофон отрывисто капризно пропищал и дверь открылась. Когда Виталик поднялся на этаж, на пороге квартиры, открыв нараспашку дверь, стояла молодая женщина, чуть старше возрастом, чем сам Витя, по крайней мере, так ему показалось. Последний раз, когда он видел своего дядю - тот был разведенным мужиком под сорок с малолетним ребенком на руках. И Бог его знает, как он умудрялся совмещать работу с воспитанием сынишки, но все же ему удавалось это, ни разу не упрашивая родственников посидеть с малышом. Теперь же, как видно, у дяди на личном фронте все наладилось и более чем (отметил для себя Витя) - женщина, молодая особа с недоверчивым взглядом, даже в обычном домашнем халате и тапочках выглядела восхитительно.

- Ты - Витя? - она смотрела на него с нескрываемым раздражением. Было понятно, что его, хоть и ждали, но никак не рады его визиту. По крайней мере, она.

- Да, здравствуйте. - он протянул руку, но рукопожатие не состоялось. - Андрея увидеть можно? - несколько смутившись, продолжил Витя, - Я - его племянник.

Из глубины квартиры в ноги хозяйки бросился котенок. Пушистый, неуклюжий - он вцепился в ее тапочку и задел коготками лодыжку. Хозяйка вскрикнула. "Ах ты собака какая!" - шикнула она на маленького пушистого проказника и отбросила его ногой обратно в квартиру. "Ира, кто там?" - послышался дядин голос. "Да никто... - пробурчала женщина в темноту коридора и, повернувшись к Вите, еще раз смерив его взглядом, - ну заходи уже, чего в дверях встал?"

И Виталик, по неизбежности, занес в чужой дом слякоть. Ира, крепко сжав от молчаливого негодования губы, прислонившись к стене, смотрела как он разувается: на белой плитке, выложенной возле входной двери, остались грязные от дождя следы его кед.

- На кухню проходи. - сказала хозяйка, кивком головы головы указав дорогу. - Господи! Да куртку-то сними! Ты ж сырой весь! Только сейчас всю квартиру перемыла, а он опять грязь тащит! - Ира, всплеснув руками, плюнула себе под ноги, - Андрей! Иди уже! Тут к тебе пришли!

Витя, сняв злополучную куртку, прошел на кухню и, чтобы ничего ненароком не испачкать и не сломать, подошел к окну и, уставившись в него, начал считать капли, стекающие по стеклу - лишь бы не слушать хозяйкину ругань, доносящуюся из соседней комнаты. Отвлек его тот самый - неуклюжий и пушистый - вцепившись ему в ногу, котенок попытался вскарбкаться по штанине наверх, но у малыша, разумеется, ничего не получилось. Разумеется, маленький пушистый хулиган повторил свою попытку. И снова - неудачно. Проказник рассмешил Витю. Он взял его на руки, приблизив к лицу, по которому сразу же и получил маленькой когтистой лапкой, впрочем, совершенно беззлобно. Малышу просто хотелось играть.

- Все углы уже обоссал, сволочь! Спасу от него никакого... Ну здравствуй, что ли! - обернувшись, Виталик увидел своего дядю, простирающего руки в ожидании теплых родственных объятий.

Впрочем, объятия получились не слишком приятными: Витю - невысокого ростом и худощавого - дядя Андрей, обладавший поистинне богатырскими данными, буквально взял в охапку, отчего Вите показалось, будто кости его - все до одной - хрустнули.

- Ну давай - садись, рассказывай. - дядя, тут же отвернувшись, с озабоченным видом принялся рыскать по многочисленным шкафчикам в поисках банки с кофе. - Какие новости? Как добрался-то? Кушать хочешь? - он выглянул на секунду из-за двери холодильника и тотчас снова скрылся за ней. - Чего тут у нас пожрать?

- Нет, спасибо, дядя Андрей. - Виталик - хоть и сел за стол - но все же надеялся, что его не станут "откармливать" всем, что завалялось в холодильнике и ему удастся просто забрать вещи. - Я только вещи забрать.

- Ты уж извини, что не встретил тебя. Сам понимаешь, работа, то-се... Знаешь ведь, скоро соревнования эти хреновы. Понаедет куча народу, спортивные достижения в лорнеты разглядывать, - Андрей усмехнулся, - Ну и че будет? На каждого, блядь, туриста - вагон пива, два вагона ментов и три - журнализдов всяких. И это тот еще вопрос, что хуже: пиво или... - дядя на секунду задумался, уставившись в пол. О ногу его терся, мурлыкая, котенок. - Да, кстати, как квартирка-то? Нормальная?

- Да, спасибо, дядь, в самый раз.

- Не ахти, конечно, зато от учебы недалеко. Так ведь? - дядя улыбался. - Сейчас я тебе, так... - и, отпихнув котенка, он удалился вглубь квартиры.

Слышно было как хлопают двери, что-то падало с глухим стуком, что-то передвигалось с лязгом, к которому примешалось ворчание молодой хозяйки. Через минуту появился дядя - запыхавшийся и оттого покрасневший - со спортивной сумкой в руках.

- Мы тут это... тут у тебя вроде ноутбук был... ты проверь, а то сумка-то упала раз... - дядя пытался справиться с одышкой - ... на антресолях была, а куда? Ну так он, вроде, нормальный - не треснуло или там...

- Ничего страшного, дядь. - Вите не терпелось поскорее выйти на улицу, чувствуя, что отнимает чужое время. - Я дома посмотрю. - он улыбнулся и попытался взять сумку из дядиных рук. Но тот держал ее крепко и не отпускал.

- Вить, ты это... - дядя посмотрел на племянника и вдруг слегка щелкнул его по носу, тем самым совершенно обескуражив Виталика. Дядя нагнулся к самому лицу его. - Ты ведь не обижаешься на меня, да? Бабы - суки... - последние слова он произнес шепотом, но и прежде, чем их произнести, оглянулся - вдруг что?

- Ничего страшного. - Виталик несколько смутился от слов дяди, обнял его и, накинув сумку на плечо, вышел.

И снова несмолкающий гул метро, снова давящие со всех сторон раздраженные серые тени - уставшие, вымокшие под дождем, раскачивающиеся в такт друг другу, отраженные в толстых окнах вагонов, несущиеся под землей в им одним известном направлении. И те же тени, сгорбившиеся, съежившиеся, стынущие - и на земле: топчущиеся на остановках и перекрестках, озлобленно поглядывающие на некстати прорвавшееся дождем небо.

Так же, как и все Витя ежился, когда холодные капли попадали ему за шиворот. Невольно согнувшись, он шел, глядя только перед собой - на мокрый асфальт, то и дело перепрыгивая через образовавшиеся на пути лужи. Так он дошел до небольшого продуктового магазина, на широких ступенях которого, несообразных размеру самого строения, прямо под дождем, подстеливши под себя картон, покойно лежал человек. Неряшливо одетый: в грязном, неумело заштопанном трико и не менее грязном женском полушубке (очевидно, взято с помойки), с желто-красным, опухшим лицом пьяницы, он мирно спал, совершенно не беспокоясь о рядом стоящей коробочке, в которую попало несколько монет. Витя на мгновенье задержался возле него и, что-то для себя решив, прошел мимо.

Денег на жизнь у него было немного и потому из съестного было куплено только самое необходимое и дешевое: черный хлеб, молоко, триста грамм макарон и банка "соевой" тушенки. Немного помучившись, он не удержался и все же купил пачку дешевых сигарет (хотя до этого решил бросить вредную привычку раз и навсегда и воздерживался от нее уже с лишком три месяца). Инстинктивно съежившись, с пакетом нехитрой снеди в руке, он вышел на улицу под уныло моросящий осенний дождь. Дом (квартира в сером, кирпичном пятиэтажном доме) был здесь же - за углом, в пятидесяти метрах от магазина.

Возле подъезда, на детской площадке, в песочнице под "грибом" сидел мальчик лет шести. В голубом, уже сыром комбинезоне с испачканными коленками, в голубой же вязаной шапочке с завязанными под подбородком тесемками, он сидел, беззаботно выводя только ему одному понятные каракули отломанной от росшей рядом вербы веточкой на мокром песке.

И больше никого.

И было сумрачно. Было то состояние света, при котором недостаток его вызывает к жизни все, на что только способно воображение. В каждом углу, в каждом закутке оставленной и оттого какой-то съежившейся в пустоте и холоде квартирки медленно расползалась по стенам тягучей массой, казалось, шевелящаяся тишина. Пахло отсыревшими, пропитанными старостью вещами. Нащупав в темноте выключатель, Витя зажег свет.

"Воздух... воздух..." - почувствовал он и, скинув с плеча сумку, не разувшись, прошел на кухню и открыл форточку. Проделав то же самое в гостиной, одновременно служившей ему и спальней, Витя вернулся в коридор. Разувшись, подошел к зеркалу: с макушки покатилась капля на висок, потом соскользнула по щеке на шею и исчезла за воротником куртки. "Я толком-то здесь не живу." - вспомнил он слова хозяина, в этот раз примеривая их на себя.

- Все это - чересчур... - подумал Виталик и вернулся на кухню. Включил телевизор, зажег конфорку, от той же спички прикурил и поставил чайник на плиту.

Диктор с профессионально каменным лицом (женщина неопределенных, благодаря макияжу, лет) и постоянно бегающими глазами сообщала об очередном, предотвращенном спецслужбами, теракте. В репортаже, последовавшем за скороговоркой диктора, грузный, с позолотой на погонах генерал, несколько утомленный одышкой, по-военному сухо докладывал, что обнаруженный террорист сдаваться не пожелал, поэтому был уничтожен. На кадрах (чайник на плите зашипел) замелькали сельские дома, пустынная дорога, ведущая не понятно куда и не понятно откуда, местные жители (или похожие на таковых люди), глазевшие в объектив камеры с неподдельным интересом, да козы, которым было уж точно все равно. Тут же - деловито снующие военные (все как положено: с автоматами, в касках и бронежилетах, оживленно жестикулирующие и что-то кричащие). Показали и разбойничье логово - до основания разрушенный одноэтажный сельский дом и рядом, но как-то особняком, одиноко стоящий БМП.

Среди кирпичных обломков, кусков штукатурки и битого стекла лежал уничтоженный террорист – мертвая женщина в черном платье и такого же цвета аккуратно повязанном платке, покрывающим голову. На разорванной щеке (наверно, осколком) - налипшая грязь, перемешавшася со свернувшейся уже кровью. Шею почему-то прикрывал платок. «Теракты, по заявлению спецслужб,- щебетал за кадром голос журналиста,- готовились во многих городах России, но все они, благодаря оперативным действиям органов охраны правопорядка, были предотвращены…» (тут показали монументальную фигуру спецназовца в маске с РПГ наперевес, уверенно смотрящего прямо в камеру).

Докурив до самого фильтра, Виталик смял сигарету о дно треснувшего чайного блюдца, используемого теперь вместо пепельницы. Над синим цветком газа уныло свистел чайник.

Вместе с дымящейся кружкой, оставившей за собой запах земляники, Витя прошел в комнату и включил свет. Сев за стол (такие столы раздвигаются, становясь больше, когда приходят гости), он тут же с раздражением вскочил от громкого скрипа пошатнувшегося под ним стула. Поставив кружку на стол, он провел ладонью по его поверхности. Серость пыли настолько сильно прилипла к его коже, что потребовалось идти в ванную и там несколько раз тщательно намыливать и споласкивать ладони.

" ...чересчур... это слишком чересчур... - вдруг вслух проговорил Виталик,- ...даже воздух - и тот грязен... пыль, которая всюду... налипает на все, что ее коснется... я сам уже почти пыль..."

Первое, что попало под руку - шторы с багровыми и желтыми кленовыми листьями, были тут же сдернуты с гардины вместе с крючками, на которых они висели. Темнота за окном (трещина вдоль стекла залеплена скотчем) отразилась рассеянным светом лампочки, упрятанной в убогий бумажный абажур. Отражение фигуры со шторой в руке на мгновенье застыло, словно разглядывая само себя, после колыхнулось и присело на корточки возле узорчато-красного ковра, некогда, наверно, бывшего вполне сносным.

Виталик свернул его, чихнув от щекочущей ноздри поднявшейся пыли, и вытащил в прихожую, где поставил возле входной двери. Достав из-под раковины на кухне ведро с тряпкой и набрав в него воды, он закатал рукава по локоть и обе штанины до колен и принялся мыть полы. Он натирал пол и улыбался, вспоминая свою недавнюю армейскую жизнь: как он, будучи еще «духом бесплотным», вместе с такими же, как и он, бедолагами, звеня ведрами и шлепая тапочками на босу ногу в мыльной пене, враскорячку ползал по «взлетке», натирая ее, казалось, в сотый раз («...чтоб блестела как кошачьи гениталии!.. эй, ты! гениталий! ты куда ведро дел?!..»)

Было настолько грязно, что пришлось несколько раз менять воду, шлепая босыми ногами по мокрому полу до ванной комнаты и обратно. К тому же набралось несколько мусорных пакетов всякого хлама, разбросанного по всей квартире: пивные банки под кроватью с потушенными в них окурками, ворох позапрошлогодних газет и журналов «Vogue» под столом, визитки какого-то Александра Петровича («сотрудник крупной зарубежной компании») вперемешку с замусоленными игральными картами и рекламными проспектами на подоконнике. Виталик двигал мебель и доставал из проема давно потерянные, да и все равно никому не нужные вещи.

Разобравшись с наведением порядка, уставший, но довольный собой, Витя открыл дверь кладовой и... руки его беспомощно повисли. Казалось - все, что не смогло «потеряться» в маленькой, но уютной квартире, потерялось именно здесь. С наваленных грудой сумок, на него скатился огромный синий мяч...

Я не готов... это какое-то наваждение... одни вещи, старые, никому не нужные старые вещи...

На вбитых в стену гвоздях, загнутых кверху, висела уже не одежда, но какое-то тряпье давно уже изъеденное молью... пахло какой-то дрянью и резиной от тут же, зацепленного капюшоном за гвоздь, зеленого плаща ("общевойсковой защитный костюм, - определил Виталик, - хозяин, похоже, был рыбаком...")

Он сорвал стены все это старье вместе с гвоздями, вырвав их из стены, и сложил в мусорные пакеты, задыхаясь от затхлости и поднявшейся пыли. Возле входной двери их уже скопилось столько, что к самой двери уже трудно было пробраться. Вытащив старый советский пылесос и тележку с намотанной на ручку изолентой, он смог наконец добраться до кучи беспорядочно брошенных друг на друга сумок. Все вперемешку: сумки, в которых другие сумки, дырявые пакеты с грязными обувными щетками и пустыми банками из-под ваксы, с бутылками из-под шампуня, тюки с перемотанными крест-накрест стопками старых газет... - все это отправилось туда же, к пакетам с рваньем и пивными банками. Ему явственно представился ссутулившийся человек в зеленом резиновом плаще и высоких рыбацких резиновых сапогах, с проплешиной на голове, заботливо и бережливо, облизывая губы и причмокивая, собирающий все это барахло.

Он расстегнул молнию на одной из сумок и на него дохнуло ароматом женских духов: там была аккуратно сложенная одежда, оставшаяся, видимо, от той самой, укатившей в Грецию... В другой, точно такой же сумке, пахнущей точно так же, были какие-то замысловатые костюмы ( "наверно, сценические..,- подумал Витя,- может...") и туфли на платформе с безумно высоким каблуком. Боковой карман был забит нижним бельем.

"Бряцающие цепями ключицы... мокрые следы от рыбацких сапог... там тоже была девочка, державшая раздетую куклу за пластиковую ногу, с криком "это из-за тебя", бившая ее об угол письменного стола..."

Опустившийся на колени, он взял ажурную принадлежность дамского туалета и, прижав к лицу, вдохнул...

У куклы не было глазниц. Ее руки с растопыренными пальцами поднимались с каждым взмахом и с каждым ударом опускались.

"У нее не может быть другого лица - родинка над верхней губой и маленький, едва заметный шрам справа возле брови - мое дыханье прерывистое, как у собаки..." - он поднялся. В голове, стуча колесами о стыки рельс, проносился локомотив. Вышел, немного пошатываясь, прислонившись плечом к стене.

Была уже глубокая ночь. Шел проливной дождь и его было слышно. Усевшись на мусорные пакеты возле двери, он закурил:

...все это слишком реально...

раз, два, три...

...кеды шелестят по сыплющимся бетонным ступеням вниз - там ливень и уже за полночь. По правде говоря... нет... не надо... просто молчи... просто неудобно от того, что мусорный пакет, забитый доверху, соскальзывает с плеча...

раз... два...

К черту все! Что с ней стало? Вещи - в мусор, куда - она? В каком-нибудь баре подает счета... раз, два... по утрам варит кофе и, кутаясь в халат, смотрит на еще холодное солнце... помнит ли? Мне не зачем хранить чужой хлам чужого прошлого...

В курортном греческом городке, в номере за двадцатку в уплату услуг она сидела, съежившись, на кровати, укутавшись в бардового цвета простыню и курила. Остекленевший взгляд не замечал как деловито повязывал галстук пожилой, одутловатый грек, бормоча что-то себе под нос. До нее доносились только бессвязные отрывки: "...ты же знаешь... ну... а в понедельник придет бабушка... Панает веселится... чертова пуговица... хорошо..." Звук хлопнувшей за ним двери раздался в ее ушах громом и заставил вздрогнуть. Сигарета, еще дымящаяся, упала на затоптанный ковер, на котором валялась пара смятых десяток...

За широко распахнутым окном, в самом низу - круглосуточная забегаловка с бойким, никогда не спящим хозяином - арабом, маленькие, мельтешащие, темные фигурки чужестранцев и мост бесконечно длинный, уходящий вереницей фонарей за самый горизонт, за которым кварталы, кварталы, кварталы уже давно покоящихся людей. Именно этот мост. Именно сейчас. Самое главное в жизни. И самое последнее...

три...

Он не слышал раскатов грома. Под надетым на голову капюшоном куртки наушники выдавали на предельной громкости старые песни radiohead:

...All these things into position

All these things we'll one day swallow whole

And fade out again and fade out again... [1]

Кеды быстро намокли, шлепая по скопившимся лужам: дождь и ветер делали свое дело. Казалось, ливень хлестал со всех сторон и очень быстро Виталик промок до нитки. Единственный работающий фонарный столб освещал детскую площадку: качели и песочницу под грибом-зонтиком, своей раскраской напоминающего мухомор. До мусорных баков - пройти мимо машин, приткнувшихся к подъездам и завернуть за угол дома: там - закрытый на ночь ларек с фруктами, сломанная скамейка, чернота и скопление всех самых немыслимых запахов... это хорошо, что сейчас сильный ветер...

Твою мать! - нога угодила в выбоину, заполненную дождем и темнотой, он споткнулся и, еле удержавшись, все же выронил пакет. Обрывки газет и пивные банки мгновенно разнесло ветром по двору, загоняя мусор под машины, прибивая к высоким бордюрам и стенам пожелтевшего от старости дома. Пару блузок подняло в воздух и отшвырнуло на гнущуюся от ветра осину, уже сбросившую все свои листья. Промокший насквозь и испачканный, и потому уже ни о чем не заботясь, он, ползая на коленях по лужам, стал собирать все, что еще можно было собрать. Так он добрался до скамейки, из-под которой до него донеслось рычание. Он поднял голову. Под сломанными досками скамейки лежал пес и скалился, со злостью глядя на него.

Тихо... тихо... у тебя усталый взгляд... промокший... опустивший морду на лапы, ты - единственное, что я помню.

...Теперь же только это и осталось.

И однажды подчинит себе каждого.

И каждый тогда исчезнет...

Все скоро должно закончиться. Мимо этих стынущих машин, мимо дверей, за которыми спят, мимо окон, в которых утром зажжется свет - еще и еще раз... измерять дождь шагами - самое мокрое дело, но все же почему-то приятно... сейчас... именно сейчас...

- Мне холодно.

Он обернулся. Единственное освещенное место. Та самая - из поезда: яблоки, Верлен, сказки про бременских музыкантов... Она сидела на бортике песочницы, забравшись на него с ногами, обхватив руками колени. Промокшую, ее бил озноб.

- ...там был океан. Там было так светло. Мы пили апельсиновый сок и ели мороженное. Знаешь - такое... с изюмом. Здесь, правда, в черно-белом цвете не видно... солнца... но оно было... было со мной... и я была солнцем.

Это она. Вернувшееся наваждение - так близко, что видно как стекают капли по коже - больше, чем реальность. Все так... я брежу непогодой... родинка над губой и едва заметный шрам справа под бровью.

Большие серые глаза глядели на него не отрываясь.

- Смешной... с твоих ресниц идет дождь. Мне холодно, слышишь? Очень холодно...

Он снял с себя промокшую куртку и протянул ей.

Но ее никто не взял. Никого не было. Песочница, стекающая с гриба-мухомора вода и яркий свет от фонаря. На бортике лежала ветка вербы, оставленная мальчиком в испачканном комбинезоне, что выводил на песке одному ему понятные знаки.

Глаза не хотели больше видеть. Ни раскатов грома, ни шума дождя, ни света, ни ночи... ни - че - го...

"Говорят, что есть такой вид птиц - риндинки. И есть такое состояние тела - лед. Лед - это почти зима. Но зима - это когда холодно, это то время, когда стрелки часов заносит снегом и уже не понятно: завтракать ли сейчас или пора ужинать.

Когда внутренности леденеют, когда сердце покрывается хрустальной коркой совсем ни к чему, то есть совсем невозможно думать, то есть надеяться на оттепель. Кроны кровеносных сосудов больше не наполняются жизнью потому, что жизни нет по определению. Потому, что это определение - бесконечно повторяющаяся возня множества чувствующих с одним единственным чувством. Чувством насыщения одного другим.

Это - индивидуальная, но всеобщая теория большого взрыва. Все догадываются, что так, похоже, и было, то есть, наверно, так и должно быть... И все же было ли? И что это - "так"?

Это так же не важно, как и то, что на самом краю вселенной, безвольно полусогнувшись, как внезапно брошенная марионетка, приходит и обволакивает липкой, тягучей массой понимание того, что мерцающий мириадами огней хрусталь бездны - только хорошая работа светотехника, в венах которого из последних сил бежит кровь, по ошибке разбавленная метиловым спиртом; что воздух, наполняющий прогнившие легкие - последний акт существования выброшенной на берег рыбы.

Все это - декорация, тогда как прошлое, то есть Нечто (то есть Некто), скрывшись за занавесом беспамятства, тянет за сухожилия, по наитию вытаскивая на свет рампы одно за другим самые сокровенные желания. Так безмолвное Ничего взрывается и становится Красотой, которая жаждет саму себя, как героин, вливающийся в плоть, измученную захоложенным миром.

Поэтому здесь и сейчас нет ничего и никогда не было, и никогда не будет.

Все это - только взорванные капилляры, нейроны, вспыхнувшие электричеством и тут же угасшие, учащенное душебиение от приближения бесконечности несуществования, то есть - лед, вонзившийся в разверстую грудную клетку совершенными кристаллами.

Это совсем не холодно. Так как холод - это память тепла, которого нет и никогда не было.

Поэтому, уже не балансируя, но уверенно срываясь с тонкой нити пульса, совсем ни к чему захватывать с собой в пропасть бесконечно далекую и так же бесконечно чужую канонаду людских страстей. В противном случае, стекленеющее глазное яблоко запечатлит маленькую красивую птичку, выклевывающую еще отчаянно трепещущее сердце своей любви."

Сигарета... одна... вторая... Он сидел на полу, прислонившись к стене, так и не сняв с себя промокшую насквозь одежду, и курил.

"Это наваждение, - думал он, - нелепое наваждение. Слишком явное, чтобы быть чем-то несущественным. Может, я просто схожу, потихоньку, с ума? Я слишком мало сплю последнее время, слишком мало ем и эти частые переезды с места на место — слишком много на них тратится нервов. Надо быть спокойнее. Тогда все пройдет."

"А надо ли? Чтобы прошло? - от докуренной до самого фильтра сигареты он прикурил новую, - Глаза. Ты же помнишь ее глаза. Серые, они смотрели на тебя так, как никто никогда не смотрел. Кто еще так на тебя смотрел?"

Мысли двоящиеся, множащиеся, разнящиеся стали проговариваться им и... кем-то еще... - вслух легче объясняться с самим собой.

С собой ли?

- Сам посуди: ведь ее нет. Ну да — была. Но какова вероятность того, что ты ее снова встретишь?

- Замолчи!

- Согласись: ничтожна мала...

- Замолчи, я тебе говорю!

- Хм, дурак, наивный дурак...Она настолько впала в твою промокшую душу только потому, что никто никогда не обращал на тебя внимания, которого ты все равно не заслуживаешь. Посмотри на вещи, да посмотри же! И перестань все время курить! Ты и так скоро выплюнешь свои легкие!

- Я не хотел! Пойми ты это наконец! Я не знаю... ничего не знаю... и не хочу знать! Просто...

- Ха! Просто...

- Не перебивай меня!

- Ну?

- Это, конечно же, сумасшествие, но даже сейчас я слышу как бьется ее сердце: слишком быстро, слишком неровно... гулом отдаваясь во мне. Она торопится.

- Куда?

- Не знаю. Просто слышу.

- Дурак! Торопишься ты. И заметь, что твой гул в твоей тупой перегревшейся башке — это контузия, которую ты заработал в армии. Херов вояка! Ты хоть понимаешь, что сейчас выглядишь как сумасшедший, разговаривающий сам с собой?!

- Замолчите оба! - она рассмеялась, перекатившись с одного бока на другой и убрала длинные волосы, упавшие ей на лицо. - Вы оба такие зануды! Лол... Вить, так, кажется, тебя зовут, ты, эрм, милый...

- Эй, парень! Ну вот - опять... - ты снова ее видишь? Друг мой, ты болен! Недалек тот час, когда ты начнешь летать и драться с драконами! Поверь мне, современные достижения медицины уже вряд ли тебе помогут. Не расстраивайся слишком, но ты — сумасшедший!

- Я не причиню тебе вреда, - произнесла она, с интересом рассматривая свои длинные пальцы, - мне просто любопытно. Это твоя постель? Смешное одеяло. Какому дураку пришло в голову облепить его красными кленовыми цветами?

"Как тебя зовут? - хотел было спросить Витя, но не решился и вместо этого выдавил из себя, - У меня давно уже нет своей постели. Но и чужая мне порядком надоела..."

- Вииить...

- Да?

- Слушай, а можно убрать этого типа? Второго - он смущает меня.

- Да, конечно. - Витя улыбнулся.

Она вдруг обвила его шею руками и потянула в постель. Он в шутку пытался освободиться, она, смеясь, ему сопротивлялась. Тени расплескивались по стенам, сливались, отталкивали друг друга и вновь соединялись. Был то ли шепот, то ли просто дыхание сбивалось, выдавая себя за почти осмысленные звуки.

- Подожди. Подожди. Только не сразу. - она накрыла его лицо простыней и, сквозь нее, поцеловала его губы. - Не прячься от меня. Сними эту дурацкую простыню. Сейчас же!

На мгновенье ему стало страшно от того, что, сделав это, она исчезнет также внезапно, как и появилась. Но она не исчезла. Сидела рядом, поджав под себя ноги и сложив руки на коленях, пристально смотрела на него, о чем-то задумавшись.

- Расскажи мне какую-нибудь историю про себя. М-мм? - она легла рядом с ним так близко, что он чувствовал ее дыханье на своем лице. - Мне кажется, нет - не так - я знаю, что самые замечательные истории происходят только в детстве. Ты был каким мальчиком? Тихим и родители были тобой довольны? Или ты был шалопаем? Играл в войну, представлял, наверно, себя мушкетером и, размахивая какой-нибудь палкой, то есть, прости, конечно же - шпагой - перебил множество врагов, то есть маминых ваз? Сознавайся же, ведь так все и было? - он чувствовал, как ее пальцы прикасаются к его губам и боялся не только ответить, но даже дышать, - лишь бы только чувствовать ее прикосновения. - Так и было. - улыбалась она - Нет, я совершенно серьезно - ведь это же так замечательно - весь мир вокруг тебя! Это совершенно точно. Просто взрослые обо всем говорят неправду. Когда я была маленькой, ну совсем, - я точно знала, что все, что ни есть, - все вокруг меня. - она снова задумалась и на белоснежном лбу ее появились морщинки, - в детстве я любила прятаться. Точнее, я любила, чтобы меня кто-нибудь находил. Я пряталась в шкафу, заворачиваясь в мамино пальто, но оставляла маленькую щелочку, чтобы страшно не было - темно ведь... И за креслами пряталась, и шторами, конечно и под кровать залезала. И вот однажды, под кроватью я нашла елочную игрушку. Это был медвежонок. Золотой почему-то... Как он там... - не знаю. И я решила, что буду теперь с ним дружить. А как же по-другому? Я ведь его нашла, значит он - мой и мне нужно заботиться о нем теперь. Вобщем, так нужно. Он был весь в пыли и я понесла его в ванную, чтобы хорошенько помыть. Я еще еле дотягивалась до раковины, но все-таки смогла включить воду и хорошенько его намылить. И тут меня позвала мама. А он взял и выскользнул из моих рук. И разбился. Когда мама пришла, я его пыталась собрать - ну не мог же он взять и разбиться насовсем? Мм? Собирала его, собирала, а он рассыпался заново и я порезалась. Сильно. До крови. Она прямо так и шла, красная-красная, из пальца... я думала вся вытечет. - будто в доказательство своих слов, она показала ему свой указательный палец и дотронулась им до его носа, - я, конечно, заплакала. Прибежала бабушка и они, вместе с мамой, начали охать, искать йод и вату, дуть мне на палец. Глупые они - эти взрослые. Они думали - я от боли плачу. То есть, конечно, от боли, но не из-за порезанного же пальца... - она, не отрываясь, смотрела на него, - А ты? - вдруг села на него, уперевшись руками в подушку: было видно, как на шее пульсирует вена. - А ты?

Он представил себе падающего золотого медвежонка так, будто это он его выронил из намыленных рук, будто его кровь сочится из пальца и оттого сильно жжется.

- Ничего ты не понимаешь! - рассмеялась она и снова накинула на него простынь. - Представляешь, а я все еще боюсь темноты, как и раньше. Мииишь, - зашептала она ему, - сейчас же включи свет!

Он рассмеялся, поцеловал ее и потянулся к стоящей на прикроватном столике лампе. Щелкнув выключателем, он на мгновенье зажмурился от ударившего в глаза света.

Пусто...

Штор на окне не было и утреннее солнце залило светом всю комнату. Видно как кружатся в воздухе пылинки, видно, что, кроме них, больше ничего и нет.

И не было.

Еще рано. Слишком рано. Будильник прозвенит только через час, но в сон уже не клонит и он встал, подошел к окну и открыл настежь форточку. "Так будет - лучше." - подумал он и пошел умываться.

Из дневниковых записей сентябрь, 21

Почему получается всегда отрывочно? Будто все подверглось чьей-то бестолковой правке.

Я сегодня гулял. Очень долго. Очень много ходил взад-вперед, заложив руки за спину, обхватив одной рукой запястье другой. Эдакий философ-альбинос, герцог Эдинбургский, верноподданный, неуместно поданный, всепокорнейший, всесъеденный. Взад-вперед, взад-вперед до самой обеденной кормежки. Фаллический принцип бытия. Было достаточно холодно, но это очень даже щепетильный вопрос. Это хорошо, однако же. Воздух сырой совершенно и ветер. Мне приятно. Как философ.

Мне казалось раньше (вернее, я совершенно отчетливо помню), что здесь были ивы. Определенно, ивовая аллея. Теперь тут нет ничего, кроме редких, лохматых кустов боярышника. Несколько позже ко мне присоединился мой злосчастный, искалеченный друг. Он был довольно тепло одет, но постоянно дрожал и дрожь его была настолько сильной, что я чувствовал ее через рукояти инвалидной коляски, в которой я имею честь катать его исковерканное тело. Вместе с тем, он все-таки утверждает, что меня нет. Мне доказывает мое же не-существование! Более того, этому нахальному обрубку (впрочем, что взять с сумасшедшего?) хватает терпения говорить об этом ежедневно, в том числе и медсестрам на ежеутреннем обходе. Он их обманывает, он показывает им чистый рот, а потом откуда-то из горла, совершенно неправдоподобно выхаркивает пилюли. Мне приходится заставлять его глотать снова.

Никудышный малый. Совершенно.

Впрочем, иногда он довольно забавный. И сегодня, когда мы чрезвычайно размеренно прогуливались на свежем воздухе, он вновь начал мне долдонить о своей пассии. Често признаться, то есть честно говоря, мне порядком надоели эти россказни, но природная моя учтивость заставила выслушать очередной его бред о самой обворожительной даме, которую когда-либо видел свет. Уверен, что и не было ее никогда. Выдумки, ничего более. Больные фантазии больного человека. Он помнит ее столь отчетливо, однако же, что с точностью указывает все ее приметы: родинка над губой, едва заметный шрам и прочее. Я пытался было его подловить - ведь частенько фантазирующие люди не помнят всех подробностей своей лжи: что было в среду, то стало - в пятницу, что находилось слева, вдруг после переместится вправо, но он ни разу не ошибся. Странно. Странно.

Никудышно совершенный малый.

Теперь он спит. Здесь, съежившись на моей кровати. Не хочу его трогать до самого ужина. Иногда он сам мне кажется неправдоподобным. Даже когда спит. Насильно укороченное тело его почему-то занимает всю мою кровать (а я достаточно высок, в известной степени). И имя его. Имя, мне кажется, он сам себе выдумал. Только он мог так несоответственно назвать себя "витей". Кажется, что-то латинское, жизнеутверждающее. Впрочем, тоже мертвое.

Спит как младенец. Милый, мертвый младенец. Мла...

Глава V

Пальцы левой руки ловко перебирали четки, из ладони правой метнулись на стол две игральных кости и, ударившись несколько раз о края доски, остановились.

- Да как так-то!? Шестой куш подряд! Ты чего делаешь-то? Я даже из дома вылезти не успел!

- Сигарету кинь.

- Пушкин, здесь не курят вообще-то...

- Тупой, да?

Маленький, худощавый, в подтяжках и кепке, но без рубашки и брюк по причине духоты и отсутствия кондиционера, встал из-за стола и ушел в другой конец комнаты.

- А что за конь приданное повезет? - сказал он, подходя к Пушкину с пачкой сигарет и зажигалкой. Пепельницу поставил на стол рядом с нардами.

- Понятия не имею. Студент какой-то... Тебе зачем? - Пушкин перебирал четки, сверкая наколотыми перстами на пальцах, курил и смотрел на коротышку с нескрываемой усталостью.

- Да не... я так..

- Ну и не хуй спрашивать! - внезапно заорал Пушкин. - Какого болта ты свой нос суешь куда не надо! - раздавил большим пальцем сигарету. - Фишки разложи заново...

В дверь постучали. Она скрипнула и в проеме показалась голова Романа, а затем и вся долговязая фигура студента.

- Можно? - с трудом выдавил он из себя, оглядев компанию.

- Давай, попробуй. - буркнул Пушкин, не отрываясь от раскладывающихся на игральной доске фишек.

Не зная, что сказать, студент встал возле двери в ожидании непонятно чего. Наконец произнес:

- А где Алмаз?

- Кто? - Пушкин оторвался от игры, встал и повернулся к Роману. - Кто? Алмаз? Какой Алмаз? - и подошел к студенту настолько близко, что тот несколько прогнулся назад.

- Так... это... вроде...

- Слушай сюда, животное. - Пушкин взял студента двумя пальцами за ворот рубахи и слегка потянул к себе. - Сейчас ты выйдешь отсюда и сядешь в свою бибику. На заднем сиденье будет лежать сумка. Что за сумка - тебя волновать не должно. - затянувшись, он выпустил дым в лицо студента. - У тебя же есть в бардачке карта? Ты же, бля, не по пачке "Беломора" ориентируешься? Ну так вот - воспользуйся ей обязательно. Тебя обыскивала охрана на входе? - Роман растерянно кивнул головой. - Выходить будешь - еще раз обниматься полезут. Так ты, демон, не препятствуй. Ладушки? Че засох, кукла? С тобой все нормально? - Пушкин пощелкал пальцами перед растерянным лицом Ромы, усмехнулся, - В рот пароход... - и, развернувшись, отошел к столику с нардами. Смял сигарету в пепельнице и снова развернулся:

- Ты че, клоун, еще здесь?

Рома буквально рухнул на дверь, не сразу сообразив в какую сторону ее открывать, и, немного помучившись, выскочил из комнаты.

Пушкин снова сел за нарды. Достал из пачки очередную сигарету и отломил фильтр. Коротышка щелкнул зажигалкой.

- Не нравится мне это все. - он глубоко затянулся и шумно выдохнул сквозь пожелтевшие зубы, совершенно не думая уже о том, чей наступил черед бросать кости.

Уже три раза бывавший у "хозяина" Пушкин - теперь был в розыске сразу по нескольким эпизодам. Всегда осторожный, не находящийся на одном месте больше нескольких часов, ни с кем практически не общающийся, кроме коротышки, недавно из-за него чуть было не попался. По глупости. Коротышка был сильно не трезв, но бросить его на ночной улице Пушкин по дружбе своей не мог. Так их двоих и принял наряд ППС. Откупиться не получилось - как Пушкин ни прятал свои "татуированные" кисти и сколько ни предлагал за "решение проблемы на месте", "пятнистые" все же увидели, что "клиент" - не просто шпана уличная и решили разобраться с друзьями в отделении.

Паспорт у Пушкина дежурный, конечно же забрал, но документ был старого образца и носил его разыскиваемый специально для таких "нелепых" случаев. Чтобы снять отпечатки их повели из одного здания в другое через внешний двор. Вел их один единственный сержант, сильно занятый беседой с уже протрезвевшим к тому времени коротышкой, теперь осознавшим в какой они заднице. Пушкин, разумеется, не упустил момент и нырнул в темноту. Отпечатки сняли только с коротышки, ну и заодно продержали трое суток в наказание за "хулиганские выходки длинного шустрого друга", то есть Пушкина.

Как и предполагал "синий" (так окрестил Роман Пушкина, за сплошь покрытые тюремными татуировками руки), на выходе его снова обыскали охранники. От сильного, "дружеского" хлопка по спине одного из security, Рома буквально вылетел на улицу. Сзади был слышен громкий смех.

Как ему и было сказано - на заднем сиденье его машины лежала сумка. Довольно объемная. Как она попала в салон - для Ромы было совершенно непонятно, так как он точно помнил, что машину закрывал. Смотреть, что внутри нее все же не стал: "Сказали не мое дело - значит не мое". Волновало Романа больше другое - он никогда не держал в бардачке дорожную карту и всю свою недолгую водительскую жизнь пользовался навигатором. И все же он открыл бардачок и пошарил рукой.

Через мгновенье Роман достал из него вчетверо сложенную, засаленную и уже порядком потрепанную карту. Осторожно развернув ее и, отчего-то, оглядываясь по сторонам, как-будто боясь, что за ним наблюдают, он увидел отмеченный красным маркером путь от самого города и до места назначения. Конечной точкой прибытия был небольшой городок Звягинск в шести часах езды при хорошей погоде и свободной трассе. На обороте карты было написано: "Мама просила семена на дачу. Заехать к дяде Олегу в три часа и забрать. Ул. Большая Красная, дом 19."

"Какая еще мама? Какие семена? Сейчас же осень... Конспираторы, блядь... А где номер квартиры? Весело все начинается. - пробормотал себе под нос студент и завел машину. - К вечеру управлюсь."

За ним действительно наблюдали. Как только тронулась серебристая "тойота" Романа, в пятидесяти метрах заурчал "форд", и, вынырнув из длинной цепочки припаркованных на тротуаре машин, двинулся в сторону "тойоты". Грузный, одутловатый водитель "форда" мало чем отличался от своего спутника, сидевшего рядом с ним, на переднем сиденье: такое же ничего не значащее выражение лица, какое бывает у клерков, полностью погруженных в бесполезную рутинную работу, тот же фасон пиджака и в точности такой же галстук (скорее всего и жены их, купившие им эти галстуки, тоже выглядели примерно одинаково). Лежащая возле рукоятки переключателя скорости рация заговорила: "Парни, нормально идете. Ведете до проспекта Победы и уходите направо. Жень, дальше ты от проспекта и до кольца. Как понял?... Нормально понял тебя. Ждем..."

- У меня Вовка, младший который, котенка попросил. - Водитель включил поворотник и вывернул руль, поворачивая за "тойотой".

- Разрешил?

- Ну да.

- Зря. Все углы обоссыт, собака.

- Так уже...

- И?

- Вот думаю из окна выбросить, ну, типа, сам нечаянно выпал... а то, если просто за дверь - вернется...

- А чего не утопишь?

- Не знаю. Мне кажется как-то негуманно что ли. А тут легонько толкнул его и все.

- Коты, говорят, живучие. У меня у знакомого вон с шестого упал.

- И чего?

- И ничего. Только морду разбил.

- С моего четырнадцатого вряд ли так получится.

- Логично. Принимай груз, Женек. Удачи.

- Жалко только...

Ушедший направо "форд" сменила запыленная серебристая "десятка". В ней сидели трое: с такими же одинаково невыразительными лицами, одетые как пенсионеры, едущие на дачу. Сидящий сзади был в наушниках с нетбуком на коленях. Он смотрел на экран, на котором "красовался" студент и не подозревающий, что на него, из-под решетки кондиционера глядит глазок крошечной видеокамеры.

- Как он там? - водитель, зевая, смотрел на сидящего сзади через зеркало заднего вида. - ... маленькая лошадка...

- Нормально. С навигатором разговаривает.

- Во мудак! Это прямо как этот... как его из "Нашей Раши?"... ну этот... с телевизором который... и чего говорит?

- "Да, дорогая" говорит... Вот ты жене своей говоришь "дорогая"?

- Своей нет... но чужим - бывает... - засмеялся водитель.

- А этот даже навигатору... интеллигентный мальчик. Скоро целовать начнет во все интимные кнопки...

- Пусть дите балуется... лишь бы до беременности не дошло... - грустно проговорил третий и все трое расхохотались.

День обещал быть солнечным. Мимо мелькали последние высотки уходящего города, проходили последние, обшарпанные холодным утренним солнцем жители спальных районов.

- Через сто метров поверните направо. - слишком членораздельно и серо прозвучал женский голос навигатора.

- Конечно, дорогая. - ответил Рома, имевший привычку разговаривать со своей электронной "подругой", тем более в хорошем расположении духа. А Роман чувствовал себя совершенно прекрасно: наконец-то все встает на свои места. Наконец-то скоро все будет как и прежде - без лишних переживаний и эмоций. Будущее теперь снова стало для него очевидным и, несомненно, "светлым", без каких-либо выкрутасов на жизненном пути.

"Потаскуха малолетняя! - думал Рома, - сколько ж нервов попортила! Теперь у каждой шалавы сначала буду паспорт спрашивать. Сильно умная школота пошла - бабла на всех не хватит. Ну, Юльчонок - волчонок, я тебе еще устрою зимнее купание в лесу!"

Впрочем, обещание свое Рома выполнить теперь вряд ли бы смог. Уже третий день ее искала мама по всем больницам и моргам, но безрезультатно; подружки все как одна утверждали, что сами ее не видели и ничего ни о каких "юлькиных планах" не знают: "Она вообще последнее время вся из себя такая. Юбку, сука, взяла на два дня - до сих пор несет..."; школьные учителя нервничали: лишь бы на территории школы чего не произошло. Полицейские уверяли, что дочь придет, как только "нагуляется" - не в первый раз. Но мать не верила.

И правильно: тело Юльчонка-волчонка уже вторые сутки покоилось на дне небольшой речки, в четырех километрах от города, недалеко от загородного элитного поселка, в котором на днях с размахом справлял пятидесятилетний юбилей начальник районного Управления Внутренних Дел. По нелепой случайности район был тот же, в котором жила Юля. И не все, как оказалось, в тот пьяный, шумный вечер строго следовали букве закона. Впрочем, на следующий день, проснувшись с похмелья, никто уже и не помнил ни о какой "заводной девочке" - молча в гостиной пили водку и курили, стряхивая пепел в грязную посуду, еще не убранную после бурного застолья. Пасмурному утру аккомпанировал телевизор - включенный для фона, он показывал крупным планом лица только что вернувшихся из очередной командировки на Кавказ сотрудников местного МВД.

Всеобщее молчание нарушил юбиляр: "Давненько так не веселились" - хмуро произнес он, залпом выпил полфужера водки и закрыл обрюзгшее лицо рукавом накинутого на плечи кителя.

"Странные люди, - думал Роман, проезжая мимо разбросанных вдоль трассы поселков, - как они тут вообще живут..." Рома, конечно, смотрел новости, но сам за пределы города никогда не выезжал, разве только на самолете, вместе с родителями, - за пределы страны, и быт жителей чужих государств ему был более знаком, чем то, с чем он столкнулся, проезжая по обычной российской дороге. Попадались и такие деревеньки, что больше походили на декорации для какой-нибудь исторической киноленты или, может быть, фильма ужасов: Рома так и представлял себе, как из перекошенной, сгнившей напрочь и вот-вот развалящейся избушки вдруг выскочит местный житель - либо вурдалак, либо отпрыск "слишком близких" друг другу родственников, который обязательно окажется невероятно огромных размеров людоедом со случайно подвернувшейся под руку бензопилой. Но возле избушек сидели на заваленке маленькие, сгорбленные старушки в платках, валенках и старых ватниках; на некоторых (очевидно, сыновьи) были армейские бушлаты, цветом своим сливавшиеся с местной грязью, по случаю начавшихся осенних дождей.

И уж совсем не укладывалось в голове студента обилие по обеим сторонам дороги венков с черными, похоронными лентами. Он и не слышал никогда, да и подумать не мог, что таким образом родственники оставляют память о погибшем в автокатастрофе прямо на месте аварии. И, поскольку аварий на трассе случается много, то и венков погребальных с каждым годом становилось все больше. Единственный раз в жизни, давным-давно, в семилетнем возрасте Рома побывал на городском кладбище - хоронили дедушку: мама с тетей плакали, еще какие-то женщины с одинаковыми шалями на опущенных головах, какие-то мужчины на полотенцах, связанных друг с другом, опускали обитый красным гроб с большим черным крестом сверху. И вокруг венки из уже несвежих цветов, обвитые черными лентами с позолоченными надписями. Неприятное, совсем неприятное воспоминание. Именно оно и всплыло в его памяти, глядя на это стихийное кладбище, возникшее на обочине федеральной трассы.

Он пересек границу области еще до полудня, ехать оставалось чуть меньше половины пути и Рома свернул на обочину к придорожному кафе. В заведении никого не было, за исключением молодой продавщицы - на вид лет пятнадцати. Из подвешенных под самым потолком колонок доносилась скороговорка радио-диджея. Продавщица, не обращая внимания на обеденного посетителя, молча сидела на стуле и стригла ногти на руках. На небольшом прилавке лежала выпечка и несколько салатов в тарелках, обмотанных полиэтиленовой пленкой. Сколько они тут лежат? Кто и как их готовил? - Глядя на не слишком опрятно одетую девчонку, Рома не стал искушать судьбу - купил бутылку сильногазированой воды, пару шоколадных батончиков и пачку сигарет. Усевшись возле окна за пластиковый столик, он открыл бутылку и уставился в окно. Мимо промчалась с включенными проблесковыми маячками полицейская машина, следом за ней еще две, а после потянулась колонна бронетранспортеров и "Уралов", на шасси которых стояло, покрытое брезентовым чехлом, что-то огромное и округлое. Рома не разбирался в армейской технике, да и к оружию не имел ни малейшей тяги, но все же ему было любопытно: что это за "хрень" такую военные выдумали?

Любопытство свое студент все-таки смог удовлетворить: к забегаловке подъехала запыленная "десятка" и из нее вышли двое в армейской форме. Они зашли, попросили сигарет и минералки: "Родная, чего ты там ползаешь? Давай быстрей! Быстрее говорю!"

- Извините, а вы, случайно не с колонной едите? - не удержался Роман.

Двое в форме синхронно повернулись, оглядели его с ног до головы. Один усмехнулся:

- Это, нах, она с нами!

- А что это за... там, на машинах под брезентом? Интересно просто. Если не секрет.

- На "уралах"-то? Как это "что", нах? Движки реактивные.

- Нет, серьезно - любопытно же.

- Так серьезно - движки.

- А зачем?

- Как зачем? "Форсаж" смотрел? Милая, ты че нас, дрочишь? Я тут постарел уже почти полностью, по самые берцы! Ну и эти также: надо побыстрее куда-нибудь - включаем - ты че, нах? - последняя разработка Росвооружения!

Рома не поверил. Тем более, при последних словах оба армейца захохотали,довольные своей шуткой. Впрочем, они почти не солгали: на "уралах" действительно стояли реактивные двигатели. Когда-то такие машины - "тепловые машинные станции" - были созданы для ведения химической войны. При помощи этих двигателей предполагалось распылять отравляющие вещества на многие километры. Дождавшись, наконец, сигарет и минералки они расплатились и буквально выбежали из кафе, смеясь и ругаясь одновременно. "Десятка", тронувшись с оглушительным свистом, умчалась вслед за ушедшей колонной.

- Тут часть у них неподалеку,- забормотала девчонка, - постоянно что-нибудь возят. Всю дорогу разбили, засранцы. Недавно ихний командир, полкан какой-то, пьяный в стельку на танке прямо к кафе подкатил. Или не танк это? Как называется-то? - на секунду задумавшись, она продолжила, - В общем с гусеницами такая. Водки ему надо было видите ли. За руль же, говорит, нельзя. Вдруг стукнет. А этой дуре чего будет-то? Да мне-то что? Хоть на звездолете прилетай - лишь бы с деньгами. А этот пошарил для виду по карманам и как заорет: "Да я сейчас весь сарай с одного выстрела..." Потом говорит, мол "деньги завтра занесу". Сарай... - она ухмыльнулась. - До сих пор, скотина, несет...

- Ты в каком классе учишься?

- Я закончила уже. Мне девяти хватает. А куда больше? Штаны протирать? А ты зачем спросил?

- Да так... Пацаны с части не бегают?

- Ко мне-то? Ты че? У меня парень там. Дед уже. Скоро домой вернется.

- Ну давай. Удачи тебе с твоим дедом.

Сев в машину, он не сдержался и все-таки решил посмотреть, что же такое там, в сумке. Довольно внушительная по размеру, она выглядела как самая обычная спортивная сумка, ничем не отличающаяся от тысяч таких же по всему миру, но, расстегнув замок у Ромы перехватило дыхание: она была доверху забита деньгами. Достав пару пачек свежих, будто только что из-под печатного станка, тысячных купюр, он принюхался к ним - еще пахнет краской. В голове сразу же мелькнула "нехорошая" мысль: а не повернуть ли совсем в другую сторону? Смотаться к чертовой матери на самый край света, бросить все и жить себе тихо-мирно где-нибудь на берегу океана в самой далекой и маленькой стране, такой маленькой, чтобы даже спутники не знали про ее существование. "Ни хера, - подумал студент, - не могли же они меня просто так вот с деньгами отпустить? А кто "они"-то?" Он огляделся по сторонам: трасса была совершенно пустая, в кафе - ни души, только возле обочины стояла замызганная семерка с какой-то рыжеволосой теткой внутри, которая, повернув зеркало заднего вида к себе, причесывалась. Неподалеку, проигнорировав "удобства" придорожного заведения, прижавшись к кустам одновременно мочился, курил и вертел во все стороны головой мужик, очевидно, опасавшийся, что его за этим неприличным занятием "застукают" или, чего доброго, вообще собьют. "Сколько тут? - прикидывал Рома, перебирая пачки с банкнотами, - вряд ли очень много... были бы евро - другое дело... ну на год хватит... ну на два... а дальше что? Черт! Черт! Ну не может быть все так просто!" Зачарованно глядя на новенькие купюры, он все же нашел в себе силы и зыкрыл сумку. Стукнув по рулю и выматерившись, он повернул ключ зажигания: "Приеду обратно - навяжусь еще на какую-нибудь работенку. Может чего еще по-больше обломится?"

Всю оставшуюся дорогу за окнами мелькал лес. Отгородивший дорогу с обеих сторон непроходимой стеной он, казалось, вот-вот съест бесконечно сужающуюся трассу. Но вскоре на горизонте появился крохотный городок и, если верить навигатору, именно туда и нужно было Роману.

Звягинск состоял всего из четырех улиц, пересекавших друг друга так, как-будто главные городские проектировщики играли в "крестики-нолики". Было похоже, что городок давно заброшен: на улицах - ни души, прямо посреди дороги, греясь на выглянувшем из-за туч солнце лежали собаки, обмахивая себя хвостами.

Улицу навигатор найти не смог, но, немного покружив по городу, Рома довольно быстро отыскал нужный адрес. Дом был - совсем не дом - одноподъездный, двухэтажный деревянный барак, какие строили еще в пятидесятые годы для временного проживания. Весь почерневший, насквозь сырой и пахнущий плесенью - он еще служил кому-то самым настоящим жилищем: кое-где окна были распахнуты, под некоторыми из них, на натянутых веревках сушилось белье. Неподалеку, за давно никому не нужной детской площадкой, от которой уцелели только проржавевшие уже качели, открыв капот "копейки" ковырялся в машине местный житель. И больше никого.

До назначенного времени оставался еще целый час. От делать нечего, Роман курил одну сигарету за другой, таким незамысловатым образом стремясь убить время. Но оно, как-будто понарошку, шло только еще медленнее. Цифры на часах дисплея словно застыли. Роману начало казаться, что двоеточие между ними, мигающее, отмеряя секунды, совершенно перестало мерцать. От внезапной рези в глазах навернулись слезы, он отвел взгляд от электронного циферблата и увидел незаштореное окно своей спальни, сквозь которое прямо в лицо ему бил солнечный свет.

"Черт! - Роман вскочил с постели, снова посмотрел на электронные часы, стоящие на прикроватном столике. Время было восемь с четвертью утра. - Черт! Черт! Как я мог проспать?!"

Голова гудела, в глазах то темнело, то вспыхивал всеми красками свет. Вчерашний день будто был стерт начисто из памяти. Единственное, что он помнил: через пятнадцать минут, во что бы то ни стало нужно быть в букмекерской конторе. Протирая глаза, он рванулся к платяному шкафу и, достав первую попавшуюся рубашку, на ходу надел ее на себя. В ванной умылся, наспех почистил зубы и смочил волосы водой, чтобы хоть как-то их уложить. Посмотрел в зеркало - странный, будто размазанный по стеклу отпечаток лица - в глазах все плыло, словно в объективе фотокамеры с ненаведеной резкостью. "Черт! Черт! Лишь бы успеть... - схватив из холодильника бутылку апельсинового сока, он сделал несколько торопливых глотков из горлышка и поставил обратно. - Где я штаны бросил?" Он снова прошел в спальню и... остолбенел: натянув белоснежное одеяло до самого подбородка, в постели лежала Юля и с укоризной смотрела на него.

- Ром, ну ты совсем дурак? - с обидой в голосе заговорила она. - Сам ни свет ни заря собрался куда-то, а я что? Здесь взаперти целый день торчать буду?

- Ты... как... ты чего здесь? - не веря своим глазам, Рома подошел к кровати и осторожно сел на самый ее краешек.

- Ты что, дурень, совсем ничего не помнишь? - рот от удивления приоткрылся, а на лбу появились морщинки. - Пить надо меньше. Я с тобой поеду, ладно?

- Я не пил же...

- Ага, конечно! Ты ко мне-то приехал уже пьяный в стельку - как только за рулем еще держался... А здесь, думаешь, я одна все это "хозяйство" выдула? - высунув из-под одеяла руку, она показала на пустые бутылки, стоявшие на столике возле стены.

- С ума сойти! - Рома ровным счетом ничего не понимал. - А с чего это мы с тобой так?

- Ну как? Помирились же! Ром! Ты что, действительно не помнишь? А про то, что женишься на мне, тоже? Я ведь могу заявление и обратно отнести...

От такого поворота событий Рома совсем опешил:

- Так ты... Юльк, ты... Нет, что ты, Юль! Помню, конечно!

- Ну так я с тобой?

- Нет, Юльк, нельзя. Я вечером приеду, хорошо?

Юлька недоверчиво посмотрела на него, закусила нижнюю губу, словно решая: верить ему или не верить?

- Ну хорошо. Только вечером обязательно.

- Обязательно. - улыбнулся он.

- Поцелуй меня. - она закрыла глаза и вытянула тонкую шею в ожидании поцелуя.

Все еще не веря до конца в происходящее, он прикоснулся к ее плечу. Нежная бархатная кожа, горячее дыханье манили его остаться. Бросить все к чертовой матери и провести весь день с ней в постели. В голове шумело. Он прикоснулся к ее губам, рука его скользнула под одеяло. Время шло, но Роме уже было не до него. Целуя ее грудь он чувствовал, как бешенно заколотилось ее сердце. Шум в голове все нарастал, перед глазами все плыло, принимая самые причудливые формы. Она нежно обхватила его голову, зарывшись пальцами в волосы, и потянула к себе:

- Целуй же! Ну! Еще! Еще!

Сомкнув веки, он целовал ее губы, чувствуя все сильнее нарастающее волнение в своей груди. Внезапно он ощутил сильнейший холод на губах, быстро распространившийся по всему телу. Он открыл глаза и в очередной раз обомлел от увиденного: вокруг уже не было ничего кроме белого, сияющего кафеля и люминесцентных ламп на потолке, заливших слишком ярким, неестественно белым светом все помещение, конца и края которому, казалось не было. Было чертовски холодно.

- Не отвлекайся. - Юля не отрываясь смотрела на него. - Ну, что же ты? - теперь она лежала на зеркально отполированном прозекторском столе совершенно обнаженная с длинным, от выпяченных ключиц до самого низа живота, багровым швом. Он вдруг почувствовал, что его собственное отражение на поверхности металлического стола с отвращением и нескрываемой злобой смотрит прямо на него.

- Бред... это... это... бред... - забормотал он, пытаясь снять ее руки, обвившиеся вокруг его шеи и не отпускающие его.

- Возьми меня... - она улыбнулась - ... пожалуйста... я с ума сойду от дрожи... больше не могу... - все попытки Романа высвободиться были безрезультатны. Девочка, совсем уже не похожая на себя, держала его мертвой хваткой.

- Нет... нет! Пусти! Я не буду!.. Я больше не буду!

Ее, покрывающееся темными пятнами лицо вдруг оскалилось:

- Ну же! Давай! Давай! Трахни меня! Трахай! Где этот твой ебаный хер?! Давай же, ну! - окаменевшие пальцы буквально вонзились в его шею и он почувствовал, как за ворот рубашки потекла кровь. От боли и отчаянья из его глаз брызнули слезы. Совершенно обезумев, он хотел выкрикнуть единственное, что пришло в голову: "Не надо!", но из горла вылетел только свист, пробившийся сквозь бьющую фонтаном кровь.

- Ты меня любишь, милый? - Она посмотрела, будто пытаясь понять, что он сейчас чувствует. Шов на ее теле начал расползаться, открывая синеватую плоть под кожей. - Ты ведь не покинешь меня? - она еще крепче ухватила его и рванула на себя, буквально вдавив его голову в свой разверзшийся живот. Пытаясь освободиться, он уперся руками о скользкий - весь в крови - металлический стол, но с каждой попыткой утопал в ее чреве все больше. Уже не в силах сопротивляться, задыхаясь без воздуха, он открыл глаза и рот. Кишащая вокруг багровая мякоть тотчас же заполнила его и разлилась по всему телу, ему уже не принадлежавшему.

Теряя сознание и безвольно падая в темно-красную, шевелящуюся бездну он почувствовал, как возле него что-то бьется. Звук от ударов все отчетливее раздавался в его голове, перейдя, в конце концов в оглушительный грохот, заставляя все вокруг трещать по швам, сквозь которые забрезжил свет.

С последним ударом он вдруг вспыхнул и закричал из неведомо откуда взявшихся сил. В следующую секунду он увидел перед собой тусклое осеннее солнце, сплошь покрытое трещинами от оголенных веток близ стоящих осин. В окно машины стучал местный, копавшийся до того в "копейке":

- Эй, слышь? Машину толкнуть не поможешь? Ну ты чего там? Уснул, что ли? - неказистый мужичок в засаленном, испачканном машинным маслом и солидолом свитере, то снимал, то снова одевал на лысеющую голову потрепанную кепку, стоя в нерешительности: постучать еще раз или оставить уснувшего в покое?

Рома посмотрел на часы - на циферблате было пять минут четвертого. Он допил оставшуюся воду, закурил и оглянулся вокруг. Кроме перепачканного мужика больше никого не было. Он открыл дверь машины и вышел:

- Че ты ломишься?

- Так машина, сука, не заводится ни хера! Ты это... может поможешь, а? Тут всего делов - толкнуть разок... с утра корячусь - все без толку...

- Твоя что ль? - сказал студент, показывая на желтеющие поодаль "жигули".

- Она, сука, она - родная...

- Ну пойдем...

Все двадцать метров, что они прошли от машины до машины, мужичок не затыкался: успел рассказать всю "подноготную" и о своей колымаге, и о жене, и о вышедшей уже замуж дочке, и даже о своей хромой собаке - и все они, исходя из его незамысловатых эпитетов, были схожи в одном - все они были "суками, всю жизнь перепортившими".

Что жизнь мужичка можно было еще чем "перепортить" - Роман искренне недоумевал, но с расспросами лезть не стал, так как за день уже много чего странного увидел, да и жизнь местная его совсем не интересовала.

С машиной пришлось немного повозиться и Рома с непривычки даже запыхался, зато мужик, залихватски сдвинув кепку на затылок, улыбался во весь свой беззубый рот и не мог нарадоваться шуму мотора.

- Вот выручил-то! Вот, в самом деле, так... что уж... оно же, сука, по-другому никак... - тараторил мужик, - ты послушай! Ну не стучит же! Чего ей, сука, надо... - Увидев, что Рома снова закурил, он, несколько виновато потянувшись к пачке заскорузлыми пальцами, попросил сигарету. Роман, мысленно обозвав мужичка "босяком" и "бомжем", протянул.

"Бомж", не скрывая удовольствия, глубоко затянулся:

- Ага, дорогие, сука, наверное... Так ты езжай - чего встал-то? - вдруг ни с того, ни с сего произнес мужичок, - Алмазу привет...

Рома от неожиданности поперхнулся табачным дымом, от чего зашелся кашлем, а на глаза навернулись слезы:

- Слышь... ты че? Тебя как звать?

- А ты к кому ехал-то, парень? - мужичок глубоко затягивался и, выпуская облако дыма, жмурился от удовольствия.

- Так это... Олега.

- Ну так я Олег. Ты чего, Ромчик, бесноватый, что ли?

- Так... сумка... сумка ж там... привез... сказали...

- Ты езжай, Ром, езжай... а сумку свою передай кому надо, - мужик улыбался, - адрес-то у тебя записан, правильно?

- Да ни хера не...

- Дурак ты, Ром... и сигналка у твоей бибики - гавно... - езжай, говорю. - Мужик, докурив, хлопнул проржавевшей насквозь дверцей "копейки" и, обдав напоследок Романа облаком черного дыма из глушителя, уехал.

Обескураженный в который раз уже за сегодня студент, ничего не понимая, вернулся к своей машине. Он точно помнил, что, уходя, поставил машину на сигнализацию, но, слова "неказистого" местного жителя все-таки решил проверить: а вдруг не сработает? Он дернул за ручку дверцы водителя и та, к его немалому удивлению, открылась как ни в чем не бывало. "Что еще за херня?" - подумал он и осторожно сел в машину. В машине, - как понял Рома, - явно кто-то был, пока он кряхтел, толкая старую развалюху мужичка. На заднем сиденье лежала сумка, точь-в-точь такая же, как и была, только уже не справа от него, как раньше, а прямо за его сиденьем. Он бросился смотреть не пропали ли деньги и, расстегнув замок, застыл в изумлении: никаких денег в сумке не было, но зато была доверху заполнена небольшими, завернутыми в целлофановую пленку брикетами, похожими на хозяйственное мыло. "Во попал... во попал! - забормотал студент, чувствуя как покрывается потом, понимая, что за "мыло" у него в салоне, на сколько лет оно тянет и что будет, если его остановят и досмотрят постовые. Он снова вылез из машины и, достав с заднего сиденья сумку, переложил ее в багажник, засунув в самый дальний угол, прикрыв тряпками и коробками с инструментом и моющими средствами для автомобиля.

В стоящей за углом машине двое бритоголовых, уплетая чебуреки из целлофанового пакета и запивая давно остывшую выпечку горячим чаем из термоса, наблюдали за действиями Ромы с экрана планшетника.

- Это он типа для гайцов? Типа на случай досмотра? - произнес бритоголовый с набитым ртом, пытаясь говорить как можно внятнее. На экране крупным планом снова появился Рома, весь взъерошенный и явно нервничающий. - Ты не знаешь, где таких идиотов набирают?

- Не, не знаю. Я по дурдомам экскурсии не вожу.

- Зря он в сумку полез. Сейчас бы ехал себе спокойно.

- А ты бы на его месте не посмотрел?

- Так в том-то и дело, что на его месте я хер когда буду...

Рома закурил. Вспомнив о документах в бардачке, он забеспокоился еще сильнее: вдруг и там что-нибудь не так? Он открыл его и на пол упала дорожная карта - почти такая же, - подумал он, - но вроде как другая... Он поднял и развернул карту - все абсолютно тоже самое, но повернув другой стороной, увидел адрес, - другой, вместо того, что был на прежней карте. Новый находился уже в его городе, совсем недалеко от его собственного дома: "улица Блюхера 61, квартира 9. Спросить Зою".

"Совсем уже рехнулись, конспираторы, блядь! - заорал студент, - может они еще жучков в машину напихали и заминировали, чтоб так... на всякий случай... - несколько побаиваясь своих же мыслей, он подумал - ...а вдруг действительно? Их же хрен тут всех разберет..."

Бритоголовые в машине за углом разразились хохотом - машину качнуло, пластиковые стаканчики с горячим чаем пошатнулись на приборной панели и упали, облив бритоголовым ноги кипятком.

К удивлению Ромы, дошедшего в своем страхе уже почти до исступления и полностью себя уверившего в том, что его непременно поймают с полной сумкой взрывчатки, ни один сотрудник ДПС его не остановил, хотя и стояло их на дороге немало: по указанию кого-то из "вышестоящих" постовым было велено отслеживать, но не останавливать и беспрепятственно пропускать автомобиль марки "тойота камри" цвета металлик с госномерами "у777ра", за рулем которого и находился Рома. Впрочем, ехал он, впервые в жизни, соблюдая все дорожные правила, стараясь не привлекать к себе внимания дорожно-постовой службы.

И не привлек. Он без происшествий доехал до нужного адреса, если не считать обматерившую его старушку, переходившую дорогу в неположенном месте и которую он случайно обрызгал грязью из-под колес. "Кобыла старая!" - прокричал он ей, не опустив стекла и не останавливаясь, чем в очередной раз рассмешил пристально наблюдавших за ним.

Немного попетляв по узким улочкам и дворикам центральной части города, выхватывая светом фар из опустившейся на город темноты куски обклееных объявлениями кирпичных заборов и железных гаражей, он остановился возле дома, указанного в адресе.

Поднявшись с сумкой на третий этаж, он нажал на звонок, под которым была прикреплена табличка с номером 9. Раздалась какая-то непонятная трель, через минуту в дверном глазке появился свет и тут же снова исчез.

- Кто? - за дверью раздался женский голос.

- Вечер добрый! - дежурно заулыбался Роман, - мне бы Зою увидеть... - и шмыгнул носом.

- Секунду... - послышался звук открывающихся замков и лязг поворачивающегося в замочной скважине ключа.

"Ну и квартирка! - ухмыляясь, подумал студент, - сто замков, а сама дверь такая, что с полпинка выбить можно."

Дверь открыла девушка и, задержавшись на мгновенье, жестом пригласила его войти.

- Разуйся. - сказала она, уже отвернувшись от него и удаляясь в комнату. Сгримасничав в ее сторону, он, улыбаясь, снял ботинки. Все переживания уже позади: сейчас он отдаст ей сумку и все закончится. Довольный, что все прошло как нельзя лучше, он прошел вслед за девушкой.

В квартире была всего одна, но очень большая комната, дальний угол которой был отведен под небольшую кухню. В противоположном конце стояла кровать, точнее - койка и письменный стол со старым барабанным телефоном на нем, маленьким телевизором и пухлым белым конвертом. На широком подоконнике стояла включенная настольная лампа - отражаясь в оконном стекле, - она была единственным источником света во всей комнате. Девушка уселась на подоконник и с ожиданием взглянула на студента.

- Так значит вот ты какая, Зоя... - Рома улыбался, глядя на нее - стройную и привлекательную, мысленно уже раздев и по достоинству оценив фигуру.

- Значит такая. У тебя сигареты есть? - она слезла с подоконника, подошла к студенту и, забрала из его рук сумку.

- Вот, держи. - он достал из кармана пачку и протянул ей.

- Я возьму всю. Выходить не хочется. А ты себе еще купишь. - Она положила сумку в кухонный шкаф, прикурила от зажженной конфорки. - На столе конверт - возьми его. Это оставили для тебя. Теперь иди. Ты больше не нужен.

Она снова подошла к окну и, пуская струйки дыма, будто изучала свое отраженье - волосы собраны в хвост, маленький шрам над бровью кажется с каждым днем все больше... как мальчишка... невыразительные серые глаза... как и все лицо - совершенно серое. "И эта дурацкая родинка над губой, как прилепленная мушка у портовой шлюхи - знак страсти... то есть бесконечного блядства." - она курила и, отражение ее в окне выглядело все более нервным и обозленным.

Рома не торопился уходить. Напротив, он уже думал как бы остаться...

"Окунуться в эту темень. - думала она, - Раздеться догола и броситься с головой. Жить как маленькая аквариумная рыбка вдруг попавшая в океан. Увидеть все заново, с самого начала, не разучиваясь удивляться и что есть сил плыть. Куда - важно ли? - куда направит огромный алый хвост. Плыть, сбиваться с пути, но плыть дальше... наедаться брошенными в темноту звездами и снова плыть - лишь бы только не увидеть свое отражение. Все, что угодно — пусть в самом конце будет песчаный берег и солнце... все, что угодно — только бы не увидеть свое отражение..."

- Ты живешь одна? - Роман подошел к ней и положил свои руки на ее худые плечи.

- Да.

- Что так? Разве можно быть такой красивой и оставаться одной? - Роман в оконном отражении улыбался и выглядел настолько похотливо, что всю ее буквально выворачивало. - Это так эгоистично с твоей стороны.

- Ты думаешь? - она развернулась к нему лицом и тотчас попала в его уверенные объятья.

- Мне кажется, - продолжил он, - мне стоит позвонить и заказать для нас бутылочку хорошего вина и... может быть... ммм... ты сама... чем мы будем ублажать свою плоть?

Она стояла как-будто в нерешительности: дать пощечину ему прямо сейчас или еще немножко поиграться и разбить об его тупую, никчемную башку бутылку. А может все сделать именно так, как хочет он? Для него это будет значительно хуже.

- Я не голодна. Да и к чему вино? Лишняя трата времени. Может быть, перейдем сразу к десерту? Я люблю ром. Темный. Впрочем, не важно. Только звонить никуда не надо. Ты ведь на машине, верно? Тут недалеко есть хороший магазинчик, где продают хороший кубинский ром. - он посмотрел на нее с недоверием. - Да ладно тебе. - усмехнулась она, - никуда я не денусь, - потянулась на носочках, обвила его шею руками и поцеловала, - я буду ждать.

Он все не отпускал ее. Не веря еще, что вот так все просто и без лишних прелюдий, что за сегодняшнюю нервотрепку он получит такой щедрый подарок. "Жизнь определенно налаживается" - подумал он и поцеловал ее в шею.

- Ну все... все... ну прекрати... - рассмеялась она, выскальзывая из его объятий. - Иди уже. Только давай быстрее. Я пока в душ.

На широком экране монитора было видно, как она отходит от него и направляется в ванную комнату. Голова студента повернута в ее сторону и слышно, как он говорит ей вслед: "Ты даже не успеешь высохнуть!" Он забирает со стола пухлый конверт с причитающейся ему суммой и буквально выбегает в коридор. Смена камеры - и вот студент уже спешно обувается и исчезает в дверном проеме.

- Можно было не напрягаться. Она сама бы все сделала. - следивший за тем, что происходит в квартире, переключил на изображение с видеокамеры в подъезде.

- Не вариант. Хлопотно это, - ответил второй, - раздавая карты на двоих, сидя за журнальным столиком. - Она бы там такого натворила - за день бы от стен студента не отскребли. Тебе не рассказывали, что она с последним ментом сделала? - Карты были розданы, козырь лежал червовой мастью вверх.

- Нет. А что должны были рассказать?

- О-о-о... ну это долгая история. Потом. И лучше переключи на душ - чего мы там в этом подъезде забыли. Да и карты уже притомились.

- В "дурака" значит?

Одному из них играть было очень легко, потому что второй все время оглядывался на экран и с трудом мог отвести взгляд. Она была обнажена. Шедшая из душа горчая вода уже почти заполнила всю комнату паром, а она все стояла у зеркала, протирая затуманенное изображение ладонью. Над чем-то, видно, крепко задумалась. От ее совершенного тела невозможно было оторваться. Напарник усмехнулся, глядя на своего коллегу: "Хватит пялиться. У тебя еще будет достаточно времени поглядеть на нее."

До магазина было не больше километра и все время прямо. Спуститься по небольшому, ровному и пустынному, в это позднее время, склону, и пересечь перекресток. И Рома действительно хотел выполнить свое обещание - приехать раньше, чем она выйдет из ванной комнаты и застать ее в самом нежном, в самом беззащитном виде.

Он завел машину и рванул с места, за считанные секунды набрав на спидометре сотню. "Вот стерва! Завела с пол оборота! - улыбался студент, - Нет... лучше заскочить и прямо в душе ее заиметь... сука только довольна будет..." - распалился студент в своем воображении, уже приближаясь к перекрестку. Светофор переключился и засиял красным светом. Рома ударил по тормозам, но машина, проигнорировав, действие студента, продолжала нестись на полной скорости. Он еще несколько раз отжал педаль тормоза до самого конца, но машина как-будто сошла с ума, отказываясь подчиняться своему, уже отчаявшемуся, хозяину. Побелев от страха, он обернулся на слепящий свет фар и пронзительный сигнал, несущейся на него фуры. Он инстинктивно зажмурил глаза, приготовившись к столкновению. Фура в последний момент пошла юзом и, чудом не зацепив тойоту, промчалась мимо, завизжав тормозными колодками и оставляя после себя четкий след от намертво сцепившихся шин с асфальтом.

Почувствовав, что смерть, от которой он только что был на волоске, уже дохнувшая ему в лицо всей своей мерзостью, все же прошла мимо, оставив его целым и невредимым, он открыл глаза и тут же, будто от удивления, застыл, увидев прямо перед собой стремительно надвигающуюся мачту уличного освещения. В следующую секунду машину студента буквально вколотило в столб, мгновенно превратив ее в груду искореженного металла. Вышедший из магазинчика неподалеку парень, ставший невольным свидетелем аварии, остановился, громко выматерился и тут же достал телефон. Выбрав ракурс получше он нажал на кнопку и начал видеозапись. "Пиздец... вот пиздец" - его голос записывался, камера приближалась к вмятой в покосившийся фонарный столб машине. Был слышен и другой голос - Романа, вопящего изо всех оставшихся сил от боли, окровавленного, застрявшего с переломанными ногами и шеей внутри того, что было салоном.

На таймере записи пошла уже четвертая минута, когда железобетонная опора освещения, накренившаяся от сильного удара, не выдержала и всей своей массой рухнула на останки автомобиля, заглушив отчаянные крики Романа навсегда.

Парень еще немного постоял, ковыряясь в телефоне, поглядывая на водителя фуры, все это время, пытавшегося сделать хоть что-то, потом набрал номер и заговорил: "Привет. Слушай, ты дома? Я зайду сейчас. Тут такое видео - это пиздец просто..." Он рассмеялся, сунул телефон в карман и пошел своей дорогой.

Обнаженная - она вышла из душа, оставляя на рыжем полированном полу следы от босых ног. Небрежно встряхнула мокрые, волнистые волосы, капли с которых тут же замерцали на теле, неспешно прошла к узкому платяному шкафу. Оценив стройную фигуру в отражении лакированной дверцы, она открыла шкаф и в задумчивости прикусила нижнюю губу: "Совсем уж маловато для совращения..." - подумала она, глядя на два темных платья, одиноко висящих на плечиках. Двое наблюдателей уже давно бросили игру и с открытыми ртами смотрели на экран монитора, не в силах оторваться от прогуливающейся по квартире голышом девушки. "К черту все, уж лучше в халате. Так даже будет заманчивей." - она оставила дверцу открытой, снова исчезла в ванной комнате и вскоре появилась в легком иссиня-черном батистовом шлафроке, обхваченная тонким шнурком с кистями вокруг талии.

Она, разумеется, и не подозревала, что Рома уже никогда не придет. И даже подумать не могла, что весь ее выстроенный план был заранее обречен на провал. Выдвинув небольшой ящик кухонного стола, она достала широкий поварской нож с надписью IKEA на полированной поверхности. Спинки кровати были металлические. Да и не кровать это была по большому счету - обычная железная койка, какие стоят в студенческих общежитиях да армейских казармах. Вот только матрас был действительно очень хорошим и, судя по всему, очень дорогим. Она отрезала от своего халата шнур, обвиваший ее, привязала один конец к панцирной сетке у изголовья по матрацем так, чтобы лежащему на спине отвязать было совершенно невозможно. На другом конце длинного тонкого шнурка, ловко перебирая длинными тонкими пальчиками смастерила петлю и, удовлетворившись проделанной работой, спрятала получившуюся удавку под подушку. Поварской нож, подходящий не только для нарезки зелени, но и прекрасно справляющийся с мясом, положила под матрас.

- Ты смотри! Ты смотри, что делает, зараза! - один из наблюдателей, нарушил общее молчание и схватился за свою лысую голову.

- Та еще штучка! - поддакнул, усмехнувшись, второй.

Она встала, забрала с подоконника сигареты и пепельницу, щелкнула зажигалкой, оставленной студентом, и снова легла на кровать.

Теперь осталось только ждать, когда он появится. Она уже представила себе, как именно это сделает: будет значительно проще, чем с остальными, и гораздо быстрее. И он непременно останется жить. Это, пожалуй, самое главное. Правда, в несколько недостающем виде. Небольшая операция по удалению небольшого и не такого уж жизненноважного отростка. Будет как домашний кот - пухлый, покладистый и немного грустный.

Время шло, пепельница наполнялась, но студента все не было. Никаких эмоций она не испытывала. Даже с самым первым из тех, кто разрушил всю ее жизнь, она не волновалась: не получится - так тому и быть, получится - значит время второго уже истекает. В первый раз она прикинулась девушкой "легкого поведения", совсем немного изменив свою внешность - оказалось достаточно парика и яркого макияжа. В ее сумочке не было ничего, кроме двух небольших пузырьков, во одном из которых было снотворное, а также маленького, но очень острого, брюшного скальпеля. Впрочем, снотворное не пригодилось. Уже будучи в спальне, наедине с подвыпившим толстяком, она, улучив момент, оглушила его ударом тяжелой каменной шкатулки, стоявшей рядом на столике, по голове. В воздух тотчас поднялись, сверкая желтым металлом и разноцветными камешками, украшения жены упитанного офицера полиции, а сам полицейский рухнул на кровать без чувств. Ей пришлось немного повозиться с телом, чтобы полностью его затащить на постель и немало времени провести в поисках подходящей веревки в квартире. Но все получилось как нельзя лучше. Жены и маленькой дочки не должно быть до самого утра и у нее было достаточно времени, чтобы сделать все как и мечталось.

Именно так - мечталось. У всех свои самые сокровенные желания. Ее сокровенным желанием было - причинить как можно больше боли. Когда толстяк пришел в сознание, то был уже абсолютно раздет и не мог пошевелить ни руками, ни ногами - они были крепко привязаны к краям большой дубовой кровати. Даже повернуть голову не было никакой возможности - на шее была затянута удавка и с каждым движеньем головы она затягивалась еще сильнее. Он сразу же вспомнил ее - перед ним она стояла уже без парика, набирая в шприц бесцветную жидкость. Кричать он не мог: кляп из его собственного нижнего белья не давал произнести ни звука.

- Ну вот мы и проснулись. Какие мы молодцы... - с напускной лаской проговорила она - ... тихо, тихо... больной, вам нельзя много двигаться...

Толстяк изо всех сил пытался высвободиться, но ровным счетом ничего не получалось. Его зрачки расширились, на лбу проступила испарина.

- Не бойся. Это всего лишь небольшой укольчик. - толстяк замычал - Ну не убьет же он тебя... Это - эпинефрин, адреналин то есть. Он, напротив, не даст тебе умереть, - улыбалась она, - как бы больно тебе не было...

Ее медицинское образование было незаконченным. И хирургом она так и не стала. Но несколько лет обучения - бесконечных лекций и долгих практик в анатомическом театре на безымянных телах - не прошли даром. Многие из ее однокурсников, практикуясь, чтобы как-то успокоить себя перед нерешительным рассечением человеческой плоти, подшучивали над телами - давали уменьшительно-ласкательные имена уже иссохшим, пропитанным формалином трупам, разговаривали с ними с напускной веселостью, расспрашивали их, как им жилось и не больно ли сейчас: "...вот здесь... а здесь... а правее?" Она же не шутила никогда. И никакого волнения перед мертвыми человеческими телами не испытывала. Единственное, к чему она долго не могла привыкнуть - невыносимый до обморока, впитывающийся, не только в одежду, но и, казалось, даже в кожу, ничем не смываемый и не отстающий едкий запах формалина.

Неуверенные поначалу движения скальпелем со временем стали твердыми и точными. Она никогда не думала, препарируя тела, что перед ней - человек или то, что когда-то было человеком - живым, со своими радостями и бедами, чувствовавшим, мечтавшим, любимым или ненавидимым, была ли у этого человека семья или нет и помнят ли о нем сейчас. Если думать об этом - пожалуй, не так уж и трудно слететь с катушек и, чего доброго, начать размахивать чудовищно острым лезвием из закаленной хромистой стали над телами еще живыми и, не нуждающимися в хирургическом вмешательстве. Перед ней всегда было только тело. И не более того. Опытные хирурги и, по совместительству, преподаватели медицинского университета, в котором она училась, хвалили ее не только за превосходные знания, но и за прекрасную сноровку и бесстрастность, холодную голову и твердые руки и прочили ей блестящую карьеру.

Но они ошиблись. Ее талантливые руки и ясный ум так и не вылечили ни одного больного. Но смогли причинить страдания.

Руки связанного слишком сильно дергались, чтобы точно попасть в вену, поэтому она сделала инъекцию в проступившую от напряжения на шее яремную вену. Запахнув длинный женский халат, найденный здесь же, в квартире, она внимательно, изучающе посмотрела в его остекленевшие от ужаса глаза и тихо произнесла: "Ну-с, голубчик, пожалуй, приступим?"

Взмахнув скальпелем, словно дирижерской палочкой, она застыла на мгновенье, будто сосредотачиваясь на предстоящей работе, и уже решила сделать первый надрез как вдруг заиграла музыка. Это был телефон, выпавший из брюк толстяка на пол, когда она его раздевала. "Да ты у нас сентиментальный! - рассмеялась она - Вот уж не думала!" Из динамика телефона звучала песня из старого советского фильма "С любимыми не расставайтесь". Когда-то и ей эта музыка очень нравилась. Она подняла телефон. На дисплее была фотография уже не молодой женщины и моргал зеленый значок телефонной трубки. Фотография была подписана именем "Валя".

- Красивая у тебя жена, толстячок. И заботливая такая. - "толстячок" все также пытался высвободиться, но все его попытки были совершенно бесполезны. Все, что он мог - беспомощное мычанье и слезы, градом катящиеся по багровеющему лицу. - Ну ничего. Ничего. С музыкой даже лучше.. - прошептала она, наклонившись к самому его уху. - Мы сделаем ей подарок. Итак...

Движения ее были легки и уверенны. Все в точности так, как раньше. Но теперь она думала о том, что перед ней не мертвое тело безымянного человека - она знала, кому эта трепещущая, содрогающаяся в конвульсиях плоть принадлежит. Она знала, что это за человек, точнее, - знала что это за нелюдь и ей было невообразимо приятно ощущать... нет... не власть над ним... - она лишь была уверена в своей способности придать этому надрывающемуся в бессилии, с ума сходящему от нечеловеческой боли существу тот вид, которого он заслуживает.

Вскоре кляп стал больше не нужен. Связанный уже не мог кричать. Ей приходилось периодически прочищать его ротовую полость от скопившейся крови и рвотных масс. Анатомируя его грудную клетку, она с интересом наблюдала, как в последний раз в грудной полости судорожно сжались и разжались его легкие.

На все у нее ушло не больше часа. Дело было сделано, как ей показалось, очень даже неплохо. Она прошла в ванную, сняла окровавленный халат, тщательно вымыла лицо и руки и снова надела парик. Достала из сумочки помаду и подправила губы. Глядя на себя в зеркало, она не удержалась и оставила записку губной помадой на зеркальной поверхности: "Милый, ты был неотразим". После прошла снова в спальню и посмотрела на залитую кровью постель и распотрошенное на ней тело - ее сердце билось ровно, ее дыхание было размеренно. "Именно. Именно так" - с удовлетворением подумала она и вышла из квартиры, закрыв ее на ключ, взятый со столика в прихожей.

Когда утром, жена полицейского и его шестилетняя дочка вернулись от бабушки, у которой, по некоторым причинам, в последнее время частенько оставались на ночь, первой закричала от ужаса девочка. Этот дикий, истошный вопль оказался последним, что от нее смогли услышать. Девочка от пережитого потрясения онемела и, скорее всего, как признавались врачи, навсегда. Кожа с лица убитого была аккуратно срезана по краям и отложена, как фартук, на макушку головы. От самого подбородка и до паха тянулся широкий разрез, кожа с груди и живота была стянута в разные стороны, выставляя напоказ посиневшее мясо мышц. Все содержимое брюшной полости было вынуто и разбросано по комнате. Стоял жуткий запах, вернее зловонная смесь запахов крови, человеческих испражнений и алкоголя. Прибывших вскоре полицейских рвало от увиденного и их едва хватило на то, чтобы отправить обезумевших жену и дочку в карете скорой помощи, так и не вернувшихся к привычному образу жизни после увиденного и оставленных на попечение местной психиатрической больницы.

Полиция еще долго не могла понять - кто может быть способен на такое в их городе и тем более никто не думал, что это было только начало. Никакой шумихи в местных газетах не было. Решили не пугать жителей и это ей нравилось. Никаких истерик. Можно тихо и спокойно продолжать свою работу - исправлять наружность тех, кто не должен выглядеть как человек.

Время было уже далеко за полночь. Пепельница набита окурками и поставлена на прикроватный столик. Она даже не выключила свет, все еще думая, что студент - чем черт не шутит? - еще придет. Но он, разумеется, не пришел. Двое наблюдателей снова резались в дурака и пили кофе из одноразовых пластиковых стаканчиков, изредка поглядывая на экран монитора. Она спала. Так и не расправив одеяло. Так и оставшись в иссиня-черном батистовом халате. Подложив руку под голову, как-то по-детски подобрав ноги к груди, она выглядела беспомощно и умиротворенно. Так, как, наверно, выглядят люди, которые хотят, чтобы их защитили. Она спала тихо и умиротворенно. И, все же, была в ней какая-то тревожность.

Ей снился - песок.

И ветер, поднимающий его небольшими, едва заметными воронками. И бескрайний, бушующий океан — темнеющий, сумрачный, все ближе накатывающийся белыми барашками неугомонных, вспенивающихся волн. Если так и лежать: на спине, раскинув руки и сгребая ими песок, собирая его вокруг себя и не закрывать глаза — можно чувствовать теплоту берега, видеть бесконечную голубую бездну еще совсем безоблачного неба, слышать рокот океана, его глубокое и размеренное дыхание и ощущать, как ветер с тревогой охватывает тело — предчувствовать приближение шторма. Насыщенная красками, рокочущая и пенящаяся, отдающаяся эхом от биения сердца жизнь.

Говорят — правда ли это? - что цветные сны часто бывают только у детей и тех, кто уже вырос, но лишился рассудка. Первые купаются в ярких красках сновидений потому, что еще растут, потому, что душа их еще не совсем запуталась в паутине опыта, сотканной проворными человеческими лапами из случайных представлений. Вторые же — имели слишком много опыта и сами стали паутиной. Стягивающие, душащие сами себя — они слишком хорошо, однажды, рассмотрели все вокруг, чтобы вернуться обратно в бесцветную реальность рассудливых людей.

Все началось с того, что она проснулась.

Ветер, песок и бушующий океан. Мерцающие в солнечном свете песчинки на губах, на ладонях; они падают с голых плеч, когда она поднимается и, оставляя едва заметные следы, направляется к самой кромке берега — туда, где сидит он, обхватив голову руками, пропитанный соленой водой и развеваемый ветром. Она опускается рядом с ним на колени. Она берет его еще теплую руку и прижимает к себе, думая, что так ему будет теплее. На его короткостриженной голове виден свежий шрам — длинная, извивающаяся розовая полоса там, где еще совсем недавно была рваная рана. Он, как всегда, молчит. Смотрит на нее, будто пытаясь что-то понять в ее взгляде, рассмотреть в глазах то, что его так беспокоит. И молчит. Ей становится вдруг ясно, что он знает, точнее - помнит о ней все — с самого начала, который ей неведом, и до самого конца, который еще не наступил.

Возможно ли это все? Дыханье его так близко и руки его так нежны, что, скорее, невозможно поверить в запутавшуюся реальность невозможных событий, чем в то, что, кажется теперь, было рядом всегда, - только не хватало сил прежде отличить пустоту окружающей тишины от всеобъемлющего молчания. - Возможно...

Возможно!

Теперь — только бы остаться! Только бы не возвращаться снова туда, где сонное утро наполнено кляксами ползущих по тротуарам теней, спускающихся впопыхах, расталкивающих друг друга на пути в Тартар, озлобленно жмущихся друг от друга, громыхая железными колесами, мечущими искры на крутых поворотах в темную и сырую, бездонную пропасть.

Только ветер, обнимающий свежестью тело, только океан, прильнувший к босым ногам, только он — говорящий с бьющимся от него сердцем.

Но теперь что-то идет не так. Тепло его рук угасает, а сам он каменеет, превращаясь в стоящего на коленях истукана. Зрачки его глаз светлеют и замирают. Губы, в застывшей доброй улыбке, покрываются мириадами поблескивающих на холодном свету песчинок. У нее возникает неодолимое желание сейчас же его поцеловать, что сделать прежде она не решалась. Ее губы едва прикасаются к его губам, ее рука нежно обвивает его окаменевшую шею. Но происходит непоправимое: песчинки осыпаются с его омертвевшей улыбки, так же как и с глаз тонкими струйками осыпаются вниз, оставляя уродливые борозды на побелевшем лице его, все больше и больше вбирая в себя его песочное тело. Несколько песчинок, сверкая, остались на ее губах. Она еще не успела опустить руки - теперь уже обнимающие пустоту, как порыв ветра завьюжил его останки и в одно мгновенье рассеял их по всему песчаному мертвому берегу.

И больше ничего.

Перед ней - умиротворенные, чернеющие холодные воды, вокруг нее - искрящийся песок и тихое, слишком тихое пение ветра, но за спиной - едва уловимо - слышится скрежет, словно невероятных размеров, мурлычущий кот, играючи царапает нависшее металлическое небо. Обернувшись на отвратительный, нарастающий звук, она видит сидящую в отдалении на песке человеческую фигуру. Она поднимается и идет по направлению к ней, вспахивая ногами песок. Шаги становятся все тяжелее, дыхание все тягостнее, но с каждым новым шагом фигура становится все более ясной, а очертания ее - более знакомыми. Ноги, от чрезмерного напряжения словно налившиеся свинцом, уже утопают в поглощающем тело песке.

- Вставай!

Точно так же утопает и фигура - приближающаяся, теперь она - точная копия, зеркальное отражение ее самой. Вырывающаяся изо всех оставшихся сил из песчаной трясины, она тянется к своему отражению, в точности повторяющему ее движения.

Каждый рывок дается с неимоверным трудом. Раскрывающиеся губы осыпаются, словно съедаемые воздухом, вены на шее взбухают от напряжения, но из раскрытого рта не доносится ни звука. Руки тянутся к собственному отражению, словно к последней возможности вырваться из песчаного плена.

- Вставай же! Слышишь!

И все же ей удается дотянуться кончиками напряженных в последнем усилии пальцев. Прикоснувшись к собственному мятежному "я", так отчаянно рвавшегося к ней, она чувствует приятный, разливающийся по венам холод. И прежде, чем полностью погрузиться в зыбкую темноту, она чувствует как немеет ее рука, медленно осыпающаяся песком.

- Вставай! Ну же!

Темнота вдруг наполнилась звуками и вполне знакомыми запахами. Что-то шипело на сквородке в дальнем углу просторной комнаты. Пахло ветчиной и апельсинами. Она проснулась. Не открывая глаз, она слушала, что происходит в квартире. Притворяясь еще крепко спящей, перевернулась на другой бок, правой рукой под скомканным одеялом пытясь нащупать рукоять спрятанного давеча ножа.

- Ты не его ищешь, Зоя? - едва заметно улыбнувшись, произнес знакомый голос, испугавший ее. Алмаз, тот самый "ночной спаситель", сидел прямо напротив нее и чистил апельсин, аккуратно срезая ножом податливую толстую кожу. - Просыпайся уже, соня, теперь пора.

Кроме него в комнате находились еще двое. Один что-то готовил на кухонной плите, то и дело заглядывая в холодильник и был настолько поглощен своими кулинарными занятиями, что совершенно не обращал внимания на все вокруг происходящее. Второй же - казавшийся слишком огромным за небольшим кухонным столом - бородатый, в смешной, маленькой вязаной шапочке на затылке, склонившись над разложенным на столе жилетом, колдовал с проводами. Рядом лежали внушительные куски того-самого "мыла", что накануне привез долговязый студент. Здесь же, по полированной поверхности стола были рассыпаны гвозди, какие-то гайки, болты и блестящие металлические шарики, наподобие тех, что бывают в подшипниках.

- Я так понимаю, это для меня наряд готовится? - Зоя усмехнулась, встала с кровати и, обхватив лицо руками, вдруг закричала, - Господи! Да что вы все за уроды-то!

Незваные гости, несколько обескураженные внезапным криком, молча уставились на нее.

- Хоть бы выспаться дали, - продолжила она, - впрочем, это лишнее.

- Может, апельсина? - невозмутимо произнес Алмаз и улыбнулся.

Когда она вышла из душа, на столе ее уже ожидал завтрак. Еле уместившийся за столом "бородач" и "кулинар" уже почти прикончили свой завтрак: яичницу с сыром и ветчиной. Стоявший у подоконника Алмаз, увидев ее, подошел к столу и услужливо отодвинул стул, приглашая ее сесть. "Кулинар", закончивший с трапезой, налил ей кофе. "Попробуйте, Зоя. - произнес он. - По-моему, завтрак получился отличный."

Зоя молча окинула взглядом всех троих. Чувствуя как подбирается к горлу ком, она все же выдавила из себя:

- Это произойдет сегодня?"

- Нет, Зоя. - ответил Алмаз, снова отойдя к окну, - это произойдет завтра.

Она обхватила обеими ладонями кружку с кофе, буду согревая их, и отхлебнула дымящегося напитка. Ее действительно стало, едва заметно, трясти. Пытаясь унять накатившую дрожь, она съежилась, тем самым еще сильнее ощутив свою слабость.

- Как это будет? - после недолгого молчания произнесла она, наконец взяв себя в руки.

- Все очень просто, Зоя. - ответил Алмаз, все также стоя у окна. - Как ты знаешь, этот город, как и несколько других, готовится к Олимпиаде. Сюда съезжаются полицейские со всех регионов. Среди этих... блюстителей есть и твой, - Алмаз усмехнулся, - сбежавший от тебя.

- Зачем мне этот жилет? Или вы хотите сделать из меня террористку-смертницу? Вы из меня "вахабитку" хотите сделать? Не слишком ли много чести для одного ублюдка?

- "Ублюдков" будет значительно больше. Завтра утром, твой клиент и с ним еще двадцать шесть полицейских отправятся на экскурсию, разглядывать местные достопримечательности. Завтра же утром, их экскурсовод - очень милая, кстати, девушка - почувствует себя совершенно больной и, поэтому, ее заменят другой "милой девушкой". - Алмаз подошел к ней и сел рядом на стул. - Тобой, Зоя.

Глядя на него, Зоя пыталась понять, что за человек перед ней. "Тебе-то зачем это все? Что тебе не живется?" - спросила она, не надеясь, впрочем, получить ответ. Но он ответил:

- Это работа. Мне платят за то, чтобы я находил таких людей как ты.

- Каких "таких"?

- Людей без будущего, если угодно. Мертвых людей.

- И ты готов разорвать на куски кучу вполне живых, пусть и полицейских? Чем они тебе насолили?

- Мне абсолютно все равно - кто они. И я никого не убиваю. Как и ты, Зоя. - он придвинулся к ней настолько близко, что она почувствовала его дыхание, - на самом деле не мы с тобой убиваем. Мы - всего лишь инструмент. Но очень нужный инструмент. Смерть этих ментов - дело уже решенное. И вся разница между нами лишь в том, что ты желаешь им смерти и у тебя на это есть полное право, а я - знаю, кому твое желание выгодно.

- У тебя не самая лучшая работа. - усмехнулась она.

- Какая есть. - ответил он, встал и снова подошел к окну и, заложив руки за спину, продолжил, - Свою внешность, тебе, разумеется, придется немного изменить, иначе твой "недобитый недруг" в погонах тебя узнает сразу же, а это не входит в наши планы. Впрочем, и особо кататься тоже не придется. От места посадки вы проедите всего триста метров - нам ведь не нужны лишние, гражданские жертвы, не так ли? Дальше автобус остановится, водитель скажет, что забыл закрыть багажный отсек после проверки и выйдет из автобуса. Это и будет для тебя сигналом. Обыскивать тебя никто не будет. Погода нынче прохладная и сырая, поэтому плащ на тебе тоже не вызовет подозрения. Главное, держаться естественно. Отсюда тебя довезет до станции метро вот этот бородатый человек. Не смотри на его угрюмый вид, он - вполне доброжелателен. Я буду сопровождать вашу машину. И снова встречу тебя уже на выходе из метрополитена. Ты проедешь всего две станции, после чего сядешь ко мне в машину и я отвезу до самого места. Он повернулся к ней и, показывая рукой на готовый жилет со взрывчаткой и множеством переплетающихся проводов, спросил:

- Знаешь как этим пользоваться?

- Нет. Прежде они были не в моде. - пыталась съязвить Зоя, хотя обстановка и не располагала к этому.

- К твоему запястью будет прикреплен переключатель. Тебе нужно будет просто нажать на кнопку и отпустить ее. Это все. Завтра утром я снова буду у тебя и помогу одеть. И буду с тобой до самого конца.

Алмаз снова подошел к ней и, зайдя ей за спину, взял за плечи:

- На самом деле, это не страшно. Для тебя все закончится уже завтра. В одно мгновенье. Да, ты отнимешь жизни. Отнимешь у тех, кто жить не достоин и вернешь ее своим любимым. Они слишком долго терпели. Слишком долго терпели муки, которых не заслужили. У тебя есть один единственный шанс восстановить справедливость. - он провел ладонью по ее волосам, словно наслаждаясь их мягкостью и податливостью. - И ты его не упустишь.

Она сидела молча и слушала. Голос его был тих и приятен. Вполне понятное волнение, которое она испытывала все это время, вдруг стало исчезать и с каждым им произнесенным словом становилось все меньше и меньше. Когда он замолчал, она была уже совершенно спокойна и мир - все, что ее окружало и окружает - казавшийся прежде враждебным, теперь перестал быть таковым. Вернее, Зоя перестала ощущать себя в нем, словно вырвавшись наружу, где и сам воздух чище, где все прежнее - вдруг отошло в сторону. Ей стало совершенно понятно, почти как ребенку, всегда верно знающему что хорошо, а что плохо - где находится зло и что нужно сделать, чтобы вырвать его с корнями.

Задумавшись, она и не заметила, как двое из "гостей" уже покинули квартиру. "На письменном столе - оставшиеся документы. - услышала она голос Алмаза. - Свои обязательства я выполнил. И, думаю, тебе будет приятно взглянуть на новую жизнь своей дочки и мамы."

- Что? - не поняв его последние слова, спросила Зоя.

- Я принес тебе запись. Твои родные теперь живут в другой стране. Далеко отсюда. Сейчас там тепло. Даже жарко. Помни, это ты им дала новую жизнь. - Алмаз взял ее за руки и, совершенно неожиданно для нее, поцеловал сначала одну, потом вторую руку. - До завтра, Зоя.

Дверь захлопнулась. Минуту постояв, прислушиваясь к удаляющемуся эху шагов в подъезде, она подошла к столу и открыла конверт, оставленный Алмазом на столе. Выписка из банковского счета и диск. От волнения у нее задрожали руки, сердце учащенно забилось: как они там?

Непослушными руками она вставила диск в проигрыватель и нажала "play". На экране маленького телевизора появилось изображение: сначала скачущее из стороны в сторону, размытое настолько, что понять, что изображено - не было никакой возможности. Очевидно, запись была сделана скрытой камерой и на хорошее качество не расчитывал даже оператор. Тем не менее, картинка постепенно стала более отчетливой и вскоре можно было разглядеть людей, деловито снующих по огромному стеклянно-бетонному залу. Это был аэропорт. Камера то и дело полностью закрывалась чьей-то широкой спиной, огромными дорожными сумками и чемоданами, иногда в нее бил свет такой силы, что Зое резало глаза.

Она почувствовала как сердце ее на мгновение остановилось: на маленьком экране появилась ссутулившаяся фигура матери. Камера приблизилась ближе. Ее лицо выглядело изможденным. Глаза растерянно искали что-то или, может быть, кого-то. Рядом, держась сразу двумя пухлыми ручками за ее широкую юбку, неуверенно стояла и двухлетняя дочка Зои. К ним подошел загорелый мужчина в униформе, улыбаясь и что-то говоря (звука на записи не было), взял сумку из рук матери. Он подняла свою внучку на руки и последовала вслед за мужчиной к выходу.

На этом запись оборвалась, но почти сразу изображение появилось вновь. Теперь уже на экране был, очевидно, - гостиничный номер. Мать, все такая же отрешенная, будто машинально раскладывала немногочисленные вещи. Маленькая Яна, балуясь, пыталась прыгать на широкой и мягкой кровати. Было видно как она смеется, радуясь, наверное, новой обстановке. У Зои градом полились слезы. Вдруг, совершенно неожиданно для нее самой, ее будто прорвало. Собственный, вырвавшийся из пылающей груди крик, оглушил ее. Обхватив голову руками, она кричала изо всех сил, глядя, сквозь катившиеся градом слезы, на экран. Там, с другой стороны жизни - на нее смотрела мать, сидящая на самом краю гостиничной кровати. Сложив уставшие, старые руки на коленях, она над чем-то крепко задумалась. Маленькая Яна походит к ней сзади и закрывает ей глаза ладошками. Смеется. О чем том думает. Сжав кулаки, Зоя, что есть мочи, ударила по столу. Изображение на экране телевизора дернулось и сменилось черно-белой рябью. Уткнувшись лбом в полированную поверхность стола, Зоя забормотала: "У них есть жизнь. У них есть жизнь. Им надо жить. Надо жить..."

Нет уже никаких сил чувствовать себя мертвой. Смотреть на живущих и не иметь никакой возможности прикоснуться к ним. Не-вы-но-си-мо. Теперь это - разные миры. Измерения эти - друг другу противоположны. Быть живым человеком иногда - непозволительная роскошь. Теперь остается только завершить начатое. Остается осознанное каждой воспаленной клеткой умирающего тела одиночество. И в этом есть своя прелесть. Будто, неведомый до последнего момента и непостижимый - Бог - проникает в тебя и расправляет за худыми плечами твоими железные крылья - острые, как бритва, они раскаляются до бела, сжигая до тла теперь уже никчемную и такую смертную плоть. Так ли уж важно имя: Один, Саваоф, Арес или Сехмет? - все под исцеляющим, всеопаляющим, неотвратимым Солнцем. В конце концов, орошая край зыбучих песков кровью, жаждущей успокоения, каждый его находит, превращаясь в пепел.

Конец уже близок. "Ничего, ничего... я как-нибудь дотяну до края." - подняв голову, Зоя потянулась рукой к телевизору, чтобы выключить его, но все еще дрожащая рука непослушно нажала не на ту кнопку. Экран беззвучно моргнул и появилась картинка с логотипом местного телеканала. Бойкий ведущий программы криминальных новостей едва поспевал за телесуфлером, сообщая о пьяных водителях, кавказцах-барсеточниках и семейных скандалах. Картинка сменилась: на экране появилась длинная вереница автобусов с полицейскими, одетыми в парадную форму, приветливо машущими из больших окон. Телеведущий за кадром комментировал: "В связи с предстоящим проведением соревнований мирового уровня, по распоряжению министра внутренних дел Российской Федерации, в город пребывают дополнительные силы охраны правопорядка. Тысячи полицейских практически со всех регионов страны будут обеспечивать безопасность гостей и жителей города на протяжении всего периода проведения мирового первенства. И самые последние новости, - продолжил ведущий, мельком взглянув на белый лист на своем столе, - как стало известно буквально только что, поставлена точка в резонансном деле об убийстве журналиста Голодова, совершенном еще четыре года назад. Об этом заявил новый глава следственного отдела города Григорий Рапутин, сменивший своего предшественника, ныне подозреваемого в коррупции, всего неделю назад. " - Зоя замерла от удивления: на экране, окруженный многочисленными микорофонами, широко улыбаясь и щурясь от фотовспышек, стоял тот самый неуклюжий следователь, что вел ее дело, тот самый, что навещал ее в больнице и "посодействовал" в вынесении ей условного срока. Судя по репортажу, карьера молодого человека пошла в гору.

- Ах ты, гнида... так вот ты теперь где... - злобно улыбнувшись, прошептала Зоя. Сам долговязый следователь уже не выглядел как прыщавый юнец, только что окончивший академию на пятерки. На нем теперь был не растянувшийся свитер и потертые джинсы - новоиспеченный руководитель следственного отдела был одет в солидный серый костюм, дальнозоркие глаза следователя смотрели на толпившихся журналистов сквозь очки в тонкой дорогой оправе. Зоя рассмеялась, - Ну вот и настал, значит, твой звездный час. - и, на секунду задумавшись, снова залилась злобным смехом.

Молодой следователь смотрел прямо в камеру. Улыбаясь, он что-то говорил репортерам, но голоса слышно не было. Экран на мгновенье вспыхнул белым светом и тут же потух. Телевизор выключился.

Из дневниковых записей октября, 6

Почему я всегда так боюсь начинать? Вернее, -нет - мне просто лень делать то, что за меня вполне могут сделать другие. Вернее, я просто не знаю причину. Зачем все это? Ну вот, например, зачем я пишу? Ведь кроме санитарок, пахнущих какой-то кислятиной и преждевременной старостью, мою писанину никто никогда не прочитает (ну и тот, второй - в моей голове, но он не в счет). Это, конечно, своего рода терапия - пиши себе да пиши - выплескивай, то есть выливай, то есть, - да, выплескивай, - всю гадость, которая снова и снова появляется где-то в самых внутренних из всех органов, расцветает и буйствует (то есть как это - выплескивать то, что расцветает?). Мне кажется, все это из-за таблеток (эти старые дуры в накрахмаленных шапочках до сих пор думают, что я их безусловно принимаю). Тянут руки, тянут так, будто подбираются к моему горлу, а в раскрытых ладонях у них обязательно эти маленкие, белые, гадкие пилюли. Господи! Как же они гадко пахнут! Как же я ненавижу белый цвет! Пчелы, опыляющие цветы, не различают их цветов (то есть, я хотел написать - различают слишком мало, но как-то само). Вся загвоздка в том, что этим пчелам совершенно нет никакой надобности до цвета. К чему это я? То есть, да - я не могу терпеть!

Мало того, что он кажется отсутствующим - это как смотреть на белый лист бумаги и понимать, что он пуст. То есть любить пустоту - это невразумительно. Совершенно. Другое дело, когда он исписан вдоль и поперек, с обязательными заметками на полях (значащих ровным счетом - ничего не значащих). Как и вся писанина. Вполне. Глядишь на такой лист и, не читая, конечно же, понимаешь, что - вот - в листе есть. Даже если есть только понимание этого - смысл всегда можно найти. Даже в том, что никогда не имело никакого значения. Это как рецепт, выданный болезненно спокойным доктором. Не понятно ни слова и, что вполне может быть, там написано "крокодилы сдохли в полдень от крайней формы энуреза", но тот, кому надо, почему-то видит там "деазепам". То есть, понимать необходимо. Это как-то, жизненно, что ли. Оболочка не может быть пустой. Как это?

Хочется добра.

Иногда мне кажется, что в моих ушах звучит музыка. Ее, конечно, нет. Откуда здесь, в этих чертовых выбеленных стенах, может появиться "машина времени"? Терпеть не могу эту группу. Голос гнусавый, стихи картавы, музыка сиропна до такой степени, что, наверное, способна вызвать гипергликемию. На самом деле, она давно придумана (то есть машина). Разве составляет какой-то труд перенестись на какое-то время назад или же (что -тяжелее) - вперед? Для первого у меня, пожалуй, слишком много памяти; для второго - опять же чересчур много фантазии. Че-рес-чур. Три слога, друг другу враждебные. Я давно это заметил: в словах есть враждебность. Слоги воюют между собой, слова ломают копья окончаний друг о друга. Фразу неумолимо тянет отгородиться от себе подобной делящим все без остатка тире или точкой, или - того хуже - многоточием... Аккуратная линия беспорядочности. И все же - мне нравится. Определение холода, когда еще есть чего ждать. Умеренный оптимизм смерти.

Снег только выпал. Меня преждевременно кутают в глупые наряды. Чувствую себя розовощеким шестилетним ребенком, сосущим снежную варежку (у снега, тающего на овечьей шерсти, почему-то всегда приятный вкус). Раньше, когда я был совсем маленький - памяти не было и все, абсолютно все было внове. Тогда дни еще не были чередующимися и каждый из них был целым приключением со своими загадками и новыми испытаниями. Время обескураживало. Волшебное время, настоящее время.

Скоро начнется ужин. Я буду сидеть в дурнопахнущей комнате с флуоресцентным светом, отраженным в щербатом мраморном полу. Буду помнить о снеге. Настоящем снеге.

Глава VI

Дождь, ливший кряду трое суток, теперь кончился. Солнце нестерпимо било в глаза, уже привыкшие за последнее время к пасмурности существования. Виталик шел улыбаясь и, по неизбежности, щурясь. Теперь уже осени будто и вовсе не было - напротив, казалось, что, вопреки всему, наступила самая настоящая весна: так в апреле, с первым ясным, вдруг разыгравшимся солнцем, по какой-то природной необходимости, нагрянувшей как катаклизм, ощущаешь счастье в его самом чистом и незамысловатом виде - любви. Когда все, благодаря нахлынувшему природному явлению, абсолютно все - становится особенно осязаемым, наполняется энергией и нет никакой возможности помыслить даже о камне, как о предмете неодушевленном. Все приобретает вкус жизни.

Виталик шел этим утром в Университет (хотя, конечно же, думать об учебе совсем не хотелось). Ему было жарко и потому он, распахнувши куртку, радовался каждому дуновению свежего ветра. Мимо него проплывали витрины, сквозь стекло которых целеустремленно смотрели в свое пластмассовое будущее многочисленные, будто застывшие на секунду, модно одетые и - все без исключения - лысые манекены. Возле одного из таких истуканов остановилась девушка. Случайно бросив на нее взгляд (просто потому, что та оказалась слишком близко), Виталик вдруг остановился и тут же почувствовал себя неуклюжим (так, как бывает, когда застают врасплох тебя, совершенно случайно увидевшего что-то слишком чужое и личное, что-то - слишком человеческое). Девушка, поправив блузку под жакетом, несколько пригнулась к искрящейся, переливающейся на солнце поверхности огромного стекла, чтобы, наверное, пристальнее разглядеть свое лицо. Дотронувшись кончиком мизинца до уголка рта, она сжала хорошенькие губки и тут же приоткрыла рот, будто произнося продолжительное "о", восхищаясь собственной красотой.

Виталик завороженно глядел на нее. Совершенно не разбираясь в цветах и всевозможных оттенках губной помады (что простительно: ведь и для большинства женщин цвет машины "голубая лагуна" - это синий и ничего более), он явственно ощущал это цвет, чувствовал его вкус, словно сейчас поцеловал эту девушку. Губы ее были совсем не "красными", но цвета барбарисового леденца, бушующего своей сладостью у него во рту. Виталик тут же покраснел от стыда, точно совершил что-то непозволительное, ожидая заслуженной пощечины за свое нахальство. Девушка, конечно, тоже заметила смутившегося молодого человека, стоящего позади нее, отраженного в витрине. Закончив "прихорашиваться", она неожиданно резко развернулась, будто приготовившись к его "лобовой" и неумолимой атаке. Русые волосы не ее голове от этого колыхнулись в сторону и, тут же успокоившись, вернулись на прежнее место, мирно заструившись березовым соком по ее покатым плечам.

Она улыбалась и, что вполне возможно, ожидала, если не уже кажущегося неизбежным знакомства, то - хотя бы - обычного приветствия, что, наконец, прекратило бы, по крайней мере, столь дурацкую остановку во времени, заполнившуюся неловким обоюдным молчанием. Но Витя молчал, вовсе не собираясь заговаривать с девушкой, хоть и понимал, что - из обычной вежливости - стоит сказать хоть что-нибудь. Время, слишком затянувшись, приняло состояние безмерности. К привычному ходу явлений абсолютных забывшуюся действительность вернула девушка: часы тотчас зашлись секундными стрелками, наверстывая упущенное, как только хорошенькие барбарисовые губки фыркнули: "Идиот!", глаза закатились, изображая крайнюю степень усталости от всякого рода "проходимцев" в своей маленькой и безумно милой, как красиво сложенный атласный бант, жизни. Эти же "часики" оглушили Виталика грохотом цокающих, спешно удаляясь, каблучков, представляя жизнь как обычный билет на предъявителя, готовый вот-вот обесцениться самым естественным - смертельным образом.

Съежившись от внезапно нахлынувшего чувства обреченности, он спешно засеменил в сторону станции метрополитена. Ноги были будто ватные и ступать по сухому и ровному асфальтовому покрытию стало так же нелегко, словно это была не пешеходная дорожка, а самый настоящий ледовый каток. Впрочем, Витя быстро пришел в себя и, спускаясь в охлажденное, посвистывающее сквозняками жерло метро, ощущал себя вполне прекрасно. Как ни странно, но обычной толкотни в это раннее, мчащееся время суток, когда все спешат по своим неотложным делам, не было: пустынно на станции, да и выкатывающиеся из темноты тоннеля и вновь в ней исчезающие вагоны электричек тоже были заполненны кое-как. Люди за небьющимися стеклами с неотвратимой надписью "Не прислоняться!" мирно дремали за книжками в мягких переплетах.

Виталик зашел в вагон, столкнувшись слегка с парнем, намертво повисшем на поручне и уснувшим до такой степени глубины сна, что слюна из его рта чувствовала себя совершенно вольготно и дотянулась уже до широкой лямки рюкзака, накинутого на плечо. Увидев свободное место рядом с пожилой женщиной, почти полностью "спрятавшейся" за огромным чемоданом на колесиках, он неспешно прошел к ней, думая, что так место займет кто-нибудь другой прежде, чем он дойдет. Но больше никого не было и он сел рядом с "чемоданной" теткой. Тетка читала. Какой-то любовно-детективный роман: кто-то там "заключил ее в жаркие объятия и жарко поцеловал". В следующем абзаце этот "кто-то" признался, что он - "быший сотрудник спецслужб", ставший киллером, так как "я не оставлю в покое этих подонков". У Виталика не осталось никаких сомнений в мучительной смерти этих самых "подонков" и в том, что "жаркие объятия", разумеется, приобретут в эпилоге характер страстного совокупления в теплых, игривых тонах какого-нибудь мальдивского пляжа.

Потеряв интерес к чужому чтению, Виталик равнодушно огляделся по сторонам, просто от скуки выискивая взглядом в попутчиках кого-нибудь с физиономией поинтересней, чем у мачо-киллера из бульварного романа. К сожалению для Виталика, "человеком с физиономией" оказался он сам: на него пристально смотрел старик, казавшийся высохшим до состояния потертой старой трости, на блестящем, стальном набалдашнике которой крест-накрест покоились его загорелые руки, покрытые татуировками, тюремное происхождение которых не вызывало никаких сомнений.

Пристальный, прожигающий взгляд, который нельзя назвать добрым. Даже приветливым. Старик смотрел и не с интересом, и не со злобой. Казалось, он будто прицеливается: так смотрят, наверное, хищники, осознающие свое превосходство, даже если оно - мнимое. "Никогда не отводи взгляд!" - вдруг вспомнил Виталик слова своего старого знакомого, умершего тому три года назад от сердечного приступа через две смены зимы и лета после последнего заключения, но успевшего перед смертью жениться и оставить после себя сына. Виталик зевнул и закрыл глаза, разыгрывая внезапный приступ сонливости: играть в "гляделки" со стариком не хотелось. С последним падением наигранно сонных век перед Витей отобразились руки бышего зэка - жилистые, сплошь в старческих пятнах, проступивших на синеве наколок.

Изображение вдруг сменилось: из памяти всплыли точно такие же руки, но уже с более молодой кожей. Они принадлежали молодому человеку лет тридцати, сидевшем на заднем сиденье наглухо затонированной "девяносто девятой", везущей только что освободившегося арестанта и случайного попутчика. Первого - домой, второго - лишь бы куда-нибудь. Попутчиком был Виталик, автостопом добиравшийся до дома, где его ждала повестка в военкомат. В то недалекое время автостоп казался ему вполне неплохим способом развеяться, тем более, перед не сулящей ничего хорошего отправкой в армию. Застряв где-то под Казанью на долгих и безумно сырых полдня он, шедший по трассе с небольшим рюкзаком за спиной, под тяжелым апрельским снегом, сопротивляясь потокам ветра, бьющих, казалось, со всех сторон, готов был сесть в какую-угодно машину, уже проклиная свою "идиотскую" затею о вольном путешествии по бесконечным дорогам России. Романтичного в дорогах России, как оказалось, очень мало, и гораздо больше - непроходимой грязи.

Сев в потертого вида российский автомонстр, Витя сразу же об этом пожалел: четверо парней в насквозь прокуренном коноплянным духом салоне, где под сиденьями, позвякивая, перекатывались уже опорожненные бутылки, выглядели так, что не оставалось никаких сомнений в их профессиональной занятости. Парни ехали явно не с симпозиума по проблемам развития русской культуры в западноевропейских странах.

Сидящий на заднем сиденье Пушкин (как его именовали "коллеги"), до поры - самый молчаливый, был занят тем, что на разложенной прямо на коленях бумаге "стриг" комочки гашиша и ловко заправлял в присобленную для курения пипетку. Виталик пытался казаться дружелюбным и исправно отвечал на все вопросы одурманенной компании.

- Слышь, есть чо послушать?

- Есть, но я не думаю, что вам понравится.

- А ты не думай, братишк. - (что, на самом деле, было больше похоже на мычание, так как рот был набит шелухой от семечек - парень умудрялся щелкать стразу целыми горстями и так же, горстями, после выплевывать в открывающееся окно. Разумеется, не все попадало "за борт", что невероятно злило разгоряченного спиртным водителя) - Ну-ка, че там сейчас популярно у прогрессивной молодежи?

Виталик протянул диск группы "КиШ" - единственное, что могло, на его взгляд, сойти за музыку в этой компании (ему показалось, если дать послушать "Limp Bizkit" - парни точно сочтут его врагом народа и применят высшую меру в лучших традициях господства мирового пролетариата). Минуты три парни вдумчиво слушали о леснике, приготовившем и угостившем мясом собственной жены своих гостей. Потом водитель, не снимая ноги с газа, повернулся к заднему сиденью, почти наполовину перегнувшись через спинку своего вальяжно откинутого сиденья, одним вдохом втянул в себя все содержимое пипетки, и немного подержав дым в легких, выдохнув в лицо Виталику, спросил:

- Ты че, бля, людоед? - компания тут же взорвалась смехом.

- Нет, - растерялся Виталик, - я - студент.

- Кулинарного, что ли? - парни снова зашлись хохотом.

- Зачем? Я - филолог.

- А это кто еще?

- Русский язык и литература.

- Так ты, че? Училкой будешь, что ли?

- Нет.

-А кем?

- Ну не знаю: может - корректором.

Парень, сидевший справа от водителя (небольшого роста, в кепке-"аэродроме"), достал из бордачка початую бутылку водки и, открыв ее одним движением пальцев (отчего пробка взлетела и, ударившись о боковое стекло, упала под сиденье), изрядно глотнул. Закусив рукавом, он передернулся от выпитого и довольно произнес:

- Сударь, собла... бля, как там гово... бла-го-во-ли-те объясниться! По-моему, вы изрядно наебываете наше культурное общество! - Все снова засмеялись, за исключением Пушкина, снова забивавшего пипетку.

- Правильно делает пацан. - произнес он. - Пусть книжки читает. Люди с интеллектом ниже прожиточного минимума быстро дохнут как скоты. Везде так.

- Хорошо, Пушкин. - заулыбался в зеркале заднего вида водитель.- Как приедем - сразу за буквари... У нас там целых два ящика "букварей" - стоят, пылятся... армянские, кстати!

Виталик же сидел и прикидывал единственные два, как ему казалось, варианта продолжения "путешествия": либо они все разобьются насмерть на следующем же крутом повороте, либо он попадет под "горячую руку" разошедшихся в пьяном угаре парней и его забьют до смерти. Оба варианта казались куда более реальными, нежели остаться в живых. "Иногда лучше быть одному на дороге и использовать свои порядком уставшие ноги, чем ехать в компании, которая сулит всего два варианта судьбы. - думал тогда Виталик. -Неизвестность тоже бывает разной."

Сейчас, размеренно покачиваясь в вагоне метро, он вспоминал свои юношеские страхи с улыбкой. Кто эти люди на самом деле? Что с ними теперь? Жив ли еще этот Пушкин? - Теперь это совершенно не важно. Но растатуированные кисти человека из ниоткуда так и остались в памяти.

Он вышел на Центральной и почувствовал, что его действительно клонит в сон. Теперь уже безо всяких выдумок. Вынырнув из подземки - тут же сощурился - к солнечному свету всякий раз приходится привыкать, будто впервые в жизни его видишь. Понимая, что, хоть и совсем немного, но все же опаздывает, Витя прибавил шаг, надеясь поймать преподавателя еще до того, как он скроется за дверью лекционного зала.

Занятия можно было пока не посещать. Несмотря на то, что восстановление его - дело решенное, необходимо было сдать еще два экзамена прежде, чем его окончательно восстановят в списках студентов, допущенных к занятиям. Предметы были не такими уж и тяжелыми, тем более Витя последние два месяца только и делал, что готовился по требовавшимся дисциплинам.

На входе в университет щуплый охранник обыскивал маленькую пухленькую студентку уже в той степени дотошности, когда можно говорить об "обыске с пристрастием". Студентка от "пристрастия" была уже пунцовая лицом, сгорая от стыда, но терпела все "изыскания" охранника безропотно и, все же, с некоторой укоризной в глазах, увеличенных большими толстыми линзами в металлической оправе. Турникеты работали в обе стороны совершенно свободно, поэтому проходили все, кому угодно - охранник тяжело дышал и был занят. Уже в вестибюле, подходя к лестничному маршу, Виталика окликнули. Спешащий на самый верх, он недовольно оглянулся и только после остановился. Как вкопанный. Это была девушка. Слишком серьезная на вид, что выдавало в ней пятикурсницу с претензией не только на красный диплом, но и аспирантуру. Впрочем, она была мила. Звали ее Леной и она была чертовски мила. Но прежде, когда, во время совместной учебы, Витя отчаянно и, как ему тогда казалось, навечно влюбился в нее, - тогда она была идеальной. По крайней мере, так считал Витя.

- Не узнаешь? - с сухостью "школьной училки" произнесла она (черные туфли, того же цвета колготки, того же цвета облегающая юбка, доходящая ровно до середины колен, и такая же черная кофточка с горлом, прячущим длинную, изящую шею). Волосы убраны в тугой "конский хвост". Так и есть - "училка".

- О, нет, что ты! Здравствуй, Лен! - заулыбался, краснея, Виталик, вспоминая последние события, связанные с Леной и приведшие к так и не улаженной ссоре.

Уже успев взобраться на три ступеньки выше своей "отчаянной любви", он спустился, подошел к ней и осторожно обнял, будто остерегаясь сопротивления или вовсе - открытого нападения. Но она не сопротивлялась. Не удержавшись, он прижал ее к себе чуть сильнее, чем того требует давняя дружба и, прикрыв глаза, глубоко вдохнул, мгновенно окутавшись ароматом ее волос. Забывшись на мгновение, он тут же очнулся и резко отпрянул, что ее смутило, пожалуй, больше, чем крепкие объятия.

- Извини. - сам не зная зачем, пролепетал Витя. - Как ты?

- Ну, в общем-то, отлично. - неловкость была ей к лицу, - Заканчиваю вот. А ты восстанавливаешься?

- Ага.

- А сейчас чего? На пары?

- Да нет. - он чувствовал себя растерянно и потому не знал куда деть руки: то проводил ладонью по короткостриженной голове, то протискивал их в узкие карманы джинс, то заводил их за спину, словно арестант на прогулке или двоечник у школьной доски. - Я так. - (ладонь на голове). - Еще экзамены... - (руки за спину). - ... препода поймать надо по истграмму...

- Соколова что ли? - она, заметив его смущение, улыбалась.

- Ну да...

- А чего ты так рано-то? Он только ко второй паре придет же!

- Так в расписании...

- Ну, Вить! - она усмехнулась, на мгновение оголив хорошенькие белые зубки. - Чего ты как маленький?! Забыл уже все? Кто ж на него смотрит?

- Так... в расписании... ну, ничего страшного. - он улыбнулся, глядя на нее - повеселевшую. - Ничего, дождусь.

- Слушай, а чего ты тут толкаться будешь? - она закусила нижнюю губу, на секунду задумавшись, уставившись куда-то в область его джинс. - Пошли ко мне на пару, а? Там Фролов - скука смертная. Заодно всех наших увидишь. Пойдем?

- Пойдем, конечно. - он еще шире заулыбался. - Только... как-то неловко что ли... А Фролов ничего не скажет?

- Тебе не все равно? Там лекция поточная - не переживай. - и она, словно непоседливого мальчишку в детский сад, взяла его крепко за руку и повела за собой.

Три года назад они вместе учились. Она была без ума от Анны Карениной и французского, он - бредил восемнадцатым веком и с грехом пополам мог писать по-русски. Она - будущий лингвист, он - литературовед и оба - филологи. Так получилось, что с романтизмом у нее возникли проблемы. Глупость. Она попросила его помочь и он — глупость! - не посмел отказать.

Лена приходила под вечер с бутылкой вина и сигаретами. Принесенное добавлялось к тому, что уже было. Они пили и беседовали, курили, глядя в потолок, молчали. После снова начинались бесконечные истории из реверансов прошедших веков, снова в воображении представали согбенный над массивным бюро Жуковский и вездесущий Пушкин, с одинаковой резвостью читающий как с гипсовым бюстом Наполеона в руках, так и с бюстом (совершенно натуральным) очередной своей пассии.

Иногда приходили гости. Много гостей. Гитарные струны по-началу перебирались, а вино разливалось в добром молчании, но после пели хором и рвали глотки, вино лилось рекой и ни у кого уже не возникало сомнения в том, что все это не закончится никогда. Они веселились со всеми вместе, но понарошку, как-будто задыхаясь от своего собственного присутствия. Бывало - они убегали. Вдвоем. Наспех одевшись, спускались со смехом по лестнице, настежь отворяя недовольно кряхтящую подъездную дверь, становились как вкопанные перед морозной январской ночью, держали друг друга за руку и слушали как их нет. Не тишину. Ведь тишины, на самом деле, тоже нет. Они слушали свое отсутствие, свою непричастность к происходящему.

Сидя на скамье, уже продрогнув от холода, - сидели, прижавшись друг к другу. Он, как дурак, читал ей свои стихи и стихи чужие. Что, по сути, не важно. Она, как дура, читала ему, но на французском. И оба не понимали ни слова из того, что слышали. Они представляли себя друг другу, при этом совершенно не представляя друг друга себе.

Гости приходили и уходили, пьянели и трезвели каждый в свое время, не глядя на часы и прочую чушь. Она оставалась - нечаянно, необдуманно, не задаваясь глупыми вопросами, наподобие: "А что скажут люди?" - разве не все равно? Она частенько засыпала под очередной его рассказ, словно ребенок под сказку на ночь. Он же укрывал ее одеялом и выключал свет. Долго, слишком долго сидел на кухне - курил, пил крепкий несладкий чай и читал. Все равно что, лишь бы отвлечься. И уже под утро, бросив пару покрывал и подушку на пол, ложился спать. Когда он просыпался - ее уже не было, но чайник был еще горячим, а в ванной на запотевшем, после принятого ею душа, зеркале каплями стекала надпись "доброе утро" и смайлик, отчего он сам улыбался и был уверен в том, что вечером она снова придет.

Экзамен был сдан на «отлично». Он был доволен, что помощь его пригодилась, но, вместо благодарности, на следующий день, при встрече в университетском коридоре, она при всех влепила ему пощечину и ушла, не сказав ни слова. Лицо горело огнем, недоумение было перемешано с обидой.

Впоследствии оказалось, что среди их многочисленных знакомых уже давно ходят слухи об их «чересчур откровенных» занятиях. Слухи эти, разумеется, в самую последнюю очередь, дошли и до ее молодого человека. Парень ее, несмотря на то, что встречались они еще со школы, был более чем уверен в достоверности глупых сплетен и, устроив скандал, бросил ее, заявив, что ему противно даже смотреть на "потаскуху". Позже он пришел и к нему. Пьяный, осунувшийся прошел в комнату не раздеваясь, сел на стул и задал один единственный вопрос: «Ты ее любишь?» Виталик не собирался лгать и, поэтому, честно ответил: «Да», что оказалось не совсем честным для нее. Парень больше не задавал вопросов — мотнул головой, ухмыльнулся и, не поднимая взгляда, ушел. Больше он не появлялся. И не появлялась она. А вскоре Витя и сам, бросив университет, исчез из виду для большинства общих знакомых.

Сейчас это вспоминалось как нелепая история, приключившаяся совершенно случайно и, по большому счету, ничего не значащая, но тогда, в то недалекое время — это была самая настоящая трагедия и, в том числе, для него, изменившая всю его жизнь. Он оставил учебу и, совершенно неожиданно для всех, уехал и был готов заниматься чем угодно — лишь бы не вспоминать прежнего. Сначала - подвернувшаяся работенка на Севере, после - армия. Но память неотступно следовала за ним, куда бы он не направлялся. Стоило ему хоть на минуту остаться наедине с собой, как воспоминания вновь овладевали им. Глупости, милые, дорогие глупости, возникавшие из ниоткуда, накладываясь нежными видениями на совсем неподходящую действительность — высокие, проткнувшие чистое небо сосны, глубокий снег и вой бензопил — тайгу и невыносимый мороз — и становились куда более реальным настоящим, чем все мельтешащее вокруг.

Давно это было. Слишком давно. Но почему-то именно сейчас Витя вспомнил дышащее морозом время, проведенное в строительных вагончиках, битком набитых потерянными в пьяном угаре людьми. Вагончики эти - маленькие, выкрашенные в желтый и облупившиеся почти сразу - были расположены беспорядочно на одном таежном пятачке, окруженном совершенно безразличным к неказистым людям, навечно, как казалось, замерзшим миром тайги.

В каждом таком вагончике жило по бригаде из пяти-семи работяг, толком не знавших друг друга до тех пор, впрочем, и после бывших не слишком близкими. Жили, в общем-то, дружно и довольно весело. Вахты шли своей чередой, люди прибывали и убывали, принося с собой новые запахи и набившие уже оскомину истории. Все эти истории были, разумеется, уникальны, и в то же время - об одном и том же - жизнь работяги трудна и почти невыносима.

Каждый рабочий день заканчивался одним и тем же: кто-нибудь, уже раздевшись в "предбаннике", доставал из "запасов" пол-литру и к тому времени, как бригада с шумом, матерясь и хохоча влезала в жарко натопленную конуру на колесах, водка была уже разлита по эмалированым кружкам. Пахло всегда одним и тем же: гороховой кашей с тушенкой, перегаром и свежеспиленной кедровой сосной. Поначалу курили в предбаннике, чуть приоткрыв дверцу, обитую ватным одеялом (чтобы хоть как-то сдержать стужу на пороге), но после - уже насытившись горячей кашей, приняв на душу грамм по двести водки, курили не вставая с топчанов, рассуждая о делах завтрашних с таким видом, будто именно от них и именно сейчас зависит наступит ли это самое "завтра".

Каждый из вагончиков жил своей жизнью. Лишь изредка кто-нибудь наведывался в гости и, как правило, лишь с просьбой одолжить немного соли или спичек, или еще чего-нибудь в этом же духе. Но были и такие вечера, когда бригады, по случайному стечению обстоятельств, собирались вместе. Тогда тихие, "мирные пьянки", вдруг превращались в один стихийный, пропитанный алкоголем, бунт. Целая вахта, рискуя получить хороший нагоняй от начальства, заливаясь спиртным, переходила от одного шатающегося стола к другому, занося с собой в человеческие конуры снег, который тут же таял и оседал испарениями на маленьких, похожих на карманы, окнах.

Пьяные разговоры иногда переходили в драки: кто начинал первый и что послужило причиной - мало кого волновало. Жилистые руки в пылу ничего не значащего, но принципиального спора хватали топоры и пилы и только одному Богу известно - по какой такой причине за все эти бесконечные попойки так никого и не убило. Но на следующее утро "драчуны" уже вместе валили лес, перешучивались, на перекурах делились второсортным табаком и знали, что вечером все повторится.

Каждый из этих работяг, приезжал сюда лишь на время, не собираясь в будущем возвращаться, но каждый из них, возвращался снова и снова. Тот мир, что был где-то далеко, там, где большой город, семья, счета за электричество, скидки по пластиковым картам, Путин и "Дом-2" по телевизору - тот самый до боли привычный и предельно ясный мир и потому предельно надоевший - после двух-трех недель на таком вот "пятачке" с людьми, почти слившимися с тайгой в своей дикости, вдруг переставал быть таковым и вспоминался с нежностью и самой искренней любовью. Казалось, что само тело вспоминало теплую, чистую постель и нежные руки любимой женщины - все остальное же казалось чертовски не важным. Так думал каждый из этих лесорубов и каждый из них надеялся вернуться как можно быстрее. Каждый из них, засыпая под морозный треск уходящих в небо - как пики - сосен, укрывшись замасленным бушлатом, про себя вычеркивал из своей памяти еще один самый холодный и самый тяжелый день в своей жизни, становясь на этот же день ближе к своему собственному тихому, уютному счастью в кругу семьи.

И каждый из них, уезжая домой, оглядывался на делянку так, словно прощался с ней навсегда, будучи совершенно уверенным в том, что больше никогда не вернется. Но проходило совсем немного времени и каждый из них возвращался. Может быть потому, что тот - "другой мир", такой любимый и ожидаемый - на самом деле оказывался не таким уж и ждущим, как того хотелось. Вся его любовь и теплота самым пошлым образом быстро растворялась в мелочах быта, драгоценные минуты счастья, к которым тянулась заскорузлая память, растрачивались на глупости, о которых и вспоминать было нечего. И, может быть, вовсе нет и не было ничего стоящего, вернее бесценного за искрящимися снежными шапками вековых сосен, и возвращение было очередной, вынужденной командировкой.

Поговаривали, что совсем недалеко от этих мест, чуть выше по реке жили старообрядцы. Удили рыбу, собирали ягоды и молились. И знать не знали ни о каких космических спутниках, телевизорах и капитализме. Знали только, что торопиться в жизни некуда, а вот успеть за короткий день нужно многое. И не ведали они ни о каких войнах, но знали что такое бороться за жизнь, когда медведь, пришедший на запруд полакомиться рыбой, всего в трех прыжках от них, босоногих, но твердо стоящих на промерзшей земле.

В то время Вите казалось, что эти лесорубы - грубые и малообразованные - самые умные люди на свете. Они понятия не имели как извлекается квадратный корень и с трудом могли написать пару слов без ошибок. Вместе с тем, у большинства из них жизненного опыта было столько, что с лихвой бы хватило на добрый десяток обычных человеческих жизней, истлевающих в блочно-бетонных коробках городских квартир, расчетливо строящихся вдоль индивидуальной кредитной истории. В них была искренность. Смешная, с точки зрения какого-нибудь клерка или налогового инспектора, но чрезвычайно важная для тех, кто каждый божий день неизбежно сталкивается с чем-то несоизмеримо большим, чем он сам. И Витя, в конце концов, постепенно сделался таким же. Выйдя, однажды, из прокуренной бытовки, наполнить пустеющую грудь свежим, морозным воздухом, он - окруженный и придавленный сверкающим, кажущимся хрустальным, бескрайним ночным небом, - вдруг явственно ощутил, как оно разбивается, обрушиваясь на него всей громадой бесконечной Вселенной. Тогда, как ему показалось, он понял - насколько мал и ничтожен он сам, по сравнению с собственным, вдруг посетившим его чувством не имеющей конца и края жизни.

Только из-за этого чувства, как теперь он думал, - уже стоило бросить все, тем более, когда это "все" ровным счетом ничего не стоило.

Впрочем, пощечина и тогда жгла его щеку намного сильнее, чем тобольский мороз. Но время все же внесло ясность и непонятое настоящее в конце концов стало равнодушным прошлым.

"Или нет? -думал тогда Виталик, - Может наконец все встало для нее на свои места и... ну, по крайней мере вряд ли снова начнет «выражаться» пощечинами, - он усмехнулся, - интересно же, все-таки, - как она там?"

Теперь она держала его за руку и вела, смеясь и что-то рассказывая без умолку, в лекционный зал. В аудитории стоял обычный для перемены гвалт. Сто с лишним человек, с самого низа и доверху, разом что-то живо обсуждали. Кто-то, склонившись над планшетом, ударяясь головами, что-то увлеченно разглядывал, смеясь; кто-то, перевешиваясь через вышестоящую парту, упрашивал дать посмотреть конспекты; кто-то, глядясь в зеркальце, делал недовольную мину, увидев комочки туши на ресницах. На Лену с Виталиком не обратили никакого внимания - мало ли кто там входит или выходит? Но не успели они подняться до середины аудитории и найти свободное место, как раздался громоподобный голос вошедшего лектора: "Все заняли свои места и приготовились слушать!" Профессор Фролов, большой специалист по немецкой литературе, друг самого Генриха Бёлля, прозванный студентами за высокий рост, рыжую шевелюру и несгибаемость «Ржавым Гвоздем». И только они сели, как профессор Фролов начал свою лекцию. Впрочем, не с литературы, а с разноса тех нерадивых студентов, которые имели несчастье пропустить последний семинар по его предмету. Перечислив всех «преступников» по именам, он дал твердое обещание поставить им «неуд», и только после этого объявил тему: «Будденброки. Распад одной семьи».

Лена, осторожно разложив перед собой тетрадь и целую батарею цветных ручек, тотчас превратилась в послушную ученицу и напрочь забыла о существовании Виталика. Он смотрел на нее и поражался тем переменам, которые произошли в ней. Девушка, которая раньше совсем не отличалась прилежанием, более того — считала себя чуть ли не бунтаркой и главным возмутителем спокойствия на факультете, теперь с упоением слушала лектора и, если бы он задал аудитории какой-нибудь вопрос, она была первой, кто с готовностью первоклассника, поднял руку. Томас Манн не вызывал интереса у Вити, он его, если честно вообще не читал и пока не собирался, поэтому монотонный гул, издаваемый профессором, быстро ему наскучил и стал вызывать зевоту.

Чтобы хоть как-то отогнать дремоту, Витя начал искать среди многочисленных студентов тех, с кем он некогда вместе учился. Но затылки их были не слишком выразительны для того, чтобы узнать хоть кого-нибудь. В конце концов, от нечего делать, он стал рассматривать многочисленные надписи и рисунки - «настольное творчество» студентов, некогда также скучавших, как и Виталик и не придумавших ничего лучше, чем «разукрасить» парту не всегда пристойными надписями и рисунками. Впрочем, среди русского мата и анатомически верных половых органов встречались и латинские изречения, наподобие «Tercium non datur», эпиграммы Пушкина и неизменное на таких «скрижалях» излияние чувств - «Любимая, я тебя люблю!»

Виталика клонило в сон. Веки, не слушаясь, тяжелели и норовили закрыться. Голос лектора становился все отдаленнее. Упершись подбородком в ладони, Виталик уставился на надпись «Здесь я кошу от армии», выцарапанную на лакированной поверхности студенческой парты. «Только на секунду!» - подумал Виталик и сомкнул веки. В ушах стоял непривычный шум, доносились какие-то шорохи, казалось, что слышно, как скрипит на бумаге чья-то шариковая ручка. В темноте что-то двигалось: размеренно, из стороны в сторону. Похоже, это был маятник или что-то похожее на него. Так и есть: это молоточек, никелированный медицинский молоточек, какими в поликлиниках невропатологи стучат по коленкам. Только он перевернут — кто-то держит его за самый кончик и раскачивает перед глазами.

-Как ты себя чувствуешь? Спишь хорошо?

-Так точно.

-Давай без этих вот «такточностей». Хорошо? Мы же с тобой не на плацу, в конце концов, правда? - глаза сквозь толстые линзы старомодных очков смотрят с неподдельным доверием.

-Хорошо, товарищ майор.

-«Иван Андреевич» будет лучше.

-Хорошо, Иван Андреевич.

Майор медицинской службы, майор Иван Медник убрал молоточек в карман своего белоснежного халата, встал и подошел к своему столу.

-Тирлим — бом — бом, тирлим -бом — бом, - еле слышно пропел он, - Итак, Вить, головокружения у нас сейчас прошли, - он сел за стол и буквально зарылся носом в раскрытую медицинскую карту Виталика. - речь превосходная. Ты, надо сказать, очень быстро идешь на поправку. - майор взял ручку и несколько раз постучал ею по столу. - Как, говоришь, ротного зовут?

-Товарищ старший лейтенант Родин, а что?

-Да нет, ничего. А у мамы твоей когда день рожденья помнишь?

-Первого декабря тысяча девятьсот пятьдесят восьмого.

-Прекрасно, прекрасно, Вить. - Иван Андреевич улыбался. - А сам момент получения травмы помнишь?

Витя ерзал на стуле и почему-то думал о цвете тапочек: почему в армии даже тапочки зеленого цвета? Они все одинаковые и, чтобы не перепутать, солдаты их нещадно режут, разрисовывают, придают «индивидуальность» - чего в армии быть не может по определению. И никогда не было.

-Вить? Ты меня слушаешь?

У четвертого взвода был обычный дождливый день. В насквозь сырой палатке чадила буржуйка, возле которой были развешаны «комки» и стояли берцы. Они еще не высохли, но приходится одевать. Влажный «комок» моментально прилипает к телу, которому уже давно плевать, на самом деле, на все эти мелочи. Единственное, что делать неохота — надевать этот чертов броник — придумают же! - двенадцать килограмм, будто полегче не могли сделать! Разгрузка, которую все с совершенно серьезным видом называют «лифчиком», каска, пристегнутая к плечевой лямке бронежилета и АКС (он же «длинный») через плечо. Снаружи все также льет. Хоть бы на денек остановился, мать его! И даже немного завидуешь тем, кто будет «сушиться» в десантном отсеке бэтэра. Должны были поехать три, но одна машина сломалась и всех «впихнули» внутрь другой. "Гроб, блядь, на колесах" — по крайней мере, в нем сухо. Дождь, слякоть, рев двигателя, сквозь который доносится мат: нет, все нормально, просто... просто... Пахнет машинным маслом, приходится щуриться от бьющего по глазам дождя и проклинать все на свете от того, что вся задница мокрая на скользкой поверхности брони. Почему-то хочется яблок. Антоновки. Кислой-кислой, так, чтоб скулы сводило. А кроме этих яблок, словно и нет ничего больше там — в прошлой жизни. Или в будущей?

Ничего не понятно. Как-будто кто-то взял за шиворот, как нашкодившего котенка, и с силой швырнул в сторону, подальше от переворачивающейся, скрежещущей груды железа. Удар о камни, в лицо что-то сильно ударило — это берец и он почему-то дергается. Сорок второй размер. Наверно, Стаса. Чего ж он, дурак, без берца-то? Тишина неимоверная. Развернувшись в другую сторону, откуда тянет жаром и пахнет гарью — Господи! как же это!— бэтэр, заваленный набок, горит, исходя на небо черным, густым дымом. Почему так тихо? Почему тихо? Гравий рядом, совсем рядом начал как-будто бурлить — мать твою! - отползти! Отползти! Рука сама тянется: снять с предохранителя, затворная рама — черт! давай же! Давай! Руки чувствуют отдачу. Из-за дождя и дыма ничего не видно. Глаза заливает, но понять, откуда бьют, можно. Двадцать два, двадцать два, двадцать два... Удар в грудь.

Темно-то как! Будто в колодце. А сверху ночь. Здесь слишком сыро и... затхло. И дышать тяжело. Яблок бы сейчас - таких, чтоб скулы сводило. Там, сверху, что-то шумит. Нет, нет, точно — что-то шумит. Какие-то шорохи. «Сюда давай!» Ну кому еще чего дать-то? Тормошить начинает, вокруг все плещется — точно так, словно тонущий отчаянно бьет по воде руками, пытаясь не уйти на дно. И с каждым разом вода все яростнее хлещет в лицо.

Это в глаза бьет дождь. Это просто дождь. Рядом, на коленях, орет благим матом Димыч — главное хулиганье третьего взвода, в шутку зовущийся «Огурцом» (просто фамилия такая — Огурцов). Он, конечно, за такие «шуточки» спуску не дает, но разве остановишь этих шалопаев?

-Витек, слышишь, Витек? Щас, братан, зеленкой намажем, все как рукой снимет! Окунь, сука, я тебя щас сам лечить начну! А? Пулевое в грудь! Тащи сюда свою аптеку! - с Димыча дождь стекал ручьями — Броник, сука, спас! Витек! Слышишь? Витек? Молодой человек? Я говорю, молодой человек!

Виталик почувствовал толчок в плечо и тут же проснулся. Перед ним, во весь свой невероятный рост, стоял «Ржавый Гвоздь» - профессор Фролов.

-Доброе утро, молодой человек! - он смотрел на Виталика с нескрываемой злостью.

Витя встал.

-Извините, профессор.

-Вот что, скажите мне: что может получиться из таких вот студентов? Я ко всем обращаюсь! - профессор окинул взглядом аудиторию. - Для чего вообще пригодны такие, с позволения сказать, люди? - Только спать, жрать и, прошу прощенья, гадить! Таким лучше вообще не рождаться! Презрение! И только презрение могут вызывать такие... Зачем вы вообще поступили, молодой человек? Кстати, я вас не помню — как ваше имя?

-Лобанов.

-Что-то я не припоминаю, чтоб у меня был студент по фамилии Лобанов.

Витя посмотрел на Лену: она, опустив голову, в руках нервно теребила ручку.

-Извините, я только что восстановился и впервые у вас на лекции.

-В таком случае, Лобанов, я лично буду настаивать на том, чтобы о вашем восстановлении забыли раз и навсегда!

-Хорошо.

-Что значит «хорошо»? - у профессора, пожалуй, впервые в жизни брови, от удивления, поползли вверх.

-«Хорошо», профессор, означает, что имел я такой универ, где такие профессоры.

По аудитории пронесся шелест вздохов. «Ржавый Гвоздь», напротив, - казалось, забыл как дышать. Побагровев, он, еле сдерживаясь от того, чтобы закричать, выдохнул:

-Пошел вон...

-Прошу прощенья, вы позволите? - Витя, обращаясь к Лене, улыбался. Она встала, освобождая ему дорогу, и незаметно взяла за руку.

Поравнявшись с Фроловым, оказавшимся на целых две головы выше, Виталик нарочито громко, словно для глуховатого, произнес:

- Удачного дня, профессор! - и направился к выходу. Проходя мимо рядов со студентами, он видел, как они улыбаются ему — единственное, чем они могли его поддержать. Впрочем, нужна ли она - поддержка?

Сигарета, вторая, третья - тягучее, черное месиво из смол налипает на мембраны легких, голова слегка кружится от избытка никотина, выдыхаемый ядовитый дым - сероватый, затейливо вьющийся - будто осеняет ее - и еще одна, прикуренная от последней, истлевшей до самого фильтра, вспыхивает угольком и начинает свое медленное таяние. Виталик сидел на поребрике, рядом со входом в университет и курил, ожидая, когда выйдет Лена, чтобы извиниться за свое не слишком пристойное поведение в аудитории. Время тянулось бесконечно долго и Витя курил одну за другой, пытаясь таким образом справиться с одолевавшей его скукой. Вокруг было чересур ясно и пустынно, если не брать в расчет стайку довольно воркующих голубей, изрядно "облюбовавших" неподалеку стоящий памятник Ленину, рукой указывающего в неизвестном направлении.

В конце концов пара закончилась и студенты шумной гурьбой высыпали на улицу. Среди этой шумной толпы была и Лена - смеющаяся, что-то увлеченно рассказывающая окружившим ее подружкам. Виталик хотел было ее окликнуть, но она сама его заметила и тут же направилась к нему, прижимая к груди пару пухлых учебников, не поместившихся в уже набитой до отказа сумке.

- Лен, мне действительно неловко... - начал было извиняться Виталик, но она его тут же перебила.

- Слушай, ты даже не представляешь, что там было! - засмеялась она, схватив его за руку. - Ты теперь главный герой всего потока! Пойдем - с тобой хотят познакомиться, впрочем, ты, наверное, и так с ними знаком... - крепко держа его за руку, она потянула Виталика след за собой, к стоявшим неподалеку девушкам, не сводящих с них глаз.

Девушки действительно оказались знакомыми: правда, учились они на другом отделении - романо-германском - и Виталик с ними никогда прежде даже не здоровался, но лица их он все же помнил. Так же, как и они помнили его.

- Постой, - произнесла, улыбаясь, одна из них, - ты же вместе с нами раньше учился, правда?

- Было дело. - смутился Витя, не успев даже поздороваться.

- Точно, точно! - защебетала другая, поправляя очки, совершенно ей не идущие. - Только ты с русского отделения, да? Я помню... А куда ты пропал? Слушай, Ржавый Гвоздь до сих пор кипятком ссытся от злости! - произнесла она и расхохоталась. - С ним, похоже впервые такое...

- А нам Ленка сказала, что ты восстанавливаешься. - заговорила третья (волосы собраны по-старушечьи - в пучок, нижняя губа выпячивает) - А Фролов точно к декану пойдет - он такой.

Виталик смотрел на девушек и думал о том, что, черт побери, правы те, кто утверждает, что красивые девушки всегда дружат с теми, кто явно не блещет красотой, чтобы выделяться на их неказистом фоне.

- Может быть, это не так уж и важно... - Витя вымученно улыбался, глядя на них, пытаясь скрыть свое нежелание поддерживать этот дурацкий разговор с людьми, которых он толком и не знал да и знать, честно говоря не хотел. - Лен, - продолжил он, - извини, мне идти надо...

- Так ты к Соколову сейчас?

- Нет, я совершенно забыл, нужно съездить кое-куда, - он врал ей и понимал, что она об этом знает.

- Тогда до вечера, - вмешалась та, что в очках, - ты же придешь к Игорьку?

- К какому еще Игорьку? - Виталика это стало уже раздражать.

- Это препод один. - стала объяснять Лена. - Ты его должен знать: он на курс старше нас был - теперь преподает фонетику. У него сегодня почти весь факультет соберется...

- Ну не весь уж... - опять вмешалась подруга, непоправимо испорченная очками.

- Да... то есть... - Лена взглянула на Витю с надеждой и недоверием во взгляде одновременно. - Ты ведь придешь? Все-таки так долго не виделись...

Витя почувствовал себя крайне неловко: дух его захватывало так, как, должно быть захватывает у тех, кого впервые в жизни пригласили на свидание, но и память о прошлом не оставляла его ни на миг.

- Да, Лен, конечно, - нерешительно ответил он, - я обязательно приду.

- О'k. Я тогда тебе позвоню ближе к вечеру. - она вдруг обняла его и поцеловала в щеку, но как-то не совсем по-дружески - слишком долог и приятен был этот поцелуй. После чего, Лена, вместе со своими не слишком обаятельными подругами, тут же скрылась в шумной толпе студентов.

Виталик соврал: на самом деле у него не было никаких неотложных дел, но возвращаться в университет - искать преподавателя, о чем-то договариваться - уже не было никакого желания. Спуститься по этой чертовой вьющейся лестнице (и кто придумал строить университет на самом высоком холме в городе?), дойти до метро и умчаться домой - в темную, сырую конуру с треснувшими стеклами в окнах и нелепыми цветами на пожелтевших обоях. Там тихо и есть кровать - это все, что нужно сейчас - завалиться спать до самого вечера.

Спускаясь по лестнице, он отчасти корил себя за то, что согласился пойти на вечеринку. Что было ему там делать? Среди людей, которые едва его помнят, а многие вообще не знают? Слушать "умную" болтовню отличниц в бреккетах, пить пиво с местными стилягами, все как один одетыми в тельняжки на два размера больше и обтягивающую невероятно худые ноги джинсу, смотреть на глупые выходки студентов-шалопаев (ведь на любой такой вечеринке всегда найдется пара обормотов, которые если и не затеят драку, так уж точно наблюют в самом неподходящем месте на глазах у всех и под всеобщий хохот)? Он живо представил себе будущее этих студентов и студенток, проходящих последний год обучения в университете. Вряд ли они пойдут по специальности. Ну десяток со всего потока и наберется: преподавателями, переводчиками, корректорами местных газет (с обязательной подработкой репетитором, потому что на "филологическую" зарплату не то что жить, даже существовать - крайне тяжело). Остальные же - ринутся во всеобщий омут купли-продажи и пополнят ряды менеджеров среднего звена, консультантов всех мастей и окрасок с обязательным ежедневным подсчетом процентов от прибыли, фантазиях о выросших бонусах и надеждах на хорошее настроение начальника своего отдела. Все это напомнило ему счастливых в своей глупости, скачущих взад-вперед по карьерной лестнице мартышек, каждая из которых абсолютно уверена в том, что один-единственный банан на всех достанется именно ей, в то время, как нет и не было никакого банана.

В то же время, Виталику очень хотелось встретиться с Леной и, в конце концов, расставить все точки над "i". Гнетущая все эти годы недосказанность и недопонимание случившегося с ними подталкивали его к встрече с ней и, пожалуй, студенческая вечеринка - вполне подходящее место для подобного разговора: общее веселье, без сомнений, сможет отретушировать слишком драматичные тона.

Солнце, по-весеннему припекавшее, вдруг затянуло тучами, как и все небо. На асфальте появились первые следы от капель начинающегося дождя. Прохожие с недовольством поглядывали на небо и щурились от досады. Виталик ускорил шаг, надеясь скрыться под подземной крышей станции метро до того, как дождь начнет хлестать в полную силу. Уже спускаясь, под пластиковым козырьком, у самого входа на станцию, он внезапно почувствовал себя так, будто то, что было безнадежно им утеряно, сейчас, в эту самую секунду находится рядом. Он оглянулся: среди множества безликих, отсыревших теней, он увидел знакомую фигуру - слишком яркую, слишком искрящуюся, чтобы быть незамеченной в общей массе. Она обернулась - и Виталик почувствовал, что задыхается - бездонные глаза, родинка над верхней губой... "Это она! - в висках застучало, - Господи! Это - она!"

Девушка, показавшаяся ему знакомой, уверенно стуча каблуками, на мгновенье остановилась, словно вспомнив о чем-то важном, и, щелкнув кнопкой на полированной рукояти, скрылась под распахнувшимся над ней зонтом. С недовольством обходя скапливающиеся на тротуаре, пузырящиеся лужи, она, пропустив несколько машин, перешла дорогу. Не обращая внимания на дождь, Виталик, сам не зная зачем, поспешил вслед за ней. Вслед за ней же, нырнул в переулок и после - оказался на другой улице.

Неожиданно, спешащая девушка подошла к двум патрульным полицейским, прятавшимся от дождя под козырьком небольшого цветочного магазинчика, больше похожего на стеклянную будку, заставленную всевозможными букетами. Лица полицейских были угрюмы и серы, соответствуя тону не только разладившейся погоды, но и своей служебной формы.

"Простите, пожалуйста... - донеслось еле слышно до Вити. - Боюсь показаться странной, но, по-моему... мне кажется меня преследуют..." Витя, прекрасно понимая, что его действия можно расценить именно как "преследование", стараясь казаться совершенно отрешенным, прошел мимо нее и полицейских, внимательно слушающих ее. Он чувствовал как в спину ему впились взгляды охранников правопорядка и уже с волнением ждал, что его вот-вот задержат, - внезапно - как не жди - нападут со всех сторон, заломят ему руки, положат лицом на мокрый асфальт, как самого опасного преступника. В ожидании этого Витя дошел до самого конца улицы, и только после решился обернуться: не идут ли за ним?

Но за ним никого не было: только дождь, шедший уже стеной, и какая-то бабка, кутаясь в огромный кусок целлофана, аккуратно объезжая лужи, катила старую детскую коляску, наполненную всякой всячиной. Не было и девушки, которая, как теперь ему казалось уже абсолютно точно, - та самая попутчица из поезда, так крепко засевшая в его голове. Он чувствовал, совершенно непонятно для себя, что с ней что-то должно произойти. Что-то очень важное. Или уже произошло? Мысли роились в его голове, создавая странные образы - темные, сырые, пульсирующие и набухающие. Где-то там, внутри, - была она - сжавшаяся, судорожно вдыхающая гнилой подвальный воздух и уже почти не отличимая от окружившей ее темноты.

Тем временем, полицейские, обвороженные миловидной девушкой, разумеется, решили помочь ей и проверить "странных людей" на "вон той, черной машине", на которую она указала. По заверениям Зои (а это была именно она), машина преследует ее от самого дома ("я на Чернышевского живу, две улицы отсюда") и сидят там какие-то странные парни, "кавказцы вроде".

В черном седане действительно оказались "лица кавказской национальности", но, проверив документы, полицейские тут же взяли под козырек и извинились. Кавказцы, с документами сотрудников ФСБ, были явно раздосадованы излишним вниманием излишне расторопных полицейских и еще сильнее разозлились, поняв, что минутная проволочка с документами привела к потере объекта наблюдения. Милая девушка, только что стоявшая в тридцати метрах от них, уже скрылась и где теперь ее искать было совершенно не ясно.

Зоя же, довольная своей "шуткой" над "преследователями", немного попетляв по переулкам, окрикнула мужчину, заходящего в подъезд большого четырнадцатиэтажного дома, попросив его придержать дверь. Грузный мужчина улыбался, когда она буквально "протискивалась" между ним и дверным косяком. Вдыхая аромат ее духов, он уже мысленно представлял ее обнаженной в своей постели и, глядя в ее искрящиеся серо-зеленые глаза, понимал, что она знает, о чем он думает.

Она не стала пользоваться лифтом, сочтя поездку в нем, хоть и не долгую, вместе с потным, озабоченным мужиком, совершенно неуместной. Поднимаясь на седьмой этаж пешком, она еще раз прокрутила в голове весь свой план предстоящих событий. Пусть и состряпанный наспех, в целом он ей нравился. Единственная проблема заключалась в том, чтобы не дать маленькой девочке, которая через пару мгновений откроет ей дверь, увидеть то, что она будет делать с ее отцом. Самому "отцу" - следователю по особо важным делам - она уже позвонила - прямо на рабочий телефон и, представившись новым классным руководителем его дочери, попросила о встрече в самое ближайшее время, чтобы обсудить "крайне неудовлетворительное поведение ученицы". Озабоченность в ее голосе была настолько искренней, что отец "неразумного чада", решил встретиться немедленно.

Еще утром она и не предполагала делать никаких визитов. Но, увидев "старого знакомого" по телевизору, Зоя не смогла удержаться от того, чтобы навестить следователя. Впрочем, с далеко не благими намерениями. Просто убить его - было непозволительной роскошью. Иногда, чтобы причинить боль, нужно подойти к жертве творчески. Иначе - никакого удовольствия, никакого успокоения. На сбор информации о будущем "пациенте" ушло совсем немного времени. Зайдя в ближайшее от дома интернет-кафе, она заказала чашечку черного кофе и принялась за поиск в социальных сетях. Искать долго не пришлось: на сайте "ВКонтакте" Рапутиных было зарегистрировано всего четыре пользователя и только один из них - Григорий. С аватарки - прищурившееся худосочное лицо на фоне пляжного песка (на самом краешке - далекое мирное море). В друзьях - не густо. На стене ничего примечательного: милые котята, ссылки на "Чудо-Гороскоп", "узнай, что я о тебе думаю" и прочее. Дата рождения, родной город, дети - "дочь Мила, 11 лет".

- То, что нужно. - усмехнулась Зоя.

Допив содержимое маленькой кофейной чашки, она попросила официантку повторить. Сама же, ожидая кофе, достала из сумочки сигареты и мобильный телефон. Закурив, набрала номер прежнего места работы долговязого следователя и представилась сотрудницей кредитного отдела только что ею выдуманного банка. Сетуя на нерадивых заемщиков, берущих кредит, а потом скрывающихся от банков, она просила уточнить настоящее местонахождение просрочившего платежи Григория Владимировича Рапутина. То ли в местном следственном отделе предприимчивого и удачливого следака не очень любили, то ли просто по житейской доверчивости, но молоденькая секретарша милым, интеллигентным голосом сообщила "банковской служащей" не только новый адрес "заемщика", но и некоторые подробности его личной жизни, не совсем соответствующие скромной зарплате простого следователя.

Но личная жизнь слишком молодого для своего звания майора Рапутина мало интересовала Зою. Узнав его новое место жительства, она тут же снова уставилась в монитор. Подробную карту города найти в сети - дело секундное, поэтому выяснить в какую, предположительно, школу ходит дочка было совершенно не трудно. И так же не трудно было найти сайт нужной общеобразовательной школы, на котором, после недолгих поисков, она нашла всю интересовавшую ее информацию. Вторая чашка кофе выпита. Сигарета потушена. Теперь осталось найти нужный инструмент и забежать в аптеку. Побродив по интернет-магазинам, торгующим медицинским оборудованием, она быстро нашла то, что нужно. Вот и все. Осталось дождаться и привести в исполнение.

У майора Рапутина никаких сомнений на счет "новой учительницы" любимой дочки не возникло. Зоя, то и дело упоминая директора школы, "бывшую классную руководительницу Милы - Ольгу Петровну" и "временные изменения в расписании занятий", о которых, конечно же знал полицейский чиновник (знала и Зоя, благодаря сети), показалась ему именно той, за кого она себя выдавала. И, к тому же, голос ее показался Григорию каким-то знакомым, что не только не насторожило его, но напротив, он тут же решил, что это - "должно быть, та самая... такая... хрупкая брюнеточка в очечках, с которой столкнулся на прошлом родительском собрании... ммм... хоть бы она!.."

Встреча была назначена на три часа после полудня. Ровно в полтретьего она позвонила в дверь. Одиннадцатилетняя Мила не сразу открыла, но и для нее имя Ольги Петровны прозвучало словно пароль доступа. Перед Зоей стояла белокурая девочка с аккуратно уложенными волосами под перламутровым ободком. Зоя улыбнулась:

- Здравствуй, Милочка. Папа уже дома? Мы с Григорием Владимировичем должны побеседовать... - отступив на два шага, Мила впустила Зою в квартиру. - Меня зовут Наталья Игоревна - я твоя новая классная руководительница. Ты ведь меня помнишь?

- Д-да, здравстуйте. - Мила, конечно, не только ее не помнила, но и впервые в жизни видела, и все-таки решила немножко приврать, чтобы не показаться "бестолковой девчонкой". - Папы пока нет. Он звонил. Сказал, что уже едет.

- Вот и прекрасно, Мила. Ну, тогда, может быть, мы с тобой пока чаю попьем? Я вот и конфет купила, ты с какой начинкой любишь? - Зоя взяла Милу за руку и повела на кухню. - Ну, хозяйка, давай-ка ставь скорее чайник.

Мила помогала снять целлофановую пленку с коробки конфет, доставала красивые бирюзовые чашки (надо было встать на носочки и изо всх сил потянуться, чтобы открыть шкафчик), и поначалу с некоторым беспокойством поглядывала на "учительницу": вдруг она расскажет папе что-нибудь такое, за что папа рассердится? ("что я такого сделала-то?"), но приветливая "Наталья Игоревна" быстро развеяла все ее сомнения:

- Ты, может быть, уже слышала, Мила, что на следующей неделе будет организован школьный концерт? - Зоя сняла закипевший чайник с плиты. - Я надеюсь, ты любишь танцевать?

Мила танцевать очень любила, поэтому в глазах ее сразу появился неподдельный интерес, а все страхи мгновенно улетучились. Мила была очень рада. "Кла-а-сс!" Она давно хотела. Она давно уже мечтала хоть где-нибудь выступить. Вот и Наталья Игоревна говорит, что потом будет и городской конкурс и даже приедет телевидение. Снимать будут. "Только вот платье... надо платье же! Надо обязательно сказать папе про платье! Да что ж он так долго-то..." - Мила строила планы, завороженно глядя на Зою - добрую и такую красивую "учительницу".

Вкусно пахнет клубничным чаем и шоколадом. "И конфетки-то какие! Только начинка какая-то странная - первый раз такие ем..." - думала Мила, отправляя в рот уже третью конфету.

А "учительница" все рассказывала и рассказывала: что специально для девочек (но только для тех, конечно, кого выбрали, и, конечно, - Мила среди них) в школе появится профессиональный хореограф; что выступать придется часто (тут "учительница" сделала грустный вид, но Мила-то понимала (чай не маленькая), что она притворяется); что иногда придется вместо уроков ходить на репетиции и танцевать (здесь Мила уже каким-то внутренним чутьем поняла, что Наталья Игоревна - очень хорошая).

У девочки буквально закружилась голова от стольких новостей сразу. Хотелось еще чаю, но руки почему-то не хотели слушаться, а чашка казалась настолько тяжелой, что не было никаких сил поднести ее к сухим, - как чувствовалось, - и пылающим губам. И все же Мила сделала над собой усилие. Улыбчивая и такая близкая Наталья Игоревна плыла перед глазами. Чашка наконец выскользнула из ослабевших рук Милы, а сама она вдруг поникла и без сознания повалилась со стула.

"Учительница" подошла к лежащей навзничь девочке и, приложив пальцы к шее, проверила пульс. Суженные зрачки, хоть и еле заметно, но все же реагировали на свет. "Ну вот и прекрасно..." - констатировала Зоя и, с трудом, но все-таки подняв ребенка на руки, отнесла его в дальнюю по коридору комнату, которая и оказалась детской. Уложив Милу в кровать, Зоя вернулась на кухню и продолжила чаепитие в одиночестве. Время близилось к своему завершению. К трем часам на кухне уже было все убрано так, словно и не было никаких "посиделок". В детской глубоким, наркотическим сном спала Мила, аккуратно уложенная набок, так же как и большой плюшевый медвежонок, заботливо подсунутый под детскую руку. Квартира казалась совершенно безжизненной.

Именно такой и застал ее следователь, когда повернул ключ в замочной скважине и открыл дверь. В квартире, как ему показалось, было пусто. Сняв легкое серое пальто, иссеченное каплями дождя, он окликнул Милу, но та, разумеется, не отозвалась. "Вот чертовка! - вслух выругался Григорий, снимая очки, чтобы протереть запотевшие тонкие стеклышки. - Говорил же дома быть!" - он прошел в детскую и, открыв дверь, выругался снова:

- Мила! Да что же это такое... Ну-ка вставай, сейчас же! Нашла время! Я же говорил, к нам придет твоя учительница! Ты слышишь? Вставай, говорю!

Не дожидаясь ответа, он прошел в соседнюю комнату, где располагалась спальня, решив переодеться перед визитом очень милой, насколько он помнил, гостьи. Сняв пиджак, он кинул его на кровать. Следом полетела плечевая кобура и серый атласный галстук. Развернулся к шкафу и тут же был оглушен чем-то тяжелым.

Голова гудела, словно колокол, готовый вот-вот расколоться, тело не слушалось, перед глазами - неразборчивый темный силуэт, протягивающий длинные, цепкие руки. Его куда-то тащат. Еле слышно чье-то бормотанье и тяжелые вздохи... -усаживают непослушное тело на стул. Темный силуэт склоняется над ним: видно как шевелятся губы, красивые, алые женские губы. Ему кажется - это та самая брюнетка. Дышать стало невозможно: так, будто во рту что-то застряло. Организм сам себя привел в чувство: безумный страх задохнуться сейчас же, сию секунду - мгновенно вернул оглушенного следователя к действительности.

А действительность была более чем мрачной: руки и ноги были крепко-накрепко перемотаны скотчем и связаны друг с другом под сиденьем таким образом, что невозможно было и шелохнуться. Чьи-то руки стянули с брюк ремень и удавкой накинули его на шею. Теперь невозможно пошевелить и головой. Кричать было бесполезно. Кляп во рту позволял только бессмысленно мычать в ожидании своей незавидной участи.

Привязав свободный край ремня к ногам жертвы, Зоя склонилась над его налившимся кровью лицом и улыбнулась:

- Григорий Владимирович, Гришенька... узнаете меня? - она провела рукой по его взъерошенным волосам. Следователь пытался высвободиться, но ничего не получалось. Даже просто кивнуть в ответ на вопрос своей мучительницы он не мог. - То есть, да... понимаю, вам трудно в таком положении. - Зоя посмотрела на него с деланным притворством. - Я дам вам возможность говорить, но вы ведь не станете орать во всю глотку, правда?

Как только она вытащила кляп из его рта, до смерти перепуганный, он закричал: "Сука! Что тебе от меня надо?!", после чего кляп тут же оказался снова у него во рту.

- Не хотим по-хорошему, да? Тогда поступим иначе. Честно признаться, я подозревала, что вы окажетесь слишком шумным и несговорчивым. Убеждать быть кротким я вас не стану. - она сделала два шага к стоящему рядом комоду, на полированной поверхности которого уже были разложены хирургические инструменты. Некоторые из них были настолько причудливой формы, что, глядя на них, Рапутин покрылся холодным потом от ужаса, должно быть, представив, их применение. - Ваши акустические способности вполне операбельны, - продолжила Зоя, надевая прозрачные медицинские перчатки, - всего делов: аккуратно рассечь гортань, найти правый черепаловидный хрящ... ммм... впрочем, вряд ли вам интересны эти анатомические подробности... достаточно и того, - замолчав, она склонилась над ним и, глядя ему прямо в глаза, продолжила, - что я вырежу тебе голосовые связки и ты больше никогда не произнесешь ни звука.

В отражении его глаз она улыбалась. Тщетно пытаясь отстраниться от приближающегося к горлу скальпеля, он мотал головой, но только усугублял свое положение: с каждым резким движением ремень на его шее затягивался все сильнее и, в конце концов, полностью обездвижил его. Аккуратно, но крепко схватив его за горло, второй рукой она рассекла плоть, обнажив хрящевой скелет гортани. Багровый от напряжения, молодой следователь выл от боли. Слезы текли градом. Мурлыча детскую песенку из забытого мультфильма, она двумя пальцами вошла в его горло и раздвинула разрезанные края:

"Ах, если бы сбылась моя мечта,

Какая жизнь настала бы тогда. " [2]

- Ну вот и все, больной. - через мгновенье произнесла она. - Теперь будет гораздо проще с вами. - Она вынула кляп из его рта и он тут же попытался крикнуть, но издал только еле слышный свистящий звук. Из раны его обильно шла кровь, образуя в то время, когда он открывал рот, пытаясь исторгнуть из себя хоть какой-нибудь звук, алые, лопающиеся пузыри. - Теперь, больной, дело пойдет. - Она усмехнулась. - Вы ведь не думали, что на этой маленькой правке вашего организма мы закончим? - Зоя подошла к комоду и положила окровавленный скальпель, взяв теперь в руку странный инструмент, похожий на длинные ножницы со стальными широкими венчиками на концах. К этим "ножницам" был прикреплен небольшой механизм, о назначении которого оставалось только догадываться.

- Знаешь, - вдруг заговорила Зоя, - почти все в этом мире можно использовать двояко. И тут получается, что мерилом всех вещей является человек. Вот например дочке твоей я дала немного пентобарбитала. Кстати, знаешь, где я его взяла? Ты не поверишь, сука продажная, - у замыганного врачишки в местной клинике. Он даже не спросил, зачем мне это он. Наверно, подумал, что я - наркоманка. И денег мало взял, и просил еще приходить. Но не в этом дело. Препарат этот - в малых дозах - вполне безобидное снотворное. Но люди и по-другому его умеют использовать. В штатах его вводят приговоренным к казни преступникам, чтобы усыпить их навсегда. - Зоя присела рядом с ним на корточки. - Не волнуйся. Твоя дочка скоро проснется. Может ненадолго потеряет память, только и всего. Тю, тю, тю... не рыдай так сильно, у тебя от этого только кровь сильнее идет. - тыльной стороной ладони она вытерла слезы с его покрасневших глаз. - А вот другой пример - более абстрактный: язык. Вершина эволюции. Мы передаем свои мысли, эмоции, делимся своими впечатлениями с близкими и совершенно чужими людьми. Сближаемся, в конце концов, с ними. Что бы мы делали - не будь языка? Бананы бы жрали да на деревьях сидели. Но ведь и с языком тоже вышла какая-то дрянь. Нет бы сказать человеку о том, что он видит... Да и черт с ним, если не видит или говорить не умеет. Но вдруг он начинает врать. Ведь человеку-то, по большому счету, как? Что ему хорошо, то и правда. Так ведь, Гришенька? - следователь, конечно, понимал, о чем она говорит. Теперь он готов был отдать этой сумасшедшей суке любые деньги, сделать все, что угодно, лишь бы была хоть какая-нибудь возможность договориться. Но возможности никакой не было. Понимание этого наводило на него панический ужас. - И не важно человеку, - продолжала Зоя, говоря все тише и тише, - что вранье это, язык этот - может сломать чью-то жизнь, а может и не одну - много, много жизней. Хм... вершина эволюции... В наше гуманное время как-то все запутанно... Знаешь, что раньше делали с теми, кто лгал? О-о, я расскажу тебе. В средние века, умельцы от христианской церкви придумали специальное приспособление - "грушу". Называлось оно так потому, что напоминало своим видом известный фрукт. Так вот. Хитрость этой груши была в том, что состояла и четырех заостренных раскрывающихся лепестков, и снабжена она была специальным винтовым механизмом, который позволял раскрывать "лепестки" настолько, насколько нужно. Конечно, изобрели это приспособление не ради потехи... ну, может быть, кого-то и забавляло... но обычно при помощи него наказывали: мужеложцев, неверных жен... ну, ты понимаешь куда им вставляли эту грушу, - она усмехнулась, - а еще при помощи нее наказывали клеветников. Им, в отличие от блядей и пидорасов, вставляли грушу в рот. И раскрывали ее до тех пор, пока размер их смердящей пасти не совпадал с размером лжи, которую они изрыгнули. - она на секунду замолчала, глядя на блестящий, никелированный инструмент в своих руках. - Груши у меня, конечно, нет. Но мне в голову пришла прекрасная мысль. Есть такое медицинское приспособление - винтовой роторасширитель Гейстера. Удобная очень штука. И применяется врачами исключительно во благо. Но я ведь - не врач? А могла им быть, если бы... Я немного его усовершенствовала. Крутить ничего не надо. Я тут небольшой моторчик приладила. - она рассмеялась, следователь же, что было сил, сжал зубы. - За полчаса этот безотказный инструмент разожмет твои челюсти настолько, что любая акула позавидует. Правда, без пары переломов не обойтись. Возможно смертельных. Не будь дурашкой, открой ротик...

Долго ждать она не стала. Зажала нос и, как только задыхающаяся жертва едва открыла рот, вставила инструмент. Следователь все не оставлял попыток кричать, но из горла выходило только бульканье крови, теперь уже обильно льющейся. Зоя на что-то нажала и послышался монотонный, жужжащий звук работающего механизма. Венцы на концах инструмента пришли в движение, медленно, едва заметно, направляясь в противоположные стороны.

- Вот и все, мой молчаливый враг. - произнесла Зоя, снимая с рук окровавленные резиновые перчатки. - У тебя есть еще минут пять, чтобы подумать о вечном. Помолиться, в конце концов... ну, разумеется, про себя... Ты знаешь, - она вдруг остановилась, собирая с комода инструмент: скальпель, пинцет, зажимы и бужи (которые, наверно, тоже хотела использовать), - мне кажется, тебе надо дать шанс... А что? Если и есть бог и если уж ты так нужен на его проклятой земле, - я думаю, он сотворит какое-нибудь чудо...

Она подошла к кровати и взяла его пиджак. Посмотрела по карманам и, вынув мобильный телефон, нажала на вызов полиции. "Им будет трудно понять тебя, но вдруг они все же оторвут свои жирные задницы от удобных кресел? Чем твой бог не шутит?" - она поставила телефон в режим громкой связи и поднесла его к раскрытому окровавленному рту следователя.

- Слушаю. - раздался дежурный голос.

Все что смог сделать следователь - выхаркнуть кровью прямо на телефонную трубку.

- Я слушаю... говорите... - в ответ дежурный услышал только непонятное бульканье. - Слушай, ты бля, мудило молчаливое, еще раз позвонишь, я к тебе лично приеду и твоим же телефоном тебе же все ебало разобью. Ты понял, нет? И пальцы, бля, переломаю, чтобы на кнопки больше не нажимал. Все понятно? - дежурный бросил трубку.

- Твой бог, я смотрю, немного грубоват... не находишь? Впрочем, не буду тебе мешать. Удачного вечера желать не буду... - взяв инструменты с комода, Зоя повернулась к двери и ее тут же ударило в плечо и она свалилась на пол, прямо под ноги все еще пытающемуся высвободиться следователю. Звук выстрела на мгновенье оглушил ее, плечо левой руки невыносимо жгло. Подняв голову, она увидела Милу, еле держащуюся на ногах. Очевидно, снотворное подействовало не совсем так, как рассчитывалось, и девочка проснулась раньше.

"Как она смогла подойти так незаметно? - раздосадованно думала Зоя, держась за раненное плечо, совершенно не заботясь о том, чтобы уйти с линии огня: пистолет в руках Милы был направлен прямо на нее. Было видно, что девочка еще не отошла от действия препарата. Ее глаза были полузакрыты, бледные губы едва шевелились, а тяжелый отцовский пистолет дрожал в ее слабых руках.

Зоя встала в полный рост рядом с отцом девочки. Ее даже привлекла мысль о том, что она может умереть прямо здесь и сейчас от рук одиннадцатилетней школьницы, больше всего на свете любящей танцевать. "Стреляй!" - произнесла Зоя тем самым тоном, которым совсем недавно рассказывала Миле о будущем школьном концерте. Из полузакрытых глаз Милы покатились слезы: "Па-па... Папа!.." Ответить следователь не мог, уже чувствующий как трещат его челюсти, но дочка поняла его взгляд правильно и нажала на спусковой курок. Раздавшийся выстрел заставил вздрогнуть закрывшую глаза Зою. Запах пороха защекотал ноздри. Она взглянула на Милу: упавшая на колени, та опустила голову и что-то побормотала.

- Вот твой бог... и моя правда... - произнесла Зоя, глядя на следователя, ровно посередине лба которого дымилось аккуратное пулевое отверстие.

Она все не так задумывала. Совершенно не так. Девочка не должна была видеть. А так - еще хуже. Много хуже. "Теперь для нее все кончено... Я сделала из нее монстра... - Зоя подошла к сидящей на полу девочке и буквально выдавила из себя, - Прости..."

Когда захлопнулась за "гостьей" дверь, Мила все еще сидела на полу, безвольно держа пистолет в руках. Она уже понимала, что произошло, но одурманенный организм все еще не желал просыпаться. Вдруг, среди гнетущей тишины, раздался резкий, громкий хруст: странный инструмент Зои сделал свое дело - череп мертвого следователя разломился на две части. Из груди девочки вырвался крик. Крик, которым Мила больше никогда не закричит.

Из дневниковых записей октября, 12-го

Не может такого быть. Люди просто так не встречаются. Просто так не живут. Не хочу в это верить.

- Тебе и не нужно.

У всего есть причины. Даже у моего двойника, дышащего мне в затылок, шепчущего мне, живущего мной.

- Все может быть совсем наоборот.

Что заставляет меня постоянно возвращаться к ней? Вот главный вопрос, на который, я все-таки нашел ответ.

- Ты - ничего!

Неправда. Я пишу чужие слова только потому, что и они - мои. Это стоило признать. Так легче. Да, да. С того самого момента, с того самого поезда, стыки рельс как удары сердца, - да, да - я понял, что человек - нечто большее... Пожалуй, именно на этом слове и следует остановиться, ведь любое продолжение неминуемо уменьшит его.

- Когда ты пытаешься написать что-то дельное, мне хочется отрубить тебе еще и руки. Беспомощный калека! Только и можешь марать бумагу. Лучше опиши нового своего друга. Правда, какой же он тебе друг, ты же ни с кем теперь не разговариваешь. И про меня не забудь.

Вся беда в том, что я ничего не забыл. Именно! Сейчас это была своевременно «чужая» мысль! Каждому хочется видеть в ничего не значащих случайностях знаки судьбы. Это придает сил двигаться дальше, даже когда двигаться некуда. В самом деле: обманывать себя - защитный механизм от того, чтобы не сойти с ума, не лишиться последних остатков разума. Но мне можно. Я уже официально сумасшедший. И мне даже комфортно ощущать себя в этой «должности».

На днях, в соседнюю палату, там, где раньше все время отчаянно выл дезоморфинщик, которого медсестры в шутку прозвали «крокодилом Геной» (просто имя у него такое было - Гена), и который недавно умер, догнив наконец окончательно... ммм... а всего-то хотел, наверное, уйти от скуки. То есть, что значит «уйти от скуки»? Жизнь в ярких красках? Ощущение чего? Надо было у него спросить... То есть туда и попал новенький (или новенькая?). Все-таки надо было спросить...

Теперь там сидит человечишко. Анорексичное, с синими, набухшими венами. Когда-то оно выступало со сцены, его любили, ждали, дождавшись аплодировали, а потом, потея от возбуждения и отрыгивая алкогольные пары, лапали официанток, проносящих мимо запахи... как пахнут официантки? Мне кажется, у них нет своего запаха. Впрочем, я опять отвлекся.

Эти, вечно уставшие, в белых накрахмаленных шапочках, говорят, что он оскопил себя прямо во время выступления. Что-то с ним стало. Отмахнул свой инструмент под корень обычным кухонным ножом на глазах у жрущей публики и кричал. Кричал, что он - порочная святая дева Мария Магдалина. То ли отчаянно пытаясь стать женщиной, то ли пытаясь оградить себя от порока... Еле спасли. Говорят, крови было... травести-шоу, от безысходности щедро напитанное горячим. «Деве» некуда было деться. Порхающий в женском одеянии трансвестит уже не мог существовать за пределами маленького освещенного пятачка сцены. Мария принесла себя в жертву. Зачем?

Сумасшествие теперь не отличить от обыденности. Я знаю - теперь - крайняя форма жизни. У всего должны быть свои пределы. Свой отдельный пятачок света, за который никому - ни-ни... Когда все, пусть и не решительно, допускают всё, когда не важно «кто я?», но больше «как я выгляжу?», то есть я хотел сказать, по большому счету, будущее есть только тогда, когда оно еще не вылеплено. Тогда есть выбор. Разумеется все понимают, что это самое главное - выбор. И идут в супермаркет, чтобы ощутить себя Богом.

Мне кажется, я всегда помнил об этом, только не говорил вслух. А это очень важно. Очень важно хоть раз в жизни услышать самого себя. Почему-то пришло в голову сравнение с певцами, выступающими перед толпой поклонников. Ведь они, эти самые артисты, практически не слышат себя и не видят тех, кому поют, так как весь свет направлен на сцену. Вот так и стоят: слепые и глухие...

- Ты снова отвлекся, бестолочь!

...открывают рот, напрягают голосовые связки, играют свою роль. А вокруг темнота. И что там, за ней?

Глава VII

Вернувшись домой, Витя прошел, не разувшись, в комнату, сел за стол и закурил. На полу остались грязные следы. К потолку потянулись ядовитые барашки сигаретного дыма. «Да плевать... разве это важно... - думал Витя, еще прошлой ночью натиравший полы до блеска, - Эту затхлость все равно уже ничем не вывести. Сгнившее не оживает.»

Он открыл ноутбук, встал и прошел на кухню - включил телевизор. Сделал погромче. Открыл настежь окна, чтобы в застоявшуюся квартиру проникли звуки улицы. Сейчас это было чрезвычайно невыносимо - чувствовать тишину.

Роняя пепел на клавиатуру, набрал пароль доступа к социальной сети, проверил сообщения: новых - ни одного. Проверил почту: кипа неосязаемых писем с предложениями легкого заработка - спам. Тоже ничего. Прислушался. Бормотанье телевизора, бьющий по карнизу дождь, оконная рама невыносимо скрипит от каждого дуновения ветра. «Все не так...» - решил вдруг Витя, схватился за края стола и перетащил его к раскрытому окну. На старом паркетном полу остались свежие, белеющие борозды от громоздких дубовых ножек, сделанной еще при Советах мебели. «Тут ему самое место. Должен быть свет. Это должно быть естественно». Но света уже почти не было. По-осеннему быстро, комнату охватил сумрак.

Было слышно, как во двор въехала машина, фарами осветив деревья, ожившими тенями поползших по стенам сумеречной квартирки. Машина с визгом остановилась, отчего у Вити нестерпимо зазвенело в ушах. Тени колыхнулись еще раз и утонули в темноте углов. Вите вдруг показалось, что, кроме него, в комнате есть кто-то еще. И, кажется, этот «кто-то» давно знаком. «Уходи отсюда!» - услышал он голос, звучавший точно так же, как и его собственный. «Уходи!..»

У Виталика и прежде случались головные боли, но такой силы, как теперь - никогда. Не раздеваясь, в промокшей куртке и кедах он лег на кровать, обхватив голову руками, прижав колени к груди. Чувство тревоги охватившее его, нарастало; голос в голове становился все громче:

-Уходи! Сейчас же!

«Это пройдет. Ничего страшного. Все пройдет...» - Витя бормотал, еле шевеля губами, уставившись в дальний темный угол пустой комнаты. Там, в углу, сгущаясь, вычерчиваясь из темноты, проступал чей-то силуэт. Присмотревшись, Витя к ужасу узнал в силуэте самого себя: сидящий на корточках, спиной прислонившийся к стене, руками обхвативший лысую голову, он еле заметно раскачивался из стороны в сторону.

- Почему ты не веришь в меня? Какой же ты все-таки мудак! - силуэт вдруг поднялся и шагнул к Виталику. - У меня нет никаких секретов. Ведь есть что-то большее, чем может вынести человек.

Витя не мог и шелохнуться. Боясь признать собственное безумие, он, разумеется, понимал, что все, что происходит сейчас, похоже на бред, но назвать это галлюцинацией он не мог. Слишком реальным было происходящее, слишком верно говорил его двойник.

- Ведь ты же понимаешь, что так продолжаться не может. - силуэт стоял напротив распахнутого настежь окна, заложив руки за спину. Неоновый свет ночных фонарей с улицы придавал его коже синеватый оттенок. - У всего есть свой конец. В том числе и у тебя. Что будет дальше, а? А я скажу тебе, что будет. В твоем кармане начнет гудеть мобильный. Ты возмешь трубку и отправишься на вечеринку, а вместе с тобой и — я. Ты будешь напрасно искать среди множества подобных фигур ту, которой уже нет. Ты будешь нестись по лужам, взбегать по ступенькам, тяжело дышать от слишком сильного сердцебиения, но не найдешь. Не догонишь. Не встретишь. А потом... потом она сама увидит тебя. И заберет с собой. Навсегда. Итак, - двойник повернулся лицом к Вите, - возьми трубку!

Виталик почувствовал, как в кармане его куртки завибрировал телефон. Он открыл глаза, вскочил с постели и оглянулся: в комнате никого не было. От ветра скрипели раскрытые рамы окон, на столе мерцал экран ноутбука. Он достал телефонную трубку и ответил на звонок. Из динамика мобильного до него тут же донесся шум вечеринки, бывшей, очевидно, уже в самом разгаре:

- Вить, ну ты где? - голос Лены тотчас снял всю сонливость.

- Я... а вы что, уже все собрались? - Витя вскочил с кровати, посмотрел на часы в углу монитора ноутбука.

- Ты на время вообще смотрел? Уже десять вечера, ты чего? Ты где? Я тебе уже раз десять звонила... у тебя все в порядке?

- Да-да, Лен. Я сейчас буду. Куда ехать?

- Да это почти возле универа, на Блюхера. Слышишь? Блюхера, 61, квартира тринадцатая, это на третьем этаже. Слышишь?

- Да-да, Лен, слышу. - Витя улыбнулся. - Уже еду.

«Бред какой-то... - подумал он, снимая с себя сырой свитер. Достал из так и не разложенной сумки другой, как две капли воды похожий на прежний. Уже у двери, натягивая куртку, на мгновенье замешкался — телевизор все так же работал (слышен был приятный женский голос, какая-то реклама нового элитного поселка, «вам нечего бояться»), - я ненадолго...» - решил Витя и захлопнул дверь.

«Что-то стало с людьми — они все от меня отворачиваются...» - голова его снова загудела, словно тяжелый церковный колокол, человеческие фигуры в глазах размылись, превратившись в одно рябое отражение в огромной луже. Непрекращающийся дождь сёк по сгорбившимся силуэтам, прячущимся от непогоды за вырывающимися из рук зонтами. Торопящиеся в теплые, сухие дома прохожие уже не обходили скопившиеся на тротуарах лужи, но шли прямо — словно наперекор ненастью — лишь бы быстрее добраться до дома. Витя вдруг вспомнил, как он еще днем точно так же спешил, шлепая по пузырящимся зеркальным отражениям, за той самой, которую так глупо потерял, испугавшись непонятно чего. «Может быть, она и сейчас идет где-то рядом, так же торопится домой к чашке горячего чая... - думал Витя, глядя на прячущих лица прохожих. - Это просто непогода...»

Ему показалось, что, действительно, девушка, даже имени которой он не знал, но так отчетливо помнил всю ее — с головы до ног, спешит, стуча каблуками, всего в нескольких шагах от него. Не зная зачем, он подбежал к ней, но девушка оказалась — совсем не похожей, «чужой» - подумал Витя. Но в следующее мгновенье, он увидел свою «знакомую» уже на другой стороне проходящей мимо дороги. Игнорируя сигналы проезжающих мимо автомобилей, чуть было не попав под колеса визжащей тормозами машины, он перебежал дорогу и, не зная как окликнуть, догнал девушку и схватил ее за руку. Девушка вскрикнула от испуга и, злобно посмотрев на незнакомца, отдернула руку. «Простите, пожалуйста...» - выдавил из себя Витя, растерянно оглядываясь по сторонам. Теперь, к своему ужасу, он уже в каждой проходящей мимо него видел ее — свое наваждение - идущую под дождем, нежно улыбающуюся, тянущую за собой сгущающийся мрак.

Упав на колени прямо посреди улицы, зажмурив глаза, будто испугавшись увиденного, он забормотал что-то, слышимое только им.

- Молодой человек, с вами все в порядке? - он поднял голову и увидел возвышающуюся над ним старуху в прозрачном, местами порванном, дождевике. Лицо ее, испещренное морщинами, было похоже на сморщенный старый целлофан, которым и укрывалась старуха.

- Нет-нет, - виновато улыбнулся Витя, - все в порядке и, встав и отряхнувшись, поспешил к станции метро.

«Наркоман какой-то... - услышал он вслед старушечий голос, - совсем все с ума посходили...»

На станции было пустынно. Почти сразу, как только он вышел на перрон, подъехал поезд и перед ним распахнулись двери вагона. Голова все еще чертовски болела, но видения исчезли. Впрочем, в этот поздний час Витя был единственным пассажиром в вагоне. Легкое мерное покачивание электропоезда даже несколько успокоило его. В какой-то момент уже почти решив отказаться от встречи, теперь он чувствовал себя вполне сносно. Тем не менее, выходя на поверхность — под дождь и темное, беззвездное небо, он все еще боялся глядеть на прохожих.

До дома под номером «шестьдесят один» от станции — всего пара сотен метров — не так уж и много, но вполне достаточно для того, чтобы промокнуть до нитки, поэтому, подняв воротник и обегая лужи, Витя поспешил к месту встречи. Повернув за угол в темную подворотню, он услышал торопливый стук каблуков. Еле видимый силуэт девушки тотчас вернул его галлюцинацию. Несомненно, как ему казалось, - это была та самая, которую он так отчаянно искал. При свете, исходивших от окон внутри старого колодезного дома, расположенного так, что концы его образовывали почти замкнутый круг, можно было увидеть, что девушка держится за плечо, будто раненная. Эхо ее торопливых шагов с удвоенной силой раздавалось в ушах Виталика. К его удивлению, она зашла в тот же самый подъезд, к которому шел и он. Но к тому времени, как он добежал до двери, та захлопнулась, щелкнув электромагнитным замком. С домофоном долго возиться не пришлось и, зайдя в подъезд, Витя, перепрыгивая через две ступеньки, поспешил наверх, вслед удаляющимся шагам незнакомки. Он почти опоздал. Буквально взбежав на третий этаж, он успел только увидеть, как она, обернувшись, закрывает за собой дверь. «Но это она!» - чуть было не вскрикнул Виталик от охватившего его волнения. В это самое время дверь напротив с шумом распахнулась и на пороге появилась Лена.

- Нууу вот! О ком писали все календари! Явился-таки! Ну? Чего стоим как не родные? - прислонившись к дверному косяку, Лена пьяновато улыбалась.

Растерянный, будто еще решая, куда ему идти, Витя немного постоял и, зачем-то извинившись, зашел в квартиру, где уже вовсю шла студенческая вечеринка.

На самом дне дворового колодца, словно прижавшись к стене, прячась от дождя, стояла, сливаясь с темнотой, машина. В ней сидели двое. Пили кофе, курили, смотрели на маленький монитор.

- Я этого парня уже третий раз вижу. - произнес один из них.

- Какого?

- Ну этого, который прямо за нашей «карательницей» залетел... Слышал, кстати, чего она со следаком сделала?

- Так это она? А где наши были? - второй налил себе из термоса еще кофе.

- Девка — ума палата - ментов на наших натравила. Так пока они там друг друга проверяли, мать их, она «главному оперу города» весь череп разворотила. В общем, там не все так просто...

- А парень че? Знакомый какой, что ли?

- Да какой хер знакомый! Студент какой-то... Хотя черт его знает... Вот ты веришь в совпадения? И я не верю... Валить его надо...

- Че сразу валить? Надо у Андрюхи спросить.

- Валяй, спрашивай.

Поставив кружку с кофе на приборную панель, «второй» достал телефон и набрал номер:

- Товарищ майор... так точно... все спокойно, все спокойно... товарищ майор, установили, что за объектом наблюдает посторонний... никак нет, студент обычный... да нет, не подходил даже, вообще не разговаривал... ага... ну как с чего?.. вот, днем тоже рядом с ней был замечен... так че делать-то?.. ага... ну Андрюх, товарищ майор, пусть уж как-нибудь сами! Чего мы-то все своими жопами?.. Ага, понял. Отбой.

-Чего говорит? - спросил, зевая, напарник.

- Говорит, Пушкина вызывать. Пусть все сделает, а там его менты примут.

- Пушкин на «мокрое» не подпишется.

- Че не подпишется-то? Да и не надо. Так, хлопнуть разочек и все... Мы, чай, не НКВД какое-нибудь. - напарники синхронно улыбнулись и также синхронно закурив, выдохнули дым в лобовое стекло. - Ну и ночка надвигается: ни хрена не видно...

Зайдя внутрь, Витя оказался в большой квартире-студии, почти полностью задрапированной алого цвета бархатом. Жильем квартиру назвать было трудно: одно большое помещение больше напоминало опиумный зал времен Британской Империи. Какой-то парень, похожий на пьяного в стельку программиста, поднявшись на импровизированную сцену, что есть мочи лупил по африканским барабанам. На него никто не обращал внимания. Все уже давно сбились в небольшие стайки и, расположившись на диванчиках, повсюду расставленных, что-то живо обсуждали, пили, выпускали поверх своих голов облака дыма.

Лена, взяв под руку растерянного Виталика, увела его в самый центр залы и усадила на маленький потертый диван.

- Ну? - очевидно, Лена была уже пьяна: ее, даже сидящую, немного пошатывало.

- Что «ну»?

- Я так понимаю, тебе нужно выпить...

- Лен, я не...

- Никаких «не»! - она наклонилась к нему неожиданно близко, и губами прикоснулась к его шее. - Вииить... Все... стой... ты сиди тут, только никуда... - надув губы, она погрозила ему пальцем, - слышишь? Я сейчас принесу... - неуверенно встав с дивана, Лена поправила и без того безупречно сидящую юбку и, над чем-то смеясь, отправилась за дополнительной порцией спиртного.

Совсем рядом с Виталиком расположилась небольшая компания. Усевшись на диванчиках вокруг низкого стеклянного столика, на котором тут же появились пепельницы, блестящие комочки фольги и пачка папирос, трое парней и две совсем юные девушки начали без умолку болтать:

- Вчистую или с табаком?

- "Не хочу я па-пи-росы

с вашим табаком невкусным..." [3]

- Мальчики, а можно мы тоже?

- Вась, сходи, пожалуйста, за пивком, а? Конечно, милые мои, не вопрос.

- Бог все-таки есть. Иначе кто бы придумал это для нашего счастья?

- Интересно, а бог курит? Мне кажется он должен выглядеть как Кит Ричардс.

- Тогда дьявол должен быть похож на Вуда.

- Какого еще Вуда?

- Элайджу Вуда. Давай две сразу раскуриваем.

- Или на этого... кто там Поттера играл? Ага.

- Который Гарри? Снитч, квиддич и реактивные метлы? Редклифф. Молод он как-то для дьявола. Вот это запах!

- А кто сказал, что он должен быть обязательно старым? Они же вообще там все, типа, бессмертные, все дела. Подлечи. - он передал папиросу. - Надо было через пипетку.

- Да в городе уже все пипетки скупили.

Небольшой смешок мгновенно перерос во всеобщий хохот.

- Стойте! Стойте! Тихо, ну!

Все замолчали и уставились на него.

- А давайте... это... ну у дьявола тогда заступник должен быть... Ну этот... кто там у Поттера?

- Олень вроде...

- Ну вот. Только хором... Три, четыре...

Окутанная плотным занавесом конопляного дыма, компания дружно выкрикнула: "Экспекто патронум!"

Дым развеял огромных размеров парень с упаковкой пива в руках. Естественно, он совершенно ничего не понял, когда все, глядя на него, разразились хохотом.

- Вы че? - смутившись, "великан" поставил пиво на столик...

- Вася! Ты - олень!

- Вася! Зачем ты от нас скрывал это?

- А ты можешь наколдовать еще бошек?

Разошедшуюся компанию было не остановить.

- Вася, я знал, что с тобой что-то не так. Сначала я думал, что ты скрытый гомосексуалист, но оказалось все значительно серьезнее: блядь, Вася, ты меня настораживаешь!

- Че сразу олень-то?

- Зачем ты спилил рога?

- Ты не хочешь об этом поговорить?

И вдруг все вместе запели

- "На оленях утром ранним..."

"И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю..."[4]

- Вася, плиз, подари мне тундру!

- Да идите вы в жопу!

- Ну не обижайся, олень... то есть, Вась... а ты действительно ничего не наколдуешь? Вдруг мы реально сейчас все окажемся в заднице!

Великан тяжело плюхнулся на край диван, с шумом открыл пивную банку и жадно глотнул:

- Вы и так уже все там.

«Это какое-то безумие... - подумал Виталик, покрываясь потом. Он чувствовал, как становится тяжело дышать, в висках все сильнее отдавался пульс. - Что я здесь делаю? Зачем?» Он оглянулся по сторонам, пытаясь отыскать взглядом Лену, но вокруг были только незнакомые лица, плывущие в густом гашишном тумане. Не в силах больше слушать хохот компании, что веселилась рядом, он встал, спросил у проходящей мимо девушки, где находится уборная и, едва протиснувшись между многочисленными «стайками» выпивающих студентов, зашел в туалетную комнату и закрыл за собой дверь.

"У него вид совершенно измученный. - стоя у зеркала намеренно долго, слишком долго, чем требуется для ополаскивания рук и пылающего от духоты лица, он смотрел на свое изображение. - Я ли это? Выйти отсюда, громко хлопнуть дверью и бегом на улицу. Нет. Не хлопать. Не закрывать. Не бежать. Только не бежать."

- Я больше наполнен смыслом, чем ты. То же выражение лица, тот же безучастный взгляд, скулы на худом лице играют совершенно в точности. - его отражение вдруг зажило какой-то своей, отдельной жизнью.

- Так как...

- Пойми, дурашка, нет ничего важнее. Крики слышишь ты за дверью? Это кричат не они. Дверь откроется и сюда войдут. И увидят меня. Потому что ты изображаешь меня. Потому что ты говоришь мои слова. Потому что ты оставляешь мои следы на полу.

- Господи! Что я несу!? - он схватился за голову, в точности как в зеркале.

- Господи, господи... я твой «Господи»! Сука! Сдохни прямо сейчас! Прямо здесь! Да где угодно! Не ты, сожранный червями, останешься! Останусь я! Вот с ним я говорил недавно, вот здесь я сидел и пил чай вот из этой еще не вымытой чашки, вот я есть еще среди всех! От тебя уже сейчас за версту тянет гнилью! Дотронься до меня! Ну же! Что уставился?

Зеркало холодное и на ощупь, как и должно быть, совершенно гладкое. Никаких изъянов. Ничего постороннего.

С неестественно громким смехом ввалились две девушки, еле стоящие на ногах, тут же замолкли, увидев у раковины Виталика, и снова брызнули смехом, согнувшись пополам , роняя раскрытые сумочки на черный кафель уборной.

- Простите.

- Не-не, все нормально. Просто терпеть затрахались...

Проходя мимо них, он почувствовал как его взяли за руку. Сильно пахло духами, алкоголем и потом. Брюнетка смотрела на него и, наверно, хотела что-то сказать, но слов не находила и пауза слишком затянулась.

- Простите. - Он вышел и вновь окунулся в полумрак набитой до отказа залы.

Увидев в одной из компаний своего старого университетского знакомого, - субтильного мехматовца Кичу (прозвище, полученное в награду за вполне безобидную фамилию - Кичко) Виталик присоединился к ней. Несмотря на то, что учился Кича на кафедре математических и компьютерных методов анализа, в душе он считал себя поэтом, поэтому имел привычку, ко всеобщему недовольству, громогласно читать стихи собственного сочинения, а после (когда нависает той степени тяжести тишина, при которой становится ясно, что стихи - дрянь) напиваться еще сильнее и впадать, если не в лирическое буйство, то - в математический коллапс. К тому же, как и всякий поэт, он частенько представлял свою трагическую (и, разумеется, внезапную) смерть, отчего непременно рыдал, что еще больше удручало (правда, только его одного). Кроме Кичи из всей компании Виталика больше никто не знал и, судя по всему, не особо хотели знать. Всем было просто все равно - все ведь люди как люди и неважно как зовут и чем занимается - был бы человек хороший. По большому счету никто даже не обратил внимание на его появление, за исключением двоих: Кичи и невысокого роста мужчины. Смуглолицый, с широкими скулами и колючим взглядом он, как показалось Виталику, выглядел так, как, должно быть, выглядели монгольские завоеватели. Среди всей шумной компании он выделялся не только своей восточной внешностью и строгостью одежды, но и тем, что внимательно слушал, но сам не говорил.

- ...и осталось существовать между шпал и уходящей пары рельс где-то на полпути в Адыгею. - худощавая рука Кичи потянулась к пепельнице.

- Что, пардон, осталось? - его слишком пьяный собеседник, казалось, не только не расслышал последних слов поэта-мехматовца, но и вообще не был уже способен что-либо понимать.

- По сути, симулякр. - струйка дыма в сторону.

- Чего, бля?

- Симулякр... ммм... то, чего на самом деле нет и, судя по всему, вообще не существовало. Ну или: изображение того, чего нет в реальности. - Худые пальцы сбили с сигареты пепел.

- Слушай, Стэйси, сфоткай нас, а? - изрядно подвыпивший молодой человек начал тормошить уснувшую рядом, на диванчике девушку. Стэээй...

- Зачем тебе фоткаться? - рука снова потянулась к пепельнице.

- Ну как это: она нас сфотографирует, и мы выпьем еще бутылочку, а после, глядя на себя трезвых на фотке, проверим где, в конце концов, этот ебаный симулякр.

Их раскрасневшиеся от духоты и алкоголя лица осветила вспышка фотокамеры.

- Думаю, после еще одной бутылки, симулякрами станем мы сами и уже вряд ли помнящими о каких-то там изображениях.

- Да пошел ты на хуй тогда со своими шпалами и рельсами!

Дослушать разговор до конца Виталику не пришлось: он увидел сидящую на прежнем месте Лену. Рядом, на столике, стояла початая бутылка и наполненный стакан. Второй, уже наполовину опустошенный, норовил выпасть из ее слабеющих от алкоголя рук. Витя сел рядом с ней и попытался забрать его.

- Не-не-не... - Лена замотала головой и, указав пальцем на порцию Вити, почти приказала, - Выпей!

Витя осторожно, чтобы не пролить, взял до краев наполненный ромом стакан и залпом выпил:

- Лен, прекрати... - он пытался взять ее за руки, но она вдруг посмотрела на него с нескрываемой злобой.

- Ты считаешь себя красивым?

- Да. Наверное. Почему ты спрашиваешь?

- Ты слишком самовлюблен. От тебя так и прет самовлюбленностью. Ты еще не мастурбируешь сам на себя?

- Хорошо. Нет, я не считаю себя красивым. Но и не урод.

- К тому, что ты - самовлюбленная, эгоистичная сволочь, ты еще и лжец каких поискать. Посмотри на себя: ничего, кроме безосновательной самонадеянности. Он все может. Вояка, слесарь и порноактер сразу. Типа "Бонд, Джеймс Бонд". И каждую блядь, уверена, называешь "деткой". Тебе кажется, что ты невъебенно крут, да? Ты давно на себя в зеркало смотрел, мистер Бонд?

- Как ответить так, чтобы ты не ругалась?

- Лучше молчи.

Она сделала большой глоток из своего стакана с ромом и вытерла губы рукавом белой блузки. Помада на губах смазалась, на белоснежном рукаве появился красный след.

- Ты помнишь как я приходила к тебе? Мы вместе готовились к экзамену. Днями и ночами напролет. Помнишь? Я тогда еще думала, что ты мне друг. Помнишь? Сука, какая же ты сука! Помнишь, как пополз слушок, маленький такой, да? Будто мы с тобой не только умные книжки читаем. Почему ты сказал моему парню, что мы спали? А? Ты свалил куда-то, в какую-то армию... ну и что теперь? Все? Думаешь - герой! Ты даже не представляешь что ты наделал!

- Лен, я даже не видел твоего парня. Я даже не знаю как он выглядит. Что за бред?

- Не ори на меня!

- Ты пьяная, давай поговорим после.

- Ты и сейчас врешь! Я же знаю, что он приходил к тебе! Зачем! Зачем ты мне всю жизнь испортил?! - она вдруг разрыдалась, совершенно обескуражив этим Виталика. Он попытался ее обнять, надеясь таким образом хоть немного успокоить ее, но тут же получил отпор: она оттолкнула его от себя и, совершенно неожиданно для него, вдруг влепила ему звонкую пощечину.

- Это... не так... - растерянно произнес Витя, чувствуя как жжет щеку, - все не так...

Лицо Лены вдруг исказилось, словно плохо настроенное изображение. Дымная, напитанная алкогольными парами и алеющим бархатом зала поплыла перед ним. В голове настойчиво заговорил его собственный, но такой отчужденный голос: «Уходи отсюда! Сейчас же!»

Ноги его подкашивались и все же, не обращая внимания на тающий позади голос Лены, теперь такой далекой и совершенно не важной для него, Витя добрел до маленькой прихожей, больше похожей на прокуренный тамбур вагона, и, сняв с вешалки куртку, вышел из квартиры.

Голос в пылающей огнем голове звучал все сильнее: «Тебя уже ждут... Тебя уже ждут... Тебя уже ждут...» Из памяти его вдруг стали словно выплывать картины прошлого. Нелепые, несвязанные между собой, словно дурной сон. Шатаясь, он буквально вывалился из подъезда под холодное ночное небо и, привалившись к обшарпанной стене старого дома-колодца, потащился, еле держась на ногах. Его бил озноб. Тьма вокруг, странные, причудливые силуэты то появляющиеся, то исчезающие, и дождь, будто прорвавшийся из бездны, падающий на него с чудовищной силой — это все, что ощущал Витя.

Одна из темных фигур, вытянутая и будто пропитанная темнотой, вдруг остановилась прямо возле него и, дохнув на него холодом, произнесла: «Последний сон...»

Витя почувствовал удар. Почувствовал как падает его тело — чужое и ненужное. Страха не было. Теперь уже поздно было бояться.

Пушкин наклонился над упавшим без сознания Виталиком и, пряча в карман кастет, усмехнулся: «Спи, моя радость, усни, в башне потухли огни... Твой последний сон... Вечный сон...»

Он поднял воротник куртки и, съежившись от сквозняка, поспешил прочь из темной, продуваемой подворотни. Но не успел он отойти и на десять шагов, как услышал позади себя визг тормозящей машины. Он оглянулся и тут же побежал изо всех сил: сзади него, из полицейского фургона выскочили омоновцы. Через мгновенье Пушкин уже лежал на мокром асфальте, с заломленными руками, прижатый берцем полицейского, и хохотал. «Я же знал, суки, я же знал!..» - кричал он изо всех сил, впрочем, и не надеясь на то, что его хоть кто-нибудь слышит.

Странное дело, но Витя совершенно точно знал, что не спит. И, вместе с тем, чувствовал, что что-то не так. Будто темнота, которая была прежде вокруг него, теперь вся в нем. Совершенно не чувствуя свое брошенное тело, он с интересом наблюдал как далекий, но все более яркий, свет приближается к нему, превращаясь из точки в поглощающее его пространство. Ему стало страшно. Свет стал причинять нестерпимую боль.

- Тсс... Свет... Этот свет слишком ярок. Слишком много его в глазах. Слишком много света... - его собственный голос теперь ему не принадлежал. Из него, как выливающееся из осколков зеркала отражение, появился его же двойник. Он то был отчетливо ощущаем, то вдруг пропадал где-то в глубинах искореженной памяти, вытаскивая оттуда все новые и новые образы. Голос его то затихал, то громоподобно вырывался, раскатываясь по странным видениям, липким, как самый кошмарный сон.

- Тсс... Только смотри...

Вводящий тонкий стальной стержень под верхнее веко старается сделать все аккуратно - так, чтобы болезненная процедура причинила как можно меньше боли. Лицо, наполовину закрытое медицинской маской, наполовину - большими, с толстыми линзами, старомодными очками - отражено на гладкой стальной поверхности острого инструмента.

- Тсс... тихо... тихо...

На его лбу проступили вздувшиеся от напряжения вены, зрачки глаз расширились и застыли, спина его выгнулась до предела, его рот перекошен и, кажется, он вот-вот завоет от боли... но -ни звука.

- Тирлим- бом -бом, тирлим - бом -бом, горит, пылает кошкин дом...

Процедура должна завершиться одним- единственным, точным и коротким ударом никелированного молоточка по краю блестящего стержня.

И все.

На этом все закончится.

Или нет?

- Я — твое детство. Теперь такое далекое и уже совсем чужое. Только отрывки, маленькие кусочки и каждый раз, пытаясь собрать их в единое целое, у меня получается новая картина, новое детство. Я помню стол свой письменный. Он стоял у окна. Я садился за него и смотрел во двор, в котором все: и малышня с мамками, и проезжающие машины, и пьяная дворовая шпана, - все вместе, все заодно. А я смотрел. И темно уже за окном. И различить можно только фонари да пару-тройку автомобилей в их свете. И снег все падающий и падающий. Мне не было скучно. Было тихо и покойно. Было хорошо.

Или я писал. Я открывал какую-нибудь книгу (все равно какую) и выбирал оттуда абзац вслепую, ткнув пальцем в раскрытый том, чувствуя выпуклость отдельных букв и целых слов и переписывал в чистую линованную школьную тетрадь. Мне нравилось это делать. С каждым днем я изводил все больше и больше бумаги. Толстой, Дюма, Твен, Пушкин - кто только не был хозяином тех строк, что выходили из-под моей руки. Но мне, мне казалось, что все это - мое.

Надо ли говорить, что я был этаким "домашним мальчиком"? Я был даже не "домашний", я был - "комнатный". Родители буквально выгоняли меня на улицу, чтобы их сын хоть немного дышал свежим воздухом. "Ну хоть пять минут-то ты можешь? Иди поиграй..." - говорила мама, вытаскивая меня из-за стола. У меня были наручные часы. Самые настоящие, взрослые. Откуда они у меня появились (красный циферблат и стекло сплошь в царапинах) - не помню. Помню, что я выходил, стоял у дверей подъезда, дышал свежим воздухом ровно пять минут, сверяясь по часам, и возвращался обратно. К книгам, столу, высокому для меня стулу (из-за чего ноги постоянно затекали), к тому самому двору за окном, который был мне более понятен и привычен. Так шло мое детство- в общем-то безмятежно и вполне счастливо.

Я - то, что должно сгореть...

Прикрученные к выпяченным наружу белеющим ребрам штифты слишком туги. Намертво припаянные к ним конструкции из покрасневшего металла похожи на сплетения прожилок крыльев стрекоз, когда сквозь них смотришь на далекий, затуманенный, белесоватый солнечный диск. Их поверхность шероховата, как язык кошки. Железная, громоздкая темнота за вывихнутыми плечами не дает ступить и шагу по собственному, расходящемуся кругами отражению под ногами. Дождь, идущий долгие-долгие годы, - теперь уже ливень, хлещущий со всех сторон. Укрывшись под навесом из бетона и стали многоэтажного панельного дома, скорчившись прямо на земле, сам превращенный в хлябь, от бьющего меня озноба, я слышу то, что не должен слышать...

- Успокойся же, я просто взгляну на тебя изнутри...

Он лепит серебристую ленту скотча на рот. Он выламывает руки так, что слышен хруст ломающихся костей. Он с размаху бьет по лицу, чтобы привести в чувство. Огромными лапами пытается убрать налипшие комья грязи с белого лица, аккуратно вытирает сломанный нос, из которого хлещет кровь, чем причиняет еще большую боль. Ее слышно даже через скотч.

Кто-то проходит мимо. Спешит домой. Чашка горячего чая с лимоном. Наполненная ванна. Телешоу в кресле возле торшера и заспанная жена. Завтра отправлять ребенка в школу после осенних каникул. Спать.

По лезвию стекают капли. С усилием, но все же. Ничего не испортить. Прочерченная от ключиц до самого мечевидного отростка буква "Y" становится красной. Все лишнее смывает проливной дождь. Тело бьется. Оно все чувствует. Чувствует. И в этом все дело. Лапы медленно, но уверенно разверзают грудную клетку. Капли дождя разбиваются о розоватую мякоть легочной сумки, судорожно наполняющейся сыростью осеннего ночного воздуха. Перед тем, как окончательно угаснуть, глаза видят перед собой вырванный из груди бьющийся, окутанный синими прожилками багровый комок, от которого исходит пар.

Прижав сердце к груди, он не уходит и даже не подымается с колен. Напротив, не обращая внимания на ливень и грязь, смешанную с кровью и человеческими потрохами, он ложится рядом и кладет свою бритую наголо огромную голову на плечо уже безжизненного тела.

Когда все начинается и солнце карабкается вниз по горе...

- Мне часто снится Кучум. Это конь. Я никогда его не видел, но мне о нем рассказывала моя бабушка. Самый верный друг. Однажды, во время войны, когда бабушке не было и пятнадцати, он спас ей жизнь. Она возила муку с элеватора в деревню. Каждый день, с утра и до глубокой ночи они с Кучумом возили мешки с мукой. И оба падали от голода. В одну из зимних ночей, в дороге их настигла пурга. Моя бабушка, маленькая двенадцатилетняя девочка, уже не пыталась найти дорогу до деревни, и с облегчением вздохнула - по крайней мере, - это не самый плохой конец всем страданиям. Было жалко только Кучума. Она, надеясь хоть как-то согреть своего друга, накинула на него свой овчинок - глупая выходка маленькой глупой девочки. Сама же, свернувшись на санях клубочком, закрыла глаза.

Проснулась она уже в жарко натопленной избе. Кучум сам нашел дорогу. Моя прабабушка, не надеявшаяся увидеть свою дочку живой, услышала топот возле крыльца. Выглянув в окно, она увидела черную, занесенную снегом морду Кучума. Странно, но бабушка даже не подхватила простуду. И на следующий день они снова вместе поехали на элеватор. И так до самого конца войны.

...тогда свет подается на ужин.

Чувствуя каждую, бьющуюся в агонии, клетку своего исковерканного тела... шаг... теперь второй.... раскаленные добела железные конструкции, сложенные за плечами как огромные крылья, врезавшись острыми своими концами в промокшую мякоть асфальта, оставляют на нем глубокие борозды... ключицы выпятились и треснули ребра; бурый цвет, наполняясь воздухом, нехотя струится по металлическим стержням, сомкнутым на оголенных костях. Еще чуть-чуть... потерпи... еще несколько шагов... вот и неоновая вывеска... и дверь... железная, проржавевшая уже по краям, слишком тяжелая для слишком ослабленных рук...

...но это - единственная возможность хоть сколько-нибудь отдохнуть от ноши за плечами... давай же...ну!

Дверь поддалась с третьего раза на удивление легко... как будто ее толкали изнутри. А может так и было в действительности?

Действительности?

За ней - коридор, затянутый старыми обоями в завитушках каких-то несуразных цветов.Его освещает единственная лампа, настолько тускло светящая, что конца коридора не видно.

Но его слышно.

Сминая крыльями старый, исполосованный прежде сотнями других крыльев паркет все же нужно идти дальше. То есть найти этот чертов конец.

И он находится - стоит только этого захотеть всей своей разливающейся мерзостью душой.

За дверью - залитый красным светом куб с мерцающим шаром под конусообразным потолком. Помещение, объятое лицами, обращенными друг на друга вдруг вытянулось. Рядом - подобие барной стойки, над которой плывет голова, замотанная испачканным бинтом, трясущаяся на невероятно худой шее. По стойке, по пролитым горящим напиткам, носками красных туфель отодвигая опорожненные бутылки, идет ярко накрашенная девушка. Кроме красивого нижнего белья на ней нет ничего. Она улыбается сидящим у ее ног теням. Из глазниц вылетают огромные бабочки-фараоны и тотчас падают замертво, будто подкармливая синие языки пламени уже облизывающие всю стойку. Лицо ее - единственное освещенное полностью, остальные - то и дело чахнут во всеобщем мареве и вновь появляются из него.

Из дальнего угла, где сидят две рослые фигуры в одежде, похожей на полицейскую форму, доносится свист и, после, клекот. Так фигуры, похоже, приветствуют девушку, сбросившую с себя последнюю одежду. Это - скопец. Танцующий, извивающийся на барной стойке, он медленно встает на четвереньки мочится и целует в губы посетителя, захлебывающегося от выпитого. Рев. Всеобщее ликованье.

Начавшийся гвалт втягивает в себя последний воздух так, как должно быть черная дыра всасывает в себя галактики.

...слышащий хруст надвигающейся ночи...

- В одной из далеких- далеких зим, пряча от крепкого мороза нос за воротником армейского бушлата, я смотрел как над белоснежным полем мелькали огни. После до меня доносился грохот, а потом вкрадчивый шорох снарядов. Огней было так много, что я мог видеть далеко от меня стоящие здания, выплывающие из темноты и снова в нее погружающиеся. Когда все стихло, я позволил себе сползти на ржавое дно траншеи и, улегшись на спину, закурил. Пальцы тотчас онемели, как только я снял шубенки, чтобы чиркнуть спичкой. Сквозь дым я смотрел на то, что было прямо надо мной - застывший, заключенный в узкую, черную раму траншеи кусок испещренного звездами неба. Тогда я почему-то подумал, что оно вот-вот разобьется и мириады осколков засыплют меня. Должно быть, чертовски забавно: быть заживо погребенным под разбившимся небом. Докурив, я огляделся: в длинной траншее, уткнувшись носами в поднятые воротники, прислонив отяжелевшие головы к дулам автоматов, сидели такие же, как и я, солдаты. Ждали.

Ждали.

Никаких криков, когда мы бежали. Никаких. Только хрип задыхающихся от колючего воздуха, еле разборчивый мат от неудобной амуниции и глубоких сугробов. Тишина, озлобленный мороз, озлобленные мы и темнота впереди. Ничего на самом деле и не было, кроме этой темноты.

...видящий как поедаются звезды...

- Тсс...

Всеобщее ликование. Рев и грохот от бьющихся о воздух мертвых ладоней. На самом верху, куда смотрят, захлебываясь, тысячи выплывших из темноты, задранных голов, у самого края, свесив маленькие пластмассовые ножки сидит годовалый ребенок... плачет и со злостью плюет вниз. Руки льнут к стене, когти царапают ее, соскабливая с поверхности известь и обнажая въевшиеся друг в друга тела. Умиление и тут же взбунтовавшаяся нежность вызывают неодолимый приступ голода и тела обретают головы. Многорукие, цепкие, плетущие из себя ожившую паутину они льются наверх - туда, где еще можно насытиться. Там что-то поблескивает, что-то отражает собранный по самым темным углам свет, в точности как лужи во время дождя отражают самые темные ночи.

Ему невыносимо чувствовать свое лицо. Огромная, оголенная голова ревет и пытается закрыться маленькими пухлыми ручками, пахнущими козьим сыром и вереском. Ожившие волны переплетенных, обглоданных рук все ближе, несут уже раскрывшиеся и воющие глотки - хлябь, вылившаяся из того, что принималось за последнее укрытие, но оказалось совершенно противоположным - поглощающее, изголодавшееся безумие. Он не в состоянии это вынести - он сдирает свое обозленное лицо как приставшую тряпку и швыряет в подбирающееся к ногам.

Рвущееся наружу тело пылает от раскалившихся до бела крыльев, расправленных за разломанными плечами. От взмахов огонь становится только сильнее, выталкивая на самый верх и освещая то, что видеть нельзя. Но руки приобретают силу и, вцепившись в дряблое детское тело, вырывают его остатки из выхаркивающих глоток. Они неистовы. Они плюются осколками собственных резцов, рассекавших пищу. Они тянутся, горят и воют.

Ребенок еще дышит. Сорвавший с себя лицо, он судорожно втягивает последний воздух и видно как двигаются бледные пучки носовой мышцы. Он пытается что-то сказать. Он смотрит прямо и без сожаления. Но дальше - за спину - туда, где уже ничего не может быть. Разливающий по разорванным клеткам кислород, последний глоток воздуха. Последние, отразившиеся в зрачках пылающие очертания и возвышающаяся темнота ними.

Это единственное, что осталось - с порхающими в горящих руках бабочками, развернуться и встретиться с собственным началом. С тем, что - я. Не будущее, не прошлое и не настоящее. Невыносимое и не обретаемое - так стоит перед прыжком воздушная гимнастка, так смотрит та, ради которой испепеляется мир. Она улыбается. Она знает, что все это ей совсем ни к чему - просто так выдумана реальность. Ей светло и удобно и тень за ее спиной - как лучшая постель. Падай... Падай... Ее тело зовет к себе и нет ничего, что могло бы помешать с ней согласиться... Она свободно соскальзывает в пропасть и, падая, вслед за ней все наконец-то становится на свои места. Все наконец-то обретает свободу.

- Я - то, что стерло себя из памяти.

- Я - пропасть. Я - уже больше, чем ничто и никто. Никогда. Тсс... Шуршащий ветер по чужому лицу. Приятная, последняя и бесконечная прохлада падения. Никогда больше. Никогда.

Глава VIII

- Где ты была?

- Теперь это уже не важно.

- Осталось совсем немного. Потерпи.

- Ничего.

Умелые руки аккуратно и неторопливо накладывали шов на рану. Режущая игла прокалывала кожу, оставляя после себя кровоточащие треугольные отверстия. Рана на плече была неглубокой: пуля прошла по касательной, разорвав кожу, образовав открытый раневой канал. Зоя будто и не чувствовала боли: сидя на постели, она безучастно смотрела в окно, в котором отражалась она и «колдующий» над ней Алмаз: не отвлекаясь, он продолжал свою «кровавое дело» — зашивать рану. Неожиданно для самой себя она спросила:

- Я тебе нравлюсь?

Он не ответил. Молча закончил свою работу, отложил иглу на чайное блюдце, наполненное кровавыми ватными тампонами, снял медицинские перчатки. Она усмехнулась. Алмаз протянул ей сигарету и чиркнул зажигалкой.

- Что за парень?

- Какой парень? - удивленно спросила Зоя, всерьез не понимая, о чем он говорит.

- Тот, на лестничной площадке. Ты его знаешь?

- Нет, - закурив, ответила она. - Но лицо его кажется мне знакомым почему-то. - глубоко затянувшись, она задумалась. - Не знаю, может в прошлой жизни... - улыбнувшись, произнесла она. - Там много было всего... Постой... я, кажется... ну да, он со мной в поезде ехал. Такой молчаливый... За всю дорогу только и спросил про книжку... студент, наверное.

Стоя прямо над ней, — съежившейся будто от холода, обхватившей себя руками, — он провел рукой по ее волосам и спросил:

- Ты готова?

- Да. - почти сразу ответила она.

- Возьми. - он протянул ей таблетку. - Это поможет тебе уснуть.

Она послушно проглотила белую, горькую пилюлю.

- Ты не ответил на мой вопрос.

Алмаз встал перед ней на колени, расстегнул молнии на ее сапогах и снял их с уставших ног Зои. Расправил постель и помог ей лечь. Укрыв ее одеялом, он сел на самый край кровати.

- Да. - еле слышно, но твердо произнес он.

Она улыбнулась так, будто лучшего комплимента в своей жизни и не слышала.

- Ты останешься? - она взяла его за руку и хотела еще что-то сказать, но снотворное уже начало действовать: так и уснула — не услышав согласия, - улыбаясь и держа его за руку.

Впервые за последнее время она не видела снов. Пугающие, более чем реальные — теперь они отступили, оставив ее растерзанный ненавистью разум в покое. Теперь она только чувствовала свое тело, лишенное всякой боли, чувствовала, что рядом кто-то есть и этот «кто-то» - бережет ее от всех мыслимых и немыслимых страхов. Впервые за все последние годы она почувствовала себя под защитой. И этого было более чем достаточно. Будто провалившись в темную бездну, там — на самом ее дне — она ощутила наконец умиротворение и покой. Никаких видений, ничего, что могло бы ее заставить встрепенуться, никого — кто мог бы ее потревожить. Может быть, это и есть ее темный, глухой и немой, но — Рай? Обессиленное тело ее, изувеченная ее душа теперь наслаждались абсолютной тишиной, всепоглощающим и таким живым мраком.

Ей казалось, что внутри нее течет само время. Теперь его было много, много больше, чем вся ее маленькая изуродованная человеческая жизнь. Оно словно струилось по ее налившимся венам, возвращая ее хрупкому и такому смертному телу силы. Она наслаждалась.

Когда она открыла глаза, Алмаз все так же держал ее за руку.

- Пора... - произнес он, глядя ей в глаза.

Зоя встала с постели, расправила волосы. Боли в плече совсем не было и только тугая бинтовая повязка напоминала о ране. Голова слегка кружилась, но совсем не от волнения, - Зоя была совершенно спокойна.

Приняв контрастный душ, она вышла из ванной, на ходу запахнув халат. Алмаз жестом пригласил ее за стол, на котором уже остывал последний в ее жизни завтрак. Но к нему она даже не притронулась, взяв только кружку с дымящимся кофе: с ней подошла к окну и уселась на подоконник.

- Знаешь, - заговорила она, отхлебнув горячего ароматного напитка, - это, наверное, странно... но мне даже хорошо. Она взглянула на Алмаза и, оставив кружку на подоконнике, подошла к нему. - Ну что? Давай наряжаться? Где мое «выходное платье»?

Алмаз принес из коридора большое настенное зеркало, поставил перед ним стул — Зоя, совершенно не стесняясь своего «ночного постояльца», скинула с себя халат, оставшись перед Алмазом в одном нижнем белье.

- Тебе не жалко, что вот такое тело через пару часов разорвется на части, м? - закусив губу, произнесла она, глядя на себя в зеркало.

Алмаз промолчал. Достал из шкафа серый костюм-двойку и пару шелковых блузок — на выбор.

- Хм, - усмехнулась Зоя, - костюм в стиле сошедшей с ума офисной мыши... весьма актуально сегодня, не так ли? - пыталась шутить она, надевая шелковые брюки. - Говорят, недавно какой-то съехавший с катушек клерк поубивал всех своих коллег только за то, что они считали его дерьмом. Как ты считаешь, стоили они того?

- Я не смотрю новости...

- Нет, - вдруг вскипела она, - ты скажи... скажи... я вот так и представляю себе: сидят эти никчемные людишки, что-то считают, что-то продают, говорят в телефонную трубку, улыбаясь... корпоративная этика, корпоративный дресс-код, корпоративное лизание задницы от босса к боссу... сидят, шушукаются: вот у этой — муж - алкоголик, а вон тот — неудачник - все никак не пробьет повышение, этот — просто прыщавое чмо... надо же как-то развеять офисную скуку, отчего бы и не посмеяться... так иногда поступают дурно воспитанные дети, унижая в школе своих сверстников для того, чтобы показать — кто сильнее... и однажды «прыщавое чмо» берет в руки охотничье ружье и всю эту недоразвитую дичь отстреливает...

- Зоя...

- Все равно неудачник так и останется неудачником, все равно на месте «отстреленных» появятся новые, точно такие же. И все повторится снова...

- Зоя! - Алмаз осторожно взял ее за плечи, пытаясь не потревожить рану. - Зой, присядь, пожалуйста...

Она послушно села, он же, аккуратно уложив ей волосы, надел на нее парик; достал из футляра контактные линзы: «Будет немного неприятно...» Он отошел от нее, дав ей возможность посмотреть на свою новую внешность.

- Хм... - усмехнулась она, - брюнеткой мне идет... прямо роковая восточная женщина какая-то... - рассмеялась она, но тут же изменилась в лице, - Чего стоишь?

Жилет, начиненный железом и пластидом, оказался несколько тяжелее, чем того ожидала Зоя. Рана на плече отозвалась ноющей болью. Вдоль правой руки ее — до самой кисти — Алмаз пропустил провод с маленькой черной кнопкой на конце. Намертво примотав скотчем кнопку взрывателя к тонкому запястью, он застегнул крепления жилета по бокам.

- Не туго? - спросил он.

- В самый раз. - ответила она, глядя на себя в зеркало. Лицо ее слегка побледнело. Страх все-таки просочился в нее — опутанную проводами, взвалившую на себя тяжелый груз смерти.

Алмаз протянул ей плащ.

- Почему не мой? Этот, по-моему, слишком невзрачен для меня теперешней. - пыталась пошутить Зоя.

- Этот просторней.

Он помог ей надеть туфли. Несмотря на жилет и холодную, дождливую погоду, она захотела именно туфли и обязательно на высоком каблуке. «Сегодня я могу и покапризничать...» - она улыбалась, будто воспринимая все происходящее как плохо срежиссированную шутку. Она еще раз окинула себя взглядом, взяла услужливо поданную Алмазом сумочку и, словно на прощанье улыбнувшись зеркалу, произнесла: «Давай закончим это...»

У подъезда их ждала машина. Черный седан тихо урчал мотором, ожидая своих пассажиров под моросящим осенним дождем. Точнее — пассажирку.

- Очень скоро мы опять увидимся. Как и было условлено, буду ждать тебя на выходе из метро. Только не задерживайся. И ничего не бойся. - Алмаз открыл перед ней дверцу автомобиля.

- Я не боюсь. -улыбнулась она. - Я свое уже давно «отбоялась».

Поддерживая ее за руку, он помог ей сесть, но и после того, как она уже оказалась внутри салона, все не выпускал ее ладонь из своей руки.

- Что? - смутившись, спросила она.

Он сел перед ней на корточки, прижал ее ладонь к своим губам и закрыл глаза, будто стараясь навсегда запечатлеть в своей памяти запах ее руки. И после выдохнул: «Я восхищаюсь тобой...» Он улыбнулся ей напоследок и закрыл дверцу.

Пробок, как ни странно, в этот утренний час почти не было. Машины суетливо проезжали мимо них, едущих так, словно в это пасмурное утро им одним некуда спешить. Водитель — тот самый, с покладистой, как у попа, бородой, что давеча «колдовал» над жилетом, был молчалив и за всю дорогу не проронил ни слова. Впрочем, ехать было недалеко. Остановившись возле станции метро, он вышел и открыл перед Зоей дверь. «До свидания, Зоя...» - неожиданно произнес он, смутившись и потупив взгляд, что показалось ей довольно забавным, учитывая его угрюмую внешность. Сев в машину, бородач тотчас умчался, оставив Зою перед самым входом в метро.

Никаких проволочек не возникло. Как и следовало ожидать, абсолютно никто не обращал на нее внимания. Рядом с турникетами с недавних пор на всех станциях метрополитена были поставлены металлодетекторы, рядом с которыми неотлучно должны были быть сотрудники полиции, но на поверку — никаких полицейских не оказалось, да и сами металлодетекторы стояли в стороне, к тому же — отключенными.

Перрон был забит до отказа. Люди, хмурые, озабоченные лица которых, казалось, были неотличимы друг от друга, терпеливо ожидали своей очереди с тычками и бранью протиснуться в и так переполненные вагоны электропоезда. Серая человеческая масса с ропотом медленно шевелилась, приходя в движение с каждой новой прибывающей электричкой.

Вскоре и Зое удалось зайти в вагон, где, к ее удивлению, ей даже уступили место: мужчина, читавший книгу, тут же встал при виде Зои, сославшись на то, что ему все равно скоро выходить («и, к тому же, должен ведь мужчина уступать женщине... такой красивой...»). Она смотрела на всех этих людей, нависших над ней, еле держащихся за поручни: «И все куда-то спешат... будто от этого зависит вся их жизнь... муравейник, где все ползут через нагруженные спины, чтобы в конечном итоге сдохнуть...» - думала она, чувствуя тяжесть жилета, от которого рана ныла все сильнее.

Поезд остановился на очередной станции. Пассажиропоток снова пришел в движение. «Еще одна станция до конца... еще одна станция...» - стучало в голове Зои. Как она ни пыталась бороться с волнением, все же сердце начало биться все чаще и чаще. Стараясь хоть как-то отвлечься, она принялась разглядывать новых пассажиров. Один из них показался ей более примечателен, чем другие: голова его была забинтована «чепцом», с концами, завязанными под подбородком. Растерянный, он то и дело извинялся, когда мимо него протискивался очередной «недовольный» пассажир. В конце концов, его буквально вытолкнули и, не удержавшись, он упал прямо на Зою.

«Извините...» - смущенно пробормотал он и, взглянув на нее, будто застыл.

Черты его лица показались ей знакомы. «Господи! - вспомнила вдруг она, - это ведь тот самый «студент...»

- Здравствуй... - еле выдавил из себя Витя.

Голос его ощущался настолько близким и родным, что у Зои не было никаких сомнений: именно этот голос она слышала в своих туманных, беспокойных снах, именно этот молодой человек с забавным чепцом на голове - с самого детства был неотлучен с ней, именно он вел ее через всю не слишком долгую и спокойную жизнь.

- Что с твоей головой? - произнесла она, осторожно, будто боясь спугнуть очередное свое сновидение, дотронувшись до его лица.

Он улыбнулся. Улыбнулся так, что все прошлое, все — до последней секунды — вдруг перестало быть значимым. Все, чем она жила последнее время, - показалось кошмарным сном, который теперь закончился. Она почувствовала как возвращается к ней жизнь — та, в которой нет ни боли, ни страданий; та жизнь, которую она потеряла; та, которую она и не надеялась снова обрести.

- Ерунда... - рассмеялся он. - Теперь все будет хорошо...

Его добрый смех заразителен. Его глаза светятся счастьем, которое теперь заполняет и ее сердце. Она засмеялась...

«Да дайте же пройти-то! - тучный, весь вспотевший от негодования пассажир, из всех сил оттолкнул Виталика в сторону, протискиваясь к дверям вагона. - Хохочут тут... идиоты!» Отдуваясь и фыркая, он застрял между Виталиком и Зоей, и продолжал ругаться.

За широкой спиной тучного пассажира, Витя едва мог увидеть ее глаза — искрящиеся счастьем. Но и этого было достаточно. Теперь она рядом.

Поезд остановился. Двери вагона открылись — и Витю смяло словно бумажного солдатика. Все вокруг, мгновенно вскипев, оглушительно, до невыносимой боли в ушах, взорвалось и тут же исчезло, оставив после себя только бездонную пропасть темноты.

Холодно. Очень холодно. Сколько времени прошло? Пахнет горелым. И пахнет кровью. Знакомый, липкий запах. Его глаза на мгновенье открылись: по потолку стелется черный дым, тела, словно вывернутые наизнанку, рядом что-то копошится — окровавленный человеческий остаток со свисающими лоскутами обугленной кожи беззвучно открывает рот... ловит воздух... кричит... ничего не слышно... ничего...

Эпилог

Полковник Федеральной Службы Безопасности, сидя за рабочим столом, решал — класть ли третий кубик сахара в стоящую перед ним чашку с чаем или нет? В углу кабинета бормотал телевизор. Размешав пахучую, бардового цвета жидкость, полковник взял пульт и прибавил громкость: «... пока говорить о точном количестве жертв еще рано: многие пострадавшие находятся в критическом состоянии и не исключено, что погибших будет намного больше. - молодой журналист, похоже, всерьез был этим обеспокоен. - И, как стало известно, буквально сегодня, президент провел экстренное совещание с главами силовых структур, на котором было предложено внести поправки в «Закон о полиции» с тем, чтобы увеличить полномочия правоохранительных органов. Как подчеркнул глава государства, «создание правовой базы является наиважнейшей задачей в борьбе с терроризмом». Напомним, что два дня назад на станции метро «Центральная» произошел взрыв, жертвами которого стали по меньшей мере четырнадцать человек. По версии следствия, теракт был совершен террористкой-смертницей, уроженкой Кавказа - Майрам Нагаевой, которая...»

В дверь кабинета постучали.

- Разрешите, товарищ полковник?

- Заходи, Андрей Валентинович. -полковник отхлебнул чаю, снял китель и повесил его на спинку стула. - Во-первых, поздравляю тебя, Андрюха, с хорошо проделанной работой. А во-вторых, с внеочередным званием... ну? Чего встал как вкопанный?

- Служу Ро...

- Да ладно тебе херней страдать, садись вот, выпей... - полковник достал из нижнего ящика стола бутылку коньяка и граненый стакан.

- Товарищ полковник, так не пью я...

- Ну тогда я за тебя приму... - расхохотался полковник и, залпом выпив, поинтересовался. - Слушай, там говорят, твой племянник пострадал?

- Так точно.

- Ну и как?

- Жить будет, товарищ полковник. Правда, ноги пришлось ампутировать. После операции сейчас, от наркоза еще не отошел...

- Ну да, да... - полковник хлебнул чаю, - а сам-то чего такой кислый?

- Да как объяснить, товарищ полковник... понимаете, у меня кот был...

- Ну?

- Так он все углы обоссал, ну я его и... это... со зла и выбросил из окна...

- Ну и чего?

- Так жалко...

Из дневниковых записей ноября, 21-го

Теперь идет снег. Пушистый, падает прямо в открытый рот и тает. У него особенный вкус — детства. Счастливого, беззаботного детства. И свободы. В такие дни мне хорошо.

С недавних пор мне снова разрешили писать. Даже прежние мои записи вернули. Правда, читать их мне неохота. Да и зачем?

Сегодня приезжал дядя Андрей. Катал меня по аллее взад-вперед, взад-вперед. Рассказывал всякие забавные штуки. А еще, что врач, Станислав Валерьевич, говорит, что мне уже намного лучше. Может быть, даже и режим поменяют. Мне и правда лучше. И правда.

Примечания

1

... Все эти вещи на место

Все эти вещи мы в один прекрасный день глотать целиком

И исчезать снова и снова исчезать ...

2

"Песня о мечте" сл. Ю. Энтина муз. М. Дунаевского из м/ф "Воздушный корабль"

3

"Мусора, бля, пидорасы" сл. и муз. М. Краснодеревщика группа "Красное дерево" альб. "Кишки"

4

"Увезу тебя я в тундру" сл. М. Пляцковский муз. М. Фрадкин

Content

Москвичёв Дмитрий Александрович Мёртвые люди

Из дневниковых записей августа, 21

Глава I

Глава II

Из дневниковых записей сентябрь, 2

Глава III

Глава IV

Из дневниковых записей сентябрь, 21

Глава V

Из дневниковых записей октября, 6

Глава VI

Из дневниковых записей октября, 12-го

Глава VII

Глава VIII

Эпилог

Из дневниковых записей ноября, 21-го

Примечания