Юлия Зонис, Александр Шакилов

Культурный герой

Доблестным воинам ВКС:

Майку Гелприну,

Игорю Крамаренко,

Вадиму Турецкому

и Владимиру Данихнову.

Тем, кто разрушил Стену,

от павших в борьбе товарищей.

Это коллаж — обломок поверх обрезка

На старой доске в золоченой раме.

Размажут тебя по стенке, и получится фреска.

Патруль с овчаркой стоит на границе между мирами.

Борис Херсонский

Последний, пятый век и род людской — железный. Он продолжается и теперь на Земле. Ночью и днем, не переставая, губят людей печали и изнурительный труд. Боги посылают людям тяжкие заботы. Правда, к злу примешивают боги и добро, но все же зла больше, оно царит всюду. Не чтут дети родителей; друг не верен другу; гость не находит гостеприимства; нет любви между братьями. Не соблюдают люди данной клятвы, не ценят правды и добра. Друг у друга разрушают города. Всюду властвует насилие. Ценятся лишь гордость да сила. Богини Совесть и Правосудие покинули людей. В своих белых одеждах взлетели они на высокий Олимп к бессмертным богам, а людям остались только тяжкие беды, и нет у них защиты от зла.

Н. Кун. Легенды и мифы Древней Греции

Пролог

ТАМ, НА ГОРЕ

Жизнь подносила огромные дули с наваром.

Вот ты доехал до Ultima Thule со своим самоваром.

Лев Лосев

— История закончится, когда похоронят Онтихреста, — говорил Кир. — Когда Онтихрест сдохнет от скуки и ожирения сердца и его тело протащат и швырнут в ров или закопают в какой-нибудь траншее. Допускаю даже, что Онтихрест удостоится традиционной процессии, с плакальщицами и кадящим попом. И его зароют на кладбище, и колокола будут петь сладко и малиново.

Кир запустил камешек в воду. Утонуть в этой маслянисто-черной, тяжелой воде камень не смог и улегся рядом с брошенными прежде. Камешки падали один за другим и складывались в слово, и слово это было…

В городе властвовали дети и лисы. Лисы охотились на тушканчиков. Дети тоже охотились на тушканчиков, хотя и с более сложными целями. Свистнув к ноге Анжелу, Кир вышел на площадь перед мэрией. Анжела подбежала неохотно, будто предчувствовала сметливым собачьим разумом, что ей предстоит увидеть.

Дети на площади вершили суд правый, но скорый. Двое пацанов постарше, видно братья, велеречиво именовали друг друга Марко и Поло. С ними была еще мелкая шушера и даже две девчонки-подростка. На мгновение Кир испугался, что увидит здесь и Ирку, хотя и было это совершенно невозможно.

Малышня привязала тушканчика к столбу. Девчонка помладше аккуратно раскладывала вокруг зверька вязанки хвороста. Старшая облизывала ядовито-розовый леденец и прислушивалась к приговору.

— Мы судим этого тушканчика за клятвопреступление, — вещал Марко (хотя, возможно, и Поло), поминутно втягивая в нос сопли.

— Нет, — поправил его брат, — за ворожбу и клятвопреступление. И мерзкое ведьмовство.

— И приговариваем его к смерти…

— В очистительном огне…

— Как и велит закон…

— Закон такого не велит.

— Но предполагает.

— Намекает.

— Да какая разница! — возмущенно фыркнула девочка с леденцом. — И вообще, чего вы возитесь. Давайте уже поджигать, а то он выпутается. Зажигалка у кого?

Кир пересек площадь — Анжела трусливо жалась к его ногам, — встал за спиной у инквизиторов и поинтересовался медовым голосом:

— А что это вы тут делаете, маленькие негодяи?

Поло с Марко крутанулись на месте и недружелюбно уставились на Кира.

— Шел бы ты, дяденька.

— Куда?

Девчонка с леденцом тянула одного из близнецов за рукав:

— Пойдем. Ну пойдем, а? Дался тебе этот тушкан.

— А чего он лезет?

— Ну пойдем, другого себе поймаем.

Марко демонстративно сплюнул под ноги Киру, сунул руки в карманы и отошел вразвалочку. За ним последовали остальные. Поло, обернувшись, еще успел показать Киру из-за братниной спины кулак.

Кир нагнулся к столбу и распутал веревку. Тушкан глядел на него огромными печальными глазами, густо-карими, в длинных загнутых ресницах. Что-то очень знакомое было в тушканьем взгляде, и Кир неуверенно спросил:

— Вовка? Ты, что ли?

Тушканчик не ответил — только махнул хвостом с забавной кисточкой на конце и ускакал в переулок. Кир подумал немного и пошел за зверьком.

В конце переулка стоял опутанный плетьми дикого винограда особняк. Уже наступила осень, и виноградные листья окрасились во все оттенки алого. Домишко был сказочно красив. Кир пихнул ногой скрипнувшую калитку и по садовой дорожке, усыпанной желтыми кленовыми пятернями, прошагал к дому. У оконца полуподвала он остановился и стукнул ногой в стекло. Никто не отозвался. Кир наклонился и гнусаво взвыл:

— О трижды романтический мастер, пустишь ты меня в свое жилище или нет, каналья эдакая?

Минуту-другую в подвале молчали, а потом из-за стекла приглушенно донеслось:

— Кирка, это ты буянишь? Давай заходи. Не заперто.

Кир прошел к незаметной лесенке и, спустившись на пару ступенек, распахнул зеленую дверцу.

В комнате, небольшой и уютной, горел камин. На стене висел здоровенный театральный постер, где черным по акриловой зелени значилось: «Варьете закрыто, артисты разбежались, за ключами обращаться к Варенухе». У камина сидел Джентльмен и чинил примус. Кир велел Анжеле лежать, сам опустился в кресло, вытянул длинные ноги к огню и только после этого поинтересовался:

— Ну, что поделываешь?

— Да вот, как видишь, всё примусы починяю.

Голос у Джентльмена был глуховатый и малость дребезжащий — похоже, уже успел нализаться с утра. Паяльник в его руке давно остыл, и олово смерзлось на кончике серебряной каплей.

Кир покачал головой.

— Не понимаю я тебя. Что за дурацкая работа? Ты же бог. На худой конец — культурный герой. Чего ты заперся в подвале со своими примусами?

Примусов и вправду было много. Примусы загромождали комнату, теснились на столе, спихивали друг друга с каминной полки. На подоконнике и в коридоре тоже ровными рядами стояли примусы.

Джентльмен почесал в затылке паяльником.

— Не те времена, Кирочка. Времена не те. Детям не нужны боги. Им нужны жертвы.

— А кому нужны примусы?

На это Джентльмен не нашелся что ответить и быстро переменил тему:

— Как Ирка?

— Ничего. Бывало и хуже.

— Все рисует? Аматерствует, так сказать?

— Рисует. Церковь нашла какую-то заброшенную на кладбище, и в голову ей втемяшилось эту церковь фресками расписать. Уже четвертую неделю там пропадает.

— На кладбище, говоришь?

— Ага.

— Это на старом городском-то кладбище, откуда упыри лезли?

— Теперь уже не лезут. Вылезли все, видать.

— Это я знаю. А все же на твоем месте я бы ее туда одну не отпускал.

— Почему?

— Там марко-половская шайка штаб-квартиру устроила. Нечего Ирке там одной делать.

И как только Джентльмен это сказал, Кира кольнуло в сердце недоброе предчувствие. Свистнув Анжелу и даже забыв попрощаться, он поспешил вон из подвала.

Ирка стояла на строительных лесах, оставшихся бог весть с каких времен. Когда-то церковь, похоже, собирались реставрировать и даже вот леса уже возвели, но потом все сошло на нет. Сейчас леса очень пригодились. Ирка только успела нанести слой свежей известки. Писать следовало немедленно. Если бы секрет Леонардо не был утрачен, думала Ирка, то можно было бы и не спешить. Можно было бы спуститься, выйти из-под гулкого свода, присесть на заросший травой кирпичный порожек и выкурить сигарету. Или даже две. А может, и не было никакого секрета у Леонардо, а он просто прикидывался, и все, что осталось, — лишь осыпавшееся лицо Христа и двенадцати апостолов мертвые лица. И нельзя писать по сухой штукатурке.

Сама Ирка писала ангела. Ей хотелось, чтобы у ангела было лицо Веньки, но тело у него определенно получалось Киркино, с большими белыми крыльями. Значит, и лицо ну никак не могло выйти Венькино, и Ирку это огорчало. Ангел с лицом Кира — это уже и не ангел вовсе получается, а бог весть что, в церкви определенно ненужное. Но править было поздно. Ирка вывела прямой, тонкий нос Кира (а надо было Венькин, картошкой) — и тут внизу загомонило, заулюлюкало. Камень стукнулся о ведро с краской. Второй камень перевернул ведерко, и оно загремело вниз. В воздухе пахнуло грозовой лазурью.

Когда Кир прибежал на кладбище, все уже было кончено. Близнецы, девочка с леденцом и еще два десятка детей стояли над свежей могилой. Это была единственная свежая могила на всем кладбище, если не считать разрытых упырями. Но те могилы были пустыми, а эта, похоже, нет.

— Во имя Отца, — тянул Поло.

— И Матери! — капризно встряла девчонка, с хрустом откусывая от леденца.

— И Сына.

— И Святого Духа.

— И Раба Его.

— И Вещего Енота.

— И Шоколадки эМ-энд-эМс.

— И Того, Кто Приходит в Полночь.

— И Того, Кто Живет за Шкафом.

— И Филина.

— И Свиньи.

— И Змея.

— И Черта Лысого.

— И Виталия Кузьмича и Игнатьевны Марфы.

— И Всего Святого.

— Аминь.

— Аминь.

— А…

Третий аминь так и не успел прозвучать, потому что Анжела зарычала и с лаем кинулась на толпу. Получила пинок, завизжав, покатилась.

— Ах, ты!..

Поло обернулся и заорал:

— Ребята, ахтунг! Это опять он.

И, подумав, добавил:

— Один. А нас много. Много ведь нас, а? У-у, — и радостно улыбнулся.

Кир понял, что на сей раз точно придется драться, и засучил рукава.

Первую волну нападающих он отбил легко, хотя кто-то успел чувствительно огреть его по ребрам велосипедной цепью. Детские тела оказались совсем не тяжелыми, и инерции у них не было почти никакой. О Кира они разбивались, как о скалу. Проблема в том, что их действительно было много и отступать они не собирались. Падали, утирали кровь и сопли и снова лезли вперед. Кир быстро содрал кулаки. Детишки поменяли тактику. Сообразив, что с налета им Кира не взять, трое или четверо вцепились ему в ноги и так и волочились за ним, пока Кир не споткнулся о лопату и не загремел на землю. Подняться он уже не смог. С десяток детей навалились сверху. Они пахли невонючим потом, они щипались, они кусались мелкими зубками, пыхтели, возились, норовили выдавить пальцами глаза. Все это было бы даже забавно, если бы внизу, в неглубокой могиле, под слоем рыхлого чернозема, не задыхалась Ирка. Кир отчаянно рванулся, но только увяз еще пуще, как в болоте.

— Мочите его, мочите! По яйцам его! — орал из-за спин нападающих Марко (а может, и Поло). Голос у него был уже подростковый, ломкий.

Неожиданно атака увяла. Кто-то наверху кучи запищал, кто-то вскрикнул остро и тонко. По лицу Кира мазнуло пушистым, и дышать стало легче. И еще легче. Совсем легко. Он стряхнул последних детишек и встал на четвереньки.

Кладбище кишело тушканчиками. Серые и песочно-желтые зверьки были везде — на надгробиях, на могилах, и просто прыгали по траве. Они кидались на детей и молотили их задними лапками или — что действовало намного эффективней — вцеплялись им в ляжки острыми резцами.

— Атас! — согласно завопили близнецы. — Это колдун! Они в сговоре! Сматываемся, ребя!

В сумерках прошуршало, протопало босыми пятками, и кладбище опустело. Остался только отплевывающийся от набившихся в рот волос Кир, скулящая Анжела и тушканчики. Анжела очнулась первой. Встряхнувшись, собака подбежала к могиле и принялась рыть. Тушканчики помогали, гребли согласно и быстро — только летела из-под лапок земля. Кир рванулся к могиле, упал на колени и тоже принялся копать. Спустя минуту костяшки его пальцев стукнули о крышку гроба. Он заработал еще быстрее. Показались гнилые доски. Кир поднатужился, поддел крышку пальцами и рванул на себя. Во все стороны прыснули ржавые гвозди. Ирка, лежащая в гробу, была спокойной, бледной и очень красивой. И мертвой.

— Козел ты сраный! — орал Кир. — Чмо непригодное! Ну хоть что-то ты должен уметь?!

Джентльмен вздохнул и почесал надо лбом, где волосы все решительней проигрывали бой лысине.

— А что я могу? Я могу примусы. Она что, примус?

Ради такого случая Джентльмен даже выбрался из своего подвала. Правда, один примус все-таки с собой захватил. Сейчас примус сиротливо валялся на песке, и из него тонкой струйкой вытекал керосин.

Кир перенес Ирку на пляж. Кладбище темнело позади, а впереди на берег набегали мелкие волночки. Шурх, говорили волночки, и снова — шурх. Волночки пахли керосином.

— Обычно мертвую принцессу будят поцелуем. Ты целовать ее уже пробовал? — деловито спросил Джентльмен.

— А пользы? Целовать должен истинно любящий. Я что, по-вашему, истинно любящий?

Джентльмен покачал головой.

— Ты не похож на истинно любящего, Кир. И все же… Ну хочешь, я попробую.

— Ты куда своими вонючими губищами тянешься?!

Ирка, бледная и спокойная, лежала на коленях у Кира. Казалось, она прислушивается к перебранке. Глаза у нее были открыты и не мигая смотрели в затянутое тучами небо.

— И что ты за человек, Кир? — ворчал Джентльмен. — Сам не ам и другому не дам?

По колену Кира просеменили маленькие лапки. Тушканчик с большими карими глазами устроился на груди Ирки.

— Кыш, животное.

Тушканчик не уходил. Сложив на груди крохотные, будто детские ручки, он смотрел на Ирку. Потом стрекотнул призывно, и другие тушканчики вылупились из песка, как икра из тысяч икринок. Они проскакали по пляжу, окружили Ирку, прижались, отогревая ее теплым серо-желтым одеялом. Первый тушканчик неожиданно нагнулся, нырнул к Иркиным губам, и…

— Кир, смотри!

Ирка вздохнула. Ресницы ее затрепетали. Медленно, медленно губы ее приоткрылись…

— Кир!

Ирка забилась на песке, словно пойманная рыба, — тушканчики так и порскнули врассыпную. Сам неоднократно возвращавшийся из долины теней, Кир ее сейчас очень хорошо понимал. Как с болью входит жизнь в окоченевшие мускулы, как выворачивается желудок, как к горлу подступает едкая желчь. Ирка перекатилась на живот, и ее вырвало. Быстро утерев рот ладонью и уворачиваясь от рук Кира, она забормотала:

— Кирка, Кирка, я видела Веньку. В хрустальном дворце на вершине Самой Высокой Горы, и сам он хрустальный, а сердце его из желтого камня. Но в глубине сердца зреет розовый бутон. Если роза распустится, рассыплется хрусталь и Венька оживет, и все будет хорошо.

Кир устало вытер мокрый от пота лоб. Только сейчас он осознал, что уже стемнело и с моря несет ледяным ветром. Он накинул на дрожащие Иркины плечи свою куртку.

— Успокойся, Ир. Тебе померещилось. Это от стресса и недостатка кислорода.

Ирка жалобно всхлипнула:

— Но я же и вправду видела.

Кареглазый тушканчик рыл в песке нору. Волны набегали на берег. Причитал над примусом Джентльмен, и высоко в небе загорались первые, холодные и острые звезды.

РЫБА В СТЕКЛЯННОМ ШАРЕ

(Глава первая из неопубликованного романа М. Э. Белецкого

«Падение Вавилона»)

Сорок тысяч лет в гостях у сказки.

Звезды подарили мне на счастье

силу океана, сердце мертвеца…

«Агата Кристи»

В один из тех жарких летних вечеров, которые по сути своей холодные зимние вечера, поскольку других вечеров в Арктике не бывает… так вот, Игрек сидел на льдине и смотрел на приближающуюся Медузу Горгону. Медуза наплывала из-подо льда медленно, но неизбежно, волосы ее, словно наэлектризованные, шевелились, а губы раскрывались в предвкушении поцелуя. Когда-то, на черноморском побережье, Игрек сравнил бы эти губы с ломтиками грейпфрута, набухшими пурпурным соком. Теперь бы он сравнил их с кое-чем другим, но охота сравнивать отпала. Огромные, широко распахнутые глаза Медузы отражали полярное сияние, и небо, и космос, и летучие корабли — а в сущности, не отражали ничего, кроме черной глубины Медузьего сердца. Игрек с трудом оторвал взгляд от этих манящих глаз и пробормотал: «Помогите».

Все началось давно. Все вообще началось давно, но история Игрека началась в те времена, когда его еще звали Очкариком, а жаркие летние вечера пахли печеной в золе картошкой и сигаретными бычками. Проблема Игрека, тогдашнего Очкарика, была в том, что он любил Ирку. А Ирка его не любила. Терпеть не могла. Она обожала нелепо-добродушного Веньку и по-дружески махала рукой быковатому Вовану, а на Игрека и смотреть не желала. А на что смотреть? Малорослый, бледный, кучерявый, как молодой барашек, и хилый, как первый грядочный огурец. Вдобавок он совсем не загорал, а на юге одно это приравнивалось к преступлению. Белая городская немочь. Только нос его, огромный еврейский носяра, покрывался выпуклыми как бы даже на ощупь веснушками. А он Ирку любил. Не за сиськи и жопу, хотя сиськи и жопа у нее тоже были о-го-го. А за то, что она была совсем не похожа на других девчонок. Во-первых, у нее были длинные светлые волосы и глаза, менявшие цвет от времени суток, от настроения и даже от легкого побережного сквозняка. Во-вторых, она рисовала, и очень хорошо. Как-то она нарисовала Игрека — огромную носатую и очкастую рыбину в круглом аквариуме. Игрек на рисунке прижимался к стеклу губами и что-то пытался сказать, но выходили одни пузыри. Одного этого портрета было бы достаточно, чтобы нормальный пацан возненавидел Ирку. Но Игрек не был нормальным пацаном, а был поганым ботаником и Ирку не возненавидел, а полюбил еще сильнее — будто и вправду разглядела она в нем что-то и изобразила на картинке. А еще он здорово испугался. Потому что если Ирка сумела разглядеть в нем рыбу в стеклянном шаре, то уж и влюбленного кретина разглядит точно, а вот это совсем никуда не годится. И он решил спрятать влюбленного кретина подальше. Он издевался над Иркой. Обстебывал ее рисунки, ее зеленый с розовым купальник, ее красивую грудь и даже ее глаза. А обстебывать он умел отлично — пришлось научиться, какое еще оружие у хиляка против больших, злых и наглых? Он смог бы обстебать даже себя, а на это не всякий способен. И конечно, он обстебал влюбленного кретина, и влюбленный кретин спрятался — присел на корточки, закрыл лицо руками и захныкал, как полагается слабакам. А Ирка возненавидела Игрека еще больше. Может, она все же успела разглядеть влюбленного кретина и теперь жалела его?

— Какой, к черту, змий. Это же Медуза, не видно, что ли? Натуральнейшая Медуза Горгонер.

Медуза приближалась к нему, равномерно пульсируя всем телом, и в глубине Медузы тоже пульсировало что-то, наверное, сердце.

Отплывая от берега, Игрек думал: а вот я утону. Возьму и утоплю влюбленного кретина, пусть сдохнет, гадина, и больше меня не мучает. Ветер все еще носил по песку обрывки рисунка, ветер не хотел покрывать песком рассыпанные тюбики с красками, будто это был не пляж, а стерильная каменная пустыня, следы в которой сохраняются тысячелетиями. Следы преступления. Улики. Убил пещерный человек соплеменника, и он лежит сто эонов, мумифицируется, пока его не выкопает какой-нибудь козий пастух. А потом набегут антропологи и с почестями доставят мумию в музей, и нарекут Калифорнийским Человеком, и будут еще тысячу лет решать, замерз ли он холодной доисторической ночью, или его растоптал бешеный мамонт, или настигла стрела лучшего друга.

Игрек рассекал воду неумелыми саженками. Вода была теплая, парная, как утреннее свежее молоко. Буек плеснул слева и остался позади. Игрек плыл и думал о Снежной Королеве. Вот она поцеловала Кая, дурачка прилипчивого, и он больше ни о чем не думал и ничего не чувствовал. Хочу быть Каем, думал Игрек. Хочу не чувствовать ничего, а особенно этой противной боли в груди каждый раз, когда слышу Иркин смех и когда вижу, как она, смеющаяся, глядит — не на меня. Игреку было всего двенадцать, и он еще не знал тогда, что все желания сбываются — раньше или позже, так или иначе. Он просто сплюнул соленую воду и развернулся к берегу, потому что тонуть передумал. Тонут в холодной зимней воде, а в этой, теплой, даже на ощупь бархатной, тонуть глупо. Только влюбленные слабаки, совсем ополоумевшие от своей дурацкой любви, тонут в летней черноморской воде — а Игрек слабаком не был.

Медуза поднялась из таких глубин, на каких, наверное, ходят только сказочные кракены и слепые безумные скаты. Она была древней тварью, но подчинялась зову луны и приказу человека, как и тысячи ее сестер. Раскрыв пухлые губы, она подплыла к худенькому мальчишке и, заглянув в его глаза, поцеловала его. Нет ничего сладостней и ужасней поцелуя Медузы. Даже от взгляда ее каменеют, а прикосновение обжигающих губ и вовсе способны пережить немногие. Вот и Игрек захлебнулся, задохнулся огнем и солью, и последнее, что он почувствовал, — как сердце, отчаянно стукнув два раза, остановилось и камнем ухнуло вниз, на морское черное дно.

В госпитале Ирка его навестила. Она присела на край койки и, отводя глаза, начала длинно и путано извиняться за что-то. Можно подумать, это она натравила на него бродячее кишечнополостное, а не сам Игрек призвал тварь из глубины. Игрек послушал-послушал и отвернулся к стенке. Каменное после поцелуя Медузы сердце молчало. Он не чувствовал НИ-ЧЕ-ГО.

Тогда же, лежа в насквозь просвеченном солнцем, пустом и гулком стационаре, Игрек понял, что всему виной дискретность. Люди не понимают друг друга, потому что дискретны. Один человек отделен друг от друга вакуумом, как планеты и звезды в космосе. Если два дома стоят вплотную друг к другу, думал Игрек, строители специально оставляют между ними воздушную щель. Соседи не хотят слышать, что делается у соседей. Звуки рассеиваются в воздухе, и никто ничего не слышит. И все довольны. Но почему люди дискретны? — продолжал рассуждать Игрек. Наверное, потому, что мы живем в дискретном мире. Электрон — не только волна, но и частица. Все состоит из частиц, и все частицы — сами по себе. Потом, возьмем зрение — тысячи колбочек и палочек, рассеянных по сетчатке, каждая передает лишь маленькую часть картины — и где гарантия, что половина не теряется? Значит, и зрение дискретно. Даже время дискретно, часы делятся на минуты и секунды, и в каждой секунде — что-то свое, и ни одна не сливается с другой, и ни одной нет до другой дела. Игрек лежал на спине (лежать на боку, до которого дотронулись щупальца Медузы, было больно) и наблюдал дискретность Вселенной. Он видел мельтешение миллионов пылинок под потолком. Видел, как ровной струйкой песка бегут секунды, одна за другой. Видел лицо наклонившейся над ним нянечки, состоящее из тысяч морщин, клеток, пятен и пор. Видел, как от далекого солнца отделяется стайка фотонов и летит — все вместе, но и каждый сам по себе, — чтобы закончить путь на покрытом вздувшейся краской подоконнике. Он видел и знал все. Такого свойство Медузьего яда. Он превращает твое сердце в камень и искажает зрение — или просто делает его более четким?

В пятницу приехал отец и забрал Игрека из лагеря. Садясь в желтую с черными шашечками «Волгу», Игрек оглянулся через плечо. Над больничным корпусом дрожал зной, и в зное дрожали листья акации, и морем набухал горизонт. Таким Игрек и запомнил это лето — запомнил, чтобы никогда не вспоминать. Осенью он пошел в новую школу, где никто не знал, что в старой его звали Очкариком, — и с первого же дня стал Игреком. Ему нравился этот знак, похожий то ли на перевернутого с ног на голову человечка, то ли на дорожную развилку или даже на веточку, которой находят святые места, зарытые клады и точки электромагнитных аномалий. Это был его знак. В новой школе мало думали о том, как бы отпинать после уроков хилого одноклассника, и много — о том, в какой университет и на какой факультет поступать. Большинство метило в МГИМО, но Игрек долго выбирал между биофаком и мехматом. Оба должны были дать подходящую базу для борьбы с дискретностью. Наконец, решив показать кукиш прерывности Вселенной с первых же своих взрослых шагов, Игрек сдал экзамены и прошел на оба факультета сразу. Уже через год, подготавливая материалы к докладу по нейробиологии (на биологическом Игрек выбрал именно эту кафедру), он знал, в каком направлении следует двигаться. И начал двигаться туда с каменным упорством человека, отмеченного Медузой.

— Кир!

Максик храпел под столом. Со стенки, с отклеивающегося плаката косился ариец восточнославянского происхождения. Другой ариец восточнославянского происхождения натягивал в соседней комнате брюки. Кир лениво перекинул ногу на ногу, повел рукой с зажатой в ней бутылкой «будвайзера» так изящно, будто не пивная бутыль это была, а бокал с мартини, и протянул:

— Ну и с чего ты взял, что я на них работаю?

— Кир, не парь мне мозги, — устало сказал Игрек, отодвигая от себя лэптоп. — Ты, конечно, можешь прикидываться этаким баловнем судьбы, наследничком-миллионщиком. Парти бист. Но я-то знаю, милый, что мать у тебя швея-мотористка на фабрике «Красный компост», а папаня — алкаш. Не их денежки ты на вечеринках прогуливаешь.

Кир должен был бы по законам жанра смутиться, однако не смутился. Только взгляд его поверх бутылки стал более внимательным.

— Ну, допустим. Допустим, я есть тот, кто я не есть. И что же ты от меня хочешь?

— От тебя — ровно ничего. Точнее, хочу, чтобы ты показал эти материалы, — Игрек помахал флешкой, — своему начальству. Как его бишь там? Господин полковник госбезопасности?

— Его превосходительство ротмистр Чача. А почему это должно мое… хммм… предполагаемое начальство заинтересовать?

Игрек вздохнул и нехотя кликнул мышкой, открывая файл. Придвинул лэптоп, так чтобы Киру был виден экран. Кир всмотрелся. Потом еще всмотрелся. Потом отставил бутылку и всмотрелся совсем уж внимательно — будто и впрямь что-то понимал, хотя сыну мотошвеи и не полагалось. Но, видимо, понял (а точно ли сын мотошвеи?), потому что закрыл файл и протянул Игреку руку ладонью вверх.

— Давай свою флешку.

Игрек торопливо вложил флешку в ждущую ладонь, и пластиковый прямоугольник мгновенно исчез, будто его и не было. Фокусник, блин. Там их, что ли, учат фокусам?

— Допустим, — почти пропел Кир, — допустим, господин ротмистр скажет «добро». Что мы тебе такое можем дать, чего нет в вашем задрищенском институте?

— Деньги. Деньги в первую очередь. Оборудование.

Игрек был деловит и четок, он готовился к этой беседе уже больше месяца.

— Парочку хороших программистов, конечно. Биологов я приведу. Ну и… материал для опытов. На енотах и крысах я уже подтвердил, обезьян мне не дали. А я бы сразу перешел к непосредственному объекту эксперимента…

Кир улыбался, зараза.

— Вот за что я вас, ученых, люблю. Святейшие люди, измеряют содержание солей натрия в слезинке ребенка для счастья всего человечества. А понадобится вам для Нобелевки мать родную, как лягушку, распластать — распластаете, не поморщитесь.

Игрек пожал плечами. К таким разговорам он привык. Еще когда директор института, Синицын Пал Палыч, тишайшей воды человек, орал на него, багровея и брызгая слюной, — уже тогда Игрек знал, что придется вытерпеть и этот издевательский тон, и эту улыбку. Ничего. Он вытерпит. Главное в другом.

— Да, мне нужны люди для опытов.

Улыбка Кира стала кривой.

— Ценю. Прямоту — ценю.

В комнату, чертыхаясь, ввалился Васька Старлей. В руках у него был новая упаковка пива, а в глазах — вечная пубертатная тоска.

— Последнее, — простонал он, грохая пиво на стол.

Максик отозвался с пола жалобным всхлипом, и заорал за стенкой, у соседей, патефон.

— «Рио-рита», — злобно сказал Старлей. — Хуй ебаный, а не «Рио-рита».

Пластинка скрежетнула, и вправду зазвучало что-то про ебаный хуй.

В отличие от своего эмиссара, его превосходительство ротмистр Чача производил впечатление редкостного тупицы. Почему-то Игреку никак не удавалась разглядеть его лицо. Над воротничком снежно-белой рубашки маячило нечто расплывчатое вроде пористого и жирного блина. Зато кисти рук у его превосходительства были выдающиеся, особенно костяшки пальцев. Мощные, поросшие черным волосом, а пальцы красные и мясистые. Как ни старался Игрек отвести глаза, а взгляд невольно притягивался к этим костяшкам, будто они таили некое смутное, но заманчивое обещание.

— Еще, — сказал его превосходительство, и Игрек, вздохнув, в пятый раз запустил файл.

На небольшом экране лэптопа высветился прозрачный аквариум с подопытными мышами. Крышку аквариума заменяло серое ухо излучателя. Палец экспериментатора (игрековский палец) нажимал на кнопку, включая прибор. Более тонкая, женская рука (лаборантка Эллочка, ох эти пластиковые кудри цвета несбывшейся надежды) в резиновой перчатке опускалась в аквариум. В руке была зажата иголка. Левой рукой Эллочка прижимала одну из мышей, а правой сильно колола в основание хвоста. Мышь отчаянно вспискивала. И одновременно в унисон пищали и все остальные мыши. Игрек выключал излучатель, и на сей раз мучимая мышь пищала в одиночестве, пока остальные продолжали сновать по клетке. Палец на кнопке — пищат все мыши. Палец с кнопки — одна. И снова. И снова.

— Бедные мученицы науки, к вам обращаю я думы свои, — меланхолично сказал Кир. Он явно скучал.

— Цыть, — отрубил Чача. Сырой блин обратился к Игреку: — Все это впе-ча-тля-ю-ще. Ну а мы почему должны спонсировать ваши экс-пе-ри-мент[ы]?

— М[é]нты, — вяло поправил Кир.

— Цыть.

Две дырки в блине впились в лицо Игреку как бы укоризненно, и Игрек почувствовал, как втягивает его в себя непропеченное тесто и сырая блинная муть.

— Господин полковник, представьте, что вы допрашиваете… подозреваемого. Террориста. А он молчит. Знаю, у вас есть способы… и все же они работают не всегда, особенно с этими смертниками, им-то уже все равно, жить или умирать…

— Э-э, батенька, не скажите, — оживился блин и весь даже залоснился от радости, что говорят о знакомом предмете, — им-то как раз хочется помереть, и красиво. А помереть мы им не даем. Живут, сцуки, и мертвым своим товарищам завидуют. Это мы и сами…

Игрек вздохнул.

— Суть не в пытках. Под разработанным мной излучением сознания объектов как бы сливаются. Все, что знает ваш террорист-смертник, будет знать и следователь…

— И наоборот, — тихо добавил Кир.

Игрек едва удержался от того, чтобы не швырнуть в приятеля пепельницей.

— Я разрабатываю сейчас излучатель с односторонним действием. Более того, у новой модели будет возможность подключаться к любым мобильным устройствам. Представьте: ваш оператор сможет контролировать какое угодно число объектов, не выходя из этой самой комнаты. Он скажет: «Прыгай», — и террорист сиганет в канализационный люк. Полное слияние и полный контроль. Но для опытов мне нужны деньги…

«Ничего, — думал Игрек, — ничего. Еще немного пошевелят своими блинными массами и заплатят. Они и знать не знают, ЧТО я на самом деле хочу сделать. А когда узнают — если успеют, конечно, — поздно будет. Позд-но».

И он улыбнулся.

В подводном дворце Медузы стены сложены из кораллов, а полы вымощены перламутром. В подводном дворце Медузы таинственно мерцают заплывающие в окна глубоководные удильщики, и в удочку каждого впился зубами премудрый морской карась и тоже светится розовато. В подводном дворце Медузы нитками жемчуга свисают со стен анемоны и холодно сияют сгустки азотфиксирующих бактерий. Все есть в подводном дворце Медузы, лишь нет самой Медузы и нет меня. По просторным залам разносится тихий детский плач. Это плачет девочка Ирочка. Она истоптала сотню водолазных железных башмаков и изгрызла сотню неводов, пробираясь к дворцу, — но не нашла здесь ничего, кроме света и тишины.

Блин за время долгого разговора успел высохнуть и потрескаться. Трещина — это, похоже, улыбка.

— Деньги мы вам дадим. Насчет остального… Кирка, у тебя вроде бы есть друзья среди наших радикалов?

— Это среди фашистюг, что ли? — лениво цедит Кир. Вытягивает длинные ноги и сам вытягивается, незаметно заполняя кабинет, как растущая к вечеру тень. Блин уже и со всеми своими мясными костяшками мельчает, съеживается, не блин — Колобок. Ам — и съест его хитрый лис Кирка. — Среди наших правых, горячих, молодых и слегка опрометчивых, но неизменно держащих верный курс товарищей? А как же, найдутся.

Блин трескается, уже недовольно.

— Шутишь, Кирка? Смотри, дошутишься. Но вот что, — он обращается уже к Игреку, — никаких зэков мы вам, конечно, не дадим. Но если несколько хачей — я имею в виду гостей столицы родом с солнечного Кавказа, лишенных регистрации и прописки, — случайно захотят зайти к вам в лабораторию на огонек? Их ведь и так порежут, а тут польза. Всякий человек рожден, чтобы пользу приносить, верно, Кирка?

— Железно.

За полосками жалюзи сгущаются сумерки и загораются огни проспекта. Бом-бом — гудят часы на башне, отсчитывая дискретное время. Не вечно им отсчитывать. Бом-бом.

Представим лагуну, дно которой поросло актиниями. Их широко раскрытые лепестки напоминают язычки пламени или чашечки цветов, хотя по сути своей — жадная пасть осьминога. Лагуна спит, вода в ней прозрачна, голубоватые солнечные лучи покачиваются, как осинки в едва потревоженном ветром лесу. А вот из норки под камнями выплывает маленькая красная рыбка. Едва сменившая мальковую чешую, а потому любопытная, она подплывает к актиниям и тычется носом в первый цветок. Мгновение — и венчик щупалец хищно схлопывается, унося незадачливого зеваку в вечно голодный желудок. Но это не все. Колебания расходятся по воде, и анемоны захлопываются один за другим. Со дна поднимаются облачка мути. Еще минута — и волнение в бухте утихает, вода проясняется, а вместо цветочного поля из песка торчат уродливые обрубки. Всякая цепная реакция начинается с чего-то. ВСЯКАЯ реакция начинается с чего-то. Сталагмит растет из нескольких миллиграммов известняка в упавшей на пол пещеры капле. Миниатюрная трещина в фундаменте предвещает падение небоскреба, крохотное пятнышко гнили — начало смертельной болезни. В истории Игрека первой сожранной рыбкой следует считать все же не вечных мучеников науки — крыс, и даже не говорливых енотов, за которыми глаз да глаз, а разношерстную компанию, собравшуюся в подсобном помещении через три недели после беседы с блинно-хренным превосходительством. Игрек задумчиво разглядывал их сквозь прозрачную с одной стороны перегородку. Лабораторию ему выделили в одном из подвалов Дворца Справедливости, что было отчасти и неплохо для задуманных им опытов. С другой, совершенно непрозрачной стороны перегородки беспокойно переминались два-три среднеазиата, то ли узбека, то ли таджика; несколько мрачных кавказцев переговаривались вполголоса. В стороне сидела парочка корейцев, хотя, возможно, и таиландцев, и один угрюмый негр. А в углу испуганно озирались два молодых бомжа невнятной расовой принадлежности. Старый бомж присел на корточки и к происходящему был равнодушен.

— Вот, — сказал Игрек бледнеющей и краснеющей Эллочке, — наконец-то нам представился случай проверить, все ли нации равны, все ли нации нужны. Коллега Менгеле был бы доволен, как вы считаете?

Эллочка нервно зашуршала упаковкой одноразовых шприцов. Если бы не ее глубокая, уже в болезнь переходящая страсть к Игреку, она охотно бы сбежала отсюда. Впрочем, двое, дежурившие в коридоре, могли бы ее и не выпустить. Тоненько, со свистом, вздохнув, Эллочка нагрузила поднос ампулами и ринулась в бой.

Игрек не был садистом. Он отнюдь не собирался колоть собравшуюся публику в основание позвоночника гигантской иглой. Для его целей вполне подходил и экспериментальный препарат Е-1428 — убойная смесь серотонина, опиатов и эндорфинов, без затей именуемая «наркотиком удовольствия». Препаратом снабжал все тот же незаменимый Чача. Игрек с интересом наблюдал, как опытная партия после включения излучателя синхронно закатывает глаза. Сияющее в блаженной улыбке лицо старого бомжа было даже пугающим. У всех одновременно учащался пульс, глубже становилось дыхание, отчетливей делались альфа-ритмы. Излучатель действовал. Дискретность была побеждена. Но не до конца, недовольно отмечал Игрек, не до конца: кнопка отщелкивалась, и чудная гармония распадалась на отдельные неблагозвучные аккорды. Конечно, можно установить постоянный излучатель, думал Игрек, но какая же это морока. Источник энергии. Спутниковая сеть, перекрывающая планету. А по плечу ли такое нашему блинному превосходительству? Что-то подсказывало Игреку, что да, по плечу — но он пока не отчаялся найти магический ключик к задаче.

И ключик нашелся, как всегда, в последний момент, когда Игреку уже ясно намекали, что пора хвастаться результатами, — и как всегда, из-за ошибки лаборанта. Неразделенная любовь мучительна. Глядя в красные мышиные глаза Эллочки и прислушиваясь к ее тихим всхлипываниям, Игрек подумывал даже, а не удовлетворить ли пылкую бабью страсть ради блага науки, но природная брезгливость победила. Поняв, что мечте не сбыться, Эллочка перешла на ампулы с экспериментальным препаратом. Игрек смотрел на это сквозь пальцы, потому что смотреть на заплаканное Эллочкино личико было во много раз противней. И вот однажды, набирая дрожащей ручкой препарат, Эллочка забрала заодно и немаленький пузырек воздуха. Воздух отправился в вену к старому бомжу, а бомж — к праотцам, но интересно было не это. Игрек наблюдал за происходящим сквозь прозрачное с одной стороны стекло и размышлял о том, что Эллочку надо будет завтра присоединить к опытной группе. На полу камеры корчились представители нацменьшинств. Подключенные к ним датчики зашкаливали. За спиной Игрека метались менее сознательные сотрудники, крича что-то о вызове «скорой» и «реанимации». Один из них, наиболее сообразительный, вырубил излучатель. Игрек уже обернулся, чтобы обругать слишком самостоятельного мэнээса, когда что-то привлекло его внимание. В камере ничего не изменилось. Игрек проверил аппарат. Он был не только выключен, но даже и вилка была выдернута из розетки. Молодой бомж в камере стоял на четвереньках и отчаянно пытался вдохнуть, его сосед катался по полу, и остальные скребли ногтями бетон.

— Леонид Юрьевич, да вы что, свихнулись? Звоните в ноль три.

Игрек отмахнулся от назойливого. Подопытные в камере приходили в себя. Они вставали на колени. Движения их были странно единообразны, странно гармоничны. Двенадцать пар глаз уставились на Игрека сквозь непрозрачное стекло, и от силы их взгляда по спине побежали мурашки. Они не пытались драться или бежать, они просто смотрели, и было в этом что-то ужасное и древнее, что-то наплывающее на Игрека из темной водяной толщи. Он вскрикнул, развернулся и кулаком ударил по красной кнопке в стене, утапливая ее до основания. В камеру хлынул газ.

Потом Игрек жалел о своей поспешности. А позже ему дали новую лабораторию, новых сотрудников и новый материал для опытов, и первая неудача забылась. Он продолжал работать над односторонним излучателем и даже достиг значительных успехов — по крайней мере, так значилось в протоколах экспериментов.

Небо над Арктикой залито полотнищами света. На самом деле, никакого света там быть не должно, ведь никакой ионизации атмосферы не существует. Над Северным полюсом вообще нет атмосферы. Его накрывает гигантская линза, отражающая океан, и белесые ленты — лишь движение люминесцентных бактерий в подводных течениях, а узкие лучи — это сияние фонарей удильщиков и прочих электрических тварей, а нежно мерцающая, все небо окутывающая вуаль — это шлейф Медузы.

Ледокол пер сквозь туман. Капитан, ворча, чесал лысую макушку под фуражкой — что, мол, за спешка? Кто прется на север в конце октября, когда лед — потепление оно там или нет — становится толще, того и гляди затрет. Игрек прятал ладони в рукавах аляски и чувствовал себя челюскинцем. Над странным супом из тумана и ледяного крошева ревела сирена — кого она звала? Когда ледокол подошел ближе, сирена плеснула хвостом, соскользнула со льдины и ухнула в черную полынью.

— А сиськи у нее ничего, — заметил устроившийся на канатной бухте Старлей. — Нормальные буфера. Я тебе не рассказывал, я, когда на Северном флоте служил, мы этих хвостатых сетью ловили. Специально даже выходили в залив на траулере. Они на рассвете хорошо ловятся, когда на скалы вылезают попеть.

— И что вы из них — суп варили?

— Зачем же суп? И другое применение найдется.

Игрек сплюнул. Плевок замерз, не долетев до палубы, и от удара рассыпался сотней льдинок.

— У них же хвост.

— Ноги, хвост — хуйня. Главное… — И Старлей заржал.

Старлей был официальным сотрудником группы: еще в городе он добывал подопытный материал, поэтому значился интендантом. А здесь оказался вроде бы и завскладом, и матросом, и механиком, хотя Игрек подозревал, что Кир отправил Старлея с экспедицией в основном как соглядатая. Ну что ж, пусть глядит, — и обмороженные губы Игрека морщились в улыбке. Скрывать нечего. Движемся к полюсу, ставим там радар и усилитель сигнала. Спутники Минобороны уже оснащены были прибором — оставалось только закрыть сеткой Приполярье, и можно было начинать эксплуатацию. Эх, Норвегия, Исландия, того ли вы ждали от стратегического соседа? А там, глядишь, и до Штатов… Так, вероятно, мыслил Блиннорылый Чача, однако Игрек мыслил совсем в другом направлении.

Ледокол упрямо двигался на северо-восток, к заброшенной станции со странным названием «Ажурное». Кир перед отплытием из Мурманска давал последние инструкции:

— Там на станции движок заморожен, но его раскочегарить — нефиг делать. Продуктов, соляры на сто лет зимовки хватит. Если застрянете до зимы, не беда, но вообще не возитесь. Будь на связи.

Игрек нетерпеливо кивал. В последние недели его вообще мучило нетерпение — та горячая волна, которая заставила двенадцатилетнего Леньку упрямо плыть саженками навстречу собственной гибели, зуд в пятках и в зубах. Еще несколько дней, в крайнем случае месяц — и все случится. Мир изменится. Он, Игрек, изменит мир. Эти тупые гэбисты и понятия не имеют, чему оказались невольными соучастниками. Знает только он, Игрек. Знание переполняло его, и приходилось сильно сжимать зубы и даже анус — казалось, Игрек лопнет сейчас, знание переполнит его, и он взорвется. Но ничего не происходило. Медленно грузили на судно припасы и ящики с оборудованием, медленно, величественно ледокол покидал порт, оставляя позади цепочку огней и обеспокоенных чинуш. Медленно разворачивался перед носом судна серый горизонт, медленно катились валы, от края и до края бездны, до конца мира, до последнего водопада, где поток рушится на головы терпеливо стоящих слонов. Какая изощренная китайская пытка, думал Игрек, какая же толстая у этих слонов шкура — сам он на их месте давно бы сбросил с плеч опостылевший мир и ушел пастись в саванну. Он и собирался это сделать. Пятнадцать лет мучившее его дело наконец будет завершено, и он уйдет пастись в саванну, как вышедший на пенсию слон. С каждым днем на палубе и в каютах становилось все холоднее, а мысли о горячей саванне — о пыльной равнине, поросшей колкой травой, с шербурскими зонтиками акаций и баобабов и терпким львиным запахом, — мысли эти делались все неотвязней и соблазнительной. В саванне нет моря, а значит, не будет и медуз. Здесь же, на ледоколе, ему не было покоя. Все чудился взгляд из-под поверхности воды, взгляд, упирающийся прямо ему в затылок, — хотя Игрек уже не был уверен, Медуза ли это смотрит или те двенадцать.

Станция встретила их пустотой коридоров, гулкостью и невероятным морозом. Внутри было, казалось, градусов на двадцать холодней, чем снаружи. В таком холоде чудилось неприятное — так и казалось, заверни за следующий угол, и увидишь бывших обитателей станции, с белыми неживыми лицами и движениями марионеток. Поэтому никто особенно не огорчился, когда Игрек решил не останавливаться здесь. Закинув на склад лишние припасы, остальное погрузили на снегоходы и двинули вглубь ледяной платформы. Места назначения достигли через два дня и здесь разбили временный лагерь. Уже с утра инженеры занялись разверткой радара. Часам к пяти задуло, понесло по льду мелкий колючий снег, и пришлось скрываться в палатках. Ветер усиливался. Игрек, выглянув наружу — лицо закрыто шерстяной маской, вокруг губ изморозь, — вернулся обеспокоенный и заявил, что надо перетащить в палатку ящики с инструментами, иначе занесет, потом придется рыскать с металлоискателем. Старлей вызывался помочь. Он вообще странно привязался к Игреку за время плавания, как привязываются к младшему брату, неловкому толстому увальню. Увальня можно дома и по затылку огреть, но во дворе и в школе надо оберегать, ведь увалень или нет, а — брат, куда от него денешься.

— Ну и что, что жид, — мучился Старлей, убеждая как бы самого себя. — Жиды тоже разные, есть свои, есть чужие. Вот ты — свой, и мне наплевать, замешивал ли ты там мацу с кровью младенцев…

— Я не ем мацу, — мягко замечал Игрек.

Его умиляла эта привязанность. Сам бы он младшего братца-толстяка отвел бы на какой-нибудь пустырь да и столкнул в котлован строящегося дома ненароком. Больше всего он ненавидел публичное унижение, а брат-толстяк — ходячее воплощение такого унижения. Но Старлею, по мнению Игрека, просто не хватало мозгов. Вот и сейчас, вместо того чтобы сидеть в тепле палатки и нянчить в руках крышку от термоса, до краев налитую горячим чаем, Старлей покорно вздохнул, натянул куртку и маску и полез из палатки. Что ж, это многое облегчало.

Снаружи мело, как будто ветер огромной метлой решил убрать весь снег с платформы и обнажить чистый первозданный лед. Пригнувшись, они попробовали идти, но ветер сбивал с ног.

— Давай на снегоход! — проорал Старлей.

Проблуждав с минуту в белесом месиве, они наткнулись на одну из машин. Снегоход долго не заводился, но наконец завелся, и они рванулись сквозь муть. Секло лицо даже сквозь маску. Одной рукой удерживаясь за плечо Старлея, другой Игрек шарил в кармане. Ему очень не хотелось обронить то, что он там прятал.

Пока Старлей рылся в снегу и грузил в прицеп саней ящики, Игрек подобрался к радару. Опоры были уже собраны, и развернута воронка, лисьей мордой уставившаяся в неотличимое от земли небо. Под курткой Игрека была сумка с лэптопом. Гарантированные двадцать часов заряда батареи при любой температуре. Игрек усмехнулся. Вот сейчас и проверим. Достав шнур, он подключился к панели управления радаром и застучал по клавишам. Перчатки пришлось снять, и пальцы мгновенно утратили чувствительность, но это было уже неважно. Старлей бултыхался в снегу неподалеку, все еще возясь с ящиками. Он и не заметил, как рыло радара дрогнуло и медленно опустилось, шаря, слепо нащупывая цель, и как остановилось на красном пятне его куртки.

— Эй! — заорал Игрек. — Эге-гей! — И, когда Старлей обернулся, вытащил из кармана ракетницу.

Это было все тем же злополучным черноморским летом. Вовка раздобыл откуда-то ракетницу — похоже, стащил ее у физрука. Ракеты купили в городе, в «Туристе». Втроем они — Венька, Вован и Ленька — отправились на Скалу и долго роняли шипящие звезды в спокойное ночное море. К рассвету стрелять в море им надоело, и они потопали обратно в лагерь. Шли через луг, на котором уже паслись сонные, немые коровы. Черно-белые, пегие туши то выныривали из тумана, то вновь скрывались, и неслось иногда над белыми волоконцами мглы тоскливое «му-у». Вовка внезапно остановился и прищурился, разгребая траву босой пяткой.

— А чо, ребята, если в нее из ракетницы — дырка большая будет?

Ленька постучал по лбу согнутым пальцем:

— Совсем ку-ку? Отловят тебя, будешь в колонии для несовершеннолетних дырки мерить.

Вовка, дитя совхоза, почесал в затылке ракетницей и сказал:

— Ага. Жаль. Ну, я думаю, в метр дырища была бы, если вплотную.

Безобидный Венька, похоже, и вправду испугался, что Вован затеет эксперимент. Он помчался по полю, высоко вскидывая коленки и улюлюкая. Коровы меланхолично уступали ему дорогу, а с того конца луга уже ковылял пастух, ругаясь во все горло и щелкая бичом. Пришлось сматываться.

Так они тогда и не выяснили размеров дыры.

Пальцы задубели настолько, что он боялся промазать. У Игрека был всего один выстрел. Пока успеешь перезарядить, Старлей очухается и душу из него вытряхнет. Поэтому он целился очень тщательно. Старлей, петляя, бежал к саням. Вот здоровяк споткнулся, упал, но снова вскочил и пересек последние метры. Сбоку тонко гудел радар. Гудение мешало Игреку сосредоточиться. Он прикусил губу, и насквозь промерзшая губа треснула, и во рту стало тепло и железно. Старлей уже плюхнулся в седло снегохода и вцепился в руль. Игрек надавил на спуск. Короткий ствол рыгнул, и чуть дернуло плечо, а на месте головы Старлея расцвел красный шар. Это было так неожиданно и красиво, что Игрек заморгал и ртом втянул обжигающий воздух и мелкую снежную крупу. Задохнулся, закашлялся. Старлей орал. Он никак не желал умирать и все бегал по снегу, как обезглавленный петух. Махал руками, хлопал себя по капюшону, пытаясь потушить огонь. Гудение сбоку усилилось, и, обернувшись, Игрек увидел странное: от радара, казалось, тянулась раскаленная белая струна, связывающая Старлея, его снегоход и уходящая в снежную муть. Но и в метели струна не терялась, а расширялась, как полоса света, бьющая через диафрагму. «Линза», — успел подумать Игрек, и тут снегоход взорвался. Охваченный пламенем, Старлей упал в снег. Он уже не кричал, а только выл и катался. Лед под ногами Игрека дрогнул. Невольно глянув вверх, он увидел, как белые струны тянутся сквозь метель, и на каждую нанизана яркая точка спутника. Игрек удивился — как можно разглядеть спутники днем, да еще и в такую пургу, — но тут льдина перед радаром зашаталась и встала на дыбы. Неизвестно, на сколько метров тянулась трещина, однако лед треснул и прозрачным небоскребом вознесся над водой. Игрек упал на четвереньки. Белое сияние усилилось. Теперь оно было всюду. Не затронуло лишь узкий клочок тверди с барахтающимся в снегу Игреком и радаром. Лед крошился с грохотом, напоминающим пушечные залпы. Ослепший и оглохший Игрек зажал глаза руками, и потому не видел, как от моря до неба поднимается сверкающая стена, отделяя его от всего остального мира, как расходится широким кругом — так расходятся круги по воде от брошенного камня.

…В один из тех жарких летних вечеров, которые по сути своей холодные зимние вечера, поскольку других вечеров в Арктике не бывает… Так вот, Игрек сидел на льдине и смотрел на приближающуюся Медузу Горгону. Медуза наплывала из-подо льда медленно, но неизбежно, волосы ее, словно наэлектризованные, шевелились, а губы раскрывались в предвкушении поцелуя. Когда-то, на черноморском побережье, Игрек сравнил бы эти губы с ломтиками грейпфрута, набухшими пурпурным соком. Теперь бы он сравнил их с кое-чем другим, но охота сравнивать отпала. Огромные, широко распахнутые глаза Медузы отражали полярное сияние, и небо, и космос, и летучие корабли инопланетных захватчиков, спешащих на зов, — а в сущности, не отражали ничего, кроме черной глубины Медузьего сердца. Игрек с трудом оторвал взгляд от этих манящих глаз и пробормотал: «Помогите». Он оглянулся, как будто ожидал увидеть спешащих на помощь — может быть, Веньку в дурацких широких плавках, и набычившегося Вовку, и Ирку с красками и этюдником. Однако вокруг только плескалась вода, и далеко, на горизонте, нестерпимо блестела Стена. Даже снега не было — весь снег снесло взрывом, и остался лишь ослепительно чистый лед и Медуза под ним. Она была уже совсем близко. Игрек откашлялся и снова позвал: «Помогите. Кто-нибудь…» А за его спиной, у выкорчеванных опор радара, ветер-шутник складывал мелкие льдинки в слова. Точнее, всего одно слово, и слово это было…

СТАРЛЕЙ И СТЕНА

Мы строили, строили — и наконец построили!

Из предвыборной агитки

масонской партии

Здесь было правильно: без задрочек в полвиста.

А запахи засуньте поглубже: у Старлея гайморит. Уж если офицеру ВКС чихать трижды мимо, то вам и подавно сгодится атмосфера на закате дня.

Атмосфера, кстати, была не ахти. Поначалу. Потом привыкли, втянулись, некоторые даже обнаглели насчет задуматься, кому все это нужно, кто эти шутки оплачивает. Таких в расход схомячили быстро. Старлей, если вы не в курсе, идиот наследственный, даже справка есть, сориентировался мгновенно — думать за сутки разучился. Он теперь молчаливый, словно килька в томате. Не зря в учебке закрепленный майор его в пример перед строем ставил (иногда — рачком), мол, Старлей и такой и эдакий, и вообще молодца, и далеко пойдет.

И Старлей пошел. Лицом к стенке. К Стене то есть.

С пожрать поначалу тоже не заладилось. Как и все вообще c того удара по яйцам. Потом, когда умные вскрылись, стало легче. Жаль, умных на всех не напасешься. Редкий, гы-гы, исчезающий вид. Только комсостав побаловать и может. Но кое-что и младшим чинам обламывалось, а как же…

— Эй, Старлей, упасть-отжаться раз-два-взяли?!

— Так точно! — И ведь падает, и отжимается.

А куда, на? Все честно, аккурат по уставу. Сегодня ты, завтра я. Ротация кадров, так это у тушканчегов называется. А Земля всегда ратует за передовые технологии и обмен опытом. Только тушканчеги хитрые, сцуки: типа вы нам планету, мы вам экспансию. Вы нам атмосферу, мы вам хронический гайморит. Мы вам Стену, бу-га-га, а вы вам продразверстку в сжатые сроки.

Благодать типа.

— Эй, Старлей, пиво будешь?!

— Так точно!

— Ну, пей… — Вялая струйка мочи комками впитывается в рассыпанный по земле цемент.

Пить так пить. Если Родина прикажет, кто же Родине откажет?

Стена у блокпоста бригады ОсНаза по утренней сводке что-то около двух кэмэ высотой, микроны засуньте себе и проверните. Нижние слои, метров двести примерно, сплошь гранит и базальт, пласты нержавейки и кирпичная кладка. Титан еще, стронций разный, уран-плутоний, ну, по мелочам, от которых счетчик Гейгера ругается, а грифы выводят безглазых цыплят. Там, где кирпичи, это ВКС расстарались. Согласно официальной версии, Стена есть производное от гения людского разума. Смутно верится, что гениям делать было нечего, столько урана переводить. Это ж ядерных ракет малой (не говоря уже о средней) дальности можно было пару тысяч наклепать! И аста ла виста, тушканчеги, гоу хоум!

Старлей уверен: Стена — дело рук (манипуляторов, щупальцев) пришельцев. Люди ни в чем не виноваты.

Звезды — как на погонах генерала: сплошной крупняк, небо чистое-чистое. Взгляд привычно игнорирует рекламные голограммы, что транслирует вышка, смонтированная по соседству неделю назад. Ну, блин, не жалко бабла пиарщикам: пройдет пару дней, максимум десять, и вышку смоет застройка, ибо Стена — явление отнюдь не статичное. Старлей жадно курит, схватив сигарету тремя пальцами и кусая фильтр так, чтоб не намочить губами. Старлей разрешает себе расслабиться: иногда есть резон стравить пар и побыть человеком. Пока никто не видит.

Бля-а-ааа, аж слезы на щеках. Ёлы, надежд-то было сколько, а? Не жизнь, а сплошная вера в будущее. Мы — лучше! Мы — передовой отряд Вселенной! Мы — обуздали атом, вакуум и плоскостопие! Нам — черные дыры по причинное место!

Надежды — это хорошо. А реальность вокруг еще лучше. Особенно когда тебя берут в три ночи, вытряхнув из теплой постели и двинув прикладом в череп.

— Как зовут?! — оч-чень вежливо интересуются, так вежливо, что странно даже.

А ты, не чувствуя подвоха, блеешь что-то вроде:

— Васс-ссс-я-ааа-а, при-яя-ааа-атна-а-аа…

— Познакомиться?

— Да.

И опять прикладом. В пах. Кадету ВКС яйца как плохому танцору.

Идти не можешь, потому по лестничным пролетам катишься. Если докатился с двенадцатого и живой еще, значит, для армии ты уже не допустимая потеря, но почти что воин. Лавочка у входа в подъезд припорошена черным снегом, надутым от танкового завода. Луна в три четверти. А вас пятеро таких пригожих, ничуть не сонных. Сколько есть. Две сломанных руки, одна нога, с ребрами напряг и гематомы ниже пупка — бывает, так надо. Методика воспитательной работы — это не «уд» за поведение в дневнике, это гораздо эффективней. Маму в школу, папу на педсовет? Что вы, пусть работают, не отвлекайте граждан от перевыполнения плана по производству резиновых уплотнителей масленок заднего моста Т-120 «Агрессор».

Пяткам холодно. И не мешало бы посетить отхожее место. Опять же лает саабаачкаа, клыки слюнявит, укусить норовит. Если две недели подряд кормить питбуля навозом тушканчега, пес превратиться в саабаачкуу. Или даже в саааабааачкууу.

— Вы все — жирное вонючее сало! У меня от вас нос заложило, щщщетт! Меня от вас тошнит! — Голос не то чтобы громкий, но резкий, как циркулярка, отхватывающая палец, — а вот не клади.

Ты удивлен: какое сало? Нет у тебя никакого сала, одни только кости, да и те б/у, отбивные такие кости, суповой набор третьей категории.

— Я не сало! — Это рядом кто-то шибко умный нарисовался.

— Да?! Не сало?!. — Голос становится сладким, как сто граммов сахара в стакане кипятка. — Хороший ты мой! Золотой почти! У, ты какой не сало! — И с надеждой: — Еще не сало есть?

Тишина в ответ.

Ты — жирный и вонючий.

От тебя тошнит.

— Звание?

— Старлей!

— Имя?

— Старлей!

— Фамилия отца?!

— Старлей!

Главное, уверенность в собственной правоте. Если спрашивают, сколько будет дважды два, надо четко отвечать: «Старлей!»

Кто сотворил Землю и небо, кто каждый день трахает жену Президента, кто ворует на кухне сырую брюкву, кто самое отстойнешее чмо в пределах Обитаемых Миров, кто дрочит с утра и до вечера, а потом не моет руки?!

— Старлей!

Главное — не сомневаться. Сомнение — путь в дисбат. А дисбат… Никто не знает, что такое дисбат, но все уверены: там нечего делать, там нет ничего, там никто и нигде, там даже не там, а где-то иначе.

А вот если вопрос задан иначе…

— Умрешь за Родину, салага?!

— Так точно!

— Будешь сосать у меня после отбоя?!

— Так точно!

Главное — не ошибиться: если дважды два, то… а если сосать, то…

Возможность выбора.

Демократия.

Трясло — жуть. А еще в кузове пахло газом. Это поначалу. Минут через пятнадцать привык. Все привыкли. И Колька, и Петро, и Дмытрык.

А Степана в кузов не посадили, Степана в БТР взяли. Типа, раз он не сало, то нечего ему с остальными кантоваться: «Первым классом! Пожалуйте в люкс! Джакузи, кондиционер, виски с содовой!»

Кто-то протянул руку, кто-то, ругнувшись, боднул головой в зад. Василий плюхнулся на деревянную лавку. Он никогда не пробовал виски, но точно пиво круче, если под леща. А вот с джакузи Степану повезло. Блин, какого хека тут газом штыняет? И двери плотно закрыты, не проветрить. Зато можно перднуть, никто и не заметит. Мысль эта показалась Ваське оригинальной, и он перднул. И никто не заметил. Все спали.

Васька решил рассказать о содеянном Дмытрыку:

— Дмытрык, а Дмытрык? Прикинь, я перднул! Палюбасу круто! Зацени, а?!

Но Дмытрык не ответил.

Дмытрык умер во сне.

И Колька с Петром за компанию. Газом отравились. Васька не хотел, так получилось. Он остался в кузове один — пердеть и ехать в неизвестность.

Почему он не умер?

Пачку выдул, не заметил даже. На картонке нет логотипа, зато крупно нашлепано черным: «Помните! Курение вызывает рак прямой кишки и ветрянку!» И все равно отличный у тушканчегов табак, вкусный.

Зябко, ветерок, от Стены туман ползет, накроет скоро. Молодым гайморит обеспечен. Вот так всегда: был цивильным челом, даже после учебки и присяги, а только в туман у Стены вляпался, схватил свою порцию глюков — и все, ты другой уже, запахи не волнуют. И ладно бы желтым накрыло, а если сразу зеленкой? Ох, не позавидуешь молодым, сегодня праздник майских трав будет, прячься кто куда.

Сверху звучала музыка. Не с самых вершин, конечно, хотя… Тушканчеги на дечигпондарах зашибись как исполняют, на балалайках еще умеют, на гитарах.

Старлей юркнул в прореху периметра, двинул по спирали по минному полю, прополз под колючкой, прошептал пароль и сунул пару сигарет дежурным вертухаям. Нормально, на месте, какая самоволка, о чем вы?

До заката часа два напряженного веселья и тягот армейской службы. Эхма, неужто продержался?! Сроки-то оговорены заранее, а ночью полеты запрещены.

Нэ кажи гоп, покы нэ пэрэскочив, как говорил Бандеровец, гарантируя поймать Старлея на мизере. В смысле, а вот и комсостав. Ждал, значит, гондон в тельняшке.

Интересуется как бы между прочим:

— Сколько раствора осталось? На сегодня хватит?

— Так точно!

— Ты мне ваньку не валяй, я тебя по-людски спрашиваю. Сколько, говорю, замесов?

— Так точно! — Старлея на фуфло не прокинешь, он малый дрессированный, знает, что и куда. Утром прилетал тушканчег, начадил, скотина ушастая, на троих заказ оформил. Один-то есть со вчера еще — маму во сне звал, прокололся парниша, таких не берут в космонавты. Значит, двоих надо. Потому комсостав и свирепствует — умных ищет.

Но у Старлея справка есть. Фикус им, а не Старлей, он еще послужит Земле!

Визит свой тушканчег нанес еще и в воспитательных целях. Тушканчеги так и норовят передать знания и опыт младшим братьям по разуму. Традиционно комсостав этому процессу не то что бы противится, но всячески потакает. Мол, смотрите, парни, от какой мрази мы защищаем родную планету.

Мразь, стравливая копоть и пар, разместилась на заборе у сортира, где ароматней всего. Чертов гайморит! Жужжали мухи. У Старлея после трех нарядов вне очереди болели пальцы, плечи и спина. О том, что у него есть орган, презрительно именуемый «голова», пришлось забыть еще в учебке. Примерить скафандр, подрегулированный на три размера меньше, ходить в нем сутками, чистить брюкву на кухне и драить толчки — удовольствие своеобразное, комплексное. Тяжело в ученье, говаривал закрепленный майор, зато в бою сдохнуть — радость круче, чем потрахаться, что вам, бабуины, не грозит даже во сне.

В смысле потрахаться.

Не зря же прикладами в пах…

Тушканчег сидел на заборе и ковырял коготками в клыках. Старлей уже видал такое, это представление для молодых: засекли врага, воспылали ненавистью, готовы накинуться и рвать зубами, душить и топтать. Если комсостав разрешит. Короче, бесплатный цирк. Кто клоуны? Вопрос с однозначным ответом. Дрессированные бабуины демонстрируют чудеса гибкости. Жаждут подвига, но подвигу насрать на бабуинов.

Тушканчег кашлял, чесал средний рог и поплевывал на лапки, выглядывающие из-под пятнистого комбеза. В этот момент он был здорово похож на майора из учебки, только втрое мельче и не такой мерзкий.

— День добрый, г-гаспада-а! — проблеял тушканчег.

Рота — рефлекс, ничего не поделаешь — дружно рявкнула:

— Так точно!

Тушканчег протяжно вздохнул, наморщил черный носик, зевнул, мол, скучно-то как, а?! И сказал:

— Г-гаспада-а, вам известно, что мы, тушканчеги, прилетели на вашу планету с единственной целью — сеять разумное, доброе, вечное. То есть, проще говоря и выражаясь доступными терминами, мы прилетели вас поработить. Думаю, гражданам Земли это не совсем нравится?

— Так точно!

— Прискорбно, г-гаспада-а, прискорбно!

Тушканчег сокрушенно качнул уродливым черепом справа налево.

С каждой секундой у комсостава меньше времени, меньше власти. Время работает на Старлея. Завтра его очередь, завтра он покажет всем куда и где. Дождался. Рад? Ну-у… Почему бы и нет? Заслужил.

Присутствие потенциального врага своеобразно воздействовало на молодняк. Парни громко сопели, кулаки сжимались, ноздри трепетали. А Старлей и не помнит уже, чем пахнет от тушканчегов.

— Рота! — Комсостав, чеканя шаг, прогулялся перед строем.

— Так точно!

— Огонь! — рявкнул командир и проворно упал в пыль.

И правильно сделал. Потому как случилось все что угодно, только не огонь. Молодые толком не умеют еще, а те, кто при звании, предпочитают экономить энергию. Зажигать сердца — не мешки ворочать, на сухпае не поискришь. Старлей, к примеру, швырнул стамеску и мастерок. Стамеска, как обычно, угодила в самую левую глазницу тушканчега, а мастерок — в ключицу, туда, где, если верить плакатам по анатомии оккупантов, мышцы встроенного парового котла соединяются с нервными окончаниями турбогенератора. Сослуживцы тоже разнообразием не отличились: кто-то гвоздь-соточку наметил в цель и анкером пожертвовал, что завалялся в кармане случайно, вовсе не для продажи плутоватым закупщикам из Города. А кое-кто и вилку не пожалел.

Кружку.

Зубило.

Молоток.

Тушканчег смиренно встретил металл грудью, брызнула кровь, враг упал, протяжно взвыл, дернулся якобы в агонии и замер, испустив струю пара. Молодняк с отвращением скривил морды. Сталей пожалел, что швырнул стамеску. Хорошая была, натовская, не факт, что новую выдадут такую же. Небось сольют китайский ширпотреб, а то и вьетнамский.

Комсостав, отряхнув пыль, выпрямился:

— Бойцы, довольны столкновением с вероятным противником?!

— Так точно!

— Вольно. Разойдись. Это… Старлей… стой… ко мне…

— Так точно! — Старлей всегда готов к труду и обороне.

— Убери эту дрянь… ну, ты знаешь…

Старлей знал. Не впервой.

В учебке было хорошо.

Редко, но хорошо.

Чаще — плохо. То есть нормально, обычно. Подъемы среди ночи, зарядки от электросети, потом точечные удары по ростовым мишеням тушканчегов. За один выброс организм теряет сто граммов полуживого веса. Организм еще зовут Васькой, он сам и зовет, мысленно, когда никто не слышит.

Щиты, плакаты вдоль бордюра, белая краска линий на асфальте. Флюгер локационной станции, ржавый пучок антенн. Трансформаторная будка: «Осторожно! Высокое напряжение!» И танцы под музыку: сиплое дыхание — аккомпанемент, покачивание камуфлированных тел — изысканные па. Это есть утреннее построение, продолжение вечернего развода. Как вчера перед отбоем равняйсь-смирно, так до сих пор и…

— Эй, салаги, кто скажет, что такое ВКС?!

Строй не дышит. Даже. Говорить вообще напряг.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — прошелестело едва слышно.

— О! Приятная неожиданность… Ну дык… Умный, да? Обращайся.

— ВКС — это аббревиатура. Военно-Космические Силы. Элитные войска! Надежда планеты!

— Да? О как! У кого-нибудь есть иная трактовка? Нет? Молодые люди, я развею ваши заблуждения. На склад за ломами и лопатами. Траншею мне отсюда и до солнечного послезавтра. Пить нельзя, жрать червей запрещаю. ВКС — это Военно-Космический Стройбат. Выполнять была команда!!

Километрах в двух от периметра натужно ухал АГС — развлекались «дедушки» в краповых беретах. ОсНаз не жалеет боеприпасов, особенно по обкурке.

Старлей заметил, что подобные звуки благотворно влияют на психику начальства. Вот и нынешнего комсостава чуток попустило, хоть он еще и продолжает огрызаться. Никак не может смириться, подонок. Тушканчега решил поразить дисциплиной и выслугой лет. Напоследок, ага, дембельский аккорд. А заодно и Старлею подлить скипидару в промежность. Два в одном — это всегда приятно.

— Нет, ты скажи, сколько замесов?

— Так точно!

Вчера привозили туристов. Подрастающее поколение, где только таких дебилов выращивают? Все туристы, будь они хоть америкосами, хоть пенсионерами, есть подрастающее поколение, на большее не тянут. Вот бы кого… н-да… У некоторых все впереди, успеют куснуть очкового змея. Это же так занимательно: экскурсия в колонну по двое, прыжок на месте — пять лет с конфискацией. Парочка, толстый парнишка и девица в веснушках, тормознули у позиции Старлея. Он как раз отлив расчищал, ну, то место, где комсостав изволил цемент оросить. Солнышко вовсю жарило, потно было, благостно. Мол, не зря живешь, братан, но во имя.

— Слышь, Венька, а чего он такой чмошный?

— Сама и спроси, Ирочка, а меня доставать не надо, у меня нога болит.

— Слышь, воин, а чего ты такой чмошный? Мож, тебе закурить дать?

— Так точно! — привычно заскулил Старлей, но хлопчик и его потаскушка, сволочи цивильные, рассмеялись и убежали. Сигарету не дали. Подумаешь…

Ничего, всему свое время.

Время чистить отлив и разбрасывать камни.

Камни разбрасывали вчера. Сегодня — сбор, сортировка, катание квадратного. Недавно ломами лужи вычерпывали, завтра предстоит зубными щетками утилизаторы биоотходов до блеска начищать, послезавтра — водить дембельские звездолеты к светлому будущему, тому, где человечество — передовой отряд вселенной и обуздало атом. В программе также покраска гуашью травы у КПП (осторожней, бабуины, не повредите муравьев!), очередная трехдневная диета без воды и червяков и, конечно, просмотр кинофильма о том, как доблестные земные космодесантники громят аулы тушканчегов на далекой-далекой планете — малой кровью на чужой территории, как любит говорить майор. Насчет чужой вопросов нет, насчет малой есть сомнения.

За неделю в учебке Васька (он все реже называет себя так) научился перегрызать колючую проволоку и пальцем сверлить дыры в бетоне. Через две он умел зажигать взглядом огонь в сердцах врагов и бензобаках сухопутной и воздушной бронетехники. Через три — спать на ходу, без запинки отвечая на вопросы и проталкивая нечто, смутно напоминающее жранину, в пищевод. Если жранина сопротивлялась и квакала, ее следовало задушить гортанью и все равно проглотить. И не просыпаться!

Когда в пополнении обнаруживались умные, жратва становилась разнообразнее или вообще становилась хоть какая-то. Лучше что-то, чем вообще трое суток пусто. При виде умников у Васьки теперь срабатывал условный рефлекс: текла слюна, урчало в животе.

А еще майор регулярно хвалил Ваську. Особенно ласковым он бывал после отбоя.

Потому Васька ничуть не удивился, когда майор предложил:

— Хочешь справку о том, что ты идиот? Наследственный?

Васька не шибко-то и знал, чего хочет. Он, конечно, не прочь спрятать тельце под фонарем блэкфайтера, опутать себя дродами и нейроразъемами, залить личку-психопрофиль в гель управления, расслабиться в комбикресле и стартануть в стратосферу, после чего подобно баллистику скользнуть вдоль пустоты, чтоб, выйдя в заданный район, резко спикировать и слить напалм на Стену.

И по возможности жахнуть термоядером.

Или хотя бы пощупать пулеметными очередями.

А потом резко, выворачивая «бочку», уйти вверх — прощай, Земля! — довериться компу, впасть в криоспячку, вовремя отмерзнуть, выхлебать положенную трехсотграммовку саке и рухнуть из поднебесья пылающим метеоритом — да прям в рассадник тушканчегов, как в том фильме, что показывают каждый понедельник, вторник, среду и четверг, пятницу и субботу. А потом еще в воскресенье повторяют, чтоб не расслаблялись.

Этого хотят все парни Земли.

Правда?

Но майор интересуется какой-то справкой. Вчера Ваське внятно (промежность до сих пор болит) объяснили, что отныне на любые вопросы, заявки и пожелания от него требуется один ответ:

— Так точно!

Майор доволен:

— Я думаю, мой мальчик, из того сброда, что ныне тусуется в учебке, отдыхая от производства, сферы услуг и прочих занимательных должностей, ты один можешь сделать полезное дело. Оказать посильную помощь своему командиру. Ты знаешь какую. У тебя отлично получится. Готовься. А я пока возьму иглу, нитки и гуашь, что осталась после покраски травы у КПП.

— Так точно!

— Что меня радует, так это твоя обворожительная немногословность.

Командир набил на плече Старлея татуировку — выхлоп стартующего блэкфайтера и простенький череп. Взамен Старлей оказал посильную помощь.

— Думаешь, на вообще я эту хрень тебе набил?

— Так точно! — От помощи болела спина: в момент наивысшего наслаждения у майора точно прорезались когти, блин.

Мерцал ночник, усатая бабочка фанатично атаковала абажур. Вычищая резцами из-под маникюра кровь и сплевывая в прикроватную тень — у военного все должно быть идеально, — майор обосновал:

— Правильно мыслишь, воин. Это не просто татуха перед девочками хвастать, на топчане бока отлеживая. Это твой диагноз. Идиот ты, генетически проверенный. То есть наследственный. Все, пошел на…

Утром Старлей отбыл в регулярные войска.

К Стене.

Выпустив положенную порцию тепловых ракет, вертушки сели на пустырь за казармой. Три штуки сразу: Ми-8, «крокодил» и натовский «апач». Тут ведь вояки обитают, а не колхозники в тужурках, мешки с цементом надо таскать так, чтоб за подвески НУРов цеплялись. У пилотов на бритых черепах компьютерные шлемы впритирку, аж завидно — аккуратные такие головки, ровненькие. Говорят, их специально под шлемы обтесывают. Врут стопудово.

Старлей, кстати, в часть на «восьмерке» прилетел. Всю дорогу он и еще десяток таких же перепуганных мальчишек, грязных, уставших от собственной вони и страха, слушали всхлипы забытого еще в эпоху мамонтов придурка, на инглише предлагающего девице примчаться на свет его огня… динамики вибрировали, в черепе не помещалась боль…

Вроде и недавно было.

А будто — жизнь прошла.

— Ну, как у вас? Жить можно? — У пилота три звездочки на погонах. Свой чел. Можно в принципе по-людски поговорить. Но нельзя. Поставлена задача: убрать эту дрянь.

Эта дрянь — труп тушканчега — взвалена на плечо. Не то чтоб тяжело, но и легкой ношу назвать противоестественно. Опять же инструмент (стамеску в частности) выковырять не получилось: крепко засел металл, хоть ножом поддевай, хоть пилой режь. Молодежь, из неверующих, попробовала — вот и нож у врага из-под ребер торчит, и пила виднеется там, где у людей филейная часть расположена.

— Ну чо, салаги, типа расслабляемся, на?! Когда Родина в опасности ежесекундно…

И тут комсостав выследил. Небось из поля зрения не выпускал вообще. Бдит, сцука, неустанно. А значит, в выборе достойного ответа сомнений нет и быть не может:

— Так точно!

— Тебе какая задача поставлена?!

— Старлей!

— ШО?!!

— Так точно!

— Тьфу ты… Выполнять, на!

Старлей проворно засеменил вдоль цепочки бойцов, разгружающих «апач»: серая цементная пыль на худых торсах, белые зубы в прорехах распахнутых ртов. На труп тушканчега не обращали внимания. И так покуражились, попинали мертвую скотинку, дружно удивившись, что молоток из проломленной черепушки не вытаскивается, да и разбежались нести службу, укреплять оборонные рубежи землян.

На сей раз по брусчатке у КПП Старлей вышагивал во весь рост, почти что гордо. Мол, не в самоволку выгребаю, но исполняю приказ. Пароли, явки, куда прешь… Все вопросы к комсоставу. Правда, сигарету хлопцам слить все равно надо, а то и две — за гордость. Или — за наглость. Пошакалить в карманах тушканчега, изъять и слить. Мародерство, ёлы, наказуемо, но везде люди, везде понимают, когда приспичит.

Стена возвышалась. В смысле, тянулась к небесам. Завтра, Старлей уверен, в сводке нашлепают не менее трех кэмэ. Правда, молодняку после зеленки все десять померещатся, и свет в конце туннеля, и досрочное окончание войны с оккупантами…

Старлей пронес тушканчега через минное поле, протолкал в дыру в бетонном заборе, окружающем овраг, толкнул со склона, а сам пошел по тропинке. Спустившись вниз, в кусты сирени, обнаружил, что пришелец ожил (быстро, ёлы!), сидит себе и болтает из стороны в сторону головой.

— А, тварь ушастая, регенерировал?! — поздоровался Старлей.

Он был чуточку зол на инопланетянина: пока нес труп, заляпал обрезанную по плечи тельняшку хлипкой оранжевой дрянью, заменяющей тушканчегам то ли кровь, то ли мозги, а может, экскременты. Одним пятном меньше, десятком больше — без разницы. Только вот дрянь эта пахнет специфически. Старлею фиолетово, гайморит, а вот молодняк реагирует на такие ароматы болезненно — могут и в бетон закатать. Ночевать в казарму Старлей не пойдет, потому как стремно, он не самоубийца. Туман еще…

Нет уж, нет уж, на фиг, на фиг.

— Надоели вы мне. Я к вам сколько уже прилетаю, а вы меня убиваете и убиваете, убиваете и убиваете… — заныл тушканчик, медленно, но уверенно восстанавливая двигательные функции.

— Ты ж все равно не умираешь, тварь ушастая. Вот бы тебя в натуре грохнуть. — Старлей трижды пожалел, что не проверил карманы пришельца по пути. Теперь уж поздно. И рискованно.

Словно угадав ход мыслей Старлея, тушканчег принялся разминать шипастый хвост, свитый из хрящей, оптоволокна и силикона. Острые шипы — из титана.

— Не, ну нормально, а?! Мы им разумное, доброе, вечное, а они нам… эх!.. — Тушканчег сокрушенно покачал уродливым черепом справа налево. — Три ящика свиной тушенки притащил, а они — в натуре грохнуть. Все вы, гуманоиды белковые, — фуфлыжники неблагодарные!

— По ящику за чела?! — Глаза Старлея похотливо блеснули. При таком раскладе не западло проигнорировать оскорбление. — По ящику, да?! Неслабо!

— В самый раз, нынче курс такой. Так что усиленно выявляйте, всех возьмем. Курить будешь?

— Буду.

Тушканчег протянул мятую пачку:

— Оставь себе.

Старлей и не думал возвращать.

— Слышь, тварь ушастая, а на фига вам наши умники?

Тушканчег подергал стамеску, извлечь не смог, цокнул языком:

— Это вообще-то тайна.

— Да ладно тебе…

— Ну, уговорил, расскажу. Представляешь, все ваши умные люди — это тушканчеги. А мы своих в беде не оставляем! Вся ваша армия — беда!

— Чего?!

— Того. Умники в армии, все до единого, — тушканчеги! Разведчики наши, глубоко ассимилированные среди людей для сбора сведений о доминирующем виде планеты, чтоб потом на основе этой инфы можно было просто и безболезненно вас поработить. Причем разведчики так ассимилировались, что уже не помнят, кто они и откуда. Прям как люди вообще.

Старлей затянулся, скривил губы.

— Я дрессированный, меня на просто так не кинешь. Это что же получается? Ты, тварь ушастая, паришь мне, что друг мой Степан, с которым призывался я в одну ночь из одного подъезда, какой-то сраный, на, тушканчег?!

Пришелец развел лапками:

— Высокий, худощавый? Шрамик на лбу, над бровью, почти незаметный? Родинка еще на жопе то ли пимпочкой, то ли сердечком? И ругается так странно, сейчас вспомню… А! Вот так ругается: «Бля буду фунтик ебливый!» Да? Ну извини, брат…

— Мне тушканчег не брат! — громко заявил Старлей на случай, если беседу подслушивают. — Давить вас, тварей ушастых, надо! Напалмом жечь вместе со Стеной, фак ее фундамент!

— Стена, да… Стена… — Тушканчег мечтательно закатил немногие уцелевшие глаза. — Наша родная планета — сплошная Стена, ничего нет, кроме Стены! Никаких рек, океанов, оврагов этих ваших… И вот, представляешь, по весне, когда на колючей проволоке цветут растяжки противопехотных мин, а закаты полыхают нежно-розовым заревом мусоросжигательных заводов…

Хрустнула ветка.

Старлей тут же рухнул в кучу строительного хлама, схватил кусок арматуры и откатился к чахлому, сплошь в радужных пятнах бензина, ручью.

Тушканчег среагировал быстрее. Что-то чвякнуло, хряпнуло, сверкнула молния — с кустов метрах в десяти от пришельца осыпалась листва. С полусекундной задержкой опали ветки, обнажив комсостава в компании троих умников, скованных длиннозвенной оцинкованной цепью.

— Метр цепи два евро! — Комсостав сделал вид, что ничего из ряда вон не случилось, что противник каждый день расстреливает его из оружия неизвестной марки и принципа действия. — На цепь я самолично потратился! Надо бы компенсировать…

Тушканчег презрительно хмыкнул, что-то пробурчал в ответ и, вжикнув катушкой, выпустил хвост на максимальную длину. Втянул шипы. Обхватил оптоволокном и силиконом безразличную ко всему троицу, нежно так, по-родственному, и — пыхнуло пламя! — взмыл в атмосферу, которая, кстати, была уже не ахти из-за тумана. Три тела на буксире. Сложная конструкция на мгновение зависла в воздухе над бойцами ВКС, после чего шумно стартовала к высотам Стены.

— Скатертью дорога, ур-роды! — процедил комсостав.

Старлей воздержался от комментариев. Он принялся шарить в обломках кирпича, отгребая в сторону битую черепицу и рулоны ржавой жести.

— Чего ищешь? — спросил комсостав.

Старлей подумал и решил проигнорировать устав. Стандартный набор из двух фраз не уместен, когда речь идет о высококалорийной жратве.

— Тушенку. Три ящика. Тварь ушастая сказал: по ящику за рыло…

— А. Ну-ну. Ищи. А чего? Вдруг… чудеса случаются, мало ли… — хмыкнул комсостав, сорвал травинку и воткнул в кариес нижних резцов.

Старлей тут же сообразил, что старается напрасно.

— Тушенку куда дел, гад?!

— Время не вышло, а ты борзеешь… Нэ кажи гоп… Рано, воин, рано…

— В самый раз. Тушенка где?!

— Поделишься?

— А то. Готовься: и пивка ты у меня попьешь, и отлив почистишь! — Старлей скорчил зверскую рожу, напряг желваки.

— Поделишься? — Комсостава было не пронять.

Старлей нехотя кивнул:

— Ага, бля, куда ж без тебя, халявщик.

— Чья бы рычала… Я ж водочкой угощу, повышение у тебя все-таки. Сколько можно это саке пить, а? Мне закупщики городские подогнали, спасибо вертолетчикам. Бартер — тонна омедненных гвоздей на ящик бухла. Мотай на ус, пригодится. Мне когда предыдущий комсостав — он потом умным оказался, на тушенку поменяли, — он мне должность сдавал и все подробно раскинул, куда и как армейская система действует. Живи сам, а другие потом поживут. В свое время. Ротация кадров — великое изобретение… э-э… людского разума…

Двинули к блокпосту.

У КПП на требование выделить сигарету, а лучше две Старлей оскалился, как сорвавшаяся с троса саабаачкаа, и послал вымогателей на. Вымогатели, открыв рты, на секунду замешкались, после чего исчезли в караулке и больше не маячили.

— Накатим?

— Закусим?

— Значит, и накатим, и закусим!

За дверями склада противогазов коптила лампада — нитка, подсолнечное масло, консервная банка, на алой этикетке желтые буквы: «Килька в томате». Источник света установили на ящике, накрытом куском полиэтилена. Замусоленные карты слоились и липли к пальцам, не желая раскрывать секрет своего достоинства — король или валет?

А может, дама?

Играли в преф на сигареты. Конечно, с третьим «болваном» не по кайфу, но все-таки.

— Ты к Федору из второго взвода присмотрись и к Азамату. Джон, этот боров натовский, доверия не внушает. Вот помяни мое слово, паря, скоро проявятся они, умники херовы!.. — Комсостава скрипнул щетиной подбородка. — Шесть пик. Ты мне тогда баночку тушенки выдели, а? За наводку?

— Умники, да уж. То есть тушканчеги? Вист. — Старлей принципиально игнорировал продовольственные намеки.

— А какая, на, разница? Лишь бы твари ушастые тушенку в обмен давали. Да побольше. Жрать-то хочется!

Старлей кивнул: и то верно, никакой и хочется. Завтра он проснется похмельный, и все будут называть его комсоставом. За глаза. А в лицо — орать: «Так точно!» Но это завтра. А сейчас пора баиньки.

В замочную скважину сочилась струйка зеленого тумана.

— Надоело. Все равно я выиграл. Заранее. Есть возражения? Нет? Ну и чудно.

Старлей откинулся к стене, поднял воротник и просунул пальцы в рукава драного камуфляжа. И тут же засопел, открыв рот.

Как обычно, снилось серебро трех лун и зарево пылающего мусора.

Родина. Стена размером с планету.

КИЛЬКА В ТОМАТЕ

— Ыба?

— Селедка!

К/ф «По семейным

обстоятельствам»

— А вы знаете, что тушканы открыли завод по консервированию человеческого мяса?

Укрытые енотовыми мехами плечи хозяйки салона задрожали от ехидного смеха. Из-под енота посыпался обильный тальк.

— Ах, душечка, зачем же им завод? Их Ковчег — это и есть большая консервная банка. Они туда заманивают простаков и замораживают в космическом вакууме. У них на орбите Плутона пищевой склад, население множества планет. На все вкусы, так сказать… Кстати, я слышала, вы с мужем подали документы на репатриацию?

Ее собеседница возмущенно задохнулась и, взметнув подол черного платья, направилась к столу с напитками. Стоящая рядом молодая художница-авангардистка хмыкнула:

— Дорогая Софья Павловна, ну у вас и воображение. Ну какой же Ковчег — консервная банка? Ведь из консервов надо кислород выкачивать. Что же они, насосом качают? А если не выкачать, заболеешь ботулизмом и как пить дать умрешь. Нет, непременно завод, с огромными крюками под потолком, на них кровоточащие тела… Сырое мясо — это так рельефно, кровь, желтые глыбы сала. Дикая материя.

Максик вздохнул и пошел к столу вслед за первой теткой. Та уже барражировала по залу, как особенно голодная касатка, — похоже, искала среди гостей сотрудника тушканского посольства, чтобы осведомиться о судьбе своего прошения.

У стола стоял недружелюбный официант в смокинге. Увидев Максика, он скорчил недовольную рожу и демонстративно отвернулся.

— Коньяку, пожалуйста, — вежливо сказал Максик.

— Нету коньяка.

— А что есть?

— Сами не видите? Водка, джин, кола, апельсиновый, яблочный сок.

— Ну давайте водку с апельсиновым соком.

Официант плеснул в стакан водки с таким выражением лица, будто его поставили здесь разливать помои для особенно дурнопахнущей популяции скунсов. Максик принял стакан, не говоря худого слова, вытер забрызганный соком пиджак и пошел прочь. Сквозь толпу к нему уже пробивался кто-то знакомый. Высокий. Черный плащ нараспашку, в руке — узкий бокал.

— Кир! Ну ты вездесущий!

— Вечер только начался, Максик, а ты уже ругаешься.

— Все шутишь? Ты лучше скажи, где шампанское достал. Мне этот мудацкий пингвин даже водки пожалел. Вот всегда так: тебе шампанское, мне дерьмо.

— Не делай преждевременных обобщений. Я знал, что хозяйка — скряга, и прихватил бутылку с собой.

— Ну?

— Баранки гну.

Кир порылся в плаще и извлек початую бутылку розового мускатного. Оттуда же добыл второй бокал.

— Пошли-ка на балкон. Душно тут.

Они с трудом протолкались к балконным дверям — то есть это Максик с трудом, Кир просачивался всюду, как керосин.

На балконе и вправду оказалось прохладней. Внизу было черным-черно — комендантский час, затемнение. Только далеко, над портом, перекрещивались лучи прожекторов. Отслеживали тушканские корабли.

Кир поставил бутылку на широкие каменные перила, протянул Максику наполненный бокал. Максик с благодарностью вдохнул тонкий аромат муската. Водку вместе со стаканом очень хотелось отправить вниз, но Максик сдержался. Вдруг там идет старичок с палочкой? Хотя, конечно, никаких старичков на улицах не было, а если и были, их давно задержал патруль.

Кир обернулся к Максику:

— Ну как, вышло что-нибудь новенькое?

— Подборка вышла в «Младости». Почитать?

— Зачти.

Кир одним глотком высосал шампанское и налил себе еще. Максик откашлялся и прочел с выражением:

Я поэт, зовусь Незнайка. У меня есть х**.

Подождал реакции и, когда ее не последовало, добавил:

— Критик Латунский говорит, концептуально очень. За звездочками могут таиться многие смыслы, воображение читателя играет. Обещал разнос устроить в следующем номере Газеты.

Кир опустошил бокал и кивнул:

— Правильно говорит. Х** — это всегда концептуально. Но я бы на твоем месте тему все-таки развернул. Например, так: «Я п**, зовусь Н**, у меня есть х**». Тогда воображение читателей заиграет еще яростней.

Максик подумал немного, потом достал блокнот и записал.

— Ничего, если я без копирайта?

Кир хлопнул его по плечу (Максик отчаянно прижал к груди бокал — не дай бог, выплеснется, где по нынешним временам еще шампанского достанешь) и добродушно ответил:

— Ничего. Дарю. — Потом посерьезнел и добавил: — Вот что. Ты ведь у Веньки на дне рождения будешь? Надо мне от тебя статейку, и хорошо бы, если в Газету… Подробности там расскажу. Приходи.

«Ну вот так всегда, — подумал Максик, быстро заглатывая шампанское, — никогда просто так не угостит, шельма».

За спиной, в салоне, раздался звон — это касаткообразная тетка, поймав наконец-то тушканского консула, повалила его на стол с напитками и принялась соблазнять натурой. Консул верещал не по-русски и махал толстыми лапками. К тетке спешила охрана.

Прожекторы над портом налились малиновым светом и замигали в сложном ритме.

— Опять их кризоргские диверсанты захватили, — заметил Кир. — Своим сигналят, негодники.

С моря потянуло сквозняком. Приближался рассвет.

Ирка с Венькой лизались на диване — вспоминали добрые старые времена, не иначе. Ирка временами отрывалась от Веньки, облизывала губы и оглядывалась на Кира — ревнует, нет? Кир не ревновал. Кир задумчиво перебирал кассеты. Допотопный магнитофон жевал что-то вроде французского шансона, и непонятно было — то ли это и вправду французский, то ли пленка настолько истерлась, что уже просто не различишь слова.

Максик вошел, отложил в сторону букет и бутылку и сразу устремился к столу с бутербродами и тортом. У стола, пригорюнившись, сидел Вовка и перебирал струны гитары. Пел блатное, жалостное, странным образом сочетающееся с бурчанием магнитофона. В блюдце перед ним дотлевал бычок, в стакане выдыхалась водка. Максик схватил сразу два бутерброда, с колбасой и бужениной, и первый уже запихнул в рот, когда его перехватил Кир.

— Выйдем, покурим?

— Да я только что зашел.

— Выйдем.

По пути к двери Кир ущипнул за зад пухлогубого юношу-визажиста и прихватил с подноса стакан с гранатовым соком. Юноша залился звонким девичьим смехом. Ирка, оттолкнув Веньку, соскочила с дивана и ломанулась на кухню — то ли плакать, то ли глушить водку.

— Хорошая девка. Чего ты с ней так?

— Not your fucking business.

Кир распахнул дверь и вытолкнул Максика на лестничную площадку. Максик покорно вытолкался. Бутерброд с бужениной он спрятал в карман.

На площадке Кир уселся прямо на ступеньки, поставил стакан и похлопал по бетону рядом с собой. Максик вздохнул и тоже сел, оберегая пальто. Кир вытащил из кармана пакетик с травой и ловко скрутил косяк. Затянулся, передал Максику. Тот вдохнул и закашлялся. Слезы брызнули из глаз.

— Ух ты, крепкая.

— А то. Друг один выращивает. Он с Кемерова…

Максик глянул непонимающе.

— Там первый корабль тушканский сбили, помнишь? Все пожгли — и корабль, и экипаж. Дружбан мой, не будь дураком, угольков на пепелище набрал и зарыл под теплицу. Трава после этого мощная полезла. Мутант.

В голове у Максика слегка поплыло. Он снова курнул. На сей раз пошло хорошо, и Максик радостно захихикал. Кир отобрал у него косяк.

— Не увлекайся. По первому разу может совсем башню снести, а башня твоя мне еще пригодится. Вот, соку попей.

Максик глотнул сока, приятного, терпко-сладкого. В голове немного прояснилось. Он нахмурился, вспоминая.

— Ты хотел чего-то. Про статью в Газете.

— Ага. Напиши-ка ты мне статью… Статью про то, как тушканчеги открыли завод по консервированию человеческого мяса.

— А они че, и правда открыли?

— А тебе какая разница? Напиши так: весь Периметр — это и есть завод. Одна огромная консервная банка. Стена — стенка банки. А когда прихлопнут сверху крышкой, тут-то и придет полный пиздец. Сделаешь?

Максик почесал в затылке.

— Сделать могу. Но глупо как-то. В Периметре же тысячи километров. Потом, из банки надо кислород выкачать, иначе ботулизм там заведется. А как с тысячи километров выкачаешь кислород?

— А ты придумай как, на то ты и писатель. Творец. Используй воображение. По мне, хоть велосипедным насосом, главное — читателя убеди.

Максик вздохнул еще раз и кивнул:

— Ладно.

— Вот и отлично. Другого от тебя не ждал.

Максик встал со ступеньки и направился к двери квартиры. Кир сзади окликнул:

— Эй, ты куда?

— В смысле? К Веньке.

— Мне статья послезавтра нужна. Давай, нечего тут время терять, дармовыми бутербродами отъедаться. Получишь гонорар за статью — свои жрать будешь, хоть с икрой. Хорошая статья будет, еще кое-что тебе сверх гонорара заплатим.

— Заплатим?

Макса смутило не само предложение, а множественное число. Кир у них в компании считался одиночкой. К тому же в голове окончательно прочистилось, и зародились вопросы.

— Тебе эта статья вообще зачем нужна?

Кир усмехнулся:

— А так, по приколу.

Странный прикол. Все еще почесывая в затылке и недоверчиво покачивая головой, Макс стал спускаться по лестнице. На нижней площадке оглянулся. Свет стоваттной, неизвестно зачем вкрученной в грязный патрон лампочки ослепил глаза — и на мгновение Максу показалось, что Кир на лестнице не один. Что стоит там еще кто-то, низенький, толстоватый, с лицом, похожим на блин. Впрочем, проморгавшись, Макс блиннорылого не обнаружил.

«Показалось, наверное», — меланхолично подумал он и полез в карман за оставшимся бутербродом.

Максик сидел на своем чердаке и пытался писать статью. За окном моросило. На подоконнике, по ту сторону стекла, расселась наглая сойка. В клюве у нее был зажат желудь. Птица все пыталась пропихнуть желудь в щель под рамами, но желудь в щель не лез. Наконец сойка выронила желудь, злобно тюкнула клювом по стеклу и, заругавшись, улетела. Максик потеплее завернулся в плед и продолжил строчить:

Наш корреспондент, умело замаскировавшийся под кризорга (в сноске: кризорги — научное видовое название тушканчегов), проник на завод. Открывшееся ему зрелище поразило его до глубины души. Под потолком скользили огромные ржавые крюки. На крюках покачивались человеческие тела. Всюду растекалась кровь. Женщины, старики, младенцы — кризорги не знают жалости. Бледные безжизненные останки тех, кто еще вчера смеялся, любил, укачивал детей… даже закоренелый преступник, маньяк, на счету которого десятки жертв, содрогнулся бы от ужаса. Наш корреспондент с риском для жизни сделал несколько фотографий скрытой камерой, спрятанной в искусственном пятом придатке левого мандибула…

«Надо будет Толяна попросить смастерить какую-нибудь дрянь в фотожабе», — подумал Максик и потянулся к чашке с кофе. Небо за окном слегка расчистилось. Серые туши домов зазолотели вечерним светом. Максик закрыл файл со статьей и с отвращением отодвинул лэптоп.

Стихи. Вот то, что он хотел писать. Слова, пронизанные страстью, полные смысла, рвущиеся из глубины души слова. Вместо этого он пек одну за другой заметки в Газету, и изредка, по дружбе, редактор «Младости» печатал что-то из его старого творчества. Но старое творчество уже не устраивало Максика, а новых стихов не было, будто закупорило внутри у него какой-то источник, будто выросла сплошная стена — куда там тушканчегам со своей жалкой постройкой.

«Слова, — сказал Максик, глядя на отклеивающиеся полосами обои. — Слова. Дрова. Трава. А хорошая у Кира была трава. Тьфу. Слова — не права. Мурава. На мураве лежит вдова, над ней шуршит листва. Я говорю — и раз, и два, еби меня, вдова. Вдова сурова, как братва, и отвечает: „Черта с два“. Тьфу».

С отчаяния Максик даже полез в словарь рифм, но и словарь ему не помог — потому что, кроме рифм, в стихе должен быть и смысл. А смысла Максик не видел, хоть убей. Наконец, чуть не заплакав, стихотворец отбросил ручку (машинным письмом он поэзию осквернять не решался и стихи записывал только в блокноте) и рухнул на кровать. За окном опять задождило. Вернувшаяся сойка сказала «тиу-тиу» и, распушив красное горловое оперение, запела сольную арию Фауста из «АиДа».

Через два дня статья вышла в Газете. Толян, вдохновленный идиотичностью задания, налепил в фотожабе таких картинок, что даже у Максика волосы в паху стали дыбом.

— Крюки, — яростно хихикая, говорил Толян, — это ты хорошо придумал. Но механистично. Лучше… — И на экране появился чудовищный тушкан, в крючковатой конечности которого бился пухлый человеческий младенец. — Блин, не представляю, какие идиоты на это купятся.

Максик тоже не представлял, поэтому с удовольствием отправился пропивать гонорар в «Чинарике и свинксе». Там он узнал, что в город вернулась Анжела, и под ложечкой привычно и тоскливо заныло.

Анжела была потаскухой. Потаскухой в классическом, первозданном смысле этого слова. Вплоть до того, что давала за деньги. Впрочем, давала и просто так, и непонятно совсем, по какому принципу она выбирала — кому дать, а кому нет. То есть за деньги она давала всегда, но денег у Максика отродясь не водилось. А дать за так она Максику не хотела. Неясно почему — был он кудряв, хрупок, золотоволос и похож на севшего на диету сусального ангельчика или даже — немного — на великого поэта земли русской С. Есенина. Девушки его любили. Анжела — нет. Яркая, по-цыганистому красивая, то ли молдаванка, то ли грузинка, то ли вправду цыганка, она не отлипала от Кира, вызывая у Ирки злые слезы, ласково похлопывала по щеке Веньку, ложилась под Вовку и под Старлея. Она даже Игреку дала однажды, потом говорила — спьяну, но Максик знал, что она не пила. Вообще. Максику казалось, что Анжела блядствует специально, чтобы еще больнее его ранить. Сначала стихи. Потом Анжела. И стихи, и Анжела принадлежали другим, вот в чем беда. А кто виноват? Да кто угодно, хоть тушканчеги. Максик допил пиво в «Чинарике», с каждой секундой все больше ненавидя оккупантов. После пятой кружки (подсевший к нему добрый незнакомый пьяница старательно подливал в пиво водочку) Максик явственно увидел стоящего в дверях огромного крюкорукого тушканчега. На тушканской кривой руке висела Анжела и влюбленно смотрела на чудовище. Максик зарычал, отодвинул кружку и выбежал из бара. На улице вечерело. Бормоча под нос, Максик пошел через дворы к Анжелиному дому. Наверное, он заблудился, потому что попал в какой-то парк, где ветки отстегали его по лицу, а потом, совсем уже измученный, вывалился на проспект. На проспекте было ярко. Все освещало рыжее зарево. Пламя плясало над тушканчеговым консульством, как грива взбесившегося жеребца. На мостовой перед консульством собралась толпа, где-то в другом конце проспекта выла пожарная сирена. Макс протиснулся ближе к зданию и тут же отшатнулся — в лицо дохнуло жаром. Полыхало уже основательно. Было ясно, что пожарники не успеют.

— Чего это, а? — спросил Макс у стоявшего рядом старичка с палочкой.

— А как же, милый? Оно так надо. Твари проклятые младенцев мордуют. Не попустим!

И старик, размахнувшись, вдруг швырнул свою палку в пожар.

— Каких младенцев? О чем вы говорите, папаша? Они и мухи не тронули, наоборот — спасают заблудшее человечество от экологической катастрофы. И еще этой… гуманитарной.

К Максику обернулось злое худое лицо. Старик здорово походил на козла.

— А как же, — проблеял козел. — Статья вышла. В самой Газете статья. Газета — рупор творческой интеллигенции, не листок бульварный какой. Врать не будет.

На верхнем этаже консульства зазвенело стекло, и в окно выбросился тушканчег. Маленькое толстое тело летело к земле, нелепо размахивая короткими лапками. Потом оно ударилось о мостовую и больше не двигалось.

— Ну то-то, — миролюбиво сказал старик. — А то ишь!

Максик взялся за голову и пошел прочь от пожара.

К Анжеле он все-таки добрался, но уже на следующий день. Шел через парк. На центральной площадке, где утром обычно играли дети, а ближе к вечеру бухали подростки, кособочилась импровизированная трибуна. Маленький человечек на трибуне бил себя в грудь и воздевал к небу кулак. Выплевывая длинные нити слюны, он кричал:

— Женщины, старики, младенцы — кризорги не знают жалости! Бледные безжизненные останки тех, кто еще вчера смеялся, любил, укачивал детей… даже закоренелый преступник, маньяк, на счету которого десятки жертв, содрогнулся бы от ужаса. Не допустим! Остановим космическую чуму! Отбросим эту мразь от порогов наших домов туда, откуда она приползла! Только наша мягкотелость и позволила…

Максик боязливо обошел столпившихся перед трибуной. На какое-то мгновение ему показалось, что он различает в толпе лицо Блиннорылого и его поросшие черным волосом огромные кулаки. Один кулак приподнялся, задрался большой палец — и Блиннорылый подмигнул Максику. Тот шарахнулся в сторону, чуть не сбив с ног старичка. Старичок заругался и погрозил длинным кривым когтем — ведь палки у него уже не было.

Уже на подходе к Анжелиному дому стоял уличный ларек, где обычно торговали арбузами. И сейчас в дощатой клетке валялись арбузы — зеленые полосатые пленники. Как будто они могут взять и укатиться восвояси, подумал Макс. Или, наоборот, это арбузы-лимитчики, без паспорта и прописки ломанувшиеся в Город на заработки и тут же угодившие в обезьянник? Макс даже прикинул, а не купить ли арбуз, но являться к Анжеле с арбузом было попросту глупо. Когда он уже отходил от ларька, его ухватил за рукав продавец.

— По дешевке, — зашептал продавец, обтирая руки грязным передником и почему-то оглядываясь, — последняя осталась. Из вчерашней партии.

— А? — глупо спросил поэт.

— Банка. С тушканскими консервами. Настоящая человечина. Деликатес, эксклюзив. Удивите свою девушку. Берите, не пожалеете.

Макс подумал, достал из кармана кошелек и купил банку. На банке не было этикетки, и под плоской жестяной крышкой могло таиться что угодно — хоть алмазы Кара-шаха.

Как ни странно, Анжела оказалась дома и даже открыла дверь. Она была в розовом халатике и ненакрашенная, наверное, после ванны. И очень красивая. От нее так и расходилось тепло.

— Ну? — Глаза-вишни неласково взглянули на Максика. — Чего приперся?

Максик глупо ухмыльнулся и вытащил из кармана банку.

— Представляешь, купил по случаю. Очень дорого.

— Это что? Сардины?

— Какие сардины. Настоящая человечина. Тушканские консервы, эксклюзив. Наши спецназовцы отбили у тушканчегов обоз, там было две сотни таких банок. Один из наших спрятал парочку. Семен, ты его не знаешь. Продал мне потом. Задорого. Скотина, мог бы другу и скостить, но я честно заплатил, ведь рисковал парень. Могли поймать. Тогда бы точно посадили, лет на десять, как минимум.

Где-то на середине своей речи Максик уже жалел, что не соврал поумнее — например, что банку он на заводе похитил сам с великим риском для жизни, переодевшись Чужим.

Анжела моргнула, потом спросила подозрительно:

— А деньги у тебя откуда взялись?

— Я стихи новые в «Младости» напечатал.

— Опять про Незнайку?

— Нет. Про любовь. Тебе посвятил, между прочим.

Анжела еще чуть-чуть постояла, закусив губу, а потом посторонилась:

— Заходи, что ли.

Банку торжественно вскрыли на кухне. Анжела выставила на стол привезенную из дома бутылку коньяку «Бледный аист», вытащила хитрый консервный нож из буфета. Максик волновался. Долго не мог разобраться, как действует нож. Наконец Анжела отобрала у него открывашку и сама вскрыла банку. В банке были кильки. Самые обычные кильки в томате. Они осуждающе глядели на Максика черными глазками, будто говорили: «Ну и дурак же ты, Белецкий Максим Эдуардович».

Весь вечер Максик отстирывал с рубашки томатный соус. Стиральной машины у него не было, полоскать пришлось под краном. Максик тер рубашку твердым хозяйственным мылом и думал: это даже хорошо, что Анжела запустила в него банкой. Хорошо, что она разозлилась. Могла бы просто посмеяться. Если разозлилась — значит, он ей все-таки небезразличен. Значит, где-то в глубине души она допускала возможность, что Максик, нелепый и неудачливый Максик все же может притащить ей банку с настоящей человечиной с самого настоящего тушканского завода. Эта мысль настолько вдохновила его, что он достал блокнот и ручку и написал стихи:

Анжелка-клубника, меня обними-ка.

Я весь твой.

Ложась в постель, он блаженно улыбался. Стена если и не исчезла, то основательно пошатнулась. Все еще будет хорошо.

Утром, как всегда, его разбудил гудок. За окном стоял густой туман. Максик долго тер глаза, плеснув в лицо холодной воды — горячей по утрам не давали. Вышел из дому и отправился к городской окраине. Из соседних подъездов появлялись люди, мужчины и женщины, и двигались в ту же сторону. Вскоре Максик шагал уже в плотной толпе. У проходной завода уже выстроилась длинная очередь. Потоптавшись с четверть часа, Максик наконец отметил пропуск. Пошутил с дежурной, пока та составляла опись его одежды и личного имущества. В раздевалке переоделся в рабочий костюм: халат, колпак на голову, тапочки и перчатки. Прошел с остальными в зал и встал на свое место у конвейера. Через несколько минут подали первое тело. Максик привычно отпилил электроножом кусок, и заготовка уползла к следующему рабочему. Из отпиленного куска Макс аккуратно вырезал рыбку, приклеил черные бусинки-глаза и швырнул получившееся в чан с томатным соусом.

КАРТОФЕЛЬНЫЕ ВОЙНЫ

Хороший самурай — мертвый самурай!

Муцухито, 1868

Радовались, как киндерята в детском саду без присмотра воспитателей в тихий час.

Старлей пожертвовал три ящика тушенки. Майор дал добро — склад опустел, вытащили все саке. И не какое-нибудь футцу-сю, но продукт с этикеткой «Болотный журавль». И конечно, упились и перебили токкури. Зато сколько счастья было в глазах воинов, сколько задора и огня! Обреченные на битву, они обнимались и целовали сержантов в обветренные губы. А сколько загрубевших мужских ладошек было отбито о дружеские плечи? Двое особо трезвых бойцов, отдавая честь, пели гимн Земной Конфедерации. Бренчали по очереди на гитаре. Особист, придурок, повязал на лоб хатимаки с нарисованными кровью иероглифами, очень похожими на серп и молот. Фейерверк устроили грандиозный. Начальство разрешило, чего б и не устроить?

А все потому, что однажды утром по радио почти передали, что началась война.

Но сначала взошло солнышко, и только потом было построение на плацу. Обычно спокойный, майор нервно вышагивал вдоль пятнистого строя, будто топ-модель, демонстрирующая последний, модный фрак цвета хаки. Бритый затылок майора венчал высокий цилиндр с надранной кокардой — два венка, между которыми на старте запутался серебристый блэкфайтер.

— Сцуки… — неуверенно кашлянул майор. — Вот ведь…

Воины, выпятив грудные клетки и задрав подбородки перпендикулярно горизонтали, с беспокойством внимали речам командира, прибывшего в часть пару недель назад.

Появился майор с шумом, напевая «Калинку-малинку» и предлагая выпить с ним на брудершафт, хотя при себе не имел ни грамма алкоголя, да и не пахло от него тем самым специфическим ароматом. Он выпрыгнул из кабины штабного джипа на воздушной подушке, сунул водиле купюру непонятного достоинства и блатной походкой двинул в сторону КПП. Одет майор был в гражданский джинсовый костюмчик с медными пуговицами. На черной бейсболке красовалась надпись: «NYPD». Он поднырнул под шлагбаум и спокойно себе протопал мимо ошалевшего от такой наглости пулеметчика. Воин даже привстал из-за мешков с песком и вместо уставного «стой! кто идет?», глупо улыбаясь, спросил:

— Эй, ты чего?

— Ничего, — ответил майор, сдвинув бейсболку на затылок. — А что?

— Так ведь нельзя. Военный объект! — И прежде чем странноватый мужик успел привести хоть какой-нибудь довод в оправдание, поинтересовался: — Слышь, закурить есть?

— Есть, — ответил майор и шагнул к пулеметчику. — Каска у тебя такая…

— Какая?

— Да никакая! — хохотнул майор, выхватил из-за спины пистолет и выстрелил солдату в голову.

К слову сказать, майор оказался прав: каска была именно никакой, склепанной из вторичного металла в третью смену пьяным рабочим. Старлей потом написал матери погибшего, что тот честно исполнил свой долг, не позволив агенту временно союзного государства проникнуть на территорию части.

— А почему временно союзного? — удивился майор.

— Потому что бейсболка. Америкосов мы потом вздрючим, после победы над внешним врагом.

Но тогда на шум сбежалась вся часть. С ломами явились, лопатами и даже приволокли пару мешков с цементом, будто собирались дать отпор противнику, быстро замесив раствор и залепив ему дыхательные пути и прочие функциональные отверстия.

Не дожидаясь, пока все соберутся, майор с трофейным пулеметом наперевес заглянул в одноэтажное кирпичное здание, что располагалось возле бело-красного шлагбаума. И никого не обнаружил. Караул нес свою службу где угодно, но только не там, где должен был.

— А-а-атличненько! — обрадовался майор.

В ответ толпа угрожающе взмахнула инструментами и мешками.

— Кто главный? — миролюбиво спросил убийца молодых парней в хреновых касках, выпустив поверх голов очередь из пулемета.

Естественно, главного тут же изловили, хоть тот и пытался спрятаться за спинами сослуживцев. Молодого человека с лицом цвета ватмана формата А4 вытолкали к странному мужчине в бейсболке.

— Имя?

— Старлей…

— Зовут, говорю, как?

— Старлей… — Голос перепуганного насмерть парня едва прорывался сквозь сжатые в ниточку губы.

— Ну-ка, дружок, давай поближе. Стань так, чтоб свет от прожектора падал на твою гнусную рожу. Ба! Кого я вижу! Мой любимый курсант Василий!

Старлей вздрогнул, услышав свое, уже смутно знакомое имя, и испуганно оглянулся, обратил ли кто внимание? У воина ВКС нет фамилии-отчества, есть лишь звание, долг и возможность в скором будущем умереть за Родину.

Он робко взглянул в лицо мужчины и отшатнулся. Словно током в темечко шарахнуло: майор! Кого Старлей меньше всего ожидал увидеть у Стены, так это закрепленного офицера из учебки, при появлении которого у курсантов случались сердечные приступы и недержания мочевых пузырей.

— Так точно!

По каким-то своим особым причинам майор (вот не повезло!) почтил своим вниманием энскую часть ВКС, которую в тот же вечер и возглавил, похерив передовой опыт тушканчегов и демократию. Васька Старлей успел побыть комсоставом чуть менее суток, переселившись из отдельного домика рядом с плацем обратно в казарму. Очень хорошо, что власть сменилась до того, как Старлей успел привить подчиненным стойкое чувство ненависти к своей персоне. А то сейчас бы, как Бандеровец, сидел у параши и хихикал без остановки пятый час подряд. Только Бандеровец лишился регалий, ему сразу проломили череп в трех местах. После бурного обсуждения тело таки поместили в реанимационную машину, предварительно нанеся на раны йодовую сетку. К обеду Бандеровец более-менее очухался, только икал все время и лопотал что-то на гуцульском наречии, понятном разве что пастухам на карпатских полонинах. А Старлей, вступив в должность, надрался, как прапорщик в законный выходной, и завалился спать, похерив новые служебные обязанности и совершенно не испытывая угрызений совести по сему поводу. Дрыхнуть под топот марширующих на плацу «духов» неимоверно сладко…

Майор, выявив главного, приказал найти и привести к нему бойцов, назначенных в караул у КПП. Через минуту перед ним стояли трое.

— Хорошенько избить, связать и поместить в холодильную камеру, ежели в части таковая имеется.

Старлей робко поинтересовался: избить — понятно, а на кой их в камеру? А чтоб не протухли, сказал майор, если, исполняя приказ, кое-кто проявит излишнее рвение.

Холодильная камера в части имелась. Правильная камера, мобильная, как и все, что необходимо для скорого свертывания и переброски лагеря в новую горячую точку дисклокации.

— Свяжись с тушканчегами, скажи, что есть для них человечина. Три штуки. Взамен потребуй пару литров пива. И нормального пивка, а не мочу безалкогольную. А то знаю я эти шутки. Понял, воин?

— Так точно! — без энтузиазма пискнул Старлей, ибо майор рисковал изрядно продешевить по нынешнему умнико-тушеночному курсу. — Я извиняюсь, а чего так мало просим?

— Васенька, ты дурак или куда? — Наставник присел на койку, стянул кроссовки, бросил на табурет джинсовую куртку. — Это ведь наши парни. Долбоебы еще те. За них консервов не дадут. Дай боже, чтоб пива не зажали, мне страсть как хочется пивка с дороги.

Под кроссовками у майора были правильные кирзачи, под джинсой — камуфляж.

В тот вечер Старлей опять чистил отлив…

И вот сейчас, стоя на плацу и проклиная родителей за то, что они вообще занимались пихи-пихи, Старлей ждал, когда майор наконец родит текст. Ибо слишком уж затянулась долгая, мучительная пауза после слов: «Сцуки… вот ведь…» И лучше бы Старлей не дождался, ибо майор вскарабкался на небольшую переносную трибуну, постучал по микрофону — ожил громкоговоритель на столбе, и выдал традиционное «раз, два, раз». После чего просипел: «Готовьтесь, воины, сейчас вы прослушаете в прямом эфире сенсационное заявление. Еще никто не знает, о чем будет речь. Даже я. Вот ведь сцуки…» Динамик заскрежетал, оборвав последние слова майора, и выдавил из себя звуки бравурного марша. Потом что-то хрюкнуло, взвизгнуло, из громкоговорителя повалил дым, запахло жженой пластмассой. «Твою мать! — Майор стянул с головы цилиндр и вытер ладонью гладко выбритую лысину. — Все самому делать приходится. Что я вам, грузчик из овощного?.. Равняйсь! Смирно!»

И все уравнялись и смирились.

Саке, парадные кимоно с аксельбантами, штук двадцать самурайских мечей на подставках. Все это плюс кучу малу разного хлама оставили по наследству бывшие охранители и защитники этих мест — контингент Империи Ниппон-коку.

Без нихондзинских товарищей ни один военный конфликт в мире не обходится. Прям затычки в каждую горячую дырку, пардон — точку. Миротворцы, ёлы. Петарда взорвется, стрельнет в последнем акте автомат, висящий на стене сакли, или какой борец за независимость, надкусив в схороне шмат сала, проорет о славном прошлом УПА, — японские принудители к миру уж тут как тут. Кланяются, чай пьют и голыми пятками кирпичи ломают. Хобби у них такое — пятками. Кстати, вместо чая и перцовка сгодится. А мутный первач, разбавленный кипятком до нужной консистенции, сойдет за саке, если одолеет тоска по родине и провиант вовремя не подвезут.

В общем, япошки у Стены не скучали. Местные девки к ним частенько на суши заглядывали, жареных осьминогов пожевать и просто посидеть на татами, чтоб обнял самурай зазнобу нежно да накинул на плечи кимоно сплошь в медальках. А что, парни видные. Хоть и мелковаты везде, а проворные. Да, чурки. Да, по-нашему ни бельмеса. Зато есть возможность выйти замуж, иммигрировать в Японию и стать гейшей. Гейшам, говорят, хорошо платят. Почти как дояркам пятого разряда.

Сам Старлей, конечно, на посиделках миротворцев не присутствовал, но в подробностях слыхал от тех, кто был в первой группе поселенцев. Говорили, лагерь был полностью разрушен, везде валялись обезглавленные трупы сельских красоток. И друг дружку самураи порубали в капусту. Квашеную, с клюквой. Это был первый официально зарегистрированный сход стенного тумана… Периметр и хозпостройки, конечно, живо восстановили — дня за два. Но сначала пригнали десяток бульдозеров и парочку самосвалов, сгребли метр почвы и куда-то увезли. Вроде как на анализы. И вообще, стране не хватает чернозема.

Громадный ангар, где япошки хранили боевых роботов, поначалу хотели взорвать, а несущие толстенные балки распилить. Как раз очередное соревнование в войсках объявили — по сдаче макулатуры и металлолома. С макулатурой в ВКС никогда проблем не было, всегда можно конспекты воинов экспроприировать и плакаты по устройству автомата Калашникова, пистолета Макарова и РГД-5. И досыпать недостающие килограммы книжечками устава сухопутных войск — и порядок, норма, не хуже, чем у других. Зато с металлом в ВКС проблемы. Хорошо танкистам и летчикам: если приспичит, могут бээмпэшку или автожир на шурупы разобрать и отгрузить счастливым пионерам, чтоб те с гордостью доставили «ржавчину» на переплавку. А уж потом безмерно радостные работяги на заводе соберут броневик или БПЛА. А на крыле напишут белой эмалью: «Любимым воинам от любящих рабочих!» И все в шоколаде, а то и в майонезе. Главное, никто не скучает.

Короче, была такая мысль — ангар на нужное дело извести. Но тогдашний комсостав не позволил. Сказал, что помещение правильное, будем в нем картофель хранить. Если уж япошки умудрились роботов пристроить, то и мы «ариэллу» и «брянский деликатес» определить сумеем. Подчиненные, конечно, возражать не стали. Кто пасть откроет, того тут же в умники запишут и обменяют на тушенку. Да и какая разница? За перевыполнение плана по сбору металлолома солдатикам все равно ничего не обломится. А так хоть балки пилить не придется. К чему все это рассказано? А к тому, что…

— Чаю будешь? — спросил майор, дунув на коричневый кипяток.

— Буду, — обрадовался Старлей.

Но вместо того чтобы налить бойцу цейлонского крупнолистового и дать сахарку, майор поставил кружку на столешницу и вскочил с кровати, на которой лежали какие-то провода и запчасти. Всколыхнулся подпружиненный матрас.

— Вот послушай, воин, для начала… — Расхаживая по комнате и почесывая бритый затылок, он принялся по памяти читать стихи. Лицо его расслабилось, стало мягче, почти что добрым стало. Уверенный голос его звучал то высоко, то низко:

В конце всех песен и времен,

На горизонте вечной славы,

Под несмолкаемое браво

И треск пылающих знамен

Он плюнул вверх, попал в звезду

И молча с крыши прыгнул вниз.

Прощай, засиженный карниз!

Идите на хм-м… и в… э-э…

Майор закашлялся, остановился и осторожно, чтоб не обжечь пальцы, взял алюминиевую серебристую кружку и спросил:

— Ну как?

Старлей сдвинул кепи на лоб и почесал затылок — ему казалось, что, повторяя жесты командира, он и сам станет таким же сильным и серьезно продвинется по служебной лестнице.

— Куда пойти, я не понял?

— Это уж точно, ни хера ты не понял, — внезапно разозлился майор. — Да и куда тебе… мудрость веков… многих тысячелетий!..

Старлей пожал плечами и тоскливо посмотрел на коробку с голубоватой надписью «Рафинад» на белом фоне. Он решил перевести разговор на другую тему:

— Так это… что с роботом делать будем?

Майор мгновенно побагровел, на лице его вздулись желваки.

— Ты!! Ты!!.. Ты, кстати, не в курсе, как сделать так, чтоб мегафон после пары слов закоротило?

Старлей не знал. Пятясь к выходу и кланяясь, он почел за благо не мелькать вблизи от командира. Ибо! У двери он гордо выпрямился, козырнул и удалился, громыхая каблуками по дощатому полу.

Вечерело. Боец ВКС брел по асфальтовой дорожке в тени кленов, верхушки которых освещал прожектор на вышке. Вышку майор приказал возвести у левого фланга части, аккурат над оврагом — контролировать перемещения самовольщиков. Мол, участились случаи контакта с потенциальным противником. Несознательные воины ведут торг с тушканчегами, похищая из библиотеки чертежи баллистических ракет и схемы расположения пусковых шахт. Такую важную инфу — и сливать?! За бесценный чертеж — бутылку «Посольской» и банку кабачковой икры?! Минимум ящик надо брать. И две банки. И лучше бы с хлебом, ржаным. Короче, майор решил весь бизнес под себя подмять. Вообще лишить рядовой состав средств к существованию. Сцука!

В небе светили звезды и парили воздушные шары тушканчегов — разведка за деятельностью землян велась круглосуточно. Разведка должна быть тайной, а струи выхлопов демаскируют. Потому ушастые и затеяли возню с аэростатами. К тому же ведущими исследователями землян доказано, что чужаки, обнаружив на нашей планете развитое воздухоплавание и самолетостроение, испытали настоящий культурный шок. Обладающие способностью к полету, тушканчеги с удовольствием воспользовались услугами транспортной и гражданской авиации. Вот такой вот феномен. Правда, люди, имея возможность самостоятельно передвигаться по горизонтали, тоже садятся в автомобили, рискуя попасть в ДТП. Так что феномен весьма сомнительный, скорее подтверждение общевселенского правила.

Шагая по аллее, Старлей мечтал. Вот извлекут из ангара гигантского робота, а за роботом обнаружится гараж японских мотоциклов! И он, Старлей, выберет себе какую-нибудь шибко красненькую и скоростную «хонду», чтоб потом, ночью, когда никто не видит, разогнаться по плацу и проскочить КПП, и рвануть по серпантину. Только ветер в лицо, только свобода, только он и дорога…

Японцы, кстати, были ребята бравые, хоть куда. Все они водили джипы-«тойоты», каждый привез с собой любимый байк «судзуки» или «ямаху». На джипах самураи раскатывали по бездорожью, добираясь до самых глухих деревенек, где приставали к молодицам, за что частенько бывали биты. В деревне Перепыхино (километрах в десяти от части), расплачиваясь иенами и баксами, покупали дальневосточные гости самогон, яблоки и квашеную капусту. Бабки, укутанные в платки с начесом, плевали им вслед, крестились и требовали в следующий раз башлять рублями, ибо дрожжи Василиса из продуктового за эти бумажки не отпустит, хоть подотрись ими в нужнике.

Поигрывая мечами перед местными парубками, хаживали воины-азиаты на дискотеки в перепыхинский клуб, аккуратно выбеленный снаружи и убогий внутри. Особенно сынам Страны восходящего солнца нравилось выплясывать под «Америкен бой, уеду с тобой» и «Розовые розы Светке Соколовой». Вдоволь натанцевавшись и слопав по бутылке самогона под вонючую капусту, самураи вскакивали на мотоциклы и устраивали гонки по «трассе», что взбугрилась от сельсовета до коровника. Дорогу ту в последний раз капитально ремонтировали еще во времена бровастого вождя народа.

В общем, самураи действительно презирали смерть, колхозных парней и бригадира комбайнеров Петровича. Последнего за то, что был он ярым поборником национальной идеи. Петрович видел узкоглазых миротворцев либо очень далеко от себя, либо хорошенько контуженными от побоев.

Старлей шел, мечтал, а потом внезапно вспомнил тот самый разговор…

— Робот у нас есть на балансе, м[é]ха который. — Майор стоял, заложив руки за спину и перекатываясь с пятки на носок. — Так япошки своих голиафов повышенной проходимости называют. Я в бумагах увидел, когда дела принимал. Чо ты на меня вылупился, как сопля на платок? Робот, я сказал, меха.

— А нам что с того робота? — Старлей знал, в чем суть вопроса, но тщательно косил под идиота.

— Э, не скажи. Интерес есть, еще и какой. Будем осваивать трофейную технику. Ты и будешь, Васенька. Но для начала надо ангар от говна очистить. А то совсем грустно там. И не трепаться мне!

В полный рост, если верить файлам по технике вождения и режимам эксплуатации, робот затягивал на двадцать два метра сорок три сантиметра, миллиметры на фиг. Оснащен он был тремя манипуляторами и двумя опорными конечностями с амортизаторами. Также в нем предусматривалась возможность гусеничного хода в случае потери одной, а то и двух опор. Вооружения надо коснуться отдельно. Прежде всего — двухсотмиллиметровая гаубица производства фирмы «Проктер энд Маузер» и спаренный с гаубицей тридцатимиллиметровый пулемет «Бимайкрософтлайн». Огнеметный шестиствольный блок «Киевстарбакс» заслуживает особого внимания. Дальше по мелочам: парочка лазеров-шмазеров и бластеров-компостеров, сляпанных в Тайване, Северной Корее и в п. г. т. Нижняя Кацапетовка. Навесное оборудование стандартное: принтер, факс, пара горшков для комнатных растений, пара — для естественных нужд, электролобзик, шуруповерт, кресло-качалка, портативная газовая камера, запасной биотуалет и так далее.

Но главное, робот, завернутый в брезент, лежал под многометровым слоем гнилого картофеля. Картофеля, пустившего бледные, белесые ростки. Вонь в ангаре стояла невыносимая.

— Мне б насыщенного биогенными элементами цеолита, катионообменника и синтетического анионита, с азотом в нитратной и аммонийной формах. Да емкостей подходящих. Да рассады двухнедельной хороших сортов, — вздохнул Бандеровец. — Я б тут устроил настоящую гидропонику, прибыльную, плодоносящую. А так… Сколько добра зазря перевели, бахнуться можно. Ой, людонькы, шо ж цэ такэ койиться?! У нас, когда чернозема не стало, мы, знаешь, нашли выход из положения, мы…

Старлею лень было слушать байки о находчивости великого хохляцкого народа, загадившего чернобылями и авариями на коксохимах свою незалежную страну, в результате чего была решена проблема перенаселения и засилья нечестными на руку политиками. Слабые и шибко мудрые сдохли, а сильные и депутаты эмигрировали, оставив радиоактивную, изрядно хлорированную и отравленную диоксинами пустошь в покое. Поднимать ридну нэньку с колен довелось хитрым и жадным, то есть этнически выверенным. А все потому, что границы закрыли, податься людям было некуда.

Пришлось выжить.

— Слышь, — оборвал Бандеровца Старлей, — а ты чего в ВКС подался?

— Так ведь призыв… — набычился бывший комсостав.

— А точнее?

— Поймали, сцуки. Я бежать, а они за мной по болоту на уазике. Как есть сцуки. Все вы, москали…

— Но-но!

— …отличные парни.

Старлей остановился, резко развернулся и схватил разжалованного командира за грудки.

— Слушай, Бандеровец, ты откуда вообще?

— Из Харькова.

— Так какой же ты бандеровец?

— Уж какой есть… — всхлипнул тот, отводя взгляд.

— Ты ж по-русски без акцента базлать можешь. Правильно гутарить, без понтов этих сраных. Без этих, бля, целлюлитов и катяхообменников. Можешь ведь?! Как я?!

— Так точно, могу.

Старлей отпустил подчиненного, ладошкой расправил помятую ткань и довольно причмокнул:

— Ну ведь можешь, когда хочешь!

Заметив, что Бандеровец не разделяет его энтузиазма, Василий развил свою мысль:

— Короче, слушай мою команду. Раздобыть лопату и отрыть боевую технику. После чего, пох мне как, продезинфицировать помещение. Если сказано неясно — кому, кстати, неясно? — поясню. Воняет здесь. А надо, чтоб не воняло. Товарищ майор в такой обстановке работать не будет. А надо. Задача ясна? Не слышу?!

— Так точно! — щелкнул каблуками Бандеровец.

Но сделал он это как-то совсем безрадостно.

Плохо, подумал Старлей, может не справиться. Нужен стимул какой-нибудь, чтоб у бойца интерес к общественно полезному труду появился. Чтоб не из-под палки работал, но ежесекундно осознавая значимость своей миссии. Элементарно. Считайте, избранное из курса методики воспитательной работы. Итак, стимул… хм-м…

Старлей оглянулся по сторонам. Что он может предложить Бандеровцу? Ничего не увидев и не придумав, он еще больше разозлился:

— Как только все сделаешь, сам перестанешь этим дерьмом дышать, понял?!

— Так точно!

На сей раз каблуки щелкнули достаточно громко. Удовлетворительно громко.

— И еще… Майор сказал, чтоб секретность была соблюдена. Мысль ясна?

— Яснее ясного.

— ЧТО?!

— Так точно!!

Это было утром. Значит, самое время проконтролировать выполнение поставленной задачи. Каково же было удивление Старлея, когда он увидел, что…

Вокруг ангара чинно, не нарушая порядка, без шума и гама, выстроились телеги, запряженные лошадками и маломощными тракторами, только и способными, что перевезти пару бидонов самогона да стожок конопляного сена. Телеги по одной, согласно строгой очередности, въезжали в ворота и через минуту, не больше, сдавали назад. Только уже не пустые, а груженые. Чем? Конечно, гнилым картофелем. Чем же еще?

Старлей прошел вокруг ангара, тыкая пальцем в подводы и шевеля губами. Насчитал пятьдесят две штуки. Пока он бродил, со стороны КПП прибыло еще три.

В освещенном проеме ворот показалась рослая фигура Бандеровца. Бандеровец пожал руку низенькому мужичку в латаной телогрейке. Мужичок запрыгнул в телегу, взялся за вожжи и ругнул старенькую прихрамывающую лошадку, которая слишком уж «расторопно» освобождала дорогу следующему транспорту.

Ворота закрывались автоматически, с пульта, но Старлей таки успел добежать и протиснуться в щель, прежде чем створки схлопнулись, чмокнув резиновыми уплотнителями.

— Чего это? — От такого вопиющего беспредела и с ума сойти недолго. Старлей уставился на телегу, застланную куском брезента. Двое парней, братья-близнецы, что на ней приехали, обидно не обращая внимания на офицера ВКС, схватились за лопаты, воткнутые в кучу картофеля, и проворно принялись черпать гнилье, сбрасывая (сливая?) на брезент. Работали парни споро, с явным удовольствием.

— Так ведь приказ! — вызверился в ответ Бандеровец, содрав с лица противогаз. Рожа у него была красная и потная.

Под сводами ангара мерцали крупные лампы под жестяными абажурами.

Видя, что вояки собачатся, крестьяне удвоили старания. Копытное их вело себя на удивление смирно, словно понимало своим скудным умишком, что побыстрее урвать отсель подковы жизненно необходимо, а посему мешать и буянить не след.

— Какой еще приказ?!

— Убрать и дерьмом не дышать!

— И?.. — растерялся Старлей.

— Вот я и убираю, помогают мне. Добровольцы. Народная дружина. Потом произведу ароматизацию помещение. А пока не дышу. Противогазом пользуюсь!

Ворота раскрылись, выпустив близнецов с награбленными, точнее — выданными во временное пользование клубнями. Тут же в ангар вполз раздолбанный, фырчащий и чихающий черным дымом тракторишка неизвестной марки и загадочного окраса. При желании Старлей мог бы переступить через этот образчик тяжелого машиностроения. Вот только желания не было.

Как и не было желания спустить Бандеровцу все с рук.

— Так ведь сказано: соблюдать секретность. А какая у тебя тут секретность, если все местное мужичье в ангаре осмотрелось и боевого робота увидело?

— Будь спок, командир. Эта проблема вовсе не проблема. Все транспортные средства проходят череп КПП, где отпечаток протектора каждого колеса фиксируется и протоколируется в журнале дежурств. Сколько подвод на территорию части въехало, столько расположение и покинет. Математика!

— А при чем тут секретность?

— Как при чем? Я на КПП парням вручил пачку бланков, чтоб все въезжающие ознакомились с нашими требованиями и расписались. Короче, мужики обещали не разглашать. Шо ж, они в армии не служили, закону не знают?

— И дежурные согласились на эту авантюру? — Старлей вдруг подумал, что он не прочь выпить холодненького пивка, а тут как раз и повод нарисовался.

— Дык, а чего им? С них взятки гладки, отличные ребята. Я сказал, что это вы распорядились, гражданин начальник. И майора предупредил, что скоро ангар освободится. Благодаря вашим стараниям.

Старлей аж позеленел. Он отчетливо представил себе, кого именно поменяют на пиво этим вечером. Точно не парней с КПП.

— Ты давай, да… грузи. Правильно придумал, верное решение. Угу. Утром на построении объявим благодарность. Обязательно. Угу. Тебе. Перед строем. Угу…

Старлей лихорадочно соображал, как ему дотянуть до утра, чтоб все это осуществить. Или хотя бы расстрелять подлого хохла в овраге за Периметром. Крупным калибром в затылок! И контрольный еще…

— Да вы не расстраивайтесь, товарищ старший лейтенант, это все не бесплатно, — зыркнув по сторонам, поведал Бандеровец. Обильные щеки его при этом надулись, толстые губы откатились, глаза выпучились сверх обычного. И даже обвислые усы встопорщились.

— Да? — Старлей хитро прищурился и громко прошептал Бандеровцу в ухо: — Чур, половина моя!

— А зачем вам столько освежителей воздуха? — С опаской отодвинулся представитель коренного населения Малороссии. — Мне за картошку мужики обещали освежителей подогнать. Ящик. С ароматом лаванды. Триста десять миллилитров. Не, если вы хотите, мне не жалко. Но ведь приказ: подготовить помещение для майора. Кабинет просторный получится. И стол поставить можно, и сейф, и в футбол сыграть. А чего? Тоже развлечение!

Старлей схватился за голову.

— Твою мать! — Цилиндр упал на плац и, подхваченный ветром, покатился вдоль разметки. — Все самому приходится делать. Что я вам, грузчик из овощного? Равняйсь! Смирно!

Смирению бойцов ВКС не было предела.

— Короче, техника, которая, бля, на грани фантастики, нас подвела. Поэтому мне придется лично сообщить вам то, что еще никто, даже я, не слышал. Это секретная информация. Считайте, прямой эфир. Короче! Война началась! С тушканчегами! С подлыми ушастыми тварями!

Старлей тихонечко хмыкнул. Пургу гонит майор, зарапортовался или пива перепил: утром троих на «Жигулевское» поменяли. Какая война? Да, тушканчеги — потенциальные противники, но ведь они же и носители передовых знаний, которыми бесплатно делятся с землянами!..

Внезапно Старлея осенило. Он вспомнил, как, на гражданке еще, стоял он возле автомата с газировкой и безуспешно пытался найти стакан. Потому как без граненого стекла жажду не утолить. Урони в щель три копейки, внутри стального короба что-то чихнет, задрожит — и в стакан польется холодная пузырящаяся вода с желтоватым сиропом.

Но кому в пятницу после 16.30 у проходной танкового завода придет в голову искать стакан в автомате «газ — вода»? Только идиоту. Ведь конец рабочей недели, и гастроном рядом, а в гастрономе — ликеро-водочный отдел. Продавщица Леночка, еще молодая, но уже с золотыми коронками, давно отпустила первую партию счастливчиков. Зачем нужна одноразовая посуда, если есть общественные стаканы? Ты берешь один, чтоб разлить на троих, и, конечно, не возвращаешь. Ибо это свинство — стакан для сладкой газировки, пахнущий «Московской» и залапанный пальцами, жирными после куска варенки первого сорта. Но самое интересное, что назавтра стакан вновь в автомате, и ничем от него пахнет, и никакой дактилоскопии не определить, кто и что.

Короче говоря, стремительно заканчивалась пятница. Обнаружить на улице трезвого мужчину старше тридцати было так же реально, как в гастрономе среди выставленных пирамидой банок с морской капустой увидеть красную икру в крохотной жестянке под ключ. У продавщицы Леночки случился бы инфаркт, если б такое произошло. Недоглядела! Так бы, бедолага, и стояла у кассового аппарата, моргая васильковыми глазенками и дожидаясь улыбчивых парней в белых халатах…

Так и Старлей за всеми своими присягами, учебками и чистками отливов проморгал важнейшее событие в истории планеты. Начало войны с инопланетной цивилизацией, во много раз превосходящей земную в техническом, моральном и материальном плане, это вам не хухры-мухры. Не могла, конечно, такая важная новость затесаться в пирамиду банок с морской капустой, но ведь факт налицо. Вот, полюбуйтесь! Майор сказал — в прямом эфире! — а майор подобными вещами шутить не станет.

— Готовы умереть за Родину?! — Командир в сердцах буцнул свой цилиндр. — Не слышу?!

— Так точно!!

Мерцание ламп, подвешенных у потолочных балок, действовало Старлею на нервы.

— Хорошо хоть, нашим людям отгружаешь, русским.

Бандеровец ничего не ответил, только огладил свои пушистые неуставные усы. Приказать, что ли, сбрить? Пока все считают Ваську адъютантом майора, да так оно, по сути, и есть.

К воинам просеменил худощавый мужичок в дутой куртке на голое тело и белых китайских кедах на босу ногу.

— Вой, якая бульбачка цудоwная! Кольки ж яе! Можна, да? Усю-wсю? Забраць? Дзякуй вам, добрыя людзи! Дзякуй вам, пане-дабрадзеи! Што б мы бяз вас рабили?!

Мужичок пожал бойцам ВКС руки и утопал грузить свой камазовский прицеп.

Бандеровец смущенно крякнул.

Старлей нахмурился:

— Ну, в каждом правиле возможны исключения…

Из кабины «кировца» выпрыгнул совсем молодой мальчонка, подбежал к военным и защебетал, преданно глядя им в лица:

— Пане огульне, записаны нас од гледу! Я и моя родзына нигды не запомни твойей помоци! Можешь личычь на нас! Мое однешьеню до чебе, завше миле видзечь в гошьчи.

Бандеровец уже совсем откровенно, не скрываясь, хохотнул.

К военным неспешно подошел лысый мужчина. Казалось, все сбритые с его головы волосы неведомый цирюльник, шутник еще тот, мастер из новомодных, так и норовящих перещеголять дамочек нарядами и косметикой, приклеил к подбородку клиента. Получилась густая кудрявая борода.

— Ассаламу алайкум! Суна хазахета вай довзина. Баркалла! — сказал человек и, не дожидаясь ответа, отбыл. Грудь его стягивали подсумки с магазинами. На плече болтался автомат Калашникова. Деревянный приклад был изуродован зарубками — весь.

— Не понял, — в край смутился Старлей. — Это что, черножопый был?

— Не знаю. — Бандеровец смотрел в потолок ангара и тихонечко насвистывал. — Я ему штаны не снимал, ягодицы не рассматривал. Но мужик вежливый, с пониманием. Баранов разводит, чачу отличную гонит. Патроны у меня иногда покупает. Рассчитывается чин чинарем. Больше чем надо дает. Так что цвет его жопы мне без разницы. Я интернационалист и ваших намеков не понимаю.

Интернационалист, значит? Ну-ну. Старлей оглянулся по сторонам и весьма удивился, заметив среди ходоков за картофелем пару очень смуглых тел в набедренных повязках и одного вождя сиу в пончо и с орлиными перьями в волосах.

Твою мечту! Ну и бардак! Старлей сплюнул под ноги и решил, что в первом же бою он выстрелит Бандеровцу в спину.

Путь только начнется война.

— Война началась, бабуины! — Майор бегал по казарме и орал. — Без подворотничка в бой идти?! Позор! Не позволю! Всем подшиться! Немедленно. — Майор прикусил губу и добавил: — Лично проконтролирую.

Бабуины, то есть рядовые и сержанты ВКС, прапорщики и командиры взводов, работали иголками с большущей неохотой, морщиня лбы и ругая начальство почем зря. Ибо занятие сие жутко неблагодарное. Хрена тут накрахмаленную ткань штопать, коль шея немыта месяца полтора? Как в рукомойнике поутру извратишься, ополоснешь пальцы, пока товарищи твои матерят тебя и подгоняют, ибо им тоже надо, они — люди, а не питекантропы какие, им гигиена тоже важна, — вот и вся твоя помывка. И чем меньше для гигиены возможностей, тем для бойца она приоритетней. Сказать стыдно, на всю часть один рукомойник. Да и в том вода бывает раз в сутки, аж целый час течет. И к ручью не выбраться, майор охрану Периметра усилил, приказал стрелять без предупреждения.

Спустя минут сорок командир явился, как и обещал. Проконтролировал и очень удивился рвению, проявленному личным составом.

— Курить будете? — протянул он желтую пачку «Partagas», настоящих кубинских сигар.

Размели в секунду. Майор задумчиво посмотрел на пустую картонку, смял в кулаке и приказал срезать или содрать, кому как больше нравится, это «белое убожество». Немедля! Подразумевались, понятное дело, подворотнички.

— А то, тля, похожи на пионеров, на. Октябрята, мать вашу, внучки Ильича.

И ушел, оставив воинов в недоумении курить. Какой бой? Какие внуки? И почему майор поделился табаком? Да еще таким ядреным? И самое главное, где он его взял? Ведь Кубу лет десять как накрыли ядерным ударом во время второго Карибского кризиса… Ой, хлопцы, что-то тут нечисто…

— А вдруг наш майор — сам черт? — сказал кто-то.

— Так ведь у черта рога? — робко подал голос Старлей.

— Спилил.

— И копыта?

— А копыта в ботинках не видать!

— Эй, Старлей, ты с ним якши-бакши, уськи-пуськи. У него копыта есть? — Воинский коллектив плотно окружил Василия, намереваясь получить на свой вопрос положительный ответ. Так или иначе. Кулаки сжаты, глаза прищурены. Кое-кто взял табурет. Наверное, чтоб лучше слышать. Если хорошенько ударить респондента табуретом по черепу, слышимость сразу станет максимальной, факт.

Есть ли смысл перечить общественности? Василий хорошенько затянулся, подчеркнуто спокойно сбил пепел на пол и, выдохнув дым, сказал:

— Есть. Копыта есть. Еще и какие. Майор наш тот еще черт. Всем чертям черт. И вареники в сметану окунать умеет. — Василий скорчил такую рожу, будто копыта — ерунда, а вот вареники… — А я при нем вроде как посыльный и лучший друг. Мысль ясна?

Про мысль он спросил уже в пустоту. Ни табуретов, ни кулаков. Только белые подворотнички валяются. Старлей вздохнул, затоптал окурок и решил прогуляться, выяснить, как успехи у Бандеровца.

В ангаре было просторно, пахло лавандой. Майор, довольный собой, расхаживал по помещению. Иногда он подходил к надраенному, блестящему роботу и, повизгивая от удовольствия, пинал то палец размером с хорошенького кабанчика, то еще более габаритный коленный сустав.

— Молодцы! Хвалю за службу!

— Так точно!

— Рады стараться, вашвысблародье!

Майор кивнул, подпрыгнул на месте и в резком темпе сделал еще один кружок по ангару. Пока он марафонил, Старлей и Бандеровец вовсю друг дружку игнорировали. Мол, кто здесь? Кто таков, как зовут?

— Чего стоим?! — радостно взвизгнул майор. — Раздевайтесь и бегом в робота! Залазьте, да. Экипаж машины боевой!

— А вы? — робко поинтересовался Старлей, стягивая портки.

— И я! Роботом трое управляют. Один ногами и руками шевелит, в роговом отсеке заседая. Второй — вооружения готовит к бою, ему в груди место. А третий, командир, в жопе робота сидит и ничего не делает. На то он и командир, чтоб ничего не делать. Вот поживете с мое, парни, и вы в жопе окажетесь!

Успевший оголиться Бандеровец не к месту заржал. Толстое пузо его было покрыто рыжим волосом, над левым соском виднелась татуировка — три профиля, слегка наплывающих один на другой: Иван Франко, Симон Петлюра и еще какая-то мерзкая рожа, вся в оспинах и нарывах.

— Ну-ну. — Майор с неодобрением покосился на Бандеровца. — Будешь пулеметами заведовать. У тебя получится.

Громадный боевой робот шагал по территории воинский части. Асфальт проламывался под его тяжелыми ступнями. Вокруг кипело веселье. Бойцы ВКС закусывали саке тушенкой, пустые токкури швыряя в бронированного андроида. Кое-кто вытянулся вслед роботу по стойке смирно и горланил гимн Земной Конфедерации. У многих на головах были повязаны хатимаки, испачканные кровью: об осколки токкури так легко порезаться спьяну. Воины палили в небо из чего только можно. Невзначай попали в воздушный шар тушканчегов. Над лагерем расцвела вспышка взрыва. Начальство наказать не может, так чего б и не повеселиться?..

В отсеках робота отчетливо раздавался зубовный скрежет майора:

— Совсем распоясались, мля!

— Так точно! Радуются!

— Живут сами, а другие потом поживут!

Робот снес шлагбаум у КПП и вышел на оперативный простор. Старлей потел, как стадо лошадей Пржевальского на перегоне. И было от чего. Ему, голому, пришлось влезть в рубку управления ходовой частью и залечь в эргономичный, но жутко неудобный ложемент. Майор влез следом, осмотрел достопримечательности, поцокал языком и велел задрать ногу. Старлей подчинился. Майор вогнал ему под колено крохотный штепсель разъема. Потом — под второе. В локтевые сгибы. Три штуки — в позвоночник. В запястья. В голени и виски. В пах. В позвоночник. Короче говоря, везде. Нынче Старлей напоминает дикобраза, только вместо игл — прозрачные упругие провода. И во рту загубник. Полрожи закрывает маска дыхательного устройства, генерирующего воздушную смесь. На глазах очки. На голове шлем. И носки еще на ногах, почему-то резиновые. Небось со стороны Старлей забавно выглядит — голый, но в шлеме и носках. Только галстука и не хватает.

Майор «приодел» Василия и удалился, бубня, что господи, какой ужас. Отсек сразу задраился. Из-под потолка выдвинулись патрубки, из которых хлынул мерзко прохладный душ — это включилась подача геля управления, призванного усилить взаимодействие нервной системы водителя-оператора и ЦНС робота. В общем, утопили Ваську как котенка. Оставалось только посочувствовать Бандеровцу — в его случае подключение должно быть еще жестче.

И только майор будет сидеть в жопе — в джакузи, да попивать виски с содовой из бара-холодильника.

Почему будет? Уже сидит! Уже нахрюкался! Спрашивает по внутренней связи, есть ли у кого сто граммов до завтра занять? Или просто так налейте командиру, за спасибо, а командир вас не забудет. Он же не грузчик какой из овощного.

— Майор, куда путь держим? — Старлей сам испугался такой дерзкой формулировки. — Я извиняюсь, куда мне топать?

— К Стене! Куда ж еще… Будем Стену ломать и рушить. Доколь, братья, терпеть непотребство на нашей планете?!

К Стене, так к Стене. Хоть к черту на кулички, хоть за кудыкину гору воровать томатный соус. Если Родина прикажет, кто же Родине откажет?! Старлей напрягся, колосс отозвался на его движения, ноги-столбы зашевелились быстрее, руки-манипуляторы, чуть согнутые в локтях, перешли на автоматический режим поддержания равновесия. Периметр части позади. Меха бодро печатал шаг, ступни под весом махины проваливались в почву на полметра. Вот и овраг. Тот самый. Что делать? На линзах очков появилась строка сообщения. Красные буквы неторопливо скользили, казалось, по сетчатке глаза. «Задействовав голеностопные и бедренные гидроусилители, можно перепрыгнуть это естественное препятствие. Для того чтобы задействовать голеностопные и…» Василий дважды внимательно изучил предписание и сделал все, как было сказано.

Робот взвился в атмосферу. Майор заверещал. Бандеровец что-то буркнул про «нэ кажи гоп». Старлей же просто поймал кайф от недолгого ощущения полета. Ибо в следующее мгновение андроид рухнул в овраг, не добрав до края обидных метров десять. Робот грохнулся на спину, перекрыв своими телесами течение ручья. Старлей пребольно ударился пяткой. Он, конечно, пребольно ударился бы затылком, но при наличии специального шлема, напоминающего мотоциклетный, сие невозможно. Мигнуло и погасло освещение. Врубилось аварийное. Перед глазами возникло мерцающее красным сообщение: «Задействовать систему самоликвидации? Да? Нет? Отмена?»

«Мама!» — прошептал Старлей.

Предложение заняться суицидом подернулось рябью и исчезло.

— Чего лежим? Я спрашиваю, почему бездействуем?!

Старлей напряг мышцы пресса, робот согнулся, уперся ладонями в строительный мусор, из которого состояло дно оврага. Подъем. Активировать накопители гидроусилителей и — джамп! Андроида хорошенько тряхнуло при посадке, но таки он оказался наверху.

«Наш паровоз вперед летит, в коммуне остановка!» — едва не запел Старлей, переводя робота в режим бега. Лишь природная стеснительность не позволила ему испугать экипаж своим отсутствующим слухом.

Меха мчался по равнине, перепрыгивая через отдельно стоящие деревья, снося на своем пути постройки, переплывая широкие реки, узкие — перепрыгивая. И нет ему преград, ничем его не остановишь. В небе метались испуганные тушканчеги. Бандеровец хотел было пощупать их из «Проктера энд Маузера» или хотя бы разок жахнуть из «Киевстарбакса», но майор не позволил, мол, нам пока невыгодно провоцировать конфликт, пусть себе порхают, твари ушастые. Вдали замаячил силуэт Стены.

Есть у нее, у Стены, такая странная особенность. Утром встал — вот она, доплюнуть можно. А к обеду и на попутке за час не доберешься. Мистика, да и только. Ученые, конечно, на симпозиумах быстро это свойство Стены опровергли как антинаучное, но бойцам ВКС от этого легче не стало.

— За час доберемся? — спросил голосом майора мотоциклетный шлем.

— А хрен его знает. Может, за два. А может, и за пару минут.

Робот пробежал еще полсотни метров — и Стена резко выросла в размерах, из тонкой, едва различимой прослойки на краю горизонта превратившись в массивное, пугающее нечто.

— Ну вот. А говорил, два часа.

— Э-э… — Старлей не придумал, что ответить, потому и ляпнул то, что привык: — Так точно!

— У меня галлюцинация, или у нас на пути действительно возникло непредвиденное препятствие?

Старлей протер линзы очков, но видение не исчезло.

Прямо по курсу было полно народу. Люди стояли, держась за руки. Выстроились в шеренги, подумал Старлей. Вроде и гражданские, а все равно армия в них присутствует. Никуда от нее не деться. Будь ты трижды непригодным к строевой, будь ты девочкой шести лет от роду, а все равно в тебе есть армия. Все мы, люди, стремимся организовать свое стадо, упорядочить, чтоб потом, придумав повод для конфликта, устроить битву за мир. Вот как те чурки в папахах прямо по курсу и российские парни от сохи, мужичье в малиновых шароварах и туземцы в набедренных повязках да с перьями, вплетенными в косы.

Люди стояли молча, дыша друг другу в затылки. Лучше бы они кричали, скандировали лозунги, проявляли больше активности. Чем больше человек кричит, тем меньше он делает. Молчание — плохой признак. Это значит, что попыток договориться не будет. Все решено. Или пан, или пропал.

Над живым заслоном, отделяющим боевого робота от Стены, возвышались плакаты и транспаранты: «Мир! Труд! Май!», «Руки прочь от Гондураса!» и «Свободу Анджеле Дэвис!»

В шлеме прозвучало:

— Объявляю общий сбор! Внимание! Всем собраться…

Они собрались в кают-компании. Бандеровец и Старлей были полностью облеплены проводами и выковыривали гель из ушей. Скатав персидский ковер, чтоб не испачкать, сели на пол. Майор, чистый, выбритый, в халате, развалился на кожаном диванчике.

— Господа, я собрал вас здесь, дабы обсудить наши дальнейшие действия.

Старлей заерзал. Это очень подозрительно, что майор играет в демократию, это совершенно не в его стиле.

— У нас проблема, господа. На нашем пути заслон. Живой заслон. И его надо преодолеть. Вопрос: как? Я предлагаю расстрелять уродов на хрен, чтоб неповадно было. Коллаборационисты чертовы! Смерть прихвостням тушканчегов!

— Стрелять по мирному населению не годится. И неэтично, и мировое сообщество осудит.

— А может, просто перепрыгнем их, а? Я могу! — проявил инициативу Василий. — Кстати, зачем они это делают? Почему?

— Ты что, нерусский, что ли? — Проигнорировав реплики Старлея, майор внимательно посмотрел на Бандеровца. — Ты мне соплю в ацетоне не разводи, да. Я сам тебе и мировое сообщество, и Объединенные Нации, и Конгресс США. Если понадобится, и Генштабом ВКС стану. Для тебя. Мысль ясна?

Бандеровец, подняв очки на лоб, взглянул на майора и угукнул. Но что-то было такое, чересчур особенное в его взгляде, что Старлея не на шутку пробрало, по хребту, истыканному штекерами, побежал холодок, а майор резко отвернулся и прикусил губу. Какая-то потаенная сила, уверенность, что никто и ничто не сможет ему, Бандеровцу, причинить вреда и помешать. Как ел он сало двадцать лет изо дня в день, закусывая цибулей, так и дальше жрать будет, хоть какой майор над ним стой, хоть как вырывай изо рта свинину.

— Ну, если экипаж против… — майор закинул ногу на ногу, — то стрелять не будем. Затопчем, да и все. Надеюсь, разбежаться мало кто успеет. Вопросы есть? Вопросов нет. Совещание закончено, прошу разойтись по рабочим местам.

— Вперед! За Родину! За Сталина! — рявкнули динамики шлема, и Старлей дернулся, напрягая икры.

За Сталина воевать категорически не хотелось. За Родину — так-сяк. Хотелось вернуться без потерь в расположение, закрыться с Бандеровцем на опустевшем после разграбления складе, зажечь самодельную лампаду и сообразить преф с болваном. Так уж и быть, Старлей не будет стрелять Бандеровцу в спину, ибо тот, в сущности, неплохой мужик, хоть и гад изрядный.

Стальная стопа, суставчатые пальцы с титановыми ногтями, пятка, вся в шипах-мозолях, — Старлей пошел в народ. Ему показалось, что что-то чвякнуло. Услышать он ничего не мог по определению, ибо заранее отключил наружные микрофоны. Вторая нога — туда же. Левый ряд внешних видеокамер забрызгало кровью. На шарнир стопы намотались чьи-то кишки. Интересно, по кишкам можно установить, кому они принадлежали — мальчику или бабушке преклонных лет, блондинке или туземцу в набедренной повязке?

Старлей брел через толпу, сея смерть.

Странно, но люди не разбегались. Они словно лишились страха. Они стояли на пути боевого робота и смотрели. Просто смотрели. Те, кто остался позади, кого миновала участь быть раздавленными, бежали за андроидом. Неужто хотели, чтоб Василий остановился и помог им избавиться от невыносимой легкости бытия? Он так и сделал, притормозил — взвыли компрессоры, прокачивая по толстенным нейлоновым трубам жидкость, сцепились диски. Людишки оббежали мощные ноги Василия-робота и выстроились впереди, уплотнив заслон. Это невероятно, но конечности робота Старлей воспринимал как собственные. Барахлила механика правого коленного соединения — слово ныл сустав на изменение погоды.

Последним прибежал чеченец с автоматом Калашникова на плече и длинным свертком в руке. Он втиснул свои широкие плечи в строй, развернул сверток — и над заслоном гордо вскинулся окровавленный плакат: «Make love, not war!» Ох уж эти кавказцы, только об одном и думают.

— Чего, Василий, встал? Дави их! Дави сволочей!!

Старлей засуетился, проявляя решимость исполнить приказ незамедлительно. Пора доложить начальству, что в результате проявленной активности уничтожено три десятка мирных жителей.

— Бей своих, чтоб чужие боялись! — вибрировали динамики.

Старлей бил.

Майор орал.

Бандеровец молчал.

А потом…

…потом меха на полном ходу, высоко поднимая стопы и резко опуская их (пальцы растопырены — для увеличения поражающей площади), вляпался в какую-то дрянь. Сделал шаг, второй, третий — прилагая огромные усилия, на пределе мощностей. Нечто хлюпнуло (хотя Старлей, конечно, этого не слышал), обхватило и сжало. Взвыли гидронасосы, бессильные как-либо помочь. Датчики показали, что температура масла в сочленениях критическая. Если продолжать попытки выкарабкаться, механизмы заклинит. Твою мечту! Ведь только что под ногами робота были податливые людские тела, а вдруг — нет никого, зато есть какая-то черная, с коричневыми вкраплениями жижа, в которую можно вступить, но из которой тяжело выбраться…

Отставить панику! Подумаешь! Андроид япошки строили, а уж им-то насчет качества доверять можно. Узкоглазые небось и не такие шалости и катаклизмы предусмотрели. Решим проблему, не впервой. Надо разобраться, что и куда, — и вперед.

— Чего там? — тихонько спросил майор.

— Да нормально все, застряли чуток, сейчас вылезем…

Как назло, робот категорически отказывался извлечь из грязи нижние конечности, которые засосало уже по колени.

Старлей врубил подсказку, по стеклу очков побежали буквы. Слишком быстро. Пришлось отрегулировать скорость подачи текста. Операционная система робота, поприветствовав юзера, поинтересовалась, за каким хеком ее вообще активировали? Василий, тщательно проговаривая слова, изложил суть проблемы. Система подумала минуты полторы и предложила выяснить состав вещества, столь серьезно ограничившего двигательные способности меха. Старлей почесал провода на затылке и решил, что логично, надо было самому догадаться. Сбор информации — это всегда хорошо. Васька хоть отчитается перед начальством, что сделал все возможное.

Он растопырил фаланги манипуляторов над жижей. Ногти больших пальцев отщелкнулись и упали в черно-коричневую муть, покрывающую почву, если верить сонару, на площади в четверть гектара, глубина в отдельных местах достигает пяти метров. Похоже, раньше здесь была естественная впадина. Спустя минуту на ладони был подан ток, в результате чего образовалось сильное электромагнитное поле — ногти с образцами жижи, громко хлюпнув, вернулись в свои пазы. Секунд через пять система выдала расшифровку анализа и предложения по дальнейшим действиям: «Образцы являются картофелем сорта „брянский деликатес“ в конечной стадии гниения. Дальнейшее функционирование боевого робота не представляется возможным. Задействовать систему самоликвидации? Да? Нет? Отмена?»

— Ну? Что там? Почему стоим? Так все враги… то есть мирные жители… РАЗБЕГУТСЯ!!

Старлей хотел ответить, что они сюда явились вовсе не для того, чтобы топтать гражданских. Они намеревались атаковать Стену, разрушить ее. Или хотя бы попытаться это сделать. Он хотел сказать, что майор малость заигрался и что он, Василий Витальевич Старлеев по прозвищу Старлей, не намерен более потакать командирским прихотям, позорящим звание офицера Земной Конфедерации. Устав уставом, дисциплина дисциплиной, но ведь и человеком иногда быть нужно. Нечасто, очень редко, хотя бы по праздникам — в Новый год или на Восьмое марта, но все-таки…

Однако вместо этого, честного и выстраданного, Старлей сказал:

— Так точно. Разбегутся.

— Ну и? Ваши действия, товарищ старший лейтенант?

— Не могу знать, товарищ майор. Посредством проникновения жидких составляющих гнилого картофеля в электронику и механику ходовой части робота последние, включая гусеничные приводы, выведены из строя, прочие узлы боевой машины полностью функциональны, стрелять мы можем и можем воспользоваться факсом и биотуалетом, — на одном дыхании выдал Старлей. И добавил: — Интересно, откуда у местных столько гнилого картофеля, а? Ведь это они все устроили, да? Организовали ловушку?

Майор ничего ему не ответил, зато почему-то расхохотался Бандеровец. Василий даже хотел на него цыкнуть, мол, не время для подобных эмоций. Да и не место. Да и повод мало подходящий. Но не успел. Ибо от долгого сидения в неудобном ложементе у него разболелся позвоночник. Все тело Старлея пронзила резкая, жгучая боль. Он дернулся, выгнулся дугой, десяток-другой штекеров с громкими щелчками выскочили из разъемов.

Робот накренился…

…и рухнул спиной в жижу.

Толпу мирных жителей окатило волной брызг. На мгновение все застыли. А потом, словно по команде бросив плакаты, здоровые принялись оказывать первую помощь раненым, живые — укладывать трупы в телеги, запряженные лошадками и тракторами, что дожидались развязки в сторонке.

Через полчаса в пределах прямой видимости не осталось ни одного гражданского лица. Но Старлея это мало беспокоило, у него чесалось все тело. Сначала он сдерживался, а потом принялся с наслаждением, подвывая, скрести живот и ноги, подмышки и лицо. Хорошо хоть, боль в хребте отпустила. Но прежде чем отдаться порыву, Старлей снял с головы мотоциклетный шлем и зашвырнул его в угол отсека, откуда тот периодически и похрюкивал противным голосом майора.

Вечерело. Трое сидели на броне — двое голых, в коростах засохшего геля, один в халате. И одетого, и ню атаковали комары. Слава богу, это были обычные земные насекомые, а не какие-нибудь коомаарыы.

Трое молчали, ибо, не сговариваясь, решили погодить с поисками виноватого. Как известно, козел отпущения — это не должность, это призвание. А других тем для разговора у них не было.

— Ну и вонь! Я сейчас сдохну от этой вони! — не выдержал одетый.

Вокруг на десятки метров раскинулось двухцветное болото. Не пройти, не проехать. Выбраться вплавь или пешком? Чистое самоубийство, гарантированное.

— Не надо, товарищ майор! Как мы без вас?! Кто ж тогда ответит за гибель мирных жителей?!

— Есть предложение, — подал голос Бандеровец, звонко размазав по лбу очередного кровопийцу. — Может, воспользуемся вашей долей? А, товарищ старший лейтенант? Так сказать, из личного сделаем общественное?

— Чего? — не понял шутки Василий.

— Дык, как велели, я ж оставил чуток, не пол-ящика, конечно, но… — Бандеровец вытащил из лючка, что служил для быстрого доступа к кофеварке, небольшой сиреневый баллон и нажал на распылитель. Брызнула ничуть не измельченная струя, запахло лавандой. — Все ж ароматней. Верно я говорю?

— И много у тебя такого добра? — спросил майор. Предварительно он зажал ноздри, и потому прозвучало это так: «Имноха у тибя такоха дыбра?»

— Дождаться помощи хватит, — пообещал Бандеровец. На миг Старлею показалось, что татуированные профили ему подмигнули. — Наши скоро будут. Я связался с парнями по рации. Передал сигнал SOS. Они обиделись, решили, что я предлагаю им заняться оральным сексом. Короче, обещали подъехать и накостылять. Так что готовьтесь.

Вечерело. Звенели комары. До приезда бойцов из энской части делать было нечего. И потому трое воинов Земли просто сидели на груди боевого робота, завязшего в зловонном болоте, и поминутно пшикали из баллончиков. Ожидая спасательную команду, так легко и приятно мечтать о том, что когда-нибудь очень скоро наступит день расплаты, они жестоко отомстят тушканчегам за провал благородной, но верной миссии. Ибо кто как не тушканчеги во всем виноваты? Все беды от пришельцев, чтоб их!

В губах Василия сама собой оказалась сигара, неизвестно где доселе спрятанная. Увидав ее, майор сначала удивился, а потом, учуяв запах даже сквозь картофельную вонь, брезгливо поморщился. Старлей пожал плечами и закурил. Он сидел на горячей, раскаленной от лучей заходящего солнца лобовой броне и пускал в небо сизые кольца. Краем уха он слушал, как ругается его наставник и командир. Мол, ничего, Васенька, это разминка была, никто и не надеялся, что получится. Мы с тобой, Васенька, горы свернем. Мы — о-го-го! Да, Васенька, первый бой проигран. Но не битва!

Старлей улыбался и кивал.

Бой, горы или еще что — без разницы. Ему не нужна была эта война. То есть вообще. Он просто хотел любви. По возможности чистой, но и прочие варианты под пивко прокатят. Да, это вопиющее нарушение устава — мечтать о духовной близости и животной страсти, о поцелуйчиках и потной спине, о запахе сбежавшего молока и закаканных пеленок.

Хотя можно и без запаха.

Он сидел на броне и…

…слишком многого хотел?

AGNUS DEI

(Образ Вечной Женственности в произведениях классиков)

Так бельмо на глазу старикашки — верный залог,

что сквозь очи его смотрит Бог.

М. Э. Белецкий, из ненаписанного

Допустим, было так. Ее звали Агнессой, и любимым цветом ее был серый — серая туника, серая стола, серый камень фонтана. Лишь глаза ее были черны, как итальянская ночь, черны, как волосы ее сестер, черны, как упругие пружинки волосков вокруг ее сосков и в паху. Муж ее был из старых армейских, когда-то молодец, всадник и герой, потом интересовался политикой, говорил горячо и долго в сенате, но сейчас не те времена. Сейчас муж сидел в саду, больше молчал, строгал фигурки из сухих веточек. За спиной его рыжел вьющийся по стене дома виноград.

Допустим, соседка, говорливая и благоволящая садовнику, сказала ей однажды: «Агнесса, полно уже скучать. Ну что ты, в самом деле, все одна и одна? Пойдем со мной нынче вечером, я познакомлю тебя с интересными людьми. Они сейчас очень в моде». Агнесса вздохнула, она предпочитала тишину своего дома и сада и одиночество с молчаливым мужем, но отказать соседке было неловко.

Интересные люди встречались почему-то в катакомбах, куда неудобно было спускаться и где чад от скучившихся тел и факелов ощутимо резал глаза. Бородатый человек с рыбой изъяснялся невнятной скороговоркой, будто набрал в рот песка. Агнесса мало чего поняла кроме того, что ей хочется домой и что шататься ночью по катакомбам дочери Верния не пристало. Она уже совсем собралась уходить и обернулась к соседке с ее садовником-рабом — тот держал факел за спиной своей госпожи, — когда серые глаза блеснули ей из-за обнаженного плеча раба. Нет, не блеснули — просияли, как пыльное зеркало, если его протереть ветошкой. Девушку с серыми глазами могли звать Ливией, Либией или Гвиневрой, у нее были льняные волосы и робкая улыбка той, что не привыкла к вежливому обхождению. Она была собственностью Марка Луция, но это не имело никакого значения, как ничего ни до, ни после этой встречи. То, что расцвело между ними, как поздний цветок на пороге зимы — не мягкой итальянской зимы, а иной, взрывающей льдом древесные стволы на родине сероглазой, — было смертным грехом или не темой для салонных разговоров, смотря по тому, обретался ли ты в городе наверху или в катакомбах. Все не имело значения, пока на господина императора не снизошел очередной приступ ипохондрии. Господин император лечился от ипохондрии публичными казнями, что было огорчительно, ибо однажды в дверь дома Марка Луция постучали. Агнесса нашла сероглазую три дня спустя, в узких и зарешеченных кавернах под Большим Цирком. Серые глаза впали, и пеплум извалялся в грязи, но улыбка осталась все той же.

Агнесса, супруга уважаемого в Городе полководца, еще из тех, старых, железных, гонявших пиратов и германцев, — нынешние годились разве на то, чтобы распивать вино и ошиваться по приемным, — Агнесса вздохнула и призналась в принадлежности к людям Рыбы. Старик муж встал со своей скамеечки, отложил нож, которым он вырезал фигурки из дерева, и отправился во дворец, но там его и слушать не стали. Императорские львы остались довольны.

Кир: Все это очень романтично, ваше преосвященство, but you should know your history better. Вторую девчонку звали Мэри; что же касается дочки патриция, то ее протащили голой по улицам, а потом отрубили голову. И было ей всего тринадцать лет. В царствие Диоклетиана…

Джентльмен: В царствие Диоклетиана, неразумное чадо, люди любили и умирали так же, как и во все остальные царствия. Слушай дальше.

Или все случилось иначе. Допустим, ее звали Гнесей и она жила в небольшом домике на окраине деревни. Родители ее умерли оттого, что деревня отстроилась на краю болота, — земли господина были худы, несмотря на гордый родовой герб со львом. Родители легли в эту худую, сырую землю, сначала отец, а затем и мать, их унес мокрый кашель. Гнеся с малых лет пряла овечью шерсть, и пальцы ее стали грубы, покраснели глаза, губы потрескались, ведь нить надо было смачивать слюной. Веретено плясало день и ночь в покосившейся хижине. На самой кромке болота, за рядом тощих лиственниц, обитала деревенская ведьма. Глаза ее были серы, как жиденькое небо над деревней, и по ночам она летала на метле и пила овечье молоко прямо из мягких, навозом пахнущих сосцов. Когда руки Гнеси потрескались и потекли кровью, она отправилась к ведьме за целебной мазью. Ведьма оказалась вовсе не такой уж страшной, она была не старше Гнеси, у нее были русые волосы и робкая улыбка той, что не привыкла к вежливому обхождению. И правда, какая вежливость с ведьмой? Ведьма смазала больные руки Гнеси чем-то вязким, пахнущим полынью и горелым жиром. Они сидели у очага и пили яблочный сидр, и ведьма рассказывала про свою прабабку — вот та и впрямь была ведьмой и могла вызвать грозу, зубную боль и самого дьявола из преисподней. Гнеся верила и боялась верить, и смотрела на отблеск красного пламени в волосах хозяйки.

Зима была долгой. Стволы лиственниц лопались от разрывающего их льда, но для Гнеси эта зима была самой теплой из всех ее зим. Когда в деревню вошел летучий отряд матери нашей святой инквизиции, Гнеся была дома. Она пряла шерсть. Услышав крики, она выглянула в окно и увидела, как соседки швыряют грязным снегом в ведьму. Ведьму тащил на веревке здоровенный солдат. Гнеся отложила пряжу, вышла из дома и призналась человеку в черной сутане в том, что она умеет вызывать грозу, зубную боль и самого дьявола из преисподней. Человек в черном пожал плечами. Это была самая легкая из полученных им конфессий, а на его счету числилось их немало. Пламя костра было жарче пламени в камине сероглазой ведьмы, жарче, но не теплей.

Джентльмен: Тут все дело в их происхождении. Если проводить аналогию, ангелов можно сравнить с первым детским лепетом Безымянного. Ну а люди — это уже вполне взрослая, определившаяся речь. Слова взрослого отлиты в четкие рамки, хотя изнутри могут быть очень и очень обманчивы. А вот с первенцами Неназываемого все наоборот: суть их проста и ясна — так гуканье младенца, какое-нибудь «ня-ня», определенно означает «пить» или «хочу на горшок». Следует заметить, что в случае Эйн-Шем, конечно, дело не в самом горшке, а в том, что первичную пустоту сосуда необходимо было чем-то заполнить — иначе канешь, словно пресловутая лягушка. Если же у тебя нет ни дерева, ни камня, ни песка, единственное, чем можно было мостить эту жутковатую бесконечность, — слова, и только слова. Он и мостил словами. Бросал слова под ноги судорожно, как тонущий в грязи швыряет заплечный мешок или каравай хлеба и наступает на него, и все-таки тонет…Однако мы отвлеклись. Запомни одно: ангелы, незамысловатые изнутри, снаружи до обидного изменчивы, потому как хрен его разберет — сегодня это «гага», завтра «баба», а значит, все тот же «горшок».

Кир: Мне нравятся ваши метафоры, Учитель Мудрости, особенно нарочито фрейдистская фиксация на горшках. Горшок — это выразительно. Это, я бы даже сказал, концептуально. И все-таки, если ангелы и вправду так изменчивы, зачем вы непрерывно повторяете одну и ту же затасканную историйку с лесбийскими мотивами?

Джентльмен: Не я сказал, Кирка, а кое-кто услышал. И вообще, чем тебе не нравится моя интерпретация? Ты-то кем бы хотел ее увидеть?

Кир: Да кем угодно. Сестренкой горского князя. Резиновой женщиной. Беспородной шавкой, до конца преданной своему хозяину. Игрушкой…

Джентльмен: Жестко. Я бы даже сказал, жестоко. А жестокость в этом лучшем из миров всегда возвращается к своему источнику, Кир, так что поумерь прыть. К тому же открою тебе большой секрет: кем бы ни казался ангел, суть его остается все той же, и надо лишь припечатать ее метким человеческим словом. Скажешь «ангел» или хоть «малах» — и встанет он перед тобой, как на духу. Крылья. Нимб. Меч. И прочие атрибуты. Ну так вот, возвращаясь к истории об Аврааме, Исааке и ягненке…

Кир: Но, мой генерал, вы же не думаете всерьез, что у ангела было время искать каких-то там ягнят? Представим эту сцену: обезумевший от горя старик заносит нож над сыном, пацан рыдает, лезвие дрожит над его обнаженной грудью без единого волоска… а ангел между тем носится по холмам в погоне за разбегающимися овцами. Ей-богу, смешно. Не логичней ли предположить, что ангел столкнул мальчика с алтаря в последний момент, да и сам ненароком угодил под нож?

Джентльмен: Ты, Кир, опять богохульствуешь?

Кир: Я не богохульствую, Отец Мертвых. Я рассуждаю. Кроме того, если уж возиться с крылатыми, мне было бы приятней думать, что как раз с таким ангелом мы и имеем дело.

Перенесемся на несколько столетий вперед. Гордый и старый город над излучиной реки, город, несущий на штандарте восставшего льва; путаница мощенных булыжником улиц; остатки древней крепостной стены; пробивающийся между серых камней росток клена дрожит на ветру. В кирпичном здании гимназии дребезжит звонок на перемену. Заметим, сначала я рисую широкую панораму, затем план поближе, затем — вспышка, стоп-кадр. Две гимназисточки выбегают из здания, на них белые передники, они держатся за руки. Имя черноглазой — Гнешка, сероглазую зовут Миррой, Миркой. Девочки смеются и отделяются от толпы одноклассниц. Они вырвались из пыльного, мелом пропахшего класса, из скучной дормитории, стены которой выкрашены желтой масляной краской. Они бегут к мосту. В этот день ранней осени река под мостом еще не того свинцового цвета, что будет позже, — нет, она играет на солнце. К перилам прилип желтый кленовый лист. Железо влажно от недавнего дождя. Сероглазая Мирра взбирается на перила и со смехом смотрит в реку. Гнешка смотрит только на свою подругу. Потом вместе они карабкаются на крепостную стену. Устраиваются в укромном месте, в тени выщербленного зубца, неподалеку от пугливого ростка. Гнешка берет руки Мирры в свои ладони. Мирра смотрит вдаль, в глазах ее отражаются солнечные блики, и черепичные крыши, и каменные львы старого города, и Ремесленная площадь, и поля за городом в ровной шерстке стерни, и дорога, и всё. Мирра улыбается. Она вообще часто улыбается. Она смеется, и шепчет смешные и страшные сказки в темноте дормитории, и щекочется под одеялом, и зажимает Гнешкин рот, когда в коридоре раздаются строгие шаги комендантши. Комендантша не любит сказок. Сказкам она предпочитает молодых красивых офицеров в новых мундирах, которые танцуют в парке. Трубы оркестра сияют ярче начищенных офицерских сапог. Когда в город войдут войска в серой униформе, вкатятся на брыластых танках и пыльных «фордах», эти молодые, красивые не продержатся и дня.

Конечно, Гнешка спрячет подругу на родительском чердаке, ведь серые расстреляют всю семью Мирры на четвертый день после своего победоносного марш-броска. Конечно, найдется сосед-доброжелатель, который подглядит или подслушает, как Гнешка каждую ночь взбегает на чердак с узелком еды. Конечно, серые придут за Миррой, и с ней уйдет и Гнешка. Мы уже знаем эту историю наизусть. В камере усталый ксендз пригнется к лицу Гнешки и скажет огорченно: «Хоть бы ты путалась с католичкой, дочь моя». До лагеря Гнешка не доживет. Ей повезет — она умрет в тюрьме, за два дня до пересылки, от воспаления легких. В камере она нацарапает на стене…

Джентльмен: Я мог бы продолжать бесконечно.

Кир: Не стоит, Осквернитель Источника. Основное я уже уловил. Но разве это не подтверждает моей гипотезы?

Джентльмен: Ни в коей мере, малыш. Видишь ли, ангелы по сути своей чужды иной любви, кроме любви к Создателю. Кроме того, если бы ты прислушался внимательно к моей истории, то понял бы, что никто никого не спас.

Каждой планете положен свой Ангел Смерти. Он приходит в черный последний день. Ангела этой планеты звали Анжелой. У Автора Сценария явно были нелады с воображением. У Анжелы бледное детское личико, фигура тринадцатилетнего андрогина и огромные белые крылья, которые волочатся за ней по земле. Казалось бы, к перьям должен прилипнуть уличный сор, однако крылья остаются снежно-белыми. Глаза у Анжелы того цвета, который был единственным во Вселенной до появления первых звезд.

— Момент, когда убивают Меркуцио… — Кир сидел на куче старых полосатых матрасов. Матрасы были свалены на сцене студенческого театра и, как и все остальное, успели покрыться тонкой пленкой пыли. Кир беседовал с актерами. — Он может показаться вам неважным. Совсем незначительным по сравнению с первой встречей на балу или, скажем, сценой на балконе. Однако это — ключ ко всей истории. Возьмем, к примеру, Великую Войну. Убийство эрцгерцога — какая малость по сравнению со всем тем ядовитым котлом, в котором варилась тогдашняя Европа. Однако есть причина и есть зачин, есть пружина, отвечающая силам упругости и давления… — Тут для пущей наглядности Кир выдрал из матраса пружину и сжал ее двумя руками. — Есть, говорю, потенциальная энергия, жаждущая превратиться в кинетическую, в энергию разрушения, и есть спуск, толчок, высвобождающий эту энергию. — Кир отпустил левую ладонь. С визгливым звоном пружина погналась за рукой Кира и ужалила его в мизинец. Кир заругался. На подушечке пальца выступила капля крови. Кровь, понятно, была голубой. Кир сунул уязвленный мизинец в рот.

— Браво.

Кир обернулся на редкие и негромкие хлопки. Хотя хлопающие ладошки были миниатюрны, от каждого хлопка к балкону второго яруса поднималось облачко пыли.

— Еще лучше эта речь подействовала бы, если бы вы обращались к живым актерам, а не к марионеткам.

Кир вынул палец изо рта и улыбнулся:

— Что поделать. Театр теней — и то роскошь по нынешним временам.

Он встал с матраса и прошелся по сцене, взбивая кудрявые пылевые облачка. Доски скрипели, как скрипит береза без скворечника.

— Место, в общем, для меня ностальгическое. Вот здесь, на полдороге между сценой и гримеркой, я в первый раз встретил Ирку. Она волокла декорации. А я вызвался ей помочь. Это ужасные декорации, сказала она. И вправду, декорации оказались ужасны. Что поделать, я вечный аматер, прибавила она. Какой из меня художественный директор. Примерно такой же, как из меня режиссер, ответил я, и после этого мы подружились. Она была на первом курсе филфака, а я заканчивал медицинский. По четвертому, кажется, разу.

Анжела спустилась по ступенькам к сцене маленького театра.

— Вы хотели меня видеть, Кир? Зачем?

Кир склонил голову к плечу и оценивающе оглядел ангела.

— Продайте секрет.

— Какой секрет?

— Как ваши крылья остаются такими незапятнанными? Я посидел тут пять минут и извалялся в грязище, как свинья.

— Кир, у меня не так уж много времени. Вы хотели поговорить со мной? Говорите.

— Что, расписание поджимает? Полномочный посол локустов уже весь извертелся от нетерпения — так ему не терпится вгрызться в плоть матушки Земли?

Анжела улыбнулась. Лучше бы ты не улыбалась, подумал Кир. От такой улыбки сверхновая схлопнется и станет черной дырой.

— Ну какая вам Земля матушка? Вы здесь в лучшем случае непрошенный гость, который, как известно, хуже кабардино-балкарца. Вас терпели. Вам не мешали. А теперь настало время погостить где-нибудь еще.

— А вам ее ни чуточки не жалко?

Анжела развернула крылья. Театр наполнился их игрой — так играют пылинки в луче света, упавшем из-под церковного купола.

— Я знаю о вашей теории, Кир, — сказала Анжела голосом холодным, спокойным и звонким. — И она не лишена занимательности. Но вам не хватает фактов. Неназываемый действительно отправил ангела к Аврааму, когда тот занес нож над собственным сыном. Направил, да, но не затем, чтобы спасти Исаака. А чтобы проследить за исполнением. — Анжела вновь сложила крылья и сделала шаг назад, вверх по ступеням. — Жаль вас разочаровывать, но мне пора.

— Я позвал вас не за этим.

Ангел обернулся.

Кир нес в руке старую керосиновую лампу. Свет плясал по стенам подвала. Шаги ангела за спиной Кира были бесшумны.

— Это здание довольно старое. Построено еще до Великой Войны. Лет сорок назад его задумали было объявить памятником архитектуры, но потом пронюхали, что тут было, и Министерство культуры быстренько открестилось. Отдали университету. Сначала медики хотели устроить тут анатомический театр, но вентиляция никуда, проводка слабенькая. Да и аудитория, как вы видели, невелика. Ломаницкий, великий был человек, отбил студентам под драмкружок. Сверху гримерки, костюмерные, звукостудия, а внизу подсобные помещения.

— Зачем вы заговариваете мне зубы?

— А что, болят?

Кир пригнулся, избегая низкой притолоки, и качнул рукой с лампой. Желтый свет заметался особенно яростно.

— Осторожно. Проводка и впрямь никуда — из университетских зданий полетела одна из первых.

Кир остановился перед железной дверью и положил ладонь на засов.

— Для чего вы меня сюда привели?

Кир оглянулся.

— Вопросы, одни вопросы. А я думал, ангелы всеведущи.

Анжела нахмурила тонкие детские бровки.

— Если это какой-то из ваших дурацких фокусов…

— Нет, кроликов из рукава обещать не могу. Сюда мы стащили ужасные декорации. С Иркой, после того как спектакль провалился. Тут вообще все завалено хламом, но я расчистил дорожку к задней стене. — Он открыл дверь и посторонился: — Дамы вперед.

Ангел чуть слышно хмыкнул.

Полагаю, Анжела ожидала, что Кир захлопнет за ней дверь и задвинет засов. Она была к этому готова. К чему она не оказалась готова, так к этой короткой прогулке между фанерными деревьями и кустами роз на выцветшем холсте, мимо огромного, тоже холстяно-выцветшего полосатого кота, мимо фрагмента железной решетки, мимо крестов маленького деревенского кладбища на первом плане и покосившейся церквушки на втором, мимо картонных колонн и портиков амфитеатра, мимо пенопластового льва, мимо и к дальней стене, на которой было выцарапано несколько слов — кривые, от времени стершиеся буквы. Анжела остановилась перед ними и прочла их пальцами, как читают слепые по азбуке Брайля.

Полномочный посол тушканчегов, или локустов, как вам, мадемуазель (монсеньор?) будет угодно, сидел за казенного вида столом. Рожа у посла была плоская, как блин, а пальцы мосласты и волосаты. На после был френч военного покроя, несколько старомодный, и железные очки с круглыми стеклами. Перед послом на столе лежал некий документ. Тяжелые, квадратные ладони посла устроились по обе стороны от документа, как сторожевые львы у ступеней дворца.

— Ну-с, любезнейший представитель… — Очки сидящего, когда он поднял глаза на Анжелу, радостно заискрились. — Присаживайтесь, располагайтесь, с наивозможнейшими удобствами. Чайку? — Тут хозяин кабинета смутился, возможно, и сам осознав абсурдность своих слов. Из наивозможнейших удобств перед столом имелась лишь трехногая железная табуретка. Анжела придвинула ее ногой и уселась, оправив крылья. — Не хотите чайку? Ну и правда, ну и не надо. Сначала покончим с официозом, а затем будет нам и чаек, и тульские пряники, и стерляжья икорка.

Анжела смотрела на хлебосола без выражения.

— Документик-то, — неуместно захихикав и засуетившись, он подсунул Анжеле документик и золотое перо, — расписаться надо. Надо, милая, расписаться, и не поделаешь тут ничего, понимаю, сочувствую, сопереживаю даже, но с Ним… — Тут посол ткнул в потолок шерстистым пальцем. — С Ним все обговорено, и нечего, и точка. Закорючечку черкнуть, всех-то дел.

Анжела потрогала пальцем золотое перо. Хозяин кабинета подтолкнул чернильницу.

— Перышко можете себе оставить. Сувенирчик, хе-хе. Хотя у вас своих перышков… — Тут посол совсем закудахтал от счастья, радуясь каламбуру.

Анжела положила перо на стол. Дипломат прервал веселье, и выражение лица у него стало кислым.

— Не хотим, значит, подписывать? Сентиментальничаем? А ведь вроде нарывались уже.

В глазах Анжелы что-то разгоралось. Возможно, первая вспыхнувшая в пустоте Космоса звезда. Посол локустов звезды не замечал. Звезды для его братии были детритом и материалом для последующей переработки. Агент распада раздраженно гундел:

— И делегирует-то Он всяких… духовно незрелых. Увидели мальчоночку, расплакались. Сердечко ледяное так и забилось. Какое там ледяное, урановое небось сердечко? И кровушка — чистый криптон. Инертный газ, между прочим. Так что нечего бы ей, кровушке, бурлить, а вот поди ж ты. И в тело человечье их засунут, и всяких бед накидают, и покалечат, и розгами посекут, и пожгут, и все им не наука, и все у них там во всяких местах свербит и бурлит…

— Мальчик тут ни при чем. Я сделал это для Него.

Посол уставился на Анжелу и тут впервые, кажется, заметил звезду. Увиденное не понравилось дипломату настолько, что он резво брякнулся со стула и пополз под стол. Из-под френча показались голенастые лапы со шпорами и неопрятным серым мехом.

— Я сделал это для Него. Чтобы Ему не было стыдно.

Ангел потянулся к собственному крылу и, поморщившись, выдрал длинное белое перо. Кончик пера по остроте не уступал бритвенному лезвию и по твердости — титану. Ангел проколол кончиком пера мизинец. Показалась капля крови. Кровь была черной. Обмакнув перо, черной кровью ангел вывел поперек документа резолюцию: «НЕ ОДОБРЯЮ». Кровь прожгла бумагу и стол под ней.

Анжела положила перо и села обратно на табуретку. Через некоторое время, убедившись, что убивать не будут, из-под стола на четвереньках выбрался посол. Он расправил френч, кашлянул не без достоинства и прошел к своему месту. Оглядел испорченный документ, огорченно покачал головой:

— Эх, какие же вы все-таки… люди. — Подняв аккуратные бусинки глаз на Анжелу, он добавил: — Милая моя… Вы хоть представляете, что ВАС ждет? Допустим, когда вы ради этого… агнца невинного… ломанулись под нож. Ну и стали овцой. Но это… — Посол обвел рукой кабинет, и шире — Город, и шире — Планету, перечеркнутую резолюцией Стены. — Жертвовать собой… за это? Ради этого?! В кого же вы, бедная моя, превратитесь…

Анжела молчала.

Кир: Так что же там все-таки было выцарапано, на той стене?

Джентльмен: Ну, малыш, сколько времени прошло. Да и не хотел я долго торчать в этой грешной камере. Душно… Но помнится, если примерно перетолмачить с польского, выйдет что-то вроде:

КУЛЬТУРНЫЙ ГЕРОЙ

Не жалко двуногих. Кому их возня

важна, антр ну суа ди?

Я также не нужен. Не жалко меня,

хоть пропадом я пропади.

М. Щербаков

— Мужчина готов переспать с женщиной по многим причинам, и любовь отнюдь не главная из них. — Глаза Кира поблескивали в темноте комнаты, мерцали отраженным светом. За голым окном с неба сыпались звезды. Самый сильный звездопад за последние семьдесят лет. Свет звезд отражался в зрачках Кира, и они вспыхивали холодными искорками. Ирке стало неуютно.

— А что же, если не любовь?

— Удовольствие. Желание унизить другого мужчину. Карьера. Стремление доказать превосходство. Или причинить боль.

Он произносил слова уверенно и в то же время равнодушно — не как что-то пережитое, а как затверженное по учебнику, по жестокой азбуке для таких вот киров. Ирка подумала, что в этом-то и секрет его дьявольского обаяния: сочетание великолепного тела — и равномерно тикающего механизма вместо души. Она почти слышала это «тик-так» в тишине комнаты, звук еще более жуткий, чем его слова. Ирка села на постели и щелкнула выключателем.

Желтый домашний свет рассеял оторопь. Кир потянулся — длинный, гибкий и жесткий, как тисовый прут, и Ирке снова захотелось его поцеловать, прижаться. Вместо этого она вскочила и босыми пятками прошлепала в кухню. Там поставила чайник и принялась шарить в холодильнике. Нашарив колбасу и сыр, сделала бутерброды. После секса ей всегда очень хотелось есть, просто до ужаса. Половину любовников она на этом и потеряла: не так уж приятно смотреть, как субтильная девушка, жадно урча, заглатывает все, что успевает ухватить. Она ела некрасиво, как жаба, — пальцами подпихивая хлеб, набивая полный рот и слизывая с губ крошки. Вот и сейчас она плюхнулась на табуретку, подогнула под себя правую ногу и принялась жрать. Табуретка холодила голый зад, но это было даже хорошо после потной горячки там, в спальне.

Кир показался на пороге и встал, опираясь спиной о дверной косяк. Высокий, голова под притолоку. Рыжие волосы прилипли ко лбу, глаза насмешливо сощурены.

— Вожьмы шебе тове.

— Ась?

Ирка проглотила и протянула ему тарелку:

— Возьми себе тоже.

— Спасибо. Я лучше по пиву.

Он прошел мимо, вытащил из холодильника бутылку и пальцами содрал крышку. Опрокинул «Жигулевское» в глотку. Он и пить умудрялся аккуратно, не чета Ирке, — прямо из горла, а не пролил ни капли. Пиво всасывалось в него, как в воронку.

Ирка неодобрительно покачала головой:

— Ты что, все калории из спирта берешь?

— Я похож на хронического алкоголика?

— Нет. Просто ты и у Веньки ничего не ел. На дне рожденья — и ничего не сожрал. Ты вообще когда-нибудь ешь?

— Я не ем то, что сам не убил.

Ирка ухмыльнулась:

— И кого же ты убиваешь? Запоздалых прохожих, спешащих на электричку?

— Их тоже, если не найдется ничего получше. Но в основном мышей, тушканчиков, сурков. Кроликов, крыс.

Ирка моргнула, потом привстала и шутливо потрепала его по рыжей шевелюре.

— Ты что — лисица?

— Интересная мысль. Хотя обычно меня сравнивают с шакалом. — Желтые глаза Кира смеялись. Впрочем, они смеялись всегда.

Если же говорить о шакалах, а точнее, о койотах… Однажды Братцу Койоту захотелось подзакусить пчелами. Пчелы ведь только на вид несъедобны, а на самом деле на зубах так и похрустывают. Однако у пчел есть одно неприятное свойство — они больно жалят, и прямо в нос, а нос — очень чувствительное место. Особенно у койотов. Уж и так Братец Койот примеривался к улью, и эдак, а никак не схватить пчелы без того, чтобы она тебя за нос не тяпнула. Тогда Братец Койот махнул хвостом и побежал вниз по течению реки. На речном берегу жил Братец Тапир, большой любитель сладкого.

— Эй, — закричал Братец Койот, едва завидев Тапира. — Братец Тапир! Как хорошо, что я тебя встретил! Выше по течению реки есть улей, полный меда. Уж так много там меда, так много, съесть его сам не могу, склеился уже весь внутри. Вот погляди, как много меда я съел — аж потею им!

А надо сказать, что, пробегая мимо сосны, Братец Койот основательно измазался в смоле, желтой и клейкой. На вид она и вправду напоминала мед. Доверчивый Братец Тапир радостно махнул хвостом и поспешил за Братцем Койтом вверх по течению, приговаривая: «Ах, Братец Койот, какой же ты славный друг».

Братец Тапир был подслеповат и не сразу заметил вьющихся у улья пчел. Он с разбегу сунул морду прямиком в мед. И конечно, приклеился. Разозленные пчелы все как одна вылетели из улья и ну Братца Тапира кусать — и в морду, и в хвост, и в ноги, и в холку. Тот только покрикивал от боли. А всякая пчела, как известно, может ужалить лишь раз, потеряв же жало — умирает. У Братца Тапира шкура была толстая, и почти все пчелы вонзили в нее жала и издохли. Наконец Братец Тапир вырвался и убежал, а Братец Койот, посмеиваясь, вдоволь полакомился дохлыми пчелами. С тех пор у Братца Тапира распухший нос и сладкое он терпеть не может. А Братец Койот и по сию пору любит угольки чужими лапами разгребать. И бьют его за это, и мордуют, а ему хоть бы хны — махнет хвостом и снова примется за свои пакости. Такова уж природа койотов.

Обычно, если ты представляешься Киром, собеседник автоматически полагает, что полное имя твое Кирилл. Однако Кира так и звали — Киром. Детство свое он помнил смутно, хотя и любил рассказывать, как отец его, Жор-Эль, запихнул отпрыска в хрустальную капсулу и выкинул с планеты. Видимо, за первые месяцы своего существования маленький Кир успел изрядно достать родителей. Как бы то ни было, капсула стартовала с орбиты Криптона и, пробив шлейф звездной пыли и пояс Ипполиты, понеслась через космос. Чем-то юному Киру понравилась желтая звезда, подмигнувшая ему с окраины Галактики, — может быть, тем, что по цвету точно напоминала его глаза. Капсула с гудением вошла в атмосферу третьей по счету планеты, полную паров метана и двуокиси азота. Ленивые бронтозавры и верткие диплодоки с удивлением наблюдали, как яркая штука прорезала небосклон. Диплодокам пришлось особенно несладко, потому что капсула рухнула прямо в море, вскипятив его мгновенно до температуры в двести двенадцать градусов по Фаренгейту. Большая часть воды испарилась, создав совершенно новую, не приспособленную для жизни крупных пресмыкающихся атмосферу. А из меньшей получился наваристый динозаврий супчик, которым маленький наследник славы Криптона и питался последующие тысячелетия. И позже, уже повзрослев, Кир со вздохом вспоминал суп из хвоста динозавра и мрачно заказывал в ресторане акулий плавник.

О криптонянах известно немногое. Некоторые считают, что это была воинственная раса, истребившая сама себя в бессмысленной междоусобице. Жор-Эль, родитель Кира, предвидя конец, отослал дитя с планеты, дабы род криптонский не прервался окончательно. Другие полагают, что криптонян перебили кризорги, более известные как тушканчеги. Третьи уверены, что это криптоняне перебили кризоргов, но это уже наверняка неправда, потому что кризорги здоровехоньки, вон парочка роет канаву у меня под окнами. Потеют солидолом, трудяги. Ройте, ройте, солнце еще высоко — как раз расселось на верхнем зубце Стены.

Как бы то ни было, первые, младенческие, годы на Земле Кир провел в одиночестве. Впоследствии к нему присоединился тот, кто предпочитал именоваться Джентльменом, хотя на Криптоне был более известен под именем генерала Зода. Он-то и стал воспитателем маленького Кира. Воспитаньице, прямо скажем, не первостатейное: педагогические способности у армейских известно какие. Неизвестно? Спросите тогда у Старлея, он порасскажет.

Подобно всем основателям империй, Кир — или, в произношении тогдашних своих подданных, Куруш — был авантюристом. Кто еще, кроме авантюриста, может вообразить, что с горсточкой ободранных горцев завоюет Лидию, Египет и Вавилон? Как правило, никто, а ведь именно в этом — в усилии воображения — и заключается секрет победы. С воображением у Кира было все в порядке. Он очень тщательно воображал последствия своих поступков. Просчитывать он не умел. Воображать — запросто. Поэтому, давясь скрытым хохотом, он и запустил евреев обратно в Израиль и даже лично катал тележки на строительстве Храма. Он во всех деталях вообразил, какую бучу это поднимет через пятьсот лет. К тому же не следовало забывать о кризоргах, предположительных истребителях его расы и, в частности, любимого папочки. С кризоргами тоже надо было что-то делать. Вопрос в том — что, и главное — как?

Кир относился к истории двуногих прямоходящих, как селекционер относится к собственной грядке. Одержимый духом Мичурина, селекционер неистово полет сорняки и кросс-опыляет томаты, в надежде вырастить нечто… прекрасное. Возможно, яблоню, плодоносящую говорящими тыквами. У Кира не было подобных иллюзий насчет эволюции бесхвостых приматов. Говорящих тыкв или даже мыслящего тростника из них бы явно не получилось. Разве что брюква кормовая, обыкновенная. В некий момент идея с брюквой настолько захватила его, что он уже рассматривал возможные варианты скрещивания и манипуляции с хромосомным набором. К счастью или несчастью, брюква получилась сама по себе, а из бесхвостых приматов вышло то, что вышло. Кир долго размышлял, какое бы этим странным созданиям найти применение, и наконец остановился на идее Тапира, меда и пчел. Идея была тем соблазнительней, что даже особых усилий не требовала: бесхвостые прямоходящие сами с охотой влипали во все, во что можно было влипнуть, — и даже в то, во что совершенно нельзя.

Завыл шакал.

— Завоет шакал полнолунною ночью, — пробормотал Кир, прижимаясь к холодному камню.

— И что? — поинтересовался Рахмад.

— И ничего.

— А я думал, это часть вашего древнего стихотворного пророчества.

Кир хмыкнул:

— Это у вас все на стихотворных пророчествах помешаны. Я же суре Корана всегда предпочту старину Хайама:

Пей! И в огонь весенней кутерьмы

Бросай дырявый, темный плащ Зимы.

Недлинен путь земной. А время — птица.

У птицы — крылья… Ты у края Тьмы.

— Хайям был нечестивцем и распутником.

— Зато никогда не врал. Например: сейчас весна, от моей плащ-палатки остались одни дыры, и кроме тьмы я ни черта не вижу.

— Это потому, что ты держишь бинокль наоборот, Кир-эфенди.

— Черт. И вправду.

Кир перевернул бинокль и уставился на лагерь противника внизу, в долине. В лагере было темно и тихо — точь-в-точь кладбище за секунду до того, как задудит труба архангела. Тишина предвещала перемену, и сомнительно, что к лучшему.

— Одного я не понимаю, Кир-сахиб, — прогудел под ухом Рахмад.

— Чего же именно ты не понимаешь? — раздраженно ответил Кир.

Острые камешки впились ему в живот. Вообще лежка в скалах была крайне некомфортна. К тому же, спускаясь вечером по узкой тропке, он оступился и съехал вниз на пятой точке, разодрав штаны. Сейчас в дыру ощутимо поддувало. А ночи в горах холодные.

— Вот ты русский?

— Можно и так сказать, — уклончиво отозвался Кир, который был то ли криптонянином, то ли вообще койотом.

Есть ли у койотов национальность? Если счесть их культурными героями, то, наверное, есть — хотя у сиу Кир был вороном, у чероки — лисом, а в стране, далекой от Винланда, немало веков провел в виде лосося. В общем, вопрос только запутал его и разозлил еще больше. Он отложил бинокль и обернулся к Рахмаду.

— Говори уж, если начал.

— Ты русский. Там, внизу, — Рахмад ткнул пальцем в долину, — тоже русские. Их начальники, военные, русские. Твои начальники, военные, русские. Если прибегнуть к принципу бритвы Оккама, можно предположить, что это одни и те же русские начальники. Почему же русские начальники приказывают одним русским воевать с нами против других русских? И наоборот?

Кир помотал головой:

— Я потерял тебя где-то на бритве Оккама. Зря ты учился в университете, вот что я тебе скажу. Это снижает боеспособность.

Рахмад вздохнул и отвернулся. Запутанных глубин русской психологии он не понимал еще в Москве, когда четверо парней в Парке Горького попросили у него закурить и в ответ на вежливое «извините, не курю» избили ногами. В следующий раз, идя в Парк Горького, Рахмад специально захватил с собой сигареты. Когда парни подошли к нему на темной аллее и попросили закурить, он без лишних слов протянул им пачку. И что же? Его снова избили, теперь уже, правда, железным прутом. После этого Рахмад в Парк Горького больше не ходил, однако от попыток осмыслить вершины и пропасти широкой русской души еще не отказался. Наверное, поэтому она и называется широкой, думал Рахмад, что умом ее не понять и аршином не измерить. Интересно, что такое аршин?

— Что такое аршин, Кир-сан?

— Мелкокалиберная винтовка, — рассеянно ответил Кир, снова прикладывая к глазам бинокль. В лагере внизу зашевелились. Началось построение. Командир, чахлый лейтенантишка, отчаянно пытался выстроить свой батальон в ровную линию, что на пересеченной местности было почти невозможно. Наконец разобравшись, он отсалютовал вылезшему из палатки немолодому майору с чертовски знакомой Киру небритой харей. Майор, почесывая зад, гаркнул «вольно!» и отправился в нужник.

— Сейчас берем? — возбужденно прошептал Рахмад.

— Кого берем? Зачем нам этот козел вообще нужен? Вон кто нам нужен. — Кир ткнул пальцем в лейтенантишку.

— У этого звание старше, — резонно заметил Рахмад.

— Во. Точно. Поэтому он ни хера не знает. А нам нужно, чтобы знал.

— Ты зачем стену строишь, русский, а? Колючкой опутываешь зачем? Хочешь весь наш народ за этой стеной задушить? На выходе КПП, автоматчики, пулеметы, да? Или на стене пулеметы поставите, всех стрелять будете, женщин, детей, стариков старых стрелять будете? Почему правоверный к стене подойти не может, а? Луч установили такой, ваших не трогает, мусульманина бьет? Ничего, мы тебе покажем сейчас, кто кого бьет.

Голова лейтенантика мотнулась от удара и снова безжизненно упала на грудь. Из разбитого рта текла кровь.

— Старлей. Так точно! — прохрипел разбитый рот.

— Да он смеется над тобой, Рустам!

Здоровенный моджахед в выгоревшем хэбэ размахнулся и засадил кулак в живот лейтенантишке — засадил так, что, казалось, сомнутся сейчас хилые ребра и кулак вылезет с другой стороны. Подвешенный к невысокой алыче пленник закачался, как куль с мукой.

— Так точно, — выхаркнул служивый, — Старлей!

Ночью Кир малость придушил часового и подобрался к алыче. Алыча еще не цвела, но висящий на ней, синеватый в рассветных сумерках плод, по мнению Кира, уже созрел. Плод тихонько бормотал на одной ноте: «Вася, Василек, Васенька. Или даже Васюнчик. Васька, так. Василий. Витальевич. Витальевич или Петрович?» Вместо «Петровича» получался какой-то «Пхххтроффич», потому как губы у испытуемого запеклись и двигались с трудом, а горло пересохло. Кир вытащил из кармана фляжку, отвертел крышечку и придвинул латунное горлышко к губам лейтенанта.

— На вот, выпей, служивый.

Старлей забулькал, жадно глотая, задохнулся. Коньяк полился ему на грудь. Один заплывший глаз приоткрылся.

— Ты, чурка… Враг. Неприятель. Ты че мне помогаешь?

— Русский я, — как-то даже чуть не всхлипнул Кир. — Свой. Свой, понимаешь? Эти абреки меня схватили, пытали. Но я не выдал.

— Кого не выдал? — прохрипел лейтенант.

— Своих. Задание у меня, понимаешь? Я с заданием. А они меня в яму. В яме сижу, гнию.

— А яма где?

Резонный вопрос. Кир оглянулся в поисках подходящей ямы, но продолжить разговор им не дали. Завозился оглушенный часовой, и Кир, хозяйственно спрятав в карман фляжку, растворился в темноте.

Взялись за Старлея основательно. И то, было от чего беспокоиться. Стена поднималась над горой, над спрятанными в ущельях тайными аулами, над узкой бурной речкой с каменным мостом. Мост построили еще, говорят, кавалеристы Плещеева, охотившиеся в этих местах на Шамиля. На самом деле мост был древнее, и построили его горные великаны из давнего вымершего племени, но знал об этом только Кир. Стена закрывала полнеба, и даже благочестивые муэдзины, взбираясь на круглые площадки минаретов для утреннего намаза, оглядывались на нее через плечо и прерывали призыв. Смотреть на Стену было страшно, думать — еще страшнее. И не поверишь, что отстроили ее за какой-то месяц чмошники в застиранных гимнастерках, недочеловечки из Восточно-Кавказского стройбата. Однако именно так и было.

— Слушай, русский, — спросил Рахмад, ударяя Кира еще раз по макушке сапогом. — Я тебя не понимаю. Ты нам деньги привозишь, оружие. Зачем мне тебя за это в яму сажать?

— Не за это, а потому что, — терпеливо ответил Кир. — Ты получше бей, получше, чтобы юшка пошла.

Рахмад вздохнул и врезал от души, так что Кира отбросило на противоположный скат ямы и из ссадины на лбу хлынула кровь. Старлей на дне задергался, застонал — кажется, приходил в сознание.

— Ну все, — прошипел Кир, — закрывай.

Рахмад задвинул тяжелую деревянную крышку и приладил замок. Уходя, он все так же чесал в затылке и бормотал: «Не понимаю».

Наставник Кира однажды девять дней провисел на дереве. К концу срока язык у него распух так, что не умещался во рту, губы раздулись наподобие дохлых жаб (да и пахли не лучше), а грудь впала, склеившись с позвоночником. Однако все, за чем полез на дерево, знакомый Кира получил. Проблема Кира была в том, что он никак не мог решиться окончательно бросить все и взобраться на дерево. Предпочитал, чтобы за него на тернистых ветках раскачивались другие. Вот и сейчас он озабоченно разглядывал себя в карманное зеркальце. Разглядеть что-то в узких полосках полуденного света, бивших сквозь щели в крышке, было сложно, и Кир вертел зеркальце то так, то эдак. «Это странное зеркало, — напевал он, — в нем не виден целиком умный, гордый и в меру упитанный Кир. А видно только ухо… или, скажем, глаз». Глаз-то Кира и беспокоил. Фингал под ним выглядел ненатурально. Все в этом лилово-красном синяке так и кричало: «Фальшивка!» — хотя болел он, гад, по-настоящему. «Ладно, — заметил Кир, пряча зеркальце в карман. — Это все же не девять лет под землей сидеть, доить там коров и рожать детей. Как-нибудь справлюсь».

Тут как раз Старлей перднул, всхлипнул и распахнул глаза. В распахнутые глаза немедленно насыпалось с полкило земли, и лейтенант, заорав, сел и принялся тереть пострадавшие органы. Потом, ощутив, что и остальные органы пострадали не меньше, заорал еще жалобней.

— Тише! — прошипел Кир. — Моджахеды прискачут, накидают тебе пиздюлей за нарушение их послеобеденной сиесты. И мне заодно.

Старлей развернулся и уставился на Кира. В осоловелом взгляде забрезжило узнавание:

— А. Ты этот. Из ямы.

— Ага. Мотомеханик Александр Костылин, четырнадцатая стрелковая. А ты откуда будешь, старлей?

— А я с Кемерова, — ответил лейтенант.

— Часть какая?

— Стройбатовские мы.

— А. То-то гляжу, рожа у тебя больно небритая. Курить хочешь?

— Ага, — оживился Старлей.

— И я хочу. А нету.

Неприятности начались тогда, когда выяснилось, что у Рахмада есть сестра. Анжела. Пятнадцатилетняя деваха, в самой поре. Кир обнаружил ее слишком поздно — то есть тогда, когда крышка погреба тяжело отъехала в сторону и в яму опустился запотевший глиняный кувшин. Вслед за кувшином в яму заглянуло круглое личико. Две ямочки на щеках и вишневые глаза — лейтенантишко аж затрясся, будто в жопу ему всадили разряд электрошокера.

«Солдатик, — сказала девушка, — жалко». Засмеялась и убежала.

Пока лейтенантишко стонал и мастурбировал в углу, Кир жадно глотал кумыс и размышлял, как бы справиться с проблемой. Вечером, предварительно убедившись, что Старлей, утомленный дневными утехами, дрыхнет, Кир высвистел Рахмада.

— Завтра, — сказал он, глядя в поросшее черной бородой доброе лицо, — пытать меня будете. Прилюдно. И он пусть смотрит.

— Зачем пытать, Кир-джан? — удивился Рахмад. — Ты мне как брат. Лучше брата. Брата, собаку, я застрелил давно еще, он был непочтителен к отцу. Говорил, на хер нам эта война, поеду в Москву, делать бизнес буду, женюсь на русской. Застрелил собаку. А тебя стрелять не хочу.

— Стрелять и не надо. Но побить можешь. А не то плакал твой броневичок. Ни одной машины больше не получишь. И ферганы ты хрен у меня увидишь.

Рахмад грустно вздохнул, кивнул и встал с колен. Отряхнул землю и пошел прочь, размышляя о чудесах русской души. На полдороге спохватился, вернулся и закрыл крышку.

На сей раз били Кира по-честному. Неизвестно, что Рахмад своим боевикам наплел — может, что дареные ферганы просроченные и жахнут прямо в стволе ракетницы, разнеся все на десять метров вокруг к чертям (и это было бы правдой), или что Кир изнасиловал десять девственниц из соседнего аула (и это правдой бы не было — во-первых, не девственниц, во-вторых, не изнасиловал). Били его так, что в какой-то момент потемнело в глазах и он увидел присыпанную сахарной звездной пудрой орбиту Криптона и улыбающегося отца.

— Сын мой, — сказал отец.

— Знаю, знаю, — раздраженно ответил Кир. — «Ты не сын мой, ты дочь моя». Бородатая шутка, папаша. Второй раз я на нее не попадусь.

И, погрустнев, старый Жор-Эль исчез. Вместо него проявилось бородатое оскаленное лицо:

— Ну что, русский, говорить будем или будем в молчанку играть?

Кир успел еще удивиться, откуда у чечена вопросики в лучшем стиле третьего отделения, — и, потеряв сознание, мешком рухнул в пыль.

— Здорово они тебя.

Кир покачал языком расшатавшийся зуб и длинно сплюнул кровью.

Лейтенантишко уже не скулил и не гонял шкурку. Смотрел серьезно, сосредоточенно.

— Тикать отсюда надо, Костылин.

— А замок на крышке ты башкой собьешь, ага?

Старлей оглянулся, как будто чечен мог притаиться в углу, за аккуратной вонючей кучкой, и их подслушивать. Потом наклонился и зашептал Киру прямо в ухо:

— Талант у меня есть такой. Через любую дверь пройти могу.

Кир хмыкнул:

— Я, знаешь ли, тоже через дверь могу пройти. Могу даже в окошко влезть, если этаж невысокий и телка на этом этаже живет клевая.

— Дурак, прапор. Я через закрытые двери хожу.

— Да ну? — искусственно удивился Кир.

— Вот тебе и ну. Давай руку.

Сам Кир мог бы при желании пройти сквозь двухметровый слой свинца, поэтому, глядя на потуги лейтенантишки, он только разочарованно вздохнул и подумал: «Ну вот, опять не тот».

Они сидели в яме уже три дня, когда Анжела появилась снова. Кувшин ли был в этот раз тяжелей, или девушка устала за день, но веревка выскользнула у нее из руки. Кувшин грянулся об пол и разлетелся черепками, обдав Кира кумысной волной. Когда он наконец-то протер глаза и выдул из носа остатки скисшего молока, оказалось, что девушка уже в яме. Вместе со Старлеем они сидели на корточках и собирали черепки, соприкасаясь плечами.

— Ой, ну как же так, — говорила девушка, — из-за меня вы без питья остались. Бабка жадная, больше не даст.

Старлей молча пялился на нее, дураковато приоткрыв рот. Кир пришел на помощь:

— Мы уж как-нибудь, милая барышня. Главное, чтобы вам не влетело.

Девушка мельком взглянула на него и снова повернулась к лейтенантику.

— Русский. Красивый. Молоденький.

Прежде чем Кир успел сообразить, что происходит, она подняла руку и нежно отвела волосы со лба Старлея. Тот заморгал, как сова на свету. И так вдруг противно Киру стало, так муторно. И не захотелось ему ни титанового венца императора, ни власти над миром, а захотелось, чтобы такая вот девчушка и на него посмотрела с любовью и нежностью. Не посмотрит, ехидно сказал внутренний Кир, который был намного древнее Кира внешнего. Хотя, казалось бы, куда уж древнее? Ведь Кир был старше, чем эти горы.

Встречи Старлея с Анжелой были опасны. Играл Рахмад или нет, а связи сестры с русским не простил бы. Кир старательно путал часы и прятал в кармане минуты, задерживал ход солнца в небе и рост теней высоких карагачей — только затем, чтобы эти двое успели нацеловаться и разойтись прежде, чем к яме подойдет Рахмад, удивленный долгим отсутствием сестры. А они все никак не могли нацеловаться и разойтись, и солнце упрямо продолжало ход, и минуты проваливались сквозь дырки в карманах старых камуфляжных штанов.

— Ты что, совсем спятил? — уговаривал Кир Старлея и даже поколачивал, а тот только счастливо мычал и лыбился радостно, как помойное ведро.

— Ну кто она тебе? Кто ты ей? Даже если вылезешь из ямы, жениться вам не позволят. И ее убьют, и тебя. И меня заодно, а это уже совсем ни в какие ворота.

Старлей вцеплялся в рубашку Кира, точнее, в жалкие ее, грязные остатки, и бормотал:

— Ты, Костылин, любил когда-нибудь? Она такая… такая…

— Ну какая?

Но Старлей уже снова затыкался и таял в своей дебильной улыбке.

Конечно, их застукали. Та самая вредная бабка, которой зачем-то понадобился кувшин — может, она коз подоить хотела, дура старая. Анжелу из ямы выволокли за волосы, а лейтенантика избили прямо на месте, измордовали до кровавых пузырей. Киру тоже пару раз навесили, за компанию.

Когда над ямой взошла луна, такая яркая, что лучи ее, пробивающиеся сквозь щели, были как ножи — светлые и острые, — лейтенантик зашевелился и сказал:

— Надо бежать.

— Убежал один такой.

— Они убьют ее.

— А я тебе, дураку, говорил. Говорил или нет?

— Я должен ее спасти. — Старлей приподнялся, встал на четвереньки, затем в полный рост. — Я с Анжелой убегу. И тебя здесь не оставлю. Давай руку.

На этот раз они пролезли сквозь крышку над головой легко — будто преграда была не из дерева, а из острого лунного света.

…Они неслись вниз по склону, а за спиной раздавались выстрелы. Редко рявкали винтовки и строчили автоматы, на вершине холма заливался пулемет, разбрасывали пыль колеса джипов. Кир впереди, длинными упругими скачками. Василий тяжело трюхал следом. Потерявшая сознание Анжела лежала у него на плече. На каждом шагу ее обритая голова подскакивала.

Они нашли девушку в пристройке за домом, избитую, но живую. Руки у нее были связаны, угол рта чернел ссадиной, а волосы обкорнали под корень. Девка же совсем некрасивая, подумал Кир, а Старлей уже упал перед ней на колени и, бормоча что-то ласковое, распутывал веревку. В сарае за глинобитной стеной мекали козы.

Анжела приподнялась, снова провела пальцами по лицу Старлея, как тогда, в яме. Будто слепая.

— Он сказал, что убьет тебя. Я резать вены хотела, а он бритву отобрал. И волосы обстриг. Я теперь уродка, да? — И девушка разревелась.

— Ты — лучше всех, — убежденно выпалил Старлей.

Девчонка рыдала.

— Ну тише, тише, — успокаивающе прошептал Кир, беспокойно оглядываясь. Как бы их не застукали. Ферганами палеными тогда не отделаешься. — Отобрал бритву — и хорошо. Была бы сейчас дохлая, дурочка.

Старлей вскинулся:

— Не смей ее дурой обзывать!

— Ладно. Умница. Пошли уже.

Они прошли сквозь дверь и спускались по склону холма, когда Кир сказал:

— Стой. Где Рахмад оружие держит?

— В комнате у себя. А что?

— Надо автомат взять. Мало ли кого мы встретим.

Старлей попробовал возражать, но переспорить Кира не удавалось и Демосфену.

Рахмада пришлось убить. Когда он проснулся и заорал спросонок что-то типа «мама!», Кир весьма ловко свернул ему шею — но было уже поздно. Кир выскочил в окно, Старлей мешком вывалился следом. Они промчались через крохотный палисадник, топча то ли кинзу, то ли лук, то ли помидоры — не разглядишь в темноте. Луна провалилась за тучи. Растоптанное резко пахло зеленью и землей.

— Сюда, скорее! — прокричала из-под холма Анжела, и тут же грохнул одинокий винтовочный выстрел.

И как они ухитрились попасть в такой темноте?

Старлей плакал и бормотал:

— Увидишь, все хорошо будет. До наших доберемся, они тебя вылечат.

Анжела глотала кровь и смотрела на Старлея огромными, как ночь, глазами.

— Бежим! — заорал Кир, потому что больше медлить было нельзя.

И они побежали.

Шесть часов безумной гонки по горам, шесть часов солнца, пыли и скал, шесть часов колючек, которые раздирают коленки в кровь, шесть часов. Кир стрелял, пока не кончились патроны. Ствол раскалился так, что обжигал пальцы даже сквозь накрученные на них полоски ткани. Потом автомат пришлось бросить. Счастье еще, что дорога шла вниз и что Кир ее хорошо запомнил. Через мост, построенный троллями, потом козьими горными тропками, сумасшедшими прыжками по руслу ледяного ручья.

— Думаешь, отстали? — пропыхтел сзади Старлей.

— Как же.

Сбоку грохнул выстрел, пуля выбила из камня крошку.

— Почему нас еще не убили?

Действительно, почему? Горло пересохло так, что хотелось лицом упасть в этот ручей, упасть и не вставать.

Анжелу они тащили по очереди, и, неся легкую девушку на плече, Кир чувствовал, как вместе с теплой красной струйкой уходит из нее жизнь. Он видел много умирающих, да он и сам умирал, но в этот раз почему-то все было по-другому. Все было неправильно.

— Смотри, смотри!

Лейтенант задохнулся от радости. Стройбатовский лагерь был внизу, в каких-нибудь пятидесяти метрах. Серели на солнце палатки, ветер носил бумажные клочки, трепались на веревке портянки.

— Э-ге-ге! Не стреляйте! Мы свои!

Они пронеслись эти полста метров, словно на стадионе в «Олимпийском» — рассчитывая на медаль и первое место. Непонятно только, за короткую дистанцию или бег с препятствиями. Наверное, судьи, посовещавшись и покачав головами, присудили бы им обе.

Стрелять оказалось некому. Лагерь был пуст. Исчез обладатель портянок. В одной из палаток гудело радио, выдавая мертвый сигнал. Рядом парила полевая кухня. Оттуда несло борщом.

— Ну как же это? Как же так? Куда они ушли?

Кир без слова опустил Анжелу на землю и сел рядом, сжав ладонями голову.

«Не может же быть», — все бормотал Старлей.

За брошенным лагерем — метрах в десяти, плевком достать — вставала черная гладкая стена. Отсюда казалось, что основание ее из базальта, а выше просвечивает вулканическое стекло. Без выщербинки, без малейшего изъяна, она возносилась вверх — казалось, на десятки километров, до самого космоса.

— Не могли же они…

Неожиданно он замолчал. Ноги в тяжелых армейских ботинках протопали и остановились рядом с Киром. Руки, с обкусанными ногтями пальцы, протянулись и подняли с земли безвольно мотнувшее головой тело.

— Что ты делаешь?

Не ответив, Старлей поудобней перехватил девушку и зашагал к стене. Кир оглянулся. На вершине холма над ними застыли боевики. Чернели головные повязки, масляно блестели автоматы и колеса джипов. Чечены тоже не двигались. Они смотрели на Стену. Кир перевел глаза. Старлей уже подошел к Стене. Вот он остановился на мгновение, будто собираясь с духом, — а затем, подавшись вперед всем корпусом, шагнул. Кир вскочил. Одним прыжком пересек разделявшее их расстояние и еще успел вцепиться в плечо Старлею, прежде чем Стена сомкнулась за ними с едва различимым «чпок».

…И их оглушили аплодисменты.

«Поздравляем! Поздравляем!» Люди в пепельного цвета пиджаках и военных мундирах трясли Старлею руки. Он недоуменно пялился на выкрашенные желтой масляной краской стены комнаты, на низкий потолок, на такую же желтую масляную стенку у себя за спиной. В руках он сжимал лысую куклу Братц. Из плеча куклы текло малинового цвета желе.

Человек с лицом, напоминавшим непропеченный блин, отвел Кира в угол комнаты. Восхищенно покачивая головой, он поинтересовался:

— Не понимаю, как ты их, пробивных таких, находишь? Нюхом, что ли?

— Они все — друзья моего беспризорного детства.

Блиннорылый укоризненно помотал круглой башкой:

— Все-то ты врешь, Кирка. Нет у тебя никаких друзей детства, да и самого детства, думаю, не было.

Кир пригорюнился. Утверждение Чачи, хоть и правдивое лишь наполовину, его задело. Как-то несправедливо: у всех друзья детства имеются, и лишь у него, Кира… «Почему у меня нет друзей детства?» — хотелось спросить криптонянину. Однако вместо этого он спросил только:

— Что там с блэкфайтером? Без крыльев к реальной Стене не подберешься.

— Работаем над этим. Кропотливо. Есть уже наметки.

Киру легкомысленный тон Блиннорылого не понравился.

— Вы, однако, не благодушничайте прежде времени. Не забывайте, что у нас тут так только, проекция. Моделька. Макет. А настоящая Стена… черт знает, что там будет.

Ротмистр Чача лукаво прищурился.

— Да тебе, Кирка, никак завидно? Признайся, ты ведь не пройдешь сквозь Стену? Даже сквозь модельку нашу не протиснешься?

— Нет, — честно ответил Кир. — Не пройду.

— Во-во. Работать потому что над мотивацией надо. Ведь, в сущности, почему бы не остаться в Стене? Тепло там, светло и мухи не кусают. Нет, чтобы выйти, надо очень, очень любить свою захудалую Родину. А с чего начинается Родина? С папаши-алкаша, матери-мотошвеи, с простой русской девушки Анжелы… Вот так-то.

Ротмистр оставил Кира и пошел к лейтенанту. Ряды военных перед блинно-хренным почтительно расступались.

— Ну что, солдат! — бодро воскликнул Чача.

Куклу он из рук Старлея забрал и метко швырнул в мусорный бак у стены.

— Испытание ты прошел на пять баллов. Готов теперь послужить Отечеству?

— Так точно! — проорал Старлей. И заученно козырнул.

— Мужчина готов переспать с женщиной по многим причинам, и любовь — отнюдь не главная из них.

Глаза Кира поблескивали в темноте комнаты, мерцали отраженным светом. За голым окном с неба сыпались звезды. Самый сильный звездопад за последние семьдесят лет. И семьсот. И семь тысяч. И не звезды это были, а десантные корабли кризоргов. Их свет отражался в зрачках Кира — как в тот день, когда хрустальная капсула, с трудом миновав сети и магнитные ловушки, выскользнула из кольца блокады и навсегда покинула систему Криптона, унося в своей теплой утробе человеческое дитя.

ВОЛШЕБНАЯ СИЛА АЛКОГОЛЯ

Я в пути, и нет у меня

Никаких тревог и забот.

Одинокая лодка моя,

Разрезая волну, плывет.

«Алиса»

От залива несло тухлятиной. Нефть из затопленного танкера равномерно растеклась по воде. Мелкие рыбешки то тут, то там выбрасывались на шоколадные пласты и, шевеля плавниками, принимались наполнять воздух ароматами разложения. У самого причала островками, вросшими в непроглядную тьму, фривольно раскинулись трупы: два ихтиандра — крупный самец и его худощавая подруга, да выживший из ума ныряльщик за жемчугом — в этих краях жемчужниц отродясь не видали.

— Знаешь, когда мне скучно, — сказал Джентльмен, — я приматываюсь колючкой к бетонному столбу. Обожаю вот так вот висеть себе и висеть… Дней девять, а то и больше. Здорово прочищает мозги.

Старлей в ответ лишь ухмыльнулся — все равно озвучить что-нибудь внятное не смог бы. Ибо пьян и трезветь не собирается. Литрушка водяры на четверть полна, в кармане бутерброд с ливерной колбасой и плавленый сырок «Дружба». Что еще надо служивому на гражданке?

Разве что пиво, по возможности «Жигулевское», холодненькое, в трехлитровой банке.

— Где тут, а? Слышь? — напрягся воин.

Джентльмен махнул рукой:

— Ссы, где хочешь, море рядом…

Старлей так и сделал: проследовал на пляж, атаковал кабинку для переодеваний и основательно нагадил, подтершись обнаруженной там же гигиенической прокладкой сомнительной свежести. На противоположном берегу залива располагался порт. Над портом возвышалось местное отделение Стены.

Старлей выбрался на оперативный простор, хлебнул «Пшеничной» и, зашелестев фольгой, вгрызся в белоснежную слизкую мякоть. Старлею было хорошо. Вот только с куревом напряг, закончилось. В такую даль отправляться без табака — самоубийство.

— Ну на?! — выразил недовольство боец ВКС.

Джентльмен кивнул, соглашаясь с мнением коллеги, и вытащил из кармана мобильник. Ткнул кнопочки, придавил динамик к уху:

— Привет. Сигарет еще. Много, да. Нет, больше. Я говорю, больше. Ты что, это он за день выдует, бооо-ольше! И пивка захвати. Да, пивка! У меня что, дефекты речи? Пивка, «Жигулевского», трехлитровую банку, холодного.

Осознав, что любой его каприз будет исполнен, Старлей вылепил из обветренных губ иерихонскую трубу и, брызгая слюной, протолкнул сквозь голосовые связки:

— И ппппу-у-уппп-сиссскаа-аа!

Джентльмен моргнул:

— И пупсика просит. Да откуда я знаю? Ну, возьми на всякий случай. Или барби какую. Да, отбой, до связи.

Старлей вдруг обнаружил, что сидеть значительно приятнее, чем стоять. И плюхнулся тощими ягодицами на просоленные доски причала. Достал носовой платок и чихнул, затем, прищурившись, внимательно осмотрел добычу — что ценней: сопля зеленая или сморчок желтый? Многозначительно хмыкнув, он свернул платок в трубочку, скомкал и сунул в карман к бутерброду с ливерной колбасой.

— Пупсик тебе на кой?

— Так точно! — рявкнул Старлей и счастливо расхохотался.

— Слушай, хватит, а? Не в учебке, не в части, я тебе больше не командир. Водку ведь пьешь, а не говеное саке. Давай по-людски решать вопросы. Тем более здесь вопросы задаю я.

— Да пошел ты на хуй, старый еблан! — продолжал хохотать Старлей.

— Ну вот, совсем другое дело! — обрадовался Джентльмен. — Скоро тебе пивка привезут, сигарет и пупсика, и отправимся в дальние страны, за моря-океаны. Ты хочешь за моря? И чтоб пальмы всякие и телок вагоны? Мулаток, а? Черненьких?!

— Блэк-к-ххх-ф-файтер!..

— Что?

— И н-на-а-а-ппалм, и тра-та-та! На Стену! Стену на!

Джентльмен кивнул:

— Это конечно, а как же. Так и сделаем, без вариантов. Но сначала океаны. А потом и о вечном подумаем, как с ним бороться, тля-муха забодай…

Из-за поворота, взвизгнув покрышками, выскочил алый «феррари». Удар по тормозам, машину развернуло перпендикулярно дороге, хлопнула дверца. Высокий парень в желто-голубом «адидасе» с вышитым трезубом на груди и надписью «Ukraine» покинул салон. Дважды присев и похрустев пальцами, он выдернул из багажника объемистую спортивную сумку.

— Кому пиво, налетай! — скомандовал визитер.

Старлей, шатаясь, потрусил к улетной тачке, по пути выискивая в кармане гвоздь. Достиг цели, обогнул, а затем, игнорируя угрозы, в одно движение нацарапал на алом боку: «Здесь был Вася». И так обрадовался, что пустил слюну и намочил штаны. Затем вынул банку из рук спортсмена, офигевшего от такого беспредела, в два глотка выхлебал половину и вихляющей походкой двинул обратно к причалу. Из салона «феррари» жалобно тявкнула сааабааачкааа, выращенная из мастиффа. Вся она была покрыта иглами, как у дикобраза, и подозрительно пахла персиками. Сааабааачкааа от избытка чувств разодрала кожаную обивку заднего сиденья и теперь выкусывала дверцу, чтоб убежать подальше, опорожнить кишечник и убиться головой об стену. Или о Стену.

Чтоб наверняка.

— Он только пьет? Может, колеса? Или вены портит? — спросил владелец обезображенной машины.

— Кир, тля буду! Я же рядом всегда, заметил бы! Только водяра. Сейчас вот пиво еще. И сырками плавлеными закусывает. Бутерброд пока не трогал.

— Третьи сутки в кармане? Не завонялся?

— А разве тут почувствуешь? — хмыкнул Джентльмен.

— И то правда. А где ледокол?

— В рюкзаке, где ж ему быть… — Джентльмен прикусил губу и отвернулся.

— Ты что, за три дня, не считая ночей и возможности замедлять время, ничего не сделал?! — Похоже, парень решил, что имеет право орать на мужчину, скажем так, более преклонных лет, чем он сам.

— А я тебе что, грузчик в овощном?! — жалко огрызнулся Джентльмен. — Нашел мальчишку!

Хлопнула дверца «феррари», целая, не надкушенная.

— Срок у тебя до заката. Время пошло. Счастливого плавания.

Авто, с места разогнавшись до сотни, исчезло за поворотом. Стальная капля цвета крови скользнула по серпантину. Горы еще и как возвышались над побережьем, но с величием Стены им не сравниться. Да и глупо такое сравнивать, как нельзя отождествлять зеленую соплю с желтым сморчком.

— Вот ведь… как мальчишку… Выпить дай. Да не пива, водки!

Старлей протянул бутылку, не жалко. Джентльмен хорошенько отхлебнул, дернулся кадык. Старлей молча вытащил из кармана бутерброд, типа закусывай, а то захмелеешь, а тебе нельзя, служба, начальство напрягает графиком работ.

— Нет, спасибо, я как-нибудь так…

Бутерброд исчез в кармане.

— Ну что, кореш, до заката управимся? А, Василий?

Услышав гражданское имя, парень как-то сразу обмяк, уронил штоф и свернулся калачиком. Дул ветерок, сваи причала пачкались нефтью. Награда нашла героя — покой и здоровый сон на берегу прекрасного моря. «Как известно, йодированная атмосфера курорта залечивает язвы, положительно влияет на нервную систему, а также укрепляет иммунитет!» — надрывался громкоговоритель с верхушки бетонного столба, одиноко торчащего посреди заброшенного пляжа. Засыпая, Старлей подумал о том, что пиарщики — полнейшие психи. Надо очень сильно любить свою работу и упорно не жалеть денег заказчика, чтоб устанавливать агитационные установки на термоядерных батарейках где ни попадя. Топчаны… температура воздуха… спасатели… в нашем кафе отличный шашлык…

Исчезнет пляж, высохнет море, вообще ничего не останется, а громкоговоритель все так же будет в полнейшей пустоте расхваливать прогулки на катере, катание на «банане» и отличные номера эконом-класса в гостинице, лет пять назад взорванной террористами.

Спи, Старлей, спи.

Когда Старлей проснулся, ледокол был готов на треть.

Джентльмен, он же майор из учебки, он же майор из части, пыхтел изо всех сил. Тельняшка промокла от пота, седой ежик волос блестел. Шутка ли, автомобильным насосом накачать транспортное средство водоизмещением в пятнадцать тысяч тонн. Проще говоря, наполнить воздухом. Это вам не какая-нибудь казацкая «чайка» для японских туристов или скоростной гидроцикл, это настоящий исследовательский корабль с наикрутейшим запасом прочности, провианта, минералки и ящиками водки пока что не в трюме. Водку и провиант надувать не надо, они натуральные, стоят штабелями на пляже, вчера подвезли на трех армейских грузовиках. С минералкой хуже, все-таки пузырьки газа, уже надута…

К ихтиандрам и ныряльщику присоединились: дельфин, два тюленя, кроссовок фирмы «Nikke». Последний почему-то без шнурков.

— Как мальчишку… — бурчал Джентльмен, пританцовывая у насоса. Рядом валялись три пустых штофа.

Присвистнув, Старлей позавидовал редкому умению Джентльмена. Чувствуется армейская закалка.

— Разрешите обратиться? — щелкнул каблуками Старлей.

— Валяй. Только сначала кабанчиком метнись за водочкой. И воды принеси, а то сушит не по-детски.

Старлей сначала ускорился, а потом подумал: «Какого хека?!» — и пошел вразвалочку, как на свидание к давно опробованной, безотказной любовнице. Мысль о женском обществе и возвратно-поступательных движениях вызвала резкую боль в паху. Старлей согнулся, упал на песок, лицом в окурки и пивные пробки. Минут пять он корчился, потом столько же приходил в себя и громко дышал. Джентльмен тем временем продолжал танцевать, вдувая в резиновую утробу кислород.

Над Стеной сверкали выхлопами тушканчеги. Гражданские называют их тушкарями. Откуда появилось это уменьшительно-ласкательное прозвище? А хрен его знает. Когда говоришь «тушкарь», ассоциация возникает либо с куриной тушкой, либо с токующим среди сосен глухарем. А когда сквозь зубы сцеживаешь «тушканчег», сразу понятно, что речь идет о злобном захватчике, высокотехнологичном инопланетном монстре, который умеет летать, плавать и уничтожать живую силу противника одним лишь прицельным взглядом.

Джентльмен вытер со лба пот, витиевато выругался и потребовал от Васьки, Васеньки, ученика, сыночка, ублюдка шелудивого, прийти на помощь и посредством труда превратиться в человека. Слушая стенания, забитые фоном легочных хрипов, Старлей решил, что на этом пляже нормальному человеку делать нечего. И лучше бы прогуляться куда-нибудь подальше по заасфальтированной тропе, что у самой кромки прибоя.

«Водка. Пять штук. Вода, половина пэта, должно хватить. Пока. Буду сегодня или чуточку позже. И это, помни, закат скоро».

Рассовав бутылки по карманам, Старлей отправился в путь. Чутье подсказывало ему, что тропа обязательно выведет на нудистское лежбище, устланное юными очаровашками и мускулистыми извращенцами. Есть у воина проблема: беспокоит его то место, что в фольклоре причинным зовется. Надо бы подвергнуть процедурам. Говорят, клин клином вышибают, так почему бы не усладить свой взор обнаженной натурой?

От боли аж зубы свело. Бля-а-а-а! Ну и придет же в голову!..

Отставить мыслишки!

Так точно!

Раскаленный асфальт мягко пружинил под ногами. Настроение у Старлея, вопреки спазмам в промежности, было лучше некуда. Впрочем, после такого количества водки даже копоть концлагеря, куда тушканчеги свозили политзаключенных с иных планет, показалась бы радостным, игриво завитым в кольца дымком.

Идти было легко. Главное, под ноги без особой надобности не смотреть. А то, если споткнешься и рассечешь о бровку лоб, оправданий у тебя не будет, что, мол, не заметил, случайно. По пути Старлей дважды наклонился и зачем-то поднял сначала геккона, а потом черного скорпиона. Скорпион оказался существом крайне мерзким, кра-а-айне: ни с того ни сего ужалил в руку. Но это не помешало Старлею засунуть членистолапого в рот, задушить и изломать гортанью, после чего проглотить, испытывая жалкое подобие насыщения. Приятно смирного геккона постигла та же пищевая участь. Старлей, в общем-то, был на все сто согласен с покойным скорпионом: если дохнуть палюбасу, то почему бы кому-нибудь и не отравить жизнь напоследок?

Тропа резко извернулась вверх и сузилась. Старлей двинул следом. Вскоре ему пришлось распластаться по скале, чтоб не рухнуть с высоты в бушующее море. Просверлив пальцем дыру в породе — пригодилась армейская наука! — и таким образом кое-как закрепившись, Старлей извлек из нарукавного кармана желтый пластмассовый коробок-аптечку. Едва не уронив, открыл зубами и нащупал внутри миниатюрный одноразовый шприц с универсальной сывороткой. Слегка закайфовав от дряни, попавшей в кровь, Старлей почти уже решил погодить с противоядием, дабы сполна насладиться ощущениями. И он не спешил бы, коль скорпион хватанул бы его на пляже. А на горной тропке, которая даже архарам кажется крутой, лучше не баловать.

Игла пронзила кожу горла. Пустая капсула кувыркнулась в пропасть.

Провожая первую взглядом, заодно прикидывая глубину второй, Старлей подумал о том, что ради оздоровления одной конечности, рисковать целым организмом — перебор. Который, как известно, горит. Если с членом проблемы, причем вообще зад, голова и аппендикс?!

Пляж встретил воина роскошными сиськами и болью в паху. Топлес и комплекс.

Старлей упал на желтый песок и, содрогаясь от спазмов, содрал акцизку, открутил пробку и воткнул горлышко бутылки прямо в гланды. Посредники — зло. Если б Старлей мог, он заправлял бы водку сразу в желудок, а то и напрямую в мозг. Чтоб градус не терялся.

То тут, то там стояли кадки с фикусами, символизирующие райские кущи. Юные и не очень евы и адамы расхаживали по желтому песочку в одних только вьетнамках, не утруждаясь прикрыть гениталии хотя бы фиговыми листьями. Старлей выбрал себе замечательное местечко, свободное от подстилок, — у громадной урны, переполненной обертками от мороженого и бутылками из-под дешевого портвейна. Над урной вились осы, иногда отклоняясь от центра своей осиной вселенной, чтобы испортить отдых очередной обнаженной натуре. Для засады лучше точки не найти. Никто не видит, а если и видит, то демонстративно не обращает внимания. А раз внимания не обращают, то… Старлей расстегнул ширинку, извлек больной репродуктивный орган и принялся высматривать подходящий для лечения объект.

Радостно светило солнышко, водка грелась, загорелые серферы катались по спокойному — штиль! — морю на скатах-мутантах, подпрыгивающих высоко над лазурной водой. Мимо протопал разносчик пива, предлагающий свежую вчерашнюю шаурму и медовую пахлаву из комбикорма. Старлей подозвал паренька, заказал две порции свежей и две медовой, а на вопрос, что это такое торчит из штанов синее и в коростах запекшейся крови, ответил просто: «Пошел на отсюда».

Разносчик пожал плечами и таки пошел в указанном направлении, призывая отдыхающих набить желудки или хотя бы дать денег, ибо сам он не местный. Старлей, прищурившись, посмотрел парню вслед. Затем, хекнув, накатил и закусил. Не обманул продавец: шаурма была именно вчерашней.

Обнаружить объект, способный вызвать приток эритроцитов к завядшему нефритовому стеблю, оказалось не так-то просто. Старлей долго вертел головой, пока не заприметил парочку в пределах прямой видимости цвета глаз и отдельных волос в паху. Он — ни то ни се, рыхло-толстый мечтатель, который вызывает у окружающих только одно, зато стойкое желание — замантулить ему кирпичом в зубы. Она — секси, все пучком, торчком, и видно, что дамочка всегда не прочь и редко отказывает. На такой триппер подхватить — стопроцентная гарантия. Но ведь секси!

Есть контакт! Болезный орган напомнил о себе, Старлей громко задышал. Водка, самое действенное лекарство от любой ветрянки, хлынула в пищевод. Ничего, не впервой, лечение мать учения.

— Веня, посмотри, какой грязный мальчик.

— Ирочка, не напрягай меня понапрасну, у меня с утра болит живот. Подумаешь, вояка. Мы же на экскурсии видели сблизи нашу опору и защиту.

— Бедненький, он, наверное, так давно не был с женщиной…

Старлей уже открыл рот, чтоб предложить мадам прогуляться в кабинку для переодеваний. Эй, мандавошка, ты уронишь там свою прокладку, а я переверну весь твой влажный мир своим мощным рычагом. Но сказать он ничего не успел, ибо прилетели тушканчеги, десять штук, то есть стандартное отделение. Оккупанты зависли над морем примерно в сотне метров от берега, задрали хвосты и принялись испражняться.

— Веня, фу как мерзко!

— Ирочка, не напрягай, у меня и так ноздря чешется.

Хвосты тушканчегов рассекали атмосферу, будто лассо техасских ковбоев, реактивные струи кипятили воду, окутывая врагов человечества клубами пара.

— Веня, что они делают?!

— Ирочка, когда ты перестанешь меня напрягать?! Ну конечно, они кормят бычков. Предвосхищая твой грядущий вопрос, отвечу сразу. Они хотят, чтоб бычки, это рыба такая, превратились в быычкоов, а может даже, в быыычкооов, и чтоб быыычкиии напали на серферов и покусали.

— А почему они сами не нападут?

— Ирочка, до чего же ты глупа!

Произведя дефекацию, тушканчеги дружно врубили форсаж и умчались на северо-восток. А может, на юго-запад. У Старлея в школе была двойка по географии. Его даже на второй год хотели оставить, а потом, когда оставили, выяснилось, что не очень и хотели, но было поздно. Армия тоже оказалась бессильной перед особым недугом Старлея: выдаваемый для марш-броска компас у него обязательно ломался, азимут терялся, а меридианы путались с параллелями. А разбивка карты на «квадраты» и «улитки»(?) — это вообще из области алхимии и хиромантии. То есть не для нормальных людей.

Тушканчеги улетели. Прекрасная незнакомка по имени Ирочка целомудренно спрятала свои прелести под парео. У берега бурлила вода, мелькали плавники и скользкие спины: придонная рыба спешила трансформироваться в быыычкооов. Гибкое тельце в фонтане брызг покинуло родную стихию — а мне летать охота! — и атаковало скользящего над бурунами ската. Скат изогнулся, заверещал и сбросил серфера в море. Словно по команде, на спортивного мутанта набросилось еще с десяток хищных рыбин, мало похожих на тех, что вляпались в нефть у соседнего пляжа.

— Они же его съедят! Веня, сделай что-нибудь! А я тебе дам, ты понимаешь что. А может, и всю ночь давать буду.

Толстяк Вениамин смерил подругу презрительным взглядом. Мол, на фиг эти прелюдии, и так прогнешься, аж трясет тебя — так трахаться хочешь.

— Я! Я сделаю! — крикнул Старлей и побежал к воде. Распухшее достоинство его болталось из стороны в сторону.

Старлей, кстати, отлично плавал. С географией у него не заладилось, на трудах табуреты получались колченогими, но в плане брасса и баттерфляя все было лучше, чем зашибись.

Игнорируя боль от укусов, Старлей заплыл в самый эпицентр трагедии. На поверхности серфера обнаружить не удалось. Пришлось нырнуть, продуться, разыскать полумертвое тело на дне, отогнать в край обнаглевших быыычкооов, схватить утопленника за патлы (Старлея в аналогичной ситуации схватить было бы не за что) и вытолкнуть туда, где солнышко и много воздуха. В общем, не суть. Главное, Старлей доставил молодого человека к берегу, уронил на песочек и…

С огорчением заметил, что прекрасная незнакомка Ирочка исчезла. Была да сплыла. Ушла, не дождавшись развязки. И спутник ее утопал в том же направлении. Сейчас они небось занимаются развратом в номере отеля, гудит кондиционер, в бокале тает кубик льда… Старлей облизнулся. На месте толстяка должен быть он!

— Вот черт! — сказал воин, отдирая от своей мужественности здоровенного быыычкааа. Рыбина оказала яростное сопротивление и сдалась лишь после того, как Старлей сунул ей в жабры кусочек пахлавы. Ничего удивительного, такой дозой токсинов можно уничтожить всю живность Черного моря.

— Спасибо вам большое, вы героически спасли мне жизнь. — Патлатый серфер, блюя соленой водой, благодарил вполне искренне, что сразу насторожило Старлея.

— Да пошел ты! — Герой обнаружил, что начатая им бутылка водки пуста, а минералка и прочая тара куда-то исчезли, пока он занимался водными процедурами. — Ну народ! Глаз да глаз!

— Меня зовут Макс, — не унимался утопленник, — я известный поэт. В узких кругах. Я — богема. Я настольно вам признателен, что готов прямо сейчас прочесть вам что-нибудь из своего, нетленного!

— Чего?! — всерьез обеспокоился Старлей.

— Хотите свеженького? Я вчера сочинил боевую мантру! Преотличнейшую! Вершина моего творчества! Правда, Министерство обороны пока что никак не отреагировало, но… Послушайте! — Спасенный из пучины поэт поправил длинные волосы и гнусаво, с надрывом, продекламировал:

Да, я знаю, я вам не пара!

Я пришел из другой страны!

И мне нравится не гитара!

А дикарский напев зу-у-у-урны-ы-ы-ы!..

Замолчал, перевел дух и улыбнулся:

— Ну как?

— Зу-у-у-урны-ы-ы-ы? — решил уточнить Старлей.

— Зу-у-у-урны-ы-ы-ы, — не моргнув, подтвердил поэт.

— Мантра?

— Боевая.

— Как зовут? — дипломатично сменил тему Старлей. — Еще раз, я не запомнил.

— М-максим-м…

— Был у меня один Максим. Знакомый. Пидор пидором. На тебя похож.

— Но я не пидор! Я — поэт!

— Да? А есть разница? Ладно, давай, да. Пока. Удачи. Гудбай. Аста ла виста. До побачэння. Слушай, сколько раз мне надо попрощаться, чтоб ты догадался отблагодарить меня за спасение? Всего лишь стаканчиком?!

— Ой. Извините. Так неудобно получилось… — смутился поэт.

— Ну?! — поставил вопрос иначе Старлей.

— Разрешите, я угощу вас стаканчиком!

— Валяй. Тока стишатами утомлять не надо. У меня, знаешь, контузия, я от рифм нервничать начинаю. На левом фланге пляжа есть чудный бар. Наверняка там самые сиськастые телки собираются. Короче, направление ты знаешь…

Спустя двенадцать часов и два литра алкоголя, выпитых за счет спасенного утопающего, Старлей вернулся на загаженный пляж. После нудистских прелестей причал казался пустыней Гоби в особо засушливую погоду: людей нет, радоваться нечему. К тому же от шаурмы пучило, от пахлавы икалось.

— Вау! Так точно! Старлей! — Дабы выразить восхищение, правильному воину иногда не хватает слов.

При всем унынии пейзажа надо отдать должное подвигу Джентльмена. Ледокол таки возвышался над водами, будто исполинский плезиозавр, разъевшийся на генетически модифицированной сое. Широкий корпус, небольшая осадка в носовой части постепенно увеличивается к середине — для создания правильных вертикальных усилий: лед надо, хорошенько надавив, ломать, а не резать. Не ледокол по сути, но ледолом.

— Круто! — добавил Старлей и присел у палеты со жратвой. Продырявив пальцем целлофан, вытащил и, страдая от изжоги, схомячил шоколадный батончик со вкусом сгущенного молока и креветок. Чавкая, Старлей размышлял над масштабами катаклизма, уничтожившего динозавров.

О, это была глобальная катастрофа! С другой стороны, не такая и серьезная, раз Джентльмен до сих пор в порядке. Рядом с дымящимся насосом валялось более десятка бутылок. Все пустые, конечно. А может, майор выливает водку в море? Типа, у меня язва, доктора очень против, так не достанься же ты никому?

— Харэ жрать. Собираться пора. Вертушка минут через пять погрузчик притащит, хороший такой, венгерский. Барахлишко на борт забросим и будем выдвигаться. Нефиг тут маячить. Вон, еще двое ихтиандров к пляжу рвались да в болоте увязли, хе-хе, второй разумный вид на планете, конкуренты сапиенсов.

Облизнувшись, Старлей окинул взором палеты, десятка три, не меньше. Странно, за сутки на столь значительное скопление съестного не позарились грабители. Ихтиандры не в счет, те просто хотели выбраться на берег. Вечно голодные вояки, что доставили сюда груз, должны были — такова их природа — растрепать совсекретные координаты буквально через минуту после мучительной борьбы меж болтливостью и страхом наказания. Мол, так и так, господа-коллеги, двое лопухов вот-вот отправятся в дальние страны, захватив с собой столько жратвы и бухла, что целый батальон трижды выпьет и закусит до отвала. Еще и на опохмел останется.

Неразглашение — штука своеобразная. Подписанная дрожащей рукой бумажка выглядит грозно, пока выглядит. Нет бумажки рядом, нет и страха.

Старлей подошел к кромке прибоя, вяло качающего пласты цвета шоколада. Невдалеке бродили чумазые чайки и плотоядно поглядывали на ихтиандров. Чайкам жутко хотелось отведать мяска, но они не решались, видимо — грязные, — уже пытались полакомиться да сами едва не угодили в ловушку.

— С моря я нас технично прикрыл. Отлично придумал, на пятерочку реализовал.

— А? — не понял Старлей.

— Говорю, в местном гарнизоне штурмовик Су-250 арендовать можно за ящик водки. А если знаешь, когда мимо нужного пляжа нужный кораблик проплывет, что стоит открыть огонь с воздуха, направив танкер на волнорезы? Плевое дело, курсант справится. А он говорит, чтоб я сам, будто грузчик из овощного! Дожил! В мои-то годы…

Джентльмен зацепил багром труп самого крупного ихтиандра и проворно втащил на борт ледокола.

— Зачем это? — не понял Старлей.

— Как зачем? Зомби программировать будем, в нашем деле без зомби никак. Главное, на ассемблере прогу правильно состряпать, нигде не ошибиться, а то зальешь в покойника, зажжешь искрой сердце, — ты, кстати, не разучился, Васенька? — а покойник на тебя зуб точит и давай в клочья рвать плоть твою вкусную. А оно тебе надо? Нет! Так что мы правильно прогу составим. В условиях современной войны без ассемблера никак, а свой сраный си-плюс-плюс уроды из генштаба могут засунуть себе… куда, Васенька?

— Туда. И провернуть! — сцедил Старлей, явственно представив себе эту процедуру. Заодно не мешало бы повторить процесс с одним типом в мокрой от пота тельняшке.

— Молодца! Моя школа! А вот и гости!

Вертушка стрекотала как-то чересчур громко. Старлею это сразу не понравилось.

— Слышь, майор, дело пахнет керосином. Стволы есть?

— Нах тебе ствол, Васенька, ты ж сам себе гаубица!

Под брюхом вертолета болтался электрокар, подвешенный на тросах. Уткнувшись колесами в песок, кар завалился на бок, тросы провисли и — отстегнулись карабины — опали с небес дохлыми стальными анакондами.

Поплевав на ладони, майор сделал сальто вперед, перепрыгнув с борта ледокола на причал, оттуда он рухнул прямо в мелководье, то есть в мелконефтье. И скомандовал:

— Прикрой, брат! Я их от корабля отведу, а то зацепят, кто опять надувать будет?!

Дверца вертушки отъехала, наружу выдвинулось шестиствольное рыло «вулкана», пули впились в черное болото, разрывая в клочья конкурентов по разуму, дельфинов и таки покусившихся на мертвую плоть чаек. Посреди всего этого беспредела вытанцовывал Джентльмен и орал, чтоб Старлей наконец применил свои гениальные способности. Но так, чтоб мимо ледокола и вертушка не рухнула на погрузчик, потому как второй такой найти очень сложно, последний из магазина промтоваров он, Джентльмен, увел из-под носа снабженца Городской строительной фирмы.

Из всего этого монолога Старлей понял только одно: вертолет надо уничтожить. Смерть предателям и коллаборационистам!

Зажигать огонь в сердцах просто. Если умеешь.

Старлей умел, научили в войсках.

…Глядя на горящие обломки вертолета, Джентльмен сказал:

— Ну, не судьба. В принципе, я предполагал, что с погрузчиком незадача выйдет… Слушай, а ты знаешь, как цивилы расшифровывают ВКС?

— Нет.

— Великая Китайская стена, представляешь?!

— Вот уроды.

Стоя на корме ледокола, Старлей наблюдал, как суетится зомби, как, шлепая перепонками, он бегает с пляжа на корабль, таская провиант и ящики с водкой.

— Накатим — и в путь?

— Так точно!

Ледокол шел… отлично шел, легко. По волнам прыгал так, что опытный капитан третьего ранга, а то и второго позеленел бы от морской болезни. Зато воинам ВКС сие — что чихнуть мимо урны.

На третьи сутки Старлей получил приказ разыскать плавки в горошек — якорек из пластмассы пришит криво, — потому как хмельной Джентльмен возжелал принять ванну за бортом. Плавки искали весь день, не нашли, а когда решили, что, да, не нашли, Джентльмен передумал окунаться и протрезвел. Тем более там акулы. Или еще кто страшный и зубастый. Русалки, к примеру.

— Русалки?

— Русалки. Или подводные пираты.

— Кто такие?

— Как кто? Ты что! Вот представь, много лет назад, когда про тушканчегов ни слухом, вообще никак, тонули каравеллы, бригантины и байдарки с Веселым Роджером на мачте. Жаль, но экипажи затонувших кораблей не совсем умерли, они стали… — Джентльмен сделал паузу, предлагая собеседнику закончить мысль. — Ну-у?

— Что «ну-у»?

— Подводными пиратами они стали. И я их боюсь. Один на дивизию выйду, а подводных пиратов опасаюсь.

Так и плыли — мило общаясь, распивая водочку и закусывая шоколадными батончиками со вкусом соленых огурцов и клубничного варенья. Вот только сигарет не было, Старлей по этому поводу очень сокрушался. Джентльмен его успокаивал: ну что ты, не надо, курение опасно для здоровья, от смол и никотина рак бывает и импотенция. Когда Джентльмен впервые это сказал, Старлей чуть водкой не поперхнулся.

— От табака стоячка ниже плинтуса! — хохотнул Джентльмен.

Старлей закашлялся:

— То есть?

— То и есть. Будешь курить, дамам не друг. Наукой доказано. Ты мне лучше скажи, что ты с Анжелой так панькался? Ну, в яме. Кир говорил. Неужто любовь?

— Обижаешь, майор. Какая любовь? Она же умная, сразу видно. За нее тушканчеги ящик тушенки отвалили бы. А то и два. Было за что бороться.

— А. Другое дело. А то я уже подумал, ты мозгами двинулся…

Вдали, прямо по курсу, вздымались фонтаны воды. Не фонтаны даже, а, судя по изрядному расстоянию, фонтанища. Это явление природы все-таки привлекло внимание путешественников. Они, конечно, хряпнули еще по соточке и, конечно, закусили, но уже без той приятной расслабленности, что свойственна людям на отдыхе.

— Ого. Круто! — Старлей протянул Джентльмену оптику, хороший аппарат, с кучей примочек. Внешне бинокль выглядел как пенсне на эбонитовой палочке.

Джентльмен, скривившись от омерзения, приладил дужки к носу. Тут же тончайшая паутина нервов-проводков замутнила линзы, проросла сквозь стекла и впилась в глазные яблоки майора. Он вскрикнул, попытался снять бинокль, но сделал только хуже — брызнула кровь вперемешку со слезами.

— Я ничего не вижу! Мне больно! Помогите! — заорал Джентльмен и, растопырив руки в стороны, попытался нащупать в пустоте точку опоры.

— А то. Еще и как больно, — хмыкнул Старлей. Он стоял, упираясь локтями в надувное ограждение. Внизу перекатывались волны, ледокол шел ровно, словно скользил по маслу. — Так себя дернуть за глазные нервы, и не больно?! Ослепнуть можно, ты что?! И сломать дорогой прибор, за который, кстати, мы оба в ведомости расписались. Так что будьте добры, уважаемый, бережно относиться к казенному имуществу. А то мало ли, бунт на корабле, черную метку поднесет кто, или просто за борт случайно свалиться можно, чтоб, значит, покормить крабов и актиний.

— Васенька, — залебезил Джентльмен противным голосом, — я больше не буду портить казенное имущество. Что мне делать, Васенька?

— Ничего. Жди пару минут, пока глаза привыкнут. И водки выпей, успокой сердечко. Водка в нашем деле и корвалол, и валерьянка, и круче слабительного.

Джентльмен послушался совета и уже минут через пять смог увидеть достаточно, чтоб отшатнуться от борта, громко выражая сомнение в адекватности напарника.

— Что такое? — не понял юмора Старлей. — Ну киты, и что?!

— А то! Валить отсюда надо! Подальше и живее! Сейчас я вызову вертолет… или блэкфайтер, или…

— Так ведь киты… — почесал затылок Старлей. — Они ж планктон жрут, безобидные, короче.

— Молчи, Вася, ты наследственный идиот, тебе думать категорически запрещено. Это не киты, Вася, а самые что ни на есть киитыы, а может даже, и кииитыыы. Если кииитыыы, то пора нам обняться, попрощаться и наконец уверовать в Иисуса. Самое время, брат.

— Кииитыыы?

— Модифы, выращенные на базе обыкновенных нарвалов и финвалов. А из касаток получаются особо опасные монстры, агрессивные до безумия. Ты будто телевизор не смотришь, передачу «В мире жииивооотныыых».

— Не смотрю.

Джентльмен попытался снять бинокль, и опять неудачно. Он притопнул от бессильного возмущения, всхлипнул и сжал кулаки.

Старлей похлопал себя по карманам в поисках несуществующих сигарет.

— Не суетись, майор. Ничего нам эти кииитыыы не сделают. Поближе подплывут, я им сердца подожгу, и всех проблем. Точно закурить нет?

— Дурак ты, Васька. Думаешь, я не учел твои тактико-технические характеристики? Ах, думаешь?! Я ж говорил, нельзя тебе! Нет у кииитооов сердец, моторы у них пламенные вместо клапанов-желудочков. Биометаллическая комбинаторика, с керамикой совмещенная. Паровые, тля забодай, котлы с компьютерным управлением. Ну ничего, сейчас мы применим наше секретное оружие. Помирать так… помирать. Музыки не надо, я люблю тишину.

Майор вызвал из трюма зомби-ихтиандра. Как и всякий порядочный мертвяк, тот выглядел не ахти и наверняка ощутимо пованивал. Хорошо, у Старлея опять разыгрался гайморит. Ихтиандр получил команду стоять на месте и не рыпаться, пока серьезные мужчины делом занимаются. И он таки стоял, безразлично наблюдая за тем, как Джентльмен вешает на него стандартную сбрую шахида. Бандольеры на зомби висели отлично, как по заказу сшитые.

— Твой размер, мальчик-зомби! Гордись, тебе выпала почетная миссия спасения воинов ВКС. Так что ты, чурка нелюдская, сейчас — ждать команду! ждать, не дергаться! — прыгнешь за борт, подплывешь к самому крупному кииитууу, дашь себя проглотить, а затем, в желудке, дернешь за эту веревочку. Да, за эту, лапы прочь, не сейчас, в желудке у самого крупного кииитааа! Задача ясна?

Ихтиандр кивнул. При этом у него чуть не отвалилась голова.

— Вот и замечательно. Давай, обитатель Земли, покажи мутантам, где раки зимуют.

И зомби показал. Поплыл, дал себя схомячить, а затем самоликвидировался, заодно организовав кииитууу такое вздутие живота, что кииит треснул на куски. Что, впрочем, ничуть не задержало продвижения прочих хищников.

— Круто, — сказал Старлей. — Давай еще зомби запустим, кииитооов понт осталось, с десяток всего.

— Круто, — согласился Джентльмен. — Только зомби у нас всего один был. Даже если я тебя быстро грохну и так же быстро проведу обряд закачки оживляющей проги, а затем заставлю уничтожить мутанта, останется еще слишком много кииитооов. Поэтому предлагаю забить на все и выпить.

— Хорошее предложение.

Пока майор шелестел оберткой шоколадного батончика со вкусом свинины и мармелада, Старлей налил сразу по полному стакану, и они выпили и закусили. А кииитыыы все приближались и приближались. И даже после второго стакана расстояния между ними и ледоколом не увеличилось.

Старлей почесал кадык, почесал грудь, почесал затылок и предложил:

— Мне тут давеча, на нудистском пляже одну занимательную мантру сообщили. Вроде как боевую. Правда, Министерство обороны на вооружение ее не приняло. Давай я попробую, авось получится? Хрена нам терять?

Чавкая, Джентльмен кивнул:

— Попробуй, Васенька, а чего? Только сначала выпей со мной, а то я в одиночестве пить не обучен. Могу, но не обучен. Опять же алкоголь очень способствует правильному применению занимательных боевых мантр.

Старлей взял бутылку, вдул из горла, крякнул и пристально взглянул в ало-фиолетовую пасть кииитааа, что подобрался к правому борту ледокола, намереваясь опробовать на зуб крепость надувной обшивки. Старлей, вспомнив патлатого поэта, с придыханием, протяжно взвыл:

Да, я знаю, я вам не пара!

Я пришел из другой страны!

И мне нравится не гитара!

А дикарский напев зу-у-у-урны-ы-ы-ы!..

На последнем слове голос Старлея сорвался в фальцет кастрата-евнуха, и похоже, именно этого писка кииит и не выдержал. Только прозвучало «зу-у-у-урны-ы-ы-ы!», как бывшее млекопитающее порвало на плавники, рога и копыта, не хуже, чем от схомяченного пояса шахида.

— Ну, за успех нашего безнадежного дела! — Майор протянул штоф, Старлей выпил и рассказал следующему морскому чудищу, что он думает по поводу других стран и музыкальных инструментов.

Таким вот незатейливым способом была предотвращена угроза уничтожения ледокола.

Путешествие продолжалось.

Все утро следующего дня ледокол плыл вдоль Стены, возводимой посреди океана. Рабочие сновали на монтажных скутерах между толстенными сваями, вбитыми в дно. Бетон, нержавейку и пластик доставляли с материка на баржах. Целые бригады в оранжевых спецовках и касках передвигались на «бананах», разрисованных черными мышатами и утятами в матросках.

— Чего это они? — зевнул Старлей; он проспал без малого двенадцать часов и не отказался бы вздремнуть еще: боевые мантры очень выматывают.

— Подряд у них. Молдаване. Платят хорошо, кормежка за счет фирмы. Вот они и строят.

— А-а… Ну ладно наши подонки, земляне херовы, — протянул Старлей, — а зачем тушканчегам в море это трахомудие затевать? Ерунда какая!

— Как раз ничего удивительного. Я слыхал, в Сургуте из нефти Стену лепят. И нормально, и ничего. А наши… Так ведь жрать-то надо. За просто так у нас не кормят.

— Ну-ну…

Слыхали, знаем. Но Старлею, ёлы, плевать на чужие проблемы. Он — патриот Земли. Он отказывается верить, что у работяг дома с деньгами напряги, потому как рынок труда отсутствует и приходится рвать когти за тридевять земель, подписывать контракт с мерзкими инопланетянами, а потом гнать Стену метр за метром, в три смены, потому как оплата сдельная, чем быстрей, тем больше на карман упадет. Детишкам, типа, на молочишко. Тьфу! Гастарбайтеры!

Старлей отправился спать, а Джентльмен остался на палубе. Вечером оба встретились и, употребив чуть больше обычного, посвятили свой досуг разглядыванию северного сияния и разговорам о зверушках.

— Белочка, — сказал Старлей.

— Где?! Я ни разу не видел! А ежики есть?

Северное сияние после третьего стакана казалось чуть более северным, после четвертого — чрезмерно сияющим.

— Майор, в твои годы стыдно ни разу не увидеть белочку. До таких седин дожить — и ни разу? Майор, тебя на гражданке даже грузчиком в овощной не возьмут. Какой ты после этого джентльмен?

Джентльмен засмущался, прикусил губу и вытер забрызганное водкой лицо рукавом тельняшки — последний стакан он едва не пронес мимо рта.

— Все как-то времени не было. То я в детском саду, то меня в октябрята принимали, то срочную отслужил, то аулы вырезал, весело так было… то академия, то вас, оболтусов, в учебке развлекал… Недосуг все как-то, все думал: потом, успею еще, а жизнь проходит, летит жизнь, что тот блэкфайтер в стратосфере…

Похолодало. Жутко хотелось курить.

— Слышь, майор, скажи, а чего ты мне спину царапал-то все время, а?! Чем тебе моя спина не угодила?

— Что ты говоришь, Васенька? — Лицо Джентльмена поглупело в мгновение. Если надо прикинуться вещмешком, майору нет равных, он чемпион мира и обладатель кубка УЕФА в этом нелегком виде спорта.

— Не темни. А то за борт случайно уроню. Или сам упаду. Чем сорву тщательно подготовленную операцию. Не зря же меня и прикладом по яйцам, и учебка, и плен, и… Нужен я вам, да вы и не скрываете. Все понимаю. Но насчет спины понять не могу. И гложет меня это очень.

— Ну-у… — замялся Джентльмен; короткую седину его брезгливо трогал ветер. — Нужен был анализ крови. Вот я пробу и взял.

— А по-людски? Из вены, пальчик проколоть, ватку приложить?

— Я бы с радостью, но эффект нужный не проявился бы. Надо чтоб внезапно, чтоб кровь не успела спрятать искомые ферменты… Короче, не знаю я. Я ж не химик, не какой-то вшивый биолог. Есть такая профессия — Родину защищать. Так вот это про меня.

Старлей задумался. Северное сияние над его головой медленно свернулось в блестящую спираль. Старлею больше не наливать.

— Насчет крови, предположим, ты меня уговорил. Предположим, я поверил и передумал тебя казнить. Но зачем… ну, ты понял. Зачем, а? — Старлей схватил Джентльмена за тельняшку и встряхнул.

— В любой работе, Васенька, есть свои прелести. Обязательно должны быть! Я ведь из-за службы так и не женился…

— ЧТО?! — Старлей дернул чуть сильней, чем собирался, тельняшка порвалась, обнажив бледную грудь.

— Если хочешь, сформулирую иначе. — Ни одна мышца не дрогнула на лице Джентльмена. — Это был сбор особых ферментов, которые появляются у тебя во рту только при контакте с моей семенной жидкостью. Как тебе такой экспромт?

— Дык, это… нормально… наверное…

Джентльмен причмокнул и аккуратно разжал пальцы Старлея.

— Итак, мой юный друг, это был комплекс мероприятий, призванный…

Василий слушал Джентльмена минут пять, потом махнул рукой, сплюнул и отправился искать иголку и нитки.

Ведь хорошая тельняшка. Жалко.

— Я не понял! — Закутанный в соболиную шубу Старлей корчил из себя обиженную невинность. — А где пальмы и кокосы? Где вагон мулаток?

— В Занзибаре, Васенька, и в Сахаре. Какие мулатки? Антарктида вокруг! Очнись, брат, пить меньше надо!

Когда со всех сторон окружают льды, очень трудно усидеть на месте, надо что-то делать. Некоторые в подобных случаях предпочитают меланхолично курить сигары и пить коньяк, проигрывая кругленькие суммы в покер. С сигарами у Старлея полнейший пролет. Даже папиросок нет, «Беломорканал» нынче прокатил бы за «Монтекристо». Причем на ура. Коньяк? Не смешно! Деньги? В карманах пусто, супервоину кэш ни к чему, всем необходимым его обеспечивают вооруженные силы. Ведь всем известно: ВКС — это Ваще Крутой Спецназ!

В прежней своей жизни, с завтраками на кухне и окурками в пепельнице, сделанной из пивной банки, Василий знал, что полярники обожают разглядывать мерзлую воду вдали от дома и никогда не отправляются на зимовку без куртки на пуху гагары. Ну а если в супермаркете закончились такие куртки, а новые не подвезли и пора отплывать, сгодится и ветровка на перьях болотной курочки.

Курток на борту ледокола не было. То есть вообще. Даже на синтепоне. Джентльмен профукал этот важный момент. Потому и приходилось довольствоваться банальной соболиной шубой.

Старлей осмотрелся. Вода, лед, небо. Офигительный пейзаж, взгляду не на чем остановиться. Старлей облизнулся, рискуя приморозить язык к верхней губе, — внезапно захотелось шампанского с ананасами. Василий однажды пил шипучку, в новогоднюю ночь. Мать разрешила, налила в водочную рюмку. Дядя Петя, друг отца, сочувственно потрепал парня по загривку, мол, не робей, не злись на предков, подрастешь, цирроз себе заведешь, будешь его регулярно подкармливать, никто слова не скажет. Дядя Петя не знал, что Васька всегда таскает в кармане стальную флягу с самогоном собственного производства, настоянном на перце и мяте. Просто Васька пообещал матери, что будет пай-мальчиком — перед гостями. А то неудобно как-то…

Лед, море, небо. Шампанского вот захотелось — Новый год вспомнился, надо же, — и бенгальских огней. Берешь, значит, от окурка поджигаешь серую шершавую палочку, а она искрит, зараза, что электросварка. Искрит ярко-ярко, а потом превращается в обугленный штырь, который легко согнуть, а еще легче выбросить в мусорное ведро, а то и в форточку.

Устроить себе праздник? А что, водка есть, а вместо бенгальских огней использовать ракетницу, что Джентльмен держит в сейфе вместе с судовым журналом. Старлею было весьма любопытно, он вскрыл чудо-ящик с двумя кодовыми замками и пару часов, может больше, листал тот журнал. «Мурзилка» за апрель восемьдесят седьмого года, картинки симпатичные и детские стишки. Короче, забавно и очень увлекательно провел время. На ракетницу не позарился. Зачем? Зато сейчас бы вспыхнула в небе новая звезда, зеленая, оранжевая или еще какая. А шипучки и правда не надо. Гадкая она. Да у Старлея и водка есть, она ж всем пузырькам фору даст, стопудово. Так что Васька устроился не хуже, чем некоторые. Достойно устроился. Грех жаловаться. Вот только…

— Слышь, майор. Ты мужик умный, академию заканчивал, аулы вырезал, скажи мне, тупому, как эта надувная хрень, — Старлей притопнул, палуба прогнулась и отпружинила, — сможет расколоть она льды и торосы?

— Да никак. Надувная хрень — никак. Ты будешь.

— Я?!

— Ты, — подмигнул Джентльмен. — Ты ж сквозь Стену проходить умеешь и взглядом зажигаешь сердца. Короче, слушай мою команду. Прикинь расстояние, на глаз можно, погрешность — ерунда, вон-он до того айсберга, что очертаниями навроде мордашки Билла Гейтса. И напрягись так, чтоб очко зачесалось, гадостно так, невтерпеж пошкрябать. А потом, хип-хоп, скомбинируй проходку, зажигание и очко. Все в одно и не взбалтывая. «Кровавую Мэри» пробовал? Нет? Ну, это примерно, для сравнения. А когда забурлит до тошноты, слей струю, не держи в себе.

Старлей громко сглотнул. В кишках его будто устроили возню черный скорпион и проглоченный целиком геккон.

— Тот айсберг?

— А поблизости разве есть что-то еще, напоминающее профиль дядюшки Билли?

Старлей цокнул языком, мол, прав ты, майор, погорячился я, я больше не буду так тупить. Иначе — возможно, а так — нет, ни в коем случае.

Он в два счета свел чесотку с прочими ингредиентами. Получившийся голубоватый ком, пронзаемый молниями, светящийся, мысленно швырнул в указанном направлении. Делов-то! Удар, хлопок, клубы пара. В результате айсберг раскололся пополам, треснув от левого виска Гейтса и до подбородка Билла. Теперь один кусок напоминал очертаниями грудь Кондолизы Райс, второй — прическу Путина.

— Вот. Молодца! Сразу видно, моя школа! — заверещал Джентльмен, хлопая в ладоши, и откуда-то из-за спины вытянул и развернул транспарант с надписью: «Вася, так держать!»

Сразу вспомнилась позорная картофельная битва и народ, размахивающий плакатами под ногами боевого робота. Это намек. Лицо Старлея окаменело, желваки вздулись:

— Я предупреждаю тебя, майор, после войны тебе не удастся продать меня цыганам в рабство, чтоб те возили меня по городам и весям, показывая на ярмарках как зверушку, умеющую уничтожать трехкамерные холодильники!

Сказав это, Старлей задумался, а что, собственно, он только что предъявил товарищу по оружию? Бред какой-то…

— Ничего такого я даже не замышлял! — возмутился Джентльмен. — Что ты, как мог вообще, я тебя растил, я тебя лелеял…

Старлей отмахнулся, словно перед лицом его кружила большая бабочка с рисунком-черепом на тельце. Вроде и не ужалит, но зачем тут порхает, какие такие цели преследует?

— Кстати, за день до отплытия я написал заявление в милицию. О том, что некий майор ВКС подверг меня сексуальным домогательствам в особо извращенной форме. Вы, господин Джентльмен, объявлены в розыск на территории Российской Федерации, Украины и Латвии. Вас ждет суд офицерской чести, позор и пожизненное изгнание в Сибирь. В Шушенском, говорят, офигительный бордель построили, у местного филиала Стены. Действительно ли так суров климат в районе треугольника Воркута — Кемерово — Сургут? А, господин майор?

— Не ожидал от тебя, Васенька…

— Да я сам от себя не ожидал. Это все из-за водки, это она, зараза, творит со мной чудеса.

— Меньше пить надо, больше закусывать. — Джентльмен нервно вытер руки о тельняшку, полосы которой на животе потерялись под слоем жирных пятен.

Прямо по курсу возвышалась особо крупная гора льда.

— Насчет закусывать согласен. Но! За один посыл организм теряет от ста граммов живой массы, а то и больше. В основном влаги. Для восстановления нужен не только сухпай, но и жидкость, концентрированная хотя бы до сорока градусов. Если организму не дать топлива, ледокол не доберется до пункта назначения. Кстати, нам еще долго плыть?

— Надеюсь, водки хватит…

Смешивая, но не взбалтывая, борясь с неимоверным желанием почесать простату, Старлей ломал льды, освобождаю дорогу надувному плавсредству. С неба падал снег, ложась сметанными пластами на камуфлированные плечи Старлея. Воин через силу закусывал водку шоколадным батончиком со вкусом заварного крема и черной икры.

С каждым часом водки в ящиках становилось все меньше и меньше. Возможно, поэтому Василием овладело странное, ничем не обоснованное предчувствие, что цель близка. Оно придавало Старлею сил.

Он метал молнии.

Он был прекрасен.

По-соседству, льдиной левее, две стаи пииингвииинооов сошлись в битве. Решался вопрос, кто именно будет продолжать род. Ожидающие волнительного соития подруги забияк хлопали недоразвитыми крыльями, когда один из претендентов совершал особо зрелищный пассаж. Брызгала кровь, лилось масло, скрипели шестерни. В морозном воздухе кружилась стекловата.

— Приборы показывают, что мы на месте, — сказал Джентльмен. В этот торжественный момент ему очень не хватало армейского фрака, цивильной тросточки с ореховой ручкой и бойцового бульдога в наморднике.

— Что еще за приборы? — Старлей понял, что сейчас его портрет оптимально дополнили бы соха, стакан и бюллетень по ОРЗ.

— А какая разница? У нас закончилась водка. Как мы поплывем дальше?

Бульдог — это отлично. Но для полной картины Джентльмену надо бы еще бокал глинтвейна, собрание сочинений Маркса и напудренный парик.

— Похоже, мы таки приплыли. Я утром последнюю литру схомячил.

Замените Ваське соху на протянутую руку и паперть.

— Именно, мой юный друг! Потому-то приборы и показывают то, что показывают. Беги в рубку и процитируй старенького майора в бортовом журнале, будь добр. Пиши прямо поверх сказки о веселом паровозике. Ты ведь знаешь, как вскрывать сейф. А на обратном пути захвати лом, лопату и ведро. Будем бить лунку. Антарктическая рыбалка — штука хитрая, без лунки никак.

Старлей принял низкий старт, но в последний момент решил уточнить:

— Лом — понятно, лопата — да. Ведро зачем?

— Для меня, — пояснил Джентльмен. — Я на то ведро присяду, на донышко, и буду наблюдать, как ты лунку бьешь. Если неправильно наблюдать, то лунка кривая получится, испорченная. Ну не стоя же мне командовать?!

Так и порешили. Правда, первые три лунки все равно оказались испорченными. Плохо майор наблюдал, очень плохо. Согласно ГОСТам для зимней рыбалки получилась полнейшая некондиция, весьма далекая от уровня лучших мировых образцов.

Старлей даже вспотел, так старался. Соболиная шуба — не самая лучшая униформа для колки льда.

— Слышь, майор, мы приперлись в такую даль, чтоб на мормышку лещей ловить?! Это и есть наша секретная миссия?! Для этого вы с таким трудом меня, супермена, выявили?! Нет, ну я понимаю — боевой робот, все дела, но это?!.

Майор отбросил трость, спустил с поводка бульдога и, утопив в море собрание сочинений дедушки Карла, стал самим собой — старым извращенцем и мудаком.

— А я уважаю вяленого леща. Под «Жигулевское» в самый раз.

— Шутишь? — не поверил Старлей.

— Ничуть. Вот только рыбку мы будем ловить не простую…

— А золотую?

Джентльмен сплюнул — комочек замерзшей слюны, звякнув, упал на лед.

— Круче. Иридиевую. Или кадмиевую. Может, урановую. Чуть позже выясним. И вообще, плохо лунку бьешь, бросай. Переходим на новое место. Во-он туда. Нет, не туда. У тебя что, косоглазие? Туда. Да. Почти. Да. Немножко левее. Да. Молодца. Бей.

И Старлей бил. Ругался под нос, мысленно четырежды казнил Джентльмена то на колу, то на дыбе, то опять на колу, но бил. Не для себя, не для Президента старался, но для родимой планеты. Для Земли!

Ладони примерзали к лому, а согреться было нечем: все выпито, все съедено.

На пятнадцатой — или шестнадцатой? — лунке Джентльмен скомандовал:

— Отставить. Все-таки дурак ты, Васька. Мог бы одним посылом лед дырявить. Ну, потерял бы сто граммов с загривка… Эх, учить тебя и учить…

Старлей почти обиделся, но вовремя передумал. Все-таки рыбалка намечается. В детстве он любил это дело. Поутру, на зорьке, тихо-тихо, туман над водой, цапля притаилась, камыши шу-шу-шу, а ты выгребаешь на лодочке на середку озера, да как жахнешь динамитом…

— А динамитом нельзя? — Старлей смотрел, как Джентльмен прилаживает крохотный крючок к тонкой леске. Замерзшие пальцы майора едва справились с грузилом.

На мгновение оторвавшись от трудов праведных, Джентльмен протяжно вздохнул:

— Нет. Динамитом нельзя. К сожалению.

И вдруг ни с того ни сего вытащил из-под тельняшки финский нож и воткнул себе в глаз, и провернул, и еще, и… Кровищи было! Весь лед вокруг загадил.

Пока пятое-десятое, пока повязку на череп приладили, чтоб наподобие Кутузова, пока ругались по матушке, лунка возьми и замерзни. Пришлось заново бить. На сей раз Старлей воспользовался не ломом, но передовым опытом, приобретенным за время службы.

— На вообще морду расковырял? Мозгов совсем нету?!

— Дык, наживка! — Джентльмен нанизал свой вырезанный глаз на крючок и опустил в прорубь.

Затаив дыхание, просидели часа три.

Потом еще два.

Не клевало.

— Подумать только, — сказал Джентльмен, — раньше я глаз мог на всю мудрость мира обменять, а нынче даже сраная рыба не покушается! Инфляция, блин!

— Просто, майор, ни фига ты не рыбак. Давай покажу, как надо.

— Ну-ну… щегол… — Майор передал напарнику снасть.

— Где-то сумка была, та, что спортсмен на «феррари» привез, Кир твой, Кириллчик… — засуетился Старлей. — Я ведь заказывал, он не мог не привезти…

Сумку нашли почти сразу — минут через двадцать поисков в трюме. Внутри обнаружились десять блоков «Примы» (вот ведь гадство, у Старлея уши пухнут, а тут!..) и пяток игрушек предположительно женского полу. Барби и говорящих Маш воин проигнорировал, зато удовлетворенно цокнул языком, нащупав пластмассового пупсика с пятиугольным знаком качества на попке.

— То что надо! — сказал Старлей, вытащив из кармана бутерброд с ливерной колбасой.

С помощью оторванных от тельняшки полос ткани ему таки удалось закрепить бутерброд на животике куклы. После чего он обмотал пупсика тросом, а трос вчалил в надувную лебедку, что фурункулом оттопыривалась на корме ледокола.

— Думаешь, в кильватере лучше клевать будет? — с сомнением поинтересовался Джентльмен.

Старлей пожал плечами:

— Думать вредно, мысли пачкают мозги. Так, товарищ майор, ты меня учил. А сейчас давай на минутку заткнемся за упокой души героического пупсика. Потом некогда будет. Потом мы будем говорить боевую мантру «Ловись рыбка большая и маленькая», мне ее в детстве бабушка рассказала под большим секретом. Надеюсь, текст понятен? Или записать?

— Да за кого ты меня?!.. — вспух майор. — Понятен, конечно. Но лучше записать.

Василий принял из рук Джентльмена черный маркер и обезобразил рукав тельняшки печатными буквами. И потребовал прочесть, а то мало ли, вдруг кое-кто запамятовал, как это делается. После чего хохотнул и предложил:

— А может, ну его, на хрен, все?! Споем, брат, «Ой, мороз, мороз»? Или станцуем?

Джентльмен покачал головой:

— Смешной ты, Васенька, нельзя нам танцевать. От успеха нашей рыбалки многое зависит. Не зря же тебя так тщательно отбирали. Сам понимаешь, техпроцесс производства супергероев не копейки стоит, и даже не сотни тысяч евро. Ты у нас особый инструмент для особых дел.

— Я горд за себя.

— А вот это зря. Разве может молоток гордиться, что им гвозди забивают?..

Конец троса с пупсиком и бутербродом уронили в лунку. Не успели вскарабкаться по надувному трапу на борт, как трос натянулся. Клюнула рыба камбала! Причем серьезно, с задором, так обычно хватает окунь — мощно, по-мужски.

— Василий, я в тебе не ошибся! И мантры твои боевые, и вообще!..

— Меньше звезди, больше копытами шуруй! — оборвал товарища Старлей. — А то три желания некому загадывать будет!

Джентльмен с воодушевлением схватился за ручку лебедки. Старлей притаился у лунки, багор наготове, чтоб, если куда, лишить добычу возможности сопротивляться. Тем более провиант на борту ледокола закончился. Вот бы осетринка подвалила! Килограммов на сто!

Но подвалила не осетринка, а…

— Твою мать, Вася! Ну ты крут!

Старлей едва не уронил багор, когда увидел, какую красоту на пупсика поймал. А красота была неземная в прямом смысле этого слова. Лицо — обычное и в то же время неправильное, не овальное и не квадратное. Мимические мышцы, что ли, как-то иначе напрягаются? И цвет глаз не пойми какой — радужный сейчас и огненный или, может, бесцветный вообще, а то и все вместе сразу. И змеи вместо волос. Натуральные змеи — шевелятся, языки гадские высовывают. А сиськи фуфловенькие, тему груди дамочка слила. Могла бы бюст и крупнее показать, нынче это не проблема: силиконовая промышленность впереди планеты всей по темпам прироста валового продукта.

— Эй! Вам чо, проблем захотелось?! Так я щас устрою! — Голос у пойманной дамочки был… неземной, лучше не скажешь.

Говорила она… не ртом точно, ибо изо рта у нее торчали игрушка, колбаса и трос. Согласитесь, со всем этим набором поперек глотки разговаривать крайне неудобно. Надо как-то иначе озвучивать свои мысли. Ядовитыми пастями змей, к примеру. Или еще как. Вдруг те губки, что ниже пупка, способны достаточно раздвинуться и выдать пару грубых слов? Старлей едва удержался, чтоб не спросить, угадал ли он. В некоторые особенности женской физиологии лучше не тыкать пальцем. Особенно если у дамы нет пупка.

— Эй, отморозки! Чего молчим?! Я спрашиваю, вам проблемы оптом подвезти или розница устроит?!

Пока выловленная «рыбка» грозила всяческими бедами и неприятностями, Старлей зачарованно любовался, как стекает вода по ее стройному, гибкому телу. Зато когда подледная красотка отвесила ему пощечину, сразу очнулся и спросил у Джентльмена, на хрена они вытащили эту уклейку недоразвитую из воды, пусть бы себе и дальше дайвингом занималась.

Брови Джентльмена удивленно изогнулись, лоб наморщился:

— Странно. Я думал, ты посвящен в сакральный смысл нашей экспедиции. Кир не мог не сообщить тебе. М-да… Ох уж этот Кир! Вечно себе на уме, сколько его знаю. Хитрожопее не найти в нашем секторе Вселенной.

— Слышь, майор, ты мне кариес не заговаривай. За каким хеком мы приперлись в эти холода? Чтоб выслушивать от полоумных идиоток угрозы?!

Испугавшись, как бы напарник не ляпнул лишнего, Джентльмен обнял его крепко-крепко, так что у Старлея дыхание перехватило и затрещали ребра, и прошептал на ухо тихо, но внятно:

— Это не просто идиотка, но идиотка инопланетная, попавшая на Землю посредством тушканчегов, против которых она организовала вооруженное восстание на родной планете. Да-да, Васенька, ты не ослышался, именно восстание. Успешное, кстати. Строительство Стены было остановлено на неопределенный срок. Но гнусные тушканчеги схватили революционерку и депортировали к нам, определив на пээмжэ в лагерь для политзаключенных. Откуда она сбежала и теперь скрывается во льдах. Несомненно, опыт девушки — зовут ее Медуза Горгонер — весьма ценен для командования ВэКаэС. Сам понимаешь, Васенька, почему.

— Ну и почему? — потребовал конкретики Старлей. Не в его привычках вникать в подтексты и намеки. Он парень простой, ему надо разжевать и сказать прямо.

Джентльмен вздохнул:

— Она поможет нам избавиться от агрессоров.

— От тушканчегов, что ли?

— От них самых, Васенька, от кого ж еще. А там и милиции сдамся, авось за добровольную явку срок скостят.

Тем временем инопланетная идиотка по имени Медуза Горгонер принялась безобразничать. Она зачерпывала из лунки воду — не ладонями, нет, эластичными щупальцами-присосками, и подбрасывала вверх. Капли мгновенно замерзали и, позабыв о гравитации, зависали кристальным каскадом, отражающим лучи заходящего солнца. Блеск, иначе не скажешь!

А потом Медуза запела.

Нежно.

Ласково.

Так, что захотелось кинуться к ее стопам (стопы-то у нее хоть есть?), облобызать их, прижаться и визжать от радости, и плакать, и…

— И смеяться, и быть самим собой, и… — Джентльмен замолчал, сраженный ударом Старлея.

Кулак с хрустом вмялся в квадратную челюсть офицера. Такой челюстью надо перекусывать арматуру. А дифирамбы искусительницам из иных галактик пусть поет кто-нибудь другой, у наших парней есть дела поважнее. Короче, когда возникает необходимость, надо без стеснения наподдать не взирая на субординацию и выслугу лет.

— Эй, очнись. Ты чего?

Джентльмен тут же пришел в себя и завертел головой, будто впервые увидел ледокол, напарника и выловленную красотку с щупальцами вместо рук. Он так усердно вращал черепом, что у него едва не слетела повязка с глаза. Полнейшая дезориентация.

— Не боись, майор, у меня тоже по географии двойка была, — успокоил коллегу Василий.

Но Джентльмен и не думал бояться, ибо головой он вращал не просто так — проводил рекогносцировку, оценивал обстановку и принимал решение. Обстановка была печальной. Если вы думаете, что Медуза Горгонер продемонстрировала нашим героям свой вокальный талант, то вы ошибаетесь. Она взывала о помощи. Догадайтесь к кому. Правильно, к пииингвииинааам.

Пииингвиииныыы — очень отзывчивые птахи, хоть и модифицированные посредством навоза тушканчегов. Девушка попросила — не отказали. Битва за внимание пернатых продолжательниц рода прекратилась. Бывшие соперники, подчиняясь приказам мгновенно избранного лидера, выстроились в боевой порядок — в три шеренги. Протяжный писк — сигнал к атаке. Напряглись перепончатые лапки, взмыли в небо черные тушки с белыми бронированными животиками. По первому же зову пииингвиииныыы окружили Медузу Горгонер, раскрыли пасти, полные заточенных резцов из высокопрочного полимера, и кинулись на землян с намерениями более чем определенными. Освободителям грозила серьезная опасность! У них был выбор — защищаться, убивая невинных существ, одурманенных инопланетной волей, или же погибнуть в неравной схватке. Естественно, парни предпочли устроить кровавую бойню, завалив девственно чистый лед обезображенными трупами и запчастями.

Двухцветный крупный самец, кувыркнувшись в воздухе, ударил Старлея в живот. Тот, пролетев метра три, опрокинулся на спину, пребольно ударившись затылком об угол ближайшего тороса. Тут же на черепе вскочила шишка, достойная быть предметом годности если не нарвала, то носорога точно. Старлей даже рассвирепеть толком не успел, твари не дали ему опомниться — на сей раз его атаковали вдесятером. Вскочив на ноги, Василий чуточку присел, стопы на ширину плеч, и хорошенечко прищурился. Он мгновенно вспотел так, что в одном месте зачесалось, и от души, с удовольствием жахнул по взбесившимся мутантам. Запахло горелым мясом и жженой проводкой.

Джентльмен предпочел иную тактику. Ну не к лицу ему набивать шишки. Он двигался плавно, даже чуточку вальяжно. Движения замедленные, но при этом максимально эффективные, ни одного лишнего жеста. Зубы пииингвииинооов клацали в миллиметрах от тела майора, когти секли в клочья опустевшее пространство, где еще мгновение назад он находился. Сам же майор брезгливо отпускал пощечины направо и налево. У пииингвииинооов, как известно, есть щеки, за которыми они хранят запасы пищи, горюче-смазочные материалы и наборы шанцевого инструмента. Ладошка майора как бы изящно, предельно нежно касалась мордашек злобных монстров, вышибая из пастей ключи на семнадцать, из черепов — мозги и дурь.

Бой продолжался… некоторое время. Старлей похудел на десять целых и две десятых килограмма. Все модифы были повержены. Остатки воинства пииингвииинооов раскинулись по льду мелко изрубленным фаршем, аппетитно зажаренным и приправленным рыбьей чешуей и отвертками под крест.

— Интересно, а пииингвииинооов едят? — тяжело дыша, брякнул, чтоб не молчать, Старлей.

Он внимательно осмотрел свою шубу и сделал вывод, что мех эстетическому восстановлению не подлежит, но функциональность вполне сохранил.

— Не советую, Васенька, даже пробовать. Потерпи, голубчик.

— Но-но. Сам ты голубчик, растлитель курсантов. Я — боец ВэКаэС!

Развернувшись личиком, измазанным копотью, к Медузе, уперев кулаки в тощие бока, Старлей грозно рыкнул:

— Слышь, революционерка, харэ икать, а то щас забрало так начищу, в родном курятнике не узнают.

И жахнул своим фирменным посылом в оплавленную груду льда, напоминающую задранное кверху коровье вымя. Груда раскололась надвое: половина — вылитая физия Джентльмена-майора, вторая — позиция «69». Причем одна из фигурок второго куска подозрительно напоминала некоего бойца ВКС, а вторая — странный улов, отнюдь не с пупсиком во рту.

— Серьезный аргумент. — Настоящая Медуза Горгонер шумно выплюнула пластмассового младенца. Конец троса, свистнув над головой Джентльмена, рассек ледяную фигурку бойца.

У Старлея непроизвольно дернулся кадык:

— Поговорим?

— О чем? — Медуза скрестила на груди щупальца.

— О внешней и внутренней политике, конечно. О разделе сфер влияния в новом мире после нашей окончательной победы. Лично я мечтаю стать диктатором Солнечной системы. Мадам, как вы смотрите на то, чтобы занять пост моей любимой секретарши? Знаете, по утрам я обожаю крепкий кофе. Записывайте, у майора есть маркер, одна ложечка сахара, одна сливок… — Старлей мечтательно уставился в небо, на лице его появился легкий румянец.

— Молодой человек, я подумаю над вашим предложением. Но не кажется ли вам, что в ногах правды нет?

Василий замолчал и обратил внимание на соответствующую часть тела Горгонер: ноги у дамочки отсутствовали. Значит ли это, что она собирается ампутировать собеседникам нижние конечности?

Джентльмен оттеснил Старлея и, подобострастно поклонившись, проблеял:

— Пройдемте, госпожа, так сказать, к нашему шалашу. Чем богаты, на то и не жалуемся.

Медуза «прошла» вслед за майором. Старлей замыкал процессию, не отводя взгляда от сотен щупалец, что мелкими шажками несли статное тело инопланетянки к надувному плавсредству.

— Это наш ледокол, — решил проявить инициативу Старлей. — Чувствуйте себя как дома. Но у меня есть крохотная просьба. Я вижу, недалече пасется стая чаааееек. У меня и раньше-то не было лишнего веса, я не страдаю ожирением… Ну, вы понимаете, да? Договорились?

Медуза задумчиво кивнула.

Майор тут же подсуетился, выставив на палубу три водочных ящика, накрытых картонками из-под шоколадных батончиков. Лучше чем кресла из красного дерева. Считайте, все готово для переговоров на высшем уровне. А ежели кто против, ежели у кого есть замечания — без проблем. Отправляйтесь в Антарктиду, поймайте на пупсика и бутерброд беглую революционерку из соседней звездной системы и делайте, как вам больше нравится.

Старлей заметил, что до сих пор сжимает в руке багор. А еще он чувствовал, как от Медузы исходит волна жара, окутывает его, ласкает. И не волна даже, а нечто странное, невыразимое словами. Время замерло, картинка северного сияния перестала обновляться. Штаны Джентльмена, мокрые от соляры пииингвииинооов, вздыбились. Майор охнул и громко задышал, единственный глаз его бешено вращался, пот струился по лицу.

— Извините! — Джентльмен то ли сумел справиться с нахлынувшим желанием, то ли оценил обстановку и понял, что надо действовать, как-то разрулить конфузную ситуацию. — Я не специально, я… Вы так прекрасны, что я…

Майор, кланяясь, попятился, зацепился за надувной якорь и рухнул в надувной трюм. Что-то хрустнуло, что-то звякнуло и даже разбилось.

Старлей внимательно посмотрел на собственную ширинку. Каких-либо изменений не заметил, гигантского напора тоже. Все как прежде, как на нудистском пляже, как раньше. Вербовщики знают свое дело на «отлично» — прикладами в пах бьют метко, наверняка. Старлей виновато улыбнулся, мол, сударыня, извините, но бравые воины ВКС предпочитают блондинок. Я рассмотрю вашу кандидатуру после того, как вы воспользуетесь перекисью водорода. Обесцвеченные змеи — это так экстравагантно.

Медуза Горгонер улыбнулась в ответ:

— А ты силен, Старлей, ты мне нравишься. Чтоб устоять перед моими сексуальными чарами и ферромонами, надо… Даже не знаю, что надо. У беспробудных импотентов от одного моего вида встают волосы на голове. Даже у лысых. Мой волшебный парфум превращает геев в закоренелых бабников…

Старлей развел руками, мол, вот такой я крутой мачо. Когда моргаю, сквозняк сшибает столбы электропередачи. Стук моего сердца заглушает утренний гудок сталелитейного завода. А если мне захочется стравить пар из котла-желудка, население мегаполиса вынуждено натягивать противогазы, чтобы выжить.

— У вас тут прохладно, да… — обворожительно намекнула Медуза, ожидая от Старлея каких-то особых ритуальных действий.

Знать бы еще каких. Старлей подумал, что надо предложить ей камуфляжную куртку, так сказать, с богатырского плеча. Но снимать шубу, потом стаскивать куртку? Да и не май на улице. Нет уж, не уж. Пусть как-нибудь сама обогревается.

Из трюма выбрался Джентльмен. Он притащил еще один ящик и накрыл его куском полиэтилена. Такой вот стол. А на столе — литровый штоф водки, два плавленых сырка «Дружба» и упаковка шоколадных батончиков со вкусом копченой сельди и топленого молока.

Старлей поймал в прицел взгляда переносицу майора. Когда все закончится, он объяснит наставнику, что крысятничать смертельно опасно. Майор сделал вид, что не заметил округленных глаз ученика.

— Понимаете, мадам, у нас принято, э-э, всяческие деловые предложения… как это по-русски… взбрызгивать алкоголем. Жаль только, тары подходящей нет…

Медуза Горгонер смущенно кашлянула в щупальце, мол, вынудили девушку раскрыть интимную тайну, и извлекла откуда-то из недр своего кальмароподобного тела три граненых стакана. Один протянула Василию, во второй дунула и поставила на ящик, третий передала Джентльмену.

— Молодой человек, интуиция подсказывает мне, что мы сработаемся! — пристально глядя на юношу в заляпанной кровью шубе, пообещала инопланетянка.

— По половинке? — Старлей схватил бутылку, ему жутко хотелось выпить и закурить, благо сигареты обнаружились в сумке с куклами.

— Обижаешь, брат! — возмутился майор. — Половинка в стакан не влезет. За мир во Вселенной по полной крапай! Вставим пендель тварям ушастым! А?! Будьмо?!

— Так точно!

Они сидели и пили. Майор рассказывал пошлые анекдоты, Медуза хохотала. Василий расслабленно пускал дымные кольца. А где-то вдали, за туманами, за соленой глубиной, отражающей Млечный Путь, маячила темная мощь Стены, еще не подозревая, что дни ее…

Сочтены?

ОХОТА НА ЗАЙЦЕВ

Маленького и доброго зверька не трогай,

особенно если он огромный и злой.

Мудрый совет

Если уж живущий в шахтерском поселке парнишка увлекается поэзией, да не любезной отпрыскам интеллигенции дырой в голове и дурачком по небу, не «Муркой» стремных воровских окраин, а серьезной, — надо, чтобы он любил какого-нибудь Маяковского. Каленая, дымовая, будто железной брызгой под ударами молота хлещущая строка. В полном согласии с чувством противоречия, заложенным в каждую живую тварь, паренек с непростым именем Максим Эдуардович Белецкий любил Есенина. Любил, впрочем, не все подряд. Никакого чувства в его душе не вызывала иволга, плачущая в дупле, потому что привык он больше к вою гудка на шахте. Да и издыхающая на стерне лисица мало трогала. Выучил наизусть и в особо грустные минуты жизни Максик повторял одно стихотворение. Начиналось оно так:

Там, где вечно дремлет тайна,

Есть нездешние поля.

Только гость я, гость случайный,

На горах твоих, Земля.

Долгое время ничего, кроме этих строчек, он и не знал, а уж тем более не знал, что написал странные слова рубаха-парень Серега. Если честно, он и имени такого — Есенин — не слышал. В доме валялось много книг про вымышленных людей, совершающих вымышленные подвиги в вымышленных мирах. Книги были — фантастика, и принадлежали матери Максика. Даже именем своим Максик был обязан одному из вымышленных. Имя причиняло ему немало бед среди Вовок, Петек и Валек школьной продленки, и вообще было несуразным. Хотя впоследствии, прочитав-таки книжку, он даже обрадовался: мог бы ведь и Рудиком оказаться, а это вообще кранты.

Да, так вот о стихах. Четверостишие встретилось юному Максику в древнем, плесенью попахивающем сборнике. Про что был рассказ, Максик уже и не помнил, однако строчки крепко застряли в его беспокойной голове. Он крутил их так и эдак, пробовал на зуб. «Гость случайный». Я — тоже только гость случайный, думал Максик. Уж точно не нарочный: отец велел матери делать аборт, та не согласилась, и родители чуть не развелись. Так и случился Максик — по залету, о чем предки ему не раз напоминали после второй поллитровки.

Однако, кроме понятного гостя, были и загадки: какая тайна? Какие поля? Почему нездешние? Марсианские поля, что ли? Населенные злобными треножниками и мистерами Ы-Ы-Ы поля красной планеты были знакомы Максику намного лучше, чем география родной области, и все же казалось, что разгадка таится не там. Вновь открыв сборник, он внимательно прочел маленькую сноску: * С. Есенин. «Там, где вечно дремлет тайна…»

Библиотекарша очень удивилась, когда Максик потребовал все семь томиков есенинских стихов. Достав потрепанное издание с полки, она спросила заботливо:

— Али по внеклассному чтению задали?

— По внеклассному, по внеклассному, — буркнул Максик, унося добычу в самый укромный уголок читального зала.

Найдя нужную страницу, он прочел стихотворение целиком, потом перечитал, еще и еще раз, и наконец, не доверяя памяти, выписал на бумажку.

Широки леса и воды,

Крепок взмах воздушных крыл,

Но века твои и годы

Затуманил бег светил.

Не тобою я целован,

Не с тобой мой связан рок,

Новый путь мне уготован

От захода на восток.

Суждено мне изначально

Возлететь в немую тьму,

Ничего я в час прощальный

Не оставлю никому.

Но за мир твой, с выси звездной,

В тот приют, где спит гроза,

В две луны зажгу над бездной

Незакатные глаза.

Максик был одновременно пленен чистой музыкой стиха и разочарован. Разочарован потому, что стихотворение все-таки оказалось об этих, материнских, вымышленных, которые летали в космос и с выси звездной смотрели во все свои незакатные глаза на покинутую Землю. Максик отлично знал, что в космос летают нынче только за большие бабки, на развлекательные экскурсии по орбите. Космонавтом он быть не хотел. Шахтером, как отец, тоже не хотел. Максик хотел быть поэтом.

Если в деревне решали выпить по-быстрому, то бежали к ларьку за пивом. Пряча под курткой или ватником бутылку «Нашей», а потом уже и не пряча, открыто доливали в жидкое пойло, глотали на сыром ветру, докуривали чинарик и убегали обратно, в тепло или холод, разбрызгивая сапогами мерзлую грязь. Если хотели сесть основательно, и главное, подальше от благоверной, шли в шахтерскую столовку. В большой, теплой от дыхания многих людей комнате набивалось до полусотни голодных и жаждущих, порой только что из шахты, в угольной липкой пыли. Пыль, как ни отдирайся в душевой, забивалась в поры и мельчайшие морщинки, и лица казались более четкими, будто выбитыми по металлу. Меню разнообразием не радовало: котлета по-киевски, шницель, гнилая капуста. Зато выпивки было много и разной, и под выпивку хорошо шли и котлета, и шницель, и даже убийственный овощ. Пар. Туман. Сигаретный дым. Гогот. Рай.

Туда-то вечерами часто посылала Максика мать, чтобы привести домой вконец уже ужравшегося отца. Сама пойти не могла: столовка считалась чем-то вроде закрытого мужского клуба. Появление жены уронило бы и так не слишком завидную отцовскую репутацию ниже плинтуса, и этого бы он не спустил. Максик шлепал по лужам в разбитых кроссовках, прятал голову под капюшон куртки, уворачивался от бьющихся на ветру кустов и повторял про себя: «Там, где вечно дремлет тайна, есть нездешние поля». Это моя мантра, думал Максик. Про мантры он плохо понимал, но читал где-то, что повторение мантр укрепляет дух и очищает энергию Чи. Мантра. Моя. Боевая. Мантра.

Тащить отца из столовки иногда помогал Вовка. Вовка за последние три года здорово изменился. Раньше быковал, бил стекла, жег на помойках орущих кошек. И Максика лупил не за здорово живешь. А сейчас, как говорила классная, выправился мальчик. Посерьезнел. Стрижка боксом. Внимательный прищур карих глаз. На уроках сидит тихо, слушает внимательно, отвечает развернуто и правильно, хотя и не выскочка. С амбицией паренек.

Однажды они волокли бессмысленно ворочающего глазами Белецкого-старшего из столовки. На полпути утомились, прислонили пьяного к забору, сами уселись на полешко. Закурили. Вовка, прищурившись, спросил:

— Ты после школы че делать будешь?

— Я? — Максик задумался. Стихи свои он отослал как-то раз в шахтерскую малотиражку. Литредакторшу, Зиночку, он знал — та была подругой матери. Ждал, ждал ответа, потом сам пошел в редакцию, стукнул в Зиночкину дверь. Зиночка посмотрела на него с сочувствием и сказала: «Ты, Максик, умный мальчик. Поэтому стихов тебе писать не надо». — Я? — повторил Максик. — А хрен меня знает.

Вовка выплюнул бычок, раздавил его каблуком и сказал уверенно:

— Валить отсюда надо. Я, Макс, на юга свалю. К морю. В Город.

— Так тебя и ждут в Городе.

— А может, и ждут. Городским только виски по барам хлестать и за блядями бегать. А я? Я вкалывать буду двадцать четыре часа в сутки, без выходных. Надо будет жопу лизать? Я полижу, язык не отвалится. Зубами грызть потребуется? И хорошо, я глотку любому перегрызу. Зато через пять лет у меня будет квартира своя, за наличку купленная. Машина. Лучше две. И женюсь я на Ирке.

Тут Максик не выдержал и захихикал:

— На Ирке? Ну ты даешь. Да она тебя и не помнит. Мы когда в том лагере были — три года назад? Четыре?

— Ничего, — спокойно ответил Вовчик. — Я захочу — вспомнит. — И, хекнув, взвалил бесчувственного шахтера себе на загривок.

Поселок находился как раз на полдороге между шахтой и гигантской промышленной свалкой. На свалке водились зайцы. Зимой Вовка с отцом, сержантом милиции, часто ходил на охоту. В эту зиму позвали и Максика. Старший Белецкий работал в ночную смену, а мать, поохав и взяв с Максика твердую клятву, что с ружьем он баловаться не будет, отпустила.

Вышли на рассвете. По раскисшей улице шагали на своих двоих, а в лесу встали на лыжи. Едва брезжилось что-то серое между елками, снег похрустывал, мороз покусывал нос и щеки, выглядывающие из-под шарфа. Максик был сонный, кислый и мягкий и жалел сейчас, что не остался дома, под теплым ватным одеялом. Когда проморгался, прошли уже около километра. За плечами сержанта милиции висела двустволка и большой рюкзак. Максик и Вовка тоже тащили по рюкзаку, но ружей им не дали.

— Как же охотиться без ружья? — шепнул Максик мерно высвистывающему воздух носом Вовке.

Он про охоту знал только из книжек и боялся конфуза.

— Увидишь, — ухмыльнулся Вован.

Сержант впереди притормозил и наклонился, изучая что-то в снегу. Макс и Вовка сравнялись с ним. Макс посмотрел под ноги и недоуменно заморгал.

След, возможно, был и заячий. В следах Максик не сек ни хрена, что уж там говорить, корову от трактора отличил бы вряд ли. Это след был длинный, с характерным росчерком. Одна только закавыка…

— Это лось? — наивно спросил Максик.

Сержант обернулся, осклабился и несильно ткнул Максика ладонью в лоб.

— Сам ты лось. Ты вообще зайцев когда-нибудь видел?

— Ну да. В учебнике зоологии для пятого класса.

— В учебнике!

Оба бывалых охотника хохотнули.

— То когда было, — объяснил сержант. — Те зайцы уже давно тю-тю. Сейчас такие зайцы… Радиация, химическое загрязнение, твою мать. Сейчас заяц с сохатого ростом, зубищи у него — во!

Он развел руками в варежках, показывая, какие именно зубищи. Максик похолодел.

— Вы шутите, да?

— Какие шутки. Ружье я так, больше для вида взял. На этих зайцев охота простая. Подойдем ближе, обскажу подробности. А теперь давай, шевели ногами. Косой-то хромает. Подранили его, видать. Вон и кровью брызнуло.

Сержант ткнул рукавичным пальцем. Заячья кровь в рассветных сумерках была неприятно зеленой.

Залегли за грудой валежника. Впереди серела под снегом огромная гора свалки, между ней и лесом тянулась ничейная земля. Свалка была безжизненна — даже вороны не кружились над уступами гнили и мусора.

— Действуем как обычно, — инструктировал сержант. — Вовчик рассыпает приманку. Я ставлю мины… — В ответ на недоуменный взгляд Максика охотник хмыкнул: — Ну че таращищься? Обычные противопехотные чушки. Матерый заяц пудов пять будет, наступит — грохнет как миленькая. Ты станешь на шухере. Если увидишь косых, кричи и стреляй из берданки. Авось разбегутся. Мне с ними вплотную встречаться несподручно. Стрелять-то умеешь?

Макс неуверенно взвел курки.

Приманкой оказалась тухлая рыба. Недаром из рюкзака пованивало. Сейчас, на крепком и чистом морозе, завоняло еще сильнее. Впрочем, когда ветерком потянуло со свалки, рыбий дух перебило начисто. Максик зажал нос и зажмурил слезящиеся глаза. Интересно, думал он, а что с убитыми зайцами потом делать? Таксидермисту отдать на чучела? Есть такую убоину как-то не хотелось.

Сержант поставил свои мины, замаскировал их снежком и присоединился к Максику и Вовке. Стали ждать. Время тянулось медленно. Вовчик достал из рюкзака термос, пластиковые чашки и разлил всем горький кофе. Кофе приятно парил на морозе, от теплого пластика согрелась рука. В снегу сидеть поначалу было холодно, а потом все теплей и теплей, как дома в мягком дедовском кресле… Веки Максика дрогнули, опустились. Он уже почти засыпал, когда Вовка ткнул его локтем в бок.

— Не спи, дурак, зайца пропустишь.

Макс дернулся и уставился на холм. С гребня ковыляло пугающее существо. Отдаленно оно напоминало зайца из учебника, но было раз в пять больше и шло, переваливаясь, то на двух, то на четырех ногах. Длинные уши косого настороженно подергивались. Заяц заметно хромал.

— Тот самый, — горячо зашептал Вовкин отец. — Видишь, как на левую переднюю припадает? Они стали хитрые, не выходят иногда. А этому охотиться сложно, вот и поддался. Ну, будем сегодня с добычей!

Заяц не спешил. Присел на задние лапы, огляделся, но не сторожко, как суслик перед норой, а медленно, будто окидывал последним взглядом божий свет и пытался запомнить все это: и роскошь зимнего рассветного солнца, и розоватый снег на еловых лапах, и тонкий узор наледи на стволах берез. Затем вякнул что-то вроде «банзай!» и прыгнул вперед, на мины. Загрохотало. В небо полетели ошметки заячей плоти и куски арматуры и проводки, какие-то колеса и сложные, перекрученные железяки, обломки рессор.

Едва отгремело, Вовка возбужденно вскочил и понесся к свалке, проваливаясь в глубокий снег. Отец заорал ему вслед:

— Винтарь возьми! Контрольный ему, контрольный в голову! — Обернулся к Максику, бросил зло: — Во дурак! — и, вытащив из кобуры на поясе служебный Макаров, помчался за сыном.

Максик медленно встал, отряхнул с коленей снег и пошел к свалке. Когда он приблизился, Вовка добивал прикладом винтовки вяло подергивающегося зайца. Отец бегал вокруг с Макаровым и радостно матерился. Когда туша перестала корчиться и замерла в луже зеленого, сержант кинулся к рюкзаку и достал длинный армейский нож.

— Ну, щаз мы тя разделаем.

Максик отвернулся, и его вырвало. Поэтому он и не заметил, как в воздухе тихо свистнуло, и сначала сержант, а потом и Вовка осели на снег. Он только ощутил укол за ухом, и земля ринулась ему навстречу.

…В клетке напротив сидел здоровый бородатый дядя в оранжевом охотничьем жилете. Дядя с присущей американцем вежливостью и неприсущим знанием русского пояснял:

— Я любить национальный охота, да. Обычай! В даун андер ловить кенгуру, о Австралия! Есть жаркое из хвост. Отлично! Пингвина ловить в Антарктида, не весьма вкусный мясо. Эджент говорит: Тони, езжай с этот русский, самый крутой национальный спорт — охота на заяц. Я говорить, заяц, какой шик? Какой дэнджер… э-э… опастность? Ничего, говорить, узнаешь. И я узнавать…

Из дальнейшего рассказа дядьки выяснилось, что на зайцев они вышли по-честному, с пиками и охотничьими кинжалами. Схватка была кровавой, но недолгой. Двоих спутников Тони зайцы положили на месте, а его и егеря повязали и доставили в лагерь.

— Ну и где этот егерь, мать его егери, сейчас? — спросил сержант, дергая металлический ошейник.

Ошейники были на всех троих, и еще их связывала общая цепь, прикрепленная к наручникам.

— Заяц жарить и есть, — лаконично бросил пиндос.

— What? — от ужаса на иностранных языках заговорил работник милиции.

— Вот тебе и вот, — ответил американец, обнажая в улыбке крепкие белые зубы. — А вас, ребятишка, судить будут. Мне наказаний легкий, потому что гражданин цивилизованный страна, где заяц на охота запрещенный давно. Пять лет на стройке. А вы не знать, не угадать.

Сержант яростно затряс цепью, отчего Максик свалился на пол клетки.

— Папа, уймись, — железным голосом сказал Вовчик. — Иностранный гражданин бредит, не видишь, что ли? Нас террористы взяли в заложники и скоро потребуют выкуп.

— Какие террористы? — простонал сержант. — Какие заложники? Кто за нас выкуп платить будет? Кому мы, на хуй, нужны?!

И впился в цепь зубами. Не помогло.

Пришли за ними на закате. Два конвойных зайца споро отперли клетку, разговорчики пресекли тычками в зубы и поволокли родимых по снегу. Снега, впрочем, было немного, да и в том протоптаны аккуратные тропы. Кругом, на много уровней, тянулись склоны помойки. Склоны темнели отверстиями нор.

— Да у них тут целый город, — охнул Максик.

— Р-разговорчики! — рявкнул рослый беляк и дернул цепь.

Суд, краткий и неправый, зайцы проводили в неком подобии амфитеатра. На ступеньках, состоящих из сплющенного металлолома и шлака, расселись зрители. Отдельно, в сторонке, присяжные. Максика, однако, больше всего заинтересовала одинокая фигура, стоящая за креслом судьи, на небольшом возвышении. В лапах у большого седого зайца был жезл, сделанный из мелкашки с погнутыми стволами. Шею и бедра старика украшали связки скальпов. Максик задрожал, отчего цепь противно задребезжала.

— Не дергайся. И не думай перед косыми обоссаться. Храни достоинство белого человека! — рыкнул сержант.

Но Максику было не до достоинства. Обвинитель уставил на него большие, косоватые, кроваво-красные зенки и спросил, странно шевеля вибриссами:

— Признаете ли вы, Максим Эдуардович Белецкий, восемьдесят шестого года рождения, не был, не судился, не женат, себя виновным в том, что вторглись на территорию автономной области, условно именуемой Заячья Губа, с целью совершения преднамеренного убийства граждан этой области и были застигнуты с поличным на месте преступления?

— Нет, — пролепетал Максик.

— Признаетесь ли вы в том, что способствовали, содействовали и соучаствовали в преступной активности Куропаткина Василия Львовича и Куропаткина Владимира Васильевича по тем же обвинениям?

Максик подумал и честно сказал:

— Признаюсь.

— Что ж, — усмехнулся прокурор, — чистосердечное признание может склонить мнение присяжных в вашу пользу при вынесении приговора. Но может и не склонить.

Дальше все было как-то нелепо и быстро. Их с Вовкой, как несовершеннолетних, приговорили к шести годам заключения и безвозмездного общественно-полезного труда. Василию Львовичу — только тут Максик узнал имя-отчество Вовкиного отца — вынесли смертный приговор. За неоднократный геноцид граждан автономной области Заячья Губа.

— Это провокация! — орал милиционер. — Подлая подстава! Заяц был контуженный до меня, он подыхал, я добил его из жалости!

Его не слушали. Толстый охранник подскакал к ним и зубами перекусил цепь, связывающую сержанта с мальчиками. Вовка взвыл и ухватился за отцовскую руку, его оттолкнули. Сержант проорал, высунувшись из-за заячьего плеча:

— Сынок, будь мужчиной! — и его уволокли.

Вовка рвался из цепей и матерился. Их отконвоировали обратно в камеру. Вечером по стенам карьера плясали отблески пламени, слышались заячьи голоса, хрипло распевающие какой-то ритуальный гимн, гудел бубен и вкусно пахло шашлыком. Максика опять стошнило.

Кормили их тухлой, да еще и мерзлой рыбой. Рыбу желудок Максика принимать поначалу отказывался. Да и вкалывать на морозе без перчаток, сначала откапывая, а затем сортируя металлолом, несладко. Вовка был покрепче, да и тот на третий день начал сдавать. Американец из клетки напротив куда-то делся.

— Перевели в квартирку получше иностранца, — мрачно сказал Вовка.

— Ну че ты врешь? — взбеленился Максик. — Че ты меня утешаешь? Я что, маленький?

Вовка вздохнул, брякнул цепью и сказал:

— Бежать нам надо.

На четвертые сутки в обеденный перерыв они сидели на небольшой кочке и хлебали суп из тухлой рыбы. Выдали им один котелок на двоих. Вовка деликатно делал вид, что в рыбе не заинтересован совсем, и подталкивал куски побольше Максику. Максик морщился, но жрал. Жрать хотелось очень. Еще Макс думал. Думал он обычно медленно, отчего навсегда остался троечником, но верно — поэтому на двойки так и не скатился. Рядом на аккуратно разложенных листах картона валялись две горы деталей. В одной горе гайки, болты, шурупы. В другой — ржавые подшипники. Куча неразобранных деталей перед ними заслоняла низкое солнце, робкой лаской тронувшее склоны карьера. Наверху, у сварщиков, шла напряженная работа. Строили сложный, ажурный мост, вниз летели искры и припой.

— Тикать надо, — в который раз повторил Вовка, облизав ложку и засунув ее за пояс. — Когти рвать.

— А цепи ты как перепилишь?

— Да тут железа до фига. Заточить железку о камень…

— Ага. Лет через десять заточишь. А из клетки как? Тоже о камень?

— Подкоп прорыть, — неуверенно предложил Вовка.

— Подкоп… Дурак ты, Вовка, даром что умный.

Максик оглянулся. Охранник на вершине карьера скучал и со скуки тренировался, плюясь дротиками из духового ружья в резиновую шину. Занятием этим он был, кажется, увлечен и на них не смотрел. Макс быстро вытащил из кучи деталей кусок стальной проволоки.

— Давай свои наручники.

Вовка сунул ему скованные руки под нос.

Максик повозился проволокой в замке с минуту. Что-то щелкнуло, и обрадованный Вовка высвободил руку.

— Ты откуда умеешь…

— Книжек больше читать надо было, и не по сетевому маркетингу.

Увидев, что Вовка готов вскочить и драпануть вверх по склону, Максик ухватил его за плечо.

— Да погоди ты!

Пригнул башку приятеля поближе и зашептал:

— Драпануть всегда успеем. Ты на верх клетки смотрел? Там прутья редкие. Взрослый не пролезет, а я протиснусь. И ты тоже, если уши не застрянут.

— Так давай сегодня же ночью…

— Нет.

— Нет? Ты че, сдурел совсем? Мы же сдохнем.

— Нет. Вован, прежде чем бежать, мы должны раскрыть их секрет.

— Какой еще секрет?

Максик вновь покосился на охранника и зашептал еще быстрее:

— Тебе в голову не приходило спросить: отчего эти зайцы такие умные? Говорят, оружием пользуются, уголовный кодекс назубок знают?

— Дак понятно же. Мутация.

— Ага. Мутация. Мутации и я видел. Еноты, те мусор химический жрут. Вороны облезли, голые пешком бегают и оранжевым гадят. У кур по две головы. Только говорящих двухголовых кур с духовыми ружьями я как-то не замечал.

— Ну, мутации — они ж разные. У тех так. А у этих — эдак.

— Херня. Мутации благоприятные раз в тысячелетие бывают. Человек сколько миллионов лет на задних лапах с палкой бегал и бананы ею с дерева сбивал, прежде чем изобрести порох? Ну вот. А у этих — всё, и сразу.

— Может, — задумчиво сказал Вовка, — они прятались. В шахтах, как гномы. Или они не зайцы никакие, а инопланетяне.

— Вот. Это нам и надо узнать. Чтобы гибель твоего героического отца не стала напрасной жертвой.

— И что ты предлагаешь?

— Будем, Вовчик, за ними следить. Шпионить.

Шпионить они начали той же ночью. Вовкины локаторы, хотя и со скрипом, в просвет между прутьями пролезли, а потом вылез и сам Вовка. Максик уже ждал его внизу. Крадучись, они прошли мимо остальных клеток, в которых дрыхли наишачившиеся за день узники. Подождали, пока два зайца-дежурных прикурят друг у дружки. Когда длинные уши осветил огонек сигареты, Максик метнулся через ограждение и полез вверх по склону. Вовка, тихо матерясь, полз за ним.

Светила луна. На луну набегали небольшие тучки, и в переменчивом свете карьер казался прекрасной и покинутой страной. Землей после ядерной бомбежки, когда все тихо и уже навсегда безмятежно. Максик упал на брюхо и пополз вперед. Со строны амфитеатра-судилища доносились голоса. Вовка присоединился к приятелю. Они высунули головы из-за бочки, воняющей острой кислотной дрянью, и всмотрелись.

В центре амфитеатра кучковалась группа низкорослых зайцев, судя по подростковым, ломающимся голосам — зайчат. Зайчата пихали друг друга, плевались колючками из коротких духовых ружей, тягали девчонок за длинные уши и вообще походили на школьников на перемене. И так же как и школьники, они притихли, когда в класс — а в данном случае на арену амфитеатра — спустился седой заяц в ожерелье из скальпов. Посоха на сей раз в его лапах не было, а была большая темная коробка. Судя по тому, с каким напряжением шагал заяц, тяжелая. Учительский любимчик, зайчонок с белым хвостом, тут же кинулся вперед и помог старшему опустить коробку на землю. Крышка коробки отъехала в сторону. Старый заяц потер ревматичную спину и сказал:

— Ну-с, на сегодня у нас запланирована контрольная по объекту номер три. Кто ответит мне на вопрос: что представляет собой объект номер три?

В воздух выстрелили разномастные лапы. В первом ряду, конечно, подпрыгивал Белохвостый. Учитель ему милостиво кивнул.

— Объект номер три, — как по книжке, отчеканил зубрила, — есть двойная спираль с нанизанными на нее шариками.

— Каково свойство этой спирали? Ну, допустим… — Учитель осмотрел класс и ткнул лапой в толстого зайца-подростка в заднем ряду. Тот как раз приладился пульнуть колючкой в затылок сидящему впереди. От неожиданного учительского вопроса хулиган закашлялся, чуть не проглотив колючку. — Ну-с? Не слышу ответа.

— Свойство… э-э… спираль — она спиральная.

Одноклассники дружно загоготали. Белохвостый снова вытянул лапу.

Учитель покачал вислоухой башкой:

— Так-так. Ответа на вопрос не знаем. Образование, значит, нам не интересно. Нам интересно бегать по лесу и следы сдваивать, как, кхм, дремучие предки. И послужить обедом какой-нибудь расторопной лисице или, еще того хуже, человеку. Человеку! А ну-ка, класс, кто является основным естественным врагом нашего вида?

— Хомосапиенсы! — вразнобой завопили зайчата.

— Правильно. А вы садитесь, садитесь. Явитесь завтра ко мне с родителями. А на вопрос ответит…

Ответил, конечно, Белохвостый:

— При правильной расстановке шариков вдоль длинной оси спирали объект номер три раздваивается…

Учитель покачал головой, и Белохвостый быстро исправился:

— Самокопируется.

— Молодец. А ну-ка, вы… — Учитель ткнул лапой в вальяжно раскинувшуюся в первом ряду молодую зайчиху. — Продемонстрируйте нам, как работает объект.

Зайчиха подобрала ляжки и, съежившись, протрусила к коробке. Учитель передал ей небольшой спиралевидный предмет. Кряхтя и недоуменно морщась, кокетка принялась перебирать шарики, напоминая при этом очень растерянного монаха с четками. Белохвостый из первого ряда активно ей подсказывал, поводя ушами влево и вправо. Видно, и самые отъявленные зубрилы не остаются равнодушными к женским чарам.

Максик повозился и достал из-под куртки цейсовский бинокль.

— Откуда? — прошипел Вовка.

— Тсс. Нашел.

Макс навел бинокль на зайчиху и объект номер три — и как раз вовремя, потому что с последним щелчком шарики сдвинулись и спираль раздвоилась. То есть самокопировалась.

Луна перевалила на западную половину неба, когда урок подошел к концу. Зайчишки радостно разбегались. Белохвостый подкатился было к красотке, но та, презрительно фыркнув, покинула амфитеатр под ручку с толстым хулиганом. Тогда зубрилка подбежал к учителю и принялся собирать разбросанные пособия. Учитель, однако, отделался от него взмахом лапы. Ускакал в темноту и Белохвостый. Старый педагог медленно ковылял по арене амфитеатра, подбирая раскиданное учениками.

— Сейчас или никогда, — шепнул Максик.

— Сейчас или никогда что?

— Дуй за Белохвостым!

Белохвостого они догнали быстро. Тот медленно трусил по тропинке, удрученный своими бедами. Он и не заметил, как две тени настигли его, и та тень, что покрупнее, здорово заехала ему камнем по загривку.

Когда зайчишка очухался, дознаватели уже были наготове. Лапы ему сковал наручниками предусмотрительный Макс, а Вовка уселся на зайца немалой задницей, да еще и скрутил косому ухо.

— Уй-ой! — провыл зайчишка. — Больно!

— Это еще не больно, — ласково сказал Макс. — Больно будет позже.

— Я вам ничего не скажу, злые, дурно пахнущие, антисоциальные хомосапиенсы!

— А мы у тебя ничего и не спрашиваем. Мы, понимаешь, жрать хотим. Мой коллега тебя пока обдерет, а я хворосту соберу. И поджарим тебя, вкусного, на шампуре. С укропом.

Укроп Белохвостого почему-то добил. От ужаса заяц расплакался и напустил под себя синеватую лужу. Вовка брезгливо подвинулся.

— Ну ладно, не вой. Мы тебя, может, и погодим жрать. Че это за цацки вы там крутили?

Заяц обиженно хлюпнул носом и с достоинством произнес:

— Это не цацки никакие. Это Мимзи.

— Мимзи. Ага. Вовчик, доставай укроп.

— Нет-нет-нет, — простонал Белохвостый. — Они и правда Могучие Мимзи. От них умнеют.

— Ой ли? А ты чего тогда такой дурак?

— А мы пока только до третьего дошли, а там их дюжина.

— И откуда вы эти Мимзи стырили, а?

— Не стырили, — возмутился косой, — а нашли. Премудрейший нашел. Только тогда он еще не был Премудрейшим, а просто умным. Он в шахте от лисицы прятался и Мимзи нашел. Коробку прогрыз и в результате Научного Эксперимента понял, что они делают.

— И что же они делают?

— Ну вы, хомосапиенсы, и тупые. Говорю же — ума прибавляют.

Вовка крутанул зайцу ухо, а Максик тихо прибавил:

— Ты, однако, не наглей. Давай показывай, где старый хрен прячет эти ваши Мимзи.

— Хранилище Мимзей — Тайна Тайн за Семью Печатями, — попытался выкрутиться Белохвостый.

— Ага, — сказал умный Макс. — Ты, можно подумать, не подглядел, где у чокнутого людоеда нычка.

— Может, и подглядел. А что мне будет, если я вам…

— Шашлык из тебя будет, — лаконично ответил Макс. — С укропом. Если ты нам не. — И, поразмыслив, добавил: — К тому же ты сделаешь всем Большую Пакость.

Свободное ухо косоглазого радостно задралось.

Белохвостый, вдохновленный мыслью о Большой Пакости и приставленной к его горлу острой железкой, аккуратно провел Максика и Вована мимо часовых. Теперь, тихо причитая, заяц полз впереди, а друзья следовали за ним. Как и ожидалось, Премудрейший дураком не был и Мимзи на свалке прятать не стал. Заначил он их в старой, сорок лет как выработанной шахте.

— Раз, два, три, четыре, пятый забой слева, — считал Белохвостый.

Эхо их шагов и мягких прыжков зайца зловеще отражалось от низкого свода. С потолка капала вода. Не видно было бы ни черта, если бы Максик предусмотрительно не подобрал на свалке радиоактивную гнилушку. Гнилушка источала мертвый, зеленоватый свет. Пятнышко заячьего хвоста впереди флуоресцировало белым, как шеврон гаишника в лучах фар.

— Семь. Уф. Кажется, здесь, — пропыхтел косой.

— Когда кажется, креститься надо, — поучительно заметил Вовчик.

Максик на всякий случай мелко перекрестился под курткой.

Вдвоем парни сдвинули тяжеленную свинцовую плиту. Коробка лежала в небольшом углублении под плитой.

— Осторожно, — предупредил Белохвостый. — Она сильно радиоактивная.

— Ха, — гыкнул Вовка. — Ты меня видишь?

— Ну, вижу.

— Это значит, что я вывелся из такого сперматозоида, которому радиация — мать родная. Потому как малафья у наших шахтерских сам понимаешь…

— Кончай трепаться с неприятелем.

Максик посветил гнилушкой и откинул крышку коробки. На крышке он еще успел заметить стилизованное заглавное «К».

Внутри и вправду лежали Мимзи, числом двенадцать. Давешняя спираль, детский лабиринтик, электрическое мини-пианино, коробка с пазлом, ракушка, пирамидка из черного стекла, складная подзорная труба и еще всякое барахло.

Макс подобрал лабиринтик. Вовка цапнул пазл.

— Ух ты. Я в детстве такие собирал. С Волком и Зайцем, из «Ну, погоди!». Отец все обещал из города привезти большой, на тысячу фрагментов… — Он открыл коробку и высыпал на плиту кусочки чего-то прозрачного, скользкого и похожего на лед.

— Бесполезно. — Белохвостый устроился на задних лапах в углу и нагло мыл усы.

— Чего ты там грузишь?

— Бесполезно, говорю, пазл собирать. Мы все пробовали. На коробке сзади написано, что должно получиться слово «Вечность», — и тогда собравший получит весь мир и серебряные коньки в придачу. Я раз сто пытался, и на английском, и на японском даже. Ни фига. А жалко. От коньков серебряных я бы не отказался, как раз Вонючая Лужа за курганом замерзла…

— Ну, пошел базар. — Максик недовольно покрутил в руках лабиринт. Лабиринт как лабиринт, в нем катается маленький металлический шарик. Белохвостый наблюдал за его манипуляциями с каким-то неприличным вниманием. Вовка перенял у Макса игрушку…

— А вот если сюда…

— Погоди. — Макс остановил приятеля. — Ты, непарнозубое зайцекопытное, че это фигня делает?

— Пройди, увидишь.

— Борзеем, да?

Белохвостый понурился.

— Если пройдешь неправильно, сам уменьшишься и окажешься в лабиринте.

— А если правильно?

— Тогда не в лабиринте, а вообще черти где. Ни одного не нашли.

— Тьфу!

Вовка с отвращением отбросил игрушку.

— А пианино на что?

— Исполняет мелодию труб Страшного Суда. Правда, там все клавиши перепутаны.

Лица друзей разочарованно вытянулись. Белохвостый ухмыльнулся крупной передней парой резцов:

— Я же говорил. Вам, хомосапиенсам, Мимзи ни к чему. Вы ж у нас и так самые умные, Природы Цари… — Договорить Белохвостый не успел. В темноте коридора что-то слабо перхнуло, и заяц рухнул как подкошенный. Из толстой шерсти у него на шее торчал черный, блестящий ядовитой гадостью дротик.

— Атас! — завопил Максик. — Бежим!

Но бежать было некуда. Забой оканчивался тупиком. Из мрака показалась осклабившаяся морда Скальпоносца-Премудрейшего.

— Детки играют в игрушки, — прошипел старый колдун. — Детки бросают игрушки.

У его пасти подрагивал раструб духового ружья.

Вовка шагнул вперед, разодрал на груди телогрейку заодно с тельняшкой.

— Стреляй, старая сволочь. Меть в мою комиссарскую грудь. Но если промажешь…

— Какие беспокойные детки, — шелестел Премудрейший, — наверное, их мало пороли. Но это исправимо.

Максик, однако, уловил в тоне Премудрейшего легкую неуверенность, и поспешил надавить:

— Вовчик, можешь не париться. Если бы косорылый захотел, он бы нас давно подстрелил. А подстрелил своего же. Значит, что? Значит, мы ему нужны живыми и невредимыми, а свидетелей он убирает. Так, красивый мой?

— Так, да не так. — Рожа у Премудрейшего была недовольной. Или просто нервный тик одолел на старости лет, не разберешь. — Живыми — да. Невредимыми — не обязательно. Ноги я вам переломать могу. А нужны мне только ваши пальчики. — Он проковылял к коробке и лапой подхватил пирамидку. — Все у нас есть: и ум, и красота, мощнее зайца зверя нет. Только вот отставленного большого пальца на верхней конечности недостает. Этой игрушкой игралась человеческая детка. Или, по крайней мере, детка с похожим на человеческое устройством кисти. Так что Последний Мимзь мне проработаете вы.

— С какой это радости?

— С такой, что, если результат Эксперимента будет положительный, я вас отпущу к папе-маме. Ну ладно, тебя только к маме, — хмыкнул он в сторону вызверившегося Вовки.

— А если отрицательный?

— Тогда, дорогие, ваши косточки придется собирать у Альфы Центавра, и без всякого моего в том участия. Рискованная штука — Мимзи. — И протянул пирамидку Вовке.

Максик мотнул головой:

— Не бери. Не доставляй радости жирной заразе.

Премудрейший пошарил за спиной и вытащил свой посох.

— Возьми, Владимир Васильевич. А то я начну ломать твоему другу кости. Пожалуй, первой захрустит лодыжка.

Вовка оглянулся на Максика и неуверенно принял пирамидку. И чуть не уронил.

— Тяжелая, млин!

— Мимзи — не только и не столько то, чем кажутся на первый взгляд, — поучительно заметил Премудрейший.

— Да пошел ты на! — Вовка покрутил пирамидку в пальцах. Присмотрелся поближе. — Это ж кубик Рубика! Только не кубик. Неважно, в общем. Я еще и не такие собирал. — И быстро принялся раскручивать стороны пирамидки. Странным образом пирамидка в его руках делалась все больше и больше. Или, наоборот, уменьшался Вовка, но тогда меньше становились и Макс, и Премудрейший, и сама шахта. Пирамидка, тихо жужжа, вращалась с ускорением, уже подчиняясь собственной воле и занимая десятую — шестую — четверть — половину забоя.

— Достаточно! — взвизгнул Премудрейший и угрожающе воздел посох.

Максик рефлекторно схватил первое что попалось под руку, чтобы отразить удар. Первым попавшимся оказалась подзорная труба. Как только Премудрейший оказался в фокусе треснувшей линзы, он с жутким воем принялся уменьшаться, сжиматься, будто удаляясь вглубь перспективы — в ту точку, где сходятся на горизонте линии трамвайных путей. Его словно уносило вдаль странным линейным ураганом. Не прошло и трех секунд, как с последним воплем и негромким «плоп!» он исчез — видимо, перевалился за тот край перспективы. Максик отвесил челюсть, но времени на радость не оставалось — пирамидка раздулась уже настолько, что прижала их с Вовкой к стене.

— Раздавит! — прохрипел Вован и выставил вперед руки. Вовкины ладони прошли сквозь матовую поверхность с еле слышным чавканьем. — А-а! Мамочки! Она меня ест! — заорал Вовка — и тут пирамидка последним рывком подросла и всосала их обоих внутрь.

Мысль, что они в космическом корабле, пришла мальчишкам в голову одновременно — как, впрочем, пришла бы и любому хоть раз смотревшему «Звездные врата». К сожалению, вместо обычной панели управления по черной глади змеились странные золотые иероглифы.

— Если очень захотеть, можно в космос полететь, — глубокомысленно произнес Вован, тыкая пальцем в один из символов.

Символ мягко осветился изнутри алым.

— Ну ты культяпками-то не махай, не в женской бане. — Максик, склонив голову к плечу, изучал иероглифы.

— Этот похож на петуха! — радостно сказал Вовчик, но пальцем все же тыкать не стал.

— Сам ты на петуха похож. Это египетский символ огня. А может, воды.

— А может, не египетский и не символ.

— Постой. — Что-то забрезжило в голове Макса. Он тихо, неуверенно сначала, а потом все с большей решимостью произнес: — Там, где вечно дремлет тайна, есть нездешние поля. Только гость я, гость случайный на горах твоих, Земля. Мантра. Моя. Боевая. Мантра.

— Это что за чухня?

— Заглохни. А лучше смотри сюда. Это что, по-твоему?

— Вроде горы.

— Горы. Земля. — Максик поспешно прочел дальше:

Широки леса и воды,

Крепок взмах воздушных крыл,

Но века твои и годы

Затуманил бег светил.

Он глядел на панель, и нужные символы будто находились сами, алой вязью проступали из черноты.

Не тобою я целован,

Не с тобой мой связан рок,

Новый путь мне уготован

От захода на восток.

Символ солнца катился на панели от запада к востоку. Максик уже хотел прочесть последние четверостишия, но Вовка вцепился ему в локоть.

— Постой, подожди! Эдак мы черт знает куда улетим. Может, нам совсем туда и не надо.

— А куда нам надо?

Вовка зажмурился и с глубокой убежденностью произнес:

— На юг. К Теплому Морю. В Белый Город.

И сделалось именно так.

…Где-то далеко Кир катился по замерзшему пруду на серебряных коньках. Он скользил под руку с собственной тенью, по ту сторону белоснежной вечности, и снежинки не таяли на его запрокинутом к небу лице.

НАЕМНИКИ И ДИВЕРСАНТЫ

Я разделяю мнение многих моих современников о том, что духовный кризис, охвативший все сферы западного индустриализованного общества, может быть излечен только изменением нашего видения мира.

Альберт Хофманн. ЛСД — мой трудный ребенок

Прибой мыл пятки Старлея. Было холодно и мерзко. Пять утра. Или шесть. Над местным отделением Стены возвышался Ковчег, море впитывало лучи восходящего солнца, в меру оранжевого. Задумчивая Медуза Горгонер бродила по берегу, щупая нижними присосками ошметки надувного ледокола.

— И на такой хлипкой лодчонке вы отважились выйти в море? — сокрушалась она, кивая головой; змеи поддакивали ей с небольшой задержкой. — Разыскивать беглых революционерок — это не сушеных кальмаров под пивко жрать. Безумцы. Чистые безумцы. Как же меня это возбуждает!

Джентльмен сидел на корточках и зажимал уши ладонями: в голосе Медузы звучали особые интонации, от которых у мужчин сразу напрягалось в паху. Медуза иногда так развлекалась. Джентльмен, хоть и майор, но реагировал на чары неукоснительно, за что не единожды краснел, извинялся, обещал больше ни-ни, после чего надолго запирался в сортире.

Зато Василий не считал нужным поддаваться провокациям, ведь он военный, его дело правое, он обязательно победит. Надо только оторвать морду от гальки и ледяной воды, покрытой кожицей нефти, согнать с затылка краба, выщипывающего куски плоти, и вспомнить как это — дышать.

Минут пятнадцать спустя, а то и час-полтора он таки вспомнил, как наполнить легкие кислородом, схватил краба, протолкнул меж резцов и задушил гортанью. Есть простая формула: пища = энергия. Съел краба = сможешь поджечь сердце врага. Следовательно: больше крабов = боекомплект + угроза кариеса. У Старлея нет ни зубной щетки, ни жвачки, дабы устранить загрязнение ротовой полости.

— Жвачка есть? — спросил воин Медузу, изо рта его полилась соленая вода.

Казалось, все тело пропиталось океаном, к щеке прилипла морская звезда, с плеч свисали водоросли.

— Нет! — тут же отреагировала Горгонер и почему-то перестала двигать челюстями, хотя еще мгновение назад усиленно что-то перемалывала.

— Ну-ну, — не поверил Старлей и мысленно пообещал себе, что когда придет время делить планету, он постарается, чтобы по жребию Медузе достались Сахара, Гоби или Кара-Кум. Типа, подруга, ты прояви свои возможности, а взамен прими то, что нам, аборигенам, не в жилу.

А не нравится — катись домой, организовывай бунты, путчи и перевороты.

— И у меня… — отозвался Джентльмен.

— Нет жвачки?

— И у меня такое чувство, что мы поступили очень глупо. Безумцы мы. Точно, безумцы! Отправиться за тридевять морей на поиски этого странного существа!.. Зачем?! Оно сведет меня в колумбарий. В моем возрасте нельзя так вожделеть плотских утех с инопланетянами…

— Хо-хо! — не стала возражать Горгонер, лишь оттопырила внушительное нечто, в комплексе с двумя крупными сосками заменяющее ей молочные железы.

Даже Старлею захотелось потрогать эти коричневатые окружности пигментированной кожи, аккуратно размять оконечность выводных протоков и страстно — влажно! — поцеловать. Почуяв направленность мыслей парня, Медуза необычайно обрадовалась. Она уже и не надеялась совратить юного соратника. Кстати, совращать юных соратников — давнее хобби Медузы Горгонер, то, ради чего она живет, а иногда даже влачит жалкое существование.

— Пройдемся, милок, обозрим пейзаж? — проворковала инопланетянка, поборница прав и свобод униженных и оскорбленных тушканчегами.

— Э-э… — Старлей вновь прокашлялся соленой водой и внезапно понял, что у него эрекция.

О, это позабытое со времен поллюций ощущение!

Формулируя ответ Медузе, Старлей вращал глазами и причмокивал. Он соскреб с лица морскую звезду. Несвежесть дыхания уже не казалась столь серьезной проблемой.

Горгонер, ухмыльнувшись зеленоватыми челюстными пластинами, ласково обвила щупальцем напрягшийся паховый отросток и потащила парня в соседнюю бухту. Там, на мелководье, подставив худощавое жилистое тело излучению желтого карлика, земной юноша девятнадцати лет отроду потерял невинность.

Армейские шалости не в счет.

Невинности Старлей лишился весьма своеобразно.

Расстаться с девственностью как все нормальные люди он не мог по определению. Его первой сексуальной партнершей была известная космическая нимфоманка, дамочка столь эмансипированная, что оказаться под самцом, тылом к самцу, произвести фелляцию и позволить прикоснуться к себе она не могла. Категорически! Такие принципы, такое воспитание, сказала она Старлею. Позволь Медуза самцу вторгнуться в ее тело, и полная дезорганизации сфинктеров и форматирование глотательного рефлекса ей обеспечены.

Невинность Старлей потерял ментально.

Горгонер коснулась щупальцами его черепа, прилепила присоски к глазницам, ушным раковинам и ноздрям. Затем методично и с особой циничностью изнасиловала ЦНС воина Земли.

Когда Старлей ментально кончил в пятый раз, а Медузе надоело упражняться в мыслесексе с помощью отлично представленных наручников и хлыста, она отлепила присоски и сказала:

— Я называю это «оттрахать мозг». Милый, тебе понравилось? Хочешь покурить?

— Так точно!

Они валялись на камнях и выкашливали кольца дыма, разговаривая о том, что тушканчеги, конечно, твари изрядные, но табачок отменный производят. Но даже отменный табак еще не повод оставлять оккупантов в живых.

— Как считаешь, — интересовался Старлей, — после освобождения Земли нам следует поработить планету тушканчегов?

— Не помешало бы.

— Так ведь она сплошная Стена!

— Ну и что? В хозяйстве пригодится…

Старлей кивнул и подумал, что Медуза — телка правильная, размышляет здраво. И вообще, из нее получилась бы отличная жена. Интересно, от ментальных половых актов случаются залеты? И можно ли средствами современной земной медицины произвести инопланетянке аборт? Старлей даже хотел об этом спросить, прямо, без экивоков, но не успел, ибо идиллию прервал вопиющий акт агрессии. Заслонив хитином лучи солнца, в бухту ворвалось нечто странное, крупное и безмерно гадкое. Крупным было все, начиная от усов-антенн и заканчивая сегментным брюхом, покрытым толстой броней.

Толщину брони Старлей выяснил экспериментальным путем. Выдув сквозь ноздри струю не только табачного дыма, он жахнул по монстру потоком мысленного пламени. Огонь сконденсировался во втором нижнем сегменте брюшка, впился кумулятивной иглой, дабы пронзить защиту и внутри организма развернуться фонтаном температуры и давления. Но — увы!

— Что за на?! — не понял юмора Старлей. Он истратил на посыл схомяченного краба, а результатов пшик без палочки.

— Не трать понапрасну силы, мон шер! Это существо называется ёшкин жук, у него термоустойчивые наружные покровы, — томно молвила Медуза.

— Ёшкин жук? — переспросил Старлей.

— Он самый. И он от меня без ума.

— Так вот почему это чудовище напало на защитника Отчизны и обхватило голову жвалами? — прохрипел полузадушенный Василий, изо всех сил пытаясь вырваться из крепких объятий ёшкина жука.

— Да. Это и есть причина агрессии. Он чуточку ревнует.

— Чуточку? — изумился боец ВКС, представив, что ожидало бы его при максимальном проявлении собственнического инстинкта. — Чуточку?!

— Самую малость. Жуча, перестань. В сравнении с тобой этот земной сгусток белков — ничто. Ты, Жуча, непревзойденный любовник.

— Спасибо, Медузочка, спасибо. Я, конечно, всегда это знал, но еще раз услышать тоже приятно, — проскрипел ёшкин жук, не разжимая жвал.

— Оно еще и разговаривает?! — удивился Старлей, все еще находясь в подвешенном за голову состоянии. Сверху открывался прекрасный вид на майора, перебегающего от валуна к валуну. В руках у майора был АКСУ, простенький, но надежный десантный автомат. И хоть Старлей сомневался, что калибра пять сорок пять хватит, чтобы продырявить хитин жука, намерения у Джентльмена были, несомненно, очень верные. Не съем, так надкушу? Вряд ли жуку настанет каюк, но вдруг монстр ослабит бдительность, разомкнет жвала, Старлей окажется на свободе, вступит с жуком в неравную схватку и геройски погибнет? Или хотя бы попытается совершить тактический маневр, именуемый переходом на запасные позиции. Отступать и драпать тоже надо уметь.

Треск автоматной очереди прервал обмен комплиментами между Медузой и гипертрофированным насекомым. Как и следовало ожидать, пули не причинили чудовищу ни малейшего вреда, зато, отрекошетив от брони, оцарапали кожу на щеке Старлея. Парочка пуль угодила в живот Медузы. Трудно было понять, испытала ли Медуза боль или же ее возмутило поведение Джентльмена и нежелание ёшкина жука принять на себя смертельный заряд, но…

— ДА ВЫ ЧТО ВООБЩЕ СЕБЕ ПОЗВОЛЯЕТЕ?!! — оскорбилась Горгонер.

Жвала разжались, Старлей рухнул на камни, майор уронил АКСУ. Скрипнув, согнулись сегментные лапы, жук осел и скукожился втрое.

Море волновалось, нефть шевелилась и комкалась, лепя из себя странных колобков. Казалось, вот-вот черный прибой исторгнет нечто зловредное, способное на омерзительную пакость, — то она, пакость, от бабушки уйдет, то волку дулю покажет, то у лисички-сестрички на носу прописку потребует. Костер сильно дымил, плавник был мокрым.

— Извини, братишка, непонятка вышла… — оправдывался майор, разводя руками, мол, не виноват я, посмотри на рожу свою в зеркало, сразу поймешь, почему нормальные люди хотят тебя застрелить, труп сжечь, а прах развеять за пределами стратосферы.

Ёшкин жук кивал, хрустел хитином и расправлял крылья. Ничего, со всеми бывает, не первый день по вашей планете брожу, в курсе, что вы алиенсов боитесь, чужаков не любите, что, конечно, глупо и странно.

Старлей массировал шею и думал о бренности бытия. Медуза Горгонер хотела здесь и сейчас умереть от гангрены, СПИДа или ветрянки. О, эта земная экзотика! Революционерка еще ни разу не умирала от подобной заразы, ей было очень интересно, как это. Да и повод подходящий имелся. С большим трудом Старлей отговорил помесь кракена и секс-бомбы от опрометчивых действий. Не факт, что на Земле пройдет номер с полноценным воскрешением, который Горгонер не единожды проделывала на родной планете. Но ведь Василий полноценно воскрес, после того как утонул, оправдывалась Медуза. На что Старлей возражал: труднее всего было вспомнить, как это — дышать. Прочее — ерунда: сердце само начинает биться, температура тела все выше и выше, процесс разложения прекращается, ткани регенерируют. Спасибо тебе, милая Горгонер, научила. Не зря столько времени потратили в нашем долгом плавании среди айсбергов. Конечно, и особо заняться было нечем, но все-таки. Уже только одно это знание стоило усилий, затраченных на твои поиски, о несравненная Горгонер.

— Думаешь, я научила тебя умирать и оживать развлечения ради? — внезапно спросила Медуза.

— Ну-у… — не нашелся с ответом Старлей.

— Нет, мон шер, это есть необходимое условие проникновения на территорию концлагеря, который нам придется штурмовать. Спроси своего товарища, он скажет, что я права. Он умеет оживлять мертвецов.

Старлей, хмыкнув, посмотрел на Джентльмена. Тот сделал вид, что не понял намека. Тогда Старлей поднялся и отвесил майору подзатыльник. За время совместного плавания субординация и выслуга лет несколько обесценились в сознании бойца ВКС. К тому же майор опасался обвинений в мужеложстве, поэтому стойко переносил унижения.

— Так, я не понял. О чем она базлает? Сообщи обстановку, не вынуждай напрасно!

Майор всхлипнул:

— Э-э… Дело в том, что оживить тебя, как того ихтиандра, это не совсем приемлемый вариант. Конечно, если б мы не нашли Медузу, если б она отказалась с нами сотрудничать… В общем, Васенька, без обид, но убить тебя, а затем из твоего тела сделать зомби — это был мой запасной план.

— Запасной? — побагровел Старлей.

— Именно. Так называемый план Б… — Майор прищурился, ожидая минимум подзатыльника, а то и сломанных ребер.

И Старлей таки собирался провести акт заслуженной экзекуции, но ему помешал стрекот вертолета.

Медуза, Василий и Джентльмен тут же рассредоточились, спрятавшись среди камней. Ёшкин жук сел задом на костер, чем мгновенно потушил пламя, слишком уж демаскирующее освободителей Земли на пустынном морском берегу.

Но было поздно. С воздуха лагерь заметили. Вертолет, освещая пространство под собой двумя прожекторами, завис над участком берега, где нашли пристанище заговорщики. Старлей увидел, как майор вскинул к плечу автомат, прицелился и нажал на спуск. Короткое дуло чуть дернулось, сверкнул пламегаситель. Вертолет будто лишился одного глаза. Зато второй прожектор исправно выхватывал из темноты то фигурку Горгонер, то ошалевшего Старлея, камни вокруг них искрили сполохами рикошетов. Василий почел за благо распластаться, вжаться и не высовываться, но это не есть решение проблемы. Вот-вот в него попадут.

А потом внезапно все кончилось. Старлей решил, что он умер. Опять?!

Ёлы, это уже становится привычкой.

От костра пахло ёшкиным жуком, от жука — костром. А нефиг тушить огонь тыльной частью организма. В небе без особого задора мерцали звезды. На Луне творилось черт знает что, судя по прогрессирующим черным пятнам в центре серебристого диска. Обстановку снова можно было назвать теплой, ибо рядом догорал сбитый при посадке вертолет: Старлею надоело выжидать, пока Джентльмен завалит пилота, Старлей чуток жахнул в бак.

Странно, что вообще кто-то выжил. Очень странно, но факт.

— Знакомься, Василий, — голос Джентльмена подозрительно дрожал. — Это ротмистр Чача. Он же Блиннорылый. Прозвище свое он получил после того, как побывал в плену у тушканчегов и они пытали его особым, неизвестным на Земле способом. Обрати, Васенька, пристальное внимание на его лицо, не стесняйся. Правда, еще та образина? К тому же Чача писается по ночам в постель, а днем просто писается в штанишки, и вечером с ним случается тот же конфуз. За это девушки его не любят, зато он любит девушек: как только красотка зазевается, Чача тут как тут, и вперед, пока тепленькая. Он мой лучший друг, ничего не поделаешь.

— Как ты сказал? Блиннорылый?! Я не ослышался?! Ха-ха, ну и имечко, Чача! — хохотнул Старлей. Он заметил, что майор ведет себя малость необычно, и решил выяснить причину чуточку позже, не сейчас, ибо вертолет, жук и потерянная девственность занимали в его черепе слишком много места. Новые проблемы в голове Старлея просто не помещались. — Чача! Ха-ха! Ча-ча-ча!

— Цыть! — нахмурился ротмистр. Доселе он не проявлял признаков жизни, сидел, словно в анабиозе. И неудивительно, все-таки вертолет, на котором он прилетел, разбился. В живых остался только Чача. — Я потратил много сил, не пожалел вертолет и отличных людей, чтоб найти вашу диверсионную группу. — Костяшки пальцев Блиннорылого побелели, что было заметно даже сквозь буйный волосяной покров и вопреки отвратительному освещению места событий.

— Это мы-то диверсионная группа? — Горгонер игриво улыбнулась Блиннорылому. Она врубила свое феромоновое обаяние по максимуму. Джентльмен взвыл и умчался куда-то во мрак пещеры, вжикнула «молния».

— Вы! Все! — отрезал ротмистр, доставая из кармана армейской куртки тоненькую бамбуковую зубочистку. Прикрыв глаза от наслаждения, он с таким энтузиазмом принялся ковырять челюсть, что сразу стало понятно, что в детстве он мечтал о профессии стоматолога.

Медуза обиделась: мало того что ей насовали в живот пуль, так еще и грубят. И не желают достойно реагировать на гиперсексуальность.

Весь красный от смущения, вернулся Джентльмен, присел в сторонке.

— Диверсионная группа… Сплошь извращенцы… — задумчиво пробормотал Старлей. — Это многое объясняет. Многое, но не все. К примеру, откуда здесь, на этом заброшенном берегу, взялся ёшкин жук? Причем в то время, когда здесь появились мы? А не кажется ли вам, друзья, что он заслан тушканчегами?!

Все дружно посмотрели на жука.

Жук сделал вид, что ничего особенного не произошло, его совершенно не волнует бестактное внимание к его скромной персоне. Причем так не волнует, что суставы жука скрипнули, закрылки разошлись, крылья расправились, а в лапах неизвестно откуда появились угрожающего вида предметы, сплошь хромированные и вороненые, с оптическими прицелами и глушителями, с подствольными гранатометами и прикладами. И все это хозяйство было направлено в пах Старлея, в грудь Джентльмена и в висок ротмистра Чачи.

— А Горгонер почему не под прицелом? — спросил Старлей.

— Потому что любовь зла, полюбишь и Медузу, — вздохнул жук. — Я так долго ждал ее. Мы вместе совершили побег из концлагеря, хотя там меня кормили килькой в томатном соусе. Вкусная штука, рекомендую, достойный моих желудков деликатес.

— А тушенка все-таки лучше, — сплюнул под ноги Старлей.

— Не перебивай, кусок белка, когда высшая форма жизни разговаривает! — мгновенно рассвирепел ёшкин жук.

Старлей, сцепив зубы, проглотил оскорбление. Жук продолжил:

— Тушенка фигня. Балтийская килька, черноморский шпрот, анчоусовидная килька, большеглазая килька, абрауская килька — вот это действительно круто! Так вот, я встретил Медузу Горгонер одним прекрасным весенним днем… — Далее ёшкин жук обстоятельно поведал, где и кого он случайно сшиб на прогулочной дорожке тюремного двора, почему лишился сна, аппетита и пупырышек на нижних лапах. Очень, кстати, важных пупырышек. Да и вторичные антенны заметно утратили упругость по утрам, лишив жука возможности… а впрочем, неважно. Зато хитиновый гигант в подробностях рассказал о многочисленных половых актах с участием Горгонер. Иногда парочка вносила в копуляции дополнительный игровой элемент — предварительные ласки с использованием товарищей по отсидке, подручной ветоши и газонокосилки, которая так приятно обтесывала своими ножами панцирь ёшкина жука.

Монстр вещал долго, так долго, что над морем забрезжил рассвет, а потом и солнышко подобралось к зениту. Но никто не смел перебить жука. Как заткнуть пасть вооруженному по самые жвала инопланетянину, обезумевшему от любви и ожогов третьей степени? Правильно, никак. Вот никто и не затыкал. Даже Старлей лишь презрительно сплевывал под ноги — к утру набралась целая лужа, к полудню в луже завелись головастики. Но и он молчал, ибо высшую форму жизни лучше не перебивать. Во избежание. Хоть и умеешь воскресать, а лишний раз судьбу не искушай, не надо.

— Короче, — подытожил жук. — Она от меня ушла. Бросила. Уплыла в холодные края. А я плавать не умею и соленой воды боюсь. Теплолюбивый я. Так и остался здесь, на берегу моря, на том самом пляже, откуда моя любовь нырнула в пучину. Я уж и не верил, что вновь увижу красоту свою ненаглядную. Сдаваться надумал, уйти в плен к тушканчегам. Позавчера переговорил с одним, пушистый такой, ушастый. Я ему — чтоб сроку мне прибавили за побег, а он — нет, какой срок, тебе за такие шутки на Ковчег положено первым рейсом. А я не хочу на Ковчег, лучше белковых туда, им же нравится, их и давайте. А я кильку уважаю в томатном соусе, мне и на Земле ништяк. Короче, договорились, что сегодня приду с повинной. А тут Медуза. Я теперь и не знаю, что делать: и консервов хочется, и с Горгонер потрахаться.

— И рыбку съесть… — начал было Старлей, но поперхнулся, заметив, как дернулась лапа, обхватившая нечто, напоминающее огнемет.

Медуза сладко потянулась, зевнула, прирастила к грудной клетке еще два размера и сказала:

— Да ладно тебе, Жуча. Игрушки убери, да? А то распугаешь мне соратников. Они потом воевать не смогут, и так слабы на передок. А насчет потрахаться могу поспособствовать, не проблема. Но предупреждаю сразу: сдаваться тебе все равно придется.

— Ибо это тоже часть нашего плана, — поддакнул Джентльмен.

Ротмистр надменно кивнул.

И только Старлей опять не понял, кто и куда, зачем и как.

И это ему не понравилось.

Чача лежал в кустах сирени и надрывно сопел: давно уже ротмистру не доводилось передвигаться ночью по пересеченной местности. Об этом говорили не только его дыхание, но и обильный тыл, обтянутый трещащими при каждом вздохе штанами цвета хаки. Подобные задницы отращивают к тридцати годам в тихом офисе в центре Города, где самая тяжелая работа — разбор бумаг с гербовыми печатями. Но тогда вдвойне, а то втройне непонятно, почему Чача вырядился в форму, как стал ротмистром и что делает в компании Старлея, ёшкина жука, Медузы Горгонер и Джентльмена.

Чудесное спасение из горящего вертолета, а теперь еще и это…

Концлагерь для политзаключенных инопланетян располагался в живописном месте, на плато горы, нависшей над морем. Со всех сторон заведение окружали заросли можжевельника, минные поля, противотанковые рвы и колючая проволока. Над инженерными сооружениями миленько торчали вышки с ушастыми вертухаями. В небе над лагерем постоянно барражировала спарка оккупантов: кризорги синхронно выделывали фигуры высшего пилотажа — огненные струи расчеркивали атмосферу крестами, полумесяцами и спиралями. Красиво, смотреть приятно, заодно и освещается мертвая зона у забора.

Едва слышно коснувшись жухлой травы, рядом с Васькой припал к земле Джентльмен, ткнулся губами в ухо бывшего ученика и прошептал:

— Слышь, боец, такое дело… Шуметь нельзя, установи ментальный контакт с Медузой. Она тебе подробно раскинет дальнейший план действий. Мы не хотели тебя заранее пугать, потому и не сказали всего. Теперь можно. Давай контакт, не стесняйся.

— Дык, я бы с радостью. Не умею! — в ответ прошептал Старлей.

— Не свисти! — возмутился Джентльмен. — Все, кому Медуза мозг оттрахала, умеют. Давай!

И Старлей дал, и у него получилось.

Он явственно увидел, как Горгонер залегла в канавке в сотне метрах левее, как она раскинулась, расслабив щупальца, а рядом примостился ёшкин жук, выдавая себя за неровность рельефа. На мгновение Старлей испытал приступ ревности, но тут же успокоился. Для великой цели и не так раскорячишься. Понимать надо, не в бирюльки играем и даже не в шахматы. Да и признаков разврата не замечено. Горгонер пребывала в сознании и могла внятно изложить концепцию атаки.

— Ни одно живое существо не проникнет сквозь защиту концлагеря. С виду забор — бетон бетоном, ничего такого. Простенько, но со вкусом, как говорят у вас на Земле. Но на самом деле ни один из материалов, составляющих Стену и прочие стены тушканчегов, не является тем, чем выглядит. У тебя, мон шер, еще будет возможность убедиться в этом лично.

— Ни одно живое существо? А как ты сбежала? Улетела?

— Нет. Улететь нельзя, небо над концлагерем вообще не является небом. Это есть искривленное пространство. И лучше держаться от него подальше. Никаких полетов во сне и наяву! Я поступила проще: я позволила себя съесть.

— Что? — Старлею показалось, что он ослышался. Не факт, что при ментальном контакте вообще можно ослышаться, но мало ли. — Съесть?

— Что тебя смутило? Жуче захотелось попробовать меня в таком ракурсе, я была молодая, веселая и не прочь поэкспериментировать. Жуча меня очень нежно скушал, причинив минимум неудобств. Я даже получила специфическое наслаждение. Я умерла, это было минимальным условием побега. К сожалению, в мертвом виде я не умею передвигаться. Поэтому Жуча перенес меня на свободу.

— Жуча?

— Да, Жуча. Он потомственный ёшкин жук, это надо учитывать. Все ёшкины жуки, помимо того что обладают продвинутой термоброней, еще и профессиональные живые мертвецы, это часть их бизнеса. В некоторых звездных системах за подобное умение отлично платят. На родной планете Жучи принято убивать новорожденных, а затем воскрешать, совершив простенький, но специфический обряд. Ты уже знаешь какой. Маленького Жучу тоже убили: затоптали бедную личинку. Именно Жуча научил меня правильно умирать и воскресать, а я научила тебя. Для истинного знания нет границ, истинное знание не признает ксенофобии. Люди, ёшкины жуки или Медузы — истинному знанию без разницы.

— Вот, значит, как…

— Да, мон шер, такова се ля ви, как говорят у вас на Земле. Или лучше формулировать: «У нас на Земле»? Ведь мы собираемся вместе править планетой, после того как освободим ее от угнетения тушканчегов. Как считаешь, мон шер?

— Я воздержусь от комментариев, — сказал Старлей и таки воздержался. — Но я не понял, зачем нам вообще нужен этот концлагерь? На кой его штурмовать?

— Какая война без солдат? Не война, а смех один. Нам нужны добровольцы. — Реальная Медуза Горгонер тихонечко стонала, раздавленная тушей ёшкина жука, но ее ментальная проекция выглядела вполне выпуклой и трехмерной, что немного смущало Старлея. Ведь Горгонер уверяла, что физические контакты с самцами ей претят…

— Но ведь в концлагере, если верить ёшкину жуку, инопланетяне очень даже себя неплохо чувствуют. Зачем им воевать против тушканчегов? Не проще ли поднять на бунт людей, толстых и лысых, зато без хоботов и щупалец, без жвал и хвостов?! Люди будут сражаться за свободу! Люди спасут собственную планету от уничтожения и оккупации! — Когда Старлей произносил этот пафосный бред, он действительно верил, что так оно и будет, что сапиенсы — единственная надежда Вселенной. Как только его ментальный рот захлопнулся, от уверенности не осталось и следа; уверенность — понятие абстрактное и следов оставлять не может в принципе.

Внимательно выслушав Старлея, Медуза мысленно изобразила округлый желтый смайлик, эдакий колобок, подвешенный в пространстве. Смайлик виновато улыбнулся и, распахнув клыкастую пасть, прошепелявил:

— Люди отравлены тушенкой, сигаретами и килькой в томатном соусе. Люди не будут воевать за свободу. За деньги, за власть, за табак — да. А вот за свободу, прости, я понимаю, тебе тяжело это осознавать, мон шер, за свободу люди воевать не умеют.

— Но ведь я тоже ем тушенку, консервы и страдаю никотиновой зависимостью! Я тоже отравлен! Но ведь я буду воевать за свободу! — Старлей представил, как он изо всех сил бьет кулаком в левый, обозначенный жирной точкой, глаз смайлика.

— Ты — другое дело. — Смайлик легко нырнул под удар, отклонился влево. — У тебя, мон шер, наследственность правильная. К тому же… — Развивать эту мысль смайлик не стал — прикусил нижнюю губу, чтоб не ляпнуть что-то важное, вовсе не предназначенное для ментальных ушей Старлея. Васька об этом никогда не узнает, ибо молчание смайликов на вес иридия.

На фиг «к тому же»: у воина Земли с наследственностью полный порядок. Гены пальцем не размажешь. Папа и мама — молодцы каких поискать. Коноплей и спиртом не злоупотребляли, книжками по квантовой механике не баловались, настольным теннисом не увлекались. Батя разве что по праздникам сто граммов позволял себе под яичницу с салом, да по пятницам литрик пивка. Еще фантастику тайком почитывал, был у него такой грешок, — когда думал, что его никто не видит. Хранил он пакостные книженции в сейфе — между кошельком из крокодиловой кожи и надувной женщиной по имени Анжела.

— Ладно, — сказал Старлей, — уговорила. Люди не годятся для дел благородных, людей испортили гнусные тушканчеги, приучили к вшивой тушенке и отвратительным, но качественным сигаретам. Пусть. Реальность сурова, я найду в себе силы смириться, неприятность эту я переживу. Но! Почему ты, уважаемая Медузочка, решила, что политзаключенные инопланетяне захотят пойти к нам в добровольцы?

Смайлик лопнул подобно мыльному пузырю. Взвесь желтых капель повисла в пустоте, образовав нечто напоминающее грибок ядерного взрыва. Пара-тройка капель попала на ментальное лицо Старлея. Они были горячими, но в меру, не обжигающими, стирать их носовым платком надобности не было. Тем более что носового платка у Старлея с подростковых лет в карманах не водилось. Как в армию попал, так сразу о телячьих нежностях и забыл. Даже шнурки завязывать разучился, ибо на кирзачах шнурков нет.

— Твое замечание, мон шер, не лишено логики. Инопланетяне не пойдут в нашу армию добровольцами. — Ядерный взрыв шевелился, раздувая и съеживая «шляпку» в такт словам.

— Ага! — радостно вскрикнул Старлей, ибо последняя реплика Медузы-«гриба» явственно доказывала, что он, Старлей, таки умный парнишка. Почти гений. Нобелевскую премию ему, будьте добры, и личную секретаршу.

— Да, мон шер, да. И еще раз да. Ты прав. Ты умен не по годам. Но то, что нельзя заиметь бесплатно, можно купить.

— То есть?

— У нас не будет армии добровольцев, у нас будет армия профессиональных бунтовщиков. За нас будут воевать инопланетяне-наемники. Кое с кем я успела очень близко познакомиться во время отсидки. Я знаю, кто на что способен… — промурлыкал ядерный взрыв, явно подразумевая нечто свое, очень личное, имеющее в лучшем случае второстепенное отношение к предстоящей битве.

— Хм, наемники… профессионалы, которые уже воевали с тушканчегами… Неплохо. Мне нравится эта мысль. Однако я не совсем понимаю, чем мы сможем расплатиться за их услуги. Я, откровенно говоря, не уверен, что твоей… э-э… натуры хватит на все нужды армии.

— Мон шер, ты все-таки негодный мальчишка. Фи! Ты мне противен, я не желаю с тобой общаться. К тому же близится мой оргазм. Собственному оргазму я должна уделить хоть чуточку внимания, верно? Если уж свои оргазмы не замечать, то можно совсем зачерстветь. Нет уж, нет уж. Все вопросы по оплате труда пришельцев адресуй ротмистру Чаче, он обещал спонсировать нашу миссию. Да, кстати, теперь он в доле. Ему принадлежит треть Земли. В основном нефтеразработки, алмазные копи и прочий мусор, совершенно ничего не стоящий на общегалактическом рынке.

Кадык Старлея — не ментальный, но очень даже реальный — дернулся, застряв в голосовых связках, и затрепыхался, будто обреченный на удушение гортанью скорпион:

— Копи?

— Копи.

— Нефтеразработки?

— Да, мон шер, если надо, я повторю дважды. Не думала, что есть необходимость, но… — фыркнул ядерный гриб и распался, измельчившись в пыль, и растворился в виртуальной бесконечности. Контакт прервался.

Старлей тихонечко кашлянул в кулак и внимательно посмотрел на спину Чачи. Ротмистр так же активно продолжал сопеть в кустах. Эх, подрумянить бы ротмистру сердечко! Да так, чтоб вспышку не заметили вертухаи, поигрывающие на губных гармошках и поплевывающие с вышек на искривленное пространство. При каждом плевке пространство чуточку искрило.

Конкурентов надобно устранять, пока они еще числятся в союзниках.

Мечты, мечты…

Старлей оглянулся по сторонам, сконцентрировался и…

…и вспомнил, что с наемниками надобно расплачиваться.

Вопрос: чем?

Ответ: чем-то таким, что инопланетянам нужно, от чего потенциальные воины не смогут отказаться ни в коем случае.

У Старлея собственности нет, разве что униформа, да и та принадлежит ВКС. У Медузы даже исподнее отсутствует. У старого извращенца Джентльмена и подавно ничего стоящего в карманах не отыскать. Ёшкина жука в расчет брать нельзя, он личность слишком негуманоидная. Зато, если верить Горгонер, нужными материальными благами обладает ротмистр, блиннорылая толстожопая скотинка, раскрывшая роток на лучшие куски планеты. Хрена Старлею с галактических рынков, если Земля еще Солнечную систему толком не освоила?..

Итак, валить Чачу себе дороже. Пока что. Треть, пусть и шикарная, это все-таки треть. Лучше поделиться частью, чем лишиться всего. Нужно выяснить, каким образом гнусный уродец собирается расплачиваться, а уж потом измыслить коварный способ экспроприировать, конфисковать и изъять материальные блага, ценности и разменную монету.

Старлей ужом пополз к соседним кустам. Он был изящен и не производил шума. Однако это не помешало ротмистру заметить воина ВКС, совершить обманный маневр с заходом в тыл, атакой и пленением.

Василий лежал и вспоминал, как это — оставаться предельно долго живым. Умирать, хоть и временно, не хотелось. Но как, скажите, дышать, если Чача перехватил сильными волосатыми пальцами горло Старлея и вдавил его лицо в скудную горную почву?

— Что?! — гнилостно шептал Чача. — Хотел меня убить? Уничтожить меня, да? Избавиться? Труп в кусты, концы в воду?!

Возразить ротмистру было нечего. Потому Васька расслабился и принялся ждать, когда же Чача задушит его окончательно. Но Чача, гад, не спешил, растягивал удовольствие. И все бы ничего, но из ушей нового партнера воняло, как из мусорного бака в июльскую жару. Изо рта тоже не розами пахло.

В глазах у Старлея потемнело. Наконец-то! — обрадовался он. А потом внезапно опять стало светло. И такая легкость появилась в теле, такая свобода, что сразу стало ясно, что это вовсе не смерть и не райские кущи, но ёшкин жук пришел на помощь. Оторвал лапы ротмистра от горла Старлея и растянул два тела на безопасное расстояние. И все это бесшумно, изящно, тушканчеги возни и не заметили. При габаритах жука подобные реверансы просто поразительны!

— Ничуть, — возразил ёшкин жук. — Ведь я умею искривлять пространство. У меня есть четыре встроенных гироскопа, с помощью которых я путешествую в параллельных мирах. Так что для врага я невидим, если захочу. Да и всяким белковым меня не узреть. Я представитель лучшей расы во вселенной. Думаешь, кто искривил пространство над концлагерем? То-то же. За эту крохотную услугу мне и Медузочке разрешили поселиться в отдельном блоке в бараке для молодоженов.

Таракан-переросток явно намеревался рассказать десяток баек из своей лагерной жизни. Слушать ёшкина жука — процесс долгий и утомительный, и потому Василий прижал палец к губам, мол, не время нынче, брат, для бесед задушевных. Жуча с пониманием кивнул: позже, конечно, без проблем, я поведаю, что и как было…

Но Старлей уже отвернулся от него, размышляя, как бы ненавязчиво вытянуть из ротмистра инфу, чтоб тот не догадался о намерениях Старлея.

— Слышь, Чача, а чего это у тебя такая рожа странная? Будто блин какой-то, хе-хе. И зад у тебя толстый, — очень дипломатично начал беседу Василий.

Ротмистр зарычал, дернулся, и тут же его голова оказалась в жвалах насекомого. Ротмистр задрал руки вверх, примирительно обмяк и успокоился.

— Но-но! Смотри, не убей его раньше времени. Он нам живой еще нужен, — ласково промурлыкала Медуза Горгонер. Инопланетянка возникла из темноты, словно призрак. Уточним: словно призрак с щупальцами.

Жук развел лапами, мол, не проблема, как скажешь, дорогая. Жвала его разомкнулись, ротмистр упал. Он больно ударился коленкой о камень, ойкнул и скривил такое лицо, будто собрался хорошенечко поплакать.

— Ротмистр, не обращайте внимания на Жучу. Да и Василий, я уверена, не замышлял против вас недоброго. Видимо, просто настало время открыть наши карты. То есть, я хотела сказать, ваши карты.

— Мои карты? Вот еще! — фыркнул ротмистр Чача.

Медуза кивнула жуку, тот раздвинул закрылки, мрачной тушей нависнув над собранием заговорщиков. Унылое брюзжание губных гармошек стихло.

— Ну что вы сразу… громко так… Нас заметят! Что вы?.. — Чача разом передумал строить из себя Мальчиша-Кибальчиша. — Я все скажу, я раскрою колоду, не проблема. Давайте поживем сейчас, а другие потом поживут. Мы ведь умные люди! Мы интеллигентные люди, мы всегда сумеем договориться!

— Я не человек, — сказал жук.

— И я не человек, — сказала Горгонер.

Старлей тоже хотел что-нибудь сказать, но не придумал что. Хм-м, давайте поживем сейчас… Где-то Василий такое уже слышал. Вот только где?

— Ну-у… — промямлил ротмистр, — вы умеете разговаривать, вы знаете русский язык, значит, вы люди. Или почти люди. Как всем известно, только тот, кто знает русский язык…

— Спорная теория, — перебила ротмистра Горгонер.

— Более чем, — поддакнул ёшкин жук.

Старлей опять промолчал.

— Дело в том, что нигде во вселенной не придают столько значения языкам, словарям, переводчикам и так далее, всей этой абсолютно надуманной и нежизнеспособной шелухе, — сообщила ротмистру Медуза.

Ёшкин жук подтвердил слова подруги:

— Нигде во вселенной не выделяют столько сил и средств, чтобы преднамеренно создать разногласия. А ваше вавилонское столпотворение — это вообще отдельная песня. И ведь кому-то это надо. Интересно, кому?

Ёшкин жук сделал паузу, Горгонер подхватила:

— Поначалу меня это даже умиляло. Столько восторга: инопланетянка умеет разговаривать без акцента на любом языке Земли. А сейчас — раздражает…

И вот тут прорвало Старлея:

— Хватит трепаться! Не о том говорим. Надо выяснить, что припасено ротмистром для оплаты труда наемников.

— Верно, — смутилась Горгонер.

— Более чем, — попытался покраснеть ёшкин жук, но у него ничего не получилось. Термоупорный бронехитин, обладающий способностью к мимикрии, почему-то засбоил.

— Если нет возражений, я задам ротмистру пару вопросов? — Старлей обвел взглядом присутствующих.

— Да, конечно.

— Задавай, кусок белковой формы жизни, презренная низшая плоть.

— Спасибо, — проскрежетал зубами Василий. — Итак, ротмистр, наколоты ли у вас на груди профили трех мужиков? И чем вы намерены расплачиваться с алиенсами?

Первый вопрос респондент проигнорировал, зато по поводу второго выразился весьма лаконично.

— Е-четырнадцать-двадцать восемь, — сказал Чача.

Горгонер в немом крике зажала щупальцами ротовое отверстие.

У ёшкина жука одновременно подогнулись все лапы.

Джентльмен криво усмехнулся. Или это у него свело челюсть?

И только Старлей так и не понял, как ему надо реагировать.

Все слабей и глуше с каждым часом

сердце беспокойное мое.

Воронье спускается за мясом,

над полями кружит воронье.

Эту старлейскую народную песню не принято орать. Ее принято шептать. А лучше — тихонечко думать. Точнее — не думать, ибо мысли пачкают мозги, а знать, что она где-то, на самом краю подсознания, есть.

Старлей шептал. А вот захотелось! Натягивая оптоволоконную тетиву на лук из рессоры (ёшкин жук согнул рессору), Василий пел о нелегкой доле бойца ВКС, призвание которого — отдать свою жизнь, а если надо — и жизнь товарищей за мирное небо над головами детишек и стариков, проституток и работяг, тратящих куцые авансы на разбавленное пиво и пересоленную воблу.

стукнет ком земли о крышку гроба

зайчики рассыплются в пыли

чавкнет ненасытная утроба

нашей кровью вспоенной земли

Душа болит? Зудит, будто вот-вот из тебя выйдет вся дрянь, выльется потоком убийственного жара, направленного в ростовую мишень, а лучше — в сердце врага? Не противься, отдайся боли, помоги себе. Загадочную субстанцию надо лечить. Регулярно. По возможности эффективно. Телу разрешается сдохнуть в придорожной пыли, упокоиться в канаве, возлечь под каток асфальтоукладчика. Не страшно. Собрать из эфира новое, сдавить осколки мира в целое, наполнить сжиженными газами, а то и подлатать старую плоть — легко и просто. Если умеешь. Старлей умеет. Хуже, если черви небытия вгрызутся в похороненную душу, раздерганную обстоятельствами на миллиарды лоскутов. Вот тут сложнее. То есть вообще никак.

получили все, что мы хотели

не сложилось — значит, не склалось

над кустом календул вьются шмели

колоска горчит сухая ость

Лук получился удивительно грозный, но слишком тяжелый, с таким не побегаешь, да и не надо. Главное, чтоб стрелял далеко. Чтоб от куста сирени, за которым спрятались ёшкин жук и Старлей, долетела стрела до плаца, что в центре концлагеря.

Зачем?

Так надо.

через поле тянется дорога

так струна заходит на струну

так дочурка князя, недотрога,

плачет под тоскливую зурну

Старлей никогда не общался с княжескими дочерями. Не доводилось почему-то. Но от заявленного в песне плача парня трясло, особенно в коленках. Недотрога, ёлы. При нашей жизни… Это, знаете, уметь надо, ага.

тучи, тучки, слышите? как слышно

как изнанка неба — не рябит?

а над кладбищем, светло и пышно,

тополиный пух летит, летит…

Взвизгнула тетива. Взмыла в ночное небо ржавая метровая шпилька с примотанной к ней пивной бутылкой. Заунывная музыка губных гармошек сменилась тревожным надрывом сирен. Освещенный по периметру концлагерь вспыхнул сотнями прожекторов. Ткнулись столбы света в отроги гор — светлые пятна зашарили судорожно, с надеждой выявить, разыскать.

— Раз! — уже не таясь, сказал Старлей.

— Два! — встал в полный рост ёшкин жук.

— Три! — выпятила грудь Медуза Горгонер.

— Четыре! — перебежками ускорился Джентльмен.

— Пять, — буднично подытожил ротмистр Чача. — Пять. И шабаш. Поиграли и хватит.

Сирены продолжали завывать, прожектора освещали скалы, но диверсанты знали: это суета есть признак агонии, ничего уже не изменить.

Революция началась.

— А что у тебя есть? — спросил Старлей у жука. — Еще?

— А что надо? — вопросом на вопрос ответил жук.

— Не знаю. Мало ли. Вдруг что-то срочно понадобится? Кто ж знал, что у тебя с собой целый склад всякого хлама? У меня, например, метровой шпильки и оптоволокна не оказалось. У Медузы тоже. А у тебя еще и рессора обнаружилась в полости тела, под хитином. Хорошая такая полость, вместительная. А еще я видел там отличный новенький бронежилет.

— Это хорошо, белковый, что у тебя зрение хорошее.

— Хм, я всегда мечтал о новеньком бронежилете…

— Мечтать не вредно. — Намек ёшкина жука был не менее прозрачен, чем просьба Старлея.

— Это уж точно. — Клянчить не в привычках воинов ВКС.

Вот так, за приятной беседой, революционеры и подошли к высокому бетонному забору, оплетенному колючей проволокой. По периметру забора на металлических штырях висели жестяные светильники, лампы в них либо отсутствовали, либо давно перегорели. Сирена выла еще противней, чем пару минут назад. Старлей ненавидел этот звук.

— Действовать надо быстро, — сказал ёшкин жук, будто Старлей не знал, что и как ему делать. — Скоро тушканчеги налетят со всех сторон. Минут пять есть, не больше.

— Я в курсе.

— Вот и замечательно. Я на всякий случай. А то от вас, белковых, всего можно ожидать. Ладно, ныряй в меня, туда, ага, поближе к новенькому бронежилету, я сейчас через защиту полезу.

— Дык, это… я думал, ты меня съешь… — замялся Старлей.

— Правильно думал. Что, конечно, очень странно. От вас, белковых, ничего разумного ждать не приходится.

— Ты что, меня брюхом жрать собираешься? Той полостью, что вроде хранилища в животе?

— А есть другие варианты? Чем я хуже моих собратьев, ёшкиных жуков? — в который раз вопросом на вопрос ответил инопланетянин.

— И то верно, — согласился Василий. — Смотри, не подавись, пришелец, я готов.

Он крепко-крепко закрыл глаза, глубоко вздохнул, присел и обхватил колени руками. Это был мужественный поступок — молча, не оказывая сопротивления, отдаться во власть шестилапого инопланетянина. Василий гордился собой. Правда, в последний момент он почему-то решил подсмотреть — и, увидев разинутый слизистый зев, оснащенный рядами желтоватых клыков, заорал что было мочи. Брюхо захлопнулось. Старлей оказался в темноте и в тесноте. Он чувствовал себя обиженным. Таки его, царя природы, проглотили в один присест, не подавились.

Не обращая внимания на рефлексии Старлея, жук, переваливаясь с боку на бок, отправился к стене (метр толщины). Стена выглядела как бетонная, но на самом деле таковой не являлась.

— Не забудь противогаз нацепить. На вас, белковых, Е-1428 влияет очень сильно, — смачно отрыгнул ёшкин жук.

В брюхе отрыжка прозвучала особенно звучно. Старлей едва не оглох. Наконец зажглось освещение внутренностей насекомого. Складочки и мелкие полости пришельца были оснащены голубоватыми мелкими диодами, гроздьями произрастающими то тут, то там. В его обильной утробе чего только не было. Прежде всего, в ней не было чистого воздуха и достойного кондиционера. Зато помимо бронежилета и шлем-маски с хоботом и подсумком Старлей нашел штук десять букварей, два отбойных молотка, один кухонный столик, пулемет максим и еще много всякого хлама вроде стреляных гильз, людских черепов и пустых бутылок из-под рома.

Василий натянул противогаз, взобрался с ногами на столик и, листая букварь, принялся ждать.

Путешествие через бетон, который только с виду напоминал бетон, заняло от силы минуту. Хитиновое чрево ёшкина жука распахнулось, Старлей вывалился наружу. На лицо ему упал букварь, на ноги — стол. Хорошо хоть, увернулся от пулемета. Инсектоид и не заметил, что сбросил балласта больше, чем следовало. Он осторожно двигался к центру лагеря — на полусогнутых лапах, антенны сложены, на фасетках матовые фильтры, дабы не выдать себя пристальным взглядом. Тушканчеги не умеют видеть в искривленном пространстве, но на взгляды реагируют однозначно.

Надо было бронежилет взять, подумал Старлей. На память. И расстроился, что не сообразил сразу. Пригнувшись, он побежал вслед за жуком. Он садился за литыми урнами, воняющими окурками, и прятался в тени стендов наглядной агитации, вмурованных в асфальт. Подсумок противогаза бился о его бедро, гофрированный хобот швыряло из стороны в сторону. Метров двести Ваське пришлось одолеть, читая всякую чепуху вроде: «Сделал дело — выпей смело!» и «На свободу — с чистой кармой!» А вот дальше укрыться было негде. Старлей распластался у бордюра, чуток прополз, максимально вжимаясь в асфальт и рискуя повредить шлем-маску. Но бордюр закончился, Старлей на сантиметр, не больше, приподнял голову и увидел, что…

…на плацу творился полнейший беспредел!

Вертухаи и пленники водили хоровод вокруг ржавой метровой шпильки и разбитой пивной бутылки. Собственно, тушканчегов и их подопечных было не так уж и много: пять плюс пять. Хоровод получился куцый, масштабности мероприятию явно не хватало. Старлей тихонечко хмыкнул, уж больное забавное зрелище.

— Чего веселишься? — прозвучал из пустоты голос жука.

Насекомое ушло в искривленное пространство, откуда и подавало признаки жизни.

— Не обращай, — отмахнулся Старлей, рискуя выдать свое присутствие.

— Если б не противогаз, с тобой бы то же самое было. Глюки, маразм и прогрессирующий пацифизм. Стопроцентное привыкание с первого раза. Все они, те, кто нынче на плацу из себя детишек корчат, конкретно подсели на Е-1428. Система, фак ее личинку. Чуть куда, ломка такая, что мама не горюй.

— Достали вы меня своим Е-1428! — в сердцах выкрикнул Старлей. — Что это вообще?

— Как? Ты не в курсе? — удивился голос.

Васька сел на бордюр, шершавый и холодный, выбеленный известью.

— Представь себе!

— Я, конечно, знал, что вы, белковые, тупые. Но не настолько же! Е-1428 есть убойная смесь серотонина, опиатов и эндорфинов, иначе именуемая как «наркотик удовольствия». Местный аналог разработал ротмистр Чача. Вообще во вселенной есть множество названий этому веществу, но суть-то не меняется. Жесткая штука. Жестокая. Но забористая! Ух, какая забористая! — В голосе жука появились странные нотки, эдакая несообразная обстановке веселость.

— А ты откуда знаешь, что забористая? — потряс резиновым хоботом Старлей.

— У меня нет противогаза. Только у тебя. И сейчас я под изрядным кайфом. И ради любви к Медузе изо всех сил сдерживаюсь, чтоб не откусить тебе голову и не присоединиться к хороводу.

— Э-э… — Старлею вдруг стало интересно, ухудшились ли скоростные характеристики жука из-за наркотического опьянения и получится ли у него, Старлея, незаметно улизнуть?

Голос продолжил:

— Поэтому давай по делу, пока я себя контролирую. Я хоть и существо высшего порядка, но далек от совершенства. Могу и сорваться.

Старлей кивнул, хобот взвился и опал на камуфлированную грудь:

— Я «за». С чего начнем? Что делать будем?

— Да ничего такого. Отдели семена от плевел. Плевела отведи во-он к той стенке и расстреляй из пулемета. У тушканчегов под Е-1428 защита вообще не работает, так что завалишь ты их, не особо-то и напрягаясь.

Старлей обвязался лентами (каждая на две с половиной сотни патронов), схватил пулемет за станок и покатил. Тяжело! Голова Старлея вспотела в противогазе. Все-таки шестьдесят четыре кило, произведенных фирмой «Виккерс» то ли в конце девятнадцатого, то ли в начале двадцатого века, Млечный Путь, планета Земля. Металлические колесики задорно звякали по асфальту, на щите болтался рваный чехол.

Если верить жуку, прятаться бессмысленно, противник беззащитен. С другой стороны, сам инсектоид пребывает в искривленном пространстве — наверное, это что-то значит, чего-то жук боится…

Но, на удивление Старлея, пришелец не обманул, все сбылось, как он обещал. Кризорги при виде вооруженного землянина улыбались и закручивали хвосты бубликами. Умирая под дождем пуль, они выглядели довольными жизнью, а заодно и смертью. Старлей даже позавидовал им и всерьез подумал снять противогаз.

В чувство парня привел окрик ёшкина жука:

— Чего копаешься? Скоро прилетят ушастые с соседней базы, тут всего-то километров сто. Обеззаразят территорию от паров наркотика и впендюрят нам по самую акварель. Мало не покажется. Давай грузи добычу на борт!

Под добычей следовало понимать пятерых узников, освобожденных от присмотра вертухаев, суточного довольствия и веры в светлое будущее. Узники на свободу не спешили, пришлось пригрозить им пулеметом.

Гипернасекомое, внезапно возникшее из пустоты, фурора не произвело. Бывшие революционеры, нынешние наркоманы вяло реагировали на окружающую обстановку. Сцепив щупальца-руки-корни, они подразумевали этим какую-то особую сплоченность, усугубляемую хороводом вокруг Старлея.

Ёшкин жук, как показалось Ваське, протяжно, с надрывом вздохнул. Он подогнул лапы и перенес вес многотонного тела на нижние сегменты. Короче говоря, закрепился вертикально. И приветливо распахнул свое черное бронированное брюхо.

— Первый пошел! — Старлей внимательней пригляделся к личному составу будущего воинства. Так-с, что имеем, а?

Имеем нечто, напоминающее сатира из книжки о Древней Греции.

— Второй пошел!

Существо в черной сутане, мордахи не видно, пальцев на каждой руке шесть штук, в пальцах четки, величаво вошло в ёшкина жука.

— Третий, четвертый, вперед!

Земноводное, от которого исходили волны тепла, и древовидная тварь, похожая одновременно на молоденький дуб и кедровую шишку, пританцовывая, заняли свои посадочные места.

— Пятый!

Больше всего в компании инопланетян Старлею глянулся сапиенс в очках. Очки у него были выдающиеся — с полосатой оправой, перетянутой синей изолентой, и толстыми, просто неприлично толстенными стеклами. Именно эта особь казалась Василию странно знакомой… Стоп! Отставить сопли в шоколаде! Формальности в сторону, наладить контакт еще успеем. Сейчас надобно как можно скорей покинуть территорию концлагеря и умотать подальше. Да и жрать хочется… Старлей подумал о знаменитой тушенке тушканчегов. Жаль, нет времени совершить налет на продовольственный склад.

Брюхо захлопнулось, диоды зажглись.

— Господа, рад приветствовать вас на борту нашего транспортного средства. Ремни пристегивать не надо, курить можно. Подробнее условия нашего дальнейшего сосуществования мы обсудим в более спокойном месте.

Когда сатира колбасит от ломки — это мерзко.

Когда ломает земноводное — забавно.

Когда человек блюет кровью и спермой — это напрягает.

От погони беглецы спрятались в просторной пещере, словно специально для подобных целей созданной матушкой-природой. С воздуха группу не засечь, а по скалам тушканчеги, зная их любовь к пешим прогулкам, бродить не будут. Не в привычках кризоргов заглядывать в каждую щель, способную оказать приют революционерам.

Старлей, обхватив колени руками, сидел у костра и наблюдал, как ротмистр Чача с помощью мензурки отмеряет дозы страждущим. К этому вопросу Чача подошел творчески. Сначала он прикинул на глаз, кто из инопланетян сколько весит и какого роста, потом составил таблицу, в которой учел коэффициенты расовой принадлежности, и, поминутно слюнявя карандаш, записал данные в аккуратно разграфленные столбцы и строки. Под это дело Чача завел специальную тетрадку в клеточку, с красными полями и обернутую прозрачной клеенкой. На обложке было напечатано:

ТЕТРАДЬ

ученика______класса

_______школы №___

___________________

Чача чуток подумал, воткнув карандаш чуть ли не в гланды, а затем резко, будто принял важное решение, зачеркнул и исправил «ТЕТРАДЬ» на «Полевой дневник наблюдений и учета расхода секретного вещества», «ученика» изменил на «ротмистра». И вписал слово «высшего» перед «класса», чему несказанно обрадовался. «Школы №» он с ненавистью измарал до невозможности прочтения. Над последней графой ротмистр задумался, пожал плечами и добавил: «Чачи Блиннолицего».

— Важно, чтоб их организмы нормально функционировали. Но при этом не позволить эйфории затуманить их разумы, — пояснил он Старлею, хотя тот ничего не спрашивал.

Вот тебе и наркотик удовольствия, подумал Старлей. Нах такое счастье нужно? Он знал, что козлоногого дурачка со свирелью в лапах зовут Марсий, и тот действительно настоящий сатир и бабник. Медуза Горгонер уже испытала его сексуальные домогательства. Странно, но она категорически отказала рогатому сластолюбцу.

Земноводное представилось Саламандром и при всем отсутствии видимых половых признаков оказалось самцом. По крайней мере, таковым оно себя считало, потому что было весьма теплокровным, а то и очень зажигательным в определенных условиях. Как сказал Джентльмен, именно салемы подарили ВКС методику энергетических выплесков на расстояние прицельной дальности. Дамы этой расы в плане интеллекта мало отличались от обычных земных ящериц.

Дерево откликалось на имя Лешак, в разговоры не вступало, вообще было мрачным и недовольным свободой. Лешаку неплохо жилось в концлагере, значительно лучше, чем на родной планете, где приходилось постоянно сражаться за почву и минеральные удобрения. Тушканчеги на удобрения не скупились. И если почвы вокруг предостаточно, то нитраты еще поискать надо. У Старлея есть нитраты? Нет? Ну дык…

Человека звали Игрек, он постоянно хихикал и протирал линзы очков. Штатский, что с него взять?

— Итак, — сказал Чача, — у нас есть драгс, у вас знания и навыки. Все вы попали в концлагерь не просто так, но за вред, нанесенный тушканчегам. Вы — революционеры, саботажники и террористы. Нам нужен ваш опыт партизанской войны на захваченных планетах. Кто, как не вы, в курсе, как максимально эффективно дать отпор гнусным захватчикам? Взамен мы предлагаем вам своевременные поставки замечательного препарата Е-1428. Вы нам, мы вам. Все справедливо и честно. Верно?

Инопланетяне считали, что да, условия сделки более чем приемлемы. Очкарик попытался было вякнуть что-то о произволе, но его быстро привел в чувство Джентльмен, хорошенько двинув кулаком в живот.

В полнейшей тишине поднялось существо в сутане, заявившее, что его следует величать не иначе как Великий Инквизитор. Перебирая четки, оно проскрипело:

— Я не умею воевать, мое дело — нести веру в массы. Я — концентрат религиозной набожности и всегалактического терпения. Я не умею взрывать линии электропередач и пускать под откос поезда. Отпустите меня с миром, братия.

Заявление вызвало гомерический смех Старлея.

— Ой умора, ой не могу! Космический свидетель Иеговы! Ха-ха-ха! На фиг он нам нужен, пусть топает, пока никто не заразился этой дрянью.

Инквизитор шагнул к выходу из пещеры.

— Э-э, батенька, не скажите. — Блиннорылый покачал головой, отчего толстые щеки его всколыхнулись. — Зараза заразе рознь.

Инквизитор резко остановился, будто наткнулся на заточенный кол, и раздумывал, стоит ли напрягаться дальше, однозначно, но быстро убивая себя, или же имеет смысл вернуться, открыв неглубокую еще рану, и медленно, с мучениями сдохнуть от потери жизненных сил.

— Я точно знаю, что у святоши есть особый талант, который нам очень пригодится. Умение находить клады.

— На золото пиратов мы купим много оружия? — предположил Старлей. — Пистолетов, автоматов и кинжалов? А мне еще саблю, мячик и велосипед?

Блиннорылый и Джентльмен презрительно хмыкнули. Одновременно, не сговариваясь, а значит, искренне.

— Пистолеты-автоматы? Нет. Согласно разработанному плану освобождения планеты нам просто необходим хотя бы один блэкфайтер. — Чача чуть ли не выдавливал из себя слова, будто каждое — военная тайна, одни мысли о которой вредят ее совершенной секретности.

— Все блэкфайтеры уничтожены тушканчегами в первые дни оккупации, — скривившись, словно прожевав что-то тухлое, сообщил Старлей и так всем известный факт.

— Все, да не все. Один остался. Его спрятали в этих скалах. Согласно старинной горской легенде придет Освободитель, которому понадобится особое оружие для особой войны.

Инквизитор понял, что просто так его не отпустят, присел на камень и принялся бубнить молитву на латыни. Старлею захотелось спросить Инквизитора, откуда тот знает мертвый земной язык, но, поразмыслив, боец ВКС решил, что подобные беседы могут сблизить его с инопланетянином, а это сейчас совершенно ни к чему.

Бока Саламандра тепло мерцали желтым. Розовым и алым светился хвост. От гребней на спине струилось жаркое марево. Схватившись за рога и хорошенько дернув, Марсий раскрыл свой череп, треснувший на две неровные части. Из одной он достал щетку для расчесывания шерсти на ногах, во второй помещался его мозг. На щетке так и было написано: «Для ног», чтоб никто не сомневался, как именно используется инструмент. Старлей удивленно спросил:

— А почему в голове?

— Так ведь для ног! — возмущенно ответил Марсий (похоже, его слишком часто озадачивали этим вопросом) и ткнул Старлею под нос щетку с надписью. Старлей скосил глаза. Буквы какие-то диковинные, закорючки, а не буквы. Старлей не знал этого алфавита, но почему-то понимал его. А ведь ёшкин жук говорил что-то об общегалактических языках…

— Итак, — сказал Великий Инквизитор, — вы хотите, чтоб я помог вам найти спрятанную абреками боевую машину, предназначенную для подавления бунтов? И спроектированную как оружие массового уничтожения? Способную перемещаться в верхних слоях атмосферы и в океане на глубине до пяти километров?

— Совершенно верно, — кивнул ротмистр Чача.

— Так точно! — поклонился майор.

— Без блэфайтера у нас нет ни малейшей надежды, — зашевелились змеи на голове Горгонер.

Инквизитор кивнул:

— Что ж, я согласен на ваше предложение. Взамен я прошу единоразово выделить мне годичную порцию Е-1428. Сверх того отмерять не надо, ибо пристрастие к наркотику не позволит мне прожить дольше. Вам — тайник, мне — дурь и свобода. Решайте скорее. У меня мало времени, я должен наставить жителей этой планеты на путь истинный. Я отправлюсь с проповедями по городам и весям.

— Что ж, это справедливый обмен. — Блиннорылый кашлянул в кулак, скрыв счастливую улыбку.

— Да, я согласна. — Змеи на голове Медузы распрямились по стойке смирно, сообщив о буйной радости хозяйки.

Джентльмен развел руками и бессильно опустился на пол пещеры. Подкинул в костер веточку сирени.

— Да! Йес! Ух ты! Да! — только и смог выдавить из себя Старлей.

Если б бойцам ВКС разрешалось танцевать и прыгать на одной ноге в присутствии штатских, Старлей сплясал бы польку-бабочку и гопак. Жаль, устав отдельным пунктом возбраняет подобные проявления эмоций.

А когда восторга поубавилось, Медуза заметила, что в пещере нет ёшкина жука. Размеры грота позволяли разместить под его сводами всех диверсантов и наемников, а также парочку карьерных грузовиков в придачу. На отсутствие свободных кубометров грех жаловаться.

— Жуча, ты где?! — Медуза кинулась к выходу и закричала во мглу.

Черные горы хранили безмолвие, считая ниже своего достоинства разговаривать с женщиной, пусть и прилетевшей с другой планеты.

Утром ёшкина жука нашли мертвым в сотне метров от пещеры. Он вскрыл себе хитин. Наружу вывалилось много всего. Поверх груды вещей лежал одинокий лист бумаги, не сдутый ветром лишь потому, что его прижимал краешек бронежилета. Это была предсмертная записка, в которой ёшкин жук просил в своем суициде никого не винить, так получилось, он надышался Е-1428 при атаке на концлагерь. Высшее существо принесло себя в жертву Великому Делу Освобождения Вселенной от тушканчегов, ушастой чумы космоса. А вообще, откровенно говоря, ему, жуку, глубоко безразличны тушканчеги. Он сделал то, что сделал, ради любви к самому прекрасному существу, когда-либо обитавшему в пространстве и во времени. Короче, он решительно отказывается превращаться в поганого джанки. Смерть предпочтительней позора.

После трагической кончины инсектоида что-то случилось с термоупорными свойствами его хитина. Старлей напрягся и в один посыл сжег труп гигантского насекомого, истратив пять кэгэ живого веса. Для боевого друга не жалко. Тем более новенький бронежилет сидел на Старлее, будто на него сшитый.

Медуза рыдала.

Наемники и освободители готовились принять последний и решительный бой.

ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР

Весь день раздавались взрывы

за монастырской стеной.

Монашки на воздух взлетали

одна за одной.[1]

Спайк Миллиган

Великого Инквизитора некогда звали Карлсоном. Он жил на крыше, у него было шесть пальцев на левой руке (на правой — четыре и перепонка), моторчик и деревянный дружок Пиноккио по прозвищу Малыш. Сейчас остались только пальцы. Карлсон сидел у Пруда, в Котором Герасим Утопил Муму, и играл грустную мелодию на потыренной у Марсия свирели. Мелодия называлась «Плач малютки-инопланетянина». В пруду поплескивала змеями Медуза и отражались редкие и некрупные звезды.

Карлсону в некотором роде не повезло с рождения. В госпитале сестер-бенедиктинок, куда угодила не доносившая его два месяца матушка, шестипалого младенца с моторчиком приняли, естественно, за Онтихреста. Матери сказали, что дитя скончалось при родах. Суровая настоятельница решила, что если отпрыска нечистого с младых ногтей воспитывать в строгом духе католической церкви, то и вреда с него будет немного. Возможно, даже польза. Так, Карлсону запрещали летать, кроме тех случаев, когда надо было доставить корзину яблок из сада прямиком к столу настоятельницы. Или когда сестры предлагали метнуться в круглосуточный за сигаретами и бухлом. Распевать песни, лазать по крышам, ловить голубей и стрелять из рогатки мальчику тоже не разрешали, зато требовали заучивать наизусть псалмы и знать имена всех апостолов. Псалмы Карлсон, впрочем, даже любил, поскольку с детства был музыкален. У него был чудный голос. Петь в хоре ему, конечно, не разрешалось, но Карлсон прятался в закутке за бесконечно манящими трубами органа и тихонько подпевал. Голос Карлсона был настолько хорош, что послушать хор бенедиктинок съезжались издалека.

Когда Карлсону исполнилось семь лет, мать-настоятельница сочла, что дальнейшее проживание его в сугубо женском монастыре непристойно, и мальчишку отдали в военную школу. Я бы в летчики пошел, подумал обрадованный Карлсон, когда суровый дядька в погонах протолкнул его на заднее сиденье старенького «форда». Позади остались монастырь, и мать-настоятельница с крупным носом, и орган, и «Отче наш» семь раз после обеда, и горгульи по стенам, и распятый Христос под куполом. Горгулий Карлсону было жалко. С горгульями он успел подружиться и узнать многое о дождевых стоках и об охоте на голубей.

Военная школа оказалась еще хуже монастыря. Во-первых, Карлсона дразнили пончиком, жирнягой, толстожопым и чмошником. Во-вторых, он оказался последним на построении, самый маленький на своем курсе. В-третьих, никаких полетов не было, а надо было ползать под колючкой в грязи. Колючка цеплялась за пропеллер, и полосу препятствий Карлсон всегда заканчивал последним. За это его не брали ни в одну команду и вообще никуда не брали. И иногда мочили в сортире башкой.

Поэтому, когда их повезли с экскурсией на военную базу НАТО в Албании, Карлсон сбежал. Он поселился на задворках базы, недалеко от забора. Забор охраняли бегающие по периметру овчарки, но с ними мальчик быстро подружился. Вечерами он любил посиживать на вращающейся антенне радара и поигрывать на губной гармошке. С наблюдательной башни он, в своем длинном не по росту хэбэ, казался особенно толстым и растрепанным вороном. Подружился он и с сарычем Виктюком, злой и вечно голодной птицей, охраняющей базу от голубей, а больше всего — со старым списанным Апачем. Вертолет обучал его военной премудрости намного успешней, чем ефрейторы в академии. Рассказывал, как рассыпаться при приближении вертушек противника, как заходить в хвост, соблюдать преимущество в высоте, опасаться ушастых КА и острозубых Мигов, плеваться ракетами, обманывать радар, как отрадно опрастываться напалмом над камбоджийскими джунглями. Карлсон слушал с восхищением. Ему тоже хотелось бы опростаться напалмом. А поскольку камбоджийских джунглей он не видел никогда, воображение рисовало ему монастырский сад и мать-настоятельницу, с визгом перебегающую от горящего ствола к стволу.

Когда Карлсон слегка подрос (но все еще сильно напоминал бочонок с пропеллером), он решился присоединиться к боевым вылетам. И не стало для него большего наслаждения, чем следовать за тройкой блэкфайтеров, становясь обтекаемым, уклоняясь от лучей радаров, осыпать позиции противника цветочными горшками, навозом и строительным мусором. Блэкфайтеры над молодым спутником посмеивались, но покровительственно. Приглашали его несколько раз даже на свои дикие партис в колхидских горах, под самыми ледниками, где приятно отведать дизельного топлива с добавлением электросварки, для пущей шипучести. В горах Карлсон познакомился и с козами, и козы ему понравились. Иногда он залетал и в маленькие балканские деревушки, слушал песнопения длиннобородых попов в часовнях и сам подпевал вполголоса. Приятная размеренная жизнь.

Как-то раз, возвращаясь с задания, он не нашел на базе Апача. Старика то ли отправили на переплавку, то ли продали боевикам Нигерийской освободительной армии за груз бананов. Эта потеря сильно подкосила юного Карлсона. Он даже похудел и реже играл теперь на губной гармошке. Одинокий, барражировал он над укрытыми ночной тенью городами. Однажды, когда тоска особенно сильно сдавила его пухлое горло, он подлетел к окну многоэтажного дома в Стокгольме. Окно было полуоткрыто. На подоконнике, в банке из-под консервированных томатов, горела свеча. Огонек задувало сквозняком. Рядом со свечой на коленках стояла неловкая, будто из одних шарниров состоящая деревянная кукла. Кукла вглядывалась в темноту круглыми пуговичными глазами. Карлсон подобрался поближе. Кукла моргнула и сказала:

— Ты кто?

— Я — Карлсон, который живет на крыше, — ответил Карлосон и сам удивился. Жил он вовсе не на крыше, а на верхушке старой сторожевой сосны. Подумав, Карлсон добавил: — Я — умный, красивый, в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил.

Пуговичные глаза смотрели на него по-детски доверчиво. Карлсон удивился. Обычно на этом этапе знакомства собеседники либо смеялись, либо, пожав плечами, крутили у виска пальцем.

— А ты кто?

— Я — настоящий мальчик по имени Пиноккио. У меня был папа Карло, но его посадили в долговую тюрьму. И теперь я живу один.

Карлсон почесал в затылке. Собственного родителя он не знал, но более чем вероятно, его тоже звали Карлом. Это их с Пиноккио роднило.

Деревянная кукла спросила:

— Ты будешь со мной дружить?

Карлсон задумался. То есть первым побуждением его было сразу согласиться: кроме старика Апача, у него никогда не было настоящих друзей, — но долгий и горький жизненный опыт научил Карлсона, что во всем следует искать подвох.

— А нет ли у тебя плюшек с корицей? — коварно спросил летун.

— Плюшек нет. Но есть луковица. Будешь?

Лука Карлсон не любил, предпочитая свежую голубятину, но отказываться было неудобно. Они сидели вдвоем с Пиноккио на подоконнике, болтали ногами, жевали честно разделенную луковицу и смотрели на мигающие огни сонного города.

Свирель Карлсона испустила особенного громкую и заунывную трель, и Медуза сердито зашипела змеями из пруда. Вода забурлила, и на поверхности показалась сначала поросшая пресмыкающимися голова, а потом и все пышное и щедрое медузье тело.

— Ну ты, музишн, катился бы отсюда колбаской, — недружелюбно предложила инопланетянка.

— Сама катись, — вяло огрызнулся Карлсон.

Медуза присмотрелась к музыканту поближе.

— Ух ты, мутантик. Молоденький. Хочешь, мутантик, женской любви?

Карлсон сплюнул. Монастырское детство повлияло на него нехорошо, и любил он разве что коз и Малыша-Пиноккио — да и того сожгли тушканчеги в первые же часы после падения шведской столицы. Объявили хитрым боевым роботом хумансов. Что касается самого Карлсона, то ему все никак не хотели поверить, что он обычный хомо сапиенс, а шесть пальцев и пропеллер — так это причуды генетики после взрыва на Чернобыльской АЭС. Законопатили в лагерь для инопланетян-бунтарей. В лагере было неплохо, кормили, во всяком случае, прилично. Свиная тушенка — это вам не голубятина, сухая и жилистая. Карлсон на сытном хавчике заметно подрос, возмужал, полые косточки заполнились кальцием и хондриотинсульфатом. Табачок у тушканчегов, опять же, оказался отменный. А что компания темная, так избегать товарищей по общежитию Карлсон насобачился едва ли не с младенчества. Вот и сейчас, спровадив Медузу — та, удивленная отказом, фыркнула, оправила хелицеры, подвела радиоактивным илом челюстные пластины и поскакала на свиданку с Жуком, — Карлсон снова остался в одиночестве. Он приложил к губам свирель и заиграл печальную и трогательную песню «Спокойной ночи, Малыши». Спи, Малыш, спокойно, думал Карлсон. Никто не потревожит твои угольки. А я уж как-нибудь отплачу ушастым захватчикам, ну и безухим с ними заодно.

Размышлял Карлсон, впрочем, недолго. От печальных мыслей его отвлекло некое движение на противоположной стороне пруда. Отложив свирель и вытащив из-за пояса здоровенную узловатую дубинку — мало ли чего от этих алиенсов ожидать, — Карлсон бесшумно снялся с берега и полетел через пруд. У стелсов он научился летать почти невидимкой и стлался над водой подобно сигарообразной тени. Карлсон пересек водное пространство и завис над камышами. В камышах было неспокойно. В камышах долговязый полупрозрачный субъект в обширной рубахе тащил на полупрозрачной веревке полупрозрачную шавку. Шавка повизгивала, будто спрашивая: а что это ты такое недоброе задумал, хозяин? С тяжелым вздохом субъект подхватил шавку заодно с веревкой и швырнул на глубину. Шавка забила по воде лапами. Субъект хлопнул себя полупрозрачной ладонью по лбу и отчетливо произнес:

— Эх, опять забыл камень привязать! Иптыть твою…

— Ну вот, а говорили: немой, немой, — прокомментировал Карлсон с высоты полета летучей мыши.

Субъект задрал башку, выпячивая волосатый кадык. Заметив Карлсона, он сказал просительно:

— Ты это, братишко, подсобил бы, а? Шестом ее в глубину пихай, сучку эдакую, шестом!

Шеста у Карлсона не было, поэтому он просто спустился пониже и огрел животное дубинкой по голове. С прощальным воем собака пустила пузыри и затонула. Субъект — видимо, сам Герасим — отер рукавом пот со лба, опустился на траву, достал из кармана кисет и принялся сворачивать цигарку. Карлсон приземлился рядом и вытащил пачку тушканчеговых сигарет. Закурили.

— И давно вы… так? — вежливо спросил Карлсон. С потенциальной добычей он всегда был отменно вежлив: мало ли чем она способна укусить или сделать еще какую-нибудь гадость.

— Да вот уж третий, кажись, век пошел, — меланхолично ответил Герасим.

— Это ваш личный вариант чистилища? — поинтересовался искушенный в вопросах религии Карлсон.

Герасим хмыкнул вонючим дымом:

— Чистилище. Лять. Ну вы тут, люди, совсем соображение утратили. Смерти, говорю я вам, нет, но есть жизнь вечная, хотя и препоганая.

Карлсон в смущении покачал головой. Присутствие на этом пропахшем солидолом берегу Герасима противоречило тем основным принципам, которые мать-настоятельница вбивала в голову нерадивому ученику тяжелым латинским словарем.

— Ну и как оно там… за гранью бытия?

— А нет никакой грани. Ни рая, ни ада нет, мой шестипалый друг с пропеллером. Все это позорная выдумка мракобесов. Есть лишь смерть временная, которая повсюду, и смерть вечная, желанная, но недостижимая. И есть те, кто может подарить жаждущим эту смерть. Как, например, ты, о жужжащий лопастями воин Армагеддона. То, что течет в жилах твоих вместо крови и питает мотор, то и придает тебе священную силу.

Карлсон усомнился:

— А не врешь ли ты?

— Бля буду! — поклялся призрак. — Век воли не видать. Ты, Карлсон, наследник славы викингов, ты — последний из рода валькирий. Твое дело — вырвать душу грешника из гнилых оков плоти и спалить ее в очистительном, все уничтожающем пламени Вальхаллы. И лишь тогда мир этот станет совершенен.

— А не дьявол ли ты, посланный мне во искушение? — снова усомнился Карлсон.

Герасим пожал плечами:

— Конечно, я и есть дьявол. А ты мой сын. Вот наконец мы и встретились, сынуля.

— Папа! — радостно завопил Карлсон и обнял Герасима за шею.

Объятие было крепким и долгим. Герасим некоторое время трепыхался и дергал кадыком в цепких пальцах Карлсона, а потом затих. Карлсон опустил убитого на траву. Через некоторое время из воды показалась Муму. Перебирая лапками, она подплыла к берегу. Отряхнула брызги, обнюхала неподвижное — навеки уже неподвижное — тело хозяина — и ушла в камыши.

— Иди, иди, Жучка, — задумчиво сказал Карлсон.

Теперь он знал, что делать.

Святое дело обращения он начал прямо в лагере, и начал так успешно, что к моменту освобождения выживших осталось немного. Точнее, всего четверо. Игрека Карлсон, как единственного представителя сапиенсов, решил оставить для последнего решающего эксперимента. К Саламандру особо не подберешься, топливо в баках взорвет. Как извести Лешака, летучий вестник Апокалипсиса пока не придумал. Ну и сатира пожалел: больно уж тот хорошо играл на свирелке. Любовь к музыке — вот, пожалуй, единственное, что осталось в душе бывшего Карлсона, а отныне и навсегда — Великого Инквизитора. Для пущей солидности он нацепил черную робу и смотрелся теперь почти зловеще. Выпирающие лопасти можно было принять за сложенные за спиной крылья.

«Покайтесь, дети мои! — взывал Инквизитор. — Ибо Бог иудеев есть бог карающий, и извергнет он вас из уст своих в озеро, кипящее огнем и серой! Лишь тот, кто порвет всяческую связь с миром плоти, миром бренным, лишь тот и угоден Создателю».

Затем, вне зависимости от результатов проповеди, на голову слушателя обычно обрушивалась дубина. И вправду, ни один из причащенных Инквизитором так и не воскрес. Устав от индивидуальных проповедей, тот перешел к популяризации массовых самосожжений. Успех был столь неожиданным и грандиозным, что, если бы вовремя подоспевшие оккупанты не затушили пожар, выручать Старлею с его бригадой было бы уже некого.

Когда облако наркотика окутало лагерь и наполнило легкие Инквизитора тончайшим аэрозолем, пастырю увиделся бог. У бога было лицо Папы Карло и крепкие руки матери-настоятельницы. Бог шутливо погрозил Инквизитору пальцем и сказал: «Ну ты, однако, не зарывайся». За плечом у бога стоял настоящий мальчик Пиноккио и радостно улыбался брату.

Покинув лагерь с годовым запасом Е-1428 и решимостью, жгущей душу, Инквизитор добрался до Стокгольма. В их с Малышом доме ничего не изменилось, только в прихожей пованивало тушканчегами и килькой в томате. Пройдя в гостиную, Инквизитор сорвал со стены холст, на котором изображен был камин и котелок с похлебкой. Под холстом обнаружился сейф, а в сейфе — базука, ошейник без щенка и бутылка чачи. Той самой жидкости, что заменяла Инквизитору авиационное топливо.

Инквизитор шел по городам и весям. За ним следовала толпа учеников, впереди него бежало очистительное пламя пожаров.

«Еретики, — говорил Инквизитор своим чудным голосом, от которого птицы замирали на лету (то-то на них, бедных, и мор пошел) и восторгом полыхали человеческие сердца. — Еретики — это те, кто предпочитает грязную жизнь чистой и честной смерти. Так личинка, живущая в падали и падалью питающаяся, ничего, кроме падали, не видевшая, и не разумеет высокого неба. Но из личинки со временем вылупляется прекрасная бабочка (в энтомологии Инквизитор был не силен, поэтому и не подозревал, что личиночные стадии чешуекрылых, как правило, предпочитают листья шиповника и акации). Так и смерть прикасается к человеку, и душа его, свободная от телесных оков, воспаряет к создателю. Так воспарим же!» — «Воспарим!» — отзывалось стоголосое эхо.

После этих слов окна церквушки обычно заколачивали досками крест-накрест, дверь закрывали на замок, да еще и припирали снаружи поленом, а Инквизитор уходил через люк в полу.

Ночами он парил над своей разрастающейся епархией. Внизу, чем дальше, тем больше, вспыхивали огоньки костров. Вверху светили две луны: одна настоящая, а вторая — Ковчег тушканчегов.

Если поначалу Инквизитору казалось, что в речи следует вкладывать хоть какой-нибудь смысл, в дальнейшем выяснилось, что смысл как раз противопоказан. Смысл вводит слушателей в смущение, бессмыслица не оставляет места для сомнений. Чем случайней набор слов, тем чище пламя в сердцах.

«Тушканчеги, — вещал Инквизитор, — суть саранча, локусты, презренные кибернетические тараканы. Как и всякого таракана, если увидишь, следует давить, так и надо уничтожать тушканчегов. Но как не выведешь тараканов, пока не выведешь грязи, так и с тушканчегами не справиться, пока скверной полон дом. Сожжем же вместилище гнусности! Подвергнем очистительному огню все подряд и назовем это дезинфекцией!»

В первые месяцы тушканчеги устраивали на Великого Инквизитора облавы. Потом облавы устраивал уже сам Инквизитор. Жаренные на кострах инопланетяне воняли так гнусно, что пастырю пришлось обзавестись кружевным платочком и склянкой пятой Шанели.

Словно испытывая веру сторонников, Инквизитор бросал иногда в толпу: «Как-то мы мало литераторов жжем», — и адепты бежали исправлять это упущение. Или, к примеру: «Господь поведал мне нынче ночью, что следует ввергнуть в очистительное пламя всех младенцев, рожденных в ночь с двенадцатого на тринадцатое и отмеченных родимым пятном на темени». Жгли и меченых младенцев. Вдохновившись, Инквизитор визжал уже совсем непонятное: «Прослойка — главный враг свободного духа! Прослойка суть проститутка, угождающая греховной плоти, псица смрадная и негодная. Уничтожим прослойку! Шлюху — на костер!» И вот поди ж ты, находили и прослойку и уничтожали с должным рвением.

Поначалу Инквизитор удивлялся, потом ему было смешно, а под конец сделалось страшно. Неужели, думал он, никто так и не заметит, что я никакой не Глас Божий, а всего лишь уродец с пропеллером, маленький грустный клоун? Не остановится? Не разоблачит? Не вразумит остальных? Нет, не вразумляли. Костры горели все жарче — будто мир, смирившись с перспективой бесконечной зимы, в последнем отчаянном жесте палил все запасенное топливо.

Год подходил к концу, а с ним и Е-1428. Все возвращается на круги своя, вот и Инквизитор вернулся к родному монастырю. Монахини заперли перед ним ворота. В округе это был последний оплот сопротивления зловещей власти Пастыря. Мать-настоятельница выглянула из окошка угловой башни и прокричала:

— Нехороший мальчишка, пфуй! Всегда писался в пеленки и царапал гвоздем мебель. И сворачивал шеи бедненьким, невинным голубям. Ты — великий пророк? Уж скорее небо тогда упадет на мою старую голову, — и швырнула в Инквизитора гнилым яблоком.

Именно эти слова настоятельницы и послужили зерном Окончательного Плана. Если расставаться с жизнью, так уж с музыкой, подумал Инквизитор. Ибо, повторюсь, музыка оставалось единственным, что не умерло в его душе.

— Узрите! — возопил пророк и жадно припал к горлышку бутылки с чачей. Перед мероприятием надо было подзаправиться топливом, да и глотка от всех этих речей сохла зверски. — Узрите и будьте свидетелями, как Господь воспримет смиренного служителя своего, а сей монастырь, средоточие ереси и скверны, да погибнет в очистительном пламени!

Лопасти мотора за спиной у Инквизитора загудели, прогреваясь.

И собравшаяся толпа увидела, как маленькая фигурка — то ли летающий бочонок, то ли нечто иное — воспаряет в небеса, в самый голубой зенит, пронизанный столбами дыма от мусоросжигательных заводов и аутодафе. Как в сверкающей вышине исчезает фигурка, и остается лишь свирепое солнце.

Когда холод стратосферы дыхнул Карлсону в лицо, он отключил мотор.

«Эй, вы, тучки, слышите? Как слышно? Как изнанка неба, не рябит?» — проорал он строки из неизвестно откуда взявшейся песни, перевернулся и пошел к земле в пике. Он набирал скорость, он мчался, как торжествующая комета, и в душе его звучала давно позабытая мелодия, и на сердце было легко.

Пусть все кругом горит огнем, а мы с тобой споем:

«Ути-боссе-биссе-бассе-буссе», — и отдохнем!

Когда башни монастыря разрослись перед ним, он еще успел заметить перекошенное ужасом лицо настоятельницы в окне, а затем сила столкновения смяла его, вдавила в древнюю каменную кладку, и чача в топливных баках и в самих венах Карлсона взорвалась. Все это пустяки, дело житейское, подумал он незнакомую мысль. И стало тихо.

Карлсон открыл глаза, и зрачки его мгновенно сузились от нахлынувшего поперечного света. Неужели я все-таки угодил в рай, успел удивиться камикадзе, и тут же невдалеке раздался визгливый голос Домомучительницы. Нос Карлсона упирался в решетку небольшого балкончика, украшенную засохшим голубиным пометом. Нет, я, несомненно, в аду, решил он, когда кто-то потянул его за руку. Карлсон обернулся. Светловолосый тощий мальчишка рядом с ним присел на корточки и приложил палец к губам: «Тс-с!» — «Ты все-таки стал настоящим мальчиком?» — почти спросил Карлсон, но удержался. И вправду, чего спрашивать, когда и так все видно.

ЭМБРИОН В СМЕТАНЕ

Они не знают, что такое боль.

Они не знают, что такое смерть.

Они не знают, что такое страх

Стоять одному среди червивых стен.

«Гр. Об»

На острие самого длинного шпиля самой высокой горы, среди пушистых облаков, балансируя на одной ноге, стоял Кир. Ревел ветер, сыпал снег. Кир натянул на уши тоненький синтетический воротник. Ему не было холодно, просто положено так: снег и ветер — поднимай воротник, дыши в ладони и топчись на месте, будто снизу раскаленная лава и пяткам слишком жарко.

Стена сюда пока что не добралась. Смрад мусоросжигательных заводов, повсеместно построенных тушканчегами для борьбы с загрязнением окружающей среды, значительно ниже скусывал ветер, глотал и уносил, растворяя коричневый токсичный дым в стратосфере. Желто-голубой спортивный костюм Кира с надписью «Ukraine» ярким пятном выделялся на фоне неба и расположенного под ним ледника.

Подзывая Старлея, Кир взмахнул рукой и едва не рухнул в пропасть, ибо равновесие мира нарушилось, чего-то стало больше, чем надо, чего-то меньше, в локтевом суставе хрустнуло, заныло сердечко, закололо в боку. Но — обошлось. Хватит рисковать, на сегодня вполне достаточно. Кир, скользя по веревке и упираясь шипами подошв в вертикаль, чуток спустился и вновь с удивлением уставился на загадочную наскальную живопись — неведомый питекантроп, а может и снежный человек, вырубил в породе следующие слова: «Ирина + Вениамин = Любовь». Судя по почерку, старалась дама. Ибо пару-тройку часов орудовать долотом, чтоб в финале формулы изобразить пронзенное стрелой сердце, способна лишь представительница сильнейшего на планете пола.

Черная сигара с крыльями проткнула облака и скрылась за горизонтом. Движок блэкфайтера при этом с надрывом взвыл. Кир увидел, как под фонарем скривился Старлей. Можно подумать, у него приступ зубной боли и еще что хуже, чем пульпит, пародонтоз и цинга. Забить на приглашение Кира нельзя. Никак нельзя отказать. А хочется. И терять время на пустопорожние беседы обидно. В общем, как ни крути, а давление на педаль газа придется ослабить, а то нога от напряжения дергается. Сведет судорогой — что потом делать? Садиться на аэродром тушканчегов или стоянку дирижаблей, просить политического убежища, уверяя — мамой клянусь! — что ничего такого он, Васька Старлей, не замышлял? Решил вот подогнать исконным врагам последнюю надежду человечества. Презент, понимаешь. Мое вам гран мерси, чмоки-чмоки, давайте дружить цивилизациями. Короче, палюбасу надо почтить минутой внимания гордого альпиниста. Подлететь по-соседски, перекинуться парой-десятком всхлипов типа «привет», «как дела?» и «почем баррель нефти в Лесото?». Просить щепотку йодированной соли, ибо суп доварить надо, и упоминать миллиметры осадков — банально, и потому неприемлемо в обществе борцов за свободу. Незначительность и простота — вот девиз внезапной встречи на крыше мира.

Блэкфайтер, взрезав воздух метрической спиралью, рухнул под переполненные снегом облака. Ниже. Ниже. Скорость запредельная. Вибрирует раскаленная керамика. Со стороны небось кажется, что метеорит падает или очередной спутник-шпион угодил в болтанку атмосферы. Только траектория уж больно специфическая — эллипсоида аккурат над Стеной, очень близко, предельно близко. Зачем? А чтоб подразнить ПВО тушканчегов, спровоцировать десятка полтора залпов (пуууфф!) из пусковых шахт и, резко сдав назад, пронзить водяные пары. И совершить нечто пилотажное, до колик в простате сложное. И не просто красивое и впечатляющее, но так извернуться, чтоб курсы ракет пересеклись в одной точке! И при этом самому уйти из-под удара.

Полыхнуло так, что на Аляске эскимосы прослезились, перекрестились и потеряли аппетит на двадцать четыре часа.

Кир не прослезился. Креститься вообще не в его привычках. Он держался за вершину самой высокой горы и улыбался, вчитываясь в письмена мудрых предков. Вокруг содрогался в агонии контуженный и ошпаренный ударной волной туман.

Старлей медленно подвел блэкфайтер к вершине. Боевая машина, как прикнопленная к обоям черно-белая фотография, зафиксировалась в пространстве. Черная — потому как естественный заводской цвет. Белая — снег сыплет, цепляется за морщины на деформировавшейся от термоударов лавсановой пленке, тонким слоем покрывающей фюзеляж. Вжик, хрясь, дрясь! — вооружение (тубы НУРов, пулеметы, пушки, кассетные бомбы и баки с напалмом) готово в наносекунду подчиниться малейшей прихоти пилота.

— Как дела? — спросил Кир.

Голоса его Старлей, конечно, не услышал, но без проблем прочел по губам. У Кира очень фотогеничные губы. Сочетание двух клавиш-сенсоров на контактном дисплее — это уже команда; бронированный фонарь откатился по направляющим назад и отвалился вправо, повиснув на магнитных петлях. Так лучше слышно. Так вообще лучше. Ближе к природе.

Руки чесались — хотелось опробовать гашетку в деле. Но, прочитав про себя дважды «Отче наш», Старлей успокоился. Эта мантра-релаксант обычно помогала ему, не подвела и на сей раз.

— Нормально, брат, спасибо. Есть личные просьбы? Вопросы? — Слово «брат» тяжело далось Старлею, он чуть не сорвался. Прозвучало, как «бля-б-б-брра-ат», но Кир, похоже, не придал этому значения. Ну и отлично.

Вместо ответа Кир вяло махнул рукой. Как бы между прочим махнул. На мгновение Ваське показалось, что товарищ его пребывает в светлом просторном зале, среди дам в пышных платьях. И скользят его мягкие туфли по гладкому полу под звуки вальса, а сам он кланяется мужчинам в мундирах, иногда щелкая каблуками. Наваждение мелькнуло и сгинуло. Кир, все тот же старина Кир, чтоб его, висел на скале, и тело его трепал ветер.

Кир разинул рот, поймал языком десяток-другой снежинок и улыбнулся:

— Я просто хотел сказать, что блэкфайтер не средство, но способ.

— Дык, я в курсе, — пожал плечами Старлей, скрипнул бронежилет, доставшийся в наследство от покойного инсектоида.

— Да? — удивился Кир. — Что ж, ты мудрее, чем я думал. Не уверен, что это хорошо, но… Уже поздно что-либо менять. Удачи тебе, воин. Не посрами Землю-матушку!

— Так точно! — рявкнул Старлей, хотя на самом деле ему хотелось послать Кира подальше. Васька купил бы ему за любые миллионы путевку в то самое эротическое путешествие. Причем с билетом в один конец. Без права переписки и возврата.

Фонарь захлопнулся, нос задрался кверху, врубилась дополнительная силовая установка. Боевая гордость Земли, подгоняемая горячими струями, умчалась к звездам, пугливо мерцающим из-за облаков.

Война фигня, подумал Старлей. Главное — правильно обмыть победу.

Чтоб не было мучительно больно.

Поутру.

Ваське нравилось смотреть на звезды. Звезды напоминали ему родителей: вроде и рядом — протяни руку, коснись, а никак… Далеко настолько, что жизни не хватит дойти.

Что случилось с Виталием Кузьмичом, любимейшим отцом, и Марфой Игнатьевной, матерью, в которой Василий души не чает? Где они, как они, что с ними? Живы ли? Неизвестно. Старлей предпочитал думать, что родители избежали погрузки на Ковчег. В теплушках-отсеках мог оказаться кто угодно, но только не они. Гнусным кризоргам не сломить Виталия Кузьмича и Марфу Игнатьевну, не переработать в удобрение для ускоренного роста Стены! Быть такого не может! Если и погибли они в кутерьме войны, то приняв неравный бой, сражаясь до последнего патрона. Истекая кровь, были они, немолодые уже, примером для прочих бойцов, юных и совсем мальчишек, ибо дело их правое, дух крепок, смерть им не страшна.

Сколько ушастых тварей полегло от смущения при виде Марфы Несокрушимой, привычно жующей ириску «Золотой ключик», и гнева Виталия Победоносного, подносящего ко рту кружку пива?!

Старлей не моргая глядел на звезды. Он отчетливо представлял себе то сражение, достойное отдельного абзаца в учебнике истории. Застывшие в полете осколки, оторванные хвосты захватчиков, клубы порохового дыма, смешанного с чадом напалма. Разбомбленные окопы и блиндажи, колючая проволока, ржавая, в кусках гнилого мяса, эхо «газы-ы-ы-ы!!» и грохот автоматических гранатометов. И ревет, ползет огромный танк, собранный на конвейере земного завода, вминает выбеленные солнцем кости в глину, раскисшую от крови, или что там у тушканчегов вместо. Лязг траков, хруст позвонков, едва слышный мотив старинного хита «Крепче за баранку держись, шофер…»

Но — хватит мечтать. Скомандовав самому себе: «Равняйсь! Смирно!», Старлей приступил к очередному этапу операции по освобождению планеты от тушканчегов — и блэкфайтер опрокинулся, беспорядочно завертелся, падая к темнеющему внизу массиву, едва различимому сквозь толстый слой облаков.

Есть специальное сочетание клавиш, которое вызывает устойчивое пике. Старлей не преминул им воспользоваться. Боевая машина развернулась носом к поверхности планеты. Полдела есть, можно расслабиться, выпить стакан кефиру, два и пять процента жирности, литровая стеклянная бутылка, крышка из серебристой фольги… Жаль, кефира нет. На всей планете не отыскать и ста граммов. Заводы разрушены, от фабрик не осталось и следа. Коров тушканчеги уничтожали с особой, изысканной какой-то жестокостью.

Старлей сжимает кулаки.

Старлей поправляет гермошлем.

Стена хоть медленно, но приближалась. Василий растянул время до предела (дольше не мог, силенок не хватало) и теперь зевал, ожидая столкновения.

Есть надежное средство от скуки — вернуть хроносу нормальный человеческий ритм, но… Стремно как-то. Лучше сонно тереть веки, оттягивая момент столкновения. Увильнуть бы вообще от протянутой товарищами чаши, мол, не достоин, ошиблись, господа хорошие. Вы строите многоходовые стратегии, учитываете сотни факторов, обладаете могучими интеллектами и способны предвидеть грядущее. Шибко умные вы, сцуки, и хитрые. Нет вам доверия и быть не может. Короче, промашка у вас насчет Васьки Старлея. Васька вам еще покажет, где креветки зимуют!

За фонарем блэфайтера висело молочное (или кефирное?) марево.

Лоб Старлея вспотел под гермошлемом. Ведь нельзя увильнуть! Нельзя! Нажать на кнопку, чтоб катапультой вышвырнуло из кабины, чтоб, громко хлопнув, раскрылся купол парашюта и стропы врезались в тело — нельзя!

Потому как Родина.

Земля.

Если не Старлей, то кто?

Блиннорылый, он же ротмистр Чача? Медуза Горгонер? Или, может, Кир?

Ха! Не смешно. Кроме тебя, Васенька, некому. Ёшкин жук — вот боец знатный был — в кабине блэкфайтера не поместился бы, царство ему небесное. А Джентльмена и на выстрел гаубицы Старлей не подпустил бы к боевой машине, а то еще дернет от заслуженного правосудия в Аргентину или Сомали, где запишется в фашисты, что скрываются от израильских спецслужб, или возглавит банду пиратов на торпедных катерах.

Стена приближалась.

Неспешно прорисовывались жерла пусковых установок и трубы фабрик по производству кильки в томатном соусе и тушенки в маслянистых банках. Казармы тушканчегов стояли в отдалении от табачных складов, словно кризорги боялись никотина. То тут, то там пыхтели черным дымом мусоросжигательные заводы. Бетон и стекло, дюралевая сталь, позеленевшая от кислотных дождей медь, пластик всех раскрасок, кладка из красного кирпича и кладка из белого, черепица и бут, сугробы желтой монтажной пены и грибные поляны дюбелей для теплоизоляции. И джунгли свай и труб, опутанных лианами проводов, тросов и цепей. И среди всего этого безумия сновали тушканчеги, каким-то непостижимым образом умудряясь уворачиваться от стай беспорядочно дрейфующих гвоздей, заклепок и болтов.

Старлей зевком едва не вывихнул челюсть, с таким интересом наблюдал он, как косяк заклепок погнался за средних размеров тушканчегом и, почти достигнув цели, резко изменил направление, размазавшись алюминиевыми кляксами по ржавому двутавру, выпирающему из груды битых неоновых ламп.

И в этот мусор Старлей воткнется на огромной скорости менее чем через секунду реального времени?!

Правильный ответ: да.

Бесспорный ответ: так точно!

У Анжелы карий взгляд и длинные ресницы. И волосы у нее тоже длинные. И черные.

Эти цвета смущали Ваську, ибо он предпочитал девушек голубоглазых, блондинок. В крайнем случае, чтоб радужки зеленые, а кудряшки русые. Серость уже с трудом и только под пиво.

Предпочитал — громко сказано. Ваське ли перебирать харчами? Девушки табунами за ним не вились, косяками не галопировали. Ведь он никакой не качок на шестисотом «мерине», он — обычный парнишка, только-только переросший тинейджерство и прыщи. Предпочитал — значит, развесил на стенах плакаты с обнаженными прелестницами из Прибалтики и Фатерлянда. А когда вертикали превратились в сплошные жопы, груди и влагалища, Васька задействовал еще и потолок и пол. Именно тогда он понял, что семья его живет в малогабаритной квартире, развалюхе-хрущевке. Квадратных метров явно не хватало не то что для полного счастья — для удовлетворения естественных потребностей.

Валяясь на скрипящей панцирной кровати, тяжело дыша и разглядывая пергидрированных гурий и валькирий, Василий мечтал о громадной стене, выше облаков, втрое опоясывающей экватор. Стене, на которой можно развесить все соблазнительные бюсты и ягодицы планеты.

Из-за блондинок Ваську и считали фашистом.

Из-за блондинок и «Жигулевского».

Мол, светловолосые бляди — это арийки, а «Жигулевское» пьют только отъявленные радикалы. А если одно совместить со вторым, то смесь получится гремучая, самая что ни на есть гитлеровская.

Васька божился, что никакой он не фашист, что у него прадед погиб в Великую Отечественную. Ему отвечали, что да, может быть, почему бы предку и не погибнуть? Но покойный, наверное, был полицаем или обер-чего-то-там-фюрером?

Васькин прадед в июне сорок первого ушел добровольцем на фронт в возрасте восемнадцати неполных лет, дослужился от рядового и до капитана, получил именной пистолет от Жукова, который торжественно потерял, напившись в победном поезде из Праги, май сорок пятого года, за что чуть не схлопотал пулю как враг народа. Василий клялся, что так оно и было, но ему не верили. Уж больно заманчива была фашистская версия.

Слух о том, что Васька — ариец, мгновенно распространился среди одноклассников и соседей по дому. Вскоре весь район знал, что в Городе завелись крайне правые. Васька стал своего рода достопримечательностью, в которую принято тыкать и пальцем и фотографироваться на фоне. Тотчас в Городе зародилось и антифашистское движение, активисты которого заимели привычку ловить Ваську в подъезде, на улице, в булочной на пересечении проспекта Орджоникидзе и переулка Семнадцатого Партсъезда, а то и вламываться в его квартиру — с одной-единственной целью: дать ему тумаков.

Синяки и ушибы стали привычной частью быта паренька.

Не обошлось и без приятностей: лучшие девушки Города стали обращать на Василия внимание. Они смотрели не сквозь и мимо, а непосредственно на рожу, опухшую после соприкосновения с чужими ботинками. Жаль только, робкие попытки пригласить Светлану из соседней высотки на танцы или Татьяну из пэтэушной общаги в кино ничем хорошим не увенчались. Светлана сделала вид, что не услышала. А потом, поправив длинную челку, сдобренную лаком из баллончика, презрительно рассмеялась. Мол, иди-ка ты, мальчуган, дрочи на своих Гебельсов и Мюллеров, Штирлицев и Дезвишеров.

И мальчуган пошел — к Татьяне, сжимая в потном кулачке два билета на вечерний сеанс. Показывали «Фантомаса». Васька терпеть не мог ужимок Луи де Фюнеса, но точно знал, что ни одна девушка не упустит шанс лишний раз взглянуть на личико Жана Маре. На его беду Татьяна сидела на лавочке у детской площадки. Но не одна. Одиноко ржавела горка-слоник, на карусели облупилась розовая краска, обнажив предыдущий, голубой слой. Татьяну лапал Вовик Куропаткин, известный на всю округу боец «Антифа». Вовик глубоко запустил руку в декольте Татьяны. Та прерывисто постанывала, будто вот-вот собиралась испытать многократный оргазм.

— Таня, я, наверное, не вовремя… — брякнул Василий.

— Наверное, — ответила Татьяна.

— Точно не вовремя, — хохотнул Куропаткин, вытаскивая из кармана кастет.

В итоге Васька попал в реанимацию, а Татьяна и ее хахаль — в полумрак кинозала. Прав был наш герой: даже природная брезгливость спасовала перед желанием насладиться мужественным подбородком Маре. Танечка лично разжала пальцы Василия, извлекая окровавленные билеты.

Но это было давно. Так давно, что синяки сошли, а переломы срослись. Нынче Василия окружали море, воздух и радость. Туда посмотри — Карадаг, сюда — гора Верблюд стоит, там — могила Волошина. На могилу Василий ходил вчера, был жестоко искусан комарами, поглядел сверху на Коктебель и потопал вниз. Короче, рай земной. Направо пойдешь — шаурму найдешь, налево — пива холодного добудешь. А чуть дальше — нудистский пляж, самое место для молодого организма, отдыхающего в компании прекрасной девушки, фигуристой и без комплексов. Даром что девушка не совсем натуральная. Кому это известно? Правильно, никому. Васька сначала стеснялся, а потом возомнил себя геройским малым, у которого между ног отнюдь не мало.

По красивым белым зубам Анжелы стекало ледяное «Жигулевское». Не помещалось во рту. Анжела смеялась, откидывая длинные густые волосы за спину. Округлые груди ее при этом подрагивали, большие напряженные соски притягивали взор. Васька не удержался, наклонился и обхватил сосок губами. У Васьки между ног вдруг стало горячо и тесно. Блин, ведь это пляж для голых извращенцев, все видят его эрекцию! Внушительную эрекцию. Пусть видят, плевать, он готов прямо сейчас… хм-м… исполнить супружеский долг, коль девушка не против.

Мальчик созрел.

Мальчику надо!

— А мне в четырнадцать лет сделали татуировку на бедре, — сказав это, Анжела отхлебнула из пластикового стаканчика. Она почему-то не закрыла рот, пиво потекло по подбородку, оттуда — на грудь, ручеек рассек живот надвое и скрылся в кудряшках лобка. Губы у Анжелы темно-коричневые, сочные-сочные, как нанизанные на прутики спелые черешни. Рядом с подстилкой валялась стильная байкерская куртка, которую Василий купил в секонд-хенде на вокзале в Симферополе. Девушка захотела настоящую кожу, и отказать не было никакой возможности.

Насчет татуировки. Она у Анжелы действительно есть. Эдакий разноцветный орнамент, и действительно на бедре. Василию нравилось разглядывать сплетение линий, треугольников и ромбов. Он знал, что Анжеле всего-то пару месяцев отроду. Никаких четырнадцати лет, никаких первых менструаций и аттестатов зрелости. Все воспоминания — ложная память, не более чем программа. Это знание угнетало Василия, делало его неспособным исполнить супружеский долг.

Глядя на опавший мужской орган, Анжела сказала:

— Очередной пустой, бессмысленный день.

Василий пожал плечами, натянул шорты и чмокнул Анжелу в щеку. Девушка проворно оделась. Парочка отправилась на поиски чачи. Это ритуал — искать чачу после неудачи на пляже. Досадное недоразумение с членом превращается в часть очаровательного процесса — пройтись по рынку, спрашивая торговцев, есть ли у них чача, и отказываясь от вина — седьмого неба, ай-сереза и муската черного камня. Если у татарских торговок обнаруживалась чача, Васька требовал налить ему на пробу. Выпив порцию, граммов двадцать, не больше, он желал узнать, что думает о вкусе сего напитка богов Анжела. Торговка наливала еще, Анжела пила, кривилась, Васька разводил руками: слово женщины — закон. Они двигались дальше, к следующей дамочке, где ситуация повторялась точь-в-точь.

— Я потерялась в этой жизни, Васенька, — после двадцатой пробы говорила Анжела, положив Ваське голову на плечо.

В ее череп встроен JPS-навигатор, исправно принимающий сигнал со спутника и фиксирующий координаты сексмашины в пространстве. Анжела не способна потеряться, даже если постарается. Разве что прибор сломается. Василий знает об этом. А еще он знает, что, обнаружив пропажу, отец сделал вид, что ничего не случилось.

Так проще.

Вроде как все нормально.

Удара Старлей не почувствовал. Ожидал чего-то… ну, эдакого, жутко болезненного, а на самом деле… Блэкфайтер врезался в Стену, зарывшись метров на пятьдесят в старые покрышки, картофельные очистки и пласты использованных презервативов, обломав при этом плоскости и закрылки. Фюзеляж деформировался.

Примерно еще сотню метров то, во что превратилась боевая машина, тащило сквозь битое стекло, отрывные календари прошлого столетия и горелые материнские платы. Окончательно блэкфайтер расплющило, смяло и разодрало на куски вместе с телом Старлея в слоях песчаника с вкраплениями окрашенных саморезов для кровельных работ.

Ощущая на расстоянии ментальную связь с Медузой Горгонер, Старлей воспринял расчленение и смерть как страстный половой акт, как истинное плотское наслаждение, которое иначе как при контакте блэкфайтера и Стены не испытать, не достичь. Старлей знал, что Медуза жутко ему завидует, ибо ей не суждено испытать столь изысканную муку.

Горгонер так и сказала:

— Как же я тебе завидую!

Василий хотел подробно сообщить инопланетянке, что он думает по поводу наслаждений. Но ни думать, ни говорить, ни — тем более! — хотеть ему было нечем. Старлея, как совокупности телесной оболочки и душевного наполнителя, отныне не существовало. Был человек, а стало нечто без определенный границ, всегда и ни разу. И в то же время — нигде. Небытие, разум и вселенная в одном флаконе. Единственность и дискретность. Порваться на бессчетное количество частиц и оставаться собой. Разве такое может быть? И да, и нет. Любой ответ верен. Кстати, даже пребывая (отсутствуя) в таком состоянии, Старлей не прочь был (не был) выпить кефира.

Желание это прицепилось к нему, будто мотив попсового хита, который ненавидишь, но продолжаешь напевать. Придется себя побаловать, решил Василий, но для начала надо бы кое-что вспомнить. Просто вспомнить. Что?

Дык, слово же.

Волшебное слово…

Какое слово? Не «кефир» точно. Не «бутылка», не «вселенная», не «разум». Что, а? Старлей представил себя в виде старинного вычислительного центра с пыльными столами и белыми халатами, лампами и перфокартами. Вот он гудит, жрет электроэнергию и требует постоянного технического обслуживания…

И только Василий это вообразил, как его новый электронный мозг (очень смутно представленный, схематично), произведя миллион операций в секунду, нашел верный ответ на незаданный вопрос.

Озарение было подобно вспышке от реакции деления ядер урана.

ЕСТЬ СЛОВО!

Есть!

И слово это…

ЧАЧА!!

Да, чача. Вот так просто, незатейливо и с привкусом винограда.

Вечер в Крыму, Коктебель. Палаточный городок, автокемпинг. Ты на коленях с ножом в руке. На подстилке — синяя пластмассовая миска с желтобокими персиками, нарезанными дольками. В бутылке из-под массандровского мускателя отнюдь не вино, но купленная с лотка самодельная водка. Виноградная водка. Самогон. Аборигены Крыма называют сей напиток чачей. Мадам, торгующая алкоголем, вся такая дородная и обстоятельная, очень рекомендовала, очень. Приятно демократичная цена способствовала искушению приобрести. И ты купил. Почему бы и нет? Под демократичностью понимаем доступность. Демократичные девочки, демократичные политики.

Вечер, шум волн, поют цикады.

Наливаешь чайного цвета жидкость в пластиковые чашки. Твоя мама считает, что пить из пластиковых стаканчиков — упасть ниже уровня городской канализации и тут же превратиться в заядлого алкоголика. Насчет пластиковых чашек мама ничего не говорила. Анжела берет красную, тебе достается синяя. Под цвет миски.

Анжела улыбается и говорит:

— Чача!

Ты улыбаешься в ответ:

— Чача!

Это означает: «Я тебе люблю» и «Я тебя тоже».

Чача — волшебное слово, не правда ли?

Тела нет. Есть куски, кусочки и обломки костей — окровавленная полоса на сотни метров вглубь Стены. Кстати, не факт, что к Стене можно применить систему координат с началом отсчета, шириной, высотой и единичным отрезком.

Отсутствие тела не смущает Старлея. Он предполагал, что так случится. Мало того, он надеялся, что иначе не произойдет. Дабы химическая реакция протекала быстрее, компоненты необходимо измельчить и подогреть. Химия в школе давалась ему лучше, чем география.

Насчет измельчить сомнений нет, а вот подогреть… Топливо в баках блэкфайтера отлично горит, спасибо Инквизитору, показал тайный схорон. Провел чужак по горам, так вышагивал, словно каждую тропку знал с детства. И вот — пожалуйста, принимайте: полностью оборудованная, готовая хоть сейчас взвиться в поднебесье боевая машина в отличном состоянии. И ведь взвилась. Прекрасный был аппарат…

Измельчить была команда? Есть!

Подогреть? Так точно! Без проблем!

Реакция протекла успешно — Васька Старлей стал частью Стены, ассимилировался и акклиматизировался. Проще говоря, диффундировал. Что и требовалось доказать.

Быть частью структуры легко и просто.

Старлей — зародыш кирпича в матричной кладке. Ниша приготовлена, раствор ждет. Кирпичу остается лишь разбухнуть и зафиксироваться намертво (или наживо?), так чтоб ничто не смогло извлечь его из общего массива.

«Ты моя крепость, я камень в кирпичной стене. У меня на боку написано гнусное слово»[2], — хихикнул бы Старлей, если б у него были губы и голосовые связки.

А еще он хотел подумать об Анжеле, но…

Анжела.

Имя.

Просто имя.

Зачем о нем думать?

Чем дольше Старлей находился в Стене, тем уверенней ему казалось, что окружающее пространство является отнюдь не строительным мусором, но… сметаной.

Именно сметаной. Странной, напоминающей паутину сметаной. Старлей знал, что Стена состоит вовсе не из того, чем выглядит, но сметана!..

Впрочем, скоро он считал такой расклад единственно верным: творожной бетон, шлакоблоки из сливок и дюралевая сталь из ряженки. Кровь — кефир. Кости — пенка кипяченого молока. Бр-рр, Старлей терпеть не мог кипяченое молоко. Наверное, поэтому он никогда не ломал руки-ноги-ключицы, хотя все мальчишки двора отличились, и не единожды.

Пенка — это невкусно. Поэтому открытые переломы голеностопов — это противно и мерзко.

Гадливость мешает Старлею окончательно слиться со Стеной.

Гадливость и воспоминания об Анжеле.

Заперев сейф, отец дергал за ручку. Он тщательно следил, чтоб дверца не осталась открытой. Всю жизнь проработав на танковом заводе, отец прекрасно знал, как из шкафчиков в раздевалке чудесным образом пропадают вещи. Из тщательно запертых шкафчиков. Особенно — кошельки в день аванса. Стоит отлучиться в душ, гордо опоясав талию сухим полотенцем, намылить шею коричневым бруском с полусмытым оттиском «72 %», как из шкафчика, закрытого на два оборота замка, исчезнет, растворится — телепортируется?! — вся наличность. Причем ключик от замка на шнурке болтается на мускулистой шее сплошь в оспинах ожогов от раскаленной металлической стружки.

Дважды огорчив жену отсутствием денег, дыша перегаром и с трудом стягивая обоссанные штаны, отец божился, что впредь аванс не умыкнут. Даже дома аванс будет недоступен ворам. Так в квартире появился сейф, а у отца — подаренный матерью бумажник. Крутой бумажник, непромокаемый, не из бычьей или свиной, но из срезанной с загривка аллигатора кожи. Сгиб бумажника продырявлен колечком из нержавейки, в которое легко пропускался кончик шнурка. Дома бумажник с шеи отца перемещался в сейф, откуда извлекался только для того, чтобы нехотя исторгнуть пару-тройку рублей на хлеб, гречку и сливочное масло. Сало и яйца отец покупал на рынке сам, никому не доверяя столь ответственную миссию. Меню рабочей семьи разнообразием не могло сравниться даже с прейскурантом заводской столовки в рыбный день.

Ваську сейф неимоверно манил с детских лет. Вот только повода вскрыть мощный стальной куб, дабы внимательно изучить содержимое, все как-то не было и не было.

Повод появился, когда Ваське исполнилось семнадцать.

Завод, приписанный к военно-промышленному комплексу, подвергся конверсии в особо извращенной форме. Теперь на предприятии штамповали надувных женщин. А зарплату предпочитали выдавать готовой продукцией.

Так в сейфе папы Виталика поселилась Анжела.

Время текло — лилось, фонтанировало! — слишком быстро. У Стены собственное, весьма своеобразное понимание часов, минут и столетий. Старлей ничего не успевал. Вообще ничего. А ведь сделать требовалось многое. Ведь он не просто так решил полетать на блэкфайтере, по самое не хочу начиненном ракетами и напалмом, и не скуки ради направил боевую машину на таран. У Василия был — и все еще есть! — план, как погибнуть с пользой для родной планеты. Погибнуть так, чтоб выяснить, существует ли у Стены слабое место, и если существует, где оно находится и как с ним эффективно бороться. Намерения у нашего героя коварные, почти подлые, но вместе с тем благороднее некуда.

Старлей — диверсант.

Свой среди чужих.

Кстати, насчет чужих. Таран, естественно, привлек внимание тушканчегов. Было бы странно, если б они вовсе проигнорировали такое событие. На краю кратера, возникшего при столкновении блэкфайтера со Стеной, собралось пару сотен хвостатых тварей, не меньше. И каждый тушканчег притащил с собой ведро с известью. Много позже Старлей понял, что известь — сливки, а тогда он принял старания пришельцев за попытку продезинфицировать рану, а то и просто покрасить входное отверстие, чтоб зайцы не обгрызли. Что-то вроде побелки яблонь на зиму, верно? Даже в городах, где зайцев никогда не видали…

Опорожнив в дыру ведра, тушканчеги подогнали к кратеру десяток бульдозеров-быыыкооов, которые быстро засыпали дыру мусором, благо вокруг его предостаточно. Четкая, слаженная работа. Взаимопонимание без лишних слов. Вообще без слов. Только отрывистое попукивание паровых котлов да редкие высверки турбоускорителей в небе: патрули следят за своими. Кто-то работает, кто-то наблюдает — нормальная вселенская раскладка, общественное разделение труда. Разве что быыыкиии мычали, упираясь тремя парами копыт в поверхность Стены и воткнув рога (лосям на зависть) в шлакоблочную крошку. Быыыкиии загребали корпуса пылесосов и сваливали в пустоту картонные ящики от японских матричных принтеров.

Пришельцы и их подручные трудились довольно долго. Старлею было забавно наблюдать за этой суетой. А потом время ускорилось так, что Василий разучился улавливать смены суток, судороги бытия превратились в статичный монолит, на границе которого едва уловимо мерцали призрачные флуктуации — эдакие креветки исключений, пока что не образовавшие собственных правил и потому снующие на мелководье давно вычисленных физических аксиом.

Вот тогда Старлей и решил, что пора применить врожденные способности, развитые службой в ВКС.

И он применил.

И довольно-таки успешно.

В тот день, когда папа Виталик принес Анжелу домой, шел дождь, за окном стемнело. И вообще, это был не день, а поздний вечер, а то и ранняя ночь. День-вечер-ночь получки, четверг, еще не пятница, но уже самое время пропустить литрик пива, были бы деньги.

— Денег дали? — вытирая руки о передник, спросила мама. Лицо ее раскраснелось, она готовила на кухне ужин.

Отец мотнул головой слева направо, а был он не болгарин, так что — тю-тю. Мать молча кивнула, словно иного и не ждала. Собственно, так оно и было. Мать работала в соседнем цехе, который после конверсии вместо пушек вдруг стал производить фаллоимитаторы. Второй месяц подряд зарплату она получала искусственными членами, шутила даже, что коль из топора кашу варят, то бульон из пластиковых писюнов ух какой жирный получится.

— Зато мы освоили выпуск новой модели! — выкрикнул отец со слезами на глазах. — Это есть самая передовая технология! Уверен, новая модель будет пользоваться спросом, наш цех получит множество заказов, а мне повысят зарплату!

Мать кивнула:

— Ага, повысят. Выдадут в кассе вместо десятка резиновых блядей штук пятнадцать, а то и все пятнадцать с половиной.

— Ты ничего не понимаешь! — побагровел отец.

— Ну конечно, я ничего не понимаю. — Мать достала сигарету, закурила. — У нас тоже недавно освоили передовую технологию. Размером примерно сантиметров тридцать, диаметр тоже правильный. Вещь. В руки взять приятно. И не только в руки. Кстати, эти тридцать сантиметров еще и разговаривать умеют. Засунешь себе, ну, туда, а сантиметры жужжат и в любви признаются. Мол, уважаемая Марфа, я от вас без ума, у вас так туго, горячо и влажно…

Тогда отец впервые ударил мать.

Кулаком по лицу.

Вогнал кончик дымящейся сигареты в бледные губы, выцветшие от злоупотребления дешевой, зато яркой помадой.

А потом развернулся и ушел. И только под утро вернулся пьяный, но с карманами, набитыми пачками купюр. Проспавшись к вечеру, на работу он забил (надо было в третью смену выходить), сказал, что увольняется. Васька обрадовался: правильно, крутое решение, и он, Васька, тоже крутой и школу похерит. Все равно одноклассники и учителя — полные уроды и считают его фашистом. Отец вытащил из обоссанных штанов старый армейский ремень. Васька тут же вспомнил, что образование за плечами не таскать, и умчался постигать геометрию и зарубежную литературу. На переменах все шушукались о том, что ночью кто-то завалил инкассаторов, снявших выручку с половины городских аптек. Головы инкассаторов были размозжены, будто их хорошенечко потискали кувалдой. Выручка, естественно, исчезла.

Вернувшись после уроков домой, Васька застал отца в компании обнаженной женщины.

Женщину звали Анжела.

Сначала следовало приостановить время. А то, ёлы, что за скачки такие, понимаешь, без стыда и совести? Что за спринт голяком от разъяренного мужа по пересеченной местности? На хрена эта ускоренная перемотка реальности? Нам такого и даром не упаковывайте. Нам бы вернуть бурное течение в правильное земное русло.

А без проблем. То есть вообще.

Вернуть и направить у Старлея получилось без малейшего труда. Захотел — получил. Раз-два-три-готово. Не вспотел даже. Эх, если б все проблемы решались так просто!

Время есть, а денег нет, и в гости некуда пойти…[3]

А потому, раз не ждут Старлея с распростертыми объятиями, не поставили на конфорку чайник, не испекли пирожков с капустой и мясом, надо тихонечко прокрасться мимо хозяев этого безобразия. Короче говоря, есть приказ командования — произвести разведку территории кризоргов без боя. Сведения особой важности — вот ради чего Старлей потратил столько сил, энергии и ненависти, и даже жизнь свою молодую загубил.

Выведать слабое место Стены.

Стать частью системы, кирпичом ГОСТ 7484-78, блоком, облицовочной плиткой. Да кем и чем угодно, лишь бы выведать тайну тайн!

Когда Джентльмен излагал Василию концепцию нападения, Медуза поддакивала, а ротмистр Чача важно щурился, вертя в волосатых пальцах мензурку с Е-1428. План казался гениальным. По крайней мере, не лишенным логики. Но в процессе исполнения Старлей вдруг отчетливо, до колик в ауре, осознал, что кирпичу, одному из миллиардов, при всех его желаниях и амбициях не дано познать сути огромного целого. Как клетка ногтя не поймет, почему людское тело опаздывает на работу, занимается любовью на влажных простынях, отдыхает в гробу и гниет — а ведь она, клетка ногтя, еще жива и отлично себя чувствует!..

У Старлея случился приступ депрессии. Впервые. Раньше с ним ничего подобного не происходило. Он пил «Жигулевское», собирался в техникуме овладеть престижной специальностью «опрессовщик силовых кабелей пластикатами» и жениться на первой прыщавой дурехе, которая от него залетит. И это было правильно. Так жили до него сотни, тысячи поколений Старлеевых, Ивановых, Горобченко и прочих Акопянов и Штофманов. А потом пришли вербовщики, отбили прикладом Ваське яйца, и все разом рухнуло. Всё! Будущее, такое стабильное, пьяное и матюкливое, с двумя похмельными выходными, с женой-истеричкой и сыном-балбесом. С профсоюзной путевкой в Ялту и рыбалкой на Северском Донце или Припяти, когда сидишь на бережку в химзащите, хрюкаешь себе водочку через хобот противогаза, а потом подсекаешь окуня с тремя хвостами… Все это теперь невозможно, никогда не осуществится.

Никогда!

Прикладом — хлоп!

И все, отдыхай, мы будем мечтать за тебя, малыш, мы знаем, что тебе надо…

Эй, кирпич, харэ балдеть, работать надо. Философствовать все горазды. Столько сделано, столько мук выстрадано — зря?! Шнель, руссиш зольдатен!

Старлей вздрогнул. Кровь его, ошметки плоти, засыпанные мусором, шевельнулись. Он честно попытался почувствовать (придумывать по-прежнему было нечем) выход из ситуации однозначно безвыходной. Но — увы. Простой парень от сохи, офицер ВКС — и задача неимоверной сложности?! Генштаб кумекал, Джентльмен с ротмистром головы ломали, так куда Ваське соваться? Искать черную кошку в темной комнате, зная, что зверь давно издох на помойке, что мурка никогда не бывала в этом помещении, очень просто. Как и обнаружить несуществующую иглу во всех стогах, вместе взятых.

Василий вдруг понял, что стал несказанно умнее, интеллект переполнял всю его сущность, размазанную по Стене. Да он сам Стена! Величайшее Коммуникационное Составляющее во вселенной! Проще говоря, ВКС.

Старлей испугался. Он не боялся, направляя блэкфайтер на мрачные завалы мусора, штурмуя концлагерь, отдыхая от мирской суеты в плену, но сейчас…

Инопланетная сметана окружала Старлея.

Хлипкая.

Торжествующая.

Женщину звали Анжела.

Тогда Василий еще не был с ней знаком. Он не замечал редкую красоту, он видел распутство шлюхи, сидевшей на коленях отца и что-то щебетавшей о прекрасной погоде и последних сводках с фронтов Камбоджи. Отец кивал, при этом ладонь его двигалась вдоль бедра девицы, пока не уперлась в курчавый лобок. Юбка дамочки валялась на полу, чулки — на столе.

Василий закрыл глаза, губы его подрагивали от возмущения. Он вернулся в прихожую и громко хлопнул дверью. Он нарочито радостно крикнул:

— Привет всем. Кто дома, а? Это я!

Затем он долго возился со шнурками, а когда вошел в комнату, обнаженная женщина куда-то исчезла. Отец, поигрывая ключами от сейфа, улыбнулся:

— Ты голодный небось, да, сына? Идем на кухню, я разогрею. В холодильнике картошка была, я мяса стушил.

Улыбка у отца была какая-то вымученная, виноватая. Но! Она была.

Матери отец давно не улыбался.

Вообще.

Глупо. Так же идиотски, насколько изначально разумен план разведки.

В армии Старлея научили отрешаться от логики и прочей зауми. Есть устав, иное от лукавого. Старлей умел игнорировать теории, гипотезы и предположения, безоговорочно отсекая все, что способно возбудить мозговую активность. Бред, шизоидный бред. Старлей давно уже обитал в ирреальности, у него и штамп прописки есть — полюбуйтесь на татуировку, что зеленеет на плече, если в недрах Стены разыщете плечо Старлея.

Поэтому, восстанавливая свое тело, Василий совершал неимоверную глупость, с позиции Джентльмена, но в то же время был мудр как никогда. Не получилось так, извернись эдак, но цели достигни.

И он извернулся.

Худое тело его зародилось среди опилок и ржавого металла, очистков и битой керамики. Тело Старлея — личинка мухи в гниющем ошейке буренки, издохшей от коровьего бешенства. Личинка пожирает падаль, развиваясь и прокладывая путь к свободе. Туда, где можно расправить крылья и трансформироваться в полноценную особь, что разносит заразу и любит себе подобных. Старлей — прожорливая мерзкая тварь. Он надеется изменить реальность, окружающую его, столь разительно, сколь сейчас она невыносима, губительна для людской психики. Стена особо воздействует на Старлея — возвращает утраченное безвозвратно, ненужное, с трудом забытое: его страхи и стыдные воспоминания.

Эмбрион в сметане. Эмбрион в паутине, вот кто есть Старлей.

Зародышу скучно в кладке, он отказался от роли кирпича, он жаждет путешествий — долгих пеших прогулок, перелетов в первом классе и бесконечного стука колес по рельсам. Как это сделать? А вот так — поглощать сметану каждой порой тела, вбирая крепкие нити и разрастаясь в боках и животе, а затем выплескивать ожирение огнем, жечь проход в Стене, как короед точит древесину.

Старлей-огнемет — вот его новая сущность.

Отныне зовите его Васькой-стеноедом.

Василий обожал картошку с тушеным мясом. После многих лет на гречке картофель и домашняя тушенка казались неземной пищей, чем-то запредельным и роскошным. Он и подумать не смел, что говядина — это норма и правильно. Растущему организму претит вегетарианство, изобретенное страдающими от стенокардии капиталистами.

Отец, накормив сына, ушел по делам, а Васька принялся шарить по комнатам в поисках женщины. Странно, но голой шлюхи нигде не было. Одетой тоже. Но ведь она никак не могла выскользнуть незаметно — дверь бы хлопнула. Из кухни прихожая отлично просматривается, этот вариант категорически исключен. Ну не в форточку же она вылетела? От балкона до желтой газовой трубы метра четыре, не меньше. Для циркача-гимнаста это не расстояние. Подумаешь, вскарабкаться на крышу или двенадцать этажей спускаться вниз. Гимнаст — да, но не молодая женщина с отличной фигурой, но без внушительных бицепсов.

Загадка? Еще какая…

Спустя два дня Васька обнаружил на линолеуме следы мокрых ног, хотя отец уже сутки не появлялся дома, а мать как утром ушла на завод, так еще не вернулась. Васька не на шутку испугался, все это смахивало на фильм ужасов, дешевую мистику с заунывным саундтреком. Он вытащил из серванта пластиковую икону, купленную в ларьке возле дома (дешевле, чем в церкви), и пол-литровую пивную бутылку со святой водой, припасенной мамой для религиозной надобности и от простуды. Вооружившись предметами культа, Василий двинул в обход по квартире, цитируя избранное из «Отче наш»: «Отче наш, иже еси на небеси… на небеси иже еси…» Сколько знал, столько и цитировал. Пусть и в куцем варианте, святые слова наполнены магической силой, способной отваживать полтергейстов, изгонять демонов и выселять домовых.

К сожалению, на чертовку, что завелась в квартире, древнее заклятие не подействовало. Возможно, современную нечисть надо пугать чем-то вроде: «Билл Гейтс маст дай» или «Ай донт лайк зэ драгс, бат зэ драгс лайк ми». Но вдруг подобные увещевания не ослабят слугу Онтихреста, а наоборот — усилят его ужасную мощь?

— Хи-хи-хи, — послышалось за спиной Василия.

Пальцы разжались. Брызнули осколки, обильно смоченные святостью.

— Привет, — сказал голос сзади. — Меня зовут Анжела.

В разных секторах Стена отличалась по вкусу, хоть и не намного. Основа везде одна — кисломолочная.

За сотню лет земляне не съели столько сметаны и сливок, с виду напоминающих гранитные глыбы и бетон, сколько перегнал через себя Старлей. Старлей шел — ел и жег, жег и ел. Иногда он спал, иногда ему надоедало топать в полный рост, и он полз, кувыркался или прыгал на одной ноге. Пару раз его атаковали подстенные аппараты-буры, пилотируемые тушканчегами. Надо ли говорить, что стычки окончились для инопланетян фатально?

Старлея мучила изжога, он страдал от расстройства желудка и галлюцинаций. Василий постоянно разговаривал с отцом. Призрак папы Виталика без устали бубнил, чтоб сынок бережно относился к небу, что небо ни в коем случае не должно быть коричневым. Только голубым! Коричневое под запретом, нельзя, сына! Отставить иронию, сына, не то папа снимет ремень да хорошенько прояснит ситуацию пониже спины. Старлей хихикал, но призраку не перечил — опасался. Выслуга лет и боевой опыт — это, конечно, круто, но против отцовского ремня ни один бронежилет не защитит.

Галлюцинации.

Изжога.

Путь без конца, но с началом.

Трансформация от кирпича до личинки.

И бои с подстенниками, атакующими то в тыл, то с флангов, и никогда в лицо, по фронту. О приближении подстенника сообщала кладка — вибрировала. Старлей — часть структуры, ему дано знать и быть в курсе. Тушканчеги — обитатели верхних слоев. Удивительно, но они ничего не понимали в сути Стены и очень смутно представляли себе ее строение. Так земляне лишь догадываются о раскаленном ядре родной планеты, в котором никто из них никогда не бывал. Попасть в лоно среды обитания, познать его — святотатство для тушканчегов.

Вникнуть в суть — изменить себя.

Вернуться в начало координат.

Стать единичным отрезком.

Подстенник в ста метрах выше и левее. Старлей ощущает контуры аппарата — эдакую каплю. Бур вращается. Хвост-плавник утончается к концу и отталкивается от породы, измельченной буром. Из-под хвоста, из анального отверстия, льется известь для заживления ран Стены, причиненных вторжением. В подстенник заварен обезумевший от страха тушканчег. Старлею немного жаль ушастика. У Васьки есть святая цель, миссия, предназначение, а у захватчика — только невозможность вернуться. Тушканчег — камикадзе. Смертник без права на обратный билет. Штрафник, провинившийся настолько, что его ЗАСТАВИЛИ искупить позор еще большим позором и кровью.

Кризорг искренне ненавидит соотечественников, отправивших его на верную смерть, и того, кто жжет Стену изнутри.

Старлей улыбается.

Подстенник все ближе и ближе.

— Привет. Меня зовут Анжела. А тебя? — Обнаженная девушка присела на табурет и мучительно медленно закинула ногу на ногу, продемонстрировав влажные складочки в опушке лобковых волос.

— М-ме-е-ня-я-а… — жалко проблеял Васька, пытаясь сообразить, как лучше представиться: Василием, чтоб солидней, или Васькой, по-простецки, или Васильком, чтоб нежно, или…

— А впрочем, какая разница, как тебя зовут. Давай займемся любовью, сегодня отличная погода.

От такого предложение, произнесенного как бы между прочим, Васька потерял дар речи. Но это совершенно не смутило девушку по имени Анжела. Она подошла к Василию и положила ему руки на плечи. Колени парня подогнулись. Он сел на пол. Крепкие округлые груди горячо ткнулись в Васькино лицо.

Не помня как, Василий очутился в своей комнате — совершенно голый, дрожащий от возбуждения и ужасно испуганный. Ему еще никогда не предлагали заняться любовью. Он — да, предлагал. Однажды. Безуспешно. Девчонка из соседнего подъезда, помнится, долго хохотала. До слез. До слез — потому что Васька очень на нее обиделся, ну очень, и двинул кулаком по печени.

С тех пор он ничего и никому не предлагал, втайне мечтая, что какая-нибудь из его настенных блондинок оживет, попросит пару глотков «Жигулевского» и совершит ослепительный минет. Затем раздвинет ляжки на ширину шпагата и, повизгивая от удовольствия, будет умолять обожаемого секс-гиганта Васеньку продлить сладостные мучения.

И вот мечта сбылась!

Единственная нестыковка: или у Васьки внезапный приступ цветоаномалии, или Анжела не блондинка.

— Хм… — удивилась Анжела, трогая сморщенный половой отросток Василия.

— А ты не могла бы перекрасить волосы?

Подстенник приближался.

Тушканчег брызгал слюной и машинным маслом, вцепившись лапами в рычаги управления.

Старлей смиренно накапливал в душе жар, чтобы в один посыл уничтожить агрессора и прожечь в Стене новый коридор.

С каждым мгновением Василий отчетливей ощущал врага. Он слышал, как враг дышит, как стучат его компрессоры-сердца, как идет пар из ушей, как бур кромсает плоть Стены и как Стена выражает свое недовольство, забавляясь тем, что тормозит подстенник, а затем наоборот — резко ускоряет в сторону, так чтоб тушканчегу приходилось корректировать курс и обходить особо плотные слои вроде гранитных глыб.

Старлей давно понял, что тушканчег воспринимает Стену исключительно в зрительном диапазоне. Для оккупанта родная биосфера являлась огромной мусорной кучей, но никак не сметаной и паутиной.

Жар клокотал в груди Василия. Его мучила изжога.

Жар.

Отрыжка.

В очередной раз сбившись с курса, тушканчег выругался: «Ну, бля, порву, на! В бэушный гандон растерзаю, или быть мне фунтиком ебливым!»

От удивления Старлей поперхнулся. Фунтик ебливый?! Он знал лишь одно существо во вселенной, которое ругалось, используя это выражение. Существо звали Степаном. Степан — сосед Васьки, друг детства, с которым столько всего, и огонь и водка, и подработка в морге после уроков, дабы позвякивало в карманах. Степан был единственным человеком в Городе, кто не считал Ваську фашистом. А если и считал, то относился с уважением и пониманием. Их даже вместе забрали в армию. Только Степан поехал не как все, в душегубке, а в командирском бэтээре. Потом один знакомый тушканчег рассказал Старлею о том, что Степан — кризорг, только глубоко законспирированный. Василий тогда не поверил, а сейчас…

«Ай, на, фунтик ебливый!»

Сомнений быть не могло: старый друг рулит подстенником.

Степан — камикадзе. И Васька готов убить его. Единственное существо во вселенной, которое не считает Ваську фашистом!

Не бывать этому!

Дудки!

Перекрашивать волосы Анжела отказалась. Васька даже обиделся на нее. Значит, как потрахаться позвать — это запросто, а как блондинкой стать, так сразу проблема?!

Кстати, Ваське обижаться противопоказано. Он когда обижается, совсем глупым становится. Безбашенным. Может сделать такое, что потом непонятно, что с этим сделанным дальше делать — хоть стой, хоть падай, хоть плачь.

Анжела сказала:

— Не буду. У меня отличные волосы. Я нравлюсь своему хозяину такой, какая есть.

Васька обиделся и двинул Анжеле кулаком в глаз.

Анжела упала. Задергалась, будто в припадке эпилепсии. Череп ее распахнулся со звонким щелчком. Васька наклонился, еще не осознавая, что натворил, и увидел, как вмонтированный между глазницами датчик-диод мигнул зелененьким, затем нежно салатовым, а потом вообще погас, тонко пискнув «пиип-пи-пии». Сначала Васенька подумал, что убил Анжелу. Прошло минут пять, а он все думал так же. Полчаса спустя ничего не изменилось. Убить такую женщину — все равно что подписаться в том, что ты сексуальный маньяк, ибо никто в здравом уме не убивает красавиц из-за отказа менять цвет волос.

Кусая от волнения ногти, Василий прикидывал, как бы вынести тело из квартиры, спрятать концы и умыть руки. Единственное, что приходило в голову, — под покровом мглы закатать бездыханный труп в ковер, отнести подальше, а еще лучше утопить в пруде-охладителе атомной электростанции. Это нормальный правильный способ, так все делают, так принято. В пруду, светящемся в полнолуние от радиации, обитают огромные караси-мутанты, поедающие за день пару тонн отходов, — так муниципалитет избавляется от мусора. Караси с удовольствием слопают и мертвую красотку.

Решено! Жаль, ковров в квартире нет. Только парочка несерьезных паласов. Попросить у соседей? Василий сомневался, что дадут, зато точно позвонят куда следует и сообщат. Вычислить, зачем молодому человеку внезапно понадобился ковер, элементарно. Ведь все так делают.

Использовать простыню? А если кто спросит, где и куда, ответить, мол, в прачечную несу грязное белье. А то мама на работе устает, примерный сын желает сделать ей сюрприз. Причем приятный, а не как обычно. Да! Точно! Так и надо! Решение принято, подходящая простыня найдена и расстелена на полу. Уложить тело и завернуть…

В процессе укладки Василий что-то сделал не так — то ли тронул пупок покойницы, то ли дернул Анжелу за волосы. А может, причина в том, что напоследок он решил изучить строение ее половых органов? Неважно. Важно, что с мертвой девушкой произошло нечто странное.

Тело ее внезапно изменило очертания, истончилось и в конце концов стало не толще простыни, в которую Васька собирался его завернуть. Только раскрытый череп выделялся на белой плоскости жутким футбольным мячом, порванным легионером из Восточной Европы.

Васька оторопел.

В замке входной двери заскрежетал ключ.

— Эй, родственники, я пришел! — послышался наигранно веселый голос отца. Отец всегда так говорил, когда выпивал сверх положенной нормы. Небось штаны уже мокрые…

Не зная, как поступить, Васька юркнул за портьеру.

В комнату, шатаясь и благоухая мочой и алкоголем, вошел папа Виталик. Споткнулся о голову Анжелы, пробормотал пару нецензурных слов и громко вздохнул. Он присел и бережно скатал расплющенное тело в рулон. Открыл сейф и аккуратно определил то, что осталось от прекрасной девушки, на полку. Рядом отец пристроил свой кошелек. Толстый-претолстый кошелек из крокодиловой кожи. Непромокаемый. Набитый купюрами крупного номинала, выглядывающими наружу.

Сейф захлопнулся, отец повалился на диван и захрапел.

Ключ от сейфа остался в замке.

Кончик бура уперся в грудь Старлея.

В животе бойца ВКС скопилось достаточно жара, чтоб испепелить подстенник вместе с тушканчегом, но Василий почему-то мешкал. Странно, но камикадзе тоже не решался убить врага, из-за которого оказался в безвыходном положении. Если бы не Василий, его, тушканчега, не отправили бы спасать Стену.

— Ну здравствуй, Степан.

— Привет, Васька. Как поживаешь?

— Так себе. Нынче я в конкретной жопе, разве не видишь?

— Твоя моей не лучше.

— Обе примерно одинаковые.

— Я бы сказал, идентичные.

Помолчали.

— Глаза прикрой, — наконец сказал Старлей, — сейчас полыхнет.

И полыхнуло. Вмиг выгорел объем Стены достаточный, чтоб свободно пройтись, поговорить о том о сем, вспомнить детство, обсудить планы на будущее.

— Тесно. Было. — Старлей вскрыл фюзеляж подстенника вдоль шва сварки, помог Степану выбраться из заточения.

— Спасибо, — чинно кивнул тушканчег. Он и раньше был немногословным. Обернувшись кризоргом, Степан не изменил своим привычкам.

— Так, значит, ты из этих… — прикусил губу Старлей.

— Ага, — глубокая морщина пролегла между ушами Степана, — веришь, сам не знал. Человеком столько лет оттянул, не подозревая, что не живу вовсе, а инфу о вас, землянах, собираю, готовлю коварное вторжение.

— Да уж…

— И не говори…

— Водки, жалко, нет… — едва не прослезился Старлей.

— Ну почему же?.. — не согласился Степан.

— Ы?

— Ага.

— Ну ты, брат, даешь!

— А что мне, всухую помирать, что ли?

— Разве тушканчеги пьют? — усомнился Старлей.

— Тушканчег тушканчегу рознь, сам понимаешь.

В обитом дерматином салоне подстенника обнаружились две бутылки водки, тушенка и жестянка кильки в томатном соусе. Старлей скривился, Степан нервно дернул хвостом, извинился и вытащил из-под сидушки банку маринованных корнишонов. Сели где были, разлили по сто граммов в одноразовые стаканчики, употребили и закусили.

Степан предложил сигарету, Старлей не отказался.

— И как мы теперь, а, Степа?

— Что — как?

— Ну, ты меня, я тебя?

— А что, есть варианты?

Старлей сбил пепел.

— Вроде нет. Я точно не знаю.

— Вот и я о том же…

Еще выпили. И еще.

Старлей, забывшись, черпнул сметаны, проглотил. Заметил вытаращенные глаза Степана и, прикинув, как это выглядит со стороны, хохотнул. Представьте, молодой человек вынимает кирпич из стены и с удовольствием глотает его, будто так и надо. Да уж, еще то зрелище.

— Ты чего? — выдавил Степан.

— Ничего. Не обращай внимания.

— Нет, ты поясни.

— Хочешь знать правду?

— Хочу.

— Точно?

— Дык!

— Ладно. Не обижайся потом. Только сначала по соточке навернем. Хорошо пошла, родимая.

— Ты мне хвост не заговаривай.

Старлей пожал плечами:

— Налей сначала. Нет, потом выпьем. Слушай… Стена ваша — сметана вся. Кефир еще. Но не бетон, не сталь, не лампочки горелые. Вот так вот.

У Степана что-то случилось с мордой. Старлей только сейчас осознал, что пьет водку с тушканчегом. Да, с другом детства, но все-таки инопланетным поработителем.

Степан всхлипнул:

— Я подозревал. Я так и думал. Я… А меня за это…

— Сюда? — понял Василий.

— Да. В подстенник и вперед. Как неблагонадежного.

— Сцуки, — сплюнул Старлей.

— Не то слово, — подтвердил Степан.

И оба опять замолчали, вспоминая, как одним прекрасным утром по радио сказали, что началась инопланетная интервенция.

Ключ — белый металл, оцинкованный, мейд ин Чайна — манил взор, так хотелось прикоснуться к нему, потрогать. Все-таки запретный плод, случайно выпавший из корзины господа бога. Надо ли говорить, что соблазн был слишком велик? Что Васька уже догадался, что Анжела не настоящая женщина, но надувная? Он открыл сейф, извлек девушку-сверток и кошелек отца, набитый деньгами, и сбежал из дому.

Покупка билета в Крым почти не отразилась на количестве купюр в крокодиловой коже с колечком. В купе, кроме Васьки, никого не было. С некоторых пор нормальные люди в Крыму не отдыхали, предпочитая дешевую экзотику Египта и Турции, Таиланда и Бали. Нормальным людям нравилось, когда их обворовывало экзотическое жулье, когда их насиловали экзотические маньяки. Но Васька не нормальный человек, он совершил смертный грех — украл. Ваське терять нечего.

Во что бы то ни стало он решил арендовать шезлонг, приобрести упаковку презервативов и окунуться в теплом южном море.

Гостиницы на побережье и частные пансионаты Ваську не заинтересовали. Подумаешь. А вот автокемпинг с палатками — это да, это по-настоящему круто. Попивая «Жигулевское», Васька пытался сообразить, как реанимировать Анжелу. После пятой бутылки у него случилось озарение.

Сначала он заклеил черепную коробку девушки «Моментом». Потом припал губами к клитору и хорошенько дунул. Анжела застонала. От удивления Васька отпрянул, но плоская девушка потребовала вернуться и продолжить. Васька повиновался.

Он дул, она стонала.

Все честно.

Сквозь дыру в корпусе подстенника сочился свет. Вот уже пару минут как лампочка мерцала, затухая и вспыхивая с удвоенной силой. Аккумулятор, питаемый от генератора, почти что разрядился. Логика простая: коль бур не вращается, электричества камикадзе не надо, отмучался, болезный.

— Честно, положа руку на сердце, — Старлей провел ладонью по шершавому черепу, — на все сердца, сколько их там у тебя есть, Степан, скажи мне, налей, да, нормально, да… Вот скажи, и не обидно тебе? Только честно!

Тушканчег украдкой смахнул слезу. Слеза упала на пласт малинового йогурта, внешне напоминающий табурет, завязший в прессованной туалетной бумаге. Запахло паленым, табурет-йогурт задымился.

— Обидно.

Старлей, набрав полный рот слюны, плюнул — и потушил пожар.

— Тебе должно быть очень обидно, а не просто обидно.

— Мне очень обидно, а не просто обидно.

— Так это ж хорошо! — Василий вылил водку в рот, причмокнул и вытер рукавом губы.

— Что ж тут хорошего? — Тушканчег последовал примеру товарища. Разве что пасть свою он промокнул кончиком хвоста.

Василий пояснил:

— Хорошо, что ты обижен на своих соотечественников и желаешь отомстить.

— Я? — Тушканчег поднялся с корточек и подошел к табурету. Поднатужившись, выдернул его из Стены и сел, закинув лапу за лапу. — Я?!

— Ты.

— Ну-у… раз ты говоришь, то…

— А лучший способ отомстить соотечественникам — это сообщить мне, где находится слабое место Стены.

Уши тушканчега обвисли, морда побагровела от спиртного.

— Васька, я тебе расстрою, но у Стены нет слабых мест.

— Да ладно тебе, — не поверил Старлей.

— Крест на пузе! — побожился Степан. — Быть мне фунтиком ебливым!

— Черт! — После такой серьезной клятвы у Старлея не было ни малейшей причины не поверить старинному другу. — Черт!

— Ага. А ты говоришь, месть. Захочешь — не получится.

Старлей хлюпнул в стаканчики, отмерив чуть больше половины, по четвертое кольцо сверху. Задорно хекнув, бойцы двух разных армий выпили и захрустели крохотными пупырчатыми корнишонами. Старлей попытался наморщить лоб, но получилось у него плохо, малоубедительно:

— Поставлю вопрос иначе. Чего боится Стена? Чем ее можно уничтожить?

— А! Это другое дело! Есть, Васенька, есть одно надежное средство! Слушай… — Обильно вставляя в повествование заумные термины «фиговина» и «хренотень», Степан рассказал, как, чем и когда можно сравнять Стену с уровнем моря. Способ был настолько прост и очевиден, что Васька понял: в умственном развитии ему невероятно далеко даже до покойного товарища Эйнштейна, соседа из сорок пятой квартиры, не знавшего в той, мирной, жизни таблицу умножения и презиравшего Пифагора за какую-то там теорему.

Внезапно Степан замолчал и посмотрел в глаза Василию: — Это что же получается, я — предатель? Я своих сдал тебе, вражине?! Выпил — и разболтал военную тайну?!

— Да, — просто ответил Старлей. — Так точно! И жахнул в грудь мерзкому тушканчегу.

С самого начала беседы Старлея мучила изжога, и вот — облегчение.

— Смерть оккупантам!

Еще дымилась обугленная груда костей и шестеренок, а Старлей уже двигался к поверхности Стены. Он шел, жег и загребал сметану горстями. И вспоминал Анжелу. Как вместе отдыхали, как было весело. Однажды утром Васька проснулся, а надувная красотка исчезла. Осталась только куртка, купленная в секонд-хенде. Ни записки, ни полслова на прощание. Васька загрустил, просидел, кусая кулак, до вечера. А потом полог палатки откинулся, внутрь заглянул отец и сказал: «Ну что, сына, хорошо на югах?» — «Хорошо, папа», — ответил Васька, наклоняясь так, чтобы отцу было удобней стегать ремнем, широким, армейским, с прямоугольной бляхой, из которой выпирала звезда…

Старлей шел сквозь Стену к миру людей, к голубому небу, испачканному коричневым дымом от горящего мусора. Шел и думал, что сведи его судьба с Анжелой вновь, он сделал бы вид, что не узнал красотку. Это был бы гордый поступок. Настоящий мужской поступок. Вот только вся проблема в том, что она, шлюха и развратница, и в самом деле не вспомнила бы мальчишку-фашиста — уж очень он изменился. По крайней мере, Старлею хочется думать, что причина именно в этом.

Сведи их судьба, Старлей сказал бы Анжеле: «За дюну удалимся, сестрица?»

Вряд ли она отказала бы. А если бы и так, то счастью Василия не было бы предела. Тогда ведь не все потеряно, еще можно любить ее — честно, от души! — и писать письма с фронта, и верить, что она ждет. Рыдает по ночам и ждет.

Но чудес не бывает.

Личинке пора расправить крылья.

Расширяя проход плечами, Старлей выбрался из Стены. Ледяной ветер ударил в лицо. В двух шагах смердела куча отбросов, не сметанных, но реальных. Ноги холодил асфальт, витрины бутиков отражали худое, изможденное лицо.

Старлей посмотрел на манекенов, разодетых в шелка и замшу, на прошмыгнувшую мимо дамочку в обтягивающих брючках, на припаркованные у бордюра дорогие авто, на детскую надувную горку у «Макдональдса» — и понял:

Стена повсюду.

Стена всегда была здесь.

Просто он, Васька, не видел.

Это не Город, это сплошной кефир. И надо что-то решать.

ДОРОГА ИЗ ХЛЕБНЫХ КРОШЕК

— Без моей команды, — скажет

он, — вокруг тебя не ляжет

мгла, и медленной волною

не сойдется над тобою

восхитительная тишь.

М. Щербаков

— Если говорить о тиранах… Готов поспорить, что все, чего хочется рядовому тирану, — это чуть-чуть любви. Полагаю, что в детстве у них с этой самой любовью были серьезные проблемы. Штука же в том, что проблемы у них были не просто так, а за дело. Неприятными они были детишками. Может, из ушей у них воняло, или они писались в постель, или были такими слабаками, что не прибить их просто не представлялось возможным. И вот они выросли, стали тиранами, но по-прежнему у них воняет из ушей, по-прежнему они писаются и по-прежнему совершенно не верят, что, несмотря на эти маленькие недостатки, полюбить их все-таки можно. Кстати, как тебе мои уши?

Анжела ничего не ответила. Ответить она и не могла, потому что рот ее был заклеен изолентой. В лучшем случае она могла бы помычать. Однако и не мычала. Ротмистр Чача аккуратно примотал ее руки к столбикам кровати черным компьютерным кабелем, проверил, надежно ли привязаны ноги, и сказал: «Ну что ж, приступим».

— Из закуски только килька в томате. — Официант в белоснежной рубашке склонился над столиком, наставив ручку на книжечку с заказами.

Старлей поморщился и сказал:

— Терпеть не могу рыбу. Скользкая она и холодная. Нет, не хочу кильку.

— Аналогично. Давайте просто водку. Два графина, и чтобы со льда.

Официант кивнул и исчез в направлении кухни. Кир откинулся на спинку стула и поводил соломинкой в своем стакане с колой. Старлей газировки не пил из принципа.

Погребок этот, с росяной изморосью на каменных стенах, заросшими паутиной лампочками, бочками по углам и чем-то маленьким, черным и мохнатым, возившимся за бочками, был последним местом в городе, где можно было заказать графин холодной водки. Во всех остальных ресторанах давно подавали растворитель.

— Ну и как оно там, в Стене?

Старлей гадливо сплюнул и ногой плевок не растер.

— Мерзко. Двинуться не можешь, и она тебя щупает.

— Кто — она?

— Да Стена же. Лезет тебе во все дыры, шунтует, как вонючий проктолог.

— А ты?

— А ты висишь. Вроде как в космосе, но вроде как и в навозной яме. А вылупляешься голеньким.

— Так она наверху мягкая?

— Как сметана. Перепончатая такая сметана. Сметана, над которой поработали пауки.

Официант с подносом приблизился к их столику танцующим шагом и сгрузил два графина водки, запревших, со слезой, и почему-то глубокую тарелку с килькой. Хотя кильку и не заказывали.

— За счет заведения уважаемым гостям, — пропел официант.

— Пшел вон, половой! — рявкнул Старлей.

— Ну что ж вы так, — заныл официант. — У меня работа, дети малые. Я бы сам на эту кильку не смотрел, глаза б мои ее не видели, но служба, служба. Ноблес оближ.

Кир молча сунул ему две смятых сторублевки, и официант исчез как не бывало.

— Ноблес пошел облизывать, — констатировал Старлей и разлил водку.

Выпили не чокаясь. Кильку Кир скормил сааабааачкеее, которая от греха подальше таилась под столом и только механически жужжала временами, когда хвостовые вентиляторы перегревались.

Когда выпили по второй, на лестнице послышались спотыкающиеся шаги, и в погребок ввалился Максик.

— Ыыыы. Кирюха, пропащая душа. Василий, сколько лет, сколько зим. Родные мои, разлюбезные!

С трудом добредя до столика, он полез слюняво целоваться. Старлей с отвращением отпихнул поэта, и тот несомненно бы рухнул на пол, на прокорм сааабааачкеее, если бы Кир ловко не подхватил его и не усадил рядом. Поэт сгорбился, растопырил локти и вожделенно уставился на водку. Налили и ему. Выпили.

— Ты чего гуляешь-то, Максик? А кто музу будет ублажать?

— Ах, Кирюха! — Тот отчаянно махнул рукой. — Какая муза? Завод наш закрывают, понимаешь? Рас-ик-расформировывают. Буду я теперь безработный и бездомный, голодный и сирый…

— Поэту полагается быть голодным, Максик.

— Это смотря какому поэту. Какому-нибудь прощелыге, который лимерики в Газету пописывает, поголодать в самый раз. А я такой слой поднимаю, такую глыбину. Поэму пишу. Мне без еды никак, не осилю иначе, изойду мукой танталовой.

— Атлантовой?

— Ну и атлантовой тоже.

— Так о чем поэма-то?

— Называется «Падение Вавилона». О падении Вавилона.

— Ну и что там с Вавилоном?

— Он пал.

С этими словами Максик уткнулся мордой в тарелку из-под кильки и больше не шевелился.

— Исстрадался, бедняга. — Кир заботливо прикрыл тощие плечи поэта собственной адидасовской курткой.

— Да ну его, — отмахнулся Старлей. — Пиздит только. Все они пиздеть горазды. А вот как в Стене сидеть…

— Ничего, еще насидятся. Если мы этого, конечно, оперативно не предотвратим.

Выпили и за это.

Стена стояла над городом. Уже не на дальних подступах, не по заросшим коттеджами и складами окраинам, а по самым центральным улицам наступала она. Ее высокотехнологические шпили и уродливые башенки напомнили бы горожанам кафедральный собор, если бы кто-нибудь из них видел кафедральный собор. Сейчас же стену сравнивали с гигантской ладонью, когтистыми пальцами нависшей над зданием мэрии, облисполкома и военкомата. Ночами на центральной площади жгли книжки и водили хороводы. Полуголые парочки скрывались в подъездах, где становились совсем уж голыми и вовсю занимались любовью, потому как последние дни, Стена.

Когда Старлей и Кир вывалились из погребка, оставив тонко посвистывающего носом Максика, уже смеркалось. Однако веселье на городских улицах только начиналось. На всех углах стояли лотки, и грудой за ними были навалены консервные банки. Орали лотошники: «Килька! Килька в томате, бесплатно! Берите кильку!»

Кильку брали, потому что никакой другой еды в Городе давно не осталось.

Старлей пропустил старушку, шмыгнувшую через дорогу, — к груди бабки любовно были прижаты два десятка банок с килькой, — и недоуменно мотнул головой:

— Че это за история с килькой?

Кир остановился на минутку, закурил, прикрывая ладонью огонек зажигалки. Тут же к нему приблизились два аккуратных тушканчега, роста среднего, из особых примет — красная патрульная повязка на локте. Сталей инстинктивно напрягся, собираясь воспламенить взглядом, но Кир успокаивающе положил руку ему на плечо.

— Курение.

Вредит.

Вашему.

Здоровью.

Тушканчеги говорили хорошо отлаженным дуэтом. Голоса у них были механически-звонкие, но скорее приятные.

— Будьте.

Любезны.

Сдать.

Ваши.

Сигареты.

Представителям.

Общественного.

Патруля.

Тушканчеги синхронно вытянули правые клешни, и, к удивлению Старлея, Кир безропотно вложил пачку в клешню переднего тушканчега. Тот радостно взмахнул антенной, и патрульные укатились. Кир немедленно извлек из кармана непочатую пачку «Пэл Мэла».

— Что это было, а? — Старлей изумленно хлопал глазами.

— Новый общественный порядок. Оказалось, что сигареты каким-то образом вредят усваиванию кильки.

— Да че тут вообще происходит? Что за хуйня с этой килькой, и с каких пор кризорги тут распоряжаются?

— Ты, брат, слишком долго куковал в Стене.

Тут Кир ухватил Старлея за рукав и толкнул в подворотню и сам прижался к стене. Мимо них по мостовой промчалась цепочка людей. Все они были голыми, у некоторых рты перемазаны чем-то красным — Старлей было с ужасом решил, что кровью, но спустя секунду разглядел зажатые в руках бегущих банки. Не кровь, понял он. Томатный соус. Всего-то томатный соус.

Цепочка с гиканьем пронеслась и скрылась в сквере на подходе к Центральной площади. Старлей обернулся, взял Кира за грудки и тихо, но страшно спросил:

— Ну?

Кир аккуратно отцепил пальцы Старлея от своей футболки, разгладил смятое и только после этого ответил, таким же полушепотом:

— Палки гну. Ты чаааееек видел? А дееельфииинооов?

— Ну видел, и че?

— А почему из чаек и дельфинов получились чааайкиии и дееельфиииныыы?

— Дык, дураку известно. Тушканчеги как в море насрут, так сразу там все мутирует. У них же в дерьме наноботы.

— Ага. А если ты человека хочешь в чееелооовееекааа превратить?

— В смысле?

— В смысле, дерьмо тушканчеговое люди все-таки жрать не будут. Свое еще кое-как, а тушканчеговое им не по вкусу. Но что-то ведь им жрать надо, а в городе блокада третью неделю, Стена отрезала центр от области. Вот и жрут…

— Кильку?

— Кильку.

— Вот дерьмо.

— Не то слово.

В переулке позади них что-то шумно взорвалось, зазвенели разбитые стекла. Небо над сквером перечеркнула падающая звезда — то ли кто-то пальнул из ракетницы, то ли валился на город сбитый тушканчег. Старлей боязливо оглянулся.

— Пошли отсюда, а?

— Пошли.

На площадке Кир долго звенел ключами, покашливал и шаркал ногами — так долго, что Старлей возмутился:

— Да чего с тобой, а? Чего ты возишься?

Кир поморщился:

— Ирка. На нее апокалипсис повлиял довольно странно. То есть не странно, если подумать, обычно повлиял, но я не ожидал.

— Гуляет? — сочувственно вздохнул Старлей.

— Не то слово.

— Бить пробовал?

— Не люблю насилия.

— А зря. Иногда очень даже помогает.

Наконец Кир открыл дверь, и они вошли. Свет в квартире не горел. Закат за окнами давно потух, да и не было толком заката — половину срезала Стена. Кир щелкнул выключателем. Лампочка мигнула, вспыхнула на секунду ослепительно ярко и погасла.

— Ирка?

Никто не ответил. Кир цвикнул колесиком зажигалки и поднял огонек высоко над головой. Комната едва осветилась, обозначился стол у окна и стоящая на столе чернильница. Три обезьянки: не слышу, не вижу, молчу.

— Ирка?

Старлей ткнул Кира под локоть. Огонек вздрогнул, по стенам заплясали тени. На столе, под чернильницей, лежала записка. Кир аккуратно вытащил ее и прочел вслух:

Дорогой мой,

сил нет больше терпеть. Кирочка, солнце, люблю тебя очень, так и знай: что бы ни случилось — люблю. Мы с Венькой съели кильку и ушли на площадь. Я знаю, ты бы никогда так не поступил, поэтому и не ищи нас. Еще раз люблю, люблю.

Твоя Ира

— Вот жопа, — сказал Старлей. — Совсем баба спятила.

Кир ничего не ответил. Он смял записку, подхватил чернильницу и со всей силы запустил в окно. Стекло разлетелось со звоном. Тяжелая чернильница и легкий бумажный комок улетели в темноту. Потом Кир развернулся к Старлею — в сумраке тот не смог разглядеть выражения его лица — и ровно сказал:

— Пошли.

— Куда?

— На площадь.

— Ты че, дурак совсем? Они черт знает когда ушли, не догонишь.

Но Кир не слушал. Кир уже был на лестнице, бежал вниз, одним махом прыгая через три ступеньки.

— Вот ёшкин жук! — И Старлей поспешил за Киром.

До площади оказалось трудно добраться. Туда текла плотная толпа. Кое-где над толпой вздымались оранжевые гривы факелов. Дома по сторонам дороги горели, ветер носил газетные листы. Невыносимо чадило паленой собачьей шерстью. Какая-то потерявшаяся в толпе женщина надрывалась неподалеку: «Димочка, вы не видели Димочку? Люди добрые, да что же делается! Димочка мой…»

Над улицей барражировали тройки тушканчегов. Кто-то швырнул в тушканчега бутылку с зажигательной смесью, на месте твари вспухло огненное облако. И визгом разрезали воздух горячие осколки, люди шарахнулись, и сзади пронзительно заверещало женским голосом — задавили.

«Вот ты ж паскудство какое, — хрипел Старлей, пробивая дорогу локтями, а иногда и кулаками. Он с трудом поспевал за Киром, который просачивался между потными спинами идущих впереди, как тень. — Да ёб же ж твою мать! И твою! И твою тоже!»

На ногу Старлею наступили, ухватили за локоть, горячо задышали куда-то в пах. На секунду Старлей задумался, а не воспламенить ли к чертям всю улицу — но огня тут хватало и без него.

На площади стало попросторней, хотя и здесь народу собралось, как сельдей в бочке. Или кильки. Тьфу, черт, и здесь она, проклятая. Неожиданно Старлея сцапали за руку, и, оглянувшись, он увидел Максика. Лицо поэта лоснилось от жара, а глаза безумно блестели. В красном свете горящих зданий Максик поразительно походил на коня рыжего, третьего вестника апокалипсиса.

— Вот он, последний аккорд! Заключительная строфа. Падение Вавилона, моя поэма, как я и предрекал…

— Да хрен же она падет, — сказал Старлей, глядя на пересекающую площадь Стену.

Стена и вправду падать не собиралась. Напротив. Никогда она не выглядела такой крепкой, такой — Старлей порылся в скудном словаре и нашел: такой внушительной. Стена внушала. Даже тем, кто ненавидел ее, — а Старлей Стену ненавидел больше всего на свете, даже больше пыхтящего над загривком майора, ненавидел ее сейчас, побывав в сметанистой толще, еще сильнее, чем прежде, — даже Старлей не мог не признать, что Стена внушает. Ужас? Благоговение? Отвращение? Старлей заметил впереди светлую футболку Кира и, стряхнув бормочущего Максика, ломанулся сквозь толпу.

— Ну что, Ирку видишь?

Кир обернулся, и Старлей попятился бы, если бы не был плотно сжат со всех сторон напирающими людьми. Взгляд у Кира был совершенно безумный.

— Так уже было, — сказал Кир. — Сто раз, и двести, и тысячу. Они уходят в Стену.

Сталей оттолкнул старуху, совершенно голую и с ног до головы перемазанную килечным соусом, — не давешняя ли это бабка? — и полез на бетонную тумбу. Впереди, там, где из площади вздымалось основание Стены, людские головы клубились одним кочковатым морем. Люди шли, одетые и голые, женщины, старики и дети, и взрослые мужчины, они шли и уходили в Стену. Старлею даже показалось, что он слышит жадное чавканье и урчание, — но, возможно, это чавкала под ногами плоть задавленных и урчали предвкушающие сытный пир сааабааачкиии. Старлей приподнялся на цыпочки, чтобы видеть лучше, но кто-то ухватил его за штанину и потащил вниз. Он забарахтался и заорал от ужаса, потому что стало ясно — и ему быть раздавленным. Крепкие пальцы ухватили Старлея за шиворот и выдернули из-под ног толпы.

— Спасибо, Кир. Считай, с меня причитается.

— Дебил. Ты что, не понимаешь — ты мне нужен живым.

Толпа неумолимо подтаскивала их к Стене. Даже пожелай они сейчас развернуться, даже воспламени Старлей огонь в тысяче сердец за раз, на смену воспламененным пришла бы новая тысяча. Так затягивает вглубь морское течение: выгребай не выгребай, а все равно окажешься на дне, в темной прохладной мгле. Только эта мгла не была прохладной. От Стены несло жаром, и она тонко и ровно гудела, как перегревшийся радиатор.

— Блин! Ну и что теперь?

— Теперь, — Кир взял Старлея за руку и сжал так, что у того слезы на глаза навернулись, — теперь мы пройдем сквозь Стену. Или окажемся в ней с этой толпой идиотов. Up to you.

Старлей закрыл глаза, как будто увиденное могло убедить его остаться внутри. Уже навсегда.

— И нечего там видеть, — пробормотал Старлей, перешагнул через что-то мягкое, кинувшееся ему под ноги, сделал еще шаг — и сметанистая паутина сомкнулась вокруг него.

Прекрасен лес в осенней позолоте. Прекрасен он по утренней поре, когда лягушки квакают в болоте, и тонко плачет иволга в норе. Или дыре. Или, наконец, в дупле, где бы она там ни плакала.

Лес был и вправду прекрасен. Раскинувшийся на холмах и наряженный во все оттенки рыжего, золотого и алого, с редкой темной зеленью хвойных пород. На полянке в самой середине леса был разбит лагерь. Над весело потрескивающим костерком висел котелок, в котором закипала вода для чая. В чаще тюкал топор: кто-то рубил дрова. Присевший у костерка с ручкой и блокнотом Игрек мучительно морщился. Когда сзади послышались шаги, он с облегчением отбросил исчерканный блокнот и обернулся.

— Представляешь, совсем писать отвык. Все печатал и печатал, и теперь, как дурак, все вспоминаю, как же эти кривульки от руки выводить.

Кир ничего не ответил. Он присел на корточки у костра, поддел на веточку котелок и поставил его на землю. Развернул бумажный пакет и засыпал в котел заварку. Игрек вздохнул:

— Все грустишь? Правильно, грусти. Ирка такая девчонка была, надо, чтобы о ней погрустили. А я не могу. После того как эта мегера меня в губы поцеловала, совсем не могу грустить.

— Не мегера. Медуза, — автоматически поправил Кир.

— Whatever.

— И она стоит у тебя за спиной.

Игрек подпрыгнул и обернулся, но Медузы, конечно, там не было.

Послеобеденные часы Медуза предпочитала проводить в железной бочке с водой. Бочку с большим трудом отыскали на старой автозаправке Марсий и Старлей, и до сих пор бочка попахивала бензином. Медузе это не нравилось, но даже пахнущая бензином вода лучше, чем никакой воды вообще.

— Я пересыхаю, — томно стонала Медуза. — Мне нужен океан.

— Будет тебе океан, — обещал Кир таким голосом, что сразу становилось понятно: не увидеть Медузе океана как собственных ушей. За неимением оных. Слышала она боковой линией, и слышала, надо сказать, преотлично, поэтому Игрек на всякий случай понизил голос.

— А я расчеты почти закончил. Если Старлей не врет и не ошибается, вечером узнаем, в какую точку ей засадить.

Кир опять ничего не ответил. Обняв колени, он смотрел в огонь. В лесу смолк топор, завизжала пила, и тут же сварливо заругался Лешак: «Сухостой рубите, ироды, сухостой! Что ж вы по живому дереву!» Заржал Старлей, тоненько захихикал Марсий. Спускались сумерки. Кир смотрел в огонь долго, до тех пор пока угольки не подернулись золой. Лишь в центре еще алели редкие искорки. Тогда из углей высунулась уродливая башка Саламандра.

— Да что вы, очумели, что ли? Холодно, блин!

Кир встал и подкинул в костер дров. Саламандр завозился, устраиваясь поудобней, отогревая рыжую, в черных пятнах шкуру.

Ночью пошел дождь. Дождь залил костер, и жалобно стенающий Саламандр очутился посреди большой лужи. От лужи шел пар. Вода, соприкасающаяся с кожей Саламандра, пузырилась. Дождь промочил палатки, и над лагерем стояли стоны и ругань. Лишь Медуза блаженствовала. Она вылезла из бочки и дефилировала под толстыми струями, покачивая бедрами, как модель на подиуме. Щупальца ее фиолетово светились. Медуза и обнаружила скрывающуюся в кустах беженку. Не особенно церемонясь, она выволокла беглянку на середину поляны и заверещала: «А вот кто шпионку поймал!»

При ближайшем рассмотрении оказалось, что девушка — вовсе не шпионка. Клацая зубами и трясясь от холода, в облепившей ноги драной юбке и нелепой обгоревшей кофте, посреди поляны стояла Анжела.

— Ух ты! — восхищенно присвистнул Старлей. — А я думал, из города только мы с Кирюхой спаслись.

Игрек приосанился и разгладил мокрые пряди надо лбом. Марсий, бабник известный, как и все сатиры, достал откуда-то щетку и принялся расчесывать шерсть на ногах.

— Ты дустом еще посыпься, дустом, а то блохи ведь полюбовницу твою заедят, — злобно прошипела Медуза. Ее раздражало, что она теперь не единственная дама в лагере.

— Спокойно! — прикрикнул Кир.

Хотя никто особо и не волновался.

Кир подошел к девушке и накинул на ее дрожащие плечи плащ-палатку.

— Ты откуда взялась?

Анжела подняла на него огромные, как небо, глаза и прошептала:

— Из города. Не прогоняйте меня, пожалуйста. Я буду хорошей-хорошей. Честно.

— Кто же тебя прогоняет? — хмыкнул Старлей. — Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем.

Кир обернулся:

— А ну цыц. Из города? — Это снова Анжеле. — А как же ты из города вышла, милая?

Анжела потупила глаза, сжалась, кутаясь в плащ-палатку.

— Не помню. Там, на площади… — Она замолчала на минуту, будто воспоминания давались ей тяжело. — Была толпа. Дома горели. На меня набежал Максик… Нет, Максик стоял на тумбе и читал стихи, что-то о падении Вавилона. Потом он упал и закричал, но его все равно затоптали. Я побежала обратно…

Кир сжал ее плечо.

— Ты Ирку… Ирку с Венькой не видела?

Анжела помотала головой:

— Я уже никого не видела. Дым очень глаза ел, и я плакала, мне жалко было Максика. Он все же хороший был, глупыш. Цветы мне носил. Я плакала и бежала, меня толкали, а потом стало свободней, и я еще быстрей побежала. Потом… Потом сзади все замолчало. Вообще всюду, только сааабааачкиии на луну выли. Была такая полная луна…

Кир сомнительно покачивал головой, Медуза кривила губы, но Лешак, Старлей и Марсий были точно за Анжелу. Даже Саламандр вылез из своей лужи и обвил ее ноги, тепло мерцая. Анжела благодарно улыбнулась.

— Ладно, — наконец сказал Кир. — Выбралась и выбралась. Будешь пока с нами. У кого в палатке есть место?

Старлей и Марсий синхронно шагнули вперед.

— Понятно. Значит, поживешь с Лешаком.

Утром после дождя в лесу было хорошо. Свежо. Прохладно. На каждой не затоптанной еще травинке повисла малая капелька, и каждая капелька блестела, отражая низкое пока солнце.

Саламандр высушил дрова, и пламя разгулялось вовсю. После завтрака Кир собрал всех у костра. Только Анжелу отправил за ягодами — поздней черникой и ранней морошкой, на Сухое Болото.

— Значит, так. Первым говорит Игрек, потом я, потом Медуза. Если у кого будут возражения и дополнения, поднимайте руку. Ну, поехали.

Игрек достал чертеж, аккуратно упакованный в прозрачный пластик. Разложил на траве и уселся рядом на чурбачок, покачивая карандашом.

— Подойдите поближе.

Все склонились над чертежом. Спустя секунду Медуза отступила и разочарованно протянула:

— Ну, Стена. Что мы, Стены не видели?

— Подождите, это еще не все. — Игрек вытащил из-под плаща еще один лист пластика и совместил с чертежом. На пластике пересекались концентрические круги и линии, проведенные красным маркером. — Видите? Это зоны рождения, о которых нам известно со слов Старлея. Кое-какие данные подтверждены аэросъемкой — до тех пор, понятно, пока тушканчеги не извели все наши ВВС. Если провести кой-какие расчеты, видно, что зоны расположены не в случайном порядке. Изначальное предложение было разбомбить все эти точки, поскольку Стена в них наиболее проницаема. Но на это нам просто не хватит ни времени, ни боеприпасов. Однако если вы посмотрите сюда и сюда, — он поводил карандашом над картой, — то заметите, что зоны складываются в циркулярный узор вокруг центра. Я предполагаю, что Стена — живой организм, а эта вот точка… — Он снова ткнул в карту. — Это ее нервный центр или то, что его заменяет. Зона наибольшей уязвимости. Если мы ударим сюда, с большой вероятностью Стена будет разрушена.

— С какой вероятностью? — спросил Марсий.

Игрек поморщился:

— Пятнадцать процентов.

— Пятнадцать? — возмутилась Медуза. — Рисковать моими щупальцами ради вшивых пятнадцати процентов?

Кир усмехнулся:

— Дамочка, у вас есть лучшие предложения?

Медуза фыркнула:

— Откуда мы вообще знаем, что чертов центр существует?

— Он существует.

Все обернулись к Старлею, и тот тихо повторил:

— Он существует. Я все время его чувствовал, когда был там… внутри. Это как желудок и мозги одновременно. То есть и желудок, и мозги, и, извините, дамы, пизда — для Стены это одно и то же. И там выводятся самые важные тушканчеги, не такие, как рядовые в тройках, а что-то вроде их генералов. Понимаете, когда ты в Стене… — Он замолчал, подбирая слова, и молчал так долго, что змеи на голове Медузы завозились и зашипели от нетерпения. У Кира зародилось нехорошее подозрение, что слова Старлей подбирал лживые, однако других источников все равно не имелось. Придется верить тому, что есть. — Когда ты в Стене, ты чувствуешь все, — наконец разродился Старлей. — Ты — это ты, и другие тушканчеги, и все, что Стена разрушила, и все, из чего она состоит, и земля, и воздух вокруг нее, и сама Стена. И это самое страшное. Потому что это такое чувство, от которого очень сложно отказаться. Что-то очень большое и сильное. Даже сейчас… — На сей раз он замолчал уже окончательно.

Кир подождал, не добавит ли Старлей еще что-нибудь, не дождался и заговорил:

— Итого, лучшего плана у нас нет, поэтому действовать будем по плану Игрека. Да, Марсий?

Марсий задумчиво чесал копыто и тянул руку вверх.

— Такое дело. Разбомбить стену — это хорошо, хотя не очень я люблю всякие бомбы и прочие штучки. Вон Лешак тоже не любит. У нас планеты такие были…

— Биотические?

— Да уж не техногенные. Ну да ладно. Я согласен. Только вопрос: как же мы Стену разбомбим, если все самолеты тушканчеги давно… того?

Медуза раздраженно повела щупальцами:

— С наземной пусковой установки, балда шерстистая. Или с подлодки.

Кир покачал головой:

— Мысль хорошая, но увы… Игрек, скажи.

Игрек протер очки и снова водрузил на нос.

— С субмарины или с земли нельзя. Надо очень точно знать траекторию ракеты и бить в пределах нескольких сантиметров. А тушканчеги все спутники с орбиты снесли и разобрали себе на запчасти. С земли придется вслепую стрелять, наверняка промажем.

Змеи на голове Медузы снова зашипели:

— И что теперь? Какой прок во всех этих дурацких расчетах, если мы их все равно не сможем использовать? А? И почему это вы уставились на меня?

Правды ради следует сказать, что на Медузу уставились только Кир и Игрек. Саламандр жевал уголек, а Марсий со Старлеем смотрели в лес — выглядывали Анжелу. Куда смотрит Лешак, сказать из-за обильной листвы на его ветках было вообще сложно.

— Ну что вы, мальчики, задумали?

Кир поводил в воздухе пальцами, будто разыгрывая сложный фортепианный этюд.

— Что ты знаешь о «Летучем голландце»?

Легенда о «Летучем голландце» стара как мир, и поэтому пересказывать ее неинтересно. Достаточно сказать, что Ван Дер Дейк, владелец корабля, с детства отличался непоседливым характером и необычным интересом к воздухоплаванью. Свой первый летучий корабль он сконструировал, когда ему не было и восемнадцати. К сожалению, для летучих кораблей тогда не нашлось места в «Статуте по мореплаванию, оснастке судов, а также нахождению пути по звездам в морях неведомых и бескрайних», поэтому шхуну торжественно сожгли на гаагской судоверфи. Так поступили бы и со смелым корабельщиком, если бы не случился в это время в Голландии царь Петр Первый. И сам мечтатель и затейник не из последних, царь сумел оценить дерзновенность замысла. Он выкупил Ван Дер Дейка из гаагской кутузки и увез в Россию, в Архангельск. Там корабельщик соорудил второй корабль, небольшой и быстрый бриг. Говорят, летал бриг до самой Полтавы, грозил пушками Стокгольму, а особенно отличился под Азовом, при воздушной бомбардировке крепости. К сожалению, вольнолюбивый корабельщик поспорил о чем-то с Петром. Скорый на расправу царь велел рвать голландцу ноздри, железом жечь и слать в Сибирь. В Сибири, из негодного леса Ван Дер Дейк построил свой третий корабль и на нем сбежал из поселения. Именно этот, третий, корабль и стал впоследствии называться «Летучим голландцем», и много он совершил славных дел, но о том сейчас говорить невместно.

— Ах, Ван Дер Дикушка… — Медуза даже замурлыкала. — Вот это мужчина, вот это стать, не то что некоторые. Конечно, мы знакомы… очень близко знакомы.

Старлей, забыв на минуту об Анжеле, ревниво нахмурился.

— Только он к вашей базе и близко не подойдет. Не любит он военных, голубчиков. Хотя кто же их любит.

Гримаса Старлея стала совсем уж болезненной. Кир хмыкнул. Медуза потянулась и продолжила:

— Он одним подводным пиратам и доверяет. Они ему припасы возят, а он их по воздуху катает. И меня катал. Ветерок, хорошо. Поймаешь чайку или альбатроса какого, ощиплешь и кушаешь…

Старлей содрогнулся.

— Ну, пиратам так пиратам, — миролюбиво заметил Кир. — Ты же и с ними знакома, хм, близко?

— А то как же. — Медуза блаженно прикрыла глаза, а змеи на ее голове заворковали, чисто горлинки.

— Тогда делаем так. Сегодня же отправляемся к морю. Медуза договаривается с пиратами, они нас подвозят до одной из северных баз. Людей там сейчас нет, но оборудование осталось нетронутым. Берем бомбы и идем туда, где швартуется «Голландец». Не думаю, что Ван Дер Дейк в восторге от тушканчегов…

Медуза вздохнула:

— А кто от них в восторге? Даже они сами, я думаю…

В лесу хрустнула ветка, и из-за кустов ольшаника выглянуло улыбающееся личико Анжелы. Она помахала корзинкой:

— А я полную набрала. Глядите, сколько ягод. Даже землянику нашла, не поверите. Осень — и земляника. — Губы и подбородок у нее были перемазаны красным земляничным соком.

— Три дня. Отсюда топать три дня через лес. А в лесу, между прочим, всякая живность бегает. Наномодифицированная и просто — мутантики.

— А Марсий на что?

Старлей и Кир обернулись к Марсию. Тот задумчиво дернул острым ухом и вытащил из-за пояса туники свирель.

Палатки были уже свернуты, костер затоптан, и угли прикрыты дерном. С воздуха место их недавней стоянки казалось тем, чем и было, — обычной полянкой в лесу.

Марсий тихонько дунул в свирель, и с дерева неподалеку спрыгнула рыжая белка. Помахав хвостом, она уселась на задницу и уставилась на сатира. Тот кинул ей орешек.

— Не подумайте плохого, друзья. Эта дудочка, — Марсий помахал свирелкой, — укротит мееедвееедееей, тиигроов и даже пуум. Вооолкооов… может быть. Но зааайцыыы и ееенооотыыы… Особенно ееенооотыыы. Не уверен. Ох не уверен. Они-то и раньше чудовища были, а уж после модификации…

Кир ковырнул ногой траву.

— Нас может отнести Лешак. Усядемся на ветки, хрен до нас даже самый прыткие зааайцыыы допрыгнут. И ееенооотыыы не подкопаются.

— Ага. Только тогда идти будем недели две. Быстро ли ходит дерево?

— Ну, тогда вариантов немного.

И все трое уставились на Саламандра. Саламандр мерз, даже кончик хвоста у него посерел. Почесав посеревшим кончиком хвоста почерневшую спину, Саламандр раздумчиво присвистнул.

— Я че. Я сссмогу. Только он, — Саламандр ткнул хвостом в молчаливого Лешака, — ругаться будет.

— И буду, — упрямо сказал Лешак. — Лес гробить не дело.

— Зато быстро. Один лес или целая планета, а?

Лешак вздохнул.

Старлей хлопнул его по шершавому стволу.

— Ничего, старик. Ничего. Вот бегал бы ты побыстрее…

Они скользили через лес — вернее, через обугленное месиво стволов и ветвей. Кир устроился впереди, и ему лучше всех было видно, как в разросшейся до невероятности пасти Саламандра исчезают деревья, как весело пляшет по сучьям огонь, как трещит, скукоживаясь, листва. Спина Саламандра под ними была теплой, но не обжигающей, и Кир ясно ощущал, как перекатываются под кожей ящера могучие мускулы. Они неслись со скоростью пожара, оставляя за собой пепелище. Лешак сидел посередине: вцепился в шкуру Саламандра корнями и ветками прикрыл то, что, вероятно, было его лицом.

— Простите, братцы, — шелестел он безостановочно. — Простите.

С каждым проглоченным деревом Саламандр все рос, наливался рубиновой яркостью, и скоро маленькая группка у него на спине казалась не больше пятнышка от москитного укуса на слоновьей шкуре.

К морю, стрелой пролетев перевал и лавиной скатившись со склона, они прибыли еще до вечера.

И опять был закат. Кир шагал по кромке воды, слегка покачиваясь на мелких приливных волночках. Маслянистая нефтяная пленка прогибалась у него под ногами, но держала. Правда, когда на воду следом попробовал ступить Старлей, жидкость все же не выдержала и раздалась, и матерящийся Старлей окунулся по колено.

Саламандру велели сидеть подальше от воды. Теперь он то и дело вожделенно поглядывал на полосу прилива и бормотал: «Поджечь море. Всегда я хотел поджечь море».

Медуза сразу заявила, что в такую пакость она не полезет, так что пришлось Лешаку зайти по пояс и опустить ее там, где вода была чуть-чуть почище. Сейчас он брезгливо стряхивал нефтяные брызги.

Бродившие по пляжу чааайкиии сохраняли нейтралитет, но держались все же неподалеку: а вдруг? Марсий играл чааайкааам на свирели. Игрек, щурясь от недостатка света, корпел над своими чертежами. Анжела давила сок из собранных утром ягод и смешивала с запасенной водой. К ней подошел Старлей и сказал по-доброму:

— За дюну удалимся, сестрица?

Анжела вытерла испачканные соком руки, и они удалились.

Сгущалась, зелено помаргивала ночь. Распахивались острые очи созвездий. Море едва дышало — стиснутое за горло, но еще живое. Кир шагал по волнам, засунув руки в карманы штанов, и воображал себя кем-то совсем другим.

Медуза вернулась через три дня. Большую часть этого времени Игрек, Старлей и Кир провели в разговорах, и Старлей узнал много нового.

— Вот, например, — говорил Старлей, скручивая цигарку из сухих водорослей. Водоросли, в сущности, и не водоросли уже, а вооодооорооослиии — тоже от тушканчегова дерьма модифицировались и вставляли круто. Правда, пока живые, так и норовили за щиколотку ухватить, но до пляжа доплывали только дохлые. — Вот, например, майор наш, Джентльмен. Гадина, конечно, редкостная, зато свой. А ты, Кир, чужой. Как же тебе доверять?

Кир усмехнулся, и даже Игрек мелко захихикал. Протер запотевшие от смеха очки, принял от Старлея косячок, затянулся и сказал:

— Наивная ты, Васька, душа. Одним словом — стройбат. Какой же майор свой? Совершенно чужой. Кир, скажи?

Кир кивнул. Старлей удивился:

— Ну?

— Никакой он не майор, конечно, — терпеливо пояснил Кир. — То есть сейчас майор, разжалован потому что. А у нас был генералом. Генерал Зод. В одном ты прав: гадина редкостная. Папашу моего чуть не угробил, когда тот пришел его арестовывать.

— Ишь ты, — изумился Старлей. — Как старушка Вселенная-то тесна. А за что арестовывать?

— Понятно за что. За военные преступления. Какой-то он там кристалл бессмертия хотел стащить, ну, власть захватить, все как обычно. Это если верить его рассказам. А если не верить…

— Так ты его давно знаешь?

— Знаю-то давно, — вздохнул Кир. — Только познакомились уже здесь. Я, когда он на Криптоне злодеяния творил, еще не родился.

— Так он, получается, тебе враг?

Кир пожал плечами:

— Враг, друг. Все как-то перемешалось. Я тут со скуки угорал среди первичных млекопитающих. Малой еще был, компании хотелось. Брата по разуму. А Зод довольно долго прохлаждался на орбите Юпитера, все пытался тамошнюю цивилизацию кремний-водородных покорить. Но они были такие тупые, что и покорять их не стоило. В общем, когда он до Земли добрался, я уже любому был бы рад. А он ко мне тоже кинулся, обнял, разрыдался даже: соотечественник, живая душа, одни мы с тобой, сиротинушка, уцелели. Мы с ним потом долго тусовались вместе, и до сих пор, в общем… Хотя доверять ему совершенно не стоит.

— Так он тебе что, получается, вроде учителя?

Кир поморщился:

— Ну да. Наверное.

— Брат! — Старлей полез обниматься и выронил цигарку. — Брателло ты мой по разодранной заднице! И мне, и мне майор в казарме хорошо бывало впендюривал. По самые погремушки.

Кир отшатнулся.

— Уймись. Ничего он мне не впендюривал. Мы просто общались.

— Ага, так я тебе и поверю. Он же самому черту впендюрит. Бойкий старикан.

Игрек хихикал так энергично, что по стеклам очков слезы текли уже в три ручья. Кир подобрал раздавленную цигарку, сокрушенно покачал головой и пробормотал:

— Вот и поговорили.

Наутро третьего дня неподалеку от берега забурлила вода, и Старлей, подпрыгнув, завопил:

— Кииит!

Он совсем уже было собрался воспламенять взглядом, что добром бы не кончилось, однако это был не кииит и даже не кааашааалооот. Из воды вылез основательно проржавевший горб белой субмарины. На мостике стояла Медуза и приветливо махала змеями:

— Э-ге-ге, мальчики!

Загрузились быстро, правда, опять пришлось гнать в воду Лешака. На мостике, кроме медузы, обнаружился рослый ихтиандр, пышноусый, в кожаной куртке. Протянув Киру ласт, он представился:

— Капитан Фтагн. Добро пожаловать на «Белую субмарину».

— У вас богатое воображение, капитан, — вежливо ответил Кир, — назвать белую субмарину «Белой субмариной» — это не всякий додумается.

Капитан гордо улыбнулся, отчего усы разъехались, обнажая вывернутые пухлые губы.

— Папаша у меня негр, мать — русалка, а я видите, какой уродился. Ну давайте спускайтесь, нечего тут прохлаждаться. Вон чааайкиии уже возбудились.

Протащить Лешака в люк оказалось делом довольно сложным. Игрек предложил взять его на буксир, но люк все же чавкнул — и возмущенно шелестящие ветки ухнули вглубь. Остальные последовали за Лешаком.

В тесных коридорах лодки было не протолкнуться. Встречала их вся команда — довольно странный, прямо скажем, сброд. Конечно, утопленники, древние, с побелевшими черепами и таинственно светящимися глазницами, и посвежее, еще в остатках обмундирования и полинявших бескозырках. Ихтиандры, тритоны, несколько мрачного вида кэльпи и даже один живой вроде бы человек, поразительно напоминавший актера Гаэри Олдмэана. Он был боцманом.

— В тесноте, да не в обиде, — провозгласил Фтагн и скомандовал погружение.

Шли на норд-норд-ост. За завтраком капитан, боцман и все гости собрались в кубрике. Капитан разложил на столе карту и отмерил расстояние колченогим циркулем.

— Навигационка у нас, конечно, второй свежести. Но если пойдем так и так, — он показал, — до Новой Земли доберемся дня за два. При условии, что она, конечно, не откочевала ближе к полюсу.

Старлей почесал в затылке:

— С чего бы ей кочевать. Жратвы вроде в океане хватает. Кааасаааткиии, кииитыыы, чааайкиии, опять же. Не, думаю, все там же пасется. А на Полюсе что? Пииингвиииныыы, да и те все свинцом потравленные.

— Не скажи, дорогой, — хмыкнул Фтагн. — Пииингвиииныыы у нас очень даже хорошо идут. Опять же, жир на смазку перерабатываем. Натуральным хозяйством живем.

Кир мрачно размазывал по тарелке овсянку. Игрек ткнул его под локоть:

— Ты чего хмурый такой?

— Да так. Спал плохо.

— Клаустрофобия? — сочувственно осведомился капитан.

— Не то чтобы… Хотя да, наверное. Пока я в хрустальной капсуле по космосу кочевал, нажил. Тесно там было, в капсуле. Даже для младенца.

Боцман-Олдман сосредоточенно пожирал кашу. Он слопал уже три тарелки и потянулся за добавкой. Анжела удивленно прошептала:

— Куда все это лезет? Он же такой тощий… бедненький.

Боцман улыбнулся ей, обнажив неровные зубы. Анжела зарделась.

Старлей решительно отодвинул тарелку, рыгнул и повернулся к Киру.

— Вот что. Одного я не понимаю. Эта самая операция… как мы ее, кстати, для документации обозначим?

Кир вяло ответил:

— Да не пофиг ли как? Хоть «Падение Вавилона».

— «Падение Вавилона»? А хорошо звучит. Знакомо даже, где-то я это уже слышал. Ну да не о том речь. Кто вообще ей руководит? Мой майор, твой Чача, ты? Потому как без начальства нельзя. Самостоятельность — первый шаг к анархии. А анархия для армии смерть. — Подумал и добавил: — И для флота тоже.

Кир пожал плечами:

— Считай, что я.

— А майор как же?

— Да пошел он в жопу. Не доверяю я ему, пирату космическому. Пардон, Фтагн, вообще против пиратов ничего не имею, но этот типчик меня нервирует. К тому же что-то я от него больше месяца ничего не слышал. Да он, поди, уже в сотне парсеков отсюда. У него на орбите челнок законсервированный был. Знал, сцуко, что раньше или позже когти рвать придется.

Игрек хмыкнул:

— А ты чего злишься? Что тебя не позвали?

— Да ну вас в задницу. — Кир резко встал и вышел из кубрика.

Старлей покачал головой:

— Чудит он что-то. Больно нервный для командира, чисто дамочка.

Ответил молчавший до этого Марсий:

— Не чудит. У него предчувствия. У меня, кстати, тоже. Особая восприимчивость к психоэнергетическим потокам.

— Бедненький, — промурлыкала Анжела.

Медуза заперхала, от возмущения подавившись кашей. Капитан любезно стукнул ее по спине, а потом провозгласил:

— От предчувствий нет лучшего лекарства, чем… ну, кто угадает?

— Водка? — предположил Старлей.

— Водка тоже. Но я имел в виду хорошую молитву. Давайте же с чистым сердцем помолимся Ктулху, чтобы благословил он наше плавание и привел к желанной цели.

И они помолились. Хотя Сталей все же предпочел бы водку.

Неприятности начались на следующий день. Сначала в машинном отделении обнаружились гремлины.

— И откуда они тут развелись? Вода же кругом, — сокрушался дневальный, посыпая гремлинов дустом.

Марсий, лишившийся дуста и потому крайне нервный, рявкнул в ответ:

— Оттуда и развелись, тупица. Они же от воды делятся.

Потом засорилась торпедная шахта, что было очень некстати, ибо они как раз вплыли в стаю морских оокуунькоов. Оокуунькии основательно потрепали и без того на ладан державшуюся обшивку. А затем их проглотил кииит.

— Когда пришла пора умирать, остается лишь петь и танцевать, — философски заметил капитан и вытащил из-за пазухи гармонику.

Кир раздраженно фыркнул. Они опять собрались в кубрике, и набилось их туда немало, потому что кубрик был максимально удален как от носа, так и от кормы, а корма уже начала потихоньку перевариваться.

Боцман, за последние дни заметно повеселевший — не без помощи Анжелы, снова помрачнел.

— Танцевать не получится, босс. Места нет.

И вправду, места для танцев не оставалось. Медуза, Анжела и Марсий устроились на спине кэльпи, а Саламандр, прикинув так и эдак, решил, что самое безопасное место — в кармане Кира. Сейчас он тихонько оттуда шипел. На Лешаке сидело пять ихтиандров и три утопленника.

Боцман достал блокнот и зачитал:

— По последним эхолокационным и рентгеноскопическим данным, кииит переваривает обшивку со скоростью полмиллиметра в минуту. Таким образом, нам осталось где-то около трех часов.

Старлей задумчиво побарабанил пальцами по столу.

— Я могу его воспламенить.

— Ага, и тогда мы все потонем, — ядовито ответил Кир. — За исключением, возможно, нашей прекрасной Медузы и иных водоплавающих. Машинное-то отделение он уже переварил. Да и вообще мы наверняка взорвемся вместе с кииитооом, он же весь пропитан нефтью. Куда хоть эта тварь плывет?

Боцман сверился с координатами.

— Плывет он примерно по нашему начальному курсу, с отклонением на зюйд-зюйд-вест в три градуса.

— И что у нас там, на зюйд-зюйд-весте?

Фтагн вздохнул:

— Непонятно. Новые карты устарели, а старые привирают. Но если верить Аполлидору, то ли Атлантида, то ли край света.

— Мы вывалимся за край! — взвизгнула Анжела.

— Планета — шар, и никуда мы не вывалимся, — резонно заметил Игрек.

— Не шар, а этот… овоид. Яйцо, короче, — возразил Старлей.

— Сам ты яйцо, — сказала Медуза. — Тупоконечное. Что делать-то будем? Марсий, а?

Марсий покачал головой:

— Извините, ребята. У нас на планете морских млекопитающих не водилось. Не знаю я, что ему насвистеть.

Все задумались. Фтагн раздул меха гармоники и повторил:

— Если делать нечего, надо петь и танцевать.

— Гениально!

Все оглянулись на Кира. Он распростер руки и обнял Фтагна с таким энтузиазмом, что бедняга посинел.

— Будем петь и танцевать!

— Чокнулся, — огорченно вздохнул Старлей. — От ужаса спятил.

Но Кир, не слушая, уже подхватил Анжелу, вскочил на стол и заскакал в веселой польке-бабочке.

У кииитааа было ясное задание — съесть большую вкусную рыбу, которая говорит «пиип-пи-пии». Обычно съеденные рыбы очень быстро успокаивались в кииитооовооом брюхе, так что можно было залечь на дно и принять сероводородную ванну. Может быть, даже поскрести шкуру хорошеньким трилобитом, очищая наросшие ракушки и всякую дрянь. Но эта рыба была совершенно неправильная рыба. Во-первых, она не перестала говорить «пиип-пи-пии», что кииитааа изрядно раздражало. «Пиип-пи-пии» мешал эхолокации, а в здешних местах ничего не стоило налететь на скалу или остатки затонувшего танкера. Во-вторых, она шевелилась. Она дергалась, и с каждой минутой все яростней. Это была очень беспокойная рыба. Она уже прямо отплясывала в кииитооовооом брюхе, выделывая немыслимые кульбиты и царапая нежную слизистую. Кииит напряг крошечный мозг, расположенный в хвостовом плавнике. Спустя несколько минут от мозга поступил сигнал, и кииит сделал так, как велел ему мозг.

— Гоп-гоп! — орал Кир. — Ну живее, слизняки! Лешак, пляши с Медузой. Фтагн, в пару с Марсием. Шибче, господа, шибче!

Плясали все. Прыгал пол. Прыгали стены. Прыгал Лешак с Медузой, прыгал боцман с толстым ихтиандром, прыгали часы с кукушкой на перегородке. В глазах Старлея уже начало все двоиться и расплываться, от спертого воздуха закружилась голова — и в этот момент пол дрогнул и ушел вниз.

«Мааамаааа!» — сказал Старлей. А больше ничего не успел сказать.

«Белая субмарина» вылетела из кииитааа вместе с фонтаном, несущим креветок, осьминогов и устриц, запчасти от «КамАЗа» и американский пограничный крейсер «Виларога», вылетела, вознеслась, зависла на миг в ворохе разноцветных брызг — и со всей силы грянулась на ближайший скалистый островок. И все затихло.

Кир спал, и ему снился сон. Во сне все было иначе.

ИНТЕРЛЮДИЯ № 1. СОН КИРА

— Эники-беники ели вареники.

— Чего?

— Ничего. Эники-беники съели вареники.

— А кто такие эники-беники?

— Это не принципиально. Важно, что вареники съели. Ам — и скушали. Нету.

— Ладно. Главное, что вареники не съели эников-беников. А то, знаешь, всякое бывает.

Мы разогнали малышей, и сейчас они укоризненно поглядывали на нас шагов с пяти. Некоторые, впрочем, не укоризненно, а довольно угрожающе, помахивая лопатками. Лопатки были железные. Саперские такие лопатки. Если такой по горлу, кровищи будет, как от зарезанного борова.

— Кир?

— Да?

— Ты где вообще пропадал?

Весь этот Город — как огромная песочница. После того как Ковчег стартовал и унес тех, кто был достоин спасения, в Городе ничего не осталось. Только песок и несколько тысяч, а может быть, миллионов отчаявшихся людей. Поэтому я не прилетел прямо к Городу, а пришел пешком, по пустыне. Так, наверное, ходил по водам Иисус. Или это было оптической иллюзией. Желтая рябь песка и синяя рябь воды, какая, в сущности, разница?

Венька сидит рядом в песочнице и, выдувая слюни, строит стенки. Стенки перекрещиваются, складываются в сложный сетчатый узор. Дети с лопатками давно бы на нас набросились, если бы не Венька. Он все-таки здоровый. Такого пока лопаткой зарежешь, неизвестно что успеет случиться. А дети не дураки.

Я наклоняюсь к Ирке, отвожу светлую прядь от теплой ее, даже горячей щеки и шепчу на ухо:

— Я открыл способ перелететь через Стену.

Ирка вздрагивает.

Она смотрит на меня огромными голубыми глазами. В огромных голубых глазах блестят слезы. Она мне не верит.

— Кир. А я думала, это ты вообразил Стену.

— Ага. И тушканчегов тоже я вообразил?

— Нет. Они сами. А Стену ты. Ты же говорил, что хочешь заполнить нелепую пустоту бытия…

— Ничего нельзя заполнить Стеной.

Я беру Ирку за руку. Мне кажется, она начинает понимать. Ладонь у нее потная, и пальцы подрагивают.

— Ты можешь помочь… всем?

Я даже не отвечаю. Ответа не требуется. Там, где только что был Ковчег, тысячи людей сидят на песке. Некоторые поглядывают на часы. Некоторые смотрят на приближающуюся Стену. Большинство не делает ничего. Парень неподалеку чертит прутиком какую-то непристойную картинку или, может, пишет завещание. Парочка целуется. Старик читает газету. Ну куда их всех денешь?

— Нет, — говорю, — не всех.

— А сколько?

— Тебя могу. Веньку… если ты захочешь.

Венька пускает пузыри и строит новые стенки.

— Я думаю, — неожиданно говорит Ирка, — Стены на самом деле нет. Она у нас в сознании. Да?

Я пожимаю плечами. Какая разница, в сознании или нет, если через двадцать минут она будет здесь?

— Ну? Решай.

Я поднимаюсь с песка и протягиваю Ирке руку. Она сначала будто бы и не хочет принимать мою помощь, смотрит в сторону. Потом, все так же глядя в сторону, берет меня за руку, поднимается, отряхивает коленки и юбку от песка. Венька набирает полную горсть новопостроенной Стены и протягивает мне:

— Хочешь клубники?

— Хочу, — говорю. — Лучше со сливками.

Венька смеется.

— Я поняла, — отдуваясь, говорит Ирка.

Мы летим над пустыней. Город — черное пятно на желтом — должен бы остаться позади, но все не остается. Он тянется за нами, будто вцепился в корзинку дирижабля скрюченными пальцами и волочится следом. Ирка и Венька сидят на педалях, я — на руле. Впереди встает роскошное белое солнце. Жаль, что половина его скрыта за Стеной.

— Я поняла. Мы тебе просто нужны для ручного труда.

— Ножного.

— Палюбасу. У тебя же не четыре ноги. Ты бы не мог вращать две пары педалей.

— Ты не знаешь, чего я могу, а чего нет.

Половинка солнца подмигивает, как сумасшедший кошачий глаз.

Внизу жарко, а здесь, на высоте, очень холодно, и я набрасываю на плечи Ирки жилет. Это спасательный жилет для утопающих, но из-за прослойки воздуха он и на высоте хорошо защищает от холода. Ирка говорит:

— Не надо. Мне и так жарко. Лучше ему дай куртку.

Венька на педалях стучит зубами. Даже странно, такой здоровый жирный парень, он потеть должен, а не мерзнуть.

Следом за нами летит стая птиц. У птиц свой расчет: они хотят посмотреть, сожрет нас Стена или нет. Если не сожрет, значит, можно лететь дальше. Если сожрет, они успеют развернуться. Вдобавок тогда можно попробовать сожрать Стену. Умные птички. Вообще, в последнее время твари стали намного умнее людей.

— А что там, за Стеной? — Ирка поднимает лицо. Ко лбу ее прилипла прядь волос. От пота волосы стали темно-русыми, а глаза у Ирки посерели от страха. («Я совсем забыл, как они меняют цвет», — подумал Кир. Но эта мысль была неприятно дневной, и Кир прогнал ее подальше. Сон продолжался.) Ирка прикусила губу так сильно, что даже когда отпускает, видны белые вмятинки от зубов.

— Не знаю. Я никогда там не был.

— Откуда же ты знаешь, что можешь перелететь через Стену, если никогда не пробовал?

— Я и не знаю. Я вас обманул.

Ирка плачет. Глаза у нее от этого зеленеют, как тоска, но педали она не бросает. Мы поднимаемся все выше, по наклонной, со скрипом, с кряхтением, как старый велосипед, въезжающий на гору.

— Там Вовка, — неожиданно говорит Венька.

— А?

— Там Вовка. Мы должны его спасти, иначе его съедят еноты и тоска. Он всегда был слишком серьезным, положительным. Таких обычно съедают еноты.

Ирка в недоумении смотрит на Веньку. Я пожимаю плечами. Стена приближается.

Когда-то, лет девяносто девять назад, еще до Стены, мы с Максом, Игреком и Старлеем сидели у телевизора. В чем-то это была знаменательная встреча, потому что Макс был поэтом, демократом и вольнодумной богемой, Игрек — ученым, а Старлей — держимордой и нацистом. А я был никем. Лицо века. Объединяло нас лишь пиво: два ящика принесенного мной «Будвайзера» и сорок бутылок «Жигулевского» у Старлея в холодильнике. Не так уж много на четверых, даже если один из них — никто. Комната Старлея была тщательно украшена свастиками и плакатами с белокурыми бестиями, воздевающими к небу татуированные кулаки.

— Вот мы все русские, — рыгнул Старлей.

— Я жид, — меланхолично заметил Игрек.

— А у меня мать из польских дворян, — гордо сказал Макс.

Я глотнул пива и вяло поинтересовался:

— Откуда в Польше взялись дворяне? Ты, Максик, че-то путаешь. Всех польских дворян расстреляли нехорошие жиды-комиссары. Или они к немцам подались, совсем онемечились. Онемечные дворяне. Или онимешные?

Старлей заржал. Он был самым веселым в нашей компании.

— Как бы то ни было, мы представляем страну, — заявил Игрек. — Население. Выборку. Таргет-группы.

— Ты забыл про зайцев и енотов, — добавил я.

— Зайцы, те вообще людоеды. Да и еноты не могут считаться гражданами.

— А я вот слышал, что они подали в Думу петицию. Работают они, как узбеки, а прав никаких. Правительство собирается рассмотреть вопрос о предоставлении енотам условного гражданства.

— Условного — это как? Как срок, что ли? — Это Старлей. Интересно, кого бы он охотней признал условным гражданином — енота, кавказца или нашего брата Игрека?

— Условного — это при ненарушении УК, обязательной регистрации, прохождении комиссии Министерства здравоохранения и клятвенном обещании не покушаться на чужую жизнь и собственность. А то расплодились, понимаешь. Куда ни плюнь — енот.

— Нет, и в самом деле, — неуверенно вякнул Максик, — они работают. Уничтожают отходы. Надо их как-то поощрить.

— Да их поощрять не надо. Они и так все жрут. Вот у Светки платье сожрали, прямо на улице. Она из театра шла, нарядилась типа в шелка. А шелка синтетические оказались, липовые. Как она визжала…

Старлей от хохота подавился пивом, так что пришлось похлопать его по спине. Когда он прокашлялся и опрокинул в глотку остатки бутылки, пришло время речей.

— Еноты — это полбеды. Это частная проблема.

Интересно, где он такие слова выучил, неужто у них в штабе?

— Какая же частная? А если у них эпидемия бешенства?

Старлей раздраженно уставился на меня. Ему казалось, что я над ним прикалываюсь. Ему вообще постоянно казалось, что над ним прикалываются. Оттого и к нацикам подался, чтобы в случае чего приколистов — к стенке.

— Нет, ты представь. Три миллиона бешеных енотов носятся по улицам и всех кусают.

— Рррастрелять! — неожиданно выкрикнул Максик. Как и все поэты, он был слаб по части выпивки и уже изрядно наклюкался. Лицо у него налилось нездоровой свекольной краснотой.

— Кого?

— Всех!

Макс взмахнул бутылкой и окатил Старлея пивом. Старлей зачертыхался и принялся отряхиваться, как собака. Пиво стекало по кожаному креслу, не впитываясь, и лужицей собиралось на полу у ног Старлея.

— Нам нужна программа, — сказал Игрек.

— Нам нужна стенка! — завопил Максик.

— Зачем стенка?

— Чтобы всех — к ней. И тра-та-та-та!

Он надавил на невидимую гашетку и выронил бутылку. Громыхая, та покатилась по полу и уткнулась в ножку старлеевского кресла.

— И труповозка для енотов.

— Стильно, — сказал я. — Но с тебя хватит.

Максик согласно кивнул и упал под стол. По телевизору показывали летающую тарелку. Летающая тарелка была панамой — шедевр новой коллекции Славы Тушканчегова. Панама красовалась на голове то ли юноши, то ли девушки с большой искусственной грудью и перекачанными силиконом губами.

— Слава Тушканчегов, — вещал ведущий шоу, — известный благотворитель и меценат. Средства, полученные от продажи его новой коллекции, пойдут на спонсирование российской космической программы. В интервью нашему каналу Слава заявил: «Не дадим американцам с пренебрежением относиться к мощи нашей державы».

— Мощи нашей державы — это стильно, — сказал я. — Интересно, Собор отстроили специально для того, чтобы выставить там мощи нашей державы для целования?

Максик храпел. Старлей, тихо матерясь, менял в соседней комнате брюки. Игрек что-то быстро печатал на лэптопе.

Мы забрались уже достаточно высоко, и веяло здесь ледяным ветром космоса. Абсолютной пустоты, чуждой человеку. В космосе была только пустота. Как-то ученые посчитали, что по сравнению с объемом вселенной материя, заполняющая ее, не составляет и миллиардной доли процента. Огромная пустота. Вечная. Неделимая, как ноль. Никаких стен в космосе просто не может быть. Их не из чего строить.

— Что это?! — воскликнула Ирка и приподнялась.

Дирижабль шатнуло.

— Эй, педали-то не бросай!

— Я не буду крутить никакие педали, если ты не объяснишь, что это за чертовщина.

— Это новый российский космический проект. Стартовая площадка нашего корабля, с прямым выходом в стратосферу. Экологически чистая, чтобы не разрушать озоновый слой. Построенная, отметь, на средства, вырученные от продажи последней коллекции Славы Тушканчегова.

— Модельера?

— Ага. Хотя ему нравилось, когда его называли фэшен-криэйтором.

— А что с ним случилось?

— Говорят, переметнулся к тушканчегам. Сшил специальный костюм, и они приняли его за своего. Хотя, по-моему, хватило бы и паспорта с фоткой.

— И мы можем перелететь через Стену на этой тарелке?

— Мы вообще можем улететь к чертовой бабушке. Я это и планирую.

— Ты хочешь улететь с Земли?

— Ага. Давно, понимаешь ли, не был я на исторической родине, планете Криптон. Пора навестить. Или даже совсем репатриироваться.

Ирка задумалась, хорошо, что хоть педали на этот раз не бросила. Вот странно. С тушканчегами она готова была лететь к черту на кулички за тысячу световых лет, а на родной российской тарелке…

— Космос очень большой и холодный.

— Все будет в порядке, бэби.

С люком пришлось повозиться, к счастью, в дирижабль была встроена ацетиленовая горелка, наполняющая баллон теплым воздухом. Я вытащил ее и расплавил замок. И мы вошли в тарелку.

Внутри все тоже было сделано по дизайну Тушканчегова, но панель управления, как ни странно, работала. Пока я прогревал двигатель, Ирка и Венька подошли к иллюминатору.

— Земля такая маленькая, как клубничина, — сказал Венька.

— Смотря какая клубника, — заметила Ирка. — Если парниковая, то ни фига она не маленькая. Я видела, в банках литровых продавали — одна клубничина на банку.

Венька голодно зачмокал.

— Правда, когда мы с мамой купили, оказалась, что она гнилая.

Обжора со свистом втянул слюни обратно.

— Эй. — Ирка обернулась от иллюминатора. — Стена совсем близко. Я вижу зубцы на гребне, и на каждом зубце — маленькая пятиконечная звездочка.

— Да хоть шестиконечная, — сказал я. — Мы все равно уже стартуем.

И мы стартовали. Двигатель заорал, как сотня терзаемых в пыточной камере енотов, — или это корчилась от боли разрываемая нашим кораблем стратосфера? Земля упала вниз маленьким голубым и зеленым диском, и стало видно, что всю ее пересекают стенки. По всем параллелям и меридианам, и их становилось больше, они возникали из ниоткуда и рубили Землю на все меньшие и меньшие кусочки, и понятно было, что скоро ничего не останется, кроме стен.

— Ей-хо, — сказал Венька. — Мы космические пираты.

— Да, — подтвердила Ирка. — Ей-хо. Курс на Альфу Центавра, а потом налево и до самого утра. Только сперва залетим за остальными…

КОНЕЦ ИНТЕРЛЮДИИ № 1

Выпутываться из остатков сна было сложно, как из липкого киселя. Да и стоит ли выпутываться из липкого киселя, если реальность может предложить тебе разве что тухлые сухари? Кир обдумал эту мысль так и эдак, решил, что липкий кисель тухлых сухарей не слаще, и открыл глаза. Увиденное ему не понравилось. А увидел он генерала Зода, иначе майора, иначе Джентльмена — который, впрочем, был известен и под другими именами. Еще Кир увидел Лешака. Увидев Лешака, он попробовал встать, но ноги почему-то не слушались.

— Переломанный позвоночник, ай-ай-ай.

Голос раздавался из-за спины. Знакомый голос. Гнусный голос.

— Конечно, культурные герои вообще, а криптоняне в особенности, еще и не от такого оправляются. Но на это нужно время. Правда ведь, Кирюха?

Кир оперся на локти и с усилием перекинул себя на живот. В лицо ему уставились плетеные пляжные туфли.

— А со временем, боюсь, у тебя напряженка.

Ротмистр Чача, он же Блиннорылый, с интересом смотрел на корчащегося у его ног Кира. На ротмистре был френч, военного покроя бриджи, тропический шлем и те самые пляжные туфли, совершенно не сочетающиеся с остальными элементами костюма. В руках Чача держал голову Медузы. Тела Медузы поблизости не было.

— Занятная штука. У них, горгонианцев, есть такая пленочка на глазах. Пока живые, они эту пленочку прикрывают — если, конечно, не собираются поохотиться и если их не слишком разозлить. А когда помирают, пленочка-то того… открывается. Хочешь своей подружке в глаза посмотреть? Ась? Ну, я так и думал, что не хочешь.

Кир снова оглянулся на Лешака. Лешак совершенно окаменел. Каменное одинокое дерево посреди скальной равнины. Или, если уж совсем точно, не одинокое. Слева на низких ветвях ветерок поигрывал человеческой кожей. То есть примерно до пояса она была человеческой, а дальше начинались шерстистые ноги сатира. Ветер печально свистел в оброненную у корней Лешака свирелку.

— Во всем должна быть красота и законченность, то есть абсолютный порядок. На том ведь все мироустройство и держится, так? — продолжал вещать Блиннорылый. — Каждому свое и каждой свое.

Кир снова попробовал привстать и не смог, только спину прострелило жуткой болью.

— В Южной Америке, — сквозь стиснутые зубы сказал Кир, — есть такая зверюшка. Говорят, дальний родственник тушканчика. У своей норы эта зверюшка очень любит устраивать экспозиции. Выставку разных предметов, особенно красивых и блестящих. Вы, случаем, не знакомы?

— Как же, как же, — обрадовался Чача. — Встречались, чаи гоняли. Как-никак родня.

На верхних ветках, направо от Марсия, висел майор. Тело его было прикручено к дереву колючей проволокой, и на проволоке запеклась кровь. Над майором вились чааайкиии. Висел он, судя по всему, не один день, потому что чааайкиии над ним основательно поработали. Желтые ребра красиво, хотя и несколько эклектично смотрелись на фоне веселой голубенькой с белым тельняшки.

— Извини, тут полного соответствия достичь не удалось. Не водится здесь бееелооок. И с соокоолаамии напряженка. Но вот чаааееек просто завались. Думаю, он не обижен.

Обижен майор или нет, сказать было сложно, потому что был он давно и несомненно мертв. Насколько может быть мертв бог, криптонянин или культурный герой.

— А вы хорошо маскировались, — заметил Кир. — Кто бы подумал. Я всегда считал, что агенты тушканчегов умные.

Чача хмыкнул и сцепил волосатые руки на брюхе.

— Все шутишь, Кирюха? Ой не смешно.

— Правда не смешно? Жаль. Попробую еще раз: у вас за спиной стоит конь бледный, в седле — ангел, а в руках у ангела чаша с…

Чача стремительно обернулся. Никакого коня, конечно, за спиной ротмистра не обнаружилось. Там стояла Анжела и теребила прядь каштановых волос.

— Ангел, — без особой надежды повторил Кир, — крылатый такой ангел с полной чашей, допустим, гранатового пунша…

Джентльмен, ты старая лживая сволочь, подумал Кир. Хотя плохо думать о мертвецах вроде бы не полагается. Или нельзя только говорить, а думать можно и должно? Окончательно запутавшись, он нащупал увесистый голыш и совсем уж примерился огреть ротмистра по видневшемуся из-под шлема жирному затылку, когда Чача оглянулся. С мерзкой ухмылкой ротмистр наступил Киру на руку. Пальцы юноши жалобно хрустнули, выпуская голыш.

— Не сработало, — констатировал Чача. — Правда, Анжелочка?

И потрепал девушку по щеке, гад.

— Пальцы раздавишь, — прошипел Кир.

— That’s the idea.

Убрав, тем не менее, туфлю, Чача присел на корточки рядом с Киром и, пригорюнившись, зашептал доверительно:

— А знаешь, почему не сработало, Кирюха? Чужие мы здесь с тобой. Абсолютно чужие. И гальке этой чужие, и небушку, и даже вот девке надувной. Ведь назови ее ангелом последний земной пьянчужка — превратилась бы, никуда не делась. А мы — нет. Не удостаивает.

При словах «последний пьянчужка» Кир с надеждой оглянулся, однако Старлея рядом не было.

— Впрочем, — продолжал между тем Чача, — пьянчужке тоже пришлось бы несладко. Допустим, попался бы девочке нашей какой-нить не в меру куртуазный ебарек. Пыхтит он: «Анжелочка, вы — ангел», и — оппа — вместо гладкой девичьей коленки в брюхо ему упирается здоровенный меч. Хо-хо. Та еще картинка. Хорошо, что дружок твой и слов таких не знает.

— Где он? — сквозь зубы поинтересовался Кир.

— А ты башку, мон шер, повыше задери.

Старлей болтался на самой верхушке Лешака, там, где ветки тоньше. Из-за чааааяяячьииих крыльев его было с трудом видно: птички облепили Старлея целиком и трапезовали вовсю, роняя на гальку перья, чешую и цветные металлы.

— Вот и все, милай, конец программы. Просьба не забывать в проходах личные вещи. Занавес опускается, музыка умолкает, гаснет свет… — С этими словами поганец ротмистр извлек из кармана френча здоровенный комиссарский маузер. Длинный ствол уставился Киру прямо в переносицу.

— Эй, подожди! — заорал криптонянин.

— Чего это я должен ждать? — резонно спросил Чача. — Ты ведь, Кирюха, пакостник еще тот. Дашь тебе пальчик, ты, мон шер, всю лапу отгрызешь, не подавишься.

Вспоминай, лихорадочно думал Кир. Джентльмен, хоть и старая лживая сволочь, толк в своем деле знал. Что он там говорил о злодеях и способах победы над ними? Ах да, вот оно.

— Как ты нас вычислил?

Чача широко ухмыльнулся:

— Что, Кирюха, слабо самому догадаться?

Кир с усилием покачал головой.

«Основная причина поражения злодеев в литературе и кинематографе, — говорил Джентльмен, постукивая по меловой доске указкой, — это их любовь к болтовне. Хлебом злодея не корми, только дай потрепаться, как здорово сработал его Коварный План. Тут-то герой обычно и успевает пырнуть негодяя ножиком или уронить с небоскреба».

Ножика или небоскреба под рукой у Кира не было, однако в остальном поучения Джентльмена абсолютно себя оправдали. Ротмистр просто лучился от радости.

— Экий ты, однако, тупой, а еще десятилетку кончал. Это ж все Анжелочка моя, солнышко, красотулечка. Куколка моя заводная. Ох и заводная какая, не поверишь. Я бы дал попробовать, да ты сейчас, Кирюха, не в форме. — Чача протянул руку за спину и вытащил оттуда упирающуюся Анжелу. Левой ладонью он придержал ее под подбородок, а правой мягко надавил на затылок. Черепная крышка распахнулась со щелчком. Вмонтированный под ней датчик мигнул зелененьким и тонко сказал «пиип-пи-пии». Ротмистр надавил еще на какую-то кнопку, и из черепа Анжелы поползла распечатка скверного струйного качества. Но и в таком качестве Кир распечатку узнал: перекрещивающиеся линии, круги, ровный абрис Стены… — Что, не ожидал? Катаю яблочко по тарелочке, все вижу, все-о знаю, — малиново пропел Чача.

— Тебе-то это зачем?

— Зачем? — Ротмистр снова присел на корточки, приблизил блинную харю к лицу Кира. В глазах его неожиданно появилась злость — щели в экзоскелете танка-слооонааа, а не глаза. — Заче-ем? А затем, что вот где у меня этот мир! — Чача черкнул по горлу волосатым перстом. — Во-от где, в глотке сидит, в сердце, в печенках. Всюду. Ни одной молекулки родной не осталось, все поганое, дряблое, земное. С мамаева нашествия тут торчу, обрыдло мне все, остоебенело! Грязь. Гнусь. Гной. А главное, этот ваш непрерывный гвалт, жу-жу-жу, ни минутки покоя, слова так в уши и ввинчиваются, ничем не заткнешь. Я и Е-четырнадцать-двадцать восемь на производство поставил, чтобы хоть немного шум заглушить, да нет, куда там. Только громче орет. Обратно хочу! В Стену. Хочу слиться с ней, раствориться целиком, забыть всю мерзость эту в ее тишине, чтобы она меня, как мать, приняла и качала…

— А что, — хмыкнул Кир, — товарищи по оружию не пускают?

Ротмистр угрюмо оскалился:

— Товарищи. Ееенооотууу степному они товарищи. Они, гадята, меня сюда и выкинули. Почетная тебе, грят, миссия: будешь нашим эмиссаром в новом перспективном мире. Ха. Эмиссаром. А изгнанником, эмигрантишкой без права возвращения — не хочешь?! Тыщу лет лямку в говне этом протянуть слабо? Всё интриги и зависть! Я ведь Стену понял. Душу ее понял, а они, серые, мне этого не простили и не простят. Ну да ничего. С этими вот бумажками… — Тут он помахал распечаткой и ткнул грязным ногтем в перекрещение линий: — С этим мне их прощение даром не нужно. Потому что товарищ твой, хоть и дурак он есть, а Стену тоже понял. Нашел пуповинку. Туточки я в нее войду, и никто меня не остановит.

— Никуда ты не войдешь.

— Это еще почему?

Кир прикрыл глаза. Врать легче всего, пялясь в лицо собеседнику взглядом прямым и честным. Кир это знал. Знал и Чача, поэтому насторожился.

— Информацию не дарю, только обмениваю.

— Блефуешь.

— Посмотрим.

Ротмистр со скрипом почесал в затылке.

— На что меняешься?

Кир распахнул глаза и улыбнулся:

— На жизнь, конечно. Не люблю, понимаете ли, выковыривать пули из собственного черепа. Действует освежающе, но слишком болезненно.

Чача скривился:

— Ладно. Дело скажешь, не убью. Говори.

Если бы руки Кира были свободны, он бы потер их от радости. Сейчас он сделал это мысленно.

— Довольно много лет назад жила в деревне глупая баба. Дура-дурой, разве что ложку в ухо не несла. Деревенского попа, к примеру, она совсем достала жалобами — мол, летает к ней по ночам в трубу змей и склоняет к сожительству. Поп был человек ученый и рассказам бабы не поверил, а зря, потому как спустя девять месяцев тетка произвела на свет младенчика. Ребеночек был черный и страшненький, как жизнь. В родах баба и померла. А ребеночек, как ни странно, выжил. Вырос в здоровенного мужика. Мужик был глупее полена, да вдобавок еще и немой. Только и знал, что таскать на веревке за собой визгливую шавку и девок дворовых портить. Наконец хозяйке поместья так его шалости надоели, что в поучение велела она шавку — Жучку, или вообще Муму, — утопить в болоте. Мужик, остолопина, и утопил, после чего окончательно с катушек съехал. То ли он и сам утопился, то ли повесился, то ли заделался душегубом… Знакомая история?

Физиономия ротмистра совсем скуксилась, будто он отведал неспелого крыжовника.

— Вижу, не я один составлял досье на сотрудников. Ну и что?

— А то, что одна из дворовых девок, упокой Безымянный ее грешную душу, от нашего мужика родила. Говорят, внешность передается через поколение, так что дитя уродилось странное: на одной руке шесть пальчиков, на другой — четыре и перепонка, и турбореактивный двигатель на горбу…

— И?

— И. Вот именно что «и». В десятилетке нас учили, что межвидовые скрещивания не дают плодовитого потомства. А вот змеев отпрыск оказался очень даже плодовит. Из чего приходится сделать вывод, что никакой то был не змей, а самый обыкновенный хомо сапиенс. Долгое проживание среди людей не пошло вам на пользу, титанокремниевый мой. Вы банальным образом очеловечились.

Харя Блиннорылого налилась нездоровой синевой. Кир продолжал как ни в чем не бывало:

— Сами понимаете, никакая пуповина тут не поможет. Стена чужака не примет. Разве что захотите последовать примеру Старлея и распылиться на атомы. Правда, блэкфайтера у нас уже нет, увы. Так что бегите к своим коллегам, просите, чтобы они выстрелили вами в стенку из гаубицы. Если, конечно, пролезете в ствол…

Речи Кира прервал удар плетеной туфли. Криптонянин ухмыльнулся и демонстративно сплюнул под ноги Чачи кровью. Кровь, понятно, была голубой — совершенного нечеловеческого цвета.

— Убивать я тебя не буду, — тихо сказал ротмистр. — Слова не нарушу. Но и уйти отсюда ты не уйдешь.

Отодвинув Анжелу, Чача приподнял голову Медузы. Змеи, как ни странно, еще вяло подергивались и шипели. Чача оторвал одну змею и уронил остальное. Башка покатилась, и широко распахнутые мертвые глаза Медузы оказались как раз напротив Кирова лица — тот едва успел отвернуться.

— Змейка моя, — проворковал Блиннорылый. — Змеечка. Укусить злого дядю хочешь? Не нравится тебе дядька? Ну давай, кусай меня, кусай.

И змея укусила. Против ожиданий, Чача не рухнул в судорогах на гальку, а только, поморщившись, потер место укуса. Зато змея ожила, взбодрилась, налилась изумрудной зеленью — и даже на хвосте ее, кажется, выросла погремушка.

— Мааамбооочкааа ты моя ядовитенькая, наномодифицированная. Яду в тебе много? Каплет-то яд? Ну и хорошо, что каплет.

Крепко держа змеееююю в одной руке, другой Чача ухватил Кира за шиворот и поволок по камням к Лешаку. Криптонянин задохнулся от боли. Корни дерева, об которые его от души приложил ротмистр, воняли засохшей кровью и были тверды как скала.

— В лооосооосяяя мне тебя, пожалуй, слабо перекинуть, не те мощности, — огорчался негодяй. — С водопадами тут тоже не очень. А вот чаша найдется. Прямо Атиллина чашка, без рубинов только. На рубины в этом году неурожай, извини. — Говоря это, Чача аккуратно приматывал Кира к дереву змеееиииныыым хвостом. На макушку ему он водрузил верхнюю половинку Анжелиного черепа — и впрямь получилось что-то вроде чашки. А змеееииинуууююю голову зацепил за сучок как раз над располовиненной черепушкой.

«Кап», — услышал Кир.

Кап.

— Вот что, милай, — ласково сказал ротмистр Чача, он же Блиннорылый, он же тушканчегов ренегат. — Я бы на твоем месте особенно не дергался. Если чашка опрокинется, все ведь это польется на тебя. То есть оно, конечно, и так польется, когда чашечка-то наполнится. Но потом. Позже. А позже оно всегда лучше, правда? Ну, оревуар. — И Чача, прибрав Анжелу под мышку, ушел. А Кир остался. Он слушал. Он слышал, как медленно и деловито, подобно воде в клепсидре или песку в песочных часах, капает яд.

Кап.

Кап.

Кап.

— Так вот, о тиранах, — заговорил Чача, когда закончил свои дела с Анжелой. — Тираном быть, конечно, лестно. Но если у тебя и из ушей не воняет и из носа не течет, тираном не стать ну никак. Вся закавыка тут в том, что любой человек — сосуд пустой, и заполнить его можно чем угодно. Преимущественно всякой дрянью, но всегда пролезет что-нибудь эдакое… добренькое. Старая бабушка вяжет носки, дедуля на огороде копается, в речке окуньки двухвостые живут. Ты им кидаешь хлебушка. Глянь, и пролезло оно, и ты уже не тиран никакой, я мягкотелая бестолочь. А вот если ты весь заполнен хромой ногой, или ночными поллюциями, или изжогой, или теми же ушами, к примеру, — больше в тебя уже ничего не запихнешь. Вот из таких и получаются отличные тираны. К сожалению, я не из них. Ведь у меня-то с ушами все в порядке, правда?

Анжела не отвечала, да и ответить не могла. В ней кончился заряд. Ротмистр вздохнул, покачал головой и воткнул штепсель Анжелы в розетку.

УБИТЬ СТЕНУ

…и все, что было,

Не смыть ни водкой, не мылом

С наших душ.

«Крематорий»

Чааайкиии клевали лицо Старлея, рвали стальными когтями живот, заодно испражняясь машинным маслом и гайками. Колючая проволока впивалась в грудь и бедра, кровь свернулась и запеклась коркой на ржавом металле. В лопатки давил окаменевший ствол Лешака. Холодный ветер трепал пласты кожи, содранной с бедняги Марсия. Чуть ниже висел обглоданный скелет майора. Эх, не довелось старому сластолюбцу отведать ментовских дубинок. Ушел майор от наказания, не отправить извращенца по этапу.

А виноват Чача. Он расстарался, гад, технично убрал конкурентов. Не треть Земли, но все решил захапать. С морями-океанами, лесами и полями. Даже с Медузой предпочел не делиться, царство ей небесное, пожалел для змееголовой завалящую пустыню вроде Гоби или Сахары.

Ох уж этот ротмистр, тварь из тварей. Блиннорылый хрен в уксусе, м-мать его так!

Кстати, насчет покойницы. Вот она, под деревом стоит, смеется:

— Мон шер, и долго же вы намерены прохлаждаться и кормить собственной требухой чаааееек?

Галлюцинация, понял Старлей, нормальная галлюцинация, типичная, проходили уже, в курсе. Ничего, бывает, волноваться не надо.

— Мон шер? Васенька? Ты меня игнорируешь? — обиделась Горгонер, которая, конечно, не могла обидеться, ведь ее обезглавил подлый Чача, а потом гадюк из скальпа повыдергивал.

— Эй, белковый, не хами! — Грозный рык ёшкина жука окончательно уверил Старлея, что он бредит, что гибель его близка.

— Жуча, ты нервируешь мальчика. Он всегда был туповат, а уж нынче… Его слишком часто били по голове и в пах. Мон шер, ты разве забыл, что Жуча и я обладаем феноменальной регенерацией?

— И ты, кстати, тоже. Так что не тяни, помирай скорее да к нам спускайся, — сказав это, ёшкин жук демонстративно повернулся к Старлею тыльной частью своего массивного корпуса и двинул по колее, проутюженной траками танка-слооонааа.

Из слооонооов получаются отличные танки, это всем известно. Особенно это хорошо известно бойцам вооруженных сил Земной Конфедерации. Жаль, биобронемутанты подчиняются исключительно тушканчегам, и никому больше. И вдвойне прискорбно, что по всем ТТХ они значительно превосходят машины, которые производились на оборонных заводах Земли до конверсии. Старлей видел учебный видеоролик — дуэль Т-120 «Агрессор» и танка-слооонааа.

Представьте себе чисто поле, без единой кочки, без оврагов. Разве что исполосованное широкими рвами. То тут, то там разбросаны громадные «ежи», сваренные из трамвайных рельсов, и торчат, предупреждая, жестяные таблички «Aufmerksamkeit! Minen!»[4]. Над полем светит солнце, но вдали уже появились тучки, намекая, что вот-вот случится нечто из ряда вон. На краю поля торчит громаднейший бетонный ангар, ворота его разъезжаются в стороны, выпуская на свежий воздух отличный образчик бронетехники землян.

Над «Агрессором» клубится черный дым, весь он блестит от смазки, зенитная установка на башне уставилась в небо, готовая хоть сейчас поразить вертолет противника, истребитель-невидимку и сбить с пути истинного спутник-шпион. Мощь, сила, уверенность в победе. Траки вгрызаются в российский глинозем.

Из люка механика-водителя торчит голова. Волосы соломенные, глаза голубые, конопушки. Под расстегнутой на груди рубахой болтается простенький крест. Наш парень, свой донельзя. Кровь с молоком, защитник Отчизны.

И вдруг «Агрессор» глохнет. Кашлянув разок-другой, движок с хлопком выдает тучу дыма и затихает.

«Wie aber mir alles das langweilte!»[5] В сердцах блондинчик грохает кулаком по броне, расшибает костяшки и, сунув в рот, скулит нечто уж совсем невразумительное.

На другом краю поля сам собой возникает портал. Две бетонные сваи, торчащие из земли, опутаны проводами и тарелками антенн, что ствол баобаба — ветвями и листьями. Меж сваями сверкают молнии. Грохочет гром. Вспышка. Темный экран. И — вот она, гордость панцерваффе тушканчегов! Вот она — надежда обновленной Земли! Танк-слооон, резво перебирая толстыми подкованными лапами, скачет по полю. Бока его упруго подрагивают, лоснятся смазанные антирадарным покрытием уши. Особо следует обратить внимание на бивни и рога. И те и другие у слооонааа более чем выдающиеся — острые, повышенной крепости, с функцией отбойного молотка. Центральный рог служит направляющей для пусковой установки НУР типа «Криптон». На спине слооонааа гордо восседает кризорг, разодетый в парадный мундир с малиновыми штанами. В лапах оккупант держит коробок балабановских спичек.

«Бляха, как же это по-фашистски… — шепчет блондинчик, вылезший из танка и задравший руки вверх. — Короче, братан, я сдаюсь! Тушенка есть?»

На этот самом месте ролик заканчивается. Зал сидит в тишине, потом включается свет. Сюжет показали вместо опостылевшего уже фильма о доблестных земных космодесантниках, бомбящих территорию врага собственными телами, упакованными в блэкфайтеры.

— Ну ни ха себе! — вслух выразил общее мнение Бандеровец.

«Именно», — подтвердил Старлей мысленно.

Нынче же, наблюдая оживших покойников, Василий думал, что помирать ему суждено хоть так, хоть эдак, и потому без разницы, сию секунду это случится или минут через пятнадцать, когда чааайкиии доедят его печень. Василий напряг свои чакры и сконцентрировался, что было непросто, ибо птахи-мутанты устроили драчку из-за его языка. Потребовалось некоторое время, чтобы полноценно сжечь собственное сердце и умереть без признаков жизни.

Заново материализоваться следовало вне колючей проволоки. Иначе смысл вообще затевать игры со смертью? Суицид в православии не поощряется. Василий поклялся при первой возможности забежать в церковь и поставить свечку за упокой своего часто убиваемого тела.

Материализовался он, как и задумывал, вне проволоки. И тут же рухнул на поверхность планеты. Извернувшись в полете, приземлился на ноги, под стопой хрустнула свирель, осколки больно впились в пятку. Отличный инструмент. Был. Неземной красоты музыка лилась из него, когда сатир подносил дудочку к пухлым сиреневым губам.

Старлей обернулся и посмотрел на свое предыдущее тело, прикрученное проволокой к Лешаку. Чааайкиии злобно рычали, сцепившись острогами, произрастающими из кончиков перепончатых крыльев.

— Эко меня… — пробормотал Старлей.

Медуза Горгонер облизнулась:

— Меня не меньше твоего.

При взгляде на Кира, примотанного змеей к трупу древесно-каменного инопланетянина, да с черепом Анжелы на макушке, становилось понятно, что с Васькой господин ротмистр расправился вполне благородно. В любой момент чаша могла опрокинуться или же просто переполниться — при любом раскладе Кир умрет в жутких муках. Даже чааайкиии, чуя смрад яда, не решались подлетать к телу в желто-голубом спортивном костюме.

Главное, чтобы костюмчик сидел… Старлей материализовался обнаженным. Процесс полной регенерации чем-то напоминал исход из материнского лона. Только без лона. Нужна одежда. Интересно, снять камуфляж со своего трупа — это мародерство?

— Мон шер, ты не против, если я дезактивирую блок?

— Какой еще блок? — Старлей натягивал ломкие от засохшей крови штаны.

— Тот самый, что позволил обмануть Чачу Блиннорылого.

— Ну дерзай.

И Медуза дерзнула.

В тот же миг в голове Василия что-то щелкнуло, в глазах расцвели фейерверки — и он вспомнил, что самоубийство ёшкина жука таковым на самом деле не являлось. Это была инсценировка для потенциального противника. Уже тогда Медуза не доверяла Чаче. На тайном совете было решено обновить организм инсектоида, избавив его тем самым от наркозависимости. Старлей долго не соглашался на эту авантюру, но его убедили, пообещав за услуги бронежилет. Гигантский труп, засиженный зелеными мухами, Василий таки сжег, причем не без удовольствия — уж больно его допекал обладатель хитина. Но как только последний уголек погас, а ветер развеял пепел, новое тело, заполненное все той же душой, избавилось от пагубного пристрастия.

А еще Старлей вспомнил, кто он есть, какова его миссия и что он знает о слабом месте Стены и способе ее уничтожения.

— Э-э… — промычал Старлей, — поможем этому засранцу? — Он кивнул в сторону Кира.

— Мон шер, а стоит ли? — Горгонер смиренно сплела щупальца на заменителе молочных желез приятно округлого восьмого размера.

— Я как бы не совсем уверен… — дернул кадыком Старлей. — Проголосуем? А впрочем, к черту. Пусть себе висит.

Окаменевший, овеваемый ветрами, омываемый дождями, засиженный и загаженный пометом чаааееек, Лешак торчал в сутках пути от нынешнего лагеря освободителей — если идти очень медленно, а то и вовсе сидеть на месте. Ёшкин жук от выдоха Саламандра развел костер, сложил из гальки мангал и теперь жарил труп Игрека.

— Будешь? Шашлык?

Старлей хотел было возмутиться, мол, боевой товарищ, отставить каннибализм, но ему не дали.

— Тушенку жрал, и ничего? Кильку в томатном соусе? Так чего теперь выдрючиваешься?!

Именно так ему и возразили. В грубой форме указали, кто он есть и возле какой параши у него прописка. Мол, насчет людоедства ни у кого из пришельцев комплексов нет. И вообще, сытно отрыгнула Горгонер, белковые во вселенной используются исключительно как кормовая форма жизни. Очень странно, что на Земле они сумели достичь цивилизованной разумности. Не странно даже, а противоестественно.

Ёшкин жук, тот вообще заявил, что тушканчеги на этой планете делают очень полезную и нужную работу, восстанавливая историческую справедливость. Белковых надо загнать обратно в стойла, пусть жуют силос и рожают молочных младенцев. Молочные младенцы, если их с хреном запечь в духовке, — объедение, мандибулы оближешь!

В итоге Старлей обиделся, надул губы и от предложенных ребрышек отказался. Зато Медуза Горгонер, ёшкин жук и Саламандр очень даже смачно отобедали жареным людским мясцом.

Саламандр, кстати, вырвался из волосатых пальцев Чачи. Как это у него получилось, ящер скромно умолчал. Получилось, и все. Кое-кто еще долго не сможет присесть на обугленную задницу. Между тем помочь товарищам огненный инопланетянин ну никак не мог, сам едва лапы унес. Он укрылся в лесу, что, кстати, при его метаболизме целый подвиг, достойный отдельного, очень долгого рассказа. Из схорона наблюдал он за тем, как Чача измывается над пленниками. Сердце Саламандра обливалось магмой. Чтобы охладиться, пришлось зарыться поглубже в грунт, найти подземную реку и вскипятить ее. Когда Саламандр выбрался на поверхность, он обнаружил, что ротмистр куда-то исчез да и трупов на Лешаке поубавилось. Зато сам Лешак незыблемо стоял где закаменел. Саламандр прочел ему отходную молитву, чтоб не так мучался. Ведь для дерева ничего нет хуже, чем превратиться в камень. Подозревая, что революционеры живы и свободны, ящер решил найти их. Благо, следы наши герои оставляли внятные, обнаружимые без соообааак и без собак. И вот салем присоединился к борцам за свободу. Кризоргское иго должно быть уничтожено!

— Ну и куда нам теперь? — пролепетала Горгонер. Насытившись, она вскарабкалась на хитин жука, где свернулась в калачик подобно кошке.

— Как куда? — удивился Старлей, для него не существовало подобного вопроса, для него ответ был очевиден: — К горцам.

— К горцам? Тем, что много лет хранили блэкфайтер?

— Так точно!

— Я что-то не поняла, мон шер. А на фига была нужна подводная лодка? Бегали мы по горящему лесу зачем? В пасти у кииитааа томились? Какого хека погибли наши товарищи по борьбе?! А?! Ответь мне, мон шер!

— То есть на фига? — удивился Старлей. — Зато теперь мы знаем, кто виноват и что делать. Опять же, раньше у меня стоял блок на определенные воспоминания, а нынче блока нет. Кстати, среди нас есть особа, которая говорила, что знакома с капитаном «Летучего голландца». Ввиду отсутствия блэкфайтера это очень ценно. Нам бы попасть в горы, потому что горцы обитают в горах. У меня есть предложение: пусть Медуза задействует ментальные способности и попросит Ван Дер Дейка нам помочь. Естественно, не бесплатно. Нас, революционеров-освободителей, стало меньше, мы предложим капитану часть грядущего барыша.

— Хм-м… — задумалась Медуза.

Думала она двое суток.

А потом, хлопая парусами и скрипя мачтами, у лагеря мятежников приземлился «Летучий голландец».

— Ван Дер Дейк согласился, — сказала Медуза и, покачивая бедрами, отправилась к опущенному трапу.

— А что именно ты ему пообещала? — крикнул вдогонку Старлей.

— Как обычно: нефтяные вышки, алмазные копи.

Старлей схватился за голову и застонал.

Но Медуза его не слышала, ибо целиком отдалась вниманию галантного воздухоплавателя в огромной шляпе, украшенной перьями страуса Struthio camelus.

Конечно, вопрос решился положительно. Заодно капитан не отказался от предложенного мозготраха в соседней сопке, после чего из вежливости куснул кусок-другой в меру прожаренного шашлыка.

— Куда летим? — надменно процедил напомаженный, напудренный и обильно взбрызнутый одеколоном Ван Дер Дейк, разглядывая грязное облачение Старлея. На пятнистых штанах воина дыр было больше, чем в решете для процеживания макарон.

— Куда надо, — буркнул Василий, с ненавистью глядя на похорошевшую после любовных утех Медузу.

— Не понял?

— А что тут понимать? Куда скажут, туда и полетишь.

— Сударь, вы хам! — Под слоем пудры проступили алые пятна. Порванные еще царем Петром Первым ноздри гневно затрепетали.

— Да пошел ты… — Старлей сжал кулаки, решая, вдарить иноземца по фейсу или сразу, не церемонясь, испечь ему клапана и желудочки.

Земля мелькала далеко внизу. Топорщилась щетина на впалых щеках офицера ВКС. От холода хвост Саламандра посерел, тушку земноводного трясло от ломки. Старлей сочувствовал инопланетянину как мог. А мог он ехидно и гаденько. Будь Саламандр кристально чист душой и телом, особенно телом, — был бы он столь покладист? Горел бы он искренним желанием найти и покарать ротмистра Чачу? Все-таки наркозависимость — серьезный поводок для инопланетянина, эдакий строгий ошейник. И хлыст. Но точно не пряник.

Старлей внимательно следил за черными пятнами на спине Саламандра. Пока они черные, зверушка предельно спокойна, смирилась с участью и осознала ответственность своего почетного задания. А вот если пятна начнут светлеть, окрасятся розовым и заалеют от переизбытка термофермента в квазикрови, то лучше бы Старлею и его коллегам находиться подальше от партайгеноссе Саламандра.

Саламандр, высунув раздвоенный язык, прошипел:

— Ссскажешшь, когда можжжно-аа-аа?

Старлей кивнул:

— Скажу.

Вообще-то он понятия не имел, кому можно и что нужно, но уверенно знал, что не имеет права давать ящеру послабления.

— Ты точно знаешь, что он здесь? — спросил Старлей.

— Сссддеессссь. Сссснааю-у-у.

Хм-м, задумчиво почесал щетину Старлей, блажен, кто верует. Он привык не удивляться уникальным возможностям пришельцев. Да и что в этом такого, если вдуматься? Наркомана тянет к дозе, он идет по следу, по запаху, по эху, оставляемому драгсом в пространстве. Что-то ведь его направляет, что-то ведет к обладателю заветного вещества. А где Е-1428, там и Чача. Лютый враг, которому жить осталось всего ничего.

— Можно. Удачи тебе.

Саламандр печально посмотрел на Ваську. Рот его открылся, длинный гибкий язык выскользнул, свистнув у виска Старлея, и спрятался обратно в зубастой пасти. Так ничего и не сказав напоследок, ящер, цепляясь за древесину присосками на лапах, спустился по корме «Голландца», посидел чуток на киле и рухнул спиной вниз.

Тело его пробило облака, навсегда исчезнув из поля зрения Старлея…

…когда ротмистр Чача умер от ожогов, «Летучий голландец» тихонько подкрадывался к аулу, затерянному в горах.

— Зачем? — спросила Горгонер.

— Надо, — пожал плечами Василий.

Саламандра, поганого джанки, ему было ничуть не жаль. Сам виноват, жаба огнедышащая. Нехрен подсаживаться на дурь.

— Мы прилетели. — Ван Дер Дейк изо всех сил делал вид, что беседует с Медузой. — И что теперь?

— И ничего. Делай, что скажут… — раздраженно взмахнула щупальцами Горгонер.

Капитан едва увернулся от ничем не заслуженной пощечины.

Ёшкин жук тревожно покосился на подругу.

Полчаса спустя Старлей шел, не скрываясь, во весь рост, по извилистой тропе, сплошь засыпанной мелкими и чуть крупнее камнями. Он знал, что аборигены следят за ним в прицелы снайперских винтовок товарища Драгунова, что, стоит ему обернуться, он увидит направленные ему в спину стволы «калашниковых» с подствольными гранатометами и без. Старлей помнил эти места, не забыл он и о зловонной яме, в которой довелось ему посидеть в плену вместе с Киром.

— Де дика хула хун. Могуш хулда шу[6].

Тишина в ответ.

— Муха ап ду шу?[7] — рассмеялся Старлей.

Тишина пряталась в горелом остове сбитого «стингером» вертолета. Солнечные зайчики от линз плясала на лице офицера ВКС. У Васьки слишком светлая кожа, слишком светлые волосы, чтоб местные оборванцы, вооруженные и скорые на расправу, приняли его за своего. И знанием языка тут не помочь.

— Вы должны мне, люди гор. Но я прощу вас, никто не умрет, если мне дадут пять, нет, лучше двадцать бутылок…

После этих его слов тишина перестала быть зловещей и смертельно опасной.

Тишина удивилась.

Заинтересовалась: что задумал это страный гаски, похожий на безумного дервиша?

Надо ли говорить, что просьбу Старлея исполнили неукоснительно? Надо ли говорить, что, провожая парня в дорогу, некий горец, родной брат Рахмада, пообещавший найти кровника, обнял Ваську и легонько шлепнул по спине, иди, мол, что стоишь. Брат Рахмада одет был в камуфлированную черкеску, подпоясанную ремнем с серебряной пряжкой, и конечно, у него был кинжал. Какой же горец без кинжала, верно? Из-под широкополой панамы настороженно и надменно выглядывала короткая рыжеватая борода.

Василий, поправив рюкзак на плече, вдруг запел. И ушел. Брат мертвеца присел на корточки и, уставившись на дорогу, сказал: «Не понимаю».

Лямки рюкзака врезались в плечи, Старлей печатал шаг и протяжно подвывал себе под нос:

Стукнет ком земли о крышку гроба,

Зайчики рассыплются в пыли,

Чавкнет ненасытная утроба

Нашей кровью вспоенной земли!

«Летучий голландец», заложив крутой вираж и на исходе дуги завалив мачты параллельно горизонтали, разбился о Стену в полутора километрах левее. Дизеля взорвались, алые паруса вспыхнули. По счастливой случайности или еще почему Старлея в тот момент на борту не было. Он покинул судно чуть раньше, оставив на борту пяток бутылок с темной, маслянистой жидкостью. Единственной жидкостью во вселенной, способной отменить воскрешение. Той самой жидкостью, что Старлею безропотно выдали абреки в безымянном горном ауле.

Надо ли говорить, что Ван Дер Дейку, Медузе Горгонер и ёшкину жуку не повезло оказаться рядом с воином ВКС, освободителем Земли?

Последние соратники Старлея погибли окончательно, без возможности материализовать свои тела заново. Души их летали над Василием, шмыгали у него между ног, норовили влезть в ширинку, будто имели возможность хоть как-то ему навредить. Но как бы инопланетные душонки ни пыжились, сколько бы ни злились, Василия мало беспокоил бесплотный эфир.

…Получили все, что мы хотели,

Не сложилось — значит, не склалось.

Над кустом календул вьются шмели,

Колоска горчит сухая ость.

Тучи цеплялись за дозорные башни на Стене, отсекая верхушки. Старлей задрал подбородок. Парочка мечетей, продмаг, детская площадка — тушканчеги организовывали инфраструктуру для людей. Это и есть стойла? А килька — силос? Старлей шагнул к Стене, уткнулся в масляно-сливочную поверхность, с виду — куски бута. Коснулся лбом, ощутил приятную прохладу, втянул ноздрями кисловатый запах, попробовал на вкус. На хлеб можно намазывать. 82,5 % жирности, не меньше. Был бы хлеб…

Тучи, тучки, слышите? как слышно?

Как изнанка неба — не рябит?

А над кладбищем, светло и пышно,

Тополиный пух летит, летит…

Использовав армейскую сноровку, вбитую в мышечную память строевой подготовкой, Старлей повернулся на сто восемьдесят градусов, прижав локти к бокам. Спина прямая — ровнее, чем линия правящей партии во время путча. Шаг есть соприкосновение каблука ботинка с горизонталью. Позвякивает стекло. Шаг. Еще. Шаг. И опять разворот на сто восемьдесят. Обнажить плечо с татуировкой, расцарапать так, чтоб кровь и краска брызнули из-под кожи, чтобы смесь — хотя бы пара капель! — попала в каждую бутылку в рюкзаке.

Адский состав: эритроциты, тушь и… виноградная водка, спасибо брату Рахмада, помог.

Чача. Просто чача.

Готово. Горлышки всех бутылок измазаны кровью.

Старлей внезапно оробел, колени его подогнулись. Секундная слабость. Не более того! Он вытер пот со лба, размахнулся и швырнул первую бутылку, из-под коньяка «Арарат». Смесь, расплескиваясь, полетела к Стене. Ударившись о кладку, бутылка разбилась на десятки осколков. И все-таки Василий зажмурился и прикрыл голову руками: он не самурай, он не умеет презирать смерть. Не научился еще.

Так он простоял минут пять. Потом открыл один глаз, второй, осмотрелся…

Ровным счетом ничего не случилось.

Старлей пожал плечами и швырнул вторую бутылку. И еще одну. И еще…

Последнюю оставил для себя.

До рези в паху хотелось познать вкус средства, уничтожающего вечность.

Старлей шел себе и шел, а горизонт не становился ближе. Ваське было радостно и светло, он любовался багровым закатом в прожилках облаков. Где-то там есть океан и города, машины и дети. Небось ко всему этому счастью жутко приятно вернуться. Окунись с головой в бытие, урони жетон в щель, сядь за руль и прошепчи сказку на ночь. Еще столько всего непознанного…

А позади медленно, с едва слышным поначалу гулом, потом — с грохотом, падала Стена, нависая над крохотной людской фигуркой в трепаном камуфляже, с опустевшим рюкзаком на плече и глупой, но честной улыбкой на лице…

И вот тут бы поставить точку. Мол, хеппи-энд, все умерли.

Как бы не так!

АТЛАНТИДА

— Папа?

— Буратино?

Шютка, типо

Первым, что поразило Кира в этом мире, было небо. На первый взгляд оно ничем не отличалось от разнообразных виденных им небес: голубое, хрустально-прозрачное, как игрушка на новогодней елке. И все же было в нем что-то не то. Если в обычном небе таится некое обещание — то ли бесконечных пространств, то ли бесконечного падения с обеденной тарелки Земли, — это небо было твердым. Надежным. Солидным, как хорошо пригнанная крышка люка. Как затычка графина. Если выпрямиться во весь рост, подумал Кир, об это небо нехило треснешься башкой. И еще в нем не было солнца.

Кир стоял на палубе белой субмарины. Субмарина шла на посадку. За спиной Кира толпились Крайне Подозрительные Личности в облезлых пальто. Личностям было зябко, и они жались друг другу. По левую руку от Кира топтался Сопровождающий. Сопровождающий, цветя улыбкой, вещал:

— Родина. Родина — это такое близкое, такое интимное понятие. С чего начинается Родина? С ашипки в твоем букваре, хе-хе. Родина — это поля и реки, березки и мох, растущий на северной стороне их стволов. Но Родина — это и люди, человеки. Ваши сограждане. Ваши сограждане оказали вам доверие, протянули руку помощи. Рука протянулась в приглашающем жесте, позвала вас с холодных чужих берегов, где — скажем откровенно — всем на вас было начхать. Но Родина вас не забыла, нет. Родина не предаст и не обманет. Родина примет в теплые объятия своих блудных сынов — ну и дочерей, конечно, тоже, не забываем о дамах, хе-хе…

Болтовня Сопровождающего действовала Киру на нервы. Еще больше ему действовало не нервы сознание, что он совершенно не помнит, как здесь очутился. Последнее, что он помнил, — это утробную отрыжку кииитааа и полет сквозь пустоту.

Субмарина крякнула, и, непристойно раскорячившись, плюхнулась в зеленые волны залива. Стоящих на палубе обдало солеными брызгами.

— Вот она — Родина! — возопил сопровождающий и широко развел руки. В порту грянули трубы духового оркестра.

Для Кира Родина началась с того, что ему по зубам врезали рукояткой бластера. Всех пассажиров белой субмарины, за исключением Сопровождающего, выстроили в порту в шеренгу. Строил их небритый чин, то ли капрал, то ли подпоручик, и зазевавшихся подгоняли пинками. Пассажиры, смущенные таким приветствием отечества, стали еще более робки и незаметны. Подпоручик, хотя, возможно, и капрал, закончил построение и откозырял Сопровождающему. Тот вышел из здания морского вокзала в компании трех недружелюбного вида военных. Сопровождающий пошел вдоль шеренги. Речей о любящей груди отечества, которая согреет своим теплом блудных сынов, он больше не заводил. Вместо этого он показывал то на одного, то на другого в шеренге и шепотом говорил что-то своим коллегам. Отмеченных им уводили за стенку, откуда раздавались одиночные выстрелы.

Когда Сопровождающий приблизился к нему, Кир холодно заметил:

— Извините, как вас там. Чем бы это местность ни была, это явно не моя родина. На моей родине, планете Криптон, технологии ушли далеко вперед по сравнению с вашим средневековьем. К примеру, расстреливали бы там из бластеров.

Сопровождающий остановился и, склонив голову к плечу, уставился на Кира. Приморский ветерок ерошил куцый чубчик на в остальном лысой башке Сопровождающего.

— Не одобряете отечественных технологий? Бластеров захотелось? Ну, будет вам и бластер. — И, вытащив из кармана бластер, от души врезал рукояткой по зубам Кира.

Очухался Кир в камере. Пошевелившись, он обнаружил сразу несколько интересных вещей. Первое: у него жестоко болела голова. Остальные части тела тоже болели, но голова просто раскалывалась. Второе: левый его глаз заплыл и открывался с трудом. Третье: он был прикручен к стулу. Пощупав, уточнил — к железному стулу. Руки у него были связаны за спиной, и щиколотки украшали тяжелые металлические браслеты. И наконец, напротив него за столом сидел Сопровождающий. За спиной Сопровождающего, на стене, висел портрет. Черты человека на портрете были Киру смутно знакомы, но боль мешала сосредоточиться. Перед Сопровождающим на полированной крышке стола высился странный агрегат. Провода, выходящие из задней панели агрегата, вгрызались в череп Кира где-то в районе висков и затылка.

Из всего увиденного Кир сделал вывод, что сейчас его будут допрашивать, — и не ошибся.

Сопровождающий отвлекся от настройки своего прибора — каждый поворот ручки отзывался в голове Кира очередным приступом боли — и улыбнулся арестованному почти дружелюбно.

— Очухался, значит, голубок. Космолетчик наш. Бороздитель безбрежных пространств. Или, может, не космолетчик? Может, просто налетчик? Или даже так: шпион и диверсант, засланный гнусными, враждебно настроенными алиенами, которые только и мечтают, как бы захватить наши плодородные поля и нивы?

Кир попробовал пожать плечами, но плечи были жестко зафиксированы.

— Молчим? Не хотим, значит, чистосердечно сознаваться в том, какое задание поручили нам враги свободного Криптона?

— Не знаю, какое задание поручили вам враги свободного Криптона, — мрачно ответил Кир, — а мне они ничего не поручали. Вообще, мне кажется, что у Криптона больше нет врагов.

— Что это еще за буржуазное благодушие? — рявкнул Сопровождающий, неожиданно взъярившись. — У любой планеты есть враги — и это, милый мой, аксиома!

— У Криптона нет врагов, — продолжил Кир, с трудом сдерживаясь, чтобы не заорать от боли, — потому что нет Криптона. Я сам видел, как его уничтожили кризорги…

— Как же, как же. — Сопровождающий, парадоксов друг, от последней фразы Кира расплылся в широкой улыбке. Он щелкнул по клавишам агрегата и зачитал из файла, открывшегося на экране: — «Кир, он же Кир-эль, в произношении планеты пребывания — Кирилл, родители — Жор-Эль и Лара-Крафт, год рождения, номер роддома», — ну, это нам неинтересно, а вот что интересно: «В возрасте четырех месяцев выслан за пределы планеты своим отцом, вышеназванным Жор-Элем, главой, между прочим, Совета Старейшин, ну, это мы быстро исправили, разоблачили паникера и предателя, да, так вот, выслан с планеты, миссия — неизвестна, транспортное средство — хрустальная капсула, сопровождающие — информация отсутствует». Слышим что-то знакомое? — Сопровождающий взглянул на Кира и, удовлетворившись результатом осмотра, кивнул. — Итак, имеем четырехмесячного младенца, без системы поддержки жизнеобеспечения, без сопровождающих отправленного в открытый космос в хрустальном гробу — пардон, капсуле. С каких это пор у нас космические корабли делают из хрусталя? Ну да ладно, младенец летит, губенками причмокивает и видит с орбиты — что? — как родная его планета исчезает в ядерном пламени…

— Вообще-то, это были кризорги. Они развинтили болты, которыми планета крепилась к орбите, и Криптон рухнул в раскаленные недра собственного солнца.

— Кризорги. Развинтили. Болты. Ага. Какая поразительная внимательность к деталям. Это мы с четырехмесячного возраста все так ясно помним?

— У меня хорошая фотографическая память.

— Ну-ка, ну-ка… — Сопровождающий выхватил из кармана авторучку, открутил колпачок — перо у ручки оказалось золотое и отменно острое — и быстро написал на листке двадцатичетырехзначное число. Он помахал бумажкой перед носом Кира и тут же спрятал ее в кулаке. — Ну-с, если у нас такая неординарная память, что я только что написал?

— Один-четыре-два-восемь-шесть-шесть-шесть-один… — Кир договорил число до конца.

Сопровождающий проверил по бумажке и скривился:

— Так-так. И вправду, способности у нас есть. Вопрос, на что мы направляем эти способности. — И неожиданно вскочив и обежав стол, заорал в лицо Кира: — А ну колись, сцука! Прислан сюда для ментального фотографирования военных объектов с последующей передачей этой жизненно важной информации врагам отечества? Пароли, номера телефонов, банковские счета? Адреса конспиративных квартир?

— У вас отвратительно поставлена техника допроса, — ответил Кир, безмятежно глядя в глаза Сопровождающего. — Для начала вам следует прикинуться эдаким добреньким дядькой: мол, положеньице у вас, юноша, незавидное, попали как кур в ощип, но я-то понимаю, что вы не по злому умыслу, боже упаси, а лишь по молодости и сопряженной с ней наивности. И когда я начну облегченно бормотать, что да, мол, по наивности, и поверю искренне, что сейчас вы во всем разберетесь и все утрясете, тут-то вы мне — р-раз: а кто навел нас на такие нехорошие мысли? Кто эти люди? Молчите? Предпочитаете сами ответить вместо истинных злоумышленников? С органами будем сотрудничать или где?!

Сопровождающий на мгновение от такой наглости утратил дар речи, а потом затрясся, как стиральная машина с неисправной центрифугой, и зафонтанировал:

— Да что ты себе, щенок, позволяешь? Молчать! Засеку!

Кир попробовал увернуться от летящих в него брызг слюны, но слюной Сопровождающий брызгал щедро. Вдобавок, дабы сделать слова свои более вескими, каналья широко размахнулся и вогнал в колено Кира перо авторучки. Перо, как уже отмечалось, было прекрасно заточено — а у Кира был прекрасный коленный рефлекс. Удар ступней, утяжеленной кандалами, пришелся Сопровождающему в голень. Тот взвыл и рухнул на стол, по пути опрокинув прибор. Проводка заискрила. Затылок Кира будто пронзило раскаленным железным прутом. На вопли Сопровождающего в комнату вбежали трое рослых военных. Выхватив дубинки, они повалили Кира заодно со стулом на пол и приступили к исполнению. Кир еще успел подумать: «Какая, однако, бредятина» — и потерял сознание.

Кир ехал по тропинке на белой лошади хамахарских кровей. Скотина хромала на четыре левых ноги, хотя четыре правых были абсолютно здоровы. Из-за этого лошадь ходила кругами, в общем и целом напоминая оксфордскую гоночную восьмерку, правобортные гребцы которой выпили «Ред булса», а левобортные просто выпили. На глаза Кира свисала широкополая шляпа, что тоже не улучшало навигации. Когда Кир проехал в седьмой и последний раз мимо одного и того же куста бирючины, из сплетения ветвей на тропу вышли Три Скверные Женщины. Первая Скверная Женщина воздела руки и сказала:

— Привет тебе, о Предводитель Команчей!

Вторая воздела руки вслед за первой и возгласила:

— Здравия желаю, о Предводитель Уездного Дворянства!

Третья, критически оглядев Кира, с некоторым сомнением в голосе произнесла:

— Славься, о грядущий Предводитель Всех Окочурившихся!

Кир скептически ухмыльнулся:

— Ну, Предводитель Команчей еще туда-сюда, хотя я всегда предпочитал сиу. Но что это за бредятина с Уездным Предводителем и…

Из облака пыли на тропе показался мотоцикл «Ява». В седле мотоцикла восседал некто, блиннорылостью и волосатопалостью слегка напоминающий незабвенного ротмистра Чачу. Возможно, это был Чача-Младший. Чача-Младший остановил мотоцикл, соскочил с седла и сорвал с головы кожаный шлем. Взмахнув шлемом, он поклонился Киру и прошепелявил:

— О молодой гошподин, ваш отец, благородный Шор-Эль, шкончалшя от пьянштва и шлоупотребления шильнодейштвующими пшихотропными шредштвами. Теперь вы шаконный предводитель дворянштва Криптоншкой Конфедерации. Тришды ура!

Кир удивленно покачал головой.

— That was easy.

Обернувшись к Скверной Женщине Номер Три, он спросил:

— А что же мне следует сделать, чтобы стать Предводителем Всех Окочурившихся?

— А почти ничего, красавчик, — проворковала ведьма, гнилозубо улыбаясь. — Женись тока на мне…

Кир с ужасом отшатнулся. Восьминогая кляча, почувствовав рывок повода, встала на дыбы, и Кир, не удержавшись в седле, грохнулся на дорогу. Прямо больной башкой о камень…

— Оу! — Кир схватился за голову. С верхних нар, в которые он влетел темечком, что-то загремело. Из глаз Кира посыпались искры. В голубоватом свете искр он увидел, что упавшее сверху было хорошо высушенным трупом. Можно даже сказать, скелетом. На ногах скелета красовались железные колодки. Они, собственно, и устроили весь этот грохот.

Потерев раскалывающийся от боли череп и пошарив по соседним нарам, Кир обнаружил еще парочку мертвецов. Будь они посвежее, взял бы на закуску — в последний раз Кир обедал, кажется, еще в одной из прошлых жизней, — а так пошли на растопку. Сложив скелеты аккуратным шалашиком, Кир поймал одну из искр и запалил костерок. Запахло горелой костью. В дымном свете пламени Кир различил: три комплекта двухъярусных нар, из которых одни принадлежали ему, а остальные — его топливу. Парашу. Железную дверь. Бетонный пол. Бетонные стены. На одной из стен, как раз напротив Кировых нар, висел большой портрет. Кир подошел к нему и пригляделся. Внизу портрета обнаружилась надпись: «Президент свободной Конфедерации Криптона, П. В. О. Зод». Заинтересовало узника, впрочем, не это, а некая смутная узнаваемость черт на портрете. Отодрав горящую лопатку у одного из мертвецов, Кир поднес огонек ближе к картине — и хлопнул себя по лбу, о чем тут же и пожалел. Нецензурно выругавшись, Кир воскликнул: «Ах ты, бешеное сцуко, Майор-Джентльмен! Ну попадись ты мне, тварь ползучая, межпланетная…»

Однако Кир находился в мрачном застенке, а Майор — то ли в Президентском дворце, то ли на островке посреди равнодушного океана, то ли в чаааяяячьииих желудках. В любом случае, рядом его не было. Не было рядом и ничего забавного и занятного, ради чего стоило бы задержаться в этом гадком местечке. Вздохнув, Кир не без усилия разогнул браслет на ноге одного из жмуриков и принялся затачивать железяку о стену. Параллельно с этим занятием он читал надписи, оставленные предыдущими генерациями пленников:

ДАР-ЭЛЬ, ТЫ — СЦУКА!

СВОБОДА ЕСТЬ БЛАГО, ДОСТУПНОЕ ЛИШЬ СОВЕРШЕННОЛЕТНИМ ДЕЕСПОСОБНЫМ МУЖЧИНАМ БЕЛОЙ РАСЫ И ГЕТЕРОСЕКСУАЛЬНОЙ ОРИЕНТАЦИИ

НЕ ЗАБУДУ МАТЬ РОДНУЮ

ТРАХАЛ Я ТВОЮ МАТЬ

И ТВОЮ МАМУ ТОЖЕ

В ОЧКО

ДОЛОЙ ДУШИТЕЛЯ СВОБОД ГЕНЕРАЛА ЗОДА!

ТРАХАЛ Я ТВОЕГО ЗОДА

В ОЧКО

ЭТО НЕ ТЫ ЕГО, А ОН ТЕБЯ, ДЕБИЛ!

СОЛНЫШКО БЫ УВИДЕТЬ, ХОТЬ ОДНИМ ГЛАЗКОМ…

На этих словах в желудке Кира заурчало так яростно, что он бросил свою работу и заколотил ногой в дверь.

— Эй, душители свобод, изверги, жрачка сегодня будет?

Не ответило ему даже эхо. К тому же замка на двери не обнаружилось, зато обнаружились следы свежей сварки. У арестанта зародилось нехорошее подозрение, что соседи-покойнички скончались вовсе не от недостатка витамина Д. Скорее смерть их имела нечто общее с недостатком калорий в принципе.

Схватив железку, Кир атаковал бетон стены. Бетон поддаваться не желал. Кир опробовал бетон на зуб. Зуб бетон не грыз. Не удалось и пройти через стену, даже с разбега. За тонким слоем чего-то, что лишь с виду напоминало бетон, обнаружился гладкий, холодный и непроницаемый материал. Стекло, решил Кир, потирая разбитый лоб. Или обсидиан. Мысль об обсидиане навеяла нехорошие ассоциации с ритуальными ножами и жертвоприношениями. Отчаявшись, Кир рубанул пол, и от кончика железяки неожиданно побежала небольшая трещинка. С новыми силами Кир принялся ковырять неподатливую субстанцию. Он успел нанести еще два или три удара, когда пол под его ногами заколыхался, как в бурю утлый челн, и разъехался в стороны. Киру пришлось отпрыгнуть, чтобы не рухнуть в провал. Из провала раздалось пыхтение, чертыханье и показалась засыпанная бетонной крошкой голова. Голова была буйноволоса, седа и бородата. Голова проморгалась, огляделась и, всплеснув невидимыми руками, простонала:

— Тридцать семь лет работы, и все впустую! Я копал не туда!

Кир ошарашенно спросил:

— Ты кто, человече?

Голова поворочала глазами, обнаружила Кира и грустно сказала:

— Мой милый, вы видите перед собой несчастного Жор-Эля, некогда Хранителя этой прекрасной планеты, а сейчас не более чем высохшую треску.

Ноги под Киром подкосились. Он плюхнулся на задницу и прошептал:

— Папа?

ИНТЕРЛЮДИЯ № 2. ДЕВОЧКА-СМЕРТЬ

Хозяин: Из любви к родине солдаты попирают смерть

ногами, и та бежит без оглядки. Мудрецы поднимаются

на небо и ныряют в самый ад — из любви к истине.

Землю перестраивают из любви к прекрасному.

А ты что сделал из любви к девушке?

Е. Шварц. Обыкновенное чудо

Когда у Кира спрашивали, где он познакомился с Иркой, Кир в ответ обычно врал. Не то чтобы он был правдив в принципе — слово правды падало из его уст столь же редко, как жемчужина совершенной формы из клюва пресловутого соловья. Но про знакомство с Иркой он врал с особенной настойчивостью: то ли они повстречались в театральной студии, то ли в загранкомандировке, то ли на горнолыжном курорте, то ли в личном Айдахо Кира. Последнее, впрочем, было не так уж далеко от истины.

Размокшие листья платана на асфальтовой дорожке напоминали следы чудной птицы Сирина, а красные кленовые листья — маленькие препарированные сердца. Студенты медицинского шлепали по лужам вслед за профессором к кирпичному корпусу больницы. В этот дождливый день пациентов в парке было мало, и потому Кир сразу заметил девушку. Девушка стояла на лужайке, окруженной высокими старыми липами. Липовые листья в изобилии усыпали мокрую землю у нее под ногами, но хороводом кружились вокруг девушки листья клена, желтые, алые и оранжевые. Девушка была ослепительно красива. То есть в другое время и в другом месте она могла быть красавицей или дурнушкой: бледное личико, острый носик в россыпи веснушек, длинные светлые волосы и глаза переменчивого цвета. Сейчас глаза девушки, в тон больничному халатику, были бирюзовы, с зеленым лиственным просверком. В другое время и в другом месте, говорю, но здесь и сейчас она была прекрасна. Кир остановился. Пожилой профессор оглянулся и сказал: «Ах, эта. Гебефрения. К сожалению, довольно поздний диагноз».

В этой жизни Кир был студентом-медиком, но сейчас забота его была не медицинского, а скорее кулинарного рода. Молодое вино диво как хорошо, если в него добавить капельку осеннего безумия. Безумие летнее очаровательно с сангрией и портвейном, а зимнее безумие неплохо идет с ледяным шампанским и айсвайном. Но молодое, не перебродившее еще вино из урожая этого года требует осеннего безумия. Кир обещал Джентльмену доставить пару склянок для ежегодного пира, который Джентльмен устраивал по случаю праздника урожая. Для этого он и топал сегодня с однокурсниками, начинавшими практикум в городской психлечебнице. Сейчас, однако, он отстал от товарищей и шагнул на размякшую почву лужайки. Под ногами хлюпало, из палой листвы сочилась вода. Девушка кружилась. Кир мог бы поклясться, что однокурсникам просто увиделась худая курносая девчонка, безумная сомнамбулка, запутавшаяся в случайном смерчике. Кир знал лучше. Никакого ветра сегодня не было и быть не могло. Листья слетели с дорожки и поднялись в воздух, потому что послушались девушку.

Заметив Кира, девушка остановилась, и кленовые пятерни опустились на траву вокруг нее. Танцовщица посмотрела на Кира, склонив голову к плечу и улыбаясь.

— Я тебя где-то видела. Ты знаешь Веньку? — Не получив ответа, она капризно топнула ногой и продолжила: — Меня тут заперли, потому что считают, что я ненормальная. А я просто ищу Веньку. Он потерялся где-то на полдороге. Вовка меня здесь запер, потому что ревнует. Он знает, что, хотя мы и женаты, я всегда любила Веньку, а не его. Он скучный. А ты не скучный?

Кир усмехнулся:

— Я всякий. Но со мной обычно не скучно.

Девушка приблизилась к нему и, откинув голову, заглянула Киру в глаза. От ее взгляда Киру почему-то стало неловко, хотя сам он без застенчивости пялился и в очи записных див, и в оловянные зенки убийц.

— Ты не врешь. Странно. Обычно ты врешь, а сейчас — нет.

Определенно, с этой девушкой было неловко. Но интересно.

— Мой старый друг устраивает сегодня вечеринку. Хочешь пойти со мной?

— Я не могу. Здесь ворота железные и забор. И охранник в будке.

— Ничего, со мной тебя выпустят.

— А снаружи не страшно?

Кир подумал. Если ответить честно, девушка могла и отказаться. Поэтому он ответил наполовину честно:

— Со мной — не страшно.

Новая знакомая улыбнулась и протянула ему ладошку:

— Меня зовут Ирина Владимировна. Ирка.

— Кир, — представился Кир, пожимая твердую и горячую ладошку и думая о том, как легкая перестановка букв могла бы превратить их имена почти в одно и то же имя.

Джентльмен весьма удивился, когда Кир предупредил его, что вечером будет не один.

Дорога вилась серпантином по склону. Алый «феррари» рассекал на такой скорости, что почти превратился в красную ленту, опоясывающую гору. Когда поднялись выше, Кир поехал медленней. Вид сверху был очень красив: лазорево-изумрудное море, полумесяц залива и белый город, тоже раскинувшийся полумесяцем над кранами порта. Вдоль берега тянулись желтые песчаные пляжи, лучшие пляжи на побережье. По склонам карабкались виноградники. Сейчас листья винограда были окрашены во все теплые цвета спектра, от желтого до темного-багряного. Старая цепь гор, на которую взбирался «феррари», была чуть повыше холмов, изъедена ветрами и коррозией, зато более молодые горы за ними покусывали зубами небо, голубое, как перо сойки.

— Ух ты, — сказала Ирка, выглядывая из окна. Кир опустил стекло, и светлые Иркины волосы плеснули на ветру. — Непременно поднимемся сюда с Венькой. У него, конечно, нет такой машины. — Она провела пальцем по коже сиденья, шоколадно-гладкой, такой шоколадной, что хоть палец облизывай. — Но мы пойдем пешком. Тут наверняка есть пешеходные тропы. Наверное, это очень здорово — карабкаться через виноградники, чтобы в листьях пряталось солнце.

— Как же вы потерялись?

Ирка подняла глаза и растерянно нахмурилась:

— Не знаю. Мы всегда были вместе. А потом он… сбежал. Но ты не думай, — поспешно добавила она, — Венька не трус. Просто ему казалось, что так правильней.

Сложная жизнь галлюцинаций мало интересовала Кира, однако он притворился, что внимательно слушает. С девушками, а особенно с красивыми полоумными девушками стоит быть внимательным. Обычно это окупается в конце.

— О, Кирюха, Кириэль, Ундомиэль, Электродрель! — Джентльмен уже успел изрядно нализаться. Он подкатился к Ирке и театрально закрыл лицо пятерней. — Боже, какая красота. Я ослеплен. Позвольте, сударыня. — Со старомодной учтивостью он приложился к Иркиной руке почерневшими от вина губами. Ирка неуверенно улыбнулась. Джентльмен выпрямился и воскликнул с ненужной аффектацией: — Окажите честь старику, будьте хозяйкой моего скромного пира!

Ирка открыла было рот, но Кир быстро сказал:

— И не вздумай соглашаться. А то козлоногие зарежут тебя в конце пира и принесут в жертву духу горы. — Он кивнул на собравшуюся публику. Публика и вправду была не ахти. Пьяные нимфы и дриады, сатиры и фавны окружили стоящие на козлах бочонки. Присутствовал даже один старый сильван, весь заросший клочковатым мохом.

Ирка вздрогнула и спросила у Джентльмена:

— Это правда? Меня бы и в самом деле зарезали?

Джентльмен вздохнул и развел руками:

— А что поделать? Дикая публика. Я, красавица моя, и сам не любитель шумных сборищ. Однако в этой местности нас считают альвами, служителями, так сказать, благодатной Фрейи. Приходится, гм, соответствовать.

У бочонка с яблочным вином разгоралась драка. Сатир улегся прямо у бочки, открутил кран и глотал янтарный напиток, а в основном проливал себе на волосатую грудь. Его оттаскивали. Сатир мекал и отбивался копытами. Джентльмен извинился и пошел разнимать драчунов.

— Альвами? То есть эльфами? Ты немного похож…

— Отнюдь.

Ирка посмотрела на Кира оценивающе. Тот поморщился. Кир очень не любил, когда его принимали за эльфа, поскольку эльфы были существами глупыми и препакостными.

— Ты не слушай его. У старикашки совсем от спиртного крыша поехала.

Он взял Ирку за руку и подвел к бочкам.

— Виноградное, сливовое, абрикосовое, яблочное. А вон вино из одуванчиков. Его тебе лучше не пить.

— Почему?

Кир отмахнулся от приставучей бассариды с тирсом, увитым плющом, — та едва стояла на ногах и все норовила повиснуть на широком Кировом плече — и объяснил:

— Всякому вину — свое применение. Фруктовые — для настроения. Яблочное — светлая грусть. Сливовое — неистовство. Померанцевое — веселье. Вино из одуванчиков — для забвения.

— А это?

Ирка ткнула пальцем в небольшой бочонок, стоящий поодаль от остальных.

— К нему вообще не прикасайся. Это гранатовое вино.

— А оно для чего?

Кир неохотно ответил:

— Многие из этих не переживут зимы. Они умирают и рождаются каждую весну заново, вместе с растениями и солнечным светом. Гранатовое вино — для того, чтобы с миром уйти в землю.

Против ожидания, Ирка не удивилась и не опечалилась. Она подошла ближе к запретному бочонку.

— Я бы хотела попробовать. — Девушка подняла на Кира глаза, сейчас темно-зеленые, почти карие. — Я читала, кажется, в одной книжке. Там девочка искала своего друга и спрашивала у кустов роз. Если он умер, в земле, корни растений должны знать…

— И не думай. — Кир с удивлением понял, что серьезно испугался. Он только что встретил эту девушку и уже не хотел потерять. — Живой твой Венька. Если скажешь, как он выглядел, я поспрашиваю тут кое-кого. Мои приятели не кусты, конечно, но осведомлены тоже неплохо.

Ирка наморщила лоб:

— Я не очень помню. Он был большой. Добрый. Неловкий. Он чувствовал, что всегда и перед всеми виноват. И очень боялся говорить о смерти.

Кир хмыкнул:

— Для фоторобота прокатит вряд ли, но уже кое-что. Подожди меня здесь.

Он поручил Ирку старому сильвану, который тут же принялся расхваливать достоинства померанцевого вина, и отправился разыскивать Джентльмена.

Джентльмен сидел на большом камне и ковырялся в ухе нагайкой. Перед камнем стоял ишак. Кир приблизился и с интересом уставился на ишака.

— Не замечал за тобой пристрастия к верховой езде.

— Это не для езды.

Кир заломил бровь.

— И не для того, что ты подумал. Я учу его чтению.

— Вот как.

— Примерно пять веков назад я обещал некоему султану, что научу его ишака читать. За двадцать лет и мешок с динарами. В натуре, я рассчитывал, что подохнет либо ишак, либо султан, а денежки останутся у меня. Однако, как видишь, ишак живехонек, а султан сидит нынче в Эмиратах и высчитывает набежавшие за полтысячелетия проценты. И глядя на получающуюся сумму, подумывает о том, не дешевле ли нанять специалистов. А я, Кирюха, очень не люблю общаться со специалистами. Вот, понимаешь, и обучаю…

— Ну что ж, успеха вам обоим.

— Зря смеешься. Мы уже освоили арабский алфавит и подбираемся к греческому.

Кир оглядел четвероногое. Ишак производил впечатление полного неуча. Он угрюмо пережевывал виноградную лозу и помахивал хвостом.

— Ладно, скажи мне лучше, а нет ли здесь кого из Праги?

Джентльмен насторожился:

— Зачем тебе Прага?

Если бы Кир доверял своему воспитателю, он непременно поделился бы только что родившимся планом. Однако Кир доверял Джентльмену примерно в той же степени, в какой старый якудза доверяет юному и амбициозному племяннику. Поэтому молодой человек ответил кратко:

— Есть дело.

Джентльмен поднял нагайку, будто размышляя, а не стегнуть ли как следует ишака, но ограничился тем, что почесал рукояткой в затылке.

— Погляди в тех кустах. — Он ткнул кнутовищем в заросли ниже по склону. — Кажется, я видел, как ребе Йозеф удалился туда с Фаиной.

Фаина оказалась дриадой. Она лежала на спине, бесстыдно раздвинув ноги и выставив немалых размеров грудь. Ребе Йозеф щекотал соски дриады кончиком бороды. Увидев Кира, дриада взвизгнула и прикрыла свои прелести широкополой шляпой ребе. Святой человек оглянулся и неодобрительно уставился на Кира:

— Совсем ваше поколение не уважает старших. Я, между прочим, уже преподавал в Зареченской ешиве тайны Кабаллы, когда вы, юноша, еще пускали сопли и крутили севивон.

— Я католик, — невежливо ответил Кир.

Католиком он не был, о чем оба собеседника прекрасно знали, а вот дриада не знала. Взвизгнув: «Карающий меч инквизиции!», она уронила шляпу раввина и скрылась в переплетении виноградных лоз, только смуглые ягодицы сверкнули. Ребе Йозеф огорченно вздохнул, подобрал шляпу и запахнул полы лапсердака.

— У вас и вправду никакого стыда нет. Где я еще найду такую нимфу?

— А как поживает восхитительная панна Ребекка? — вкрадчиво поинтересовался Кир. — Я слышал, она недавно осчастливила вас седьмым наследником. Как бы у бедной женщины молоко в сосцах не свернулось от горя, когда она узнает о похождениях своего супруга. Среди языческих отродий, в каких-то пыльных кустах…

Раввин набычился:

— Чего вам от меня надо?

— Я слышал, уважаемый, что в вашей ешиве открылся гончарный кружок. Я бы хотел записаться.

Ребе Йозеф побелел как стена. Черная борода его тряслась и дрожала нижняя челюсть, когда он с трудом проговорил:

— Вы хоть соображаете, о чем просите, богохульник?

— О, более чем. Я всегда взвешиваю все «за» и «против».

Когда Кир завершил беседу с пражанином и вернулся к пирующим, веселье уже разгорелось вовсю. Парочки сношались прямо под ногами, пьяная вакханка лупила всех своим тирсом, Джентльмен тискал сиськи оправившейся от шока дриады Фаины. Кир пробился сквозь толпу. Ирка стояла у бочонка с гранатовым вином в одиночестве. Несколько темных капель перекатывались на дне пластикового стаканчика. Кир вышиб стакан у нее из руки и тряхнул девушку за плечи.

— Зачем ты это сделала?

Ирка посмотрела на него снизу вверх, и взгляд ее был мудр и печален.

— Не беспокойся, милый Кир. Это вино не может мне повредить.

КОНЕЦ ИНТЕРЛЮДИИ № 2

— Папа?!

— Да не ори, слышу, — откликнулась голова. Бородатый высунул из разлома руки, подтянулся и вылез целиком. Обряжен гость был в убогое рубище, порядком изгваздавшееся в пыли и стеклянной крошке.

— Ты умер, — мрачно сказал Кир. — Тебя нет. Я брежу.

— Конечно, я умер, — подтвердил визитер, отряхиваясь. — Конечно, меня нет, и конечно, ты бредишь, но что это меняет?

Отпихнув тлеющие скелеты, он подошел к сидящему на полу Киру и протянул ему руку. Кир руку взял. Рука была тощей, костистой, но мощной и с легкостью вздернула юношу на ноги.

Гость огляделся:

— Это твоя камера? Ага? Хороший метраж. Ты бы посмотрел, в какую дыру запихнули меня.

Он по-хозяйски прошел к нарам и уселся. Похлопал по тощему матрасу рядом с собой. Киру ничего не оставалось, как присесть рядом с гостем. Гость отложил алмазную суповую ложку, которой, похоже, он и прорубал проход в обсидиане, и уставился на Кира:

— А ты возмужал. Подрос. Хотя, конечно, до меня тебе далеко. Дохлячок, весь в мать.

— Что ты здесь делаешь?

— Я здесь, как ты мог бы заметить, трачу драгоценное время на беседу с тобой, хотя полезней бы было вернуться в мою камеру и начать копать в противоположном направлении.

Тут гость — отныне будем считать его Жор-Элем, бывшим Хранителем этой прекрасной планеты, а ныне просто жалкой треской — залез в карман своего рубища и извлек что-то по виду напоминавшее пригоршню сухого козьего помета. Гость закинул что-то в рот и раскусил. По камере разнесся гнилостный запах. Кир поморщился.

— Зря морщишься. Конечно, с наркотой всеведения, тебе известной под названием Е-четырнадцать-двадцать восемь, это не сравнить, но тоже штука мощная. Печень летучих мышей, подвергшихся космическому облучению в центре пирамиды…

— Стоп. Откуда ты знаешь про Е-четырнадцать-двадцать восемь?

— Как же мне не знать, если я его синтезировал? Для личных нужд, не для распространения с целью обогащения.

Кир тряхнул головой:

— Допустим. Но откуда тебе известно земное название? — Подумав, он добавил: — Это наверняка означает, что тебя нет и ничего кругом нет, а я просто брежу, умирая от змеееииного яда. Ты — моя галлюцинация. Угасающий мозг обращается к детским впечатлениям… — Юноша удовлетворенно улыбнулся. Логика — вещь универсальная, межпланетная и всеобъемлющая. Только на логику и можно опереться в подобных ситуациях — даже когда выводы, к которым она приводит, весьма печальны. Кир намеревался продолжить свое рассуждение, однако удар крепкого отцовского кулака скинул его с нар и швырнул на пол.

— Соберись, — сказал Жор-Эль. — Конечно, я твоя галлюцинация. Но это отнюдь не значит, что ты можешь опустить руки и предаться унынию. Мой сын, наследник славы Криптона, не будет покорно ожидать, пока гнусный предатель решит его судьбу.

— Какой именно из предателей? — злобно спросил Кир, потирая разбитую скулу. — И с какой стати ты тут вообще распоряжаешься? Катился бы в свою камеру, или откуда ты там пришел.

— Именно так я и поступлю, — ответил Жор-Эль и с неожиданной бойкостью вскочил с нар. — Поскольку печень летучей мыши, обладающая некоторыми интересными свойствами, только что подсказала мне, что сюда идут. Если не ошибаюсь, это прислужники гнусного Зода, которым был отдан приказ доставить тебя к их господину. Так вот, сынок, когда аудиенция закончится и тебя швырнут обратно в сей угрюмый застенок — если, конечно, Зод не предложит тебе разделить с ним власть над миром, в чем лично я сомневаюсь, — короче, когда, избитый и сломленный морально и физически, ты вернешься сюда, спустись в прорытый мной тоннель и навести меня. Нам нужно побеседовать. — С этими словами старик ловко ввинтился в дыру в полу, не забыв прикрыть вход за собой обугленным скелетом. Кир, чертыхаясь, оперся на нары и встал — как раз вовремя, ибо часть стены заодно с фальшивой дверью отъехала в сторону, и в отверстии показались фигуры с факелами.

ИНТЕРЛЮДИЯ № 3. МАЛЬЧИК-ЖИЗНЬ

Медведь: Я отказался от нее.

Е. Шварц. Обыкновенное чудо

Кир оставил Ирку в лечебнице, заплатив за персональную палату. Огромных прозрачных пауков под потолком и паутину он выжег синими молниями, так что комната стала почти уютной. Пока он выжигал пауков, Ирка сидела на кровати с планшетом и рисовала портрет Кира. «Это чтобы я не забыла, как ты выглядишь», — пояснила она.

Кир велел Ирке выплевывать нейролептики в унитаз и пообещал, что через месяц вернется с Венькой. Затем он отправился к Джентльмену.

Джентльмен занимался биохимическими опытами. Точнее, он пытался выяснить, улучшится ли вкус национального горского напитка чачи, если добавить в бродильный чан сухих гранатовых косточек. В подвальной квартирке невыносимо пахло кислятиной. Джентльмен согласился присматривать за Иркой в отсутствие Кира и даже заносить бульон. Правда, времени у Джентльмена было немного — он собирался вернуться на службу.

— Стосковался я по казарме, — пожаловался Джентльмен. — Всё же мы, Зоды, армейская косточка, все в роду сдохли не своей смертью в постельке, а на поле брани.

— С кем браниться собираемся? — спросил на всякий случай Кир.

— Ты мне про Прагу рассказал? Нет? Ну и я промолчу. Ты со своей Ириной хоть потрахаться успел?

Кир не ответил.

В подвале ешивы было холодно и сыро, и адидасовская куртка грела слабо. Глина липла к пальцам, гончарное колесо все никак не хотело раскручиваться, и вдобавок сверху доносились заунывные песнопения ешивотников: Судный День, сдача подписей, ангелы уже составили списки, так что горло драть было, в общем, без толку. Ребе Йозеф неохотно согласился обучить Кира основам гончарного мастерства. Первые изделия Кира были все как на подбор кривобоки и при обжиге трескались. Наконец, после двух недель работы, Киру удалось добиться пристойного результата. Результат был толстоват и сыроват, лопоух, лицом глуп, ну да оно и к лучшему: чем меньше sexual appeal, тем мне козырней, решил Кир.

С оживлением было хуже. Для начала ребе Йозеф коварно пытался убедить Кира в том, что голем оживляется природным электричеством. Электричество, мол, вырабатывает гигантская белка, которая без отдыха бегает в колесе во чреве голема. Однако Кир на дешевую разводку не поддался, и ребе, горестно кряхтя, написал на бумажке нужные слова. Кир свернул бумажку и засунул голему в пасть. Глиняный болван заморгал и открыл глаза. Взгляд у него был мутный и безжизненный, как у основательно полежавшего на прилавке карпа. Ребе критически оглядел куклу и поморщился:

— Эдакого кадавра и спьяну за человека не примешь. На что вы, любезный мой, надеетесь? Или вам просто понадобился исполнительный робот? Так «Тошиба» сейчас лучше выпускает, и задешево…

Кир, который вовсе не намеревался посвящать иудейского мудреца в подробности своего плана, только хмыкнул в ответ.

Кир придерживался того убеждения, что даже сломанные часы дважды в сутки показывают правильное время (если циферблат, конечно, двенадцатичасовый) и что условия задачи всегда можно подогнать под ответ. Еще у него был воображаемый друг. В этом-то ничего странного нет, многие дети могут похвастаться тем же, но воображаемый друг Кира был ему вовсе не другом, а так, в лучшем случае спутником. Когда малыш Кир летел в хрустальной капсуле через бездны космоса, друг иногда пробуждался от спячки и начинал долдонить то таблицу умножения, то урок из криптонской истории, то жаловаться на жизнь и на то, что его девушки не любят. Короче, друг был порядочным занудой. Поэтому, когда Кир наконец достиг Земли, он не без облегчения оставил друга в капсуле. Кто же мог знать, что через тысячелетия Киру понадобится это существо.

Кир стоял на склоне горы, и ветер отдувал с его лица волосы, забирался под куртку. Над ним на сотни метров тянулся ледник. В руках у Кира был ледоруб, на ногах — ботинки с альпинистскими кошками. Рядом бессловесной глыбой возвышался голем. Поземка медленно засыпала снегом ботинки Кира и босые ступни голема. Сейчас юноша крайне сожалел о том, что много эонов назад море пересохло и на месте его выросли горы. Хотя нырять на многокилометровую глубину с големом было бы еще то развлечение. Когда-то мысль о том, что хрустальная капсула венчает вершину ледника, даже радовала Кира. Эдакий последний памятник его родной, ныне покойной цивилизации. Сейчас, однако, это представляло проблему. Тащить бестелесного воображаемого друга вниз возможным не представлялось. Значит, надо было поднять на гору голема. Как это сделать, Кир понимал слабо. Он огорченно помахал ледорубом.

— Хозяин, — проскрипел рядом голем.

— Да? — рассеянно отозвался Кир.

— Хозяин хотеть ходить гора?

— Да, хозяин хотеть. Еще больше бы хозяин хотеть летать, но на высоте семи тысяч метров атмосфера настолько разреженная, что хозяин есть грохаться вниз и ломать свои ценные кости. Какие будут предложения?

Ответа Кир не ожидал, да ответа и не последовало. Вместо этого болван с легкостью вскинул господина себе на плечи и помчался вверх по леднику. Кир судорожно вцепился в загривок голема. Дыхание его замерзало льдинками в меху капюшона, ветер немилосердно резал лицо, в глазах мутилось от снежного блеска и скорости. Кир не успел отдышаться, а они уже стояли на вершине горы и его слуга трудолюбиво откапывал капсулу. Будто знал, для чего они сюда забрались. А может, и знает, подумалось Киру. Если примитивные нуклеиновые кислоты решили когда-то, что им хочется быть живыми, то чем глина хуже?

Кир ожидал, что воображаемый друг обрадуется. Как-никак, встреча старых приятелей после многовековой разлуки. Да и скучно небось тысячелетиями торчать в одной и той же капсуле, весьма, кстати, небольшой. Однако друг радости не проявил.

— А, опять ты, — пробормотало существо. — Ты зачем здесь?

— Вообще-то, — заметил Кир, — это мой корабль.

— Корабль. Ха. Убогая скорлупка. Такие ли были корабли? Вот, помню, линкоры серии «Имперский орел», боевые дирижабли, штурмовики звездного флота — это да. Корабли. А у тебя нет, не корабль. Какая-то перелетная матка с техническими характеристиками корыта.

Кир прищурился. Дело, кажется, было сложнее, чем он предполагал.

— Ты, воображаемый, зубы мне не заговаривай. Либо ты войдешь в этого голема и станешь Венькой, либо я тебя перестану воображать.

— Ха, напугал, — сказало существо. — Это еще кто кого воображает.

— Ну что ж, — спокойно заметил Кир, — тогда вообрази себе зимнюю одежду и снегоступы, потому что я сейчас закладываю заряд взрывчатки в чертову капсулу, — и действительно вытащил из рюкзака брикет пластиковой взрывчатки.

— Но-но-но, — сказало существо. — Может, не надо?

— Надо, Венечка, надо. Иначе никак.

Существо вздохнуло, окинуло прощальным взглядом уютную капсулу — последнее напоминание о доме — и вошло в голема.

Путь вниз был намного трудней, потому что Венька оказался редкостной бестолочью и два десятка раз чуть не навернулся со снежных уступов. Когда наконец спустились, куртка Кира насквозь промокла от пота. Венька морщился на свет и ныл:

— У меня пальцы болят. На ногах. И на руках тоже. Хочу валенки.

— Будут те валенки, — посулил Кир, запихивая новорожденного в снегоход.

В Городе уже выпал первый, неуверенный пока еще снег. Снег лежал на всем миллиметровой пленкой и на ощупь был холоден и хрупок, как кожа очень старого человека. Ирка прогуливалась по больничному парку. Она делала два шага вперед и шаг назад, мелкие, почти танцевальные шаги, и с интересом смотрела на отпечатки своих ног в снегу. Красногрудые птички ссорились из-за гроздей рябины. Мимо дворник прокатил свою тележку с метлами, и снова в парке стало пусто. Потом послышалось тихое «хруп-хруп». Ирка поняла, что кто-то идет к ней по снегу, и прикрыла пальцами глаза. Ей очень хотелось, чтобы это был Кир, но шаги Кира звучали по-другому. Точнее, никак не звучали. Кир ходил бесшумно. Наверное, это нянечка из корпуса пришла звать ее внутрь. Ирка досчитала до двадцати семи — счастливое число — и посмотрела. По снегу к ней, толстый, мягкий, в полушубке и варежках, шагал Венька. Щеки его раскраснелись от холода, он улыбался и широко развел руки.

— Ох, — сказала Ирка. Она поднялась на цыпочки, качнулась, а потом кинулась к Веньке, подскочила, обняла его за шею и прижалась всем телом, халатиком к полушубку, щекой к его холодной щеке. — Ты нашелся.

— Я нашелся, Ирочка.

Кир, подглядывающий из-за липового ствола, отвернулся.

Потом было то, что было потом. Ирку выписали из больницы, потому что вот оно — доказательство ее несомненной нормальности. И прозрачные пауки перестали вить над ней свои сети, ведь она была теперь сильная. Оставалось только слегка подделать воспоминания Иркиных друзей и школьные, а потом и институтские документы — но это все пустяки. Ирка была очень благодарна Киру. Она и любила его, бегала то от него к Веньке, то от Веньки к нему. А Кир… А что Кир? Кир оставался Киром.

— Не расстраивайся, — утешал молодого друга не одну собаку съевший Джентльмен, — такие как мы, то есть ты и я, не умеют любить. Ненавидеть — вот это запросто. Горячо. Пылко. Пламенно. А любить — не-а. Любовь — совершенно другой, недоступный нам вид бессмертия.

КОНЕЦ ИНТЕРЛЮДИИ № 3

Снизу или с высоты полета межконтинентального аэробуса стесанная вершина пирамиды показалась бы незначительной точкой, комариным пятнышком на разметке карты. Возможно, легкая неправильность пирамиды и вовсе не была заметна и треугольники стен выглядели идеальными. Совершенными. Черный обсидиан, возносящийся в бурое, дымами мусоросжигательных заводов и краской загаженное небо. Черный обсидиан со щербинкой на самом верху. Однако снизу на пирамиду предпочитали не смотреть, а межконтинентальные аэробусы здесь не летали — так что был ли кем-то замечен дефект, оставалось неизвестным.

Кира протащили по тысячам ступеней и, задыхающегося, вытолкнули на небольшую площадку. За краями площадки была пустота. Центр площадки украшал ковер, на ковре абрек в обнимку с красавицей скакал на тонконогом коне. Посреди ковра стоял стол. Обычный кофейный столик, с подносом и приборами. Тонкие фарфоровые чашечки, белобокий кофейник, блюдца с повидлом. Там же поблескивала и бутылка коньяку, хотя — скажем прямо — был в бутылке отнюдь не коньяк. В бутылке была чача. За столом, на изящном стуле — не иначе, мастера Гамбса изделие — сидел Джентльмен и попивал кофе из чашечки с голубым ободком. Второй стул пустовал. Увидев Кира, Джентльмен сделал приглашающий жест. Кир мог бы остаться гордо стоять, но гордость была мало присуща Киру. Скорее, ему были присущи лень и прожорливость. Поэтому он плюхнулся на стул, сгреб печенье из вазочки и, не дожидаясь, пока обслужат, налил себе кофе. Откусил от печенья, отхлебнул из чашки и в наслаждении прикрыл глаза. Прикрыть глаза в любом случае стоило, ибо их немилосердно ело дымом от заводов. То есть Киру хотелось бы думать, что от заводов. Падающие на столик хлопья жирной серой сажи мало были похожи на промышленные отходы.

Джентльмен смахнул рукавом сажу со своего блюдца и начал разговор:

— Все забываю напомнить, чтобы построили тут беседку какую-нибудь. Совсем экологию загадили.

Кир открыл глаза и недружелюбно посмотрел на Джентльмена.

— Позвольте представиться: генерал Зод, бывший оппонент вашего почтенного папаши, а ныне президент Криптонской Конфедерации.

— Встречались.

— Мне кажется, — тонко улыбнулся Зод, — вы, мой юный друг, пребываете в заблуждении. Поспешу его развеять. Мы с вами никогда не встречались и встретиться не могли, потому что, к глубокому моему сожалению, ваша почтенная матушка выкинула вас на четвертом месяце и скончалась от потери крови, не приходя в сознание. Произошло это, добавлю, оттого, что мои подчиненные переусердствовали на допросе.

Кир поперхнулся кофе и закашлялся. Зод протянул руку через стол и вежливо, но весьма больно стукнул его по спине.

— Вы встречались со, скажем так, другим Зодом.

— У вас тут что, семейный подряд? — проскрипел Кир. — Сиамские космические пираты или нечто иное?

— Нечто иное, — спокойно ответил Зод. Вы и не предполагаете, насколько иное. Но я введу вас в курс дела без отлагательства. Только позвольте…

Он сделал знак стоящим за стулом Кира охранникам, и те ловко защелкнули на запястьях юноши наручники.

— Это чтобы, если в какой-то момент нашей беседы вам придет в голову неблагоразумное желание меня убить, вы не преуспели в задуманном. Обычная, а в данных обстоятельствах почти излишняя предосторожность. Как видите, я даже не стал сковывать вам руки за спиной, так что спокойно допивайте свой кофе.

Кир, однако, обнаружил, что аппетит у него пропал начисто.

— Не хотите? Ну как хотите. Итак, с чего бы мне начать? Пожалуй, начну с начала.

И он начал с начала.

Рассказ генерала Зода

«Пророков нет в отечестве своем…»

Неоспоримая истина

— Как вам, может быть, известно, а может, и нет, папаша ваш был членом Совета Старейшин. Кроме того, он обладал даром предвидения. Скажем откровенно, дар его проистекал от злоупотребления кошмарной наркотической смесью, которую он синтезировал в своей подпольной лаборатории. Добавлю, что смесь он не только употреблял сам, но и через систему посредников распространял в детсадах, школах и среди беднейших слоев населения, что было одним из пунктов его обвинения. Однако к делу это прямого отношения не имеет. Жор-Эль, как я уже говорил, предвидел будущее. В том числе предсказал он и нашествие кризоргов, вам более известных под видовым названием «тушканчеги». Ко времени начала этих событий Криптон давно уже был космической державой — не из самых сильных, но с хорошей системой разведки. Ставил эту систему, конечно, я. Поэтому мне было прекрасно известно, что кризорги непобедимы в принципе. Мощнейшие империи и вооруженные передовой техникой армии были смяты, растоптаны и поглощены. Криптон не мог противопоставить кризоргам… прямо скажем, ничего. Поэтому я предложил компромисс. Мы сдаемся и поступаем в полное и безоговорочное рабство к кризоргам. Они ассимилируют планету, а выживших либо используют на постройке Стены, либо — и я, конечно, подразумевал правительство и армейскую верхушку, включая, кстати, вашего нелюбезного папашу и все его трижды проклятое семейство, — депортируют в Ковчеге на необитаемую планету с приятным климатом и без крупных хищников. Большинство членов Совета меня поддержало, однако папаша ваш, да будет обсидиан ему обедом и ужином, выкопал откуда-то записи моих тайных переговоров с кризоргами. Записи, конечно, были фальшивкой, ловко сфабрикованной вашим беспринципным отцом в подпольной лаборатории, однако дело было сделано. Меня арестовали и после военного трибунала, краткого и несправедливого, разжаловали, лишили всех чинов и наград и отправили в вечную ссылку. В этой, отметим, неприспособленной для полетов в космосе пирамиде. Я подвергся всем тяготам путешествия в холодном вакууме, ударам метеоритов и космическому облучению, отчего у меня выпали все волосы в паху. И их впоследствии пришлось восстанавливать хирургическим путем, иначе девушки меня не любили. Но продолжим. Пирамида передвигалась весьма медленно и не успела еще покинуть систему, как была перехвачена кризоргами. Кризорги, с которыми я отнюдь не вел тайных переговоров и вообще не был знаком, а потому не послужил причиной их крайнего разочарования, когда Совет отказался сдать планету, — так вот, кризорги приняли меня довольно холодно. Грубо говоря, они заковали меня в кандалы, нацепили ошейник из титанового сплава и заставили бегать в гигантском колесе, производившем энергию для их флагманского корабля. И несомненно, я занимался бы этим и до сих пор, если бы не благословенное безумие вашего непочтенного отца. Отчаявшись уговорить Совет выделить необходимый бюджет на оборону, он решился на последнюю меру. Перед тем как приступить к последней мере, он запихнул свое новорожденное дитя, то есть вас, в хрустальную капсулу (тут Кир открыл рот, чтобы перебить генерала и расспросить о явных несоответствиях в рассказе, однако Зод сделал ему знак молчать и продолжил), да, в хрустальную капсулу — у бедняги совсем мозги разжижились от постоянных доз, мог бы хоть на спасательную шлюпку расщедриться — и отправил вон с планеты. После чего под покровом ночи открутил болты, которыми Криптон крепился к орбите, и с воплем «банзай! свобода или смерть!» вместе со всей планетой рухнул в недра красного солнца. Казалось бы, все, финита ля, однако на этом история не закончилась. Она только начиналась. По крайней мере, для того генерала Зода, которого вы видите перед собой с кофейной чашкой в руке (тут генерал отхлебнул кофе, поскольку от долгого рассказа слегка охрип). Итак, весь флот кризоргов и ваш покорный узрели, казалось бы, гибель планеты. Несомненно, и вы видели то же самое сквозь хрусталь вашей родной капсулы. Однако закавыка оказалась в следующем: планета не может умереть, если с ней не умирает ее ангел-хранитель. А ангел наш оказался редкостным трусом. Он, не будь дурак, забрался в ту самую капсулу, куда Жор-Эль законопатил бедное дитя, и — тю-тю — только его и видели. Таким образом, поганец Жор-Эль открыл-таки способ, как спасти планету и улизнуть от кризоргов. Одна незадача — планета зависла между жизнью и смертью, ни туда, ни сюда, заодно со всеми своими обитателями, и единственными полноценно живыми ее гражданами оказались я… и младенец в капсуле. То есть вы, Кир. Что же касается остальных… Мертвым, как известно, все по барабану. Они не могут определять свою судьбу и вообще ничего не могут. Они только присутствуют в пространственно-временном континууме. Будучи человеком, а точнее, криптонянином недюжинного ума и сообразительности, я сразу заметил свой шанс (тут Кир недоуменно моргнул, и генерал осклабился, радуясь недогадливости собеседника). Конечно, куда вам, Жор-Элеву отродью, понять, в чем заключался мой хитрый план. Ладно уж, так и быть, разжую в деталях. Допустим, некоторая часть меня могла бы умереть, а некоторая — остаться в живых. Тогда мертвая часть перенеслась бы на Криптон, а живая пожелала бы, чтобы тот, второй, стал правителем Криптона. И так бы и стало, потому что судьбу планеты следует решать живым. То есть одному из нас. Вам же, мой мальчик, Криптон был абсолютно по барабану. Вы его и не помнили. Таким образом, формирование реальности, надежной и единственно верной, оказалось бы полностью в моих умелых руках. Однако для начала следовало избавиться от кризоргов, потому что, согласитесь, бегать в гигантском колесе полуживьем непродуктивно и может закончиться карцером и тремя сотнями плетей. К сожалению, кризоргов довольно сложно подкупить. Единственное, чем они интересуются, — это разрушением новых и новых миров и постройкой своей Стены. Удивительно узколобая раса.

(Сделаем небольшое отступление. К этому моменту рассказа Кир уже отомкнул замок наручников ногтем большого пальца и теперь прикидывал, как бы половчей вцепиться в горло самозваному президенту. Однако плану его не суждено было осуществиться, и вот почему.)

…прикинув так и эдак, я наконец уловил возможность. Дело в том, что кризорги просто так, ни с того ни с сего, вторжение не начинают. Им непременно требуется присутствие на планете техногенной цивилизации, стоящей на грани самоуничтожения. Ребята считают себя чем-то вроде железной саранчи Армагеддона, природных санитаров. Однако планет хоть с какой-то цивилизацией, не говоря уже о техногенной, а тем более самоуничтожающейся, во Вселенной совсем немного. По пальцам пересчитать можно. Так что наступление кризоргов стало малость захлебываться. Откровенно говоря, они давно разобрались со всеми подходящими мирами и серьезно страдали от жилищного кризиса. Я предложил им сделку, простую и изящную. Они скидывают меня в любой мир с примитивной жизнью. Я эту жизнь холю и лелею, пестую и цивилизую, довожу, так сказать, до подходящей кондиции. А затем преподношу кризоргам на блюдечке. С голубой каймой. Очень уж им по сердцу голубой цвет. Со своей стороны, кризорги обещают оставить меня между жизнью и смертью и в дальнейшие дела мои не лезть. — Тут генерал замолчал.

Кир, любопытство которого негодяю удалось изрядно разбередить, подождал немного и не выдержал:

— И?

— И что?

— И чем дело кончилось?

Генерал ухмыльнулся:

— Как видите, любезный, я сижу перед вами здесь, на Криптоне, с чашечкой отменного кофе, и числюсь президентом этой прекрасной планеты. Полагаю, это означает, что я свою половину сделки выполнил. Однако и вы сидите здесь, хотя и в кандалах, — и это означает, что кризорги нагло смухлевали. Вместо того чтобы оставить на пороге между жизнью и смертью одного меня, они и вас не добили и часть вашей… гм… сущности перенеслась сюда. И мне это крайне неприятно. Убить я вас, увы, не могу, потому что та ваша половина, что торчит на вершине любезной мне пирамиды и портит вид окрестностей, уже и так не живая. А та, которая живая, находится отнюдь не здесь. Поэтому перед нами, друг мой, стоит простая дилемма. Либо вы присоединяетесь к своему папаше и проводите вечность в недрах пирамиды, питаясь обсидианом и собственной гордыней, либо…

— Либо что?

— Либо вы присоединяетесь ко мне. В конце концов, при жизни вы были мне вместо сына. Я, правда, плохо помню, какие мотивы мной руководили и почему я не размозжил вашу кудрявую головенку булыжником в первое же мгновение нашей встречи, но, предположим, у меня были на то основания. Итак?

Кир встал из-за стола и, звеня наручниками, шагнул к краю площадки. Внизу, у основания пирамиды, располагался хрустальный купол, скрывающий под собой фальшивый порт и фальшивое море, где приводнилась белая субмарина. Купол освещали синие прожектора. В центре купола был плотно задраенный люк. Дальше до горизонта тянулись здания угрюмых цехов и казарм, опутанных колючей проволокой. На горизонте постройки переходили в горный ландшафт. Над горами посверкивали молнии. Там шла сложная, механическая работа. Еще выше, почти вровень с пирамидой, высилась над перевалами и оплывающими глетчерами черная туша Стены.

Кир обернулся. Генерал, который неслышно подкрался сзади и уже примеривался, как бы половчее спихнуть юношу вниз, отступил и смущенно откашлялся:

— Извините, привычка. Знаю, что смысла нет ни малейшего, а руки сами делают.

— Ай-ай-ай, — сказал Кир. — Глупо. Уж не знаю, какую часть своей сущности знакомый мне Джентльмен отослал сюда, а какую оставил подыхать на ветвях иномирного древа, только присутствующая половинка умом не блещет. Тот хитрожопый дядька, который меня воспитал, сказал бы что-то вроде: «Сигани с этой стены, мой мальчик, и легионы ангелов поднимут тебя на крыльях своих, и не постигнет тебя никакой вред». Более того, он добавил бы, что строит вон там, на горизонте, еще более прекрасную и высокую Стену, чтобы мне приятнее было с нее прыгать. Только я бы все равно не послушался. Понимаете, я с детства был непослушным.

Сверху полз асфальтовый каток. За катком тянулась широкая полоса черной краски — это по приказу президента Зода закрашивали небо, чтобы не видно было свирепого огня красной звезды. Того огня, в котором умирала и все никак не могла умереть планета. Кир почти уже увидел этот огонь, когда его сбили с ног и принялись охаживать сапогами и дубинками. Потом огня не стало, и осталась одна чернота.

АКТ ВЕРЫ

(Глава двенадцатая из неопубликованного романа М. Э. Белецкого «Падение Вавилона»)

Воздух выдержит только тех,

Только тех, кто верит в себя.

«Наутилус Помпилиус»

Немилосердно палило июньское солнце, черви копошились в кучах кооонскооогооо навоза. Пахло, сами понимаете чем. Обычный денек, ничем не примечательный. И быть бы ему самым заурядным, но не судьба. Ибо некий молодой человек соизволил войти в Город. И никто — никто! — не встречал его, никто не целовал его стоптанные ботинки с высокими берцами.

Да и ни к чему эти нежности. Парень — кожа да кости в драном камуфляже — стоял посреди брусчатки и грязным ногтем ковырял фурункул, вспухший на впалом брюхе. Пожалуй, такого чмошника и разглядывать западло, не то что целовать.

И все-таки (смири гордыню, отринь суетное!) ему хотелось, чтоб грива вороных волос, липких от масла, коснулась его сбитых в кровь пяток. Нежно пощекотала и прилипла. С должным уважением. С благоговением даже! Как тогда, давно, как в первый раз. Или это было не с ним, а с кем-то другим? Но с кем? Может, это просто разум его помутился из-за войны, испортился, как автомат со сплющенным дулом и разбитым в щепки прикладом, что висел на его плече, при ходьбе ударяя по тощим ребрам?

Молодого человека звали Старлеем. Он явился проповедовать на центральной площади Города. И сделать это он намеревался просветленно и самозабвенно. Когда рот его откроется для слов, уши захлопнуться плотней, чем врата рая для прелюбодеев и протестантов, пэтэушниц и сантехников.

В падении Вавилона под названием Стена Старлей увидел Бога. У Бога был простенький нимб и желто-голубой спортивный костюм-«адидас» с надписью «Ukraine» на груди. Бог повелел Старлею зажечь сердца обитателей Города.

— Всех? — спросил Старлей.

— Всех, — ответил Бог и протянул Старлею початую пачку «Мальборо».

Что есть Имя? А что есть Слово? Отец, поведай детям своим…

Четыре равновеликих стороны. Квадрат, говорите?! Тс-с! Вас сочтут приобщенными к Тайному Знанию о Нашествии Тушканчегов и…

Там, на центральной площади Города, его, честного проповедника Старлея, и повязали монахи Святого Трибунала. Спасли от неминуемой смерти: толпа, внимая хриплому голосу безумца, поначалу гневно зароптала, а потом многоруко взялась за булыжные камни. И брызнула кровь из разбитого морщинами лба, и тело вздулось сизыми, почти черными гематомами.

Прости им Господи, ибо не ведают, что творят! Седина в бороду, бес из ребра…

Его толкали в спину через полгорода — к воротам роскошного дворца-бомбоубежища.

— Не надо! Не надо излишеств, что вы?! Излишество есть нега для тела и яд для души. Я должен предаваться аскезе и самоуничижению!

Но к мольбам оборванного солдата, едва стоящего на ногах, никто не прислушивался. Совсем с катушек съехал, поганец, от боли и страха рассудком тронулся — еще до начала дознания. И то верно: Святой Трибунал — это вам не причитания беззубой дуэньи, взирающей на молодого идальго, тискающего ее подопечную. Нет! И еще раз нет! Святой Трибунал — это то…

…чего должно бояться. Бояться, как гнева Господня, как раскопанной могилы и лишения наследства. И еще — свят! свят! свят! — как геенны огненной. Как нисхождения Вавилона.

Вот случай был, три дня назад. Папашка самолично дочку-ведьму из дома за патлы вытащил, стоило, ха-ха, в ворота постучать. Еще и на коленях ползал, просил дознание учинить и сжечь сатанинское отродье неотлагательно. А ведь она всего лишь умела разговаривать с сааабааакааамиии, что поселились в канализационном коллекторе и по ночам нападали на продовольственные обозы. Саааабааакиии слушали ее и понимали. Мало того, ее понимали ееенооотыыы! Отец, бывший подводник, всю жизнь по автономкам, вернулся из двухгодичного похода, а у него, оказывается, дочь родилась, подрастает. Блондинка, красивая. А он и жена — черненькие. А вы говорите…

Старлей слушал этот бред и кивал. Да, конечно, да, ого, ну ничего себе, да…

У воинов-монахов яростно бурчали животы. Скорее, скорее сдать еретика братьям и удалиться на трапезу в трактир Хромого Диего. Два квартала вниз по улице — и пряная тушеная телятина дымится на глиняной миске, щербатой и жирной. Ах, жирной?! Хозяин, почему не вымыл?! До панцирного блеска сапоги давно лизал?! А телятина у тебя хороша! Хор-р-роша! Ох, хороша! Умеешь, чертяка, прости, Господи!

Чревоугодие, конечно, грех, никто не спорит, но… Не согрешишь — не покаешься. А не покаешься, так и в рай не попадешь. О! И пальцем в потолок, и назидательно: грешите, братия!

Но в меру.

Роскошь дворца давит сверху, навалилась фундаментом, не продохнуть. Знакомая ситуация, Старлею не привыкать. Позолота подсвечников безразлична к людским страданиям. И танцуют солнечные зайчики, скользя по батальной росписи потолков: поклон пушке на лафете, реверанс полководцу в мундире и в штанах с лампасами, присед санитарке и лучики врозь от взрыва снаряда. Старлею уготован каменный мешок в подземелье, гнилая солома в углу скучает по теплу людского тела.

Спертый воздух, как ночной горшок, переполнен густым, настоявшимся за годы смрадом узников. Протяжный скрип засова: прощай, воля! Дыхание превратилось в тростниковую патоку, липкую, как пионерский клей «Момент»: смотри, не оступись, завязнешь, с головой уйдешь. И тишина. Ни стонов, ни криков. Лишь похабные речи охраны и стук собственного сердца. За открытый без разрешения рот избивают до полусмерти; хочешь жить — молчи. А не хочешь… Самоубийцы тоже старались не привлекать внимания.

Старлею пригрозили пытками и познакомили с палачом, милейшим человеком в кругу семьи и мрачным монстром, кровожадно взирающим на пленника сквозь дыры для глаз. У палача под капюшоном потел лоб, соль затекала под веки, вызывая неприятную резь. А не вытереть, не умыться: служба. Надо соответствовать. Кто ж испугается палача, если тот платочком будет вытирать со лба пот?

— Что ж, раскаяние вам неведомо. Очень жаль. Хотя… Отлично, Боб, пытай его, отработай денежку, что тебе выплачивает муниципалитет.

Старлей сначала не понял, а потом очень удивился: как его, героя войны, посланца Бога! — и пытать?! Дык, прости им, Господи, ибо не ведают что творят!

— Я расскажу вам коротенькую притчу. — Старлей прикусил губу, когда заостренная щепка впилась ему под ноготь. — Однажды добрый самаритянин решил сварить чудодейственную мазь для омоложения лица. Он поставил котел на огонь, налил свиной крови и смешал с гноем паршивой блудницы, подыхающей от сифилиса и лучевой болезни. Самаритянин долго кипятил свою мазь, перемешивал, следил, чтоб все было согласно техпроцессу. Умелец славно потрудился, но в итоге получилась отнюдь не средство для придания луноликости, а всего лишь навоз, подобный испражнениям богомерзких тушканчегов. И неудивительно. Что еще могло получиться из гноя и крови?

Палач и монах переглянулись, кивнули друг другу — и кляп, сверток промасленной ветоши, заткнул Старлею рот. До следующего допроса.

Его хлестали просмоленными веревками и заставляли подписать признание. Для начала в том, что он молдаванский шпион. Или хотя бы японский. Старлей бубнил в ответ: «Вы ничего не понимаете, мне нужно многое вам рассказать! Вы же забыли то, что я вам поведал! А должны были записать. Где пергамент? Где бумага? У меня есть черный маркер, но я не вижу папируса, сортирной бумаги и той нет… Милые люди, поймите! Нельзя так наплевательски относиться к новым главам Святого Писания, нельзя, это кощунство…»

Он терял сознание: танцевал босиком по зеленой траве, бабочки садились на его широкие, мускулистые плечи, потом он шел на работу, на танковый завод, в цех, где полжизни провел отец. Он любил Господа, и Господь любил его. Но вновь и вновь Старлей приходил в себя. Холодная (святая?) вода стекала по щекам, трибунал, кряхтя от усердия, зачинал дознание. Старлею заламывали руки за спину и с помощью блока вздергивали к забрызганному кровью потолку. И это было мучительно больно. И долго. О-о-очень больно и до-олл-го-аа!

Прости им, Господи, ибо не ведают… Что творят, псы позорные?!

Balestilla, mancuerda, potro…

Прости!

Обычный день. Веревка на шее, в руке свеча. Желтая туника до колен, веселый рисуночек: людская фигурка корчится в пламени. На голове дурацкий колпак из картона: кресты, слова молитв и хвостатые дьяволы с турбоускорителями вместо пупков. Во рту у Старлея кляп.

Трубы, литавры и знамя — где-то далеко впереди процессии. Громкая музыка — литавры, трубы и знамя, — чтоб каждый услышал, чтоб ни у кого в Городе не было шанса пропустить зрелище.

Старлей стойко принимает проклятия от стариков и детей, от рожениц и умудренных сединами матрон. Хорошо хоть, не камни, не кубики-рубики, перемотанные отравленной изолентой, не заточенные до бритвенной остроты сюрикены. Хорошо ли? Камни только телу боль причиняют, а злые слова душу ранят — перетирают в хлипкие кусочки, в сукровицу и осколки душевных костей.

Долгая дорога — нет тебе конца и краю. И лица, лица, лица… Морды, перекошенные от ненависти. Засуха, мор скота, люди заживо покрываются струпьями и падают. А вот и виновник всех бед. Еретик! Дезертир! Шпион тушканчегов! На костер его! На костер!! Поджарьте ему пятки! Еретик-гриль, бифштекс из дезертира! На барбекюшницу его!

Пришли.

Седой монах торжественно читает молитву, пару раз сбивается и сипит: солнце немилосердно жарит, глотка пересохла. Далее проповедь и месса. Воскресный день как-никак. В глазах пестрит от праздничных одежд: народ пришел поразвлечься — на людей посмотреть, себя показать.

Высокий эшафот. Очень высокий. Цепляет верхушкой смог, повисший над Городом. Солидно выглядит кресло Великого Инквизитора, которое, согласно поверьям, выше трона Президента и небоскребов. Короче, превыше всего.

Два десятка и один столб стоят, не падают, чтоб всем приговоренным хватило места. Вейте гнезда, господа, не стесняйтесь! Кучи сухого хвороста, огромные кучи. Гори-гори ясно! Чтобы не погасло! Гаденькие смешки, радостные…

Со всех концов растерзанной страны привезли вероотступников и колдунов, иудеев и магометан. Развелось мрази! Каленым железом клеймить! На костер! Поджарьте им пятки! Давно в Городе не было auto da fe, целых три дня, — народ соскучился.

Толкают в спину. Почему они всегда толкают в спину? Надо подняться по лесенке и сесть на доску, палач прикует. У палача такая работа, сдельная оплата — чем больше еретиков, тем жена довольней, детишкам будет что пожрать. И самому на винцо останется. И на рыжих красоток.

Святоши в сутанах удаляются: «Оставляем ваши души Дьяволам, стоящим у вас за спиной…»

Чего они шепчут? Старлей не слышит. Третий день — ни звука. Из ушей опять течет кровь.

«Побрейте этих собак!!» — ревет толпа, в лицо Старлею тычут длинным шестом с пучком горящего хвороста. Вспыхивает щетина.

Толпа довольна, толпа рукоплещет. Гудит одобрительной пчелой, роем одобрительных пчел. Шершней.

Под ногами пылает хворост — гори-гори ясно! — издевается ветер.

Жаркий воздух вокруг Старлея рыдает и стонет. Здравствуйте, соседи! Как здоровье ваше? Не жалуетесь? Руки-ноги в пламя сами протягиваете? Побыстрее чтоб? Господь любит вас, соседи!

Вспыхнул колпак, запылала туника. Смрадный дым спрятал Старлея от толпы.

Жар заставил отступить самых любопытных.

Трещат сучья. Весело. Сссучья.

А потом…

Он висел в центре огненного шара. Девственно голый, руки скованы оранжевой раскаленной цепью — и ни единого ожога, ни единой раны на теле. Balestilla, мancuerda, рotro? Младенец в лоне матери. Искры-уголья? Пуповина и плацента.

Чудо?

«Я же говорил вам», — звучал голос.

ЕГО голос. Добрый.

«Я Старлей, Сын Божий. Господь ниспослал меня искупить грехи ваши. Почему вы не верите мне?!»

Чудо?

Чудо…

«Чудо!!» — шелестело осенними листьями в толпе. Поначалу вполголоса, потом громче, и вот кто-то не выдержал — вопль ударил по ушам: «ЧУДО!!»

И воздух наполнился ароматами роз и жасмина. И сквозь брусчатку проклюнулась зеленая трава, и бабочки садились на плечи ЕМУ.

Схватившись за подлокотники, Великий Инквизитор встал. Его шатало. От страха? Смирения? Любви?

Сын Божий, сын божий, сын… — подламывались колени.

«Я пришел искупить грехи ваши! Дети мои, освободите меня! Верьте мне! Я — Сын Божий!»

И все они, испуганные, но с просветленными лицами, наконец, поверили.

…и Старлей завизжал, и запахло паленым мясом.

НЕМНОГО О МИРАХ, УТРАТИВШИХ СВОЙ ШАНС

человек не прекращается

исчезая без следа

просто в память превращается

и собака с ним всегда

Алексей Цветков

Кир ехал на своем восьминогом жеребце по кличке Слейпнир вдоль железнодорожной насыпи. Быстро сгущалась ночь. Вдоль насыпи, в обильных зарослях крапивы и чертополоха влажно поблескивала роса. Жеребец больше не хромал, однако немилосердно косил на правый глаз и постоянно подергивал головой, будто пытался совместить поля зрения. У платформы со многими сходящимися путями тропинка кончилась, и Кир спешился. Он отпустил повод и хлопнул жеребца по крупу, и лошадь послушно потрусила назад, в темноту.

На платформе было безлюдно. Кир зашагал вдоль путей, забитых товарняками. Издалека доносился протяжный, то ли шакалий, то ли собачий вой. Так воют псы на полную луну — хотя никакой луны, ни полной, ни ущербной, не было в затянутом тучами небе. Некоторые вагоны были помечены косыми меловыми крестами. Пройдя еще немного, Кир заметил и того, кто помечал вагоны. Тощая невысокая фигура в ватнике и с большим гаечным ключом в руке. Человек временами останавливался и проверял сцепку вагонов, постукивал по железу, будто отыскивал полости и свищи. Когда Кир приблизился, обходчик обернулся. У него были большие темные глаза под короткой челкой и огромные уши, отсвечивающие белым над воротником ватника.

— Ну здравствуй, Кир.

— Зачем тебе такие большие уши? — спросил Кир.

— Это чтобы лучше тебя слышать, — ответил обходчик.

— А затем тебе такие большие глаза?

— Чтобы лучше тебя видеть.

— Зачем тебе такой большой гаечный ключ?

— А чтобы съесть тебя. — Обходчик улыбнулся. — Шутка. Чтобы быстрее отвинчивать болты.

Они присели, свесив ноги с насыпи. Обходчик достал пачку «Беломора».

— Будешь?

— Я бросил, — ответил Кир. — Два месяца без сигарет.

— Ну как хочешь.

Обходчик закурил. Помолчали. Под насыпью надрывались сверчки. В зарослях возился кто-то крупный, должно быть, давешняя собака.

— Ты вот небось все знаешь, — сказал Кир. — Ответь на вопрос: что мне теперь делать?

Обходчик пожал плечами:

— А что хочешь. Хочешь подержаться за мой ключ?

— Нет уж, спасибо.

— Была бы честь предложена. — Обходчик обернулся и уставился на Кира темными, без малейшего проблеска света глазами. — Триста миллионов лет назад я отправил своего человека на поиски беглеца, чтобы исправить сделанную не мной ошибку. Однако человечек мой заблудился. Выведи его на след.

— А что ты мне за это дашь?

— Я отдам тебе то, чего ты больше всего боишься, — улыбнулся обходчик. — Хочешь подержаться за мой гаечный ключ?

Кир покачал головой:

— А не обманешь?

— Я никогда не обманываю.

Кир поднялся с насыпи, отряхнул колени. Уходя уже, обернулся:

— Последний вопрос: что будет с теми вагонами, которые ты пометил мелом?

— На рассвете я отцеплю их от состава. Как видишь, времени у тебя не так много. Поспеши.

— Что ж, до встречи.

— Мы больше не встретимся. Так что давай уж попрощаемся как следует. — Обходчик протянул Киру ладонь, испачканную смазкой. Рукопожатие было холодным и цепким. Потом юноша отвернулся и, засунув руки в карманы джинсов, пошел в темноту. Обходчик проводил его взглядом.

Очухался Кир опять в камере и опять треснулся башкой о верхние нары — это уже становилось дурной привычкой. Проморгался, встал. Кряхтя и потирая разбитый лоб, он раскидал скелеты, вдохнул поглубже и нырнул в подкоп.

Кир, чертыхаясь, по-пластунски полз в узком, будто червем в яблоке выгрызенном тоннеле. Его окружал черный обсидиан. Некоторое время спустя под локтем что-то хрустнуло и осыпалось крошкой. Кир остановился и прислушался. Снизу, совсем неподалеку, доносился человеческий голос. И голос этот говорил примерно следующее:

— Слушайте меня, о Бандар-Логи. Сегодня мы побеседуем о религии, и я с легкостью докажу вам, что всякая почти религия — а в особенности та, о которой пойдет речь, — подобна фаст-фуду. Так же как фаст-фуд сочетает в себе все то, чего жаждет тело: сахар, соль, жиры, — так и религия сочетает в себе самые желанные качества человеческой морали. К примеру, милосердие, прощение и любовь к ближнему. И так же как фаст-фуд делает взыскуемую пищу легко доступной, так и религия подает нам мораль в удобной пластиковой упаковке, для потребления на ходу. Остерегайтесь фаст-фуда, о мои Бандар-Логи!

Тут речи неизвестного прервались почему-то хрустом и чавканьем. Спустя минуту чавканье затихло, и голос продолжал:

— Так на чем бишь я остановился? Ах да. Фаст-фуд. О, все эти бургеры, куриные крылышки, прожаренные в масле луковые колечки, хрусткие, мелкой солью присыпанные чипсы. Прочь, искушение, прочь!

Снова хруст и чавканье и, после паузы:

— Вы возразите мне, Бандар-Логи, и скажете, что религия занимается не только вопросами морали, но также справедливого воздаяния и посмертия. Что я вам на это отвечу? Фаст-фуд — тоже отнюдь не только и не столько еда. Это, поверьте мне на слово, целая идеология. Наиболее пронырливая из сетей давно осознала, что основной мишенью являются дети, — и немедленно добавила к своим аккуратным упаковкам отравы пластиковые игрушки и бонусы в виде халявных билетов в цирк…

На этом терпение Кира лопнуло. Устав слушать доносившийся снизу бред, он прополз еще немного вперед — и провалился в отверстие, умело замаскированное картоном. Приземлился он на что-то крупное и костистое. Крупное и костистое жалобно охнуло. Кир сполз с ушибленного и огляделся. Он находился в камере, размерами и вправду уступающей его собственной. На полу чадил масляный светильник. Хозяин узилища успел принарядиться, видимо, ожидая гостя. Волосы Жор-Эль убрал под бандану с японским солнцем, нацепил майку с портретом Че и почему-то утепленные штаны от зимней униформы бойцов Первой горнострелковой дивизии вермахта, с нашивкой-эдельвейсом в тыльной части. Удивило Кира, однако, не это, а то, что в камере Жор-Эль был не один. На полу сидели на задних лапках примерно две дюжины крыс, а по стенам устроилось немереное количество летучих мышей. Они свисали вниз головами, завернувшись в крылья и слабо попискивая. Изо рта хозяина торчал кончик крысиного хвоста и мышиное крылышко. Жор-Эль быстро проглотил то, что было во рту, и шутливо поклонился Киру:

— Прошу к нашему шалашу.

Кир почесал в затылке:

— Ты, как я погляжу, проповедуешь крысам? Славный способ провести вечность.

Жор-Эль таинственно улыбнулся:

— Это тот случай, когда пища физическая и духовная связаны неразрывно, сынок. Почему-то на философские разговоры живность приманивается легче всего. Угощайся.

Кир подумал и вежливо отказался. Давешнее печенье его, конечно, не насытило, но пожрать наивно развесивших уши рукокрылых — было в этом что-то кощунственное.

Жор-Эль вздохнул:

— Ну, как хочешь. Дело хозяйское. Вообще-то, летуны приносят мне вести с воли. Связь ненадежная, но хоть что-то. — Скрипнув артритными суставами, он уселся на пол в позе лотоса и внимательно оглядел сына. — И впрямь, возмужал. Как я погляжу, власть над миром тебе еще не предлагали?

— Предлагали. Я не взял.

— Молодец. Он все врет. Причем непрерывно, даже себе самому.

— Расскажи мне что-нибудь новое.

— Новое? Какие же новости в мире, где кругом одни мертвяки?

— Ну например: сколько лет тянется эта канитель?

Жор-Эль озадаченно хмыкнул:

— Как на такое ответишь? Может, один день, а может, тысячелетия. Для мертвых ведь нету времени. Мертвые существуют столько, сколько живет память. — Прищурив глаза, словно вглядываясь в отдаленное прошлое, Жор-Эль продолжил: — Не поверишь, но никто ведь ничего и не заметил. Все произошло так быстро. Потом ночью. Спали все. Я на это и рассчитывал: раз, и нету. Ну, поболит с минутку. Всяко лучше, чем вечное рабство в Стене. Так что я, кажется, единственный, кто на всем Криптоне помнит, что мы мертвы. Однако я просчитался, и мошенник Зод ловко воспользовался всеобщим незнанием. Моя мышиная почта донесла, что узурпатор выдал обывателям сладкую сказочку: мол, путем тяжких трудов и искусных маневров пленил он три сотни ёшкиных жуков, и те создают защитный экран, препятствующий вторжению кризоргов. И в космос не полетишь будто бы оттого, что планета окружена искривленным пространством. А покамест все силы следует бросить на развитие военной промышленности и муштру. Чтобы, значит, снять экран и одним ударом… А кто против — предатель и враг свободного Криптона. И представляешь, верят ведь, идиоты. Любят даже его, защитника-спасителя нашего. — В глазах старика сверкнули злые искорки.

Кир поморщился?

— Избавь меня от своих политических выпадов. Ты хотел поговорить со мной? Зачем?

— Зачем-зачем? Зачем крокодилы летят на север? Зачем, сказала красотка и зашвырнула туфельку в окно двадцатого этажа. За чем притаился хищник — за сосной или за хрупкой осиной?

У Кира стали возникать серьезные подозрения, что Зод считал оппонента чокнутым не без оснований.

— Перестань бредить. Мне надо выбраться отсюда до рассвета.

— Зачем?

Кир моргнул. Жор-Эль подмигнул ему и захихикал:

— Тебя надули. У нас теперь тут вечный рассвет, мы же сидим в самом нутре солнца. Или, если угодно, Вечный Полдень. Так что, кто бы ни приказал тебе убраться отсюда до рассвета, он имел в виду «прямо сейчас или никогда». И отметь, между этими понятиями совершенно нет разницы. — Узник захихикал еще радостней. Кир подумал и отвесил отцу звонкую пощечину. Голова старика мотнулась. Жор-Эль обиженно заморгал, и в уголке его глаза набухла толстая слеза. — За что?

— За что? — прошипел Кир. — За грехи отцов. За то, что мой друг застал однажды вечером своего папашу с бабой, которая не была его матерью, и промолчал. За то, что другой мой друг хотел писать стихи, а вынужден был тащить пьяного родителя каждый вечер из кабака. За то, что ты отвинтил болты. За то, что я твой сын. За то, что ты копал не туда.

При слове «копал» взгляд старика оживился. Он суетливо приподнялся и зарыскал под собой. Вытащил пару крысиных скелетиков, отшвырнул в сторону, вытащил погнутую вилку, отшвырнул, вытащил бонбоньерку с портретом прекрасной и печальной дамы на крышке, вздохнул, отложил, наконец достал свиток папируса. Свиток он положил на колено и любовно разгладил. Кир склонился над свитком. Это было что-то вроде карты, начерченной бурыми чернилами. Карта представляла собой схему большой пирамиды, со всеми ее потайными коридорами, секретными дверями, спрятанными комнатками, саркофагами и кавернами. Жор-Эль ткнул в чертеж узловатым пальцем. Палец проследовал вдоль коридора на одном из нижних уровней.

— Здесь, — сказал Жор-Эль, — находится погребальная камера фараона. А вот эти отверстия ведут в два узких прохода — человек протиснется вряд ли, но ты, сынок, та еще змея. Как-нибудь просочишься. Это Врата Неба, через которые дух и душа фараона должны были вылететь и отправиться прямиком в обитель богов. Конечно, ничего такого не произошло, и ведут эти проходы отнюдь не в божью обитель. Левый из них открывается в родовые пути самки шакала, и туда тебе точно не надо, зато правый, вот этот… — Он вновь проследил пальцем почти стершиеся линии: — Этот ведет в Миры, Утратившие свой Шанс.

— И мне надо туда? — саркастически уточнил Кир.

— Именно туда тебе и надо. Потому что это единственный способ отсюда выбраться.

— Что же ты сам им не воспользовался?

Жор-Эль развел руками:

— Увы. Способ этот подходит только для живых. Миры, Утратившие свой Шанс, бесконечны по определению, как бесконечно число упущенных возможностей. Есть только один выход оттуда — принять верное решение. А покойник не может принять верного решения, потому что оно всегда изменяет мир, — мы же неизменны и ни на что не влияем.

Жор-Эль впихнул свиток в неохотно принявшие бумагу пальцы Кира.

— Ступай, сынок. В моем подкопе через сорок шагов должно быть отверстие, ведущее в глубь пирамиды. Выберись отсюда и найди беглого ангела. Заставь его умереть — и мы станем свободны.

— А если он не захочет умирать?

— Тогда отыщи того, кто триста миллионов лет назад отправился на его поиски. У Охотника белые крылья и лицо ребенка-убийцы. Ты узнаешь его легко.

Кир вздрогнул. Жор-Эль внимательно на него посмотрел.

— Почему ты так боишься смерти, мой мальчик?

— Я не твой мальчик. И я не боюсь смерти. Я боюсь пустоты.

Он поднял светильник с пола и подошел к распахнутому зеву туннеля. Огонек на кончике фитиля задрожал. Старик сокрушенно вздохнул. Он подсадил Кира, и тот подтянулся и легко забрался в туннель. Когда черные своды сомкнулись вокруг юноши, он спросил у темноты:

— На Земле смерть представляют скелетом с косой. А как она выглядит на Криптоне?

И темнота ответила голосом Жор-Эля:

— Смерть — это путевой обходчик с большим гаечным ключом в руке.

После долгого и утомительного путешествия по коридорам гробницы Кир понял, что окончательно заблудился. Светильник едва мигал. Кир сел у стены и расправил на коленях карту. Карта, несомненно, помогла бы ему, если бы он представлял, где находится. Юный криптонянин вслух проклял своего безумного родителя и вслух же пожалел, что матушка его не согрешила с лабрадором или, на худой конец, с чихуахуа. Кир как раз собирался перейти на дедовское колено своей нечестивой и зря только красный свет коптившей родни, когда его прервала тоскливая мелодия. Мелодия доносилась справа.

— Стоит ли идти в направлении зловещей мелодии, когда находишься в гробнице? — риторически вопросил Кир у подмигивающего мрака.

Мрак ответил еще более заунывными гармониями. Кир пожал плечами, спрятал светильник под полой куртки и заскользил к источнику шума.

Источник шума находился в центре большого зала. Под потолком зала смутно виднелись два отверстия, из которых сочился красноватый свет. В этом свете Кир различил змеящуюся по стенам резьбу и ступени, ведущие к здоровенному саркофагу. На крышке саркофага сидело существо. В общем и целом существо можно принять за мумию, однако не у всякой мумии есть три пары рук, в двух из которых зажаты острые на вид серпы. В третьей паре рук странная мумия держала блок-флейту, из которой и выдувала унылые звуки. Плечи мумии венчала керамическая шакалья башка.

Хотя Кир был уверен, что вошел совершенно бесшумно, что слился с тенями узкого коридора, башка мумии дернулась и черные блестящие глаза уставились прямо на юношу. Флейту от губ тварь отняла и обнажила немалых размеров клыки.

— Кто нарушает покой Царя Царей? — прорычал анубис.

— Меня зовут Лоханкин Васисуалий Петрович, — вежливо представился Кир.

Еще в те времена, когда они с Джентльменом вдвоем черпали ложками суп из динозавров, а первобытное зло было ужасным на вид, но невинным внутри, Джентльмен предупреждал воспитанника: «Никогда не говори своего настоящего имени незнакомцам». Кир эту нехитрую мудрость запомнил, сожалея лишь о том, что сам не догадался применить ее при встрече с Джентльменом.

— Ты врешь, — заметила тварь, — но это неважно, потому что я сейчас вырву душу из твоего дрожащего тела.

— Я бы на вашем месте, почтенный, для начала удостоверился, есть ли в моем дрожащем теле душа, — ответил Кир. — Вполне возможно, что душу свою я храню в ларце на вершине могучего дуба, в зайце, утке и яйце.

Тварь озадаченно моргнула.

— Че-то я не понял. Так в зайце, яйце или дубе? Или все-таки в утке?

— Это несущественно, — сказал Кир. — Важно, что душа моя не здесь.

Тварь почесала глаз флейтой и разочарованно протянула:

— Ну что ж, тогда придется удовольствоваться не столь вкусным, но тоже вполне съедобным телом. — И спрыгнул, гад, с крышки саркофага. Кир попятился.

— А не полагается ли тебе для начала задать мне какую-нибудь загадку, к примеру, о том, что ходит утром на четырех ногах, днем на двух и вечером на трех?

— И что же это?

— Здесь вопросы задаю я.

Тварь замотала башкой:

— Погоди. Че-то ты меня совсем запутал, братишка. У меня ясное задание: охранять гробницу. Кто придет, вырвать душу и пожрать, потому что вор. Ты — вор?

— Я — археолог, бескорыстно вкалывающий на службе науки. А что, в гробнице есть что-нибудь ценное?

— Абсолютно ничего. Только мой труп.

— Так ты и есть Царь Царей?

— Ну да.

— И поставлен здесь, чтобы охранять собственное мертвое тело?

— Именно так.

— А на кой оно тебе нужно?

Тварь заскребла керамический череп когтями. Потом нерешительно посмотрела на Кира:

— А знаешь, ни на кой.

— Тогда почему бы тебе не покинуть это унылое место и не отправиться туда, где много света, женщин и вина? Уверен, с твоим обаянием у тебя отбоя от поклонниц не будет.

Тварь недоверчиво, а затем радостно и облегченно улыбнулась. Зрелище было пугающим.

— Братишка, так ты это… Ты Освободитель, предсказанный мне милления назад! Ура! Свободу попугаям! Проси чего хочешь! — И обнял Кира на радостях, зараза, — у того только ребра затрещали. Кир подумал, а не попросить ли у Царя Царей разжать объятия, однако все же выпутался сам. Оправил помятую и прожженную светильником куртку и сказал:

— Мне нужна кое-какая информация. Ты ведь не криптонянин?

— Ха, — усмехнулся Царь Царей, — когда меня уложили в этот саркофаг, а весь пол погребального покоя укрыт был мумиями моих верных слуг, коней и жен — от которых сейчас не осталось и пыли, — и о планете-то такой не слышали. Криптон тогда еще был сгустком пыли, вращающимся вокруг безымянного светила.

— Как же ты попал сюда?

— Пирамида была построена так, чтобы служить мне вечность и еще один день. Когда моя планета погибла, пирамида отделилась от нее и отправилась в долгое странствие в космосе, пока не была поймана силовым полем Криптона и не рухнула на поверхность. Добавлю, что именно с этого взрыва, поднявшего в воздух облака сероводорода и двуокиси азота, и зародилась здесь жизнь.

— Что ты знаешь о кризоргах?

— Кризорги? — хмыкнул Царь. — Да они не что иное, как мутировавшие блохи в шерсти моей любимой охотничьей суки. Видишь ли, у нее был неудачный помет, все кутята больные и слабые, я и приказал их утопить. Сука выла, выла, чахла, молоко в ее сосцах свернулось от горя. Тогда, чтобы она не тосковала больше и не раздражала меня своим воем, я зашвырнул ее на небо. Только с ней полетели и блохи, и вот расплодились, одичали и гоняют бедную мою сучку по всей вселенной. Она от них убегает, все ищет своих щенков, хочет отдать им молоко из набухших сосцов…

Кир покачал головой:

— Все любопытней и любопытней. Мастопатит как основная причина возникновения Стены? Что ж, и не такое бывает. Ладно, Царь, на этом аудиенция закончена. Я разрешаю тебе удалиться. Выход налево.

Анубис радостно взвыл, грянулся об пол, оборотился яркой звездой и вылетел в левое отверстие в потолке. Блок-флейту он при этом обронил. Кир, юноша хозяйственный, оброненное засунул в карман куртки и, оскальзываясь, пополз по стене к правому окну.

Кир ввинчивался в узкую шахту и думал: вот будет весело, если отец все перепутал. Такой расклад представлялся Киру весьма возможным, ибо старик был безумней кошки. Интересно, каково это — родиться шакаленком? Наверное, в норе тепло; если же говорить о мягком материнском брюхе и о шакальем молоке… Додумать до конца эту мысль Киру не удалось, потому что мир перевернулся, закрутился калейдоскопом, и его вышвырнуло…

— …Кирка, Кирка, я видела Веньку! В хрустальном дворце на вершине Самой Высокой Горы, и сам он хрустальный, а сердце его из желтого камня. Но в глубине сердца зреет розовый бутон. Если роза распустится, рассыплется хрусталь и Венька оживет, и все будет хорошо.

Иркины плечи дрожали в его руках — и тут, в это самое мгновение, Кир все вспомнил. Широко распахнув глаза, он смотрел, как черты земной девушки смазываются, расплываются, и на месте их проступает беспощадное детское личико убийцы, лицо с Иркиной фрески, лик Ангела Смерти Криптона. Кир ощутил, как его охватывает огромное чувство потери — и вместе с тем странного, непонятно откуда взявшегося облегчения. Погладив мокрые от пота светлые волосы, он сказал:

— Ничего, Ирка, ничего. Сейчас я сыграю тебе на блок-флейте, и ты заснешь, а проснешься совсем другой. — Он достал флейту и начал играть. Острые звезды кружились над его головой. В море поплескивали сирены. Из опрокинутого примуса Джентльмена вытекал керосин. Ресницы Ирки задрожали и начали закрываться, и, играя, Кир просил: «Подожди еще минуту, побудь со мной», но перемена была уже неизбежна.

ИНТЕРЛЮДИЯ № 4. УРОК ЛИНГВИСТИКИ

А и Б сидели на трубе.

А упало, Б пропало.

Что осталось на трубе?

Загадка

Примерно триста миллионов лет назад, хотя, возможно, и меньше — кто бы их считал, эти миллионы… Миллионы считать приятно, когда они полеживают у тебя на счету в банке или, на худой конец, поднимают твои рейтинги за плоской мордой телеэкрана. Иные миллионы, как правило, так и остаются несчитанными.

Так вот, давным-давно Джентльмен сидел на берегу первобытного океана и удил рыбу стереоскопической удочкой. Метод Джентльмена был прост и, как и все простое, гениален: на крючке его болтался вялый червяк. Червяка пожирала умеренных размеров рыбешка, какой-нибудь кистеперый окунь. Тут бы обычный рыбак окуня из океана выдернул и отправился варить уху, однако не таков был Джентльмен. На окуня попадалось что-нибудь покрупнее, скажем латимерия, а на латимерию уже тянулись и вовсе пугающие твари. В этот раз Джентльмен надеялся отловить плезиозавра. Их, плезиозавров, осталось не так уж и много, поэтому плезиозавриная уха считалась у Джентльмена и его юного воспитанника особенным лакомством. Водный ящер уже поводил туда-сюда лысой башкой, примериваясь к тучному заду латимерии, когда за спиной Джентльмена что-то грохнуло. Плезиозавр испуганно плеснул хвостом и отправился вымирать другим, менее болезненным способом. Джентльмен обернулся. На галечной россыпи стоял Кир. В те давние годы юному криптонянину на вид можно было дать от силы лет семь: тощий вихрастый мальчишка с облупленным носом и вечно разбитыми коленками. Сейчас он отдувался, а у ног его лежала тяжелая свинцовая коробка. Джентльмен, оплакивающий плезиозавра, нахмурился:

— Шел бы ты играть со сверстниками.

— Это с кем? — вызывающе поинтересовался Кир. — С секвойями, что ли? Так они не особенно игривы. То есть я могу, конечно, поджечь рощу, если ты это имел в виду…

Джентльмен вздохнул и покорился судьбе.

— Ну, что у тебя там?

— Я не могу собрать головоломку, — пожаловался Кир. Он откинул крышки коробки и вытащил пазл. Высыпал содержимое на камень. — Смотри, мне надо собрать слово «вечность», так? Восемь букв. А здесь всего четыре вида кусочков, они все время повторяются. — Кир вытолкнул вперед четыре льдинки разной формы. — Как я могу сложить слово из восьми букв, если у меня их всего четыре?

Джентльмен завел горе очи с видом бесконечного терпения, обычно наблюдаемого на лице раннехристианских мучеников. Налюбовавшись всласть сереньким небоскатом, он опустил глаза и устремил на Кира укоризненный взор:

— Что я тебе говорил о дигитальном и аналоговом способах записи информации?

Кир ковырнул носком ботинка мокрую гальку.

— Дигитальный… э-э… это цифрами. Аналоговый…

— Ладно. Забудь. Вернемся к примитивному уровню, ибо твое образование явно не ушло дальше третьего класса школы для умственно отсталых питекантропов.

— Кто такие питекантропы?

— Отдаленные предки человека.

— Кто такой человек?

— Существо без перьев и без когтей, ходящее на двух ногах.

— Не встречал такого урода.

— Ничего, еще встретишь. Так вот, о чем бишь я… Ах да. Цифровой и аналоговый. Применительно к нашей задаче допустим, что слово вечность можно изобразить четырьмя символами, графически отражающими понятие вечность. Я добавил бы, что в этом и состоит основа иероглифического письма, если бы ты удосужился выучить, что такое иероглифы. Но ближе к делу. Например, из этих двух полукружков можно при известном умении сложить восьмерку, но как бы не завершенную — скорее тройку, чем восьмерку. Открытая бесконечность, устремляющаяся куда? Следующий кусок напоминает стрелку, повернем ее острием вперед — в будущее. И заворачивающаяся сама на себя — ставим этот U-образный знак.

Кир критически осмотрел результат.

— Это не похоже на вечность. Скорее на C, поставленное на G, перевернутое A и U.

Джентльмен снова вздохнул:

— Образное мышление нам, похоже, незнакомо. Хорошо. Вот тебе домашнее задание: придумай, как из четырех символов создать двадцатибуквенный алфавит. И не забудь о знаках препинания. Хотя бы точке.

Мальчик присел на корточки и зарылся пальцами в свою рыжую шевелюру. Джентльмен вернулся к рыбалке. На воде у черных скал показалась легкая рябь, и сердце бывшего генерала дрогнуло от радости: судя по форме ряби, к берегу приближался диплодок.

— Будет, будет нам обед, — почти неслышно, но торжествующе пропел Джентльмен, подергивая леску.

— Есть! — заорало сзади.

Диплодока, понятно, и след простыл. В ярости Джентльмен выдернул из воды снулую латимерию, смотал удочку и уставился на Кира.

— Ну?

— Все зависит от числа возможных комбинаций, — увлеченно затараторил Кир. — Если взять только две буквы, то их можно скомбинировать четырьмя способами, так? Если взять три, максимальное число комбинаций — двадцать семь. Но если я хочу использовать все буквы? Тогда вероятность попадания каждой буквы на первое место — одна четвертая. На второе — то же самое. То есть две из четырех все еще мало, шестнадцать, а три — это уже шестьдесят четыре возможных комбинации. Слишком много. Но буквы ведь скользкие, потому что ледяные. Вдруг последняя из них расшатается и упадет? Тогда смысл всего слова поменяется. Надо, чтобы код был… как бы это назвать…

— Вырожденный, — подсказал Джентльмен.

— Да хоть врожденный. В общем, неважно, какая буква стоит на последнем месте. Получается двадцать комбинаций для букв и еще одна для точки. И последняя — про запас.

Джентльмен усмехнулся:

— Почти.

— Что почти?

— Ты почти открыл то, что придумано было кое-кем поумнее три миллиарда лет назад. А может, и больше. Кто же их, миллиарды, считал? Ладно, чтоб ты дальше не мучался, я помогу тебе написать слово «вечность» на том языке, на котором двуногие прямоходящие будут такие вещи записывать.

Он расчистил небольшую площадку и разложил по ней кусочки льда примерно следующим образом:

GAA

ACU

GAA

CGU

AAU

AUU

ACU

UAU

GAG

ACC

GAG

CGC

AAC

AUC

ACC

UAC

ACA

CGA

AUA

ACA

ACG

CGG

ACG

AGA

AGG[8]

Кир с удовлетворением оглядел написанное, прищурив правый, потом левый глаз и высунув от внимания кончик языка. Потом выпрямился во весь рост и вытянул руку ладонью вверх.

— Это еще что?

— Давай мой приз. Весь мир и серебряные коньки.

Джентльмен покачал головой:

— Вот нахал, весь в меня. Ну, мир тебе пока рановато, потому что безответственная ты личность, Кирка. А коньки — так уж и быть. — Он порылся в бесчисленных карманах своего широкого плаща, извлек пару детских коньков с серебряными лезвиями и вручил их воспитаннику. Кир схватил коньки и запрыгал по берегу, восторженно размахивая новой игрушкой.

— Ура! Хочу кататься на коньках. Хочу, чтобы прямо сейчас была зима и все замерзло!

Джентльмен уныло понурился. С лакомыми диплодоками теперь уже точно можно было попрощаться.

КОНЕЦ ИНТЕРЛЮДИИ № 4

…Когда Ирка заснула и сонное лицо ее, ставшее чем-то похожим на личико того, маленького, безмятежно скачущего по берегу океана Кира, разгладилось… Когда она успокоилась и можно было любить ее всем сердцем сейчас, как любят мечту или символ, Sancta Rosa, небесное и далекое, любят без опасения привязаться или потерять — потому что потерять можно только теплое и земное, а ни земным, ни теплым она уже не была… Так вот, когда Икра наконец заснула, Кир поднял глаза на Джентльмена. Тот подобрал примус и внимательно смотрел на ученика.

— Бить будешь? Или не решил пока?

Кир пожал плечами. Скинул адидасовскую куртку, свернул и подложил Ангелу под голову. Стряхнул с ладоней песок. И спросил, пристально глядя прямо в зрачки Джентльмена, в черные точки, имеющие лишь одно измерение — глубину:

— Ответь мне на один вопрос: почему ты меня не убил тогда?

— Это, малыш, скорее два вопроса. Почему не убил сразу, когда увидел впервые ковыляющего на едва державших тебя ножках между огромных папоротников? И почему не убил потом, когда ты уже вполне бойко носился по гинкговым рощам и гонял археоптериксов? Почему не утопил в море, не швырнул в трещину ледника, не забыл в лесном пожаре?

— Почему?

— Дай подумать… Наверное, так. Во Вселенной есть все: звероящеры, пара яиц и бекон на завтрак, космическое гестапо, крем для загара, постоянная Фарадея и квазары. Есть все, что ты видел сам, о чем слышал, читал в книжках или просто догадываешься, — и много чего еще. Кое-чего в избытке, как водорода в галактике с дурацким названием Млечный Путь, кое-чего — совсем мало. В мире очень мало надежды, Кир. Неизмеримо меньше, чем золота в человеческой крови. Я почему-то уверен, что это не остановило бы многих старателей — из тех, что топтали Аляску и рвали друг другу глотки в сказочном Эльдорадо. Если бы они знали, что золото можно добывать из человеческой крови, — добывали бы и из крови. А вот меня остановило. Я не добываю золота из крови. И я не убиваю надежду, Кир.

Юноша хмыкнул:

— Версия с неожиданно проснувшейся отцовской любовью мне нравилась больше.

Он встал с колен. Мокрый песок с едва слышным шелестом ссыпался с джинсов. Небо на востоке серело. Небо на западе, над оставленным Городом, полыхало багровым. Легкий ветерок отдувал волосы со лба Кира и нес запах гари.

— Опять кого-то жгут.

Джентльмен плеснул керосином в примусе.

— Ты знаешь, что тебе придется принять решение, Кир? Для того чтобы отсюда выбраться?

Кир, не оборачиваясь, кивнул.

— Я плохо научил тебя принимать решения. Мне, понимаешь ли, всегда казалось, что найдется какая-нибудь лазейка и все образуется. Не слишком на это надейся.

— Я уже понял.

— И еще… То, о чем тебя попросил твой отец.

— Да?

— Сделай это. Выполни его просьбу и ради меня.

Кир оглянулся, чтобы задать вопрос, но Джентльмен уже уходил по берегу. Большая сгорбившаяся фигура в широком плаще и с дурацким примусом в руке, цепочка неравной глубины следов. Рядом трусила Анжела, и было что-то удовлетворенное в собачьей походке, будто она с честью выполнила долг и наконец-то сможет вволю погоняться за белками. Умирающая ночь сомкнулась за их спиной. Море жадно набросилось на отпечатки подошв и лап в песке, и вскоре ничего не осталось.

Ангела Кир нес на руках — не бросать же ее (его?) на загаженном нефтью пляже. Ангел был тяжел, словно изваян из мрамора. Лучше бы ты оставалась невесомой Иркой, думал Кир, неизвестно еще, сколько мне тебя, красивую такую, тащить. На улицах было безлюдно. Бока зданий, поросшие серой от старости копотью, неравномерно дышали на горячем ветру. Пахло известью, тленом, кошками — но в основном, конечно, пахло костром. Паленым тянуло с главной городской площади, где приверженцы Инквизитора любили затевать аутодафе. Уж такие они затейники, мрачно размышлял Кир, обхохочешься. В узких переулках перед самой площадью стал объявляться народ. Вон старушка с вязанкой хворосту просеменила, оглянулась на Кира укоризненно — что ж вы, молодой человек, вместо дровец для костерка носитесь с какой-то крылатой дурой? Промчалась стайка детей, возглавляемая, кажется, давешним Поло (или Марко?) с кладбища. Важно прошел сановник под ручку с женой, в руке — зонтик, на устах — покровительственная улыбка. Все спешили, волновались, предвкушали зрелище и подготавливали себя к нему старательно, как светские дамы к приему у британского посланника. Надушено ли за ушами, промыты ли перепонки между пальцами ног?

С площади несло жаром, и слышался многоголосый говор. Началось. Отблески пламени окрасили стены домов в веселый оранжевый и яично-желтый цвета. Идти на площадь с Ангелом было невозможно, затрут в толпе. Кир оглянулся. У арки черного входа стояла лошадь с телегой. В телеге высились два бидона, один с казенной надписью «Первое», другой — «Второе», и лежало еще что-то, укрытое холстами. Юноша уложил спящего Ангела на холсты. Аутодафе — дело долгое. Возчик еще нескоро явится к своей колымаге, раздумчиво покачивая головой и бормоча: «Эхма. А в прошлый-то раз жарче полыхнуло. Жидкий нынче еретик пошел, а то ли было…» Лошадь стояла, покорно свесив голову и пережевывая нечто несуществующее вислыми черными губами. Грязно-белая, худая, с лысыми бабками и коленями, лошадь напомнила Киру что-то — возможно, из давнего сна. Над лошадиной головой вились мухи, и кляча вяло подергивала ушами. Такая не понесет. Она и не пойдет никуда, прежде чем ее три раза не огреешь поперек спины. Укрыв Ангела курткой, Кир развернулся и направился к площади.

Когда юноша выглянул из переулка, полыхало уже вовсю. Он сощурился и прикрыл глаза ладонью. В центре площади над помостом висел огненный шар. От шара струились волны раскаленного воздуха и почему-то гнусный запах розового масла. В центре шара корчился человек. Кир присмотрелся. Корчившийся был Старлей, в веселеньком желтом балахоне и бумажном колпаке.

«Вашу мать, — негромко сказал Кир. — Этого еще не хватало».

Площадь была охвачена то ли религиозным пылом, то ли нильской лихорадкой. То тут, то там люди вскрикивали в экстазе и падали, прижимая руки к груди. Из-под ладоней вырывались облачка копоти. В целом, обстановка напоминала паровой котел накануне взрыва.

«А-а! Я Сын Божий! Верьте мне!» — выл Старлей, корчась в огне, и нес подобную чушь.

Запах розового масла сменился не менее гнусным ароматом мускуса. Публика сжигала сердца. На месте сожженных сердец оставались дыры с неровными обугленными краями. Киру подумалось, что, если бы кому-то пришло в голову заменить сердца жителей города полудрагоценными камнями, сейчас было бы самое время. Расталкивая ревущих граждан, он пробивался к помосту. Волны огня над эшафотом схлестнулись, скрывая фигуру Старлея. Тот перестал орать про Сына Божьего и визжал уже совсем натурально, как мог бы визжать бекон на сковородке. Мускус и розы сменились вонью горящей плоти. Пламя ревело. Зеваки валились замертво. Последние шаги перед эшафотом Кир пронесся по упавшим. Заслонив ладонью лицо, он прыгнул в самое пекло и принялся расшвыривать поленья. Майка на нем вспыхнула. Добраться до Старлея не было никакой возможности. Кир соскочил с помоста, дико озираясь. В руках у еще живого, но, кажется, бессознательного мужика обнаружилась огромная кружка с пивом. Кир выхватил кружку, опрокинул себе на голову и вновь ринулся в пламя. На сей раз разбросать горящие ветки и ухватить Старлея удалось. Кир отшвырнул приговоренного на другой конец эшафота, закашлялся, отшатнулся сам. Сучья и поленья обрушились с громким треском, подняв в небо снопы искр и унеся жизни тройки монахов в черном. Толпа охнула. Выжившие зеваки ринулись в переулки, давя друг друга. Не прошло и минуты, как площадь опустела — только десятка три трупов чернели на брусчатке, да бились зацепившиеся за провода разноцветные надувные шарики.

Кир сидел на досках помоста и отдувался. Рядом ворочался Старлей. Балахон на парне выгорел начисто, обнажив тощую закопченную грудь и хэбэшные штаны, протертые на коленках. Волосы под колпаком тоже обгорели и торчали ежом. Кир подумал, а не попытаться ли сделать бедняге искусственное дыхание, но отказался от этой мысли. Дышал Старлей и сам неплохо, хотя и с хрипом. Вот двужильный! Надо бы подобрать Ирку, решил Кир, нечего ей в непонятно чьей телеге валяться, — но тут небесно-голубые глаза Старлея распахнулись, а закопченный кулак спасенного врезался спасителю в челюсть.

— За что?! — возопил Кир, сплевывая кровь. Кулак, даром что в ожогах, был крепкий.

— За то, что ты, козел, явился мне в адидасовском костюмчике и облаке нездешнего сияния, объявил, что я Сын Божий, и велел изничтожить сторонников Инквизитора. Любишь угольки чужими руками разгребать, с-сцука?!

— Ты бы поменьше дури курил, — сказал Кир, потирая челюсть. — Тогда бы и явления прекратились.

— О, кстати, о курении, — хлопнул себя по лбу Старлей, — где ж я это… — Он принялся охлопывать карманы штанов. Кир смотрел, как в разбитых окнах отражается рассветное солнце. — А, вот она! — Старлей вытащил помятую пачку сигарет.

— Откуда? — удивился Кир.

— А это ты, который в облаке, мне дал. Сказал, для мозгов полезно.

Кир взял пачку, повертел, шурша смятым полиэтиленом. «Мальборо».

— Хуйню порол тот, который в облаке. А я вообще «Пэл Мэл» курил, пока не бросил.

В пачке обнаружились как раз две смятых сигареты. Кир подобрал тлеющую головешку. Прикурили. Кир сидел на помосте, свесив ноги, выдувая из легких сизый дымок. Неужели, думал он, и правда в бесчисленном множестве миров есть бесчисленное множество Джентльменов и Киров, и все-то, чем они отличаются, — предпочтение в марке сигарет. Из переулка высунулись два монаха, испуганно оглядели площадь и снова скрылись. В распахнутой форточке третьего этажа показалась детская мордашка. Малыш стоял на подоконнике и сосредоточенно целился в Старлея и Кира из игрушечного автомата. В небо летели отцепившиеся от проволоки воздушные шары.

— Валить отсюда надо, — сказал Старлей. — Плохо мне здесь.

— А кому хорошо?

Кир встал, расправил плечи, отбросил сигаретный окурок. Потянулся. От палисадников у покрытых облезлой краской домов тянуло утренней свежестью. Черви вылезали из земли, чувствуя близкую грозу, и низко над крышами носились ласточки.

— Надо валить, — повторил Старлей.

— Нет уж. Это наш мир. Никуда не денешься, придется работать с тем, что есть.

И от этих слов мир вокруг осыпался разноцветным стеклом. Щеки Кира стегнуло холодным морским ветром, в запястья врезались веревки, оглушительно крякнула под ухом чааайкааа, и плеснули о гальку недалекие волночки. Кир очнулся. На затерянный в северном океане островок падал огромный, во все небо закат. В воздухе явственно пахло Е-1428 и грозой.

БУНТ НА КОРАБЛЕ

Корабль — не мачты, не палуба и не корма.

Это то, из чего корабль состоит.

А корабль — это свобода.

Джек Воробей,

к/ф «Проклятие „Черной жемчужины“»

Новогодний утренник получился необычный, хотя малышам очень понравился. Корень беды заключался в том, что утренник был бесплатный, в студенческом театре, для детей студентов и сотрудников университета. Режиссировал спектакль Кир. Не то чтобы он задался целью испоганить всем светлый праздник Новый год, однако беспокойная натура не позволяла криптонянину ограничиться обычными зайчиками, ежиками и снеговиками на роликах.

Родителям вход в зал запретили, и понятно почему: всем ребятишкам у дверей вручали по гнилому помидору из огромного, дурно пахнущего ящика. Когда зрители наконец расселись, занавес взвился под меланхоличный напев пастушьей свирели и звон колокольцев. На сцене обнаружилась пещера. В пещере сидела Снегурочка — почему-то бородатая и облаченная в хитон, зато с кокошником на голове. Снегурочка угрюмо смотрела в стену пещеры и бормотала, что весь мир — это темная конура. Затем на сцену выступил Дед Мороз с мешком подарков и принялся громко вызывать внучку. Снегурочка на его призывы никак не реагировала, ибо пещера была непроницаема для света и звука. Дед Мороз позвал на подмогу Бабу-ягу и Кощея, однако и тем до Снегурочки докричаться не удалось. Пришлось засылать в пещеру Чеширского Кота, который, в силу своей нематериальной природы, проник сквозь стену. Точнее, проникла лишь его Улыбка (ловкий трюк осветителя) и принялась убеждать красавицу, что мир вокруг прекрасен, полон снега, сосулек, скрипящих полозьев и ждущих подарков детей. Снегурочка на Улыбку смотрела неодобрительно, теребя длинную бороду. Наконец Улыбка сумела рассеять недоверие дедморозовой внучки, но лишь частично.

— Наверное, мир существует, — сдалась Снегурка. — Только одна беда: он целиком и полностью мной придуман. Вот ты ведь, Улыбка без Кота, ненастоящая?

— Еще какая настоящая, — сказала Улыбка и растаяла в воздухе.

— Я так и думала, — вздохнула Снегурочка, окончательно уверившаяся в своих худших предположениях.

Пещера обвалилась в столбах пыли, и Дед Мороз наконец-то сумел обнять любимую внученьку. Внученька, однако, энтузиазма не проявляла.

— Я тебя придумала, дедушка, — печально сказала она, — ты совсем ненастоящий. Вот и борода у тебя приклеенная.

Тут она дернула дедулю за бороду, которая оторвалась с громким треском. Под бородой обнаружился девственно гладкий подбородок первокурсника. Детишки в зале восхищенно завизжали.

После этого конфуза Баба-яга попыталась убедить девушку в том, что она самая настоящая и летает на настоящей ступе, однако Снегурка покачала головой, и ступа, привязанная к канатам, с громким треском обрушилась на подмостки. Кир, сидящий в глубине сцены в огромном и жестком кресле, подумал, что тут он уже слегка переборщил, свалил в кучу две совершенно разные философские концепции. Между тем не поверила Снегурка и в существование Кощея Бессмертного, заявив, что образ смерти в игле — всего лишь иносказание для пропаганды против наркотиков. И наконец (чудо работы свето— и пиротехников) на сцену с ревом двигателей опустился космический корабль, откуда выскочили инопланетяне. Они предложили свозить девушку в космос и доказать ей, до чего он, космос, настоящий. Снегурочка, однако, не без резона заметила, что, если уж все в этом мире придумано ею, то, конечно, придумала она и космос. Поэтому тот космос, в который она полетит, — ничуть не настоящий, а умозрительный. Отчаявшись, Дед Мороз, Баба-яга, Кощей и инопланетяне обратились к залу. «Дети, — сказали они хором, — давайте докажем упрямой Снегурке, что мир наш — совсем не придуманный».

Собственно, ради этого момента Кир и затеял всю бодягу. Ему было интересно, кто же первый из этих большеглазых, розовощеких карапузов допетрит, в чем состоит лучшее доказательство реальности. И дети не подвели. Вот девчонка в третьем ряду — из будущих завсегдатаев школьных сортиров-курилок, где в страшном плафонном свете особенно четко виден на лицах дешевый грим, где убивают не то что матерным словом — взглядом. Эта самая девчонка, такая же розовая и парадная сейчас, как и остальные дети, подняла ручку с зажатым в ней томатом и запустила в Снегурку. Залепила хорошо, прямо в кокошник. Следующий помидор размазался по Снегурочьему хитону. А потом уже полетели десятки овощей сразу. Досталось от мазил и метких стрелков и Деду Морозу, и остальным персонажам. Кир в глубине сцены тихо радовался, что не вылез со своим креслом вперед, как вначале намеревался.

Под тяжестью аргументов Снегурочка быстро согласилась, что мир таки да, настоящий, настоящей некуда. После чего, оскальзываясь на томатных шкурках, герои завели хоровод вокруг вознесшейся из-под сцены елочки, запели песенку и начали раздавать подарки. В целом, спектакль очень и очень удался. Убедившись, что овощи больше не летают, Кир вышел на авансцену и раскланялся.

Сделал он это, как выяснилось чуть позже, зря. Спустя восемь часов они, разбойная труппа, вывалились после вечернего спектакля и легкой пьянки, веселые, сами тоже легкие, в предчувствии ударного празднования. Шел снег. Белые мягкие хлопья делали небо неотличимым от земли, как будто лицедеи угодили в центр огромного сахарного драже. Кир говорил:

— Конечно, мораль нашей сказки простовата: боль как надежное средство диагностики реальности происходящего. Но боль ведь тоже можно вообразить, и чем эта воображаемая боль… Черт!!

Губы и щеку его словно обварило кипятком. Он шарахнулся, и второй камень, чуть обернутый свежим снежком, просвистел мимо. В круге фонарного света стояла небольшая девочка в плохом полушубке и шапочке с поникшими помпонами. Она лепила третий снежок. Кир сплюнул кровь и присел на корточки.

— Как тебя зовут, милый ребенок? Зачем ты кидаешься камнями в добренького дядю?

Милый ребенок поднял злое, напряженное личико.

— Зато теперь и ты знаешь, что наш мир — не придуманный. Хорошо как, правда? — И снова швырнула камнем, зараза малолетняя.

— …Вообще, я недоумеваю, — заметил Кир, глядя на стоящего перед ним Ангела, — почему у вас, ангелов, всегда такая стандартная внешность? Почему бы ангелу не быть шестидесятилетней теткой, с распухшими от артрита суставами, геморроем и плоскостопием от вечного топтания в очередях, с двумя оставшимися талонами на водку и одним на сахар, зятем в командировке, племянником на зоне, с неисправным журчащим толчком, в котором вечно плавает раскисший окурок «Примы»? Или, скажем, сааабааачкооой? Или резиновой женщиной?

Сейчас Кир следовал одному из заветных правил Джентльмена: если смерть улыбается тебе, плюнь ей в глаза и нагадь в супницу. Бывшая Ирка, а ныне Ангел смотрел на Кира с присущим его племени безразличием.

— На вашем месте я бы не стал так активно артикулировать. У вас на макушке почти полная чаша с ядом.

— Ну так сними ее.

Ангел обдумал эту возможность. Потом, протянув тонкую руку, снял чашу. Яд вылился на камни, которые тут же зашипели и начали плавиться. Параллельно Ангел ухватил свисающую с ветвей гадину за шею и придушил. Кир, тихо ругаясь, выпутался из вялых колец змеееииинооогооо тела и размял запястья. Запястья распухли, плечи ныли. Вдобавок немилосердно болела поясница, в которую упиралось что-то твердое. Кир пошарил за спиной и вытащил напрочь забытую дудочку Царя Царей.

С трудом встав на ноги, Кир пошатнулся и рухнул бы на гальку, если бы Ангел не поддержал его дланью хрупкой, но мощной. Кир тут же сомкнул ладони на ангельской заднице.

— Наконец-то, любимая, мы можем вволю потискаться.

Ангел равнодушно расцепил объятья Кира и отступил назад.

— Нашли время скоморошничать. Вы обещали…

— Знаю, что обещал, — скривился Кир. — Пятиминутки на танцы и крики «гип-гип», значит, не запланировано? Ладно, милейший. Для начала нам надо выбраться с этого гнусного островка, ибо, как можно заметить, Бенжамена здесь нет. Как будем это осуществлять, вплавь?

Ангел отступил еще немного, и Киру открылся вид на пустынный берег. На пустынном берегу стоял восьминогий конь Слейпнир. Хоть и благородное животное, а что-то в нем сохранилось от первой-второй клячи. Слейпнир меланхолично хрустел галькой. Из пасти его сыпалась каменная труха.

Кир оглянулся. Все так же столбенел неподвижный Лешак, все так же свешивался с ветвей ни живой ни мертвый Джентльмен. Чааайкиии проели в его грудной клетке основательную дыру — кажется, под гнездо. Здесь живем, здесь и питаемся, пробормотал Кир и отвернулся. С этим тоже надо было что-то делать, но не сейчас. Дальше по берегу виднелась черная проплешина недавнего костра. Из кострища торчали ступни в оплавившихся ботинках. Здесь много и сытно ели, подумал Кир, возможно, даже цыкали зубом и ковыряли в зубах куриной — или еще какой — косточкой.

Ангел уже сидел в седле. К седлу приторочена была сумка, небольшой, весь во вмятинах от метеоритных ударов щит и длинный, узкий, в потертых кожаных ножнах меч. Киру ничего не оставалось, как пристроиться позади Ангела, обхватив тонкую ледяную талию руками.

«Пошел, шалый!» — гикнул белокрылый ездок и вогнал пятки в тощие бока скакуна.

Первые шаги конь еще несся по гальке, а затем копыта его, пропоров жадные прибережные волночки, зазвенели по воздуху. Все выше и выше взвивались они. Вниз рухнул злосчастный островок, вниз полетела плоская тарелка океана с гжельской росписью льдин, вниз отправились пухлые клочья облаков. Впрочем, облака уже были потом — на границе ночи сияли они, пропитанные малиновым сиропом заката.

«Э-ге-ге!» — заорал Кир.

Волосы развевал ветер, дыхание занималось от скорости. Они промчались над изогнутым луком побережья, с редкими огоньками городов и нескончаемой бледной каймой прибоя.

— Куда дальше? — прокричал Ангел, обернувшись.

Его слова унес ураган.

— Нам надо догнать Ковчег кризоргов! — проорал в ответ Кир.

— Почему вы уверены, что Хранитель там?

— Это не я уверен, красавица, а ты! Езжай потише, невозможно же так голосить.

Ангел натянул поводья, и Слейпнир пошел размеренной рысью. Кир подпрыгивал на конском крупе, как мешок с брюквой.

— Н-н-надо было брать уроки в-верховой езды, пока давали.

Ангел вздохнул, и лошадь перешла на шаг. Они медленно планировали над плоской, заросшей лесом равниной, где единственным источником света было поблескивающее тело широкой реки. В реке отражалась полная луна. Когда конь спустился ниже, луна погналась за ездоками, будто хотела подслушать их разговор.

— «В хрустальном дворце, на вершине самой высокой горы», — процитировал Кир. — На дворец мой кораблик не тянет, однако именно горы и именно самой высокой. Венька вернулся в капсулу. А капсулу заодно с Самой Высокой Горой прибрали кризорги. Они же прикарманили и Самый Длинный Каньон и Самую Глубокую Океаническую впадину и все погрузили на Ковчег.

— А на что им Гора и Каньон?

— Для производства неорганических удобрений. Как бы то ни было… — Кир оторвал замерзшую руку от ангельской талии и ткнул пальцем в луну. На самом краю ее диска виднелась чуть более яркая точка Ковчега. — …Нам туда. Но для начала мне надо заехать еще в одно место. Поворачивай на юго-восток.

Луна не успела проползти еще и четверти своей извечной параболы, а они уже неслись над горами. С такой высоты Кир легко прозревал все планы бытия. В физическом плане вершины окутывала тьма, лишь изредка поблескивали огоньки аулов на склонах, да то тут, то там вспыхивали светлячки канонады. До скачущих выстрелы доносились смутно, и можно было принять их за что угодно — к примеру, за залпы шампанского или скороговорку салюта. В плане эфирном и особенно астральном над горами творилось что-то непотребное. Цепь вершин, тянущаяся от равнины и до самого моря, на юг и вдоль побережья другого моря, наливалась кроваво-красным.

— Зачем вы, люди, вечно воюете? — спросил Ангел.

— Ну, во-первых, человек ли я — вопрос философский. Во-вторых, на данную тему существует масса теорий. К примеру, одна гласит, что человечество — это такой вид болезнетворных микробов. Земля мечется в горячке, и для сохранения статуса-кво иногда необходимо кровопускание.

— Чушь, — ответил Ангел, — человечество — это…

Но что такое человечество в ангельской трактовке, Киру так и не довелось узнать. Внизу их заметили.

— Ассалям алейкум, — пробормотал Кир, когда мимо просвистела ракета.

Вторую ракету Ангел принял на щит, третью разрубил мечом. На боку ракеты отчетливо виднелась надпись: «Харьковский завод по производству неорганических удобрений», так что следующую Кир уже приветствовал кличем: «Здоровэнькы булы!» Пятая ракета разорвалась позади, а потом Кир ткнул в залитое лунным светом ущелье.

— Сюда.

Слейпнир, фыркнув, пошел на посадку, и скоро его копыта вновь зацокали по камням. В серебристом свете, что будто поволокой окутывает поля и рощи в низинах, здесь, на холодной высоте, все виделось резче. Кир спешился и велел Ангелу ждать. Сам он неслышно заскользил по узкой тропке вниз, мимо сонного селения, вниз, мимо дома Рахмада (кто-то теперь там живет? и живет ли?), мимо давно отцветшей алычи к достопамятной яме. Стенки ямы обрушились и заросли колючим кустарником и травой. В яме самка шакала устроила нору для своего нового выводка. Отец отправился на охоту, а мать, утомленная кормежкой, сонно наблюдала за резвящимся в пыли семейством. Шакалята боролись, щеря едва прорезавшиеся зубки, грызли древнюю овечью кость, дергали мать за пушистый хвост. Один забрался старой шакалихе на загривок и расположился там гордо, мня себя царем горы — или, вернее, Царем Царей. Кир подобрался поближе и вытащил из-за пояса флейту. Поднеся ее к губам, он дунул, произведя неслышный человеческому уху, но внятный любому собакообразному звук. Расшалившийся шакаленок насторожился. Он скатился с матери и зашагал к кустарнику на толстых, плохо гнущихся лапках. Отважно преодолев осыпающийся склон, он сунул в кусты любопытную мордочку — и угодил в руки Кира. Зажав пасть щенка, чтобы не скулил, Кир спрятал флейту и поспешил обратно. В доме Рахмада звучала музыка. Кто-то выводил под сурдинку: «Ой, мороз, мороз» на мотив «Дунайских волн». Кир осторожно заглянул в окно и удивился. В сакле, при свете керосиновой лампы, на кошме сидел живой, хотя почему-то рыжебородый и в черкеске Рахмад, толстый, голый до пояса хохол с татуировками под левым соском и молоденький русский лейтенант в гимнастерке, здорово смахивающий на юного, до всех еще историй Старлея. И хозяин, и гости топили светлую печаль в самогоне, которого перед ними высилась едва початая бутыль.

— Чого я нэ сокил? — завыл Бандеровец и яростно почесал волосатое брюхо. — Хрена ль не летаю?

— Толстый ты слишком, — резонно заметил лейтенант. — Вот я, смотри, какой худой. А летается мне вольно. Ну, будь!

— Будьмо!

— Гаги марджос!

— Гаги марджос — это ж вроде по-грузински?

— А я теперь у них на общевойсковой должности Гордого и Независимого Воителя Гор. Потому мне и пить разрешается. Гамарджоба, генацвале!

Звякнули стаканы.

Подивившись такому празднику дружбы народов и особенно воскресению Рахмада, Кир сунул шакала за пазуху и зашагал вверх по тропе. У кизилового, а может, и другого куста белел Слейпнир. Упорно отказываясь принимать нормальную лошадиную пищу, скотина жевала осколки противопехотной мины. Рядом нетерпеливо переминался Ангел.

«Ну, поехали, что ли», — сказал Кир, запихивая скулящего шакаленка в седельную суму.

В нижних, теплых еще слоях атмосферы было пустынно — возможно, всех распугала пальба. Уже на рассвете Киру с Ангелом встретился клин диких гусей. Со спины вожака, жирного серого гусака с отливающим синькой горловым оперением, всадникам помахал маленький человечек Нильс Бор. Следом за гусями, чуть погодя, пронеслась Дикая Охота на «хаммерах» и кроссовых «ямахах». Повыше было оживленней. Слейпнир чуть не врезался в густую толпу Челноков. Челноки, тащившие огромные клетчатые сумки, попытались уверить путников, что не нужен им берег турецкий, — однако Кира не проведешь. Берег турецкий Челнокам был нужен, и еще как. С трудом пробившись сквозь пыхтящее скопище, всадники пришпорили скакуна и вырвались из облаков. Над облаками, в морозной ясности, предвещающей близость стратосферы, летел «Oceanic-815». Фюзеляж и кабину самолета окутывал столб черного рычащего дыма, в котором то и дело вспыхивали электрические зарницы. Заприметив ездоков, дым бросил аэробус и погнался за ними. Фюзеляж и хвост самолета тут же с треском отломились друг от друга и рухнули вниз, куда-то в район Фиджи. Тягаться со Слейпниром тяжело, и вскоре дым отстал, только злобное ворчание еще слышалось некоторое время. И наконец, когда небо затемнело уже в предчувствии открытого космоса и перестало быть небом, им встретился Первый Советский Спутник. Спутник смахивал на четырехногую табуретку. Он подкрался к копытам Слейпнира и униженно попросил взять его с собой, мол, скучно ему тут, одиноко, — однако просьбе не вняли. Отстал и спутник. Никого не осталось — лишь сырная голова Луны, изрытая кратерами, делалась все ближе и ближе. Подковы Слейпнира выбивали серебряные искры из лунного луча, да звездный свет отражался в ангельских доспехах, да поскуливал в седельной сумке молодой шакал.

Ковчег выглядел, как и полагается ковчегу, — огромное летающее блюдце или, скорее, консервная банка с бесчисленными червоточинками иллюминаторов. Чем-то это напоминало жилой комплекс на тысячу квартир в стиле позднего соцстроительства. Вдоль всего борта тянулась надпись масляной краской: «Пейте пиво „Жигулевское облегченное“ — всего 200 калорий на бутылку!» Подлетев поближе, Кир заметил, что симметрию конструкции нарушают кое-где аккуратные балкончики и лоджии, явственно пристроенные позже, уже самими жильцами. Балкончики были украшены комнатными растениями в горшках и велосипедными покрышками. Под балкончиками нашлись и аккуратно застекленные палисадники, да что там — целые оранжереи с грядками овощных и плодово-ягодных культур. Правда, при ближайшем рассмотрении обнаружилось, что стекла в большинстве оранжерей поколоты, парниковая клубника завяла, лук-порей вялыми стеблями стелился по трубам неработающей гидропоники. Поверх «Жигулевкого» виднелись более свежие и яркие надписи: «Бей всех — спасай всё, а лучше сам спасайся!», «На Рейхстаг!», «Смерть оккупантам!», «Люська, верни три рубля!», «Мормышки на щуку, оптом и в розницу».

Слейпнир подлетел вплотную к изрытой иллюминаторами стене, и Кир заколотил по стеклу. Ответом ему было молчание. Кир перебрался к соседнему иллюминатору и забарабанил еще яростней. Из-за перегородки решительно, но глухо проорали:

— Пароль?

— На горе король. Голый, — мрачно буркнул Кир.

— Неправильно. Пароль у нас сегодня: «Пораженческая идеология является признаком незрелости классового самосознания». Может, ты хоть отзыв скажешь?

— Система ортогона является дериватом диффузного плексуса? — наугад попробовал Кир.

За иллюминатором помолчали, а потом сказали неуверенно:

— Кирюха, ты, что ли?

— Максик?!

Дверь воздушного шлюза с шипением разгерметизировалась, и донесшийся изнутри каюты шум оглушил путешественников. Когда облако пара и антисептика рассеялось, глазам Кира, Ангела и коня предстал бумажный Содом, схлестнувшийся не на жизнь, а на смерть с полиграфической Гоморрой. Грохотали прессы. Всюду летали разрозненные листки, на которых крупными, броскими буквами значилось: «Истребим!», и «Долой!», и даже «Смерть!», и что-то про космическую чуму. Носились курьеры, стайками и поодиночке, с кипами свободной прессы в руках. Лихорадочно отстукивали конспекты речей машинистки. Над всем этим реяло многополосное знамя с трудно различимой символикой.

— Кирюха! Ну ты вовремя! — заорал Макс прямо в ухо приятелю.

И правда, говорить нормально в этом бедламе было невозможно. Ухватив Кира за руку, Максик потащил его мимо станков, мимо машинисток, мимо столов, на которых листовки были навалены вперемешку с сухарями, яблочными огрызками и винтовками. Отперев неприметную дверцу, Макс протолкнул приятеля внутрь, проскочил сам и быстро заперся на ключ.

— Уфф! — выдохнул он. — Что творится!

— А что? — спросил Кир, спотыкаясь о стопку ученических, в линейку, тетрадей. Одна из тетрадок шлепнулась на пол, и на развороте Кир прочел: «Тема сочинения: „Образ Вечной Женственности в произведениях классиков“».

Поэт деловито протиснулся к столу, увенчанному древним компьютером и тоже засыпанному грудами бумаги. Махнул рукой на тетради:

— Не обращай внимания. Я тут учителем литературы на полставки подрабатывал.

— А здесь у вас и школы есть?

— А как же. Все путем, при тушканьей-то власти. Пить будешь?

Максик пробился сквозь бумажную метель и открыл ящик стола. В ящике обнаружилась бутылка. Поэт извлек бутылку и, подняв на уровень глаз, взболтнул. Со дна воспарило что-то коричневое. Кир покачал головой:

— Нет, спасибо.

— А я налью. Последняя, млин. — Плеснул в кружку, опрокинул пойло в глотку, крякнул. Плюхнулся на стул и кивнул на заваленный листовками кожаный диван: — Садись. Это у меня что-то вроде кабинета, в редакции вздохнуть невозможно.

Кир, однако, не сел, а вместо этого подошел к столу. На видном месте обнаружился манускрипт, с крупными буквами на лицевом листе: «М. Э. Белецкий. „Падение Вавилона“. Роман-Апокалипсис».

— Ах, это, — пробормотал Максик, проследив взгляд Кира. — Это меня Вован убедил. Говорит, плохо тебе, брателло, стихи даются, так давай уже прозой валяй.

— Что, и Вовка здесь?

— А куда ж ему?

Кир открыл рукопись на одной из первых страниц и прочел:

Старлей орал. Он никак не желал умирать и все бегал по снегу, как обезглавленный петух. Махал руками, хлопал себя по капюшону, пытаясь потушить огонь. Гудение сбоку усилилось, и, обернувшись, Игрек увидел странное: от радара, казалось, тянулась раскаленная белая струна, связывающая Старлея, его снегоход и уходящая в снежную муть. Но и в метели струна не терялась, а расширялась, как полоса света, бьющая через диафрагму. Линза, успел подумать Игрек, и тут снегоход взорвался…

— Что же ты Старлея с Игреком прибил, и так сразу?

— Игрека нет, не прибил. А Старлея… че ему сделается, он живучий. Посмотри там дальше.

Кир перелистал еще пару десятков страниц и прочел следующее:

В падении Вавилона под названием Стена Старлей увидел Бога. У Бога был простенький нимб и желто-голубой адидас с логотипом «Ukraine». Бог повелел Старлею зажечь сердца жителей Города.

— Всех? — спросил Старлей.

— Всех, — ответил Бог и протянул Старлею початую пачку «Мальборо»…

Киру стало как-то не по себе. Пролистав рукопись почти до конца, он наткнулся на фразу: Ни живых, ни мертвых уже не будет. Это его доконало окончательно. Оглянувшись на Макса — тот как раз выцеживал из бутылки последние капли, стараясь не зачерпнуть коричневое, — Кир прибрал рукопись и запихнул в седельную сумку, которую прихватил с собой. Шакал в суме приглушенно вякнул. Максик, кажется, пропажи своего труда не заметил.

Опустошив бутылку и помотав головой, поэт, а ныне уже вроде бы и прозаик, оживился:

— Да, так вот, ты очень вовремя, Кирюха. Вместе народ поднимать будем.

— Куда поднимать?

— Не куда, а откуда. Из покорности и оголтелого рабства. Ты что, ничего не знаешь?

— Я, Максик, знаю многое, — задушевно ответил Кир. — Но насчет того, что у вас тут творится, — без понятия. Давай рассказывай.

И Максик рассказал.

— Поначалу все крутилось, как полагается, — повествовал литератор, — тушканчеги нам жрачку, удобства и развлечения, мы им — харчок в рыло. Потому как народ наш, Кирюха, неблагодарный очень. С другой стороны, а чего это благодарить шерстистую бестию, лишившую тебя родного крова? Пиндосы с тушканами коллаборационировали, а мы — ни-ни, иначе сцукой будешь. Однако жили. Уживались даже. А завертелось все с того, как они выпивку поставлять отказались. Вы мол, нам, хромо сапиенсы позорные, весь корабль заблевали, палубы драить некому. Ну и правда, кто тут чучмек палубу драить? А тушканов мало, дюжины две — вот и весь экипаж. Им тоже ишачить на влажной уборке помещений некозырно. Ладно, хохлы нашлись — они из гидропонной брюквы спирт производить начали и гнать по всему кораблю через канализационные трубы. Оно бы и прекрасно, да русские взбеленились: спирт гонят через нашу обширную территорию европейцам, пиндосам и канадцам, те, слышь, уже электростанции и автотранспорт под него переоборудуют, а нам, братскому народу, шиш без масла? Нехорошо! Президент украинского сектора, сволочь еще та, грит: платите за спирт, тогда и вам поставлять будем. Наши в ответ: какое платить, налоги-то за эксплуатацию канализационных труб на территории суверенного российского сектора никто не отменял. Просверлили нафиг все трубы и стали спиртягу качать нелегально. Пиндосы в вой: недопоставки, коррупция в эшелонах власти! И пошло… Тушканы едва-едва писмейкерами и слезоточивым газом народ утихомирили. Не без жертв, конечно. Но главное не это, а то, что канализацию вообще всем отрезали, и толчки в каютах досками заколотили. И опять же, нашим обидно, что спирта больше нет, а европейским и прочим цивилам — что в говне по колено плещешься. Они, вишь, непривычные к этому. И стало в народе нарастать неудовольствие. Ситуация, понимаешь, революционная почти. Ну, мы с Вовкой перетерли и решили, что грех этим делом не воспользоваться. И начали людей поднимать. На борьбу с инопланетным извергом. А что? Их мало, нас много. Ковчег, опять же, оченно благоустроенный. Если тушканов отсюда выжить, то и дышать можно. А то на Землю вернуться. Свобода, мать твою. Я сначала от руки листовки строчил, потом команда подобралась, оборудования натащили, станки печатные поставили. Сейчас работаем в промышленных масштабах. Я речи пишу. Вовчик, он представительный, их с броневика зачитывает. Народ бурлит, тушканам бить морду хочет.

— Ну и? — нетерпеливо перебил Кир.

— И ни фига, — огорченно развел руками Максик. — Нету в людях единства. И главное, решительности нет пойти на последний шаг. Потому как, с одной стороны, жрачка и теплые постели, с другой — черт знает что. Всех ведь положить могут, бог знает, какое у них там сверхсекретное оружие.

— А в других секторах?

— Да то же самое почти. Кипятятся, митингуют, а не делают ни хрена. Если бы один кто начал, все бы подтянулись, а так — ни туда ни сюда. Нам бы сигнал какой нужен. Чтобы подтолкнуть инертные массы. Вроде выстрела с «Авроры» — только где нынче та «Аврора»? — Максик пригорюнился.

Кир задумчиво засвистел, а затем, хмыкнув, оглянулся на давно уже материализовавшегося у него за плечом Ангела.

— Будет тебе выстрел. Объявляй общее собрание русского сектора. Сколько сможешь пригони. Собери побольше церковников, и чтобы с хоругвями, с хоругвями.

— Ты чего задумал, а?

— Не скажу, — ответил Кир.

Услышав о плане Кира, Ангел поморщился. Гримаса на бесстрастном лике выглядела слегка пугающе.

— Это обязательно?

— Обязательно, милая, обязательно. Гора на складе, а иначе до склада не доберешься никак.

— Но ведь это обман? — неуверенно предположило крылатое существо.

— Конечно, обман. Но, скажем прямо, выстрел с «Авроры» был обманом не меньшим.

Народу собралось много, и самого разношерстного. В сторонке, на возвышении, стояло несколько отцов церкви в торжественных облачениях, рядом священство попроще. В толпе переговаривались:

— Опять с утра митингуем. Совсем жизни не стало. Бывалочи, как проснешься, сразу в сортир шасть, пока благоверная дрыхнет. Зачерпнешь, опохмелишься, и дальше жить можно. А сейчас не то…

— А вот Марья Петровна говорила…

— Пошел ты со своей Марьей Петровной.

— Вчера гуцулов на границе сектора поймали. Они вроде бы овец гнали, а на тех по три шкуры накручено, а под шкурами…

— В колючку впоролся, до сих пор свербит…

— А ты, Васек, тушкана хоть раз видел?

— Дык. Куртка кожаная, на боку маузер, на фуражке — звезда комиссарская.

— Сам ты ***зда. У него на лацкане пиджака депутатский значок.

— Какой значок, люди? Сам видел, врать не буду, рожки на голове, на ногах — копыта, сзади хвост голый и раздвоенный болтается. Черт и есть.

— Тьфу на тебя, не видишь — поп на нас зыркает.

— Ша! Вон длинный какой вылез, говорить будет.

Кир взобрался на броневик. Броневик был склепан вкривь и вкось, из содранных листов обшивки. Видно, поработали умельцы с танкового завода. Кир подышал в рупор и заорал в лучшей джентльменской манере:

— А ну цыц! Разговорчики в строю. Равнение на середину, башку держать, винтовки — к но-ге!

Народ затих. Под давлением тысячи внимательных глаз броневик просел на заднюю ось.

— Доколе, — приступил к делу Кир, — доколе Отец наш Небесный будет терпеть бесчинства ваши? Доколе, спрашиваю я, нерешительной своей теплохладностью будете вы отвергать заветы Пастыря? Разве не сказано: «Не мир принес я вам, но меч»?! И еще: «Кто погиб для мира, тот трижды славен в царстве горнем?»

— Что он там несет? — волновались в толпе.

— А, проповедует. Мол, Господь велел нам с тушканчегами воевать. Знаем мы этих проповедников, голосить они горазды, а чуть до дела дойдет, раз — и в кусты.

Кир понял, что самодельными цитатами из Писания этих не пронять, и быстро перешел к главному:

— Узрите! — взвыл он. — Всевышний отправил к вам небесного ангела, чтобы поддержать вас в праведной борьбе против инопланетной нечисти. Чу — горит нимб его, блещут крыла, вздымается меч, тот самый, коим Воитель на самой заре времен поразил Нечистого!

Ангел выступил из-за башни броневика, и свет прожекторов многократно отразился в больших крыльях. Толпа ахнула, однако так просто не поддалась.

— А что, — закричали откуда-то справа, — нацепили на девку костюм маскарадный. Знаем мы эти штучки!

Слева полетело надкушенное яблоко.

— Крыльями помаши, дура! — яростно шепнул Кир.

Ангел медленно поднял голову. Обвел сборище спокойным взглядом сияющих глаз, воздел над головой меч и, взмахнув крыльями — ветер пробежал по первым рядам, — воспарил к потолку, сопровождаемый верным лучом прожектора. Да и не надо было прожектора, потому что и меч, и доспехи Ангела, и сама его плоть бледно светились.

Толпа, после секундного молчания, разноголосо завыла. Сообразительный Максик в радиорубке врубил трек церковных колоколов, отбивающих набат. Кто-то бухнулся на колени.

— Последние дни настали, — прошелестело над собранием, — только отринувший власть нечистого спасется, остальным гореть в геенне огненной. К оружию, братья!

Духовенство подняло кресты и хоругви, гулко запели дьяконы. Протоирей собрался было служить молебен за победу православного воинства, но не надо было уже и молебна — подхватив кто винтовки, кто лопаты, а кто и выломанные тут и там доски и арматуру, народ хлынул по широкому коридору в направлении командного отсека, где заперлись агрессоры. Мимо Кира промчался радостный Максик. Кир подхватил его за шиворот и зашвырнул на броню, чтобы хилого поэта не затоптали. Броневик дернулся, зарычал, Вовка из глубин адского механизма проорал: «Поехали, что ли!» — и они поехали. Из боковых коридоров валили прослышавшие о восстании жители соседних секторов: рослые хохлы с обрезами и дробовиками, красная китайская конница, многоцветные, в веселеньких набедренных повязках африканцы, ковбои на Боливарах и без, гнавшие стада тяжело отдувающихся буффало, парижане в беретах и с триколорами, впереди — с обнаженной грудью Свобода, позади — панцеры, «Тигры» и «Пантеры», разудалый военный марш, где что-то про тринкен, фройляйн и фюрера, — стройными колоннами и поодиночке, они печатали шаг, наступали, летели, шли, и не было от них спасения и пощады.

Кризорги — существа практические — быстро осознали, что шансов на победу нет. Когда броневик достиг рубки управления, хвост последнего тушканчега мелькнул в дверях.

— Уходят! — заорал Максик.

— А нехай уходят, — отозвался высунувшийся из чрева машины Вовка. Сдвинул кожаный шлем на затылок и обтер рукавом потный лоб. — Пусть сваливают, твари дрожащие. Ковчег теперь наш.

— Куда они? — спросил Кир.

— Так к шлюпке спасательной. Тикать.

Кир соскочил с броневика и понесся за тушканчегами. Кризорги были быстры, летели на всех парах, на турбореактивных двигателях, окутавших узкий коридор перед шлюзом клубами ядовитого дыма. Кир закашлялся, однако преследование не остановил. Он почти опоздал — кризорги суетливо задраивали люк, когда Кир вывалился в шлюз и, размахнувшись, швырнул в отваливающую шлюпку взвизгнувшего шакаленка. Потом отскочил от автоматически захлопнувшейся двери и кинулся к иллюминатору.

Шлюпка, задрожав столбами многоцветного пламени, отчаливала от борта. Сине-зеленый диск Земли внизу был виден отчетливо, как на ладони, — и сквозь эту ладонь тянулась глубоко прорезанная линия жизни. Рушащаяся Стена. Отсюда, из космоса, не слышен был грохот, однако поднявшиеся в атмосферу клубы пыли на мгновение замутили сияние диска. А затем… из-под развалин, из шлака, из железобетонной арматуры, алюминия и титана вырвалось худое гибкое тело. Огромная, с пол-Европы, а может и больше, пепельно-серая поджарая сука отряхнулась и навострила уши. Она подняла треугольную башку и прислушалась к тонкому, едва различимому визгу щенка, доносившемуся из шлюпки. Присела на задние лапы, напружинилась, оттолкнулась — и взвилась в воздух, и гигантскими скачками понеслась за шлюпкой. Кир не стал смотреть, как острые зубы распороли обшивку суденышка, как едва различимыми блохами посыпались кризорги, и как мать облизала найденное наконец-то дитя, — и так все было ясно. Он отвернулся от иллюминатора и встретился взглядом с холодными глазами Ангела.

…Склад Ковчега оказался огромен, необъятен, бездонен, как небо. Последнее сравнение погрузило Кира в мало относящиеся к делу размышления. Почему, думал он, небо именно бездонно, а не, скажем, бескупольно? То ли люди чаще смотрят под ноги, чем вверх, то ли, напротив, с самого начала подозревали, что распростершаяся над ними голубизна — не крышка хрустального гроба, а путь в иные бесконечные миры.

Как бы то ни было, склад впечатлял. Наворовали кризорги от души. Слева обнаружился Empire State Building заодно со статуей Свободы и проливом Гудзон, справа — пустыня Сахара.

— Как же мы все это на место возвращать будем? — ужаснулся хозяйственный Вовка.

— А и не возвращайте. Берите себе, — щедро предложил Кир.

Самая Высокая Гора, ужатая, впрочем, до размеров небольшого холма — чтобы меньше места занимала, — нашлась в заднем ряду, недалеко от Каньона и Впадины. В тусклом свете электрических фонариков, которые заботливо прихватил в бэтээр Вовка, вершина горы стеклянно поблескивала. Капсула. Ангел шагал следом за Киром. Преодолев небольшой подъем, они подошли к капсуле, и Кир набрал код на передней панели. По хрусталю побежала трещина, и открылся люк.

Венька лежал на полу капсулы и спал. Он спал, свернувшись в неуютной позе эмбриона, подрагивали его ноги и ресницы, дыхание было частым и неровным. Наверное, ему снился кошмар. Кир отступил в сторону, пропуская Ангела. Ангел занес меч.

— Е, — сказал Вовка и отвернулся. Еще с давешней охоты он не терпел кровопролития.

Кир отворачиваться не стал, а потому увидел, как дрогнула рука Ангела. Медленно крылатое существо опустило меч и присело на корточки рядом с Венькой. Провело узкой ладонью по мокрым от пота, спутавшимся волосам.

— Чего это он?.. — вякнул Максик.

Венька проснулся. Распахнул глаза цвета горчичного семени, сел торчком, оглянулся диковато, щурясь на неожиданный свет. Потом он заметил Ангела, и лицо его просияло улыбкой:

— Ирка. Вот здорово. А мне снилось, что ты умерла.

— Ирка?! — Вовка крутанулся и уставился на небесного посланца. Кир покачал головой и приложил палец к губам.

— Я не умерла, — тихо сказал Ангел. — Я тебя искала. Столько лет искала и вот — нашла.

— Мы теперь всегда будем вместе? — с надеждой спросил Венька.

— Конечно, Венечка. Мы теперь будем вместе. Всегда.

Ангел поднял голову и протянул Киру меч.

— Я не могу, — неслышно, одними губами проговорило существо. — Я не могу убить его. Пожалуйста, сделай ты.

Кир сжал пальцы на холодной рукояти. Все остановилось. Ждали недоумевающие Максик и Вовка, ждал Ангел, поддерживающий Веньку за плечи, ждал бедный безумец в обсидиановой пирамиде, ждал Джентльмен в своей подвальной конурке, заставленной примусами, ждал сумрак под потолком и мрак за стенами Ковчега. Все ждали, и только Венька не ждал. Он счастливо улыбался. У него все — в кои-то веки — было просто замечательно.

Кир помахал мечом и, легонько прикоснувшись лезвием к Венькиному плечу, сказал:

— А я что? Другие зятья тещ бывало тиранят и уксусной кислотой травят. Я ж тебя отпускаю. — И, подумав, добавил: — Летите себе, голубки. Вселенная велика, авось больше не встретимся. — И еще подумав, Ангелу: — А теперь давай то, что мне было обещано.

Ангел улыбнулся. Он протянул Киру сжатую в кулак руку. Медленно разжал пальцы. Ладонь Ангела была абсолютно пуста — если не считать сухого репейного шарика, попавшего туда, наверное, из Венькиной шевелюры.

Кир рассмеялся.

Когда хрустальная капсула, уносящая Веньку и Ангела, с легким щелчком проскочила сквозь переборки, отделилась от туши Ковчега и шалой звездочкой исчезла за поворотом Млечного Пути, Кира засыпали вопросами. И он ответил: кое на что честно, но в основном как всегда. Потом они с Максиком и Вовкой пробились в рубку управления. Народ на Ковчеге праздновал вовсю, дым стоял коромыслом. По такому делу растаможили украинскую горилку, хозяйственные немцы поделились колбасой и сосисками, выкатили бочки квашеной капусты. Все стратегические запасы тушканчегов пустили на фейерверки, расцветившие пустоту вокруг судна голубым, зеленым и красным. Пили «Жигулевское», простое и облегченное. Плясали камаринского, польку-бабочку и канкан, а в американском секторе чуть не подрались, обсуждая ключевые отличия рэпа, хауза и хип-хопа. Звенели тамтамы. Били колокола. Сходились и вновь распускались комитеты самоуправления и комиссии по борьбе. В общем, все шло своим чередом.

В рубке Вовка удобно устроился в неудобном, по тушканской фигуре деланном, пилотском кресле. Положил звездой растопыренные пальцы на приборную панель. Собственно, никакой панели и не было, лишь по гладкому черному экрану бежали замысловатые иероглифы.

— Куда теперь? — спросил Кир.

— Обратно, на Землю-матушку, — радостно ухнул Максик.

— Вы хоть представляете, как этой штукой управлять?

— Знаем, — уверенно пробасил Вовка. — Чай, и не на таких летали.

— Точно, — подтвердил Максик. — У меня и мантра подходящая имеется. И, задрав башку к потолку, завыл:

И родина вечно поила меняяяя

Березовым соооком, береезовым соооком!

Нос Ковчега задрался и уставился куда-то в район Проксимы Скорпиона.

— Ага, — сказал Кир. — Ну, счастливо долететь.

— А ты разве не с нами?

— Да я как-нибудь своим ходом.

Он сунул два пальца в рот и заливисто свистнул. По коридорам простучали восемь копыт, и в рубку ворвался великолепный Слейпнир. Кир взлетел в седло и помахал астронавтам рукой. Уже выбравшись из Ковчега в привычную черноту, он увидел, как пространство вокруг корабля схлопнулось с жадным чавком и размотанной на сотни биллионов световых лет нитью Ковчег умчался в черт знает куда.

— Вселенная велика, — повторил Кир, — а впрочем, ни фига она и не велика. Не больше наперстка на пальце умелого Ткача. Хм. И зачем это Ткачу понадобился наперсток? Разве что заштопать прохудившиеся портки…

Луна подевалась куда-то — наверное, закатилась за Землю. Обратно Слейпнир шел по темному бездорожью, ориентируясь лишь на фонарный свет диска внизу. Конь подустал, подустал и всадник, и медленно тащились они сквозь первичную тьму, которой никто так и не потрудился дать названия. Меч висел у Кира на поясе, причиняя неудобство и заставляя задуматься о том, что ситуацию с Криптоном все же придется как-то решать. Ну и решу, думал Кир. Что мне, слабо, что ли? Примотаюсь проволокой к Лешаку рядом с Джентльменом или попрошу Старлея меня примотать — вот уж чувак от счастья уписается. Скормлю сердце чааайкааам, зависну между берегом тем и этим и отправлюсь на родину. Вершить суд скорый и правый. Вот и меч у меня имеется, думал Кир, а с мечом Ангела Смерти что мне Зод и все его козни? Ничего, раз плюнуть. Свергну диктаторскую хунту, отдам власть ремесленникам и пейзанам и обратно махну. Главное, чтоб чааайкиии меня совсем не обглодали. Кир представил, как острые чаааяяячьиии клювы впиваются в его лодыжки — выше представлять не хотелось, — и поморщился. Еще ему живо представилось почему-то, как к каменному дубу с болтающимися на нем скелетами является школьная экскурсия. Как школьнички чинно выгружаются из катера и попарно подходят к кассе, хрустя загаженной машинным маслом галькой. А в кассе, конечно, расселся Старлей и торгует брошюрками «Композиция № 1428 „Тяжкая смерть моих боевых товарищей“». И выручку загребает, гад. М-да. Нет, сделать придется, без вариантов, но можно с этим и подождать. Недельку-другую. А там уж конечно, деваться некуда. Вот они, горькие плоды милосердия…

Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, Кир пошарил в сумке и нащупал страницы Максикова романа. Страницы были изрядно пожеваны и изгажены шакальей мочой, так что большую часть пришлось выбросить. Кир встряхнул оставшееся и принялся читать при умирающем свете электрического фонарика.

Ни живых, ни мертвых уже не будет, — читал Кир, — ни любимых, ни любящих, ни работящих, ни ленивых, ни дома, ни воды, ни камня, ни дерева и ни песка. Потому что, в конечном счете, все это: и живые, и мертвые, и камень, и вода, и дерево, и песок — все это слова и только слова, сеющиеся сквозь дырявое решето нашей речи в бездонную пустоту…

«А пошел ты сам в бездонную пустоту со своими дурацкими пророчествами!» — в сердцах сказал Кир и разжал руку.

Страницы выпорхнули, разлетелись, закружились по земной орбите.

Кружатся они там, наверное, и теперь.

Эпилог

HAPPY END

Смотри, Верещагин покинул баркас, его дождалась жена.

Профессор Плейшнер заметил цветок и не выпрыгнул из окна.

Егор Прокудин ушел от пуль в самый последний момент.

Happy end. Это happy end.

К. Комаров

Татуированный от ушей до хвоста кризорг умирать не хотел. То есть вообще. Странно, да? Остальные померли вместе со Стеной, а он нет, упорный. Последний кризорг мчался по прерии, перебирая всеми лапами и щупальцами. Вплетенные в мех орлиные перья шелестели на ветру.

Он падал и вставал, резво полз и демонстрировал неподвижность — чтобы перевести дух и перезарядить аккумуляторы. В такие моменты уши его растопыривались, покрываясь зеркальным слоем мгновенно отвердевающей слизи и разворачиваясь вслед за солнцем. Если абстрагироваться от размеров и внешнего вида, он чем-то напоминал бизона, раненного в загривок. Такая же безысходность: то ли аборигены сожрут, то ли бледнолицые хозяева жизни позабавятся да и бросят труп на съедение койотам.

Позади, километрах в пяти, пылала резервация сиу, где пришельца почитали за Великого Змея Запада, кормили маисом и совершали для него набеги на ближайшую бензоколонку, дабы своровать у владельца, закоренелого холостяка, свежий номер «Playboy». Иноземный агрессор оказался злостным любителем веселых картинок.

На самом краю горизонта вырос ядерный гриб, заменивший собой Канзас-Сити. Только земляне избавились от оккупантов, сразу же принялись искать виновных, выявлять шпионов и распределять права, обязанности и кильку в томате. И напрасно. Новое устройство мира — дело решенное. Почти.

Охотники шли по четкому следу из машинного масла и зеленоватой слизи, сочащейся из ран тушканчега. Охотники не торопились, им было о чем поговорить.

— Нет, Кир, ты, конечно, умный. Даже слишком. Но все-таки скажи мне, идиоту, как мы будем делить нашу Землю? По совести или по справедливости?!

— Васенька, а разве есть разница? — Арбалетный болт со свистом впился в воздух и ударил тушканчега под хвост. Разжиревший на кукурузе оккупант резвее задвигал поршнями.

— Есть, конечно. Если по совести, то поровну. Если по справедливости, то вообще ничего делить не надо, все должно достаться мне, ибо я слишком много сделал для этой планеты, пока некоторые прохлаждались привязанные к древесине. Кстати, как тебе удалось выбраться? Я уж не говорю о том, как тебе удалось заставить меня уничтожить последователей Инквизитора…

— Уметь надо, Васенька, уметь. Ушастую мразь завалим, тогда и обсудим твои претензии.

— Да? Это хорошо. — Старлей чуток притормозил, чтобы выдернуть кольцо и, хорошенько размахнувшись, швырнуть гранату.

В Штаты парни прилетели вчера. Захватили цеппелин с вагончиком повышенной комфортности и тремя гребными винтами — и вперед. Заодно в дирижаблепорту взяли в заложники продажных девок. При таком раскладе самое оно махнуть через Атлантику. По пути рассказывали анекдоты, швыряли пустые пивные жестянки в океан и целовали в губы пышногрудых Машу и Дашу. То есть развратничал Кир, а Старлей тихонечко скорбел в углу о Медузе Горгонер и, немного, об Анжеле.

Ветром дирижабль, трофейный, оставшийся после тушканчегов, снесло с маршрута на сотню, а то и всю тысячу километров. Цеппелин рухнул где-то в Колумбии, да прям на фабрику по производству кокаина. Естественно, местному наркобарону сие не доставило ни малейшего удовольствия. Но Старлей отговорил его от опрометчивых поступков, спалив на фиг оба цеха с вечно обдолбанными рабочими. Пострадал также склад готовой продукции и прилежащие джунгли в радиусе двух морских миль. В знак уважения к гостям барон подарил Киру (Васька же старался?!) вертолет и бутылку текилы. В ответ Кир преподнес барону Дашу, а потом чуток подумал и вручил зареванную Машу, ведь та привыкла всегда быть рядом с подругой. Пусть себя побалует бедный колумбиец, Киру не жалко. Тем более что девкам рандеву оплачено на месяц вперед, а там и охмурят миллионера, замуж выйдут, научат его играть на балалайке, закусывать солеными огурцами и ласково называть сыновей Ванюшами.

Под Кордобой вертолет обстреляли парни из FARC. Ни разу не попали. По сему поводу решено было выпить. Вскрыли бутылку кактусовой жужки, разлили в пластиковые стаканчики, обнаруженные за сиденьем пилота между упаковкой одноразовых шприцов и пакетом с белым порошком. Не чокаясь, хряпнули за здоровье отличных русских девушек, которых нелегкая судьба вынудила эмигрировать в Южную Америку. Текила оказалась отравленной мышьяком, а то и кураре. Но дареной выпивке, как известно, в градусы не заглядывают. Кир чуток проблевался, Старлей предпочел яд переварить. По пути попадались какие-то границы, кто-то стрелял по винтокрылой машине из автоматов Калашникова и М-16, из «стингеров» и чего-то крупнее калибром, не суть. Главное, наши герои без проблем добрались до салуна. Причем не просто салуна, но салуна категорически правильного. Только в правильных салунах можно проследовать к стойке, по пути дважды вляпавшись в коровьи лепешки. Только в правильных салунах можно наступить грозному бородатому ковбою на ногу, сказать: «Ой, простите меня, медведя неуклюжего» — и вас поймут и простят. Только в правильных салунах к стенам прибиты полочки с муляжами форелек, хотя вокруг нет ни одного зарыбленного водоема.

В заведении сильно пахло прогорклым маслом. Над стойкой бара висел плакат «Зона, свободная от холестерина!». Написано было на английском, но Старлей, принципиально не знающий иностранных языков, на это даже не обратил внимания. Просто понял смысл. Сказывалось продолжительное общение с инопланетянами.

— А цирроз есть? — осклабился Старлей, вспомнив давний разговор с дядей Петей, товарищем отца.

Загорелая блондинка средних лет, протиравшая грязной тряпкой безукоризненно чистый стакан, подняла на бойца ВКС свои васильковые глаза. Во взгляде ее явственно читался застарелый микс из надежды найти достойного самца, выиграть миллион долларов в лотерею и ответить правильно хотя бы на один вопрос по вертикали из сборника кроссвордов, что лежит на тумбочке у кровати. По горизонтали без проблем, а с вертикалью категорически не заладилось…

— Вам какой? Со вкусом клубничного варенья и креветок?

Парни, не сговариваясь, скривились, словно разжевали две половинки одного лайма.

— Нет, — ответил за двоих Кир. — Нам без вкуса вообще. И по возможности без запаха.

— Угу, — кивнула барменша, — с вас десять долларов. Нет, пожалуй, двадцать.

— Да хоть тридцать, — осклабился Старлей, — у меня все равно денег нету.

— Я заплачу за друга, — успокоил барменшу Кир.

Получив три десятки, дамочка проверила их на наличие водяных знаков, пожевала кончики и удовлетворенно кивнула:

— О’кей.

— Оби! — заржал Старлей.

Васильковые глаза внимательней скользнули по Ваське, ибо ржание — признак настоящего жеребца, а значит, и самца. Неужели хоть одна мечта девушки сбудется?

— Вот ваши циррозы. — Она поставила на стойку два аквариума, литра на три каждый. В одном на поверхности плавали редкие веточки водорослей, во втором на придонном песке страдал от одиночества игрушечный водолаз, то и дело отрыгивающий к поверхности пузырьки воздуха.

— И чего это, и где? — засомневался Старлей. — Пустые, считай, аквариумы. Даже гуппешек нету.

— Всех гуппешек давно на консервы перевели. Вместо кильки. Тебе ли не знать, Вася? — Кир задумчиво посмотрел на партнера.

Блондинка пожала плечами, мол, как знаете, мое дело маленькое, вы просили, я дала. Она вновь васильково моргнула. Жаль, маловато дала, а ведь могла бы показать высший пилотаж, только намекните, мальчики. Впрочем, можно и без намеков.

— И все-таки… — замешкался Кир, — как бы нам получить циррозы? Ведь оплачено…

Блондинка хлопнула себя по лбу и звонко рассмеялась:

— Ах, какая я забывчивая! Конечно, конечно! — Перед парнями образовались два стакана, наполненные прозрачной жидкостью.

— Что это?

— Спирт.

— Зачем?

— Чтоб привлечь цирроз. Пейте.

Парни выпили, ткнулись носами в рукава и только открыли свои лица, покрасневшие от алкоголя, как вода в аквариумах потемнела, взбурлила и превратилась в нечто черное и вязкое. Это черное и вязкое вылезло и аквариумов и бросилось на спасителей человечества. Циррозу ведь плевать, хоть бомж ты, хоть Герой Социалистического Труда. Парни попытались вскочить и убежать, но оскользнулись на коровьих лепешках, а может, грозный ковбой выставил ногу. Короче, они упали, да так неудачно, что сшибли пару полок. Муляжи форелек огрели по лбу и стукнули в висок соответственно Кира и Старлея.

Очнувшись, освободители Земли почувствовали неприятную резь в правом боку. Каждый в своем.

— Поздравляю! — Блондинка сияла, как новый доллар под галогенной лампой. — Теперь у вас есть собственные циррозы!

— Это… — Кир полез в карман двухцветной мастерки за кошельком. — А можно их назад, в аквариумы? Мы передумали.

— Нельзя! — радостно, но категорично отрезала блондинка. — Что вы, в самом деле? Это доярке можно без цирроза, а культурным героям никак. У культурных героев цирроз обязательно должен быть.

Довод показался Киру убедительным, а мнения Старлея никто не спрашивал, потому что у него все равно не было денег.

Под потолком лениво вращались лопасти вентиляторов, жужжали мухи, у музыкального аппарата тискалась парочка.

— Такое дело… — кашлянул Кир, вглядываясь в лица собравшихся в салуне людей. — Не было ли у вас тут чего подозрительного в последнее время? Может, новичок какой завелся? Странный, не от мира сего?

— А вам зачем? — поинтересовался грозный ковбой.

— Да просто так… Очень хочется найти одного засранца и убить.

— Что ж, причина похвальная, не грех и помочь, — сказал ковбой. — Индейцы повадились воровать у меня свежие номера «Playboy». Как вы поняли по моим светским манерам, я владелец бензоколонки, и потому думаю, что в резервации поселился инопланетный агрессор. Именно его-то, гайс, вы и ищите. Желаю удачи. Отомстите этому ублюдку за моих глянцевых красоток. Я знаю, он над ними жестоко надругался.

Кир поблагодарил всех за помощь, Старлей пустил ветра и заржал.

Чтобы хоть как-то сгладить неловкость, Кир спросил:

— А нет ли у кого стоящего арбалета? Я тут подумал, арбалет был бы в самый раз для наших целей.

Спросил он из приличия, чтобы оставить после хоть чуточку приятное впечатление, а не только испорченный воздух. Кир совершенно не ожидал, что ему ответят положительно да еще и бесплатно выдадут оружие и колчан, полный высокотехнологичных полимерных стрел с нанонаконечниками и самонаводящимся оперением.

— А гранаты? Парочка? Больше не надо. Неужели есть?

Массируя ладошками бока — цирроз все-таки! — парни покинули салун.

Взрыв всполошил луговых собачек: одни умерли от разрыва поджелудочной железы, другие просто обделались. Так погиб последний тушканчег на Земле.

— И?.. — требуя объяснений, Старлей сконцентрировал жар около пупка, чтоб одним мощным посылом кремировать Кира.

Кир молчал и улыбался, внимательно глядя соратнику в глаза. Василия эта внимательность раздражала жутчайше, ибо означать она могла только одно: Кир задумал какую-то пакость, гадость и полнейшую глупость.

Прервав разговор на самом интересном месте, небо над головами освободителей внезапно потемнело, сконденсировались темно-серые, фиолетовые и даже черные облака, громыхнуло всерьез, сверкнуло, и…

— Что это? — не понял юмора офицер ВКС, волосы которого топорщились и искрились от скопившегося в организме электричества.

— Хм, это похоже на космоносец-морозильник айсменов. — Кир скрестил руки поверх надписи «Ukraine», ноги его непроизвольно раздвинулись на ширину плеч, а плечи у Кира были отнюдь не узкие.

Нечто огромное проплыло над парнями и, вздымая клубы пыли, пошло на посадку. Нечто напоминало сугроб. Как вариант — кучу белого навоза, промчавшего на огромной скорости сквозь межзвездное пространство и атмосферу Земли.

Планета вздрогнула, парни едва устояли на ногах. Есть контакт с поверхностью! От места посадки во все стороны побежали разломы — некоторые можно было запросто переступить, другие — перепрыгнуть, а иные были подобны Великому Каньону.

— Серьезная заявка… — сплюнул Старлей.

Ему внезапно захотелось облегчить мочевой пузырь, но рядом не было ни единого укрытия — ни куста захудалого, ни деревца с развесистой кроной. А сливать дренаж на глазах у пришельцев он считал ниже своего достоинства.

Из сугроба вывалилось десятка три типичных снеговиков с морковками вместо органов обоняния. Падая, они расшибались о высушенную зноем землю, но тут же рыхлая субстанция собиралась в плотные комья, которые деловито насаживались друг на друга в строгой очередности — от большего внизу к меньшему вверху. Надо заметить, что снеговики регенерировали весьма проворно. Пожалуй, из арбалета в них палить без толку, гранатами вторжения не остановить.

Кстати, времени забавные чужаки не теряли — тут же схватились за совковые лопаты, которые привезли с собой, и принялись выгружать… неужто снег?

— Да, Васенька, ты не ошибся, это снег. Начало Айсберга.

С ума сойти! Совковые лопаты из соседней галактики тащить, будто на Земле такого добра мало. Старлею на миг показалось, что где-то рядом притаился Дед Мороз в ватной шубе и стоит только зазеваться, как он подкрадется со спины и потребует позвать Снегурочку или заставит гирлянду на елочке вспыхнуть так, что срочно понадобится огнетушитель. А явившаяся наконец-то на зов Снегурка непременно будет в кокошнике и бородатая.

— В смысле?

— А что тут непонятного? У тушканчегов Стена, у айсменов Айсберг. Это есть новая оккупация, Васенька. К нам в гости пожаловал лютый враг.

— А я-то думал, все, финита, бля, комедия, хеппи-энд, счастливо оставаться. — Старлей на всякий случай обернулся.

Унылая прерия без конца и края. И никаких Дедов Морозов. Даже Санта-Клауса, и того не видать.

— Финита? Нет, Васенька, все только начинается! — расхохотался Кир. Перспектива новой войны его, похоже, неимоверно забавляла. — Думаю, нам придется отложить нашу беседу до более благополучных времен.

— Это уж точно…

Рядом с трупом тушканчега опустился гриф. Игнорируя людей, он принялся деловито шматовать обезображенную осколками плоть. Запрокидывая хищный клюв к небу, он проталкивал в зоб мясо и заклепки, поддевал когтями листы брони, выдирал кишки и провода. Собственное тело падальщика при этом извивалось, словно под током, преображаясь до неузнаваемости с каждым проглоченным куском. Вместо перьев на крыльях — растяжки прозрачной кожи. Появился длинный хвост, состоящий из композитных хрящей, силиконовых прокладок и титановых шипов. В лучшем случае гриф превращался в грииифааа. В худшем…

Но Василию и Киру, защитникам человечества, культурным героям всея Земли, было конкретно наплевать на подобные мелочи. Они стояли и, дрожа от холода, наблюдали, как тянется к небу огромная глыба замороженной воды. По прерии мела поземка, цепляясь за каждую складочку почвы, за каждую травинку. Вот-вот посыплет снег.

На Земле начинался новый ледниковый период.

Примечания

1

Перевод Б. Херсонского.

2

Из песни коллектива «Чайф».

3

Слова из песни коллектива «Кино».

4

Внимание! Мины! (фаш.)

5

Как же мне все это надоело! (фаш.)

6

Добрый день. Будьте здоровы (чечен.).

7

Как вы поживаете? (чечен.)

8

Слово «eternity» (вечность, англ.), записанное посредством генетического кода.

Content

Юлия Зонис, Александр Шакилов
Культурный герой

Пролог ТАМ, НА ГОРЕ

РЫБА В СТЕКЛЯННОМ ШАРЕ (Глава первая из неопубликованного романа М. Э. Белецкого «Падение Вавилона»)

СТАРЛЕЙ И СТЕНА

КИЛЬКА В ТОМАТЕ

КАРТОФЕЛЬНЫЕ ВОЙНЫ

AGNUS DEI (Образ Вечной Женственности в произведениях классиков)

КУЛЬТУРНЫЙ ГЕРОЙ

ВОЛШЕБНАЯ СИЛА АЛКОГОЛЯ

ОХОТА НА ЗАЙЦЕВ

НАЕМНИКИ И ДИВЕРСАНТЫ

ВЕЛИКИЙ ИНКВИЗИТОР

ЭМБРИОН В СМЕТАНЕ

ДОРОГА ИЗ ХЛЕБНЫХ КРОШЕК

УБИТЬ СТЕНУ

АТЛАНТИДА

АКТ ВЕРЫ (Глава двенадцатая из неопубликованного романа М. Э. Белецкого «Падение Вавилона»)

НЕМНОГО О МИРАХ, УТРАТИВШИХ СВОЙ ШАНС

БУНТ НА КОРАБЛЕ

Эпилог HAPPY END

Примечания