Елена Усачева

P.S. Я тебя ненавижу!

Если нету врага, то и некого крепко любить.

Если нету стены, то пройти невозможно насквозь.

Если нету вины, то счастливым здесь некому быть.

Остальное — глаголы и книги, лежащие врозь.

Юрий Арабов, 2008

Часть первая

Разноцветные лошадки

Глава первая

Раз, два, три, если сможешь — убеги!

Зонтик у карусели яркий, отсвечивает лаком. Под ним на тонких трубочках разноцветные лошадки с наездниками. Через одного — девочка в длинном платье, мальчик в черном костюмчике. Основание, как бисквитный торт, украшено розовыми завитками, пастельным взбитым «кремом».

С легким треском поворачивается ключик. Щелкает механизм. Пронзительная музыка шарманки заставляет карусель бежать. Вверх-вниз ходят лошадки. Барышни с кавалерами никак не могут встретиться — то он опускается до карамельного основания, то она.

Эля всегда выбирала белую лошадку. Зеленая уздечка, красная попонка. За ней скакал мальчик на черном коне. В черном костюмчике. Ах, как это было красиво. Черная уздечка. Белая попонка. Сам мальчик с темными волнистыми волосами. Розовощекий. Улыбается.

Улыбающегося мальчика в черном костюмчике Эля увидела к концу дня у себя на парте. И уже потом — разобранную карусель. Зонтик, торт-подставку, замершие вверх ногами лошадки. Ключик вяло завершал свой оборот. Скрипел поломанный механизм.

— А-а-а-а! — заорали у Эли за плечом.

Сразу появилось много лиц. Перепуганных, возмущенных, довольно скалящих зубы.

— Сломали!

Верещала Дронова. Распахивала свои и без того огромные глаза, прикрывала рот ладошкой. Какой ужас! Какой кошмар!

— Ой! Подумаешь! Набор винтиков! — Сашка Максимихин бросил на парту последнюю всадницу. Белая лошадка, красная попонка.

— Зачем ты это сделал?

Ирина Александровна острой бритвой прошла через взбаламученный класс.

— А чего?

Сашка жмет плечами, гнет губы в презрительной ухмылке. Рыжеватый чуб падает на лоб. Глаза щурятся, собираются сухие морщинки. Кожа шелушится.

— Как чего? — всплескивает тонкими руками Ирина Александровна.

У нее черные волосы и «ведьминские», темные, глаза. В первом классе шептались, что она натуральная ведьма. По ночам колдует и летает на метле.

— Ты сломал чужую вещь! Она стоит больших денег!

— Там одна пластмасса. — Сашка уверен в своей правоте. — В нее играть было невозможно, только смотреть. А так — в самый раз. Да она еще работает.

Он подхватывает торт-основание и крутит ключик. Механизм трещит и стонет. Все завороженно смотрят. Словно так оно и должно быть — если музыкальная шкатулка заиграет, значит, ничего не сломалось. Но карамельное основание издает тревожное «бздынь», и ключ начинает проворачиваться вольно, не цепляясь за барабан.

— Отдай! — вырывает остатки игрушки учительница.

Она растерянно смотрит на парту, на свои руки, в глаза Эли, полные слез.

— Ну, и что мне с вами делать?

— Это еще можно починить, — суетится Алка Дронова, подхватывает зонтик с прикрепленными к нему всадниками, пытается вставить их в основание. Но тонкие палочки гнутся, отчего лица всадников кажутся недовольными.

— Ах, не надо ничего делать! — вскрикивает Эля.

Она смахивает пластмассовые детальки с парты и пробирается к выходу.

— Чего она? — вздыхает ей вслед Сашка. — Интересно же было посмотреть, что внутри. А там фигня всякая. Вам чего, пластмассы жалко?

— Не стоило ребенку в школу дорогую вещь давать, — поддакнула Ирина Александровна.

Рыдая, Эля выбежала из класса. Слова учительницы звучат настоящим предательством. Как она могла такое сказать? Не поддержала, не убила на месте Максимихина своим «ведьминским» взглядом.

Забилась в раздевалке в дальний угол под длинные пальто старшеклассников и ревела в три ручья. В ушах еще стоял механический перебор музыкальной шкатулки. Больше всего было жалко белую лошадку с зеленой уздечкой. Мальчик в черном костюмчике так и не догнал девочку.

— Элька! — обрушилась на нее Дронова. — Ну, чего ты! — Она навалилась сбоку. Ей не жалко, ей интересно, что будет дальше. — Я Максику портфель в женский туалет бросила. Пускай попрыгает.

— А Ирина Александровна?

Эля судорожно всхлипывала. Истерика прошла, оставив после себя легкий звон в голове.

— Написала ему в дневник, вызвала родителей, чтобы они деньги за карусель заплатили. Сколько она стоит-то?

— Нисколько. — Жалость к себе улетучилась вместе с последним всхлипом. Теперь она ненавидела Максимихина. Люто. Навсегда. — Не нужны мне его поганые деньги. А если он ко мне близко подойдет, я его ударю.

Пальто перед ними раздвинулись, оранжевая куртка сорвалась с крючка, повисла на коротко стриженной голове, длинным ухом спустилась к острому плечу. Лешка Дятлов, Сашкин друг, смотрел выжидающе.

— Ну и чего? — протянул он. — Портфель-то верните.

— Вот пускай твой Сашенька идет и берет, — приподнялась с колен Алка.

— Дронова, сейчас в лоб получишь! — Лешка сдернул с головы куртку.

— Это ты в лоб получишь! — кинулась с кулаками Дронова. Но сделать ничего не успела. Сверху их накрыл хрипловатый прокуренный голос:

— Не, ну ты посмотри, молодежь оборзела!

Стоящий спиной ко входу Лешка получил пинок и головой вперед полетел под скрипнувшие секции вешалок. Алка метнулась по дальней стене под окнами, огибая опасный участок с некстати пришедшими старшеклассниками. Эля бежала следом за подругой, твердя старую присказку: «Алла — Эля, Алла — Эля, Алла — Эля». Их дружба началась с этой присказки, с созвучия имен.

— Чего дома-то, ругать будут? — кричала Алка на ходу.

Она все делала быстро и шумно. Даже спала шумно — брыкаясь и вздыхая. Это Эля выяснила в первую же совместно проведенную ночь, когда упросила родителей отпустить ее к подруге.

— Не знаю.

Эля жала плечами. Конечно, она боялась, что мать будет ругаться — карусель привез какой-то ее приятель из-за границы. Это было только сказано — «для дочки», но мама сразу забрала игрушку к себе, поставила на ночной столик. Эля взяла без спроса — очень хотелось показать, какая у нее есть замечательная вещь.

— Может, ко мне пойдем? — предложила Эля. — Там, наверное, уже папа пришел.

С Алкой надежней, с ней ругать не будут. Только повздыхают. А потом уже ругать будет поздно.

— Пошли!

И они мчались знакомой дорогой через дворы, придумывая, как отомстят противному Сашке. Как будут кидать ему в компот дохлых тараканов, как стащат дневник и засунут его за батарею, как начнут подкладывать кнопки на стул.

Война шла с длительными перерывами. Они постоянно о ней забывали, вспоминая только по случаю. В профилактических целях Ирина Александровна время от времени ставила Элю в пару с Сашкой или сажала их вместе на уроках. Тогда они долго делили парту, чертили карандашом кривую линию, постоянно двигали учебники, гремели стульями, отодвигаясь. Водовороты классной жизни, ее интересы разводили их. Но иногда…

Шуршал затачиваемый карандаш, потом что-то трыкнуло, застучал по полу веселым дождем разбитый пластик.

— О-па! — услышала Эля и вздрогнула.

В одной руке Сашка так и держал карандаш, вставленный в конус точилки. Прозрачного колпачка на ней не было. Задержался на кончике лезвия завиток очистки.

— Это ты как? — с уважением посмотрел на приятеля Лешка.

— Да она сама! — словно боясь заразиться чем, Сашка сдернул карандаш с точилки, отбросил оставшуюся часть подальше от себя. — Она уже треснутая была.

— Не была!

Эля присела над осколками. Взял без спроса. Крикнул, что сразу отдаст, и вот — не отдал. Специально сломал. Назло. Вот гад!

— У тебя чего, руки кривые? — зло глянула на него Эля.

— Сухова, не плачь! Не утонет в речке мяч! — хохотнул Сашка, встряхивая пальцами.

Он и сам не верил в свою силу. Чтобы вот так, одной левой раздавить пластик? Круто.

— Опять воюем? — подняла голову от тетрадок Ирина Александровна.

— Он мою точилку сломал! — бросилась за помощью Эля.

Во втором классе она была готова Максимихина убить сама. К четвертому поняла, что это лучше сделают взрослые.

Учительница поморщилась.

— Максимихин, силу девать некуда? Расставь парты для урока музыки.

И все. Эля опешила. Значит, его наказывать не будут?

Она собрала прозрачные осколки, зажала в кулак. Больно. Надо отомстить. Она устроит ему такую жизнь… Как же больно! Он трижды подумает, прежде чем у нее что-то сломать. Стекло в кулаке хрустнуло. На ладони — ни кровинки, только красные вдавлинки.

Сашка улыбался, показывая свои кривые зубы с выступающими клыками. Лешка Дятлов что-то ему рассказывал. Максимихин вертел в пальцах недоточенный карандаш. И улыбался.

— Сейчас покусает, — показал карандашом на Элю Сашка.

Первым желанием было схватить карандаш и воткнуть его в улыбающееся лицо. Но она успела пройти мимо и остановилась уже около его парты. А на ней открытый пенал. Сердце заколошматилось. Схватила пенал и прыгнула в коридор. Оттуда в туалет. Карандаши — пополам, ручки пополам, а что не ломалось, то разбиралось. Прыгали по кафелю пружинки.

— Пенал отдай! Дура! — орал в коридоре Максимихин.

— Подавись своим пеналом! — выбросила за порог остатки Эля.

Сашка заорал, чуть дверь в туалет не сломал. Набежали учителя. Развели. Провинившихся отправили вниз, к директору.

— Детишки-то растут, влюбляются, — вздыхала Ирина Александровна.

Эля смотрела в сторону. В кабинете директора она была впервые, но разглядывать картины, цветы и ковер не стала. От стучащего сердца в голове стоял шум. Опять она погорела на Максимихине. Ведь зарекалась к нему близко подходить!

— Так направьте их энергию в мирное русло, — негромко говорила директриса. — Что же они у вас карандаши ломают? Сейчас карандаши, позже друг за друга примутся?

Директриса и стол казались одним целым, оба были большие и улыбчивые. Но за улыбкой была резкость.

Эля хмыкнула. Ага, любовь, как же! Держи карман шире! Война! И никакой пощады.

— Подавись своими карандашами, — бросил ей в спину Максимихин, когда они вышли за дверь, оставив взрослых самих разбираться с детским поведением. Вернул ей ее же пожелания после сломанной карусели.

Ну и подумаешь, целее будет.

— Он не нарочно, — рассуждала на классном часе отличница Машка Минаева. Маленькая, худенькая, волосы туго собраны в косичку, личико остренькое, как у хорька. — Одна точилка не может сравниться со всеми карандашами.

«У, правдорубка…» — привычно прошептала Алка. Минаеву никто не любил. За натасканность. За четкость ответов. За всегда сделанные работы и подготовку к урокам. За холодность. За нежелание помогать другим. Списать контрольную? Даже не мечтай. Взять домашку? Легче у голодного тигра кусок мяса отобрать. С ней иногда пытались дружить из-за выгоды. Но дольше месяца мало кто выдерживал.

— Это она специально все подстроила! — подпрыгнул на месте Лешка.

Тянет руку, словно ответить хочет, но говорит без разрешения. Слова у него налезают друг на друга, торопясь, как будто их специально в один комок лепят.

— Помните карусель? Она за нее мстит. Специально дала поломанную точилку. Чтобы потом на Максика свалить.

— Врешь ты все! — кинулась на Дятлова Алка. — Трепло!

— Да он сам взял! Без спроса! — подалась следом за подругой Эля.

Но их уже разнимали. Ирина Александровна стучала журналом по столу. Хохотал на галерке всегда всем довольный Андрюха Когтев, клонился к нему Костик Борисов.

Элю с Дроновой выгнали в коридор, и классный час сразу потерял смысл. Потому что разбирать проступок без участников глупо. Но за дверью еще что-то кричали. Кажется, Минаева пыталась доказать, что должна победить дружба.

— Вот ведь гады! — злилась Эля, баюкая ушибленную руку на коленях.

— Ничего! — бодро встряхивала челкой Алка. — Мы им еще покажем.

Было в этих уверенных словах нечто щемяще-приятное. Вот это друг. Алка никогда не подведет. Все-таки созвучие имен многое значит.

— Мы им отомстим! — Эля выпрямилась.

— Война! — радостно заверещала Дронова и раскрыла ладонь.

— Война! — звонко хлопнула по предложенной руке Эля.

У Алки ладонь узкая, с длинными пальцами, заканчивающимися некрасивыми маленькими ноготками, а у Эли круглая, крепкая, с небольшими сильными пальцами. Вдвоем они всех победят.

Достойной мести никак не получалось. Сашка все так же ходил, тряс чубом, улыбался, демонстрируя кривые зубы. Ставил подножки на физкультуре, писал гадости на доске перед уроками. А то принимался «икать» иголкой. Вставлял в карандаш булавку и начинал легонько стучать сталью о край парты. Получался квакающий звук. С гулким эхом, будто в жестяном ведре. Звук носился по классу, отовсюду и ниоткуда конкретно.

— Прекратили! — с напряжением в голосе приказала Ирина Александровна, и ее темные глаза налились нехорошей тяжестью. Посмотрит — убьет.

— А чего Сухова не слушается?.. — как бы между делом протянул Сашка.

У Эли от неожиданного заявления упала ручка. Рядом с ней карандаш с булавкой.

— Сухова! Дневник на стол! — припечатала Ирина Александровна. — Еще один срыв урока, и я вызываю родителей!

Учительница высокая и худая, но голос у нее такой, что мурашки бегут по спине. Ой, как страшно. Эля понесла дневник к учительскому столу. От несправедливости щипало в переносице. Кричать бессмысленно, ничего не докажешь. Надо мстить, так же цинично и жестоко.

Чтобы избавиться от несправедливого замечания в дневнике, Алка предложила вырвать страницу. Дернули неудачно. Вечером пришлось объясняться с отцом.

Папа сидел в кресле, устало постукивал дневником по коленке. Перед Элиными глазами мелькал Микки-Маус, наклеенный на обложку. Мышонок улыбался, хитрые глаза смазанно скакали туда-сюда.

— Так не бывает, — словно на последнем издыхании говорил папа. — Ты не виновата, а все на тебя свалили.

— Просто он дурак.

Оторвать взгляд от наклейки не было никакой силы, а потому в глазах уже рябило от двадцати пяти ушей, хвостов и белых манишек.

— Он один дурак или все?

— Один.

Эля отвернулась.

Зачем-то вспомнилась лошадка из карусели. Родители тогда не ругались, сказали, сама виновата, зачем взяла в школу. И в какой-то момент ей показалось, что утром карусель в портфель она положила только для того, чтобы Максимихин ее сломал. Что ей самой было приятно такое внимание. А ведь ничего такого не хотела, всего лишь похвастаться.

— Саша не может ни с того ни с сего задевать тебя. Наверное, ты сама от него что-то хочешь.

Ну, конечно, это любовь! Папа, а туда же! Какая любовь к этому ненормальному?

Стало обидно и как-то сразу жарко. Эля засопела, пытаясь сдержать слезы. Нос хлюпнул.

— Ну, ну, ну, — растерялся отец. — Он виноват, он.

Папа сгреб Элю в охапку, усадил на колени. А она все сгибалась, пытаясь свернуться в клубочек — когда тебя мало, то и беда твоя уменьшается.

С этого момента ей уже не хотелось никому мстить. Месть выходила какая-то неправильная. Если смотреть по фильмам, тот, кто мстит, получает от этого удовольствие. А тот, кому мстят, страдает и каждую минуту просит прощения. Розовощекий откормленный Сашка на страдающего не тянул.

Эля постоянно теперь смотрела на него, потому что сердобольная Ирина Александровна на последнее полугодие началки посадила их вместе. Довольный Максимихин в наглую списывал, таскал конфеты из бокового кармашка рюкзака. Эля колошматила его по острому плечу кулаком, тыкала карандашом в бок, забрасывала учебники за учительский стол, шуршала бумагой, когда он отвечал. Сашка улыбался. Все время криво, как истинный злодей. Дергал одним углом рта, обнажал кривые зубы. Вокруг глаз собирались морщинки. Кожа, как всегда, шелушилась.

Максимихин не оставался в долгу. Он ставил Эле подножки. Обрывал вешалки на куртках, выкидывал в коридор ластики, ронял тетради.

Алка скалила зубы в улыбке и обещала новую месть. Страшную. Кровавую.

Расставаться с начальной школой было не жалко — новая, почти взрослая жизнь обещала большее, манила круглосуточным удовольствием и безграничной радостью.

Переход в среднюю школу принес с собой неожиданное разделение на касты. Класс стремительно расползся по группкам. К шестому классу Когтев с Борисовым айсбергом уплыли в Антарктику двоечников. Сашка с Лехой пробились в лидеры. При этом пришлось немного подраться с Гариком Арзумовым. И не было больше рядом Ирины Александровны, способной любое недовольство объяснить влюбленностями. Стройная шеренга отличников замкнулась на Машке Минаевой и Севке Костылькове. Эля с Алкой болтались в середняках, что Дронову страшно злило. Ей все казалось, что их норовят столкнуть в изгои, к Арзумову и Хоплину, и надо было что-то делать, чтобы вырваться из болота.

— О! Смотри, какая лапа!

В руках Максимихина была кукла. Старая немецкая кукла, еще мамина. В парике. В бальном платье, в снимающихся сапожках.

— А чего трусы не стринги? — вертел куклу Сашка. — А чего в парике? Лысая?

— Сам ты лысый! — негромко ответила Эля и попыталась забрать игрушку.

— Всю жизнь с протянутой рукой!

Кукла взлетела в воздух. Эля прыгнула, но ее сбили, и уже с пола сквозь слезы она смотрела, как кукла переходит из рук в руки. Как задирается юбка, рвется тонкая сетка парика. Казалось, что она слышит, как щелкают, открываясь и закрываясь, пластмассовые глазки. Зеленая радужка с блесткой.

Кукла ударилась об пол. Глазки закрылись. Эля юркнула между ног, подцепила игрушку за короткие волосы.

— Стоять! — на белое платье наступил серый ботинок. Максимихин нагнулся, чтобы поднять добычу. — Не уйдешь!

— Отдай! — Эля стукнула кулаком по противной ноге и потянула куклу на себя.

— Щаз! — Сашка резко придвинулся, подтаскивая к себе куклу за платье.

Кукольная рука вырвалась из пальцев, содрав кожу. Эля еще успела перехватить за пластмассовую голову. Максимихин рванул за вытянувшуюся ногу.

— Сломаешь!

Улыбка, кривые зубы, рыжеватый чуб, упавший на глаза.

— Пусти! — вскрикнула Эля.

— Держи! — хохотнул Сашка, дергая игрушечную ногу так, что появилась резинка. Она дрожала. Прыгал перед глазами узелок.

Эля догадалась, что сейчас будет, — отпустит. Оттянул, чтобы больнее ударить.

И ничего не успела сделать.

Кукла ударила по руке, ухитрившись найти самые больные точки. Треснула пластмасса.

Глаза закрыты. Нет больше блестяшки. Голова вмялась в туловище, расколов тело до белых трусиков. Шея гнется, проваливаясь в трещину.

— Сама виновата! Я же говорил, не тяни.

Ярость закипела в переносице, плеснула кипятком в глаза.

— Гад!

Знала, что бесполезно, но все равно бросилась. Замахнулась куклой.

— Щаз испугаешь, — прикрылся рукой Сашка.

Голова у куклы оторвалась.

— Запчасти теряешь, — увернулся от удара Максимихин.

— Ненавижу! — кричала Эля, колотя противника по подставленному плечу. — Убью!

— Сначала я! — орал в ответ Сашка.

Он как-то ловко вывернул из ее рук куклу и забросил под парту.

— Достала уже! — рявкнул в лицо. — Кикимора болотная!

— Сам ты болотный!

Эля смотрела на задранную юбку игрушки, на испачканную ткань, на беспомощно приподнятую ногу.

— Держи, — Алка подала порванный парик. — Не надо было в школу приносить.

— Ой! Влюбленные ругаются, только тешатся, — фыркнул Лешка.

За два года он не вырос, зато раздался в плечах — шел уже на первый разряд по плаванию.

— Дурак! — погрозила кулаком Эля.

Подхватила куклу и побежала из класса.

Ирина Александровна! Где вы? Почему не пришли? Почему не разняли? Почему не сказали свое заветное — от любви до ненависти один шаг. Сейчас она сделает шаг в противоположную сторону. К ненависти. К ярости.

Кажется, это была Сашкина куртка. Чувствуя, как от рывка через руки вытекает обида, дернула. Раз, другой. Загудела потревоженная труба вешалки. Полетела соседская куртка.

— Эттто что такое?

«Ттттт» прозвучало в унисон дрожащей трубе.

Какие у них, оказывается, бдительные нянечки. Или у Эли удача такая хромоногая?

Ее повели в знакомый кабинет.

Стол и директор еще больше срослись. Оба улыбались. Эля шмыгала после истерики носом, косилась на фикус около окна. Он был с ней солидарен. Вздыхал, жмурился.

— Что же вы все время деретесь? Большие уже… — печально сутулилась классная руководительница. — Учитесь объяснять все словами, а не кулаками.

— Он первый…

И еще не договорив, поняла — не то, надо по-другому. Вот только как?

«Не провоцировать», — учил папа. «Ццццц», — холодно-жужжащий, как муха, звук. Неприятно. И слово неприятное. Выплюнуть его хочется и уйти. Уйти навсегда. Чтобы искали, чтобы волновались. А она бы не вернулась. Дошла бы до края света, устроилась бы там под горой. Вокруг цвели бы цветы. И никого. Голубое, до горизонта, небо. В небе парит орел. Ну, или стрижи. Они еще свистят, когда крыло режет воздух…

Куклу выбросила в ближайшую помойку. Долго сопела, сдерживая последние слезы.

— Я ему тоже что-нибудь сломаю! — прошептала видневшейся над мусорным баком голове.

Алка хмурилась. Весна, авитаминоз — она теперь постоянно сводила брови, уже и морщинки укоренились над переносицей.

— Пошли ко мне, — шмыгнула носом Эля. — Заедим расстройство пирогами. У меня фильм есть хороший, про лошадей.

— Не. — Дронова вздохнула. — Не могу. Доклад надо писать.

— Какой доклад? — От удивления, что Алка отказалась, Эля забыла про свое горе. — Нам же ничего не задали!

— Надо, — многозначительно ответила Дронова.

Кукла торчала из помойки. Дронова демонстрировала свою спину. Удаляющуюся спину. На Алке был новый костюм — серые брючки и пиджачок. Симпатично. Чего это она стала в школу так расфуфыриваться? День рождения, что ли? Вроде у нее в сентябре. В начале. Они обычно в парк ходят. Родители в кафе, они на каруселях. До одурения. А потом мороженое. Красота. К чему это она все вспомнила? Непонятно.

Фильм был хороший, а настроение плохое. Пришла мама, стала ругать за куклу. Последнее время она непременно выплескивала свое недовольство если не на папу, так на Элю. Папа терпит, он привык, они давно ругаются, а вот Эле терпеть не хочется. Хочется убежать на край света. Обязательно взять с собой Алку. Больше никого не надо.

— Ты как с Луны свалилась, — устало бродила по кухне мама. — Как будто не знаешь, что дорогие вещи в школу носить не надо. Их вообще на улицу брать не стоит. Что за фантазии тебя посетили?

— На английский велели принести любимую игрушку. Все принесли. Я тоже. Я не виновата, что Максимихин заметил.

Перед ней стояло какао. Вкусное. Минут десять назад было таким. Успело покрыться пленочкой. Если коснуться ложкой, пенка жадно облепит блестящий металл. Забудешь ложку в воду положить, высохнет — не отмоешь. Мама опять же будет ругаться. Она последнее время ходит уставшая, недовольная. С папой постоянно ссорится, а на следующий день словно специально приходит еще позже, и они уже кричат в своей комнате, но их слышно. Между комнатами тонкая перегородка.

— Вот и брала бы мишку какого-нибудь или из своих барбишек. Эту-то зачем потащила? Ее еще мне покупали!

— Говорили же, любимую.

Если какао начать пить сейчас, то пленочка прилипнет к губе, будет неприятно.

— Ты прямо как не родная. Все готова вынести.

— Может, я и правда не родная?

Мысль была неожиданная. Многое оправдывающая. Значит, где-то есть родные, другая школа с нормальными людьми. Можно даже Алку туда взять. Она тоже ходит все время недовольная. Наверное, и ее в роддоме подменили? Вот в чем дело! У них совсем другие имена, не Элина и Алла, а…

Додумать не получилось. Мама тяжело села рядом, поставила перед собой чашку с чаем.

— Что ты несешь! — спросила устало.

Под глазами круги, на лице морщинки. Самые глубокие от уголков губ вниз.

— Откуда такие мысли?

— Сама только что сказала.

Мама махнула на нее полотенцем.

Подумаешь, Эля может не ужинать. И какао ваше пить не будет.

— Увижу Максимихина — убью.

— Так ты все с ним воюешь?

Мамина ладонь легла на затылок. Была она влажная после мытья посуды и тяжелая.

— Ни с кем я не воюю, — вывернулась из-под руки. — Нужен он мне больно! Сам пойдет, споткнется и башкой в колодец свалится.

Мама умильно улыбалась. Это вывело из себя.

— И не надо говорить, что я в кого-то влюбилась! Это чушь!

— Да я не говорю, — засмеялась мама и посмотрела на нее так, словно Эля вдруг превратилась в младенца из песочницы.

Точно! Подменили! В роддоме!

Эля вылетела с кухни, шарахнула дверью. Что-то посыпалось с полочек в ванной.

«Его можно убить презрением», — решила Эля.

Примчалась в школу с новым, неожиданным планом. Должен был сработать.

— Слушай, — жарко шептала она Алке на перемене. — Давай делать вид, что мы его не знаем. Он первый не выдержит.

— Чего не выдержит? — отстранилась Дронова.

Покачнулся на шее кулончик в виде кувшинчика. Эля хлопнула ресницами. На Алке были джинсы и белая блузка с глубоким вырезом. Подчеркивать там, правда, было еще нечего, но все старания к этому уже приложены. Цепочка блестящая, желтенькая. Неужели золотая?

— Ну… — так далеко Эля не думала. — Пощады попросит.

— Ой, Сухова, — скривила губы Алка. — Что-то ты мудришь. Не лезь к нему, он тебя и трогать не будет.

Ушла. Больше ничего не сказала. Встала и потопала по проходу к доске. Задержалась у первой парты, бросила пару фраз Минаевой и двинула дальше, свернула к ряду у стены, где в томной задумчивости сидела Вероника.

У Доспеховой мать была, кажется, бывшая манекенщица. Она как-то появлялась в школе. Физрук присел от неожиданности. Высокая, очень худая и очень ухоженная. Густые рыже-каштановые волосы уложены в летящую укладку, тонкое лицо с холодными глазами. Вероника уже сейчас рекламировала одежду, снималась в журналах. У нее были огромные, невероятно огромные глаза. В началке над этим смеялись. А сейчас, к концу шестого, вдруг все признали, что это красиво, что длинные темно-русые волосы это стильно, что не улыбаться, — а Ничка почему-то редко выражала эмоции, могла только сухо потянуть губы, — это модно. Словом, без особых напряжений Доспехову зачислили в звезды.

Эля с Алкой были далеки от нее, как пингвины от Арктики. А тут выходит, что льдина раскололась, и одинокий обитатель южных широт перебрался к белым медведям.

Дронова остановилась около Доспеховой. Много они не говорили. Алка обронила пару слов. Ничка качнула головой. Прядь волос сползла с плеча, закрыла лицо.

— Вы дружите?

Эля была поражена. Выходит, она теперь тоже может запросто подойти к Доспеховой и, хлопнув ее по плечу, что-нибудь сказать. Ладно, обойдемся без хлопаний, но сказать что-нибудь надо будет обязательно.

— Ой, не выдумывай, — уже знакомо сморщилась Алка. — Мне тебя хватает. Журнал попросила. И вообще — смени эту дурацкую толстовку на что-нибудь другое. Ты со своими лошадьми скоро сама ржать начнешь.

Эля натянула на груди свою любимую кофту. Ну да, ей очень нравятся лошади, она даже подумывает на конюшню сходить, в секцию записаться. Вот и здесь у нее летящая над травой коняшка на сером фоне. На что она ее поменяет? Уж блузку с глубоким вырезом точно не наденет.

На этом разговор закончился, но Эля из вредности еще неделю ходила в толстовке, пока мама вечером не бросила кофту в стирку, и пришлось надевать зеленый блейзер.

Пролетел еще один год, и Эля поняла, что все разваливается.

— А что вы делаете летом?

Они сидели на качелях. Дул холодный ветер. Солнце слепило, но было зябко. Заканчивался седьмой класс.

— Мы едем в Махачкалу! — торжественно произнесла Алка, выпрямляя ноги в красных сапожках на низком каблуке.

Красивые. Новые совсем. Вон как блестят.

— Три недели! Представляешь? У отца там какие-то дела.

— Круто!

Эля откинулась назад на вытянутых руках. Мир перевернулся. Вверх тормашками пробежала собака.

— А я в деревню.

Она резко выпрямилась, заставив двор раскачиваться.

— Ты мне напишешь, как в прошлом году?

Тогда от Дроновой пришло два письма. Настоящих. По почте.

— Ну что ты такая отсталая… — протянула Алка. — Купи себе флешку, сделай Интернет. Вот я буду бегать по Махачкале, искать почту?

Эля подобрала ноги, прислушиваясь к скрежету уставших суставов качелей. Можно попросить папу. Наверняка недорого. И несложно. Если он позволит взять ноут в деревню.

— Хорошо, — остановила она и скрип, и раскачивание, и мельтешение двора. — Я тебе буду каждый день писать.

— Пиши, пиши, — глядя в сторону, пробормотала Алка.

Через заднюю калитку школы выходила Доспехова. Ветер подхватывал ее длинные распущенные волосы, перебирал невидимыми пальцами, привязывал к ней шагающего следом Лешку. Максимихин отстал, гоняя кусочек кирпича.

— Промажешь! — через Алкину голову крикнула Эля.

Камешек звонко цокнул о железную трубу калитки. Сашка коротко глянул из-под рыжеватого чуба.

— Ну, все! — бросил он в ее сторону.

С места они сорвались одновременно. Качели застонали за спиной.

Эля убежала. Она хорошо бегала, всегда обгоняла мальчишек. А здесь, во дворах, когда есть, где спрятаться, — и напрягаться не пришлось. Через пять минут она бодро шагала обратно. Какая-никакая, а все-таки победа. Приятно. День прожит не зря…

Алка все еще сидела на качелях. Максимихин устроился на месте Эли. Ничка картинно облокотилась о подпорку, подставила лицо солнцу, закрыла глаза. Лешка топчется рядом, скучает.

Выйти? Нарваться на скандал с Сашкой. Не вернуться? А о чем они там так весело трепятся? Доспехова еще эта… Тоже пляж нашла в апреле месяце. Эля вытащила телефон, два раза нажала на зеленую трубочку — Алка у нее была в приоритетных номерах. Матери столько не звонила, сколько ей.

Заиграла знакомая музыка — такой звонок был на телефоне у Мориарти в новом сериале про Шерлока Холмса. Дронова достала сотовый, глянула на экран и… положила трубку в карман.

От неожиданности Эля хотела крикнуть — это она звонит, чтобы Алка ответила.

Квакающе засмеялся Максимихин, и Эля раздраженно дала отбой. Все правильно. Дронова не может отвечать, пока рядом стоит Сашка. Эля тоже хороша! Надумала, когда звонить. Вот уйдут эти гаврики, тогда Алка и ответит. Дроновой сейчас деваться некуда? Они сами подошли.

Глава вторая

Фирменный салат «оливье»

Интернет Элю не спас. Связь была плохая. Страницы грузились медленно, с перерывами, с вечными зависаниями. Легче было позвонить. Но пока Алка была в Махачкале, ее телефон был выключен. В июле механический голос пару раз сообщил, что номер временно заблокирован. А потом само лето, солнце, речка, лес выветрили желание кого-то искать и куда-то звонить. В соседнем совхозе обнаружились кони. Крепкие рабочие лошадки нехотя двигались с места, шли тяжелым шагом, редко переходя на тряскую рысь — это был восторг, счастье, предел мечтаний.

Конечно, обо всем этом хотелось рассказать Алке. Но мысль быстро терялась в блеске солнца, плеске воды, шуме августовского дождя.

Первый звонок сразу после возвращения за неделю до сентября все равно Алке.

— Ты в городе? — возбужденно кричала Эля.

— Ой! — лениво протянула Дронова. — Я уже полтора месяца в городе.

— Иду к тебе!

— Не!

И пауза. Сердце успело два раза стукнуть — что скажет? Заговорила:

— Давай на улице. На бульваре. Напротив остановки.

Эля сунула в карман стеклянный прозрачный шарик с искринкой внутри — нашла на чердаке. Он приносил удачу. Без него не получилось бы такого замечательного лета, такого сумасшедшего лета. Такого лета…

Первый, кого увидела, был Максимихин. Кажется, зубы у него стали еще кривее. Он шел от остановки через улицу к бульвару. Туда, где на углу стояла Алка. Рядом скучающий Дятлов лениво постукивал по земле маленьким оранжевым мячиком. Максимихин перешел дорогу. Хлопнул по подставленной ладони Лешку. Поцеловал в щеку Дронову.

Мир зазвенел, зашуршал, раскалываясь, разлетаясь пеплом по ветру.

— О! Привет!

Ничка прошла мимо. Ее приветствие, брошенное по ходу, упало на Элю, запрыгало около ног.

Доспехова ждала на перекрестке зеленого света. Отмеренное однокласснице внимание выдано, больше никаких лишних слов. Спина ровная, равнодушная. Ветер треплет волосы. Лешка сменил скучающее выражение на радостное ожидание. Мячик исчез в кармане.

— Привет, — с запозданием отозвалась Эля.

Светофор подмигнул, меняя глазок.

Алка смотрела через дорогу. Она наконец-то перестала ломать глаза о кривую физиономию Максимихина и увидела подругу. Эля улыбнулась. Сейчас все закончится, наваждение спадет, Дронова кинет эту странную компанию и подойдет к ней. Зачем им проводить время с невнятным Сашей, с глупым Дятловым, с холодной Вероникой?

Светофор мигнул, уронил желтую слезу на красный глаз.

Сначала с Доспеховой поцеловалась Алка, потом Лешка, но чуть дольше, чем легкое касание губ. Он задержал ее за плечо, словно кроме поцелуя еще хотел заполучить немножко крови. И даже Сашка склонился, подставляясь под дежурным чмок.

— Ну, ты идешь?

На светофоре был снова зеленый. Алка смотрела недовольно. И Эля вдруг вспомнила, что на ней толстовка, которая так не нравилась Дроновой. На толстовке лошадь, которая тоже не нравится Алке. Ей последнее время многое не нравится.

— У нее после сельской тиши боязнь машин, — противно хохотнул Сашка. — Она теперь только на лошади может.

Слова эти заставили идти вперед. Загудела перепуганная машина. Светофор налился нехорошим красным светом.

— Я же говорю — дикая. — Максимихин тыкал пальцем в Элю.

Она все равно шла к ним, хоть ей этот тип был противен.

— А без него нельзя? — еще не дойдя до компании, зло крикнула Эля.

— Без тебя можно, — гыкнул Сашка.

Он подхватил под руку Алку. Та не сопротивлялась. Не пыталась отстраниться или сказать, что Сашка обалдел, ошибся адресом и вообще шел бы лесом. Она прижалась к его боку и улыбнулась. Словно ей от этого движения теплее стало.

Это было невозможно, а потому страшно. Прежнюю Алку куда-то дели, оставив незнакомую и непонятную.

— Он же урод, — прошептала Эля, надеясь, что ее услышит только Дронова. Но звук все-таки распространяется не направленно, а во все стороны. И в нежелательные тоже. Сашка нехорошо улыбнулся. Очень нехорошо.

— А ты у нас, значит, первая красавица?

— Пойдемте уже, — Ничка потянула за собой Дятлова. — Элина, догоняй!

От того, что ее назвали полным именем, Эля вздрогнула. Сказано это было так холодно…

— Отстань от нее, — одернула Максимихина Алка и повлекла следом за Доспеховой.

Все это было как-то слишком очевидно, но в голове не укладывалось. Дронова с Сашкой? Невозможно! Она его ненавидит. Он убог, глуп и вообще близкий родственник австралопитеков!

— Ты идешь? — повернулась Алка.

— А куда?

Эля сдвинулась с места. Ноги стали какими-то странными, словно их отрезали, а потом криво пришили.

— Куда-нибудь. Чего ты там хотела рассказать?

Рядом с увиденным любая новость меркла. Какая может быть деревня с лошадьми, когда тут такое…

Эля плелась следом и не знала, на кого больше злится — на Алку, которая даже не предупредила, что в ее жизни произошли такие изменения, или на Максимихина, который оказался не только дураком, но и наглым обольстителем. Это же он специально все устроил, чтобы позлить ее, чтобы увести подругу.

Почти побежала. Алку надо было предупредить. Ее нельзя было оставлять в беде.

Они что-то активно обсуждали, так что вклиниться в их разговор никак не получалось. А потом она услышала слова «день рождения», «тусовка» и невольно вышла вперед. Шестое сентября — это же скоро! Алка станет на год старше.

— Ты про шестое? — заговорила в образовавшуюся паузу. — Уже что-то придумала?

— Ах, ну да, куда мы без лучшей подруги… — ехидно сощурился Сашка.

— Мы в парк идем, да? — торопилась Эля.

Она старалась на него не смотреть. Представляла, что его нет, что это призрак, фантом, что эту мерзкую фигуру дорисовывает ее больное воображение. Но наглое видение лезло в кадр, обретало голос.

— Маленькие девочки идут в парк, а взрослые занимаются взрослыми делами.

Эля не слушала. Что ей какой-то там Максимихин? Он явление временное.

— Алка! Ты можешь остановиться?

Они замерли. Ничка с Лешкой тоже. Смотрят вопросительно, словно она вдруг заговорила на тайском.

— Чего ты в него вцепилась? Он не улетит. — Она хотела разъединить их руки, развести на разные стороны улицы, но касаться Максимихина было противно. А ну как он проказой болеет? Еще заразишься…

— Куда вы идете?

— В парк. Там можно у озера посидеть, — ответила Ничка и царственно прошествовала дальше, увлекая за собой Дятлова.

— Я не хочу в парк. У меня времени мало.

Эля смотрела на Алку, но у той за лето что-то изменилось в лице. Она стала неузнаваема. Там проскакивало непонятное выражение презрения ко всему. Что такого успело произойти за эти чертовы три месяца?

— Деткам — детское время. Бай-бай! — гнусяво пропел Максимихин и повел Алку прочь.

Эля, как завороженная, топала следом. Хотелось кричать. Хотелось все вернуть обратно. Потому что Алка была ее. Только ее! Они столько лет вместе! Еще весной на дне рождения Дронова называла ее лучшей подругой!

— Алка! Я ухожу!

— Давай! Увидимся в школе!

Дронова махнула рукой. И снова спина. Быстро, однако, уходит подружка.

Обида пришла потом. Когда стала вспоминать и этот равнодушный жест, и эти слова. Дроновой все равно? Ей интересней с ними, чем с ней?

— Почему она так? — рыдала вечером Эля.

Отец сидел в кресле. Только что был выключен телевизор. Белесое пятно света еще блуждало по экрану, будто просило — не убивайте меня. Закинув ногу на ногу, папа смотрел на это пятно, как будто продолжал видеть всех этих придуманных людей. Папа был вечно отстраненным и равнодушным, лучше, конечно, пойти к маме. Но мамы дома не было. Она стала задерживаться на работе, порой приходя так поздно, что Эля успевала уснуть.

— Мы же подруги! — всхлипывала Эля.

— Все в этом мире когда-нибудь проходит, — изрек папа.

И что он увидел в этом телевизоре?

— Неправда! — злилась Эля. — Дружба не может проходить! Ты еще скажи, что любовь проходит!

И тут папа повернулся. Его лицо было напряжено, словно Эля обозвала его дураком.

— Все проходит, — раздраженно бросил он, вставая.

Он еще немного постоял, как будто хотел добавить пару резких слов. Эля собралась, ожидая если не удара, так брани. Но папа пошел из комнаты. А ему навстречу неслись щелчки открываемой двери — возвращалась мама.

Дверь за отцом закрылась. Но голоса были слышны.

— Где ты была? — с ходу закричал папа.

— Задержали на работе.

— В стахановцы записалась? Или ты трудишься на другом фронте?

Эля побрела к окну. Было скучно. И от этих криков, которые случались все чаще и чаще, и от того, что нет Алки. А впереди была еще целая неделя. Бесконечная неделя вот такого стояния около окна.

Эти четверо сейчас где-то сидят, смеются, ее обсуждают. Показалось, что там, у них, гораздо интересней, чем здесь у нее. Словно вся жизнь переместилась туда. И так захотелось пойти в парк, побыть рядом, послушать. Улыбнуться чужой радости.

На следующий день Алкин телефон был выключен. Шел дождь. Родители ругались. Эля рисовала лошадей. После десятого рисунка отправилась на улицу. Постояла на бульваре, пять раз перешла улицу на зеленый свет. Заглянула в парк, добрела до развлекательного центра.

Их нигде не было. Под козырьком в подъезде Алкиного дома она оказалась в компании со старушкой и ее вздорной брехливой собакой.

Мимо бодро протопала Минаева.

— Машка!

— О! Здорово! — четко, по-военному, отозвалась отличница. — Ты чего здесь?

— Дронову ищу.

Машка стрельнула в ее сторону быстрым понимающим взглядом.

— Они у Доспеховой наверняка сидят. Месяц уже вместе по городу болтаются.

Сообщение было неожиданным, поэтому не сразу пришло понимание, о чем говорит Машка.

Спросила отстраненно:

— А ты чего в городе?

— К школе готовлюсь.

Минаева встряхнула зонт и шагнула под дождь.

Месяц болтались… А! Ну, теперь все понятно! Что делать тридцать дней в городе? Скукота. Вот они и сошлись. Но скоро сентябрь… Все изменится.

Утро первого школьного дня, как всегда, выдалось холодным и пасмурным. Норовил пролиться дождь. Про цветы Эля вспомнила за завтраком. Обычно их покупала мама. Но сейчас ее опять не было. Отец хмуро пил кофе на кухне, с настойчивостью робота смотрел телевизор. На экране, как всегда, что-то взрывалось.

— Цветы! — простонала Эля, глядя на пустую вазу.

— Да брось ты эту глупость.

Папа раздраженно отодвинул табуретку. Встал. Движения какие-то неуверенные. Что произошло?

— Все будут с цветами! — напомнила Эля.

Отец молча выложил на стол тысячную купюру и ушел. Последнее время он стал мало говорить. С матерью весь словарный запас растрачивает?

Очередь в киоск была длинная. Цветы дорогие. Удалось взять только мертвенно-белые хризантемы. Цветок смерти! Как неприятно!

— Алка! Алка! — кричала Эля, издалека завидев Дронову.

Алка обернулась, дернула уголком рта.

— Чего ты орешь, как на вокзале? — отозвалась грубо.

— Я соскучилась, а ты все время убегаешь.

— Тут я, тут.

В руках у Алки шикарный букет роз. Рядом с ним Элины хризантемы смотрелись бедными родственниками.

Алка глядела в сторону, всем своим видом показывая — она не здесь, она не с ней. Надо было о чем-то начать говорить. Вопрос родился сам собой.

— А ты чего, с Максимихиным встречаешься?

Дронова обожгла ледяным взглядом. Так иногда смотрит Ничка, словно роняет на тебя свое царское внимание.

— Он же урод! — заторопилась Эля.

— Не говори глупости, — дернула плечом Алка и пошла вокруг площадки, где уже собирались школьники.

— Ты сама говорила, что он убогий! Что его головой можно гвозди забивать!

— Это ты говорила, — резко остановилась Алка, так что Эля налетела на нее, как Пятачок на Вини-Пуха. — А я всю эту чушь слушала.

— Он специально все это устроил, чтобы нас разлучить!

— Было бы что…

— Это он мстит так!

— Что ты вечно каких-то врагов ищешь? Кому ты нужна?

У Алки тяжелый неприятный взгляд!

Надо было уходить. Все ясно. Был у нее друг, и нет у нее друга. Но она шла и шла за Дроновой, надеясь понять, что произошло. Надеясь все вернуть.

— Что же в нем хорошего?

— Он не такой занудный, как ты!

И снова Эля видела спину. Алка была в зеленой курточке с поясом и в черной юбке. Туфли с ремешком. Один каблук испачкан в земле. Эля глянула на свои кеды, на свой букет. Нет, здесь было что-то еще. Как будто Алка раньше не увлекалась парнями.

Эля бы и дальше шла за подругой, но из-за толпы цаплей выступила Доспехова в сопровождении свиты — Лешки и Максимихина. Сашка зачесал свой чуб наверх и улыбался, демонстрируя математически не доказанную кривизну своих зубов. Алка направлялась к ним. А Эля пятилась.

Это просто 1 сентября. Это пройдет.

Бестолковый, суматошный день то растягивался, то съеживался. Уроки пролетели, чтобы потом упереться в бесконечный классный час. Биологичка всех пересаживала. Эля как-то незаметно сдвинулась на последнюю парту, а класс вместе с Дроновой, Максимихиным и остальными поплыл вдаль. Без нее.

— Алка!

Дронова остановилась, хотя Эля была уверена — подруга сделает вид, что не услышала.

— Ну что ты ко мне привязалась? — вздохнула. — Алка, Алка… Весь класс уже ржет.

— Кто ржет?

Хотелось плакать. Это все было как-то несправедливо.

— Конь в пальто!

Фраза была Сашкина, и от этого оказалась вдвойне неприятной.

— Ты, значит, с ним, не со мной?

— Ой, ну что ты несешь! — Алка пыталась быть благородно возмущенной, демонстративно равнодушной, но она была раздражена, а поэтому сама не знала, как себя вести.

— Так мы дружим? — тянула свое Эля. Все это было глупо и прямолинейно, но мудрить и придумывать другие слова некогда.

— Если ты без этого жить не можешь, то дружим.

Алка вдруг показалась прежней. Как весной.

— Пойдем ко мне? — засуетилась Эля. — Я тебе кое-что покажу.

Ответ пришел не сразу, Дронова долгие секунды думала. Но вот она улыбнулась:

— Ну, пойдем.

И они пошли. Как раньше. Выбежали во двор, где уже вовсю светило солнце и не было утренней хмари, где в кусты сирени какой-то остряк впихнул букет поникших тюльпанов.

Они как раньше пили чай. Пытаясь хозяйничать, Эля разогрела голубцы из морозильника. Один развалился, и она сгрузила его Алке, а себе взяла большой и целый. Он не пропекся, на зубах скрипели кусочки льда. Но Эля все равно улыбалась. Рассказывала, что собирается пойти на конюшню, что туда берут после четырнадцати, то есть как раз весной можно записываться. Показывала рисунки, фотографии, вспоминала деревню. Потом они залезли в родительскую комнату, стали мерить мамины наряды, рассыпали косметику. В нижнем отделении шкатулки нашли длинные красивые тяжело-красноватые серьги. Эля не помнила их у матери, подумала, что это сюрприз, отец купил, но до поры спрятал. А потом уже стало некогда думать. Они стали все доставать. К Алкиной длинной шее очень подошли серьги, а Эля все нанизывала и нанизывала на руки звенящие браслеты. Они мягко постукивали, холодили запястье.

— Так что решили с днюхой?

Алкина рука застыла, не донеся красный столбик помады до губ. Она пристально посмотрела на свое отражение, медленно завернула помаду, закрыла крышку.

— Приходи. Собираемся у меня. Родители уйдут.

Вынула сережки, бросила сверху в шкатулку. Поскучнела. Пошла умываться.

Они еще немного посмотрели кино про лошадей.

Засыпая, Эля улыбалась. Она была права. Это все лето. Это ничего не значит. Опять Сашка мстит за что-то. Он не изменился. А значит, Эля победит. Ей удастся перетянуть Алку на свою сторону. Это просто. Их многое связывает.

Максимихин сразу как будто исчез. Алка сидела рядом с Элей. На обложках ее тетрадей и учебников появились сердечки. А Эля стала клеить лошадей.

На праздник подруге решила подарить букетик искусственных цветов и набор с вышивкой крестом. Там тоже был букет, но уже с васильками. Красиво.

Алка встретила в бигуди. Эля прыснула от неожиданности.

— Ты чего?

Никогда ее такой не видела. У Дроновой свои волосы кудрявились, зачем их еще накручивать? От бигуди Алкино лицо стало совсем маленьким. На лбу обозначились прыщики.

Алка закатила глаза, как всегда делала, когда ничего не хотела объяснять. Последнее время все чаще и чаще. Элин подарок оставила в прихожей.

— А где все?

— Придут через час! Ты поможешь мне готовить!

Новость была хорошая. Еще целый час! И никого. Только они вдвоем. Здорово!

Под оглушительную музыку они чистили картошку и резали лук, варили яйца, выдавливали чеснок в миски.

— Хлеб режь! И смотри, чтобы пирог не подгорел!

Шмыгая носом после лука, Алка ушла в коридор.

Кухня у Дроновых большая. Гораздо больше, чем у Эли. Огромный удобный рабочий стол. Ножи и колотушки держались на магнитной стене. Множество плошек и мисок, всяких приспособлений для готовки. Полки, полки, полки, а в них коробочки, баночки, пакетики — на долгую голодную зиму. Огромная серебристая вытяжка над сенсорной плитой.

Все было запрограммировано заранее. С легким гудением готовилась курица-гриль, на слабом огне доходил рыбный пирог.

Им достались салаты. Но и в этом деле было что-то веселое. Шипела в открытой бутылке взбудораженная газировка.

Музыка орала.

Эля носилась по кухне, открывала банки с маринованными огурцами и икрой, мазала на хлеб масло. Дурным голосом подпевала.

Перемешанный с майонезом салат перебрался в плошку, сверху пристроились листики петрушки. Подхватив свою красоту и все еще горланя за Тимберлейка пропущенный припев, Эля вышла с кухни.

В прихожей оказалось заметно прохладней, но ладони вдруг вспотели, плошка заскользила в руках.

Под вешалкой стояли ботинки. Серые. На подзеркальнике томился букет коротких пузатых роз. Ее подарок оказался на полу.

Эля сильнее сжала бока плошки, чтобы не выронить, секунду размышляла, а не пойти ли обратно на кухню. И что она там будет делать? Демонстративно есть салат ложкой, пока не умрет от обжорства?

Они сидели в большой комнате на диване около накрытого стола и целовались. Алка устроилась на Сашкиных коленях. Она успела причесаться и даже подвела глаза. Надела хрусткое голубое платье, колготки в сеточку. Все это Эля увидела разом, удивилась, ведь еще минуту назад Дронова бегала в бигуди, линялых шортах и вытянутой футболке. Значит, не минуту. Значит, времени прошло больше. Что-то она заработалась.

Сашка был странно взъерошен, с красными пятнами румянца на щеках.

— Ты чего?

На секунду в лице мелькнуло удивление, словно Эля уже замахнулась, чтобы запустить в него салатом. Но она только поставила плошку на стол. А то еще и правда уронит. Столько труда вложила, чтобы вот так, разом грохнуть. Много чести.

— Плита выключилась. — Голос стал неуверенный. С чего вдруг? Она не сделала ничего неправильного. — Пирог готов.

Целовались они давно. У Алки опухшие, влажно блестящие губы, как будто их немного потоптали. У Сашки вокруг рта образовалось розовое кольцо. Вид у обоих обалдевший.

Эля отступила от стола. Но в Сашке уже что-то переключилось. Он хмыкнул. Плеснуло из глаз презрение.

— Ты гляди! Обслуга явилась! Ну, мечи все из печи! Жрать будем.

И он выразительно посмотрел на ее фартук. Повязала, чтобы не запачкать брюки.

— Сам ты обслуга! — крикнула, глядя на Алку.

Почему она молчит? Почему не надает подзатыльников этому нахалу!

Алка фыркала, уткнувшись лицом в Сашкино плечо. Максимихин хохотнул, повелительно взмахнув рукой.

— Чего застыла? Неси уже! Сколько можно ждать!

Эля поискала глазами, что бы такое кинуть в эту наглую рожу. Пожалела, что поставила плошку, — сейчас было бы хорошо опрокинуть ее содержимое на эту мерзкую прическу. И чтобы Алке досталось! Могла и предупредить, что пришел Максимихин.

Брякнул звонок.

Испугавшись, что все-таки не сдержится и что-нибудь уронит, Эля нырнула на кухню. Здесь все еще надрывался Тимберлейк. Было тепло от пирога, вкусно пахло копченой курицей, пузырилась в стакане газировка. Эля залпом выпила шипучей воды. Пузырьки колом встали в горле. Задохнулась, на глаза выступили слезы.

В прихожей роняла на пол холодные жемчужины слов Ничка, бубнил Дятлов. Эля вдруг представила, что если они поженятся, то Ничка станет Вероникой Дятловой. Смешно. Глупее сочетания не придумаешь! Ну и правильно! Дуракам дурацкие фамилии.

— Что ты пропала? — влетела на кухню с букетом садовых астр Алка. — Накрывай!

— Я вам не обслуга!

Эля опрокинула над стаканом бутылку с газировкой. Коричневая жидкость плеснулась через край, брызнула на передник, на белые брюки. Прикрыла, называется. Помчалась в ванную. Стол вытирать не стала. Пускай именинница поработает своими ручками в маникюре.

— Эля?

Удивленная Ничка подняла свои подведенные брови. Она только что вымыла руки и теперь стояла, не зная, чем их вытереть. С тонких пальцев капала вода.

— Чего ты на меня уставилась?

Эля перехватила полотенце с крючка, так что Доспеховой только и оставалось, что встряхивать руками.

Показалось, что от воды все стало только хуже. Она терла намоченным полотенцем пятна, еще больше злясь. Фартук мешал. Сдернула, сунула Ничке:

— На, велели накрывать.

Удивление с лица исчезло. Вероника равнодушно вытерла пальцы о фартук, уронила его на пол.

— Алла говорила, что никого не будет, — произнесла она. — Странно…

Доспехова переступила через фартук, скрылась за дверью. Эля продолжала тереть мокрыми руками брюки, и тут до нее дошел смысл сказанного. «Никого не будет…» — это она не про родителей сказала, а про нее. Вот ведь змея!

А в комнате уже хохотали. Лешка громко вскрикивал. «А помнишь… А помнишь…» — захлебываясь, вставлял он. В коридор выпала Алка, глаза веселые, раскраснелась, совсем не такая, какой была час назад.

— Ну, где ты пропадаешь?

И Эля, решившая, что непременно уйдет, прямо сейчас, не прощаясь, осталась. Вместе с Алкой пошла на кухню, перегрузила курицу в большое блюдо, разрезала пирог.

Нет, нет, Алка не могла про нее такое сказать. Они дружат! Это Ничка специально. Ей на Элю плевать, ей и одной всегда хорошо, фифа помоечная.

— А еще кто будет? — спросила между делом.

Обычно они были вдвоем, но раз уж состав расширился, то почему бы еще кого не пригласить?

— С этим бы справиться! — закатила глаза Алка.

Они открыли бутылку шампанского, и вечер стал превращаться в настоящее веселье. Ничка подняла тост за учебу и достойную цель в жизни. Дятлов, недолго думая, предложил выпить за любовь.

Шипучий напиток пился так же легко, как газировка, колол язык. Эля вливала в себя шампанское, чувствуя, что куда-то плывет. Словно на отколовшейся льдине покачивается, а берег все дальше, дальше… Они говорили о чем-то своем, о том, что между ними было этим летом. Выяснилось, что Алка сначала две недели скучала, потом в магазине встретилась с Доспеховой. Уже тогда за ней таскался Дятлов. Через пару дней к ним присоединился вернувшийся с морей Максимихин. Совместные дела, общие воспоминания.

Ничка ела мало, все больше пила воду, говорила, что в пакетах сок — сплошная химия, что надо свежевыжатый делать. Мальчишки слушали, согласно кивали и налегали на курицу. Эля ковыряла салат. Есть не хотелось. После приятного расслабления и головокружения пришла усталость, в душе зрела злоба. Ни разу они не обратились к ней, ни о чем не спросили. Поставь, передай…

— На кухню унеси!

Максимихин отодвинул от себя тарелку и довольно откинулся на диване, губы лоснились и были красные, как после поцелуев, глаза довольно щурились. И вновь Эля захотела услышать ответ на банальный вопрос: «Что Алка нашла в этом типе?» В наглом, недалеком, совершенно не похожем на всех тех, о ком они мечтали, о ком смотрели в фильмах и читали в книгах. Зачем Алке понадобилась эта подмена? Чтобы быть, как Доспехова? И фамилия у нее будет Максимихина после свадьбы! Это же страшно! Всю жизнь прожить с такой фамилией. И рядом — вот такой тип.

— У жены своей попроси, — буркнула она, слабо понимая, что говорит.

— Не спорь! — Ничка смотрела на нее взглядом взрослого, все понимающего человека.

— Я и не спорю! — Эля залпом допила шампанское. Громко поставила фужер на стол, задела вилку, она подпрыгнула, черенком стукнула по тарелке.

— Ты прямо разрушитель, — лениво прокомментировал Сашка и потянулся.

Эля медленно взяла свою тарелку, в которой еще оставался салат, поставила на Сашкину, мало что не вылизанную.

Сознание словно отделилось от нее. Она видела стол, видела, как работают ее руки, как они осторожно складывают одну тарелку в другую, как берут вилки. Понимала, что сейчас произойдет нечто неправильное, но ничего сделать не могла.

— Я не спорю, — повторила она. — В помойку только надо все выбросить.

Выключился свет. Алка вплыла в комнату с пирогом, нашпигованным свечками. Огоньки дрожали, превращая ее круглое пухлощекое лицо в маску вампира.

— О! — искусственно воскликнула Ничка.

— А вот и помойка!

Эля опрокинула тарелки над сидящим Максимихиным, подпихнула прилипшую майонезную массу вилкой.

— Больная! — взвился Сашка.

Алка оступилась. Пирог поехал вбок. Свечки, задев друг друга, заполыхали.

— Идиотка!

Максимихин прыгал по дивану. Фирменный салат оливье вяло стекал с его белых брюк. Дятлов ржал. Ничка, вздернув брови, изумленно качала головой. Свечи капали на пирог. Взгляд Алки был страшен.

— Совсем, что ли? — прошептала она.

Эля осторожно поставила тарелки.

— Больше ничего убрать не нужно?

Сашка кинулся, но она успела выбежать в прихожую. Он поскользнулся на салате, проехался по паркету.

Перед ней встала Алка.

— Ну, спасибо тебе — за праздник!

— Приглашайте еще!

Сознание медленно «въезжало» в действительность, и Эля испугалась. Что она наделала? Это же конец!

Сунула ноги в кроссовки, выпала на лестничную клетку. И уже здесь рассмеялась. Какое у Максимихина было лицо! Они еще не оценили, что она его «помойкой» назвала. А потом вновь стало страшно. Все, Алка ее не простит.

Шагала вперед, яростно вбивая подошвы кроссовок в асфальт, мечтая, что на каком-нибудь шаге не выдержит, упадет и умрет. Вон как стучит сердце! Вон как тяжело она дышит! Вон как перед глазами все прыгает. Они будут потом рыдать, не сейчас. Сейчас они веселятся (если веселятся, конечно). Но пройдет час, другой, и они пожалеют, что так с ней поступили.

Эля настолько ярко представила себе свою смерть — как она упадет, как ее найдут, отвезут в больницу, где она будет лежать на холодном столе в морге среди других покойников. Как врачи уйдут и выключат свет, тогда ей станет страшно и одиноко. Как Алка проберется в морг и на Элиной холодной груди попросит прощения, скажет, что любила только ее, что Сашка дурак, заставил изображать из себя равнодушную, что она сейчас сама умрет рядом с ней. И умрет. И они будут лежать вместе. И все те, кто так равнодушно к ним относился, зарыдают на их похоронах. Две могилы, одна плита с надписью: «Они умерли от человеческой жестокости и черствости. Их могло спасти ваше внимание». По границе кладбища промчится всадник на черном коне. Его черный плащ будет развеваться.

Эля вновь мысленно вернулась к могиле и попыталась представить, как это — умереть? Вот она идет, вот она чувствует сама себя, думает, видит деревья, людей, а вот всего этого нет, она не видит и не чувствует, ее нет, совсем нет. Ей вдруг стало страшно до дурноты, голова закружилась, она стала смотреть вокруг, чтобы убедить себя, что все это глупость. Она жива. Она будет жить вечно.

Сунула руки в карманы. Нашла шарик. Стеклянный. С крапинкой внутри. Как будто специально искринку подложили. Две недели лежал, ждал ее. Она же все за кем-то бегала. Искала другого счастья. А оно — вот, на ладони.

Загадала. Пока шарик будет с ней, все будет хорошо. Непременно хорошо. И жить она будет долго-долго. Счастливо-счастливо.

Только в этом надо было удостовериться.

— Мама! — ворвалась домой Эля. — Мама, а правда, я не умру?

Она не ожидала, что ее вопрос заставит мать испугаться. Встретившись с Элей глазами, лицо матери вдруг стало сосредоточенным и злым.

— Ты доставала сережки? — шагнула она навстречу.

Эля растерянно мигнула. О чем это? Какие сережки?

— С рубинами? Ты?

Вспомнила, как тяжелая подвеска покачивалась, подчеркивая длинную Алкину шею.

— Но мы положили обратно! Только разочек померили.

Мама резко наклонилась, Эле показалось, что ее сейчас ударят. Нет. Прошла мимо. Хлопнула дверь.

В родительской комнате громко работал телевизор. Папа сидел в кресле и, закинув ногу на ногу, смотрел в окно. На кровати лежала перевернутая шкатулка.

Глава третья

Течение реки

Болела голова. Какой день уже. И какой день утром Эля думала, что не пойдет в школу. Что ей там делать? Пускай туда ходят достойные — Максимихин с Дятловым, Доспехова с Дроновой.

Она оставалась дома, задвигая рюкзак подальше под стол, чтобы не мозолил глаза, не смотрел на нее с укором. Первые пять минут было смешно и весело — включать телевизор, находить по радио музыку пошумнее. Но сквозь грохот басов вдруг начинала проступать тоска, а вслед за ней приходил страх полупустого распахнутого шкафа, внезапно найденной в коридоре сломанной пудреницы или разбитого в ванной зеркальца.

После маминого ухода в квартире поселилось привидение, хмурое, недовольное, готовое вцепиться в пятки, кинуть в спину камень. С трудом пересидев один урок, Эля мчалась в школу. Только бы подальше от этих стен, которые в любой момент готовы отразить злой крик, от этих окон, бывших свидетелями ссор.

А в школе криво ухмыляется Сашка, перешептываются Алка с Ничкой. Эле все кажется, что они обсуждают ее, прошедший день рождения, глупую выходку с салатом. Вот бы постоять рядом, послушать, о чем говорят, возразить, сказать, что все на самом деле не так, как они думают. Что она не виновата, что Максимихин сам нарвался, что нечего было весь вечер ее задевать…

От этих мыслей стучало в висках, потели ладони. Как же добиться справедливости? Чтобы все было правильно? Для этого нужно каждого поставить на свое место и объяснить. Всего один раз объяснить…

На какой-то уже несчетный день после злополучного дня рождения Эля нашла в портфеле поломанные цветы. Те, что она дарила Алке.

Было не больно, скорее утомительно. Эля сидела за партой, по листку разбирала бумажный цветок и тупо смотрела на доску. Они писали контрольную по алгебре, и надо было уже как-то собраться, взять ручку и начать работать. Народ строчил, старался, бонусы для дальнейшей счастливой жизни зарабатывал. Скрипел мозгами, мазал ручками бумагу, перешептывался. А ведь она с ними, с этими двадцатью пятью мальчишками и девчонками, вместе росла, а поэтому не может быть ничего, что сильно отличало бы ее от них. И все же она чувствовала — отличает. Они отдельно. А она… Она сама по себе. И главное — она понимает это, а они все — нет. И это ее выгодно отличает от остальных, приподнимает над ними, делает значительней.

Дятлов почти лежал на столе, вымучивая очередной пример. Ничка сидела ровно и писала так же — ровно. Алка грызла ручку, заворачивала краешек страницы в трубочку. Максимихин смотрел в окно, листок перед ним был заполнен — он уже все решил. Он вообще молоток по математике, хорошо рубит, даже не напрягается. Минаева строчила со скоростью марафонца, ни на секунду не останавливаясь. Наверное, такие в стародавние времена добывали огонь трением — целеустремленные, заточенные на успех. Быстро-быстро-быстро вертеть палочку между ладоней. Пока не заискрит.

Заискрило.

Алка вся светится от своей любви. От дружбы так не светилась, как от химической реакции каких-то там гормонов.

Ну вот, опять она про Дронову.

Эля пододвинула к себе работу. С этим надо что-то делать. Стоит как-то доказать Алке, что Максимихин конченый человек. Алка его бросит и вернется. Хотя зачем она Эле после всего нужна? Пускай просто бросит. Тогда уйдет эта боль из груди и из головы. Тогда все станет правильно и понятно.

Ручка странно держалась в руке, почерк был чужой, но Эля боролась с собой, со своими сомнениями, с дрожанием. Мешали мысли. От них некрасиво скрючивало пальцы. Ничего. Пройдет. Она придумает, как ответить, и все пройдет.

— Осталось пять минут, — сообщила математичка и выбралась из-за стола.

Эля завороженно смотрела на ее приближение. Шаг, ближе, еще. Надо что-то предпринять!

— Сухова, ты что здесь кладбище мертвых цветов развела?

Эля глянула под парту. Да, хорошо поработала.

— Не забудь подмести, — обронила на нее учительница и пошла дальше. — Заканчиваем работать.

Класс загудел разбуженным ульем. Минаева сложила листки и отправилась сдавать, за ней потянулись хорошисты. Эля поставила точку в последней задаче, но не встала, смотрела вокруг.

Ничка отдала свою работу Дятлову, и тот жизнерадостной собачкой помчался к учительскому столу. Алка переглядывалась с Максимихиным. Тот скалил свои кривые зубы, мотал головой, Алка закатывала глаза, в алгебре она была не сильна.

Варианты контрольной у них разные. Алкин — у Эли и у Дятлова. Максимихин сидит в ряду, что и Минаева. Ничем Сашка Алке помочь не может. Если только… если только… вдруг не подскажет ей. А как он это сделает? Да просто решит за нее примеры. Возьмет тетрадку и решит. Своей ручкой поверх ее записей. Все просто.

Эля тяжело задышала, на секунду дольше, чем простое моргание, прикрыв глаза. Да, это выход. Исправление будет заметно. Всех собак спустят на Максимихина. Дронова на него за такое разозлится и пошлет куда подальше. Надо только взять его ручку. И каким-то образом раздобыть Алкин листок с работой.

Максимихин громко отодвинул стул и потопал к учительскому столу. Эля пошла следом. Остановилась около его парты. О! Мы пишем моднявой ручкой с темно-фиолетовой пастой? Миленько.

— Что ты тут забыла?

Рядом нарисовался Максимихин. Демонический прищур, взгляд из-под бровей, сейчас испепелит.

— Да пошел ты!

Надо было идти дальше. И ухитриться взять ручку?

— Сама иди!

И тут он толкнул ее. Чего никогда раньше не делал. Они могли препираться. Они могли рвать друг у друга вешалки на одежде, ломать вещи, но не дрались.

Эля задом налетела на его парту, отклонилась назад, удерживая равновесие, смахнула на пол учебник с ручками и тетрадями.

— На ногах не стоишь, а туда же! — скривился Сашка, нагибаясь.

Она присела раньше. Схватила тяжелую металлическую ручку. Максимихин перехватил учебник.

— Придурок, — прошептала, пряча добычу в рукав.

Половина дела была сделана.

— Это что за потасовка? — с запозданием решила вмешаться математичка. — Сухова, про уборку не забыла?

— Сейчас, — буркнула Эля, пытаясь унять дрожь в руках. — Мамонты разбегутся, и я подмету.

— Ты хочешь подмести весь класс?

Математичка растерянно глянула на свое разгромленное царство. Эля готова была возразить, но вдруг поняла — вот он, выход!

— Могу и весь, — сказала, обводя предстоящее поле боя взглядом. — Только надо, чтобы все ушли.

И начала стремительно краснеть. Сейчас ее с этой инициативой пошлют куда подальше, и все провалится.

— Армия уборщиц в действии! — крикнул Сашка

Не глядя, он засовывал учебник с тетрадям в рюкзак. Ему интересней было смотреть, как краснеет Сухова.

— И ко мне домой придешь убираться? У Дроновой шуршала по хозяйству, а у меня еще нет!

— Перетопчешься, — прошептала Эля, отправляясь за шваброй.

Она бы у него убралась. Так убралась, мало бы не показалось. И шваброй. И веником. И мокрой тряпкой.

Народ, похихикивая, выбирался в коридор. Сашка стоял. Взирал на нее с высоты своих без малого двух метров. Чего ждал? Эля прошла мимо Алки:

— Забери своего. Меньше грязи будет.

— Это еще неизвестно, от кого грязи больше, — разозлилась Дронова.

Они не разговаривали со дня рождения. Да и о чем им говорить? Что Алка променяла дружбу на кривозубую улыбку?

— А можно, я одна здесь буду убираться? — Алка застыла перед доской, картинно опершись на швабру.

Учительница смотрела на нее с тревогой.

— Эля, у тебя все хорошо? Дома?

— Дома у меня особенно хорошо! — Эля потопала в конец класса, по ходу переворачивая стулья. — У меня вообще все отлично!

Под партой лежал Максимихинский дневник. Чудненько! Вот взять его сейчас и забросить за батарею. Пускай потом носится, восстанавливает оценки. Но все это было как-то по-детски, глупо.

— Забыл! — показала она добычу учительнице.

— Оставь у меня на столе. Завтра возьмет.

Математичка выровняла стопку работ, на мгновение приподняла ее, но, на что-то решившись, опустила, прихлопнув сверху ладонью.

— Вот тебе ключ, — показала учительница. — Подметешь, класс закроешь, принесешь ключ в столовую. Я буду там.

Эля победно улыбнулась. И подметет, и закроет, и отнесет. А еще «познает самоё себя»[1]. Все, как велит злая мачеха.

Закрыв класс, Эля первым делом нашла Алкину работу, достала ручку Максимихина. Пора за дело. Ни капли сомнений не было. Все абсолютно правильно!

Дронова наляпала помарок и три раза ошиблась. Эля писала, стараясь подражать кривому Сашкиному почерку. А чтобы у математички не было сомнений, вложила его листок в Алкин, а сверху свой добавила. Чтобы было, с чего Сашке «списывать». Сравнивайте, господа!

Сама удивилась своему спокойствию. Подметала легко и быстро. Швабра глухо стукалась о металлические ножки парт и стульев.

Уходя, еще раз старательно выровняла стопку работ, чуть выдвинула Алкину.

Месть… Кровавая… все как и задумывалось. Хотя нет — правильно будет — возмездие. Вот теперь все стало правильно.

Ключ в руках прыгал. Чего теперь волноваться, когда все закончилось? О! Сколько ярости обрушит на них математичка.

— Эй! Стой!

Эля вздрогнула, чуть не выронив ключ.

К ней по коридору шел Максимихин.

— Я там, кажется, дневник оставил. Видела?

Эля с восторгом смотрела на Сашку, и ей казалось, что сейчас зазвучит патетическая музыка, как в фильмах. Потому что такого успеха она не ожидала. Словно кто нарочно подгадал — Максимихин пришел за дневником. Он останется в классе один, наедине с работами. Покажи это в кино — все бы сказали, что специально подстроено. Но ведь так бывает. В жизни. На самом деле.

— Сам смотри!

Эля повесила кольцо с ключом на палец, демонстративно им качнула. Сашка дернул, сделав больно.

— Закроешь и отдашь математичке. Она в столовой!

Понимая, что это победа, окончательная и бесповоротная, помчалась вниз.

— Сухова, ты кабинет закрыла? — На пороге столовой появилась математичка. — Тебя Максимихин искал.

— Он за дневником вернулся. Сейчас ключ принесет.

И побежала дальше. Мимо знакомой компании — Алка ждала Сашку, рядом Ничка с верным Дятловым.

— Вот кобыла, — бросил Лешка.

Алка не смотрит. И правильно делает. Потому что у Эли сейчас невероятно счастливое лицо. Лицо победителя.

На ступеньках крыльца чуть не сбила Минаеву.

— Ты чего тут?

Машка наградила внимательным взглядом.

— Да так… — произнесла отличница после секундного молчания.

Нет, нет, она что-то хотела сказать другое. Зачем-то стояла. Кого-то ждала? Кого? Ее?

— Контрольную написала? — Вопрос прозвучал странно, словно Минаева хотела спросить о другом, но получилось — вот это.

— А чего там писать? — Эля весело спрыгнула со ступенек. — Все на повторение.

Зашагала к калитке, Машка отправилась за ней, как будто они так каждый день гуляют.

— А чего — вы теперь с Дроновой не дружите?

— У нее Сашенька, — с ехидством произнесла Эля.

Поскорее бы завтра, поскорее бы результаты контрольной. Поскорей бы увидеть, как развалится эта связь, как станет все так, как ей хочется.

— Он ведь тебе нравился.

Машка сказала это просто, без желания задеть или обидеть. Как урок отвечала — очевидная же вещь, дважды два четыре, русские дружины разбили татаро-монгол, Великая Отечественная война началась в 1941 году.

— Нужен он мне!

Все-таки обидно. Сколько ей еще будут приписывать этот несуществующий роман? Где вы, Ирина Александровна? Ау! И нет ответа.

— А ручку его зачем взяла?

Эля резко затормозила. Преступников всегда выдает мелочь. Волочащийся парашют за Штирлицем, когда он рано утром идет по освобожденному Берлину.

Что ответить? Зачем ей Сашкина ручка? Собирает коллекцию? Загонит на толкучке? Демонстративно выкинет в помойку?

— Растоплю ее на свечке, сделаю фигурку вуду, проткну сердце иголкой в трех местах!

Машка тоже остановилась, точно ее чем-то задели. Пошла в другую сторону.

— Эй! А ты чего хотела-то?

Может, у нее было какое дело? Может, у нее ручки дома кончились? И деньги на них тоже…

Минаева уходила. Привычным жестом заправила за ухо выбившиеся из тугой прически волосы и поплыла белым лайнером прочь.

И вдруг Эля поняла, что не хочет идти домой. Дома пугающая пустота и тишина, разбросанные по родительской комнате вещи, молчаливый отец, день ото дня становящийся все мрачнее и мрачнее. И это вечное вздрагивание на телефонный звонок. А вдруг мама? Что тогда? Вернется, нет?

— Погоди! — Эля побежала за Машкой. — Ты сейчас домой?

Минаева смотрела настороженно.

— Можно с тобой? Я не помешаю. Я ключи дома забыла, пока отец не придет, сидеть мне под дверью. Я бы к Алке пошла, но она же теперь не со мной. Да и поругались мы.

— Я слышала.

У Минаевой очень строгое лицо. А когда она улыбается, то кожа собирается резкими складками, словно сухой пергамент, такой еще для выпечки используют.

— Дятлов настучал, — понимающе закивала Эля.

Это было какое-то отчаянно безвыходное положение. Она уже никому не докажет, что не виновата, что не дура. А они ведь разнесут, устроят из нее козла отпущения. Как же тяжело быть одной. Как же невозможно бороться против неуправляемой стихии.

— Ну, пошли, — согласилась Машка. — Ты холодец ешь?

Странный вопрос.

— Ем.

И они отправились через центральные ворота, через дворы с низкими пятиэтажками, где вечно грязь и бродят бомжи, где местные жители ходят по улице в тапочках, будто для дома у них есть другая обувь. За гаражами новый строй пятиэтажек, Машка свернула к ним. Всю дорогу она была сосредоточена, словно считала шаги, боясь сбиться. Неправильно посчитает, и они придут не в тот подъезд, позвонят не в ту квартиру, не та мама или бабушка откроет им дверь.

— У тебя дома кто есть? — спросила Эля только для того, чтобы нарушить эту странную тишину.

— Никого. Мама на дежурстве.

— Кем она работает?

— Врачом. В больнице.

— А-а-а!

Она и сама не знала, что вложила в это протяжное «а-а-а-а». Хотелось продолжения, но Машка снова замолчала, перед этим странно шевельнув губами. «Пятьдесят шесть, пятьдесят семь…»

— Что ты обычно делаешь после уроков? — не выдержала Эля.

— Бегаю.

И снова губами шевелит. «Шестьдесят, шестьдесят один…»

— Куда?

— По бульвару. Вечером. Вместе с мамой.

— Зачем?

Эля покосилась на невысокую сухощавую Машку. Лишним весом она явно не страдала.

— Полезно.

Каждый раз ее ответ не подразумевал продолжения беседы. Это сбивало, и снова они шли молча. Минаева время от времени шевелила губами.

— А не скучно так?.. — Эля повела рукой в воздухе, пытаясь изобразить «так».

— Как?

Машка остановилась. Это показалось странным и неправильным. Чего она стоит? Чего она так смотрит?

— Ну… одной. Чего ты ни с кем не дружишь?

— С кем дружить?

Так и подмывало предложить в подружки Алку, как освободившуюся.

— С Костыльковым, например. Вы же оба отличники.

— И что бы мы делали, два отличника? Уроки бы сверяли?

Эля представила, как смурной Севка, придя в класс, достает из портфеля тетради и направляется к Машкиной парте. Здесь они садятся и начинают сосредоточенно изучать тетради друг друга. Потом так же, не проронив ни слова, расходятся.

— Так что же, вообще не дружить?

— Почему?

Машка посмотрела пристально и вдруг свернула к ближайшему подъезду. Эля сама себе пожала плечами. Откуда она знает, почему? Ей бы с Машкой совсем не хотелось дружить. Как можно дружить с роботом?

— А чего ты ни в какие кружки не ходишь? Всегда же интересно еще чем-нибудь заниматься…

Эля задавала вопросы, словно пыталась что-то выпытать, а может, и для себя что-то понять. Но понимание не приходило, было одно удивление.

— Мне некогда.

Темный подъезд с тревожной решеткой, закрывающей ход в подвал, поломанные ступени, словно их грыз большой голодный дракон, гнутые перила. Минаева прошла мимо всего этого, ясно давая понять, что она отдельно, грязь подъезда отдельно.

Второй этаж. Дверь направо. Узкая пустая прихожая — ни вещей на вешалке, ни обуви под ней.

Машка разулась. Отнесла портфель в комнату. Вышла оттуда уже в домашнем спортивном костюме, вымыла руки, аккуратно повесила полотенце на крючок. Дверь в ванную открывалась из прихожей, и Эле все было хорошо видно. Сделав шаг вперед, она разглядела часть кухни, угол стола, белый айсберг холодильника. И снова пустота — никаких вещей, будто кто-то специально задался целью лишить квартиру милой бутафории — разбросанных тапочек и халатов, безделушек, разбежавшихся ботинок, забытой книги.

Машка уже вовсю хозяйничала на кухне. Четко, без лишних движений, достала из холодильника кастрюлю с супом и поддон с холодцом. Все так же ровно, без суеты разлила суп по мискам, поставила в микроволновку греться. На тарелки разложила холодец.

Эля не совалась в помощники, да здесь и без нее справлялись. В этой маленькой, плотно заставленной техникой и полками кухне легко распоряжался и один человек, второй бы только мешал. В Машкиных движениях все было настолько правильно, что не хотелось нарушать этот танец порядка.

— Садись!

Это ей?

Эля выпала из очарования странного танца. Сама не заметила, как прошла на кухню в кроссовках, в куртке, с рюкзаком на плече. И руки не вымыла.

Она засуетилась. Совершила массу ненужных, лишних движений. Сбила расставленные в идеальном порядке Машкины ботинки, с третьего раза только повесила свою куртку без крючка, ошалела в ванной, увидев четыре типа жидкого мыла. Четыре! Они, как цари, в трех водах моются? Нет, не как цари. Как боги! Для них специально — четвертый раствор.

Минаева, как тот заяц в мультике про Винни Пуха, сидела за столом выпрямившись и тридцать три раза пережевывала каждую ложку супа.

— Дружба это когда один человек дополняет другого, — заговорила она, словно и не было этого перерыва в беседе. — Когда кому-то чего-то не хватает.

— Почему это не хватает? — удивилась Эля.

Ей с Алкой просто было хорошо. К тому же имена были похожи — не это ли объясняло их дружбу?

— Дружба — это дружба. Она всем необходима. Как это — жить и ни с кем не общаться?

— Мне и одной не скучно, — как приговор вынесла Минаева. — Я люблю наблюдать со стороны, а не участвовать. Со стороны всегда лучше видно. Всегда есть возможность узнать больше, чем тебе пытаются сказать или показать. Наблюдающий всегда имеет фору — больше знает. Тот, кто знает, всегда выигрывает.

Эля быстро ела суп, не чувствуя его вкуса. Хотелось спорить, переубеждать. Не хватало аргументов.

— Что ты делаешь дома? Уроки?

— Уроки, — Минаева была сурова. — Готовлюсь к новым темам.

— Но ведь все это можно сделать за пару часов! Что потом?

Эля искренне не понимала этой сдержанности. Может, Машку кто заморозил? Может, она выпила замораживающего напитка?

Кусочек холодца соскользнул с тарелки и шмякнулся на стол. Эля быстро подобрала его руками, отправила в рот. Минаева даже бровью не повела. Смотрела в окно. Жевала. В окне деревья, детская площадка и соседний дом. С такими же невыразительными окнами. Сколько лет уже все это было, а Машка смотрела. Каждый день.

— Если все делать грамотно, то это занимает больше времени, — вдруг произнесла она, опуская вилку на пустую тарелку.

Эля никак не могла свыкнуться с тем, что отвечает Минаева не сразу, выдерживая паузу.

— Как же общение? Ну, потрепаться, погулять, в гости сходить? — не сдавалась Эля

— Зачем?

Машка стояла с чайником в руке. Перед ней на столе — одна чашка. Неразрешимая задача — никто никогда не приходил к ней в гости и теперь ей не хватает посуды?

— Ничего, если я тебе в стакан налью? — вышла она из ситуации. — У нас всего две чашки, моя и мамина. А еще есть стакан.

Вот ведь как угадала!

— Да хоть в кружку.

От происходящего кругом шла голова. Это было что-то невозможное. Жуткое. Но не страшное. Правильное слово — смешное.

— Дружба всегда строится на какой-то выгоде, — выдержав очередную паузу, проговорила Машка.

На столе появилась маленькая пачка печенья «Юбилейное». Эля еле сдержала вздох. Мама всегда покупала тортики, пряники, вкусняшки всякие — угощениями к чаю можно было наесться на неделю вперед. А здесь печенье. Интересно, сколько дадут? Одну штучку или две?

Минаева разорвала упаковку и по-честному поделила печенье пополам. Откусила кусочек, не уронив ни крошки. Чудо!

— Мне ни от кого ничего не нужно. Мне нравится то, что есть.

Эля с трудом восстановила в памяти предыдущую реплику.

— А если грустно?

— Я иду на улицу бегать, и грусть проходит.

Ага! Значит, грустно все-таки бывает. Уже хорошо, хоть какая-то человеческая эмоция.

Маша пила чай и смотрела в окно. Дом, деревья. Что она там выискивает? Ждет, когда пролетит птица?

— Я знаю, что может быть нужно от меня, — продолжила Минаева, — все хотят списать, узнать правильный ответ. Помнишь, как вы разозлились во втором классе, когда я Когтеву не дала иголку на уроке труда.

— Ну да…

Словарный запас стремительно уменьшался, мысли сворачивались в одну точку.

— Вы еще собрание устроили, говорили о моей жадности.

Минаева улыбнулась. Ничего, получается у нее улыбаться, даже на человека становится похожа. Вот только слова она говорила какие-то не человеческие.

— А я не обязана была ему ничего давать. Не готов к уроку — его проблема, а не моя жадность.

Ничего себе логика! Элю передернуло от такого перескока.

— Вот тогда я и решила, что никому ничего не должна, — завершила свою речь Минаева. — Пускай мне все будут должны.

— Но ведь ты общаешься на переменах…

— Почему я не должна общаться? Мне говорят, я отвечаю. Я же говорю, интересней на все смотреть со стороны. Вы все очень похожи и совершаете одни и те же поступки.

— Какие поступки?

— Предаете.

— Кого это я предала? — снова обиделась Эля.

— Все кого-то предают, — равнодушно ответила Минаева.

Печенье кончилось, и чай кончился.

Эля теперь тоже смотрела в окно и думала, что ей нужно от Алки. Чтобы она признала свою неправоту, чтобы все стало, как раньше. Например, как год назад. Потому что за этот долгий год Алка, действительно, предала. А Эля… Никого она не предавала. Остальные, да, обманывают. Она же постоянно делала так, чтобы было лучше.

Машка продолжала вещать дурным голосом злой пророчицы:

— Видно ведь, что ты злишься. С Максимихина глаз не сводишь. Он от этого постоянно на месте ерзает. Дронова начинает заводиться. Она считает, что ты в Максимихина влюблена. Боится, что уведешь.

— Я уведу? — Хорошо, что они уже поели, а то бы Эля подавилась. — Он же убогий!

— Эмоция — она всегда рождается из чего-то. Никогда на пустом месте.

— В психологи заделалась?

— Тут и делать ничего не надо, так все видно.

— И что же тебе видно? Как они смеются у меня за спиной?

— Да кому ты нужна!

Тарелки были аккуратно сложены в раковину. Две суповые, две от холодца. Всего четыре. Две вилки и две ложки. Эта четкость убивала.

Все это время, пока ходила от раковины к столу и обратно, Минаева говорила и говорила. Замолчать никак не могла. В школе ведь молчит, что сейчас разошлась?

— Подумаешь, с Дроновой расстались. Меньше будешь на это обращать внимания, быстрее забудешь. Надо думать не о сейчас, а о том, что будет. Вот ты зачем учишься?

— Учусь, — буркнула Эля, не придумав достойного ответа.

Какой черт дернул ее под локоть попроситься к Машке? Холодца поесть? Поела, пора и честь знать!

— Вот именно — ни за чем, — через паузу отозвалась отличница. — И ваше общение — оно такое же, ни за чем. Просто так.

Минаева вышла из кухни, и Эля потянулась за ней, как мышка за Крысоловом с дудочкой. Хозяйка пересекла первую комнату, проходную. За ней поменьше: длинный узкий загончик. Стол. Кровать. Занавески на окне коричневые. Шкаф стоит неудобно, посередине, деля стену пополам — зона кровати и зона стола. За ним друг на друге коробки.

— Неправда! — бежала за Машкой Эля. — Ты ведь живешь! Это жизнь! А в ней все нужно. Говорят же — ничего не происходит случайно, все зачем-то.

— У тебя какое-то раздутое самомнение, — усмехнулась Машка.

На стол ровной стопкой были выложены учебники и тетради. Подставка передвинута на центр. Она работает с подставкой? Эля уже сто лет не видела подставок! А у Минаевой их, наверное, склад. В коробках за шкафом лежат.

— Словно тебе кто-то что-то должен.

И замолчала.

— Конечно — должен! — не выдержала Эля этих безумных пауз.

— Ты что-то кому-то дала?

Машка повернулась к ней. А сама ведь уже готова сесть, делать уроки. Эля ей мешает. А она будет, будет ей мешать! Потому что надо же понять, зачем ее сюда позвали.

— Что ты сделала, чтобы тебе отдавали? — выкрикнула Машка. — Бегаешь, злишься.

— Я не просто так злюсь! Мы дружили!

И вновь внутри всколыхнулось подзабытое желание справедливости. Сейчас она все объяснит.

— Дружба — это знаешь что такое? — торопилась Эля. — Это когда все для человека сделаешь. Это почти как любовь. Нет! Это сильнее любви! Любовь это тупое обжимание и облизывание. А дружба — это надежно.

— Ага, надежно, — фыркнула Машка.

Все, больше не ждет. Села за стол, уперлась взглядом в тетради.

— Как может быть надежно чувство? — удивленно спросила она. — Надежно только то, за что ты отвечаешь.

— Еще скажи — за знания.

— Да! За знание. Знание — твоя сила. Любые. Хоть из учебников, хоть из наблюдений. Это только твое, и ты можешь с тем, что знаешь, делать, что захочешь — хочешь, в институт поступай, хочешь, деньги за это получай. И выбор зависит только от тебя. При чем здесь остальные? Ты же в голову к ним не залезешь, не узнаешь, что они думают. А думают они наверняка не то, что думаешь ты. У них там тараканов до чертиков. Та же самая твоя Дронова! Ты была уверена, что вы дружите, что искренни, что она к тебе относится так же, как ты к ней. И чего? Плевала она на тебя с твоими чувствами и эмоциями. От скуки вцепилась в Сашку, он напел ей, что ты плохая, — и вся дружба. Ничего, скоро они травить тебя начнут, все по законам физики. Как будто Дронова не чувствует, что поступила с тобой некрасиво. Чувствует, но никогда не признается в этом. А потому будет тебе мстить. За вашу прежнюю дружбу. А ты, конечно, надеешься, что Дронова вернется, что ваша дружба будет вечной. Как батарейки.

— Не надеюсь! — Эля ушла в глухую оборону, уже не зная, куда деться от Машкиных слов.

— Да ладно! Поманит она тебя пальцем, ты и побежишь.

— Чего ты на меня наезжаешь? Радуешься, что теперь у меня нет друзей? Как и у тебя? Или хочешь себя в друзья предложить?

Машка набрала в легкие воздуха, чтобы говорить дальше, но шумно выдохнула, отворачиваясь к столу.

— Дураки вы все, — пробормотала она утомленно. — Слышите только себя. Можешь сесть заниматься на кухне. Там светло.

Она быстро разложила по столу дневник, тетради, учебники, потянулась за книгой на полке, распахнула толстенную энциклопедию.

Эля еще постояла, помня о том, что нужно дождаться завершения паузы, вдруг Машка еще что скажет. Но она не говорила. Проводила раздраженно по голове ладошкой, подбирая выбившиеся из прически волосы. Эля сунула руки в карманы. Нащупала шарик. Стеклянный. Прозрачный. С искринкой внутри. На удачу. Подбросила на ладони. Шарик неожиданно больно ударил по пальцам.

И отправилась на кухню.

Машкины слова засели в голове. Было в них что-то неправильное. Жаль, Эля не умеет так складно говорить, все рассовывать по полочкам. Тоже, что ли, начать читать энциклопедии?

Уроки не делались. С осуждением из раковины смотрела посуда. Эля ее вымыла. Села, открыла учебник. Взгляд стал цепляться за деревья под окном, за детишек, играющих на площадке. А ведь и правда, она совершенно не знает, о чем думает Алка. Им бы хоть разочек поговорить. Но все как-то не получалось. То Сашка рядом, то настроения нет. То говорить не о чем. И так все понятно.

Стало грустно и совсем одиноко. Незаметно пролетели два часа. А следом еще два. Минаева пару раз появлялась на кухне, пила воду, сообщила, что идет на улицу бегать. Эля захлопнула так и не пригодившуюся тетрадку. Мысли в голове путались, она уже не понимала, кого жалеет, что хочет. Вдобавок сел сотовый, и вроде как надо было позвонить домой, предупредить, что задержится. Не позвонила. Все было бессмысленно.

Она еще долго стояла в подъезде своего дома, понимая, что тянет время, что ее будут ругать, что пропала.

Отец постоянно ругался, словно это Эля была виновата, что мать ушла к другому. Она же не знала, что в шкатулке ничего нельзя трогать! Ее за эти серьги чуть не убили. Украшение оказалось подарком, который мать не хотела показывать, но время от времени надевала. Когда не видел отец. Тайное стало явным, чей подарок — открылось. У родителей произошла разборка, и отец выставил мать за дверь. Эля бы тоже ушла, но идти было некуда. Мать жила в другом конце города, там был чужой неприятный мужчина. Уж лучше дома, здесь все знакомо. Пусть и ругающийся папа — родной как-никак человек.

Первые два дня бродила по улицам, потом устала. Возвращалась. Отец ругался. Он стал пить и ругаться. Оказывается, во всем виновата Эля. Это, наверное, все-таки семейная черта — искать виноватых и кого-то наказывать, мстить. Папа тоже не ожидал, что мама так поступит, думал, что их семейная жизнь навсегда. Как Элина дружба с Дроновой. Оказалось, мама думает иначе. Ей было мало того, что у нее есть. И она завела себе роман на стороне. Может, подсказать папе план мести? Чего он так расстраивается? Главное, начать действовать.

Глава четвертая

Забывчивость

Отец сидел на кухне, остановившимися глазами смотрел в телевизор. Там кто-то куда-то шел.

— Ты где была? — уронил он свой тяжелый взгляд на Элю.

— У Машки Минаевой. Она мне с уроками помогла.

Отец на секунду завис, впитывая полученную информацию. Что-то у него там переклинило, по лицу было видно — не понимает.

— Ну, отличница наша, — подсказала Эля. — Такая, с косичкой.

— Ну да, ну да, — забормотал отец. Он не вспомнил. Это было и неважно. — Мать звонила?

Эля выразительно посмотрела на отца. Как она может знать, звонила ли мать, если дома сидит он, а не Эля.

— Чего молчишь? — Он навалился на стол, локтем отодвигая тарелку с холодцом. Прямо еда дня!

— Меня дома не было, я не знаю. — Эля глянула на экран, где уже никто никуда не шел, а все лежали в кровати и молчали.

— Была где? — переклинило отца. Он уронил голову, чуть не задев русыми вихрами остатки закуски.

— В Караганде! — разозлилась Эля. — Шел бы ты спать.

— Ты еще меня будешь гнать, — потянулся отец к Эле, но она сделала шаг в сторону, и он тяжело качнулся на табуретке, едва не потеряв равновесие.

В телевизоре заохали, завозились под тонкой простыней. На актрисе была надета комбинация. Актер оказался в джинсах. Странные у них представления о сексе.

Отец засопел и, звеня тарелками, принялся искать пульт. Все думает, что Эле рано такое смотреть.

Стало скучно. Эля уже собралась уходить, и, развернувшись, вспомнила.

— Слушай! — Даже как-то улыбнуться захотелось. — А ты мать ревнуешь?

Отец засопел громче, полетела на пол тарелка с холодцом.

— Ревнуют одни дебилы убогие! — Отец стал клониться вперед.

Ответ удивил.

— Почему?

— Потому! — Отец пытался встать, но завода на это не хватало. Он чуть подпрыгивал на табурете, заставляя ноги вспомнить, как им разгибаться. — Ревнуют, когда не уверены в себе. А я мужик! Я в себе никогда не сомневался.

Что-то отец не то говорил. Ревность это же из разряда благородных эмоций.

— Ну, так отомсти ей.

— Ничего! — Он все-таки поднялся, уронив нож с вилкой. — Сама придет. Приползет.

Лицо его вдруг преобразилось — брови поползли вверх, глаза округлились, рот дернулся в неуместной улыбке.

— А я ее не пущу.

Он махнул рукой. Попавшаяся на пути чашка падение пережила не столь мирно. Обиделась и раскололась.

— А! — Отец рухнул обратно на стул. — Месть штука тоже глупая. Типа я обиделся, что они поступили неправильно. Ерунда! Ничего я делать не стану. Буду ждать. Пускай все идет как идет. Она вернется. Куда денется?

Отец перестал качаться. Сделал строгое лицо и старательно сфокусировал расползающиеся глаза на Эле.

— Дочь! Что ты тут делаешь? Тебе уже спать пора. Ты ужинала?

Эля тяжело вздохнула и отправилась в свою комнату.

Как же, вернется мать, жди! Если отец продолжит пить, то возвращаться будет не к кому.

Про Сашку не вспоминалось два дня, куда-то он пропал. Пошел, что ли, свои зубы исправлять? Отец пил, и сидеть дома не было никаких сил. Эля прилежно ходила в школу. Минаева на контакт не выходила, разговоры не заводила. Что было странно. Зачем в тот день на крыльце остановила? Топала бы Эля себе и топала. Нет, надо было задержать, тащить в гости, гадости говорить

И вдруг, как из другой жизни, из давно забытого фильма — алгебра, стопка двойных листочков на учительском столе.

— Максимихин! Встань! — грохнула математичка, не успел умереть звонок. — Знаешь, что за такое бывает?

Сашка еще глупо оглядывался, он еще не понимал, хотя мина под его ногами взорвалась, спасения не было.

— «Два» за работу тебе и Дроновой.

— А я при чем? — подняла голову Алка.

Дальше Эля не смотрела, она слушала. Вдруг как-то все сразу вспомнилось — уборка, тяжелая железная ручка, внимательный взгляд Минаевой. Испугалась — сейчас все догадаются. Но вроде пока говорили не о ней… Против воли, против желания посмотрела на класс. Глаза сами нашли Максимихина.

Тот стоял, щурясь, отчего губы невольно обнажили выступающие клыки. Вот-вот кинется.

— Это вы уже разбирайтесь сами! — кипела праведным гневом учительница. — Что стоишь? Получай свою работу! За себя и за Дронову! Это впервые в моей практике, чтобы кто-то крал тетрадь и вносил в нее исправления! Ты бы хоть ручку взял другую.

— Максимихин! Ты чего, совсем с башкой раздружился? — заорала Алка, вскакивая.

— Я ничего не делал!

Не то чтобы Сашка оправдывался. Так сказал, для проформы.

— А что тут делать-то? Ты же возвращался в класс! Забыл?

Народ непонимающе гудел. Эля еле сдерживала торжествующую улыбку. Наверное, Наполеон после Ватерлоо чувствовал себя так же. Победителем.

Чтобы увидеть ее, Минаева развернулась на своем первом ряду. Смотрела так, как будто все знала. А вот это уже не очень хорошо. Со своим правдорубством Минаева сейчас поднимет руку и скажет, что видела — Эля брала у Сашки ручку.

— Давайте вы будете ругаться после уроков, — пыталась перекрыть поднявшийся шум математичка.

Но бесконечные «что?», «что?», «что?» витали в воздухе. Действительность противно шипела: «Ш-ш-ш-што он сделал?» «Ш-ш-ш-што написал?» «За ш-ш-ш-што ругают?»

— Ничего я не исправлял, — гнул свое Сашка.

— А это что? — размахивала листком учительница. — Чернила твоей ручки! Ты возвращался в класс. Сухова! — вспомнила математичка. — Он же ходил за дневником?

— Ходил! — Эля пыталась говорить спокойно, но голос звенел.

Сашка быстро оглянулся. Он все понял. Глаза нехорошо блеснули. Эля глянула на Дронову. Ей нужна была поддержка, хоть кто-то, кто не думал так, как Максимихин.

Алка стояла около учительницы, жгла взглядом свою работу.

— Максимихин! Ты труп! — медленно произнесла она.

Сашка молчал. Смотрел на Элю и улыбался. Нехорошо так. Шевеля челюстью, словно что-то застряло между зубами. И тогда Эля снова глянула на Машку. Та уже изучала доску. Лицо сосредоточенное. Она сейчас была похожа на бойца, готового к броску на противника. В штыковую атаку. Говорят, это самое страшное, штыковая, когда лицом к лицу, когда убиваешь практически голыми руками.

— Придурок! — громко, на весь класс прошептала Алка.

Обессиленно упала на свой стул. Она плакала. На самом деле! По раскрасневшимся от ярости щекам текли слезы. Беззащитно терла глаза тыльной стороной ладони. На мгновение стало ее жалко. Подойти, сказать: «Вот видишь, что принесла тебе дружба с Максимихиным. Возвращайся, со мной будет лучше». Сдержалась. Сейчас лучше ни во что не соваться. Не привлекать внимание.

Теперь класс наполнился возмущенным кваканьем. Над головами носилось: «К-к-как он мог?», «К-к-к-как посмел?», «К-к-как только додумался!» Девчонки пылали праведным гневом.

— Что же ты молчишь? — продолжала свою пытку математичка

Она была растеряна. Не ожидала такой реакции. Рассчитывала, что все сразу признаются, покаются и можно будет дальше вести урок. Но тут — одна рыдает, другой смеется.

— Максимихин! Скажи что-нибудь.

— А вы у Суховой спросите, — неожиданно звонко отозвался Сашка. — Я ничего не делал!

— Максимихин! При чем тут Сухова? У нее, знаешь ли, с работой все в порядке! И у тебя было бы все в порядке, если бы ты втихаря в класс не залезал, якобы за дневником. Ты бы лучше Дроновой с уроками помог, чтобы она начала своей головой думать.

— Да не просила я никого! — вяло оправдывалась Алка.

Она не знала, куда деваться. Она плакала, на нее смотрели, ей хотелось сбежать, но вот так, посреди урока? «Ах!» упала она руками на парту, опустила лицо.

— Вот! — ткнула в ее сторону пальцем учительница. — Единственное, что могу сделать, — это дать заново переписать работы. Но с тобой, Александр, будет говорить директор. Это вопиющий случай. Такого в нашей школе еще не было.

И снова Сашка смотрел на Элю. Она не выдержала:

— Что уставился? — выкрикнула. — Влюбился, что ли?

— Ага, — мрачно произнес Сашка и щелкнул языком. — До одурения.

Алка взвизгнула и все-таки выскочила за дверь. Минаева тяжело качнула головой. Эля перевела взгляд на математичку. Все решится сейчас. После драки кулаками не машут. Если сию секунду ничего не откроется, завтра никто выяснять не будет.

— Так, ладно, сели. — Математичка все еще не знала, что делать. Она глядела на выложенные две работы. Думала. — С этим случаем мы будем разбираться отдельно. Сухова! Сходи за Дроновой, посмотри, что у нее там.

Внутри у Эли все оборвалось. Медленно поднялась. Ей сейчас не хватает только остаться с Алкой наедине и начать ее утешать.

— А давайте я пойду? — тихо произнесла Ничка, вытягивая вверх тонкую бледную руку, словно отвечать собиралась.

— Вы туда еще табуном пойдите, — начала злиться учительница, жестом усаживая Доспехову обратно. — Сухова, что ты застыла? Вы же подруги!

Эля побрела к выходу.

— Они больше не дружат!

Поискала глазами. Голос звучал с ряда у стены. Кто? Минаева? Доспехова?

— Замолчали! — Математичка хлопнула ладонью по столу. — Открыли тетради! Пишем работу над ошибками.

— Ну, ну, иди, — услышала Эля шепот в спину.

Оглядываться не стала. Что она там в этом Максимихине не видела?

Выпала в коридор.

Конечно, никакую Дронову она искать не пойдет. Не станет смотреть на рыдающую Алку, слушать ее жалобы на Сашку. А пойдет она на улицу. Какая-то неправильная у нее вышла победа. Вроде бы все как хотела, но слишком уж странно.

На улице шел дождь. Дворник подметал опавшие листья. Они грязными ошметками цеплялись за метлу, собирались в мокрые кучки.

Дома была мама. Эля поняла это по знакомому голосу ведущего. Отец смотрел телевизор, мать слушала радио. Это было их главное противоречие.

— Ты почему не в школе?

Видеть мать непривычно. За четыре дня Эля успела про нее немного забыть. А заодно и говорить с ней — тоже непривычно. Поэтому молчала.

— И что это у вас за бардак на кухне?

Мать была в ярости. Наверное, накрутила себя, пока никого не было.

— Тебя разве не учили убираться?

— Мне некогда. — Эля попыталась пройти в комнату.

— Что у вас здесь происходит? — не пустила ее мать

В коридоре было темновато, но Эля видела — мать изменилась. Она стала красивее и увереннее в себе. А еще в ее лице появилось что-то жесткое. Прическу, что ли, поменяла?

— А как ты считаешь? — Эля прислонилась к дверному косяку и улыбнулась — мать может сколько угодно кричать, но сейчас, здесь, в этой разгромленной квартире, не ей командовать. — Сбежала и думаешь, что все застыло, ожидая твоего прихода?

Мать вздрогнула — теперь и она поняла, что роли переписаны, что кричать бесполезно.

— Я за вещами, — негромко произнесла она.

— А он их все выкинул.

— Я смотрю, вы здесь веселитесь.

— Не отстаем от тебя!

Мать стояла около платяного шкафа, глядя на ворох истоптанной, разорванной одежды.

— Между прочим — это ты виновата! — истерично вскрикнула она. — Если бы ты не лазила, куда не надо, все бы оставалось как прежде.

Ярость ударила в голову. Стало жарко. Вся обида, все непонимание, вся усталость разом навалились, смешались со словами.

— Зачем оставлять что-то как раньше? — заорала в ответ Эля. — Ты же нас не любишь! Ты бросила нас ради какого-то мужика!

— Я бросила? — Лицо матери некрасиво скривилось, вспыхнули красные пятна на скулах и кончике носа. — Да твой папочка меня сам выгнал! Как узнал про Сережу, так сразу и выгнал!

— Ты могла не уходить! Здесь же я! А вы меня все только бросаете! Вам лишь бы в кого-нибудь влюбиться.

— Не ори на мать! Ори на своего отца! Это все твоя дурацкая манера брать без спроса. Брать чужие вещи!

И она пнула разбросанные тряпки.

— Здесь теперь нет ничего твоего!

— За отцом повторяешь? Правильно! Научил плохому! Слабак!

— Не смей так про него говорить! — Эля сжала кулаки.

— А ты ударь! Ударь! Вырастила на свою голову! Ни капли совести.

Мать отступила, и Элю словно оттолкнуло от нее. Она ворвалась в свою комнату, благо дорогу больше никто не загораживал. Быстро огляделась. Что-то хотелось взять, но очень важное. И уйти. Уйти навсегда. Со стены смотрели лошади. У них были влажные внимательные глаза. И теплые носы. Эля сорвала со стены объявление о наборе в конно-спортивную школу и выбежала.

— Ты куда? — Мать снова стояла в коридоре.

— В школу! Перемена закончилась.

Пускай они все уходят! Отчаливают от белого пирса огромным лайнером, дают прощальный гудок, пускают в небо черный дым. Они ей не нужны. Без них обойдется. Топайте дружным строем. Дронова, мамочка, Минаева, весь класс! Предатели! Все до одного!

На улице все еще шел дождь. И люди тоже шли. Кто в куртках, кто с зонтами. Все по делам.

Трясущимися руками Эля расправила объявление. Надо завести себе собаку. Вот кто никогда не предаст. Найдет щенка, поселит у себя в комнате. Назовет его Хорошо. И будет ей всегда так — хорошо…

На объявлении по линии горизонта галопом скакала лошадь. Грива развевалась. Хвост стлался. Все четыре ноги были оторваны от земли. Невероятно красиво. Бульварный проезд. Это где-то поблизости. На автобусе надо проехать.

Денег на дорогу не было — плевать. Эля дождалась автобуса, поднырнула под турникет, с независимым видом уселась на одиночное кресло, уставилась в окно. Редкие бабушки с осуждением смотрели на нее. Эля вытерпела ровно остановку и, когда автобус остановился на красный свет, обернулась. Чтобы обжечь взглядом. Чтобы сказать грубость. Чтобы защититься.

Никто на нее не смотрел. Показалось. Была одна старушка, но она изучала содержимое своей сумки. Два мужика. Парнишка. Тоже, наверное, перемена в школе длинная.

Автобус лениво тащился через парк. От придвинувшихся к дороге деревьев стало темнее, дождь загрустил и превратился в пронизывающую морось. Казалось, что он попадал в салон, забирался под одежду.

Конно-спортивный центр «Русь» имел красивые въездные ворота, высокие, с завитушками. Но ни справа, ни слева забор не продолжался. Метров сто бежала одинокая асфальтовая тропинка, чтобы упереться в низкую железную калитку. За сетчатым забором, справа, на большой песчаной площадке бегал невысокий толстый белый конек. Мокрая грива подрагивала в такт тяжелым шагам. На коньке сидел худенький парнишка, из-под капюшона торчал нос. В сторонке курил бородатый мужик в фиолетовой куртке. Он с добрым прищуром глядел на месящего грязь конька, на сосредоточенного наездника. Молчал.

Эля толкнула калитку. Она железно лязгнула, не поддаваясь. Здесь был электронный замок, который не спешил открываться. Дождь радостно зашуршал, прибавляя оборотов.

Конек фыркнул, спотыкаясь на мокром песке. Парнишка вскрикнул. Бородатый мужик выпустил облачко дыма.

— Эй! — позвала Эля.

Дождь вобрал в себя звуки. Эля еще раз толкнула калитку. Поискала, можно ли как-то обойти это внезапное препятствие.

— Эй! — крикнула она уже громче, когда конек был к ней ближе всего.

Тяжеловоз встрепенулся. Замер, упершись крепкими ногами в землю, подобрал зад. Парня тряхнуло в седле. Он сильно качнулся вперед, капюшон окончательно закрыл ему лицо.

— Работаем, работаем! — раздалось издалека.

Бородатый бросил окурок, сменил позу, переместив центр тяжести на другую ногу.

— У тебя еще пять минут, — произнес он.

— Как мне войти? — попыталась просунуться сквозь частую решетку Эля.

Конек коротко заржал, выражая недовольство незваным соседством. Парень хлопнул по покатым бокам зверя пятками, но конь только еще сильнее уперся ногами в землю. Парень выбрался из капюшона. Бледное узкое лицо, тонкий нос, мокрые темные короткие волосы.

— Там кнопка изнутри. Руку просунь, — крикнул он.

— Что стоим? — Мужчина шел через площадку. У него была неожиданная пружинящая походка и резкие движения.

Эля нашла кнопку. Дверь зло щелкнула и открылась. Ну да, будь ее воля, она бы никого не пускала.

Конек прыгнул в сторону, заставив парнишку заерзать в седле.

— Тебе чего?

Мужчина смотрел на нее быстрыми внимательными глазами. Он был явно молод, хоть и носил бороду. Все это смутило, поэтому Эля заговорила нерешительно:

— Я про лошадей узнать.

Ей все представлялось не так. Никакого дождя и грязи! Большие площадки, наездники в белых леггинсах, в касках на головах. Красивые тонконогие лошадки, коричневые или черные. А здесь все как-то совсем неправильно.

— Заниматься хочешь? — спросил бородатый.

Конь, казалось, прислушивался к их словам, поводил ушами, шевелил белой верхней губой.

Эля кивала, но мужчина на нее уже не смотрел.

— Алька, может, закончим на сегодня? Что-то тебя Лёник не слушается.

От этого детского, словно из прошлой жизни прозвища вдруг стало хорошо. Алька… Это от Олега или от Александра?

— Я галопом пройду? — Мальчишка смахнул с носа набежавшую каплю.

— Ты его не поднимешь.

— Подниму!

— Отшагивать потом придется.

— Отшагаю.

— Дождь!

— Не снег.

— Ну, иди! — И, повернувшись к Эле, бородатый позвал: — Пошли в тренерскую.

Эля не сразу поняла, что это говорят ей, засмотревшись на всадника. Упрямый мальчишка Алька боролся с конем. Животное не слушалось: не поворачивалось и вообще не двигалось с места.

Бородатый уходил. Эле пришлось его догонять.

— А почему он не слушается? — спросила испуганно. Если все лошади буйные, какое же в этом удовольствие?

— Алька? — Быстрый взгляд, улыбка в усы.

— Конь.

— Ленивый.

Сзади раздался тяжелый топот. Конь шел неспешным галопом по дальней кромке площадки. Алька сидел, вцепившись в повод, но это не помогло. Стоило коню повернуть и увидеть дорожку к конюшням, он прибавил скорости, невероятно резво для своей комплекции проскакал по диагонали и понес всадника к деревьям, за которыми начинался асфальт.

— Держи его, держи! — весело прикрикнул мужчина.

Справиться с конем Альке удалось только под деревьями. Конь упирался и довольно пофыркивал. Мальчишка размазывал по лицу грязь и упрямо поджимал губы.

— И отшагать три круга! — напомнил мужчина, уводя Элю к двухэтажному деревянному домику.

— А они все такие? — робко спросила она.

Радужная картинка с чистенькими послушными лошадками, красивыми наездниками и полями с зеленой травкой поблекла.

— А! — отмахнулся мужчина. — Эти двое постоянно воюют.

По этому легкому жесту Эля окончательно убедилась, что человеку, идущему рядом с ней, не так уж и много лет. Лет двадцать. Еще не старик. Зачем ему борода?

— Я про лошадь.

— Это конь. Лёник. Ты-то когда-нибудь на лошади сидела?

— В деревне.

— А хромаешь почему?

— Со ступенек упала. В детстве. Давно уже. Я и не замечаю.

— Нога болит?

— Нет. А что, из-за этого меня не возьмут?

— Чего не взять-то? Если нога не болит, ходи на здоровье. Стремена можно сделать разной длины, чтобы было удобней.

Эля снова посмотрела на плац. Мальчишка справился с конем, и теперь они шагали вдалеке. Оба мокрые и понурые.

— А вы всегда в дождь ездите? — забеспокоилась Эля.

— Нет, в дождь мы обычно не ездим. Алька настоял. Не захотел в крытом манеже. Тебе в эту дверь. Там Семен Петрович. Все у него и узнаешь.

Похлопывая себя по карманам, мужчина зашагал в сторону длинного приземистого здания с высокой треугольной крышей.

Когда Эля уходила, парня на площадке уже не было. В глубокие лошадиные следы, оставшиеся на земле, собрались дождевые лужицы.

На деле все оказалось не так плохо, как казалось вначале, но и не так хорошо, чтобы петь от счастья. Для начала Эле предложили походить в «прокат». Один или два раза в неделю заниматься в группе, платить за каждое занятие. Если понравится, если все будет получаться, если тренер что-то в ней разглядит, можно будет перевестись в спортивную секцию. Но главное — нужны деньги. На сами занятия, на специальную одежду, на сапоги. Семен Петрович назвал приблизительную цену, сказал, что не обязательно на занятия сразу же приходить в полной экипировке, но месяца через два, если надумает серьезно учиться, все это должно уже быть.

А еще нужно согласие родителей.

Вспомнилась мама. Представился папа. Отлично! Вот интересно, если они встретятся, кто кого первым убьет? А если будут разводиться, куда поедет жить Эля? К матери и незнакомому мужику? Вот уж не хотелось бы…

Вредный контролер выгнал Элю на третьей же остановке, и пришлось идти пешком. Это было даже лучше — домой не хотелось. Потому что после визита матери отец начнет задавать вопросы — кто здесь был и что делали? Лучше бы он уже пришел, напился и успокоился, а Эля тем временем уроки поделает, музыку послушает, кино посмотрит.

Она даже по бокам себя похлопала, чтобы убедиться в своей реальности. Про рюкзак с учебниками-то забыла. Прямо из головы вылетело. Где-то теперь ее учебнички… И ключики от квартиры.

В первую секунду засуетилась, придумывая, как поступить, что делать, к кому кидаться — к маме, к папе. А потом стало все равно. Плевать, она может все это время гулять. Не нужны ей ни ключи, ни уроки.

Дождь лил не так настойчиво. Вода заполнила собой всё, заштриховав действительность. Она была снаружи. Она была внутри. В кроссовках хлюпало. Поначалу это раздражало, но потом Эля привыкла. Стало даже веселить — разные ощущения в разных ногах, где-то посуше, где-то помокрее. Так и дотопала до школы.

Здесь на ступеньках сидела Машка Минаева. С Элиным рюкзаком. И со своим тоже. Обе сумки были заботливо спрятаны под козырек подъезда, а сама Машка сидела на откуда-то взявшемся табурете, под зонтом и еще ногой ухитрялась болтать.

Эля остановилась на почтительном расстоянии, потому как видение было слишком странным, оно должно было что-то означать. Например, что сейчас начнут стрелять. Или что с крыши на головы подошедшим польется кипящая смола.

— Привет! — по-деловому начала Минаева, словно они так и договаривались — встретиться тут приблизительно в это время. — А я была у тебя, никого.

В животе нехорошо кувыркнулся забытый кусочек от завтрака. Значит, мама уже ушла…

— Зачем была?

— Твой рюкзак.

— И все?

Эля смотрела на Машку. Минаева улыбалась.

— Почти.

Отличница молчала мучительные секунды. Ждала, что Эля начнет говорить? Но ей тоже нечего было сказать.

— Это ведь сделала ты? — спросила Минаева.

— Ну и что?

Надо было соврать, сказать, что ничего подобного, что она всего лишь взяла ручку, которую в классе и оставила, что никто ничего доказать не сможет. Но вот так с ходу начать врать не получилось.

— Ничего.

Машка победно усмехнулась. Видимо, она для этого и сидела здесь, чтобы подтвердить свои догадки.

— Максимихин обещал тебя убить. Он уверен, что это сделала ты.

— Максимихин горазд врать.

Эля сделала шаг к рюкзаку. Машка сдвинулась, не давая подняться по ступенькам.

— Зачем ты это сделала?

— Ничего я не делала! — с опозданием начала отпираться Эля.

Она протолкнулась мимо Машки, стены и табуретки, подхватила рюкзак.

— Максимихин соврет — недорого возьмет.

— Я не собираюсь никому рассказывать. Просто скажи — зачем? Я же видела, как ты забрала у него ручку.

Вот она и всплыла, родная. Парашют выдал.

— Видела — иди, жалуйся директору! — Она отступила. — Не было ничего! Не было! Мне-то это зачем?

Она отбежала к кустам сирени, за которыми прятался памятник героям Великой Отечественной войны, и остановилась.

Чистенькая, аккуратненькая Машка со своей туго стянутой косичкой стояла под зонтиком, смотрела на нее. Снова не хотелось идти домой. Гулять по улицам дальше сил не осталось. Это было какое-то наваждение. Перебраться, что ли, жить к Минаевой? У нее тихо, родители не докучают. Чашку она с собой принесет.

Спросила негромко:

— Я могу пойти к тебе?

Машка ухмыльнулась.

— У нас сегодня рыба.

— Ты бегаешь под дождем?

— Нет, это неудобно.

Машка взяла свой портфель и пошла к центральным воротам. Она даже зонтик перехватила так, чтобы Эля могла под него встать.

— А лошади под дождем бегают, — доверительно сообщила Эля.

— Они не промокают, — согласилась Машка. — Они кожаные. И, знаешь…

Эля остановилась. Ну, давай, давай, говори!

Все-таки у Машки некрасивое лицо, треугольное какое-то, носик остренький, еще эта затянутая косичка. Это ей мама так каждое утро плетет?

— Я никому не скажу. Просто не понимаю — зачем.

Эля не ответила. Говорить «затем» сейчас было бы глупо, Машка ее тогда домой не пустит. Все-таки хотелось уже снять мокрую куртку, вылезти из чавкающих кроссовок. И чего-нибудь горяченького тоже хотелось…

Машка больше ни о чем не спрашивала. Только время от времени странно смотрела, словно Эля недавно призналась, что ее родина Меркурий. Или что она вампир. Да, вампир. На них обычно вот так испуганно и смотрят.

Глава пятая

Чужой выбор

Куртка не высохла, кроссовки неприятно скрипели и проскакивали на мокрой пятке, но в целом состояние было нормальным. Сотовый промок и выключился. Не поймешь — то ли устал и решил поспать, то ли умер насовсем.

Эля ухитрилась сделать уроки. Машкина кухня уже стала в чем-то привычной. И деревья за окном не отвлекали. Наверное, потому что дождь. Он все мыл и мыл окна, мазал грязевые разводы.

Уходить не хотелось, но она насильно втиснула себя в куртку, в кроссовки и отправилась домой. День умирал. На душе было спокойно.

Около подъезда ее окликнули.

— Что, подружка, позавидовала чужому счастью?

Голос, как в дурной картине, раздался откуда-то сверху, а в целом отовсюду.

Эля замерла, вцепившись в лямки рюкзака.

Говорила Алка. Но ее не было видно. После дождя темно. И как назло, ни одного человека вокруг.

— Было бы чему завидовать!

Крикнула, а сама почувствовала, что голос у нее странно дрогнул. Или Эле показалось и дрожало у нее внутри? Замерзла, наверное…

Темная фигура спрыгнула с дерева. Тяжело шлепнули подошвы о мокрый асфальт.

— А вот и ты!

Лешка. Невысокий, улыбчивый Лешка.

— А это ты! — ломаным эхом повторила Эля.

Теперь Элю и правда тряхануло. С лавочки поднялась Ничка. Она аккуратно сложила пакет, на котором сидела, сжала его двумя пальчиками, рука на отлете. От качелей шла Дронова. На секунду родилось радостное удивление — без Сашки. Все получилось.

Новые шаги. Сзади.

— Нагулялась?

Максимихин горбится, держит руки в карманах.

— Холодно. — Эля напрягла плечи, и у нее сразу нехорошо заломило тело, заныло в голове.

— Ну, и зачем ты это сделала? — хрипло спросила Алка.

Они стояли кругом и, чтобы смотреть на говорившую Дронову, Эле пришлось обернуться.

— Что сделала?

От сильного тычка больно дернулась голова. Дронова сделала быстрый шаг назад, пропуская падающую Элю. Колени, бок, ладони — боль веером расходилась по телу.

— Ты мне за эту двойку еще ответишь! — склонилась над ней Алка.

Максимихин потянул Элю за рюкзак наверх.

— Зачем?

В голове зазвенели испуганные молоточки, перед глазами запрыгали искорки.

— Ничего я не делала!

Сашка толкнул ее на Дятлова, тот перехватил. В животе стало жарко от удара. Эля охнула. Ноги как будто кто сломал, и она снова оказалась на земле. Было мокро и обидно.

— Думала, никто не узнает? Про ручку!

Сашка сорвал с Эли рюкзак. Медленно открыл молнию. Медленно перевернул содержимое сумки над Элиной головой.

Тяжелая железная ручка стукнула по руке, покатилась по асфальту.

— Все видели? — торжественно произнес Сашка, поднимая находку.

— Дураки вы все!

Эля рванула вперед и вверх.

Она надеялась проскочить мимо спокойно стоящей Нички и отошедшей в сторону Дроновой. Но Лешка оказался быстрее. Мелькнула выставленная нога. Эля споткнулась, взмахнула руками, задевая Алку. Подруга успела выставить локоть, перенаправляя Элю к Сашке. Тот коротко замахнулся. Эля зажмурилась. На капелюшечку. Сколько проходит времени за одно моргание? Полсекунды? Четверть?

Больше.

Когда Эля открыла глаза, было заметно холоднее, она неудобно лежала головой на лавочке. Вокруг были ноги, ноги, ноги. Ее не били. Уже хорошо.

Боль приходила медленно. Она шла издалека, по длинному светлому коридору. Шла не спеша, поглядывала в окна. Она была уже близко. Она проникала в каждую клеточку тела. Стремилась к голове.

— Дурак! Мы же поговорить только хотели! — нервно шептала Алка.

— Чего с ней говорить? — звонко отозвался Лешка. — Правильно, что вмазали. Приставать больше не будет.

— Да жива она. — Голос Доспеховой чуждый, словно с другой планеты. — Вон, лицо дергается.

— Нормально. — Сашка зло сплюнул. — Упала неудачно.

— Ничего себе неудачно! — суетилась Алка. — Ты ее головой о лавочку приложил.

— Надо смотреть, куда падаешь, — не сдавался Максимихин.

— Пойдем отсюда, — тянула Доспехова. — Ничего с ней не будет.

Но Сашка не уходил. Он присел перед Элей на корточки, оскалил зубы.

— Если еще раз так сделаешь — убью! Поняла? Будешь в инвалидной коляске кататься! Хромоножка…

— Пойдемте уже! — Ничка повернулась и, все так же держа сложенный пакет двумя пальчиками, удалилась в темноту. Дятлов побежал следом. Алка испуганно смотрела на Элю.

— Ты жива? — спросила быстро.

Эля шевельнулась. Руки и ноги не слушались. Больше того — тела у нее больше не было, осталась голова, и плавала она в сплошном болоте боли. Но вот Эля села, возвращая себе чувство реальности.

— Ты у нее еще прощение попроси, — хмыкнул Сашка, выпрямляясь. — Она тебе будет контрольную марать, а ты перед ней на коленях… Подружки…

— Придурок! — простонала Эля.

Как же она его сейчас ненавидела! Особенно за то, что сама ничего сделать не могла. Полное бессилие. Черт.

Потекли слезы.

— Вот-вот!

Максимихин пошел за приятелем. Алка проводила его тревожным взглядом, а потом повернулась к Эле.

— Это правда ты сделала?

— Да идите вы все!

Эля начала вставать. Снова стало больно. Тупо запульсировало в темечке.

— Дура! — Дронова встала рядом, вплотную, словно хотела раздавить Элю своим телом. — Не собираюсь я с тобой больше дружить, поняла? Не нужна ты мне! И к Сашке больше не лезь! Только попробуй на него посмотреть, тебе же хуже будет! Поняла?

Эля поморщилась, делая первый шаг. Сунула руки в карманы.

Кто Алке сказал, что она хочет вернуть их дружбу? Нежели Минаева? Нет, Машка не могла. Зачем она тогда ждала ее с рюкзаком около школы? Видимо, это было слишком очевидно. Слишком… Рюкзак… Ну, конечно. Как еще Сашкина ручка могла туда попасть? Минаева и подсказала. А потом предупредила, что Эля пошла домой. Смешно. О предательстве говорила, а сама… Или она это за предательство не считает? Как все сложно!

Пошарила в карманах. Шарик! Она потеряла шарик. Прозрачный, стеклянный, с искринкой. Удача. Неужели она теперь к ней не вернется?

Эля попыталась наклониться, чтобы посмотреть под лавочкой. Но голова сразу налилась нехорошей тяжестью, стало трудно дышать, и она прекратила поиски. Какая уж тут удача после таких разговоров? Завтра поищет, если не забудет.

Она захромала к своему подъезду, ни о чем больше не думая, ни о чем не сожалея. Дверь перед глазами уплывала, и Эля боялась, что не войдет в нее, что ударится о стену или упадет прямо тут, в подъезде.

Отец смотрел телевизор.

Ну, это нормально.

Сидел он не на кухне, а у себя в комнате. Квартира являла непривычную чистоту — мамочка убралась, не выдержала.

Не снимая ботинок, Эля прохромала в ванную, с шумом пустила воду. Волосы опять были мокрые, руки и одежда в грязи, по скуле тянулся грязный потек. Словно ее опустили головой в лужу, поболтали там, а потом дали стечь мутной воде.

Эля склонилась, чтобы умыться, и с ужасом увидела, как в раковину закапала кровь. Она собиралась тяжелыми каплями на кончиках спутанных волос, падала на белый фаянс.

— Папа! — испуганно закричала Эля, выходя в коридор.

Почему-то ей представилось страшное — она смертельно ранена. Сейчас умрет.

У отца было недовольное лицо, но, на удивление, он был трезв.

— Какого?.. — начал он. — Что это?

Кровь побежала по щеке, капнула на грудь.

— Папа… — упавшим голосом прошептала Эля. И снова заплакала. Как же так?

— Кто тебя?

Отец сдернул с вешалки полотенце, стал аккуратно прикладывать к макушке. Ноги подкосились. Эля съехала по стенке на пол. Слезы текли, и остановить их было невозможно.

Отец что-то быстро наговаривал в телефон, голос неуверенный, дерганый. Смотрит в стенку, ковыряет обои. Что-то услышав, остановился, глянул на Элю.

— Где тебя носило? — вдруг заорал он, словно там, в телефоне ему открыли страшную правду о дочери. — Сколько раз тебе говорить — не шляйся в темноте! Вечно ты не слушаешься! Что у тебя там стряслось?

— Это Максимихин! — всхлипнула Эля.

Папа поморщился.

— Сейчас «Скорая» приедет. — И без перехода: — Ты вся в мать. Ей тоже дома не сиделось.

Хорошо, что «Скорая» приехала быстро. Заведясь, отец все это время ругал и ругал Элю. А так хотелось, чтобы просто пожалел. Но нет, на это он был не способен.

— Ничего страшного, — успокаивал их травматолог. У него были длинные белые холодные пальцы. И прозрачные глаза. — Ушиб. Рваная рана. Вероятно, сотрясение мозга. Но это надо наблюдать. Мы сделаем в больнице снимок. Рану зашьем. Хорошо бы пару дней полежать в стационаре. Если нет — то дома постельный режим и обязательные последующие визиты к травматологу и невропатологу. Еще зайдите к окулисту. Могут быть осложнения. Швы снимать через десять дней. Заявление писать будешь?

— Какое заявление?

Голос хриплый. И так хочется спать. Это после слез — бывает.

— Твой папа сказал, что на тебя напали. С такими повреждениями вполне можно писать заявление в полицию.

— Зачем?

Врач посмотрел на нее долгим холодным взглядом.

— Чтобы хулиганов нашли и наказали.

— И что им за это будет?

— Все зависит от того, сколько им лет. Совершеннолетних — в суд. Если несовершеннолетние, на учет в детскую комнату милиции поставят. А это уже не шутки.

Врач еще что-то щупал у Эли на голове, проверял реакции на свет, водил молоточком перед глазами, а ей казалось, что все прошло. Потому что вдруг все стало совсем просто. До прозрачности. Заявление в полицию! Да!

— Ты уверена, что это надо делать? — спросил отец.

Он был озадачен. Смотрел на Элю как на маленького больного ребенка. Но она уже не была ребенком. И ей надо было, чтобы он подписал ее заявление.

— Они сказали, что будут бить меня еще. Что не успокоятся, пока я не умру.

— Может, мы сначала поговорим с родителями? Ребята извинятся перед тобой.

— Не нужны мне их извинения! — отвернулась Эля.

— Ну, хорошо… Завтра я схожу в милицию и все узнаю. Бумаги о травме у нас есть.

Следующие два дня Эля спала. Написала заявление и сразу уснула. Мир ей был неинтересен. Если только лошади. Но врач сказал, что пока лучше обойтись без скачек. Тогда кони стали сниться. Белые, толстоногие, с упрямым всадником на спине.

О том, что родители все-таки придут, предупредила Машка.

Эля сидела дома, откровенно скучая. Где взять деньги на амуницию и на прокат? Подходящих идей не появлялось.

Минаева позвонила и пришла четко после уроков. Критическим взглядом окинула опустевшую квартиру, залежи тарелок в раковине. Положила на стол дневник.

— Списывай уроки.

За три дня бездействия Эля разучилась держать ручку, она выпадала из пальцев, буквы прыгали по строчке.

— Вас на самом деле мать бросила?

А это-то откуда стало известно?

— Почему сразу бросила? — обиделась Эля. — Ушла к любовнику. Это мы ее выгнали.

— Ты теперь к ней переедешь жить?

— Никуда я не поеду.

Эля отложила непослушную ручку и просто стала читать. У Машки был круглый ровный почерк, словно откормленные воробьи на веточке сидели. Бок о бок. Как яблочки.

— Они и правда тебя побили?

— Кривда!

Тарабарщина какая-то. Ни одного слова не понятно.

— За что?

Эля ухмыльнулась. И от улыбок она тоже отвыкла. Скованные мышцы одеревенели. Пришлось приложить некоторое усилие.

— Кто-то им про ручку рассказал, вот они и примчались. Главное, вовремя как. Только я к подъезду, а они тут как тут… Ручка как-то в моем рюкзаке оказалась. Как она туда попала, если рюкзак был все время со мной?

Намек был слишком самоуверенный. Конечно, Машке это не понравилось.

— Максимихин сам догадался, — надула она губы. — Я говорила, он не дурак.

— И что в школе?

— Участковый приходил. Собирали педсовет. С тобой будут договариваться, чтобы ты заявление забрала.

— Как это они со мной договариваться будут? — опешила Эля.

Ничего-то она в этих делах, оказывается, не знает.

— Что-то полицейский такое говорил… Про ответственность. Что еще одна жалоба, и университеты им не светят. Поэтому надо все полюбовно сделать.

— Вот пускай и любят друг друга!

— Они никуда не поступят.

— Какой ужас!

— Ну, не знаю, — Машка осторожно забрала так и не пригодившийся дневник. — Может, будут деньги тебе предлагать.

Эля затаила дыхание. Деньги! Как кстати!

— И много?

— Тебе что, деньги нужны?

— Нужны!

— Так все из-за этого?

Эля медлила. Не было бы счастья, да несчастье помогло. А чего? Сами виноваты! Она к ним под кулаки не лезла.

Глянула на Минаеву. Она была сосредоточена. Мышка-норушка.

— А тебе чего?

— Ничего! — Машка даже отпрянула.

Ярость накрыла мгновенно

— Ну, иди, расскажи всем! — заорала Эля. — Чего ты тут ходишь? Хочешь почувствовать себя главной? Думаешь, я за тобой теперь бегать буду?

— Да нужна ты кому. — Машка сунула дневник в портфель. — Не я к тебе в гости набивалась! Помочь хотела.

— Пошла ты со своей помощью, — прошептала Эля.

Лицо Машки еще больше заострилось, тоненький носик как будто сильнее склонился к губам.

Минаева удалилась.

Эля упала на кровать. Опять хотелось спать. Из полудремного состояния ее вывел телефонный звонок. Домашний. Сотовый все-таки умер.

— Элина, здравствуй! — Голос Алкиной мамы Эля узнала сразу, Дронова-старшая была как будто все время слегка уставшая. — Ну, и что ты тут устроила?

Эля молчала. Не спорить же ей с родителями.

— Давай как-то решать этот вопрос. Что это за история с полицией? Зачем крайности?

— Папа будет чуть позже, — выдавила из себя Эля.

— А с мамой я могу поговорить?

— Ее нет.

— Совсем нет? Ага! — торжественно произнесла Дронова-старшая. — Вот в чем дело! Ну, я поговорю с отцом. Поговорю. И знаешь, я все-таки тебе скажу, что так не делается. Обиды — обидами, но нельзя же коверкать человеку судьбу. Подумаешь, мальчика не поделили. Ничего нового, во все времена так было. Не поделили — поговорите, разберитесь, у него, в конце концов, спросите. Он ведь сделал свой выбор. Какие тут могут быть обиды?

Эля не заметила, как начала плакать. Подавив всхлип, буркнула:

— Папа будет вечером.

И повесила трубку. Терпеть это было невозможно.

Упала на кровать, обнялась с подушкой. Решила, что Алку простит. Ей Алка не нужна. Попросит папу вычеркнуть ее из заявления. А Максимихина оставит. Пускай платят любые деньги, не откупятся. Не она ждала его во дворе, не она грозила убить.

Проснулась и первое, что услышала, — легкое бормотание. Из-за двух плохо прикрытых дверей. Несколько голосов. Слов не разобрать. Как будто специально говорят тихо. Человека три. Отца не слышно. Он там вообще есть? Кто их тогда впустил?

Прилив такого количества мыслей в еще не совсем проснувшуюся голову вызвал неприятное покалывание в ране. Захотелось почесать шов. Ограничилась тем, что потерлась макушкой об одеяло. От этого прорезался слух, и Эля различила несколько слов. Что-то про хулиганство, жизнь и честность.

Нехотя сползла с кровати, на заплетающихся ногах пошла из комнаты.

— Папа!

На кухне сидели родители. Алкина мать, Сашкин отец и родитель Доспеховой. Посмотрели на Элю неприязненно. Папа поморщился. Добрый, добрый папа.

— Иди в кровать, — приказал он.

— У меня голова болит! — с вызовом произнесла Эля.

— Я сейчас приду!

Эля окинула взглядом присутствующих. Да, Дронову она простит. Даже Лешку простит. Он еще с Доспеховой намучается. А Максимихина — никогда.

— И шов чешется, — с нажимом, четко произнося каждый звук, добавила она.

— Может, мы все-таки это как-то решим? — повернулся на своем стуле отец Доспеховой.

Эля сделала вид, что уходит. Папа произнес негромко:

— Если хочешь, они придут просить прощения.

А что это у отца с голосом? Он как будто не уверен в том, что говорит.

— Не нужны мне их извинения! — попыталась вложить в слова как можно больше холодного равнодушия. Со стороны это, наверное, выглядит сногсшибательно! Она вся такая с повязкой на голове и с благородной бледностью. Их с Ничкой рядом поставь, еще неизвестно, кого красивей признают.

Умиления в лицах родителей не появилось, трубы не запели. Они все так и сидели с постными выражениями, словно им сейчас предлагали выпить уксус.

— Давайте договариваться уже! — сломала пафос момента мать Дроновой. — Я думаю, денежная компенсация будет уместна. Ну, и со своей стороны, мы поговорим с детьми…

— Папа! Ты хочешь продать им мою боль? — с патетикой произнесла Эля, сдерживаясь, чтобы картинно не заломить руки.

— Иди отсюда! — выпроводил ее за дверь папа. — Мы это уже без тебя решим.

Эля еще пыталась упираться, но дверь закрылась, оставив размытые тени, видные сквозь неровное стекло перегородки.

— Да, выглядит она плохо, — заговорила мать Дроновой. — Алла говорит, что она сама их провоцировала. Вы же понимаете, в конфликте всегда виноваты обе стороны.

— А страдает почему-то только одна, — не сдался папа.

— С чего вы взяли, что остальные не страдают? — фыркнула Дронова. Знакомо так. Видимо, семейный жест.

— Я еще раз говорю, девочки готовы извиниться! — повысил голос Доспехов. — Никто не собирался никого увечить. Все в один голос утверждают, что Эля случайно так упала.

— Толкнули, вот и упала. — Папе этот разговор явно надоел.

— Слушайте! Хватит уже! — не выдержал отец Максимихина. — Взрослые люди! Либо мы будем и дальше решать, кто виноватей, либо договоримся и разойдемся по домам. Жизнь продолжается. Им всем вместе еще несколько лет учиться. И надо не столько наказать наших обормотов, сколько сделать все, чтобы это в дальнейшем не повторилось. Если мы сейчас наших отправим в детскую комнату полиции, то неприязнь между ними и Элей не закончится. Все дерутся, все бьются головой об асфальт, но я что-то не слышал, чтобы кто-то отправлял своих друзей, хоть и бывших, в полицию, писал заявление. Это же понятно, что между ними что-то происходит…

— Ой, да что там происходит, — тяжелым танкером вклинилась Дронова. — Первые влюбленности, первые разочарования. Девочке надо объяснить, как себя вести, если тебя не любят… Была бы здесь мама…

С грохотом отодвинулась табуретка. Папа встал.

— Это сюда не относится!

— Не только в любви дело! — согласился Максимихин. — Это не ревность! Из ревности не пишут на любимых заявления. Чтобы за компанию всех в одну кутузку. Это больше похоже на месть. Эля нормальный сформировавшийся человек, она адекватно себя воспринимает, не считает себя хуже кого-то, чтобы ревновать. Нет, нет, это скорее всего старая обида. Все же знают, что Алла с Элей еще с начальной школы придирались к Шурке, и карандаши друг у друга ломали, и портфели в туалеты закидывали. Я понимаю, почему у Аллы завязались отношения с Шуркой — когда так пристально следишь за человеком, невольно влюбляешься.

— От любви до ненависти, — грустно прокомментировал Доспехов.

«Так вот в чем дело!» А Эля-то ломала голову, с каких пирогов Дронова втюрилась в Максимихина. Оказывается, Эля сама виновата, слишком много о нем болтала с подругой. Ну и летний месяц тут подвернулся…

— Ага…

Что-то там за стеклом прошуршало, и Элю обдало сквозняком открываемой двери.

Черт! Она же это «ага» вслух сказала. Ну, совсем на голову стукнутая…

— И не надо подслушивать. — Папа подтолкнул ее дальше по коридору. Помедлил секунду и подвинул к повороту в комнаты. — Иди к себе!

И Эля пошла. Полыхая праведным гневом — уж больно все это было противно.

Они ведь сейчас и правда договорятся до того, что дело закончится миром. А ей-то хотелось, чтобы все выглядело по-другому. Ах, ну почему она всего лишь заработала сотрясение? Если бы Максимихин ее убил — вот это была бы месть! Как бы он страдал! Как бы мучился! Как бы плакала Дронова, понимая, какую подругу потеряла. Они бы все рыдали, бились об острые углы Элиного гроба, а она бы лежала вся такая в белом и улыбалась. Нет. Она их не простит. Пускай приходят толпами, стаями, табунами. Стоят на коленях, льют слезы. Нет прощения их поступку.

Ах, как жаль, что сейчас нет дуэлей. Как бы было бы хорошо навести пистолет и выстрелить в это мерзкое лицо, увидеть, как улыбка сбегает с губ, как появляется страх.

Да, жаль, но придется обойтись без дуэли. Очень жаль. Вот она, настоящая месть! Он косо посмотрел, а ты ему пулю в лоб.

Она как будто услышала этот выстрел. Сквозь дрему, сквозь представленное. Снова потянуло сквозняком, открылась дверь, впуская маму. Секунду она стояла ровно, подняв подбородок, а потом, будто сломавшись, шагнула к кровати.

— Элечка!

Глаза защипало, захотелось морщиться и тереться лицом о подушку.

— Мама, — прошептала Эля, всхлипывая. И — пока не забыла, попросила: — Мне деньги нужны. Учиться ездить на лошадях.

— Будут, будут деньги, — шептала мама, гладя Элю по забинтованной голове.

Эля отвернулась к стене, и ей показалось, что в комнате шумит река. Широкая и бурливая. Трется о берега, перекатывается по камням, всплескивается рыбой.

На кухне ругались в голос.

Эля с трудом подняла глаза к окну. На краю стола, около компьютерной клавиатуры лежал стеклянный шарик. День тускло просвечивал сквозь его прозрачные бока, бликовала искринка.

Глава шестая

Поцелуй

Через неделю швы сняли, и Эля вернулась в класс. Но что-то уже изменилось. Словно хирургические нитки, которыми зашивали рану, разделили Элино существование в этом мире на части.

Было собрание. Был разговор с психологом. Максимихин извинялся. Пообещал, как в американских фильмах, держаться от Суховой подальше. А еще он пообещал за ней следить. Глаз не спускать, чтобы Сухова ничего не натворила.

— Она коленку расшибет, а меня в этом обвинять станут, — тянул он на собрании, некрасиво выпячивая губу. Для нее специально старался, чтобы подурашливее выглядеть. — Ну, или на контрольной пару получит, начнет головой биться о стены — я буду виноват. Ручки опять же часто теряются, а потом торчат из чьих-то глаз.

Хотелось кричать и спорить. Хотелось вскочить и дать Максимихину в этот самый глаз, до которого еще не дотянулась ручка. Хотелось бороться до тех пор, пока из головы не выйдет этот ненормальный моторчик, от которого все кружится и постоянно хочется плакать.

Дойдя до такого состояния, она начинала тяжело дышать, закрывала глаза, и Сашка принимался язвить по новой. Словно в него кто вставил пластинку с талантами Задорнова и Жванецкого. А Эля смотрела вокруг и не понимала — почему так? Сначала они с Алкой ненавидели Сашку, а теперь Сашка с Дроновой ненавидят ее. От перемены мест слагаемых…

Про Доспехову с Дятловым забыли. Словно их не было тогда во дворе. Алка тоже ушла на второй план. Остался один Максимихин. Эля смотрела на него и молчала. За десять дней сидения дома она научилась молчать. Чего кричать? Только жизненную энергию тратить. Говорят, немые дольше живут. И цвет лица у них лучше.

Они снова были вместе. Сашка с Алкой. Теперь даже как-то демонстративно, напоказ. И если раньше была хоть какая-то видимость, что Эля принадлежала к их компашке, то теперь она исчезла. Высохла вместе с последними осенними дождями.

Осень тянула душу тяжелым ожиданием. Земля замерзла и потрескалась в преддверии настоящих морозов. Эля тоже ждала. В школе — окончания уроков. Дома — время выхода: автобус приходил по расписанию. В дороге — двадцать минут. Дурацкие въездные ворота, калитка с потайным замком. Деревянный домик администрации. А за ней — конюшня. В ней Гравер.

Гнедой рысак, с белыми носочками на тонких ножках, с темной, вечно спутанной гривой и длинным лохматым хвостом с колючками. Поставленные удивленным домиком ушки. Большие темные глаза. Теплые губы, перепачканные в соке свежей травы или в смоляных иголках. Больше всего любил морковку и яблоки, мог принять и сахар, а лучше карамельки. Но не много. Одну, две штуки и отвернется. Еще фыркнет напоследок, мол, не то принесла, беру только из уважения.

Элю выпускали пока только на манежный круг, что веселило Альку. Сложное имя Альберт складывалось до неудобного Ал, чтобы потом окончательно превратиться в Электроника. У него были такие же отросшие кудряшки и ямочки на щеках, когда улыбался, как у актера, сыгравшего в фильме. Но тренер Миша звал его Алькой, заставляя вновь ловить ассоциации в имени «Эля…» — «Аля…» Есть что-то похожее. Меньше, чем с Алкой, но все же…

Была еще Анечка Смолова. Невысокая, темноволосая, улыбчивая. Анечкой ее прозвала Эля, уж больно у нее все было гладенько и мягонько. Она невинно ластилась к людям, и ее все любили. Вот и выходит — Анечка. Она дружила со всеми. Стала дружить и с Элей, звонила, рассказывала новости, ждала на остановке, вместе бежали на автобус. Дружба была привязчивая, но неожиданно приятная.

А вот с Алькой они дружить не собирались. Постоянно ругались, потому что Эля все делала не так. Не оттуда брала щетки, чтобы чистить коня, не так работала ими, неправильно расчесывала хвост, не так действовала скребком, вечно хватала не тот потник, путала уздечки. И только когда приходил Миша, запрятанно в бороду улыбался, энергично спрашивал: «Ну что?», все как-то становилось правильно. Гравер не жал уши и не вздергивал морду, а мирно давал надеть уздечку. Экзот переставал поднимать заднюю ногу, обещая каждому подошедшему хороший пинок. Все быстро седлались и уходили в манеж, где Гравер не шарахался от каждого вскрика, а Экзот не упирался копытами, словно увидел нечто по-настоящему страшное, а не невинную мышку.

В этом была какая-то правильность и настоящесть, а все остальное… Эля об этом особенно и не задумывалась. Школа, домашние крики и ссоры — все это текло мимо нее. Прохрустел зелеными ветками Новый год, отшелестело чужими валентинками 14 февраля, упал гнутыми мимозами Женский день. Замаячил апрель, полный ожиданий и тающего снега. И что-то в классе изменилось. Эля даже не сразу поняла — что. Почему вдруг класс наполнился шепотами, странными переглядками и броуновским брожением записок по классу. Что-то смутное, давно забытое шевельнулось в груди.

— Какое сегодня число? — спросила отличника Костылькова, непонятным ветром занесенного на последние парты.

— Пятнадцатое.

И Эля проснулась.

Пятнадцатое апреля! Через неделю двадцать второе. День рождение вождя мирового пролетариата и Нички Доспеховой. А еще в этот же день родилась другая звезда класса, Валька Тихая. Так вот откуда это шебуршание. Каждый год в апреле начиналась настоящая битва под названием «Попади на праздник!». Одно время Ничка с Валькой дружили. Разошлись они из-за дня рождения — не могли договориться, у кого и как будут его отмечать. Пытались перещеголять друг друга в конфетах, что приносили в школу, хвастались, кому и какой подарок достался. Доспехова как-то приволокла в класс дорогой торт, сделанный на заказ, и Тихая на нее обиделась.

Каждый год бывшие подруги царственно выбирали себе гостей на праздник. Специально назначали его в один день в одно время, чтобы приглашенные не могли попасть на два торжества. А хотелось именно этого — успеть везде, чтобы потом обсудить, у кого было круче. Вот такая вырисовывалась интрига — кто к кому пойдет, кто какой подарок возьмет!

С приглашенными к Доспеховой было понятно — Лешка с Сашкой, Алка, как бесплатное приложение. Кто еще? И куда идут остальные? И главное — где это все будет отмечаться?

Возбужденные девчонки, порхающие по классу записочки. Списки! Они уже составили списки.

Конечно, к Ничке Эле не хотелось. Снова оказаться рядом с Максимихиным, снова видеть его наглую ухмылку так близко — нет уж, увольте. Тихую она тоже не любила. Но не пойти ни к кому — это было неправильно, это значит совсем оторваться от народа.

Потенциальные гости начинали потихоньку клубиться вокруг обеих будущих именинниц. Основные силы поделены, дальше будут подбираться крошки, делиться парни, перетягиваться из стороны в сторону нужные люди.

Эля поймала взгляд Минаевой. Машка следила за ней. Черт! Казалось, что они вдвоем только не задействованы в этих манипуляциях со списками.

— Смотришь чего?

— Смотрю — и все. — Машка была невозмутима. — На всех смотрю.

— Что ты делаешь через неделю?

— Уроки.

— За кого?

Эля в очередной раз окинула взглядом класс. Ничка сидит в ряду у стены, Тихая около окна. Наполеон и Кутузов перед Бородино. Со своими адъютантами. Валька что-то старательно пишет. Но вот она подняла голову и посмотрела на Элю. Здрасьте, давно не встречались… Эля кивнула и решила больше пока на всю эту ерунду не отвлекаться.

— Ты все еще бегаешь? — как можно равнодушней спросила Минаеву.

— Я уже плаваю.

Глупый какой разговор.

— А я учусь ездить на лошадях.

Машка усмехнулась, все так же внимательно глядя на Элю. И она сломалась. Ходить дальше кругами было невозможно.

— Куда тебя пригласили? — спросила тихо.

— К Доспеховой.

— Куда? — Не то чтобы не расслышала, но ответ удивил.

— К Веронике.

— К Веронике?

Сделала огромные глаза. И еще зачем-то посмотрела на ряд у стены, встретилась с холодным взглядом Нички. Доспехова как будто изменилась в лице, быстро отвернулась к Дроновой, начала шептаться.

— А чего тут такого? — негромко спросила Минаева.

— Вы разве дружите?

— Я ни с кем не дружу. — Машка сразу погрустнела, села на свое место, выровняла и без того ровную стопку тетрадей и учебников, запараллелила ручки и карандаши. — А тебя куда?

— Никуда. — Эля опустилась на соседнюю парту. Кажется, здесь сидел Костыльков. А теперь почему-то переехал. Интересно, давно? — К Доспеховой точно не позовут.

— Да ладно… — Машка умела хмыкать одним уголком рта. Вроде бы как и улыбнулась, а вроде бы как сдержалась. — Вероника к тебе нормально относится. Считает, что ваша ссора с Максимихиным глупость.

— Еще скажи, что она уверена — я в него влюблена.

Быстрый взгляд. От него, казалось, воздух взвизгнул, словно самолет перешел порог сверхзвуковой скорости.

— Она считает, что он в тебя влюблен.

И вновь ни фанфар, ни громкого аккорда, хотя в голове у Эли все как-то слишком шумно обвалилось. Что там могло упасть? Два серванта и один комод?

— Еще лучше…

Эля побрела к своей парте. Минаева с Доспеховой обсуждали Элю. Льды Антарктики тают, белые медведи завели дружбу с пингвинами. С чего вдруг у них нашлась такая тема для разговора? Других нет? Про бабочек там, про белочек… Про отметки, опять же…

— Эй, Сухова!

Нет, все-таки странное сейчас время. Если бы не апрель, если бы не день рождения Ленина…

— Элька! Чего, не слышишь, что ли?

Кричала Тихая. Вообще она очень шумная, если уж на то пошло. Это, наверное, как с Тихим океаном или Гренландией. Кто-то там переплыл океан — ни одного шторма, вот и назвал «Тихим», а шумнее его только если море Бурь на Луне. Гренландия тоже никакая не зеленая страна. Хотя в свете ближайшего глобального потепления, может, и позеленеет. Но на Тихую потепление не распространяется.

— Не слышу, — обиделась Эля. Что-то ее за последнее время задергали.

— И не видит, — из прекрасного далека хохотнул Максимихин.

Эля глубоко вздохнула, сдерживаясь, чтобы не обернуться и не ответить, села за свою парту. И обнаружила через проход Севку. Он раскачивался на стуле, со странной ухмылкой поглядывая на Элю.

— А тебе чего? — грубо спросила она, тоже пытаясь выровнять тетради, учебники и дневник на столе. Не получилось, углы торчали.

— Просили передать.

Щелчком пальцев отправил на ее парту записку.

«Придешь ко мне двадцать второго? Н.» С виньеточками, с характерным закруглением букв.

Доспехова.

Костыльков все еще смотрел на нее, развалясь на стуле. Влюбился, что ли?

— А это правда, что у тебя с Максимихиным роман? — спросил и коротко хохотнул.

— Да пошел ты! — успела только сказать Эля, как перед ней возникла Валька с Ганной Подземельной.

Тихая загадочно улыбалась, сильно прижимая к себе Ганну.

— Мы тут подумали, — начала Валька и сорвалась на смех. За ней захохотала Подземельная. — Короче, приходи… — протянула Тихая сквозь хихиканье. — Я потом скажу куда…

От неожиданности Эля приподнялась. Ничего себе раскладец…

Ничка смотрела на нее. Она ждала ответа.

Валька с подружкой уходили. Они свое дело сделали.

«Ну?» — спрашивал взгляд Нички.

Все опять смешалось. То никто на нее внимания не обращал, а то вдруг такой обвал штукатурки. Могли бы хоть разнести свои приглашения на день, дали бы подумать. Потому что не могла она вот так, прямо сейчас отказать самой Доспеховой. Не злилась она на Ничку, ни за ту драку и вообще ни за что. Не виновата была первая красавица класса ни в чем. А попасть к ней на праздник было бы здорово. Это все равно что внезапно получить приглашение на прием к президенту. Кто от такого счастья отвернется? Минаева говорит, что Ничка Элю защищала. Сама Минаева к ней идет, и хоть они не друзья…

Эля кивнула. Ничка дернула уголками губ, вроде как улыбнулась. Эля еще раз посмотрела на записку. А почему бы не пойти? Что ей делать у Тихой? Они и не общались никогда.

— Так ты к кому? — Севка качался на стуле, опасно откидываясь назад, отрывая ноги от пола.

— К Доспеховой, — прошептала Эля, испугавшись своих слов.

— Значит, все-таки влюбилась… — с удовольствием произнес Костыльков. — И что все девчонки так быстро влюбляются? Словно делать больше нечего.

— Дурак!

Севка хмыкнул.

— Я-то умный.

— Никто ни в кого не влюбился!

— Ладно, ладно! Только не ори!

Севка оторвал руки от парты, поднял их, как бы сдаваясь, и тут же, потеряв равновесие, завалился назад, под батарею. Сверху на него обрушился цветок с геранью.

У Доспеховой, наверное, будет хороший праздник. Веселый. Надо же! Сама Ничка позвала… В прошлом году, говорят, было что-то сногсшибательное.

Взгляд задержался на Максимихине. Может, его там и не будет? Неделя впереди. Еще все изменится.

Но почему-то ничего не менялось. Класс набухал, бился волнами, разделяясь на две непримиримые части. Метались туда-сюда последние перебежчики, уныло бродили забытые. Эля все ждала, что Максимихин окажется в их числе. Но он все так же скалил зубы. Эля мучилась над подарком. Универсальный вариант «книга» казался ей неподходящим. У Нички было все. И даже счастье.

Около конюшни курил Миша. Он затягивался, смешно прищуривая один глаз, резко переступал с ноги на ногу, передергивал плечами. Эля вдыхала неприятный табачный запах и улыбалась. Ей нравилось так сидеть, слушать, о чем говорят взрослые — о лошадях, о джигитовке, о сене и о навозе, о новеньких, о том, что стало меньше проката, что в парке сейчас не проедешь — слякоть, грязь. Электроник скрипел тележкой — сегодня была его очередь чистить денники. Основной прокат ушел. Даже Анечка куда-то усвистала. Скоро должны были прийти спортсмены. Эля собиралась остаться и посмотреть, как они тренируются. А потом отсидеться где-нибудь, чтобы застать самое интересное — джигитовку. Тренировка начиналась уже совсем в ночи на плацу. Ставились препятствия, в землю втыкались тонкие прутики. Семен Петрович доставал из сейфа настоящие сабли. Элю с Алькой к этому времени прогоняли, но они тайком пролезали через дальний угол забора и если не ссорились, то успевали подсмотреть. Но потом они все равно ссорились, на них в темноте налетал на огромном Кутузове Миша, топтал конем, отжимая к забору, заставлял уходить, как пришли. И еще долго в сумраке вспыхивал огонек сигареты. В легких и во рту у Эли стоял вкус табака.

Сегодня джигитовки может и не быть. Плац разбит, в грязи ковыряются унылые вороны.

— Можно я подругу приведу? — тихо спросила Эля.

Вряд ли Ничка сидела на лошади. Это будет великолепный подарок.

— Лучше друга, — Электроник вывернул тачку на гору отработанных опилок и остановился передохнуть. — Чего я тут один страдаю?

Альке и правда не везло — он был единственный парень в прокате, а потому его эксплуатировали, заставляли таскать седла, ведра с водой, груженные мокрыми опилками тележки.

— У нее день рождения, я хочу сделать подарок.

— Коня, что ли? — хихикнул Алька.

— Тебя, — огрызнулась Эля.

С Электроником легко было ругаться. Слова рождались сами собой. Перебрасываться репликами они могли часами.

— Ну, подари меня, — легко согласился Алька. — Я ее заставлю денники отбивать.

— Купи сертификат, — ухитрился вклиниться в их ругань Миша. — На одно занятие. Попроси у Петровича. Он бумагу выпишет, а ты заплатишь. И приводи ее, когда захочешь.

Эля подсчитала в уме. Двадцать второе — четверг, можно на ближайшую субботу договариваться.

— Навернется она в свой день рождения и заработает сотряс. Хороший подарочек, — мечтательно протянул Электроник.

— Это ты у меня сейчас сотряс заработаешь, — прошипела Эля.

— Память на всю жизнь, — Алька смотрел в предзакатное весеннее небо.

— И память тоже, — с угрозой в голосе приблизилась к нему Эля.

— Шла бы ты к Петровичу, пока он не уехал, — все так же изящно вклинился в их препирательства Миша. — Деньги есть?

Деньги были. Это потом их не будет. На продукты. Но кого кроме папы волнуют продукты?

Эля теперь постоянно ходила в магазин. Отец не успевал. Он вообще ничего не успевал. Мать не появлялась. Не хотела. Разводиться она тоже не хотела. Отец не настаивал.

Кто же у них раньше ходил за продуктами? Что-то Эля не замечала этого. Они просто появлялись. Чего сейчас появляться не хотели?

К сертификату стоило еще купить розу, но на нее денег не хватало. Придется просить у мамы, а это процесс сложный, душувынимающий. К тому же мама в очередной раз пообещала больше не появляться в их квартире. Потому что ее там все раздражало. И не только папа. Эля тоже. Она была слишком похожа на отца.

В четверг после уроков Минаева снова топталась на ступеньках школы.

— Слушай… — начала она.

Взгляд у Машки в последнее время стал непонятный. Словно она о чем-то задумалась и никак не может выбраться из этого состояния. Домой не шла. Почему-то. И кто только догадается почему?

— Слушай… Пойдем ко мне! — попросила Минаева.

— Зачем?

— Потом вместе в гости.

— Мне надо за подарком зайти и переодеться.

— Ну, так давай зайдем к тебе, ты переоденешься.

— Мы не успеем.

Машка застыла.

— Пойдем, — сказала она, выдержав хорошую паузу. — Ты мне должна.

— Что я тебе должна?

— За ручку.

Помолчали. Каждая посмотрела в свою сторону. Эля на козырек над крыльцом, Маша на березы.

Заново начинать войну с Максимихиным не хотелось. Вроде бы только что страсти поутихли, перестали вспоминать ту злополучную самостоятельную. А Минаева помнила. Что значит отличница — память хорошая. И ведь не отстанет.

— Хорошо, — согласилась Эля. — У тебя будет сотня?

— Насовсем или взаймы? — Машка решительно сжала ремень портфеля.

— Эту насовсем. Верну потом свою. Надо розу купить. Ничке.

Машка хмыкнула. Хоть шутки понимает, и на том спасибо. А Эля решила, что никаких денег она у Минаевой, конечно же, не возьмет. Лучше без розы прийти, чем покупать ее на такие деньги.

Они пошли уже привычным маршрутом, обогнули разваливающиеся пятиэтажки, которые после снега стали выглядеть особенно удручающе, по перекинутым доскам попали в Машкин двор.

За обедом выяснилось, что появилась новая чашка. С рыбками. Они взмахивали золотыми хвостами, плывя налево. Эля смотрела на рыбок и думала, что им здесь неуютно, в этой скучной правильности. Рыбки просили, чтобы их отпустили. Рука тянулась грохнуть чашку.

— Помоги мне одеться, — вдруг попросила Машка.

Чай еще не допит. Вафли «Артек», поделенные пополам, не съедены. Какое нарушение традиций!

— В каком смысле? — не поняла Эля, отодвигая от себя надкушенную вафлю. Есть не хотелось, а после таких заявлений — и подавно.

— Надо подобрать, что лучше к чему подходит. Не хочу сильно выделяться из толпы. У Доспеховой же все будут такие… — И Машка загадочно покрутила в воздухе пятерней.

— Читай журналы, смотри телевизор, — съязвила Эля, быстро дожевывая вафлю. Лучше жевать, чем говорить.

Ей было плевать, кто и в чем ходит. Главное, чтобы было удобно на лошади сидеть и чтобы сапоги были с небольшим каблуком и высоким голенищем. Впрочем, она не о том.

— Что лучше — это или это? — Машка с настойчивостью компьютерного вируса решала проблему.

На диване лежало платье. Синее. Длинный рукав, глухая грудь, воротник стоечкой. По колено. И черные брюки с белой блузкой, сверху на блузку была брошена длинная нитка бус, похожих на жемчуг. Может, и правда, жемчуг. Ровный только какой-то.

— Зачем она тебя позвала? — тихо спросила Эля.

Она склонилась над платьем. Шуршащий материал, нижняя юбка накрахмаленная. Ничего так, стильненько.

— Почему меня нельзя позвать? — Машка в смущении потянула к себе блузку, бусы с готовностью заструились на пол. — Как будто я уже не человек.

— Напросилась, что ли?

Платье было лучше, чем белый верх, темный низ.

— Почему сразу напросилась? — Машка побледнела, а уши у нее покраснели. — Ты-то вон тоже зачем-то к ней бежишь… — негромко произнесла она.

— Меня и к Тихой звали, — с гордостью призналась Эля. Вот ведь, какая она последнее время популярная!

— Знаем мы, зачем тебя туда звали!

— Зачем?

— Как будто сама не догадываешься?

— О чем я должна догадываться?

— О том! — с вызовом произнесла Машка. — Чтобы Доспеховой насолить. Сидела бы ты у Тихой в гостях и поливала бы Ничку грязью.

— Откуда такие сведения?

— Да уж известно откуда! Доспехова тебя поэтому и позвала, чтобы ты к Тихой не пошла.

— Как все сложно… — Эля начала злиться. Никогда не чувствовала себя до такой степени разменной монетой.

— Все просто. — Машка уставилась на диван.

— Платье надевай. С бусами.

Захотелось уйти. А лучше вообще уехать из этого города куда-нибудь далеко-далеко, на Северный Ледовитый океан, чтобы был только снег, холод и ветер. Вечный ветер. Чтобы он сек лицо и не давал думать ни о чем другом — только о холоде.

Эля пошла из комнаты. Надо было как-то от всего этого избавиться, от этой дурацкой зависимости. Вот бы заполучить принца, который бы появлялся и всем, кто ее обидит, бил бы морду. Тогда бы ее боялись. И это было бы хорошо.

Машка шла за ней, как рок, как фатум, как проклятье. И все говорила и говорила:

— Я думала, ты пойдешь к Тихой. Зачем тебе Доспехова и компания? Там же будет Сашка!

— Может, его там не будет!

Шнурки в кроссовках предательски запутались, узелок не развязывался.

— Будет, — жестко произнесла Минаева. — Я слышала, как они договаривались.

— Значит, он подавится селедкой и умрет у меня на глазах!

— Ты просила деньги. Вот.

Машка тоже стояла в прихожей. Тянула руку с купюрой.

— Спрячь свои деньги знаешь куда?

Эля сунула ногу, не развязывая шнурков. Язычок замялся и давил. Подошла к двери, а потом словно что-то ее оттолкнуло обратно.

— А если тебе так хочется, то иди и расскажи все Максимихину. Про ручку. О том, как ты меня к себе на обед водила. Он тебя за это поцелует! И вообще глупо считать, что кто-то тебе что-то должен, потому что ты отличница и все мечтают у тебя списать! А твои знания и наблюдения гроша ломаного не стоят! Может быть, что-то ты за это получишь, но точно не хорошее отношение!

Выскочила за дверь. Ее трясло. С чего она взяла, что все закончилось? Все только начинается!

Она шагала, минуя дорожки, прямо по слякоти, чувствуя внутреннее злорадство оттого, что от нее шарахаются люди, что из-под ног летит грязь. Все это было неважно. Сегодня четверг, завтра пятница, а за ней суббота, весь день можно будет провести на конюшне. И хорошо бы все люди сдохли. Остались бы только она и лошади. Ну, пускай еще Миша стоит рядом и курит.

Отец на работе, но было видно, что приходила мать. Убиралась. Это у них уже такая игра выходила — Эля все разбрасывала, а мать убирала. Забивала холодильник продуктами. Но, встречаясь, они все равно ругались. Отец и мать. Эля уходила в комнату, а то каждый раз она оказывалась виноватой в их ссорах.

Вообще все вокруг как-то быстро превратилось в будничное и скучное. Ругань родителей, крики в классе, тройки за контрольные. Хорошо, что были лошади. Они спасали.

Эля нашла на своем столе деньги. Мать подкупала. Но союзником в ее борьбе с отцом Эля становиться не собиралась. А деньги были нужны. На цветок. Она выбрала самый большой, самый красивый, самый дорогой. Сейчас ей ничего не было жалко.

Отправилась к Доспеховой. Почти успокоилась, почти выбросила все из головы. Решила, что придет с небольшим опозданием, чтобы не заставили готовить. А то опять получится как раньше…

Дверь в квартиру Вероники была приоткрыта. Оттуда неслась музыка и громкие голоса. На лестнице знакомо пахло табаком — мальчишки изображали из себя взрослых. Жаль, что на привычке курить их «взрослость» и заканчивалась, в остальном они были скучные.

Еще в прихожей Эля поняла, что Ничка победила — ее праздник удался.

Небольшая прихожая была увешана шариками. Около зеркала встроенного шкафа стоял гигантский букет бордовых роз. Коврик был завален обувью, куртки кидали куда попало. Слева из раскрытой двери слышались звуки фоно. Голоса пеной вываливались из кухни. Шарахнула дверь туалета, выпуская Максимихина. Увидев Элю, он скривился улыбкой крысенка.

— Какие люди! — завопил он, распахивая объятия. И, словно натолкнувшись на невидимое препятствие, замер. — Два метра! — показал он руками. — Я обещал.

Он замер на секунду, но потом вдруг сделал огромный шаг. Воскликнул:

— Да ладно тебе!

Сгреб Элю в охапку и звонко поцеловал в ухо.

— Придурок! — стала отпихиваться Эля. Это было неожиданно, словно в шкуру Максимихина всунули другого человека.

Из комнаты справа вынырнула Ничка. Она была ослепительна. Распущенные волосы, огромные подведенные глаза, улыбка, струящееся до пола шелковое платье. И цветы, цветы… на пальце, на платье, в волосах и даже на туфельках.

Увидев обнимающихся Элю с Сашкой, хмыкнула. На лице словно было написано: «Я так и знала!»

— Тебе! — смутившись, протянула свои подарки Эля.

Ничка розу сунула в вазу к гигантскому букету, долго с недоумением смотрела на сертификат.

— Это на конюшню, — торопливо, а потому неуклюже объясняла Эля. — На одно занятие. Приходи. Тебе понравится! Может, заниматься начнешь.

— О! Она будет с нами расправляться по одному, — шумел Сашка, снова отступая на два метра.

В коридоре мелькнула Минаева, она была в платье. На груди бусы. Те самые. Вид похоронный. Могла хотя бы ради праздника попробовать развеселиться. И наконец-то распустить свою дурацкую косичку!

— Угу, — как-то неуверенно пробормотала Ничка. — Проходи, все на кухне!

Музыка гремела из большой комнаты. Там был накрыт стол, но за него никто не садился, предпочитая топтаться около книжных полок. На кухне диванный уголок, круглый стол, большой холодильник, девчонки носятся с тарелками. Костыльков сидит на диване, читает книжку, Машка уныло бродит туда-сюда. Алка накрутила свои длинные волосы. Локоны мешали — когда она наклонялась, они лезли в глаза, она поправляла их тыльной стороной ладони, мазала по щеке майонез. На ней черные облегающие брючки и светлый топик со стразами. Не очень празднично, но сойдет.

— Ты отсюда на конюшню поедешь? — фыркнула Алка, проходя мимо.

— Нет, — смутилась Эля. Хорошо, что Дронова ничего не видела, а то бы сейчас не так говорила.

Желания присоединяться к колдовству на кухне не появилось.

— А чего как на сеновал вырядилась?

Эля сунула руки в карманы толстовки, нащупала свой заветный шарик. Он попадался в самые подходящие моменты.

Не то чтобы она специально не стала переодеваться. Приготовления Минаевой сбили с нужного настроя. У нее были уже отложены черные брюки с высоким поясом, к ним белая блузка с коротким рукавом и глубоким декольте. Но все это теперь казалось неправильным. Хотелось платья. Но вот именно платья у Эли не было.

Эля пробралась в комнату, чувствуя досаду — настроение стремительно портилось. Зачем она сюда пришла?

Костыльков громко захлопнул книгу, выразительно посмотрел на Элю.

— Они сошлись — вода и пламень… Драться будем?

— Для начала бы поесть. — Эля устроилась на стуле, потянула с тарелки колбасу.

— Хорошая идея! — Севка закинул книжку на диван и подскочил к столу. — Морят голодом. Не кормят. А человек умственного труда, кстати, тратит энергии больше, чем существо, занятое исключительно физической нагрузкой. — Он кивнул в сторону кухни.

Эля стащила кусочек сыра. Севка вовсю накладывал салат, портя византийскую башню украшений.

— Какого! — заверещала очередная носительница салатов, но Костыльков махнул в ее сторону вилкой:

— Еще тащи!

На кухне поднялся гвалт, девчонки ринулись в комнату, но к сидящим за столом уже присоединились Максимихин с Дятловым. Причем они ухитрились сесть на парадное место именинницы. Все зашумели, стали садиться как попало. Кому-то не хватило тарелок, кому-то вилок. Засуетились. Стали смеяться, вспомнили, что так и не поздравили Доспехову, заново перетасовали стаканы. Мальчишки храбрились, дергая друг у друга бутылку шампанского, выбирая, кто лучше откроет. Грохнули, залили стол. Девчонки визжали, уворачиваясь от сладких брызг. Тосты произносили пафосные. За счастье. За здоровье. За учебу. Чтобы слушалась родителей. Говорили неловко, запинаясь. Начисто подмели все тарелки с плошками и лишь тогда вспомнили, что в духовке томится курица. Хватались за животы, демонстрируя свою объетость. Но и курицу умяли как-то на удивление быстро.

Костыльков, первым управившийся со своей порцией, навис над музыкальным центром. Он колдовал с кнопками, заставляя колонки выдавать натужные басы. Его прогнали и включили медленную музыку. Но танцевать готовы были всего двое. Дятлов тянул Доспехову в центр комнаты, но она упиралась, с сомнением поглядывая на остальных. На ковре топтались Дронова с Сашкой. Сильно вытянувшись, Алка переминалась с ноги на ногу, обвив шею Максимихина руками, положив голову на его плечо, чем заставляла кавалера немного сутулиться. В ритм музыки Максимихин не попадал, наступал Алке на ноги, но она блаженно улыбалась. Сашка хмурился.

Скучающий Костыльков вновь прошел вдоль растерзанного стола, выглядывая последнюю добычу, ухватил мандарин.

— Оп! — Оранжевый фрукт взлетел в воздух. — А не сыграть ли нам в «холодно-горячо»?

Словно заслышав сигнал, Максимихин скинул с себя Алку, подхватил с пола пустую бутылку шампанского.

— А может, в бутылочку? — потряс он добычей над головой.

— «Правда или риск»! — хлопнула в ладоши Ничка, с явным облегчением избавившись от Дятлова. — Сейчас мы про всех все узнаем!

— Это без меня, — Севка стал быстро чистить мандарин. — Не люблю я всю эту вашу правду.

— А ты тогда выбирай «риск»! — Алка с подушкой пробиралась ближе к Максимихину. Тот развалился на полу и с улыбкой объевшегося кота снизу смотрел на мельтешащих девчонок, на их ноги, на колоколами колышущиеся у него над лицом юбки.

— Играем, играем! — стучал ладонью по ковру Дятлов и чуть приваливался на осторожно присевшую Ничку.

— Ну, давайте уже! — торопила замешкавшихся девчонок Алка.

Эля не очень хорошо помнила игру, но уселась на колени подальше и от Нички, и от Дроновой. Ближе к Машке. Рядом неожиданно бухнулся Севка.

— Ладно, — азартно потер он ладони и чуть приобнял Элю. — Сыграем! Только чур не жухать!

— Ты первый и начнешь! — азартно отозвалась Алка.

— За руками следи! — возмутилась Эля, сбрасывая Севкину руку, и вдруг поймала злой взгляд Сашки. Словно ему не понравилось, что Костыльков так себя повел. Вот уж кого не касается! Севка развел руками, демонстрируя Сашке, что больше ничего делать не будет. Эля сдержалась, чтобы не положить Севкину руку обратно. Тоже нашелся наблюдатель!

А бутылка уже резво крутилась на шерстяном ковре, глянула пустым горлышком на Лешку. Дятлов нервно сглотнул и прошептал:

— Правда!

— Кто на свете всех милее! — ехидно пропела Алка.

— Это нечестно! — заверещали девчонки. — Он сейчас Доспехову выберет.

Ничка сияла, словно выиграла конкурс красоты.

— Вероника, — хрипло отозвался Лешка и уперся взглядом в завитушку на ковре перед собой.

В горлышке бутылки запел воздух — так сильно ее крутанули. Зацепившись за невидимую соринку, бутылка покатилась и уперлась в Минаеву.

— Правда или риск! — закричали со всех сторон.

— А что надо говорить? — смутилась Машка.

— Если скажешь: «Правда», то обязана честно ответить на любой вопрос, — нетерпеливо стала объяснять Алка. — Если «Риск», то сделать то, что тебе скажут.

— Риск, — выпалила Минаева.

Все переглянулись. Ничка скривила губы, зачем-то посмотрев на Сашку. Он сел выше, но Алка снова его опередила:

— Дашь списать Костику Борисову на ближайшей контрольной!

— Нет, пускай она что-нибудь другое сделает! — заторопился Максимихин.

— Первое слово дороже второго! — азартно стукнула по ковру Машка — задание ей нравилось и менять его не хотелось. — Легко!

— Нет, давайте загадывать желания, которые можно выполнить сейчас, — надула губки Ничка. — Этой контрольной еще две недели не будет!

— Хорошо! — Севка склонился к бутылке. — Я даже знаю, что загадать! — И он снова посмотрел на Элю.

Так, не глядя, он и крутанул. Пальцы скользнули по стеклу, бутылка вяло колыхнулась, качнулась обратно, снова уставившись на Машку.

— Перебрасываем! — захлопала в ладоши Алка.

— Место! — перегородил ей дорогу к бутылке Севка. — Минаева, давай, колись!

— Риск! — упрямо выдала Машка.

— Ага! Боится правду говорить, — засмеялся Костыльков.

— Выпей залпом бутылку газировки, — приказала Ничка.

— Это вредно. — Машка колебалась.

— Игра! — обнажил зубы Максимихин. — Не нравится — не садись!

Машке подсунули под руку бутылку с темной жидкостью. Минаева яростным взглядом посмотрела вокруг и дернула крышку. Жидкость запенилась, полезла на волю, потекла быстрыми каплями по бокам.

— Убыток! — заметил Севка.

Отличница начала пить маленькими глоточками. Все, онемев, смотрели на нее, словно после этого Минаева должна как минимум превратиться в дракона.

— Ну, это неинтересно… — Сашка толкнул бутылку. Она задела его за рукав и остановилась, указав на него же.

— Жухала! — завопил Севка.

— Место! — замахала на него Алка.

— Правда, — перехватил бутылку Сашка.

— Кого ты любишь? — крикнули поверх голов.

— Того, кого здесь нет, — хмыкнул Максимихин.

Алка всхлипнула. Или это последние пузырики из бутылки, что допивала Минаева, так булькнули? Секунду ничего не происходило, словно никто не понял сказанных слов.

— Врешь, — протянул Дятлов, и у Эли по спине пробежали нехорошие мурашки. Что-то было в этом окрике неприятное. Что Лешка имел в виду?

— Чего сразу врешь-то? — грубо переспросил Сашка. С нехорошей улыбкой он смотрел на друга. Тот тоже тянул губы в улыбке, многозначительно приподнимал брови.

— Это что за тайны? — подалась вперед Алка. — Правду говори!

— Не переживай! Правда не про тебя, — осадил ее Лешка, удобней перехватывая бутылку.

— Дай мне, — вырвала у него из рук бутылку Дронова.

Лешка заржал, откинувшись на спину. Эля тоже не сдержала улыбки. Остальные переглядывались, спрашивая: «А что такое?» Ничка водила пальчиком около своих коленей.

Бутылка закрутилась. Севка запустил в нее пластиковой бутылкой из-под газировки. Бутылка подкатилась к Элиным ногам.

— Правда или риск? — жестко спросила Алка. Взгляд у нее был злой. Она даже губы покусывала.

Говорить было страшно и то и другое. Скрытой правды было много, а пожелать окружающие могли что-нибудь невозможное.

— Риск.

— Поцелуйся с Максимихиным!

Никто не успел вклиниться в эти две реплики. Девчонки заахали, Севка заржал. Маша с любопытством смотрела на Элю.

— А я не могу! — заканючил Максимихин. — Я слово дал близко к ней не подходить! Да она заразная! В ней яду, как в мегатонной бомбе. Она кусаться будет, еще и брыкается наверняка. Это же не человек! Конь!

— Да ну, — замахал руками Костыльков. — Пускай она что-нибудь дельное сделает. Лошадью, что ли, заржет.

Эля почувствовала, как у нее тяжелеет лицо, становится горячо глазам. Они издевались. Весь этот праздник был устроен для того, чтобы поиздеваться над ней. Даже то, что ее все пытались обнять, — тот же розыгрыш.

— Щаз! — выпрямилась Эля.

— Не надо было садиться играть! — крикнула Алка. — И чего бы им не поцеловаться, раз такие влюбленные!

Надо же, ввернула все-таки, не устояла. С ума они тут все посходили со своей любовью…

— Это игра! — возмущались девчонки.

— Все должно быть по-честному.

— Ладно, уговорили! — Сашка резво встал и потянулся к Эле. Она успела отпихнуть его, отскакивая к двери.

— Извращенец! Дронову целуй!

Они с Алкой посмотрели друг на друга, выжигая между собой воздух, вплоть до мельчайших молекул.

— Да пошла ты! — крикнула Эля.

Надо было уходить. Сколько можно терпеть эти глупые намеки. Но что-то еще держало около двери, ноги не несли ее прочь. Еще не все произошло? Главное впереди?

Сашка медленно подходил. Улыбался. Глаза звериные, злые.

— Только попробуй! — прошептала Эля.

— А я уже пробовал!

Эля вывернулась из-за него, бросилась к сидящим.

— А он меня уже целовал. Когда я пришла. Зачет!

Сказала и тут же поняла, что зря. Алка стала белой, поджатые губы превратились в тонкую линию.

В комнате стояла тишина. Только Севка ногтем постукивал по бутылке, и она глухо отзывалась на его щелчки.

— Тогда чего стесняться-то? — прошептала Дронова. — Давай при всех.

Девчонки захихикали, стали подначивать Сашку. Тот грубо схватил Элю за плечо, разворачивая к себе.

— Не трогай! — стучала она кулаком по его руке, но он резко склонился, припечатывая свои губы к ее. И тут же отпустил, так что Эля упала.

— Извращенец! — зло прошептала она, быстро вытирая губы и все равно чувствуя неприятный привкус. Подбежала к столу, стала жадно пить сок из стакана. Смотрела перед собой, боялась повернуться.

— Чего застыли! — заорал Сашка. — Играем дальше! Морду в колени спрячь! Сама этого захотела.

Последнее, видимо, было сказано Алке. Она промолчала. Эля почувствовала, что плачет, плечи тряслись. Стояла лицом к окну, ждала, когда пройдет истерика, и мечтала исчезнуть, превратиться в невидимку, в призрак, только бы не стоять здесь, не идти потом мимо этих рож.

— Не парься, — прошептали из-за плеча. Севкина рука потянулась к последнему кусочку колбасы на тарелке. — Все уже забыли.

Два сета прошли скучно. Бутылка показывала на девчонок, и они, глупо хихикая, выдавали свои тайны. Успокоившаяся Эля все еще стояла около стола, безучастно глядела на играющих. Тяжелее, чем сейчас, быть уже не могло, поэтому она просто смотрела. Но вот Дронова взяла бутылку. Свистнул воздух. Горлышко стукнулось о Машкину коленку.

— Это любовь, — уронила Ничка.

— К Максимихину? — не понял кто-то.

— К бутылке! — фыркнул Сашка.

— Правда! — Минаева волновалась, ее лицо пошло пятнами, уши знакомо покраснели.

И вдруг Эля почувствовала, что пора уходить. Тревога стукнула внутри крышкой от кастрюльки. Эля пересекла комнату, толкнула дверь.

— Кто переправил Алкину контрольную?

Чей это был голос? Сашки? Когда Эля обернулась, было уже не понять, кто говорил. В следующую секунду она вышла в коридор.

Минаева молчала.

Эля зажмурилась.

Это игра! Все игра! Поцелуи, объятия, правды и кривды…

— Сухова. Она взяла твою ручку.

Эля нырнула в ближайшую дверь. Огромная прохладная комната, странная высокая кушетка на тонких перекрещивающихся ножках, тяжелый стол, заваленный книгами и бумагами, мертвый компьютер, кресло, большой шкаф, словно раздутый от вещей. Эля потянула на себя ручку шкафа, с отчаянием шагнула в темноту. Это было глупо. Захотелось сбежать, пробиться сквозь эти страшилища, их плечи и тела, чтобы поскорее оказаться на улице и уже никогда, никогда-никогда не встречаться с ними. С теми, кто не понимает и всегда предает, бросает, оставляет одну сидеть в темноте и пыли.

По квартире бегали. Ее искали. Сунулись в странную комнату, но Ничка остановила:

— Нельзя! Это кабинет Андрея. В него не ходят. Он потом ругаться будет.

— Да где же она?

— Сбежала…

— Без кроссовок и куртки?

— А чего, прямо в тапках дернула. Уже к китайской границе приближается, а там перейдет на бреющий полет, и Япония сама собой уйдет под воду.

— Трепло!

— А она не трепло! Да ей за это второй раз надо сотряс устроить.

— А ты-то чего молчала?

— Да, Сашенька! Вот так-то «риски» получать. Ты ее целуешь, а она тебя дураком выставляет.

— Это же Сухова, у нее в крови бешенство. С первого класса. Как сейчас помню…

— Сами вы бешеные, — прошептала Эля, чувствуя, что ее трясет.

Надо ведь еще будет как-то выйти отсюда… Или хотя бы дождаться старших. Со взрослыми не так страшно.

Хлопнули входной дверью, поскреблись о вход в кабинет. Голоса отдалились, стали менее различимые. Снова смеялись, снова играла музыка. Принялись все-таки играть в «холодно-горячо», с топотом носились по коридору. Потом вдруг затихли, стало совсем темно, словно в квартире выключили свет.

Эля испугалась, что уснула и пропустила, когда все ушли домой. Вынырнула из шкафа. Но квартира еще была полна шепотами и движением. Дверь в кабинет открылась, и Эля еле успела ввалиться обратно в шкаф, оставив его приоткрытым, чтобы не привлекать к себе внимание.

Вошедшие шумно обнимались и с противным причмокиванием целовались. Они как будто специально чавкали, чтобы Эля от ужаса забыла, как дышать.

— Ты же меня не любишь!

Это была Алка. А с ней, кажется, Максимихин.

Вот тут Эля чуть второй раз не вышла из шкафа, потому что присутствовать при свидании Сашки и Дроновой ей точно не улыбалось. Она готова была их обоих убить, а не мирно подслушивать, что они там делают. Судя по шуршанию, дела у них зашли чуть дальше невинных касаний.

— А зачем? Мне и так хорошо!

Эля так и видела эту наглую улыбку, этот чуб, падающий на лоб, эту ноздреватую кожу.

Они снова принялись ахать, причавкивать и присасываться друг к другу.

— Я хочу, чтобы ты меня любил. Как я, — тянула свое Алка.

Это было на нее так похоже — канюченьем добиваться своего. Эля бы не удивилась, узнав, что Дронова силой затащила Сашку в комнату, что она первая начала его целовать. Алка всегда спешила, словно боялась чего в жизни пропустить. А тут, когда у нее на глазах уводят парня, она, конечно, этого не потерпит, поторопится.

— Черт! — Что-то оторвалось и радостно заскакало по паркету. — Да люблю я тебя, люблю.

— Давно? — повелась Алка.

— Давно. С первого класса. Я влюбчивый был.

Поцелуи, поцелуи, вечные поцелуи, Максимихин засопел, как паровоз, Алка взвизгнула.

— Не надо, — простонала она. — Не надо.

— Чего не надо? — хрипло отозвался Сашка. — Сама раздеваться начала.

— Прекрати!

— Да ладно тебе! Я быстро.

Они сдвинули кушетку, зашуршала штора.

— Я только посмотрю.

— Уже посмотрел! Темно, ничего же не видно!

— Я руками.

— Ой!

Эля зажала уши. Перед глазами всплыла сотня увиденных подобных сцен, с подвизгиванием, стонами, сопением, уханьем и аханьем, прилипанием и сочным облизыванием. Представилось, что Алка с Максимихиным начнут заниматься этим здесь, на хрупкой кушетке.

Эля двумя руками надавила на створки дверей, выпала в прохладу кабинета, бросилась в коридор.

— Кто тут?

Краем глаза успела заметить, что Сашка припер Алку к кушетке, блузка на ней расстегнута, и он что-то делает там, под этой блузкой.

Коридор был темен, но Эля нашла свою куртку — она так и лежала сверху, подхватила кроссовки, босиком выскочила на лестничную клетку.

Теперь она знала, как отомстит. И это станет ее настоящей победой. Все так просто! Так очевидно! Наивная Алкина мамочка просто не знает, чем занимается ее дочь. А вот теперь пусть узнает. И не только она. Трижды пожалеет Максимихин о «рисковом» поцелуе. Очень пожалеет.

Ноги несли Элю вперед. Она мчалась по улицам, зачем-то свернула к остановке. Как на заказ подошел нужный автобус. Впрыгнула на подножку. Руки тряслись. От волнения подзнабливало. Хотелось прижаться к кому-то теплому, доброму и понимающему.

Сидеть не получалось. Эля бегала по задней площадке пустого автобуса, глядела в темные окна, словно оттуда могла прийти подсказка — куда идти, что делать.

Мелькнули знакомые крыши конюшни, и все стало на свои места. Она выпала в ночь, как в спасение. Вот куда она стремилась — постоять рядом с Гравером, больше ей ничего и не надо.

Странно, но конюшня была открыта. Уже ничего не боясь и ни о чем не думая, Эля прошла вдоль денников. Около загона с Лёником обнаружилась высокая стройная девушка с длинными светлыми волосами.

— Здесь кто-то есть, — близоруко сощурилась она в темноту.

— Кто?

Миша как всегда был суетно-быстр. Стрельнул взглядом в Элину сторону.

— А ты что здесь делаешь?

И замолчал. Видимо, все можно было прочитать по ее лицу.

— Я к Граверу, — хрипло ответила она и заплакала.

— Седлай, — легко согласился он. — Сейчас проедемся.

Он вывел Лёника, на спине мягкое седло без стремян с высокой деревянной лукой впереди.

Откуда Миша такой понимающий? Почему других таких нет? Захотелось ткнуться ему в грудь лбом, сначала выплакаться, а потом все-все рассказать. Эля даже как будто качнулась вперед, но Миша чуть отстранился, представляя девушку:

— Это Лена. Правда, красивая?

— Ой, да ладно, — смутилась девушка.

Она была красива. Очень. Миша рядом с ней терялся, в этой своей старой рабочей фиолетовой куртке, с бородой, в джинсах с прилипшими конскими волосками. Девушка была не для него, из другого мира. Она не должна была стоять здесь, в этой конюшне, пропахшей навозом, где свет лампочек тускл, где испуганно всхрапывают лошади. Рядом с Мишей должен быть кто-то проще, не с таким взглядом, не с такой улыбкой.

Но всего этого Эля не сказала. Она просто смотрела на Лену и пыталась представить, как они с Мишей целуются. Наверняка, это выглядит так же ужасно, как то, что она успела увидеть в кабинете. С такими же звуками, с теми же причмокиваниями, грязно и пошло. Ярость в душе больше не поднималась. Мише можно было все. А Лене? Ну, пускай будет Лена.

— Мы идем в лес. Ты с нами? Торопись!

Наверное, впервые Эля не перепутала ни седла, ни уздечки. Шептала в удивленные глаза коня свою сумасшедшую историю. Гравер понимал. Дергал головой. Всхрапывал. На секунду прижалась к его теплой крепкой шее. Остальное все стало неважно.

А дальше был осторожный выход за территорию. Миша посадил Лену перед собой, она негромко ойкала, когда Лёник дергался. В темноте белый круп животного виделся размытым призрачным пятном. Тяжелый, непослушный конь легко перешел на рысь и сразу, словно ждал приказа, поскакал, с трудом вскидывая передние ноги, галопом. Он несся наметом, хвост стлался над землей. Гравер с ходу завелся, хоть его и пугали ночные звуки и тени. Он мчался за призраком впереди, жал уши от вскриков девушки. Под топот копыт Эля почувствовала, как боль уходит, становится легче.

Часть вторая

Искупление

Глава седьмая

Забытый фотоснимок

Они ругались! Боже мой! Как громко они ругались. Еще немного, и Эля вполне могла бы написать словарь ругательств средней полосы России. Как только мать переступала порог дома, они начинали с отцом придираться друг к другу по мелочам. И так два года. Эля успела в десятый (?) класс перейти, а они все ругались и ругались. Об одном и том же, с поразительной настойчивостью.

Мать проходила к Эле в комнату, заглядывала в шкаф, проверяла уроки, демонстративно проводила пальцем по книжной полке, на которой за неделю скапливалось достаточно пыли, чтобы она стала заметна. Выставив палец вперед, шла на кухню, открывала холодильник. Негромко произносила: «Так…» Где она встречала отца, было неважно. Так же, как неважно, кто начинал говорить, аргументов хватало с обеих сторон.

Мать орала, что отец рохля и неудачник, что он ни на что не способен, даже на то, чтобы приглядеть за единственным ребенком. Потом она начинала демонстративно выбрасывать все, что находила в холодильнике. В мусор летела колбаса, пельмени, майонез — это вредно! Дальше она пыталась впихнуть то, что принесла с собой, и тут уже в дело вступал отец.

Орал, что она кукушка, что не может ничего создать, только разрушать. Что со своими замашками пускай катится к тем, кто к ним привык, а он крик в этом доме терпеть не намерен.

«И хватит уже травмировать ребенка своими появлениями», — выдвигал он последний аргумент.

«Что это я разрушила? — орала мать. — Как можно разрушить то, чего нет?»

Дальше на выбор они могли ругаться либо об Элином воспитании, либо о ее будущем, либо о своем будущем. Папенька прорицал, что маменька помрет под забором. Маменька каркала папеньке смерть от кирпича. Они обвиняли друг друга в неудавшейся личной жизни, хотя, судя по матери, с жизнью у нее-то все было неплохо. Она стала гораздо лучше одеваться, даже как будто раздобрела на чужих харчах. Или это возраст сказывается?

Дядю Сережу Эля видела дважды. Он был значительно старше матери, высокий, худой, с глубокими морщинами на лице. И ладно бы они появились оттого, что он постоянно улыбался, — скорее он был суров. Говорил, куда Эле стоит поступать, что надо бросать свое неженское увлечение верховой ездой, что это плохо скажется на ее будущем.

— Екатерина Вторая долго не могла забеременеть, потому что чересчур увлекалась скачками.

— И как же она залетела? — кривилась Эля — ничего кроме брезгливости в ней эти разговоры не рождали.

— Когда наконец-то слезла с коня.

Эля во все глаза смотрела на мать. Та отводила взгляд. Странное у нее какое-то было счастье с этим суровым мужчиной.

А с отцом мать ругалась. Удивительно, что он вообще пускал ее в дом. Могли бы встречаться на улице, если им так хотелось поговорить о вечном.

Эля надевала свои любимые студийные наушники, врубала музыку на полную громкость. Но даже сквозь рокот и гром басов она слышала их голоса. И так два года. Хорошо хоть летом небольшая передышка — в деревню мать не ездила. Там царствовала Элина любимая бабушка, мать отца. Бабушка была еще бодра, резво вгрызалась в огород, и больше ей ни до чего не было дела. А значит, Эля была предоставлена сама себе. Очень удобный расклад.

Но вот сентябрь, и все по новой. До конца школы еще долго… Когда же они успокоятся? А может, разведутся и разъедутся в разные концы света — Арктика с Антарктикой хорошие места. А еще есть Австралия, там живут антиподы и ходят на головах.

Хлопнула дверь на кухне, в ванной привычно посыпались тюбики с кривой полочки.

Еще мать ухитрялась каждый раз что-нибудь унести. Вдруг находила «свою» вещь и, обозвав отца «вором», забирала ее.

Судя по сквозняку, потянувшему по ногам, дверь в комнату открыли. Отец что-то докрикивал из коридора.

— Может, уже хватит орать! — завопила Эля, сильнее прижимая наушники к голове. Как назло, в композициях наступила пауза, поэтому она отчетливо услышала материнское:

— Неблагодарная дрянь!

И дверь закрылась. После чего стало заметно тише.

Вот и ладно.

Эля посмотрела на свое отражение в мониторе компьютера. Короткий ежик волос, круглое лицо, большие пустые глаза.

Скучно. Как же скучно. Одно и то же. День за днем. Хорошо хоть времена года меняются, какое-то разнообразие, а то ведь можно повеситься от тоски.

О том, что дверь, открывшись, шарахнула о стену, Эля поняла по вибрации. Она прошла по полу, ударила в стол. Прекрасные у нее все-таки наушники. Какая чудесная звуковая завеса!

— Почему ты не вышла проводить мать?

— Почему я должна выходить ее провожать? Ай!

Отец сдернул наушники, задев волосы. Без музыки стало неуютно, словно в мороз вышла босиком на снег. И пальто, конечно, тоже не надела.

— Я спрашиваю, почему ты так себя ведешь с матерью?

Отец навис. Уперся одной рукой в стол, другой в подлокотник кресла. Смотреть на него неудобно. Будем надеяться, что и ему тоже — неудобно. Вообще вся жизнь какая-то неудобная. Широкое, когда-то красивое лицо, серые выцветающие глаза, набрякшие мешки под ними, редкие ресницы и брови, запавшие щеки с сеткой морщин.

— А как я должна с ней себя вести? — прошипела Эля. — Вы ругаетесь, я тут при чем?

— Хоть бы задницу от кресла оторвала. И почему у тебя в комнате опять бардак?

Он смахнул со спинки кресла пару рубашек. Бардак от этого не уменьшился, но папа почему-то остался доволен.

— Не трогай мои вещи! — вскипела Эля.

— Были бы вещи — лежали бы на месте!

— Я не обязана ничего убирать! Моя комната — что хочу, то и делаю.

В том же духе еще приблизительно минут десять. Это тоже входило в план дня. После ссоры с матерью отец обрушивался на Элю. За долгие два года Эля научилась отвечать достойно. И если поначалу ругаться с отцом было не очень удобно — отец все-таки, то потом у нее неплохо стало получаться. Она даже знала, чем все закончится. Отец пообещает, что выбросит все из ее комнаты, Эля ответит: «Да выбрасывай!», подхватит куртку и выйдет в прихожую.

— Только попробуй прийти поздно! — крикнет отец вслед.

— А чего тут пробовать? — ухмыльнется Эля и так шарахнет дверью, что повалятся с косой полочки в ванной тюбики. Впрочем, они уже упали. Ну что же, ничего не повалится. Эля просто хлопнет дверью. Может, стекло какое еще выпадет. Она однажды выбила одно. Зима была, а потому какое-то время в квартире стоял холод. Жаль, мастера быстро пришли, заменили, а то можно было бы каток заливать, друзей звать на променады. А впрочем, хорошо, что быстро пришли. Нет у нее друзей.

На улице Эля лениво прошлась туда-сюда, посидела на качелях. Суббота. Сентябрь. Одиннадцать утра. А уже такая скукотень. Подобрала камешек, подбросила на ладони. С камешка посыпался песок, и еще что-то грязное прилипло к коже. Проверила деньги на сотовом. Тридцать рублей. После сегодняшнего крика дня два о новых денежных вливаниях можно и не мечтать. Хотя есть одно местечко, где «под каждым ей кустом был готов и стол и дом». Не наведаться ли туда? И даже в такую рань там наверняка кипит жизнь.

Эля запустила в воробья камешком. Воробей, конечно же, увернулся. Камешек укатился в затоптанную траву. Удачненько!

По случаю субботы общественный транспорт ходил вяло. Эля подождала отпущенные ему пять минут и пошла пешком. За без малого час ни один автобус ее не догнал. Что было хорошо. Пока шла, в голову лезли ненужные воспоминания. Как начинала ездить на конюшню, как проходили первые тренировки, как Тяпка затащил ее в сугроб, сел брюхом в снег и отказался выбираться самостоятельно. Как молодой Ванька пошел вразнос, влетел вместе с ней в конюшню и затормозил, только упершись мордой в бетонную стенку. Как упала вместе с Козой, преодолевая невысокое препятствие, как эта корова отдавила ей ногу. Как раз за разом слетала с упрямого Кутузова, а Миша смеялся и говорил, что настоящим всадником можно стать только после пяти падений. У нее этих падений набралось с десяток, были уже треснуты ребра, потянуты оба запястья, и неизвестно, чем бы все закончилось, если бы Кутузов не умер от колик. Недавно совсем. В апреле. Эля пришла, а денник пустой. Это испугало больше всего — чисто отмытые бетонные стены и пол, даже как будто поблескивающий от осознания своей стерильности. Тогда же родилась нехорошая мысль, что Кутузов бросил ее специально. Никакая это не смерть, он ушел к другим, она ему как всадница не понравилась.

Сама не заметила, как начала бояться приходить на конюшню. А ну как вновь увидит эту страшную чистоту. Порой даже слышала знакомый цокот копыт по проходу, с небольшим приволакиванием задней ноги. Ей так и виделось, что в денник вот-вот просунется узкая морда с глубокими впадинками вдоль носа, конь всхрапнет, глянет на нее бельмом — Кутузов был слеп на один глаз.

Кутузов до сих пор время от времени виделся Эле среди лошадей. Это был призрак прошлого, от которого она не могла избавиться. Что-то неприятное всплывало в душе и, не находя образных подтверждений, таяло. Ничего она не хотела вспоминать, потому что ничего и не было.

Суббота, утро, на плацу мается новичок. Вечный Лёник лениво трусил поперек площадки, явно направляясь к конюшне. Худенькая девчонка бестолково молотила по толстым бокам пятками, размахивала руками, кричала «Но!» в равнодушные уши. Тренер Оксана сидела на лавочке под облетающей березой, вертела в руках листик.

— Ну, куда, куда ты… — лениво вздохнула она. — Рули обратно.

Рулить у наездника не получалось. Лёник маленьким танком пер в выбранном направлении.

— Руки! Руки! — Было видно, что Оксана больше хочет спать, чем работать, что сидеть под березкой ей приятней, чем вставать и куда-то идти.

— Не хлопай коленями, бедра должны быть неподвижны!

Лёник остановился и вопросительно посмотрел на людей.

— Ты чего так рано? — Оксана все же встала, выбросила листик и сделала решительное лицо. Сейчас она будет ругаться. На коня. На всадницу. На жизнь. У нее всегда есть о чем поговорить.

— Как там Ахтуб?

— Скучает по тебе Ахтуб, — мрачно улыбнулась Оксана. — Копыто за ночь разбил, все к тебе рвался.

Эля побежала к конюшне. Лёник за ее спиной заржал.

Ахтуб стоял от входа в третьем загоне среднего ряда. Здоровый буденновец, метр семьдесят в холке, золото-рыжий с короткой гривой и редким хвостом, белое пятно на лбу плавно стекало к носу и утопало в широко расставленных ноздрях. Сухая, пропорциональная голова с прямым профилем, широким лбом и выразительными глазами. Эля бы сказала — хитрыми глазами. Сейчас они невинно смотрели на человека, а это значит, что-то натворил. Боевой трехлеток. Эля собиралась участвовать с ним на октябрьских соревнованиях.

— Ну, и что случилось?

«Ничего не случилось», — говорил взгляд коня.

— Давай посмотрим твои ноги.

С ногами было все в порядке, копыто поцарапано, но это могло произойти и не в деннике, мало ли что было вчера на прогулке.

Эля поднырнула под широкой, хорошо развитой грудью, коснулась верхних частей передних ног, провела рукой по холке. Пальцы споткнулись о неплановую шероховатость.

— Эттто что такое? — пробормотала она, закапываясь в линялую после жаркого лета гриву.

Ахтуб фыркнул и отвернулся.

— Что это?

Конь шарахнулся, демонстрируя крайнюю степень обиды. Из соседнего денника недовольно вскрикнул Ликбез, овсянкинский кабысдох. Они дрались. Не Эля с Овсянкиным, а Ликбез с Ахтубом. Без устали выясняли, кто вожак в табуне. И, судя по всему…

Эля выскочила из денника, прикрыла дверь, потянула засов соседнего загона. Высоченный серый рысак в темную гречку смотрел спокойно, с чувством собственного достоинства. На спине у него виднелась свежая царапина.

— Подрались, значит? — ахнула Эля. — У! Морда!

Она не знала, кого убить первым — овсянкинского балбеса или своего недоросля. Грохнула решеткой, выскакивая в коридор.

— Это кто тут шумит? Кто пугает лошадей?

От дальней двери, ведущей к манежу и тренерской, мягкой пружинящей походкой шагал Миша. Хитрый взгляд, улыбка в бороду — он не менялся.

— Элка! Ну что ты как новичок? — хохотнул он, обдав Элю запахом табака и кофе.

— Они подрались! — сжав кулаки, кинулась к нему Эля.

— Это ты собираешься со мной подраться.

— Ликбез с Ахтубом.

Быстрый взгляд, резкое движение. Миша ощупал царапину Ликбеза.

— Пару дней походит без седла.

— У нас соревнования.

— Оклемается к соревнованиям. А у твоего что?

— На холке.

Она, как привязанная бегала за Мишей, пока он ходил из денника в денник, натыкалась на него, заставляла спотыкаться.

— Через перегородку поцапались. — Миша похлопал ладонью по бетонной стене между денниками. — Молодцы… Скажу Петровичу, пускай их разведет.

Эля кивала, с важностью хмурила брови.

— Ну, ты, убийца лошадей, неси мазь, лечить будем.

— Чего это я сразу убийца? — обиделась Эля.

— Я рад, что по поводу лечения наши взгляды совпали. Иди!

Она отправилась в каптерку, покопалась в шкафчике с лекарствами, выудила с нижней полки большую банку с белесой мазью.

«Убийца лошадей…» Что он хотел сказать? Кого она еще убила?

Выпала в коридор, забыв закрыть шкафчик. Жирная по бокам банка пыталась выскользнуть из рук.

В этот раз топот копыт она услышала потом. Сначала увидела. В размытом осеннем свете, падающем из открытой двери конюшни, застыла лошадь. Она уже была готова выйти, но почему-то остановилась, глянула назад, через плечо. Мотнулся рыжий хвост. Задняя нога, словно специально протащила конец подкованного копыта по камню пола. Как по душе царапнула.

— Кутузов? — прошептала Эля.

Голос чужой, руки немеют. Она не чувствует банку, хочется присесть, привалиться спиной к чему-нибудь твердому.

Лошадь отвернулась. Цокнула подковами, переступая с ноги на ногу, опять процарапала по камню.

— Кутузов…

Эля шевельнулась. Свет стал неожиданно ярче, словно в конюшне включили электричество. И прямо сквозь коня к Эле побежал мальчик. Маленький совсем. Лет шесть, наверное. В зеленой шапочке и оранжевой куртке.

Конь вышел на улицу, свернул к плацу.

— Кутузов!

— Потеря!

Она врезалась в Овсянкина, банка покатилась по полу.

— Чего? — Эля еще оглядывалась, она еще искала глазами любимого коня.

— Потеря, говорю. — Овсянкин был серьезен.

— Какая потеря?

Что она спрашивает? Конечно, потеря! Да еще какая!

— Лошади поцапались, — прошептала она.

— Новую кобылу к нам ставят. Потеря зовут. А ты чего орешь?

— Кутузов показался…

Альберт Овсянкин за лето здорово вытянулся. Загар обозначил скулы, рассыпал по носу и щекам веснушки. Он отрастил длинные волосы, и теперь они мягкой волной обрамляли лицо, подчеркивали глубину темных глаз. Тонкий прямой нос, линия губ, резкий росчерк темных бровей. Словом, ничего интересного. Но сейчас она смотрела на Альку, словно ожидала увидеть кого-то другого? Может, все того же худенького кудрявого мальчика, некогда боровшегося с Лёником, а не верзилу с вечной ухмылкой на губах.

— У тебя глюки! — прошипел он, проходя в денник к Ликбезу.

— Глеб! Глеб!

— По конюшне не бегать!

Миша вынырнул непонятно откуда, но как всегда бодрый и деловой.

— Это кто тут у нас правила нарушает?

Ребенок засмеялся. Он запрокинул голову, чтобы увидеть всех этих взрослых, улыбнулся во весь свой еще неполнозубый рот.

— Глеб!

В коридор вошла женщина. Молодая. В зеленых брючках и высоких сапогах. Эля отдельно зацепилась взглядом за сапоги — редко кто соблюдал правила и приходил на занятия в полной экипировке: сапоги с каблуком очень удобная вещь. Кроссовки не то.

Женщина подхватила мальчика, легко вскинула на бедро, вплотную подошла к Мише и поцеловала его… в губы.

— Глаза собери. И челюсть не урони, — услышала она у себя над ухом противный голос Овсянкина.

Миша с женщиной отошли к денникам. Ребенок тянул руку через решетки, показывал на лошадей, морщился, щурился, кривил губы — словом, выдавал полный спектр радости от встречи с животными.

— Ты их не видела раньше?

Теперь пришла очередь Эле хмуриться. Чтобы скрыть смущение, она наклонилась за упавшей банкой. С памятью у нее было не очень, подобные вопросы ставили в тупик. Что она помнит, что нет? Что было на самом деле, а что ей привиделось?

— Не помню, — буркнула Эля, делая вид, что изучает состав крема.

— Это Лена. Она дружит с Мишей. Они сейчас будут Глеба катать.

Лена… Где-то это уже было.

В составе не встретилось ни одного знакомого слова, поэтому Эля переключилась на крышку — не треснула ли при падении?

— Да она приезжала раза два.

Нет, никаких совпадений. Лена и Лена. Пускай будет так.

— Вот и замечательно. — Эля всучила банку Электронику, хотя никакой он уже был не Электроник. Осталась от него одна Овсянка. — Ты сегодня не работаешь.

— Чего это? — теперь пришло время Альке изучать состав мази.

— Наши подрались. Мой вышел победителем. А твой пал на поле боя.

— Чего?

Банка грохнулась на пол второй раз. Алька гремел засовами. Высоченный Ликбез фыркнул Овсянкину в макушку.

— И мазь подобрать не забудь! Она тебе пригодится.

Эля отправилась к Ахтубу. Пришло время поработать скребками, расчесать хвост и гриву, почистить копыта.

— Какого, — выл из-за невысокой стенки Алька. — Я твоего сейчас сам покусаю.

— Мы тоже с царапиной. — Эля заметила, как конь отстраняется, боясь, что снова станет больно. — Да я вижу, вижу… И как ты только ухитрился подставиться?

Эту манеру говорить с лошадью она перенесла и на все предметы, что ее окружали. Она могла говорить с чайником, с посудой, с учебником или дневником, ругала подушку, выговаривала одеялу, а то и туче на небе — в дождь не выпускали на плац, а нормально размяться можно было только там.

— Ну как же так? — причитал Овсянкин.

— Миша сказал, это на пару дней, — попыталась утешить его Эля.

— А ты тренироваться, да? — Над перегородкой показался несчастный Алька. — Это нечестно! — Он скрылся, а потом снова появился. — Давай ты тоже пропустишь два дня!

Эля демонстративно повернулась к нему спиной.

— А если за два дня не заживет?

Эля поднырнуло под брюхом коня, встала с другой стороны. Ахтуб попятился — с такой силой она стала тереть его скребком.

— Споткнешься, упадешь и свернешь шею! — уронил на нее «доброе» пророчество Алька.

Эля выглянула из-за спины своего коня.

— Тебе тоже не хворать!

— А-аэл!

Они выглянули из денников одновременно:

— Чего?

Миша довольно потер руки.

— Аль, помоги мне поседлать Лихого.

Эля хихикнула, скрываясь у Ахтуба. Мелочь, а приятно. Сейчас Овсянкин будет полчаса скакать вокруг этого психованного орловца, ставить на растяжку, уворачиваться от поджатой задней ноги. Ничего, скучать не придется. Его еще заставят Лихого водить по кругу и слушать довольное бормотание карапуза. Так ему и надо.

Эля последний раз провела щеткой по бокам, почесала Ахтубу под челюстью. Конь довольно фыркнул. Уздечка, потник, седло — Эля уже не замечала тех движений, что совершала. Они давным-давно были доведены до автоматизма. Машинально пригладила ладонью шерсть на спине, вскинула потник, чуть спустила его, набросила седло, перекинула стремена. Ахтуб переминался с ноги на ногу — он торопился поскорее выйти, и вся эта подготовка его раздражала. Он вздергивал морду, не давая надеть уздечку, надувался, чтобы нельзя было нормально затянуть подпругу. Эля вскрикивала, хлопала по брюху, растворяясь и в своих звуках, и в своих действиях. Кто сегодня приходил к ней домой? О чем ссорились? Да и ругались ли вообще? Странно, что она еще держала в памяти даты Столетней войны и годы царствований каждого из Романовых. Словно эта информация была для нее чем-то важным. Важнее, чем сегодняшний день, чем день вчерашний.

Она сходила сказать Семену Петровичу, что готова к тренировке, вывела Ахтуба, подтянула подпруги, выехала на плац. Отшагала, отработала основные упражнения, подготовила лошадь к прыжкам.

Тяжелые шаги коня выбивал из нее, как из пыльного мешка, все ненужное и незначительное. Папа, мама, уроки, отметки, вечный вопрос: «Кем хочешь стать?»

Глаз привычно рассчитывал расстояние до препятствия, нога привычно работала, давая лошади шенкеля, чувствуя, как повод чуть проваливается, оттого, что Ахтуб подбирает голову, увеличивает ход, готовясь к прыжку.

Ту-дух, ту-дух, — стучат копыта. Рывок — и прочь сегодняшний день. Еще прыжок — и прочь вообще все дни, что были и будут. Все это неважно, все это лишнее.

— Плохо! — издалека кричит Семен Петрович. — Что ты его отпускаешь? Он должен всегда чувствовать, что ты им управляешь. И корпус легче!

Круг легкой рысью, успокаивая коня, и — на прямую перед препятствием.

— Спокойней, спокойней! Не торопи его!

Ахтуб сорвался раньше, чем она успела его послать, помчался, не давая нормально рассчитать прыжок.

— Может быть, он тебя поседлает? Что за самовольство? — ворчал после прыжка Семен Петрович. — Давай сама будешь прыгать через препятствия? Зачем тебе конь?

— У! Морда! — Эля хлопнула Ахтуба по ушам поводом. Конь от возмущения взбрыкнул, по его корпусу прошла волна, встряхнувшая Элю в седле.

— Соберись!

Они снова отшагали положенное время, но теперь Эля внимательно следила, намереваясь не давать Ахтубу самовольничать. Конь под ней собрался, недовольный, что ему не дают свободы. Но все же тяжеленная махина в полтонны слушалась легкого движения пальцами рук, незаметного хода ноги.

— Работаем, работаем! — кричал тренер.

Ахтуб пошел пружинистой напряженной рысью, широкой, в размах, возбуждение не давало ему перейти на галоп, хоть Эля и впечатывала пятки ему в бока. Но вот перед самым препятствием Ахтуб сделал два резких прыжка, вынося обе ноги вперед.

Пронзительный гудок.

Ахтуб совершил кульбит в сторону, крупом сбивая препятствия. Элю подбросило и резко перекинуло на переднюю луку. Изогнутый жесткий край врезался в нижнюю часть живота, заставив на мгновение ослепнуть от боли и быстрых слез. Конь взвился передними копытами, откидывая всадницу назад, но она уже пришла в себя, подхватила выскользнувший повод, усилила нажим левого шенкеля, заставляя коня отвернуться от испугавшей его машины.

У ворот сигналила легковушка. Семен Петрович шел к калитке, и шаг его не обещал ничего хорошего.

— Ах, почему люди не летают, как птицы, — съязвили от лавочек.

Эля повела Ахтуба легкой рысцой, чувствуя, как медленно расслабляются мышцы, как болью пульсируют отбитые места, как подрагивают руки.

— Ты что делаешь после тренировки?

По глазам Овсянкина никогда нельзя было понять, прикалывается он или говорит серьезно.

— К Айболиту иду, — сквозь зубы ответила Эля. Как же все болело!

— Предлагаю залечивать твои душевные раны шоколадом.

Эля чуть коня не остановила от неожиданности. Удержала шенкель, заставляя Ахтуба выписывать восьмерки перед лавочкой.

— Откуда такая доброта?

— Кстати, ты заметила, что почти уже не хромаешь?

— Сейчас опять начну.

— Нет, правда!

— У тебя деньги лишние или время?

Она все-таки остановила недовольно всхрапывающего жеребца. Ахтуб сразу стал зло взрывать передним копытом песок, чесать морду о выставленную переднюю ногу. Ну прямо сейчас взлетит и помчится осенней бабочкой порхать над цветами.

— Начало сентября! Свобода! Ничего не задают. Только контрольными мучают. Типа проверяют, что мы забыли. А у тебя?

— Я на экстернате. Еще учебники не брала.

— Дома учишься? Болеешь чем?

Вот с какой мыслью он сейчас это спросил? Издевается или просто полюбопытничал. И при этом вид имеет невинный-невинный. В книжках про таких говорят: «И ни один мускул не дрогнул на его лице». А может, там вообще дрожать нечему? Ни мускулов, ни мыслей? Биоробот. Электроник.

— Я уже говорила.

Она заставила Ахтуба ожить и вспомнить, что он конь, а не дворняжка, почесывающая себе спину о придорожный столб. Подняла коня в галоп, уведя в дальний угол плаца. Семен Петрович возвращался, сейчас будет отчитывать.

Вроде бы она уже рассказывала, что с прошлого года сидит на экстернате. Все началось с того, что мать все-таки решила забрать Элю к себе, и первое, что сделала, — это выписала ее из школы, при этом никуда не вписав. Некогда было. Эля сама попыталась поступить в местный лицей, провалила собеседование и, не заходя к матери, отправилась к отцу. Он поерничал на эту тему и пошел в старую школу возвращать дочь. У него попросили документы, мать их не отдала. Эля неделю просидела в классе на нелегальном положении, а потом ей и самой надоело выслушивать рассуждения учителей о том, какая она несчастная. Дальше все сложилось удачно — на конюшне ее как раз из общего проката переводили в спортивную секцию, надо было много заниматься, она днями пропадала на плацу. Через пару месяцев хватились, что она вообще нигде не учится. Пока восстанавливали документы, выясняли, что Эля помнит, что нет, она начала брать уроки на дом, сдавать темы — ее так и оставили. За такой поступок Эля втихаря собой гордилась: все в школу таскаются, а она встает, когда хочет. Вскоре вольница закончится, старшие классы ей все-таки придется отсиживать в школе. Но до этого еще далеко, так что можно пока ни о чем не беспокоиться.

Школа у нее вызывала свое персональное недовольство. Что-то такое там произошло, о чем напрочь забылось. Складывалось ощущение, что многое из своего прошлого она посмотрела в кино. Старая затертая пленка. И как часто бывает с фильмами — сюжет забылся. Кто был, что случилось. Стерлось. Только смутные очертания лиц, голоса, чувство обиды. Надо ли пересматривать? Зачем ворошить неприятные воспоминания?

Из тех же самых забытых фотоснимков был и разговор про школу с Алькой. Кажется, она ему в прошлом году все рассказывала. Или два года назад? А может, три? Когда она сюда пришла-то? Впрочем, это могла быть и ложная память. Такое случается. Не помнит и не помнит. Подумаешь, ерунда какая. Некоторые таблицу умножения выучить не могут — и ничего.

— Работаем, работаем.

Эля и работала. Выполняла команды, слушала, что говорит тренер. В этом была прелесть механической работы — ни о чем не думать.

Глава восьмая

И снова — карусель

К концу тренировки спокойней не стало, наоборот, тревожней. Почему ей привиделся Кутузов? Это был какой-то знак? Призрак шел из конюшни. Он ее куда-то звал? Эля стояла в старом деннике Кутузова, где теперь поставили Потерю, бродила по коридорам, путаясь под ногами у тренеров.

— Слушай, иди уже отсюда, — погнал ее Миша, и она пошла, еще слабо понимая, куда ей хочется. Ясно только, что не домой.

— Ты чего сегодня такая задумчивая? — Алька снова сидел на лавочке около плаца, словно и не уходил.

— Мне показалось, я видела Кутузова.

— Это к дождю.

— Как будто он прошел по коридору на улицу.

— Еще и к урагану. Ты на автобус?

— Если придет. Сюда я шла пешком.

— Псих.

— Дурак тот, кто теряет время.

— Тогда пошли.

Они вместе дождались автобуса, молча, не договариваясь, проехали Элину остановку, досидев до конечной. До парка.

— Черт возьми! Карусели! — выбежала из автобуса Эля и остановилась около забора, за которым в загончиках сталкивались автомобили, плавали в водном лабиринте лебеди с детишками.

— Мы сюда?

Алька загадочно улыбался. Скромно пожал плечами. Мол, если хочешь, то можно и сюда.

Что-то такое попыталось всплыть из памяти и тут же булькнуло в небытие. Парк. Она ведь раньше ходила сюда. Зачем? С кем?

Эля быстро пошла по аллее, мимо важного колеса обозрения, мимо «Ромашки», мимо «Американских горок».

— Сто лет не была в парке! — кричала Эля отставшему Альке.

— Все для тебя, королева! — натужно улыбнулся он.

— Дурак!

У карусели была ярко-зеленая крыша. Облезлый волнистый зонтик. Еще она скрипела. Пластиковые лошадки шли вверх-вниз. Глаза у них блестели, словно им закапали капли. Белая лошадка, коричневая, черная. И снова белая, коричневая, черная. В разноцветных попонках, с черными седлами, без уздечек. Вместо луки седла ручка. Лошадки чуть покачивались вперед-назад. Будто скакали.

— У меня в детстве была такая карусель! — прошептала Эля, машинально выбирая себе белую лошадку. Красная попонка. Жаль, уздечка не зеленая, тоже красная.

— О! Твой отец был владелец карусели?

— Дурак! Игрушечная. Там еще музыка играла. — Эля попыталась напеть. — «Три слепые мышки». Была такая детская песенка. На английском!

— Ну, тогда пойдем, я тебя научу на лошади сидеть.

Он вскочил на платформу, неприятно скрипнувшую старым железом, и сразу направился к белой лошадке — красная попонка, зеленая уздечка.

— Ты ее сломаешь! — зашипела Эля, сгоняя его с коня. — Садись на черного, он толще. Как раз для твоей задницы.

Овсянкину пришлось пересесть вперед. Свисток. Заработал мотор. Черная лошадка поскакала прочь от погони, белая начала догонять, но что-то мешало ей сделать последний рывок, соскочить со своего штыря и встать рядом с черной. А может, и обогнать ее. Эля смотрела на кружащиеся деревья. Перед глазами все плыло, неприятный спазм собрался в горле. Но она упрямо попросила:

— Давай еще! — Карусель еще не успела остановиться.

— Они бы хоть направление движения сменили, — икнул Алька, отправляясь за билетами.

Зеленоватый цвет лица ему весьма шел. Под курточку. Зеленый — цвет надежды.

Эля погладили пластиковую гриву. Станет самостоятельной, купит себе коня. Белого. Красная попонка, зеленая уздечка. Денег надо не так уж и много. Всего двадцать — двадцать пять тысяч, еще сколько-то придется платить за конюшню и корм. А следить за ним Эля сможет сама. Каждый день будет приезжать.

Она представила, как входит в знакомую конюшню, где у нее стоит свой конь. Темный красавец с лоснящейся шкурой. Он будет узнавать ее по шагам, по голосу, звать, как только она откроет дверь. Это будут только их мгновения. И так продлится вечно.

Царапнуло заднее копыто по бетону пола. Конь обернулся, глянул на нее бельмом, фыркнул и вышел на улицу. В душе шевельнулась тревога. Словно она что-то такое сделала неправильное, но при этом вспомнить не может. И вдруг как-то слишком отчетливо стало ясно — не будет у нее своего коня.

— Поехали! — задорно, по-гагарински, воскликнул Алька.

Карусель заскрипела. Эля равнодушным взглядом провожала убегающие назад лавочки, деревья, улыбающихся родителей, машущих руками своим детям. Привязанности это глупо. Воспоминания — тем более. Зачем вспоминать что-то, если оно было перед этим хорошо забыто?

Ей не терпелось поскорее сойти. Какая неприятная карусель, как противно трется своими бесчисленными деталями, стонет. Эля спрыгнула, не дожидаясь полной остановки, и решительно зашагала прочь.

— Погоди! — бежал за ней Алька. — Ну, чего ты?

— Сам говорил — им надо было направление сменить.

— Укачало, что ли?

— Что ли.

Они стояли посреди парка, мимо шли красиво одетые люди, они улыбались и даже смеялись, и это Элю почему-то особенно раздражало.

— Пойдем, мороженое поедим.

— Сегодня какое число?

— Десятое.

— Десятое… суббота…

Никаких ассоциаций. Что должно произойти десятого сентября?

— Хочешь, мы в конюшню ночью проберемся и выследим твой призрак? — с отчаянием предложил Алька.

— Как это мы туда проберемся?

Раздражение уходило. Спичка, шипя, прогорала, подбираясь к кончику. Сейчас погаснет.

— Лестница на чердак всегда стоит. Если пролезть через сеновал, там люк вниз, можно спуститься к тренерским комнатам.

— А Миша где-то ключ берет, — напомнила словно сама себе. — Я его видела однажды ночью…

— Ты была ночью на конюшне?

— Кажется, была. Я не помню.

— Так была или нет?

— Была…

Эля уходила. Ей хотелось выбраться из парка. Но вокруг люди, они словно специально кружили ее, как карусель с пластиковыми лошадками. Этот круговорот все время возвращал ее обратно. И снова были лица, но теперь вместо улыбок на них появлялись гримасы.

— Что ты там делала?

— Мне было грустно!

— Просто грустно?

Вспомнилась темнота и духота заполненного вещами пространства. Она почему-то потом оказалась на конюшне. Шла туда зачем-то.

— Как ты попала на конюшню?

— Было открыто.

— Конюшня не может быть ночью открыта! Сам видел, как Петрович ее запирает перед тем, как уйти.

— А она была! Открыта! Я шла просто, чтобы попасть внутрь и постоять рядом с лошадьми.

— Ты что, больная? Позвонила бы мне.

— Мне не нужны были спутники!

— Почему?

Почему? Она помнила день рождения, шумный праздник с играми, как она почему-то сидела в шкафу. Что-то ведь произошло там, на этом празднике. Больше того — что-то произошло после. Но она не помнила что.

— На конюшне был Миша, он пришел с девушкой. Они ездили на Лёнике. А я… я взяла другую лошадь. Мы были в парке. Мы скакали по темным дорожкам. И это было здорово!

— Кого это он катал? — с непонятной ревностью спросил Алька.

— Девушку. Я не помню.

— Сколько времени прошло?

— Не помню.

— Так не бывает! Может, тебе все это приснилось?

— Может…

Овсянкин сопел, смотрел в сторону, словно собирался с силами перед броском.

— Слушай… — как в бой кинулся Алька, мало что не зажмурился. — А ты с парнями встречалась когда-нибудь?

— Чего?

— Ну… влюблялась?

Эля хохотнула.

— Говорят, я была страстно влюблена в одного мальчика. Еще в началке.

— Почему «говорят»?

— Об этом твердили все учителя и одноклассники. Даже родители одноклассников. Во как!

— А ты?

— А я его ненавидела. Рядом с ним стоять не могла.

— И что?

— Ничего. Он больше с нами не учится.

— Почему?

— Потому, — грубо ответила Эля.

Воспоминание о Максимихине странно царапнуло по душе. Она помнила, что ненавидела, что мстила. Но квест был закончен, и она вычеркнула его из памяти.

— Хватит об этом. Что ты там предлагал? Мороженое с шоколадом? Пошли.

Они направились к ближайшему кафе.

А ведь что-то такое произошло, с этим Максимихиным. Перед глазами вставало размытое лицо, рыжеватый чуб, высокий лоб. И еще… Что? Была карусель, белая лошадка с красной попонкой, а потом, потом… Ирина Александровна, первая учительница, все твердила, что Эля в Сашку влюблена. С чего вдруг?

В груди неприятно сдавило. Эля вдруг услышала свое сердце, как оно — тук-тук, тук-тук — отбило испуганно. Перед глазами на секунду потемнело. Что же там такое было? И было ли?

— Подожди! Стой! — кричал сзади Алька. — Ну, ты втопила! Мы прошли кафе.

А вокруг люди. И все они улыбаются. Мальчишка бежит с шариком, надутым гелем, — огромная желтая утка с пустыми глазами. Компания стоит, разбившись на парочки, пиво пьют. «Йеэх!» — с визгом проносятся мимо девчонки на роликах.

Эля вздрогнула.

— Ты чего? — шепчет Алька.

— Показалось.

Тревога уходит, уходит гудящий шум, возвращаются нормальные голоса, нормальный свет.

— Показалось, — бормочет Эля. — Ну, где там твое кафе?

— Ты какая-то странная.

— Ты нормальный! — И чего она все время придирается к нему? Пацан и пацан. На лошади неплохо ездит.

— Заходи, пожалуйста!

Он распахивает перед ней стеклянную дверь. Огромные витринные окна делают кафе прозрачным. Хрупкие столики на гнутых железных ножках, невесомые стулья. Овсянкин как раз отодвигает один такой стул, чтобы Эля могла сесть.

— Ну, ты прямо кавалер.

— Не нравится? — Алька, кажется, решает обидеться.

— Не нравится.

— Такое ощущение, что за тобой парни никогда не ухаживали!

— А ты за мной ухаживать собрался?

— Нельзя?

— Тебе — нет.

— С чего вдруг?

О! Какой он сделал грозный вид. Брови сдвинул, взгляд — обрезаться можно.

— Маленький еще!

— Побольше некоторых.

Ну да, Алька на год старше, по нему это незаметно. А теперь сидит, сопит. Паровоз! Сейчас подбавит пару и взлетит.

— Откуда я знаю — может, ты строишь мне глазки, чтобы уговорить потом уступить тебе на соревнованиях.

— А чего уговаривать — я и так первым приду.

— Ой, кто бы говорил!

Они стали привычно препираться, Овсянкин разошелся, быстренько забыв, что он пытался из себя строить кавалера. Они начали кричать друг на друга. И уже все было хорошо, когда Эля заметила, что на них смотрят. Большой угловой столик. За ним человек шесть. Четыре девчонки и два парня. Один долговязый, плечистый, второй высокий, но худой и узкий — лицо, плечи, руки. Он-то и смотрел на Элю. И снова — нехорошее, тревожное предчувствие беды. Захотелось запустить руку сквозь грудную клетку, покопаться там и вынуть эту странную тревогу. Что она там бьется нелепым птенцом? Пускай выбирается наружу, растет, мужает, встает на крыло и летит к кому-нибудь другому.

«Севка», — выплюнула из своих недр память. Она когда-то знала этого парня. «Всеволод Станиславович» — так он про себя говорил. И еще она вспомнила, как они целовались. У него были холодные твердые губы.

Севка что-то сказал компании, и теперь все смотрели на Элю. Одна девчонка среди них была очень красивая. Высокая, с длинными светлыми распущенными волосами, с огромными, чуть опущенными к вискам глазами, высоким покатым лбом. Она смотрела на Элю замершим взглядом, словно пыталась загипнотизировать. За столиком переговаривались короткими напряженными фразами. Это было видно по лицам. И только один человек не поворачивался. Девчонка с темно-рыжими сильно вьющимися волосами, собранными в два игривых хвостика, между ними нелепо топорщился праздничный колпачок.

— Кто там? — Алька заметил, что на него перестали обращать внимание.

Эля с удивлением глянула на него. Альберт Овсянкин, семнадцати лет от роду, наследник древнего рода Овсянкиных, владелец длинных волос и грозного взгляда. Что она с ним здесь делает?

— Вы позволите?

Севка, Севка, золотой мальчик, лучший ученик их тогдашнего восьмого класса. Если, конечно, не брать в расчет Минаеву. Но девочек мы сегодня считать не будем.

Севка стоял около их столика, придерживая свободный стул длинными тонкими пальцами.

— А чего? — не очень галантно начал Алька.

— Садись.

Голос у Эли сел. Стал незнакомым и грубым.

— Вот уж не думал, что встречу здесь старую знакомую. Элина! Представь меня своему кавалеру.

И этот жест. И эта улыбка. Все, как из прошлой жизни

— Аль… Альберт, — запнувшись, произнесла Эля. — А это Всеволод Станиславович. Мы вместе учились в школе.

Эля смотрела в растерянное лицо Альки. А может, и не растерянное. Обыкновенное лицо. Как всегда. Ухи врозь, в носу кольцо.

— Очень приятно, — вычурно произнес Алька. — Я смотрю, вы с приятелями!

А он, оказывается, специалист по светским беседам.

— Да, мы отмечаем день рождения, — улыбнулся Севка. Улыбка острая, бритвой режет лицо. Вот-вот превратится в оскал.

— Какое сегодня число? — тихо спросила Эля.

Что же ее заклинило на этих датах.

— Десятое. Ты уже спрашивала, — с удивлением ответил Овсянкин.

— Десятое сентября? — с нажимом переспросила Эля.

Начало осени, должен быть какой-то праздник.

— Как живешь, Эля? — Всеволод Станиславович был сама галантность.

— Нормально.

Да что у нее с голосом? С чего он вдруг так сел?

— Где учишься?

— А она у нас на домашнем обучении, — встрял Алька.

Ну вот кто его просил?

— Страдаешь чем?

Точно! Его фамилия Костыльков. Они с ним гуляли, держась за руки. Он читал стихи про сирень, а они еще целовались в парке ночью. Была поздняя весна. Почти лето. А потом он ее бросил.

— Да ничем она не страдает! — растерянно ответил за Элю Овсянкин.

— Разве? — Уголки губ у Севки опустились, стерев с лица доброжелательность.

Она молчала. Смотрела на него, и за этим взглядом начиналась пустота. А ведь что-то, вероятно, произошло, только она не помнила — что.

— Чей день рождения? — соловьем разливался Алька. — Уж не ваш ли?

— Нет, подруги. Алки Дроновой.

Эля вскочила, роняя стул. Девчонка, сидящая до этого к ней спиной, с глупым нарядным колпачком тоже поднялась на ноги. Она была бледна. От этого глаза ее сделались черными, а губы неестественно красными.

Эля улыбнулась.

Алка Дронова. Алка! Они дружили! Когда-то. Алла — Эля — созвучие имен.

Лицо Алки дернулось.

— Сволочь! — коротко бросила она.

Больше Эля ничего не увидела. Перед ней мелькнуло перепуганное лицо Овсянкина. А потом он ее загородил, резко отпихнув в сторону. Эля больно ударилась бедром о стол, сдвинула его. Покатилась сбитая солонка.

— Пусти меня! — орала Алка. — Ну, пусти! Это же она! Сволочь! Это же из-за нее!

Алка билась в руках Севки и подоспевшего второго парня. На мгновение он повернулся, и Эля узнала в этом вытянувшемся лице, ставшем похожим на лошадиное, Лешку Дятлова. А это значит, что высокая, красивая — это Ничка. А еще…

— Уведи ее! — махнул рукой в их сторону Севка. — Уведи.

— Пошли, — тянул Алька. — Нам пора.

— Но ведь это… — непонятно за что цеплялась Эля.

Алка рыдала. Она сползла на пол, села на колени и, вяло постукивая ладонью по полу, с всхлипами плакала. Колпачок съехал на затылок. Из-за стойки бежали припозднившиеся официантки.

— Все в порядке! Все в порядке! — разводил руками Севка. Он снова выразительно посмотрел на Овсянкина. Алька кивнул и повлек Элю к выходу. Эля еще оглядывалась, пыталась что-то сказать. Все было странно и непонятно. А главное — неправильно.

— Ну, ты даешь! — Алька делал огромные глаза. Он был в восторге от случившегося. — Надо же! С тобой, оказывается, нельзя прийти ни в одно приличное место! Везде находятся люди, мечтающие тебя убить.

— Почему убить?

К звенящей пустоте в голове примешалось странное подрагивание рук. Что это? Она умирает?

— Ты бы видела лицо своей подруги. Я думал, она тебя съест.

— Мы больше не подруги!

Слова выходили рывками. Они как будто выплевывались. Следом пришла ярость. Она их ненавидит. Всех!

— А чего расстались?

Алька пытал. Как заправский дознаватель давил своими вопросами, тянул веревку из души.

— Расстались — и все!

— Чего ты на меня-то орешь! Я тут при чем? Останься здесь. Я схожу, за мороженое заплачу. И постарайся не убежать. Это будет глупо.

Да здесь все очень и очень глупо!

Она стояла около березы, ковыряла пальцами шершавый ствол, сдерживалась, чтобы не прижаться к ней. Сторонним чутьем понимала — и так все плохо, а тут она будет выглядеть еще и глупо.

— Тот парень передавал тебе привет, — выскочил из кафе Овсянкин. — Беспокоился о твоем здоровье.

— Заботливый какой!

Из груди вырвался большой болезненный вздох. Словно последний воздух вышел. Стало грустно и тяжело. Ничего не хотелось.

Эля обняла березу.

— Предупреждал, что с тобой связываться нельзя. Говорил, что ты всех своих парней вгоняешь в гроб, а как полнолуние — приходишь на их могилы и танцуешь джигу.

— Дурак.

— Ты с ним встречалась?

Эля зажмурилась. Хорошо живется роботам. Ненужную информацию взял и стер, а тут носи в себе, мучайся. Она же старалась забыть. Очень старалась.

Да, она встречалась с этим парнем. Севка Костыльков. Как он сам любил говорить — Всеволод Станиславович. По знаку Зодиака — Скорпион. Это произошло незадолго до того, как Эля ушла из класса. Ушла, потому что ненавидела одного человека. Сашка Максимихин. Ненавидела за то, что постоянно цеплялся, что увел лучшую подругу, что… Какая теперь разница за что. Он ее бесил самим фактом своего существования. И она решила, что может все изменить. Что имеет право вернуть гармонию в мир — наказать того, кто ей был так неприятен. И она сделала так. Остальное уже было неважно. Вот только Севка. Его появление и уход задели. Но об этом вполне можно было забыть.

Они с Алькой ехали в автобусе. Молчали. Эля глядела в окно. И там, за окном, словно развернулся огромный киноэкран. Зачем она начала все это вспоминать?

Излет восьмого класса. Вдруг стала замечать, что Костыльков на нее смотрит. Пристально. Подолгу. И еще это движение тонких губ. Он называл ее «воительницей» и «девушкой-загадкой», сам обожал все таинственное. Утверждал, что у них в классе есть тайное общество, что-то типа масонской ложи. Что вступающие туда приносят присягу и расписываются кровью в специальной книге. Они несколько раз ходили ночью в парк, он врал, что это тренирует волю. Эля темноты не любила. Плохо в ней ориентировалась — вокруг оказывалось много непонятной пустоты. После ночных вылазок дома был отец, и она пыталась спрятаться от него в комнате, а он орал, что Эля материнской породы — гулящая. Все это вместе давало наутро головную боль, так что она даже улыбнуться Севке не могла. И тогда он ее прозвал «Lady of Ice» и еще пел неприятно скрипучим голосом:

A lady of ice in a desert zone

Where a web of lies has turned to stone.

A lady of ice with a painted smile

I should keep her warm just for a while[2].

Ронял тяжелое немецкое имя:

— Манфред Алоис Зегит, а по-простому Фэнси.

Эля отпихивала его. Все-таки отличник — это диагноз.

Он ее целовал в щеку, касался сквозь ткань одежды груди. От этого движения происходило что-то странное — во рту пересыхало, чуть кружилась голова. Хотелось просто обнять, почувствовать через рубашку его тело, непривычно жесткое, костлявое.

Севка все допытывал, что она хочет от Максимихина.

— Ну, скажи — что? Сама говоришь, ты в него не влюблена!

— Ты его вблизи видел? Кому он нужен?

— Тогда зачем ты все это устраиваешь? Травишь его, какие-то интриги плетешь? Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы Дронова от ревности с ума сошла?

— Пускай Дронова идет, куда хочет. Она никому не нужна. Я просто делаю так, как должно быть.

— Что должно быть?

Она молчала. Ну, как тут скажешь, что для мировой гармонии надо, чтобы Максимихин исчез. Это была ее идея. Ее смысл жизни. Она должна всему миру доказать, что Сашка не достоин носить гордое звание человека.

— Но ты же делаешь себе хуже? — удивлялся Севка. — Смотри! С тобой уже никто не дружит, никто не разговаривает.

— Ты разговариваешь!

— О! Девушка-загадка! — Костыльков падал перед ней на колени и демонстративно бился лбом о землю. — Ни один компьютер в мире никогда не разгадает тебя. — А потом спокойно вставал, отряхивал колени, целовал ее и шептал в ухо: — У тебя наверняка есть кнопка перезагрузки. Инопланетяне что-то напутали в программе.

Он не верил, что все слишком просто. Ему виделись очередные тайны и секреты.

Внезапно она получила от него смс: «Прощай, девушка изо льда!» Утром даже не повернулся. Вообще. Словно ее не было. Словно никто ее не целовал, не пел на ухо мерзким голосом: «A lady of ice in a desert zone…»

Теперь настало время Эли на него смотреть.

— Но ведь так не бывает! — ловила она его в коридоре.

Севка хмурился:

— Отстань. Я разгадал твою программу, ты мне неинтересна.

— Ты же говорил, что я тебе нравлюсь! Разве можно так быстро разлюбить?

— Иди и посмотри на себя в зеркало.

А что там в зеркале? Ничего не изменилось — широкоскулое лицо, серые глаза, челка падает на лоб, любимая толстовка с лошадью.

От этой резкой смены в отношениях Элю шатало. Бред какой-то. Дружба — она же навсегда. Любовь не бывает — сегодня есть, завтра нет. Любовь — это что-то постоянное.

— Что за максималистические наклонности? — кривился Севка в ответ на ее записки. — Считай, что я ошибся!

— В чем ошибся?

Так хотелось докопаться до правды, до начала. Хотелось, чтобы извинился. За что? Да просто так. Это же больно — когда берут и пишут глупые смс. А еще очень хотелось понять. Поэтому среди уроков она ловила себя на том, что снова и снова смотрела на Севку. На его затылок, темные, сбившиеся в тугие локоны волосы. Нереально ровную спину. Всех кособочило. Кого на правую сторону, кого на левую. Когтев вообще лежал на парте, Борисов всегда сидел вполоборота. А Костыльков держал вертикаль, как будто ему к спине палку приделали.

Ну, почему он так поступил? Ведь была какая-то причина. А если он все заранее знал? Специально все это устроил, чтобы обидеть?

И снова она смотрела и смотрела на Севку, теперь уже накаляясь злобой. То, что сделал Костыльков, — неправильно, а должно быть по-другому. Но если с Максимихиным гармония восстанавливалась, то с Севкой — нет. Она его не понимала, совсем. Как не понимала Дронову, когда та ее предала, променяла дружбу на лживую любовь. И где теперь ее любовь? Нету.

— Почему ты меня бросаешь? — ловила она Костылькова в коридоре или на лестнице.

— Я тебя не поднимал, — грубо отвечал Севка.

— Почему нельзя общаться, как раньше?

— Потому что ты мне надоела!

— Почему? Что не так?

— Отстань! Чувства сломаны! Все закончилось. Понимаешь? Закончилось!

Не понимала. Кодовое слово: «поломано» засело в голове. Когда-то кто-то что-то сломал, и теперь все идет неправильно.

— Севка!

Она всего лишь оступилась. Как когда-то в детстве. Подвела правая нога. Она упала и ударилась головой. Ее отвезли в больницу, и больше в школу она не вернулась. Врачи поначалу думали, что она хочет покончить с собой. Из-за несчастной любви. Эля была готова плакать от ярости. При чем тут любовь? Она всего-навсего хотела, чтобы все было правильно! И ведь она знала, как это — правильно! Но ее никто не слушал. Потом мама обвинила отца в невнимании к ребенку и забрала к себе. Но Эля вернулась. Дома у отца все было привычней и надежней.

Все это она зачем-то рассказала Овсянкину, пока они возвращались на конюшню. Хотелось, чтобы он услышал. Алька молчал. Вот дуболом!

Быстро темнело. Осень все-таки, не лето. Ночь не мешала. Территория конюшни была настолько знакома, что они могли здесь перемещаться на ощупь, знали каждый лаз, каждую тропинку.

Лестница на чердак стояла на месте, терялась в распахнутом зеве сеновала. Всегда приятно встречаться с чем-то постоянным. Вот как эта лестница. Можно уже строить планы на жизнь.

— Что бы мы делали без лестницы, — задумчиво протянула Эля.

— Если бы лестницы не было, мы бы научились летать. — Овсянкин галантно пропустил даму вперед.

— Если бы ее не было, мы бы научились падать. — Настроение портилось. Зачем она сюда пошла?

— Да ты оптимист! — радостно прокомментировал Алька. — Только я не понял, что там случилось с парнем и твоим падением?

— Он меня бросил! — Эля злилась сама на себя — к чему рассказала? Что она хочет от Альки? Какого понимания? У него пустые, ничего не выражающие глаза. Он никогда не поймет.

— И правильно сделал, — пробормотал Овсянкин, закапываясь в сено.

— С чего вдруг? — обиделась Эля.

Она ему, можно сказать, самое сокровенное открыла, а он смеется.

— Если бы он тебя тогда не бросил, ты бы не была со мной.

— Я не с тобой! Что ты на меня все время уздечку навешиваешь?

Алька смутился. Каждый раз, когда Эля ставила его на место, Овсянкин как будто задумывался, что-то для себя решал, и снова начинал говорить. Как будто бы за ненадобностью, стирал предыдущий файл с информацией и принимался заново настаивать на особых отношениях с Элей.

Весь вечер они ругались. Цеплялись друг к другу по мелочам. Алька потащил Элю в зоомагазин, где купил три килограмма овса, утверждая, что призраков лошадей только на овес и можно ловить. Удивительно, что их не услышал сторож — они так громко препирались, пока пробирались через территорию! Решили, что ближе к полуночи спустятся на конюшню и по проходам сделают дорожки из овса. Если Кутузов придет, оставит след. Хотелось призрака задержать. Что будут делать дальше и будут ли вообще что-то делать — об этом-то и ругались.

— Поймаешь ты его, как же, — ворчал Овсянкин. — Если дух разозлить, он знаешь как может напакостить!

— С чего вдруг напакостить-то? — вскрикивала Эля. — Если я его любила.

— Мне девчонка рассказывала, — шептал Алька, дергая Элю к себе, на сено. — Реальный случай. Она на конюшню ходила, и там конь был. Ее любимый. Звездочка звали. А потом родители переехали, и она стала ходить на другую конюшню. Но по коню очень скучала. Как-то вечером идет вдоль денников и видит, что в одном чужая лошадь стоит. Там никого и быть-то не должно, а стоит. Она заходит, а перед ней Звездочка. Грустный такой. Посмотрел на нее. Она испугалась и бежать. А утром узнала, что ее любимый конь вчера умер. Это он так прощаться приходил.

— Чего ты сказки рассказываешь? — отпихнула его от себя Эля. — Никто ни к кому не приходит!

— Не, ты послушай! — полез к ней ближе Овсянкин. — Вот еще история. Поехали трое в командировку. Женщина и два мужика. А у женщины еще сережки такие красивые были. И вот как-то ночью слышат в гостинице шум. Прибегают — женщина застрелилась. По всему выходило, что самоубийство. Пистолет в руке, предсмертная записка на столике. Сережки только пропали. Стали следователи искать и арестовали одного из тех двух мужиков. Он кричал, что ни в чем не виноват, но ему не поверили. А потом привели его на следственный эксперимент в тот же самый номер в гостинице. Только стали все расставлять так, как было в день убийства, как вдруг призрак той женщины появился. Она замотала головой и ушла в стенку. А в соседнем номере все еще жил другой мужик. Следователи заглянули под матрас, и нашли ее сережки. Тогда все и поняли, что убийца был другой. Они его арестовали, и настоящий убийца в первую же ночь в тюрьме умер. От сердечного приступа. Говорят, кричал громко — это она его так наказала.

Эля поежилась. Вот зачем он ей все это сейчас рассказал? На ночь глядя, к темноте поближе.

— Не люблю я все эти страшилки, — возилась в сене Эля.

— Ничего! Со мной можешь не бояться, — заявил Алька, закидывая руку Эле на плечо.

Это уже была наглость. Эля оттолкнула Овсянкина, тот пропал за тюками.

— Ну почему? — обиженно отозвался он из темноты. — Может, ты мне нравишься? Общие интересы должны соединять людей.

— Считай, что нас отталкивают, — проворчала Эля.

Лучше бы она сюда одна пришла. Замучил ее уже Алька со своими приставаниями.

— Ну почему нет? Почему? — допытывался Овсянкин с настойчивостью долота. — Может, я в тебя влюблен. А ты пихаешься.

— Потому! — бесилась Эля. — Не нужны мне никакие привязанности! Понял? Я и без них хорошо проживу! И вообще — любви не существует!

— Как это — не существует? А что тогда существует?

— Ничего. Может быть, дружба.

— Только что рассказывала, что влюблялась.

— Не влюблялась я. И никогда ни в кого не влюблюсь. Глупость это. Для малолеток.

— Да ладно!

Алька держался на приличном расстоянии, чтобы Эля не могла его достать. Второй раз падать между тюками не хотелось.

— Не нужна никому эта любовь, от нее одно вранье и предательство.

— А как же лошади?

— Лошади — тоже предают.

— Они-то чем тебя обидели? Сиди крепче в седле — падать не будешь.

— Они умирают.

— Ты совсем свихнулась? Разве они виноваты в смерти?

— Виноваты!

— Не ори! — возмутился Алька и снова зашуршал сеном — то ли подползал, то ли отползал. Сено и шуршание заполнило все вокруг, было уже непонятно, кто и где находится. — Лошади у нее предают, люди… Одна ты ангел.

— Да, ангел! Я никого не предала и не обманула. А они все — предатели.

— Да с чего предатели-то? С чего?

— С того! Они уходят.

— Кто?

— Все!

Она лезла через бесконечные тюки с сеном — хотелось свежего воздуха, а не этой душной головокружительной пыли. Ладони болели от уколов, удачно подвернувшейся соломинкой чуть не ткнула себе в глаз. В конце концов она провалилась между тюками и застряла.

— Ты не человек, а терминатор какой-то! — вздохнул Алька.

— Это ты не человек, а робот. Любовь у него есть! Любовь есть только в книжках. И у роботов.

— У роботов никаких чувств нет, — не сдавался Овсянкин. — Ты на всю голову больная.

Он выудил ее из очередной расселины.

— Со мной-то как раз все в порядке, — отбивалась Эля.

— Какое в порядке, если ты ничего не помнишь.

— А что я должна помнить? И главное — зачем?

— Вот это заява! — Алька привстал и снова провалился. — На нее человек кидается с кулаками, а она не помнит, кто это и что произошло.

— Два года прошло! Чего там помнить?

— Я, например, очень хорошо помню, что было два года назад.

— Ну и что было два года назад?

— Я пришел на конюшню.

— Великое открытие!

Она снова затерялась между тюками и поняла, что дальше лезть не в силах.

— Надо было взять фонарик. Чего мы как кроты ползаем?

Все бесило. И сено, и Овсянкин со своей добротой и любовью. Зачем они ночью заявились на конюшню? Вот два идиота.

— Все, уже пришли.

Пришли — это было громко сказано. Просто в сене наметилось долгожданное завершение, тюки пошли под уклон, а значит, чердак должен был вот-вот закончиться.

— А я никогда ни с кем не целовался, — сообщил Алька из темноты.

— Иди с Потерей поцелуйся, ей понравится.

— Злая ты.

— Нормальная. Это люди вокруг злые.

Алька прошуршал сеном, но промолчал. Удивляло, что темнота не была абсолютной. Она делилась на более темные пятна и более светлые, заставляла сочинять из получившихся теней монстров, ожидать, что они шевельнутся, попробуют напасть, зарычат. Сумрак был полон шорохами, сонным движением коней, шуршанием ветра по крыше, вздохами деревьев.

— Слышишь? Лошадь?

Эля приподнялась на локте. На какую-то долю секунды ей отказал вестибулярный аппарат, и она перепутала, где верх, а где низ.

— Где? — издалека отозвался Алька.

— Копыта. Слышишь?

— Здесь? На чердаке?

Прежде чем пришло осознание бредовости предположения (ну какая лошадь, вышагивающая среди наваленных тюков с сеном?), она успела это представить. Кутузов. Высоченный, с опущенной головой, с чуть провалившейся спиной, шагает на длиннющих тонких ногах, осторожно прощупывая перед собой путь.

Она шевельнулась.

— Это внизу?

— Петрович?

Алька пополз вдаль, обвалился тюк. Шаги стихли. Все звуки перекрыло назойливое шуршание.

— Ты можешь не шевелиться? — прошипела Эля.

— Я пакет потерял.

— Кто бы сомневался!

Шуршание было в ушах, в исколотых ладонях, в зудящем теле.

— О! Нашел!

Приманка для призраков наконец была отложена в сторону. Но теперь стало слышно, как вздыхают внизу лошади, как они там переступают с ноги на ногу. Эля прямо так и увидела, как они спят, мотают головой, как ноги утопают в слое опилок.

Опилки!

По спине пробежал неприятный холодок.

— Чем они топают?

— Копытами. — Алька был недоволен.

— Какими копытами?

«Цок-цок», — донеслось снизу.

— Передними и задними, — философски изрек Овсянка.

— У них опилки в денниках. Как могут быть слышны копыта?

— Специально для тебя раскопали опилки и стучат по бетону.

Рядом вздохнули, и Эля наугад, в темноту протянула руку, чтобы отодвинуть от себя слишком близко подобравшегося Альку, но встретилась с пустотой. Кончики пальцев похолодели.

— Овсянка? — испуганно вскрикнула она.

— Чего?

С другой стороны. И совсем не так близко.

Дохнуло стылым воздухом. Скрипнули доски под осторожными шагами. Рядом. В двух шагах.

— Ал… — осторожно позвала Эля.

— Сейчас посвечу.

Алька завозился. От страха Эля как будто стала лучше видеть. Все стало четким — линия тюков, далекая крыша и темный комочек на расстоянии вытянутой руки от нее. Два внимательных глаза.

Больше ничего Эля разглядеть не успела, потому что стало светлей, контрастные тени обозначили тюки, летающую пыль. Эля чихнула, сжалась, боясь, что на нее теперь как минимум должен обвалиться потолок.

— Чего у тебя?

Рассеянный свет от мобильного придавил действительность неправильной темнотой.

— Тут кто-то еще есть, — испуганно зашептала Эля. — Я видела!

— Это была твоя тень.

— Тише!

Они давно уже не шевелились, но рядом что-то продолжало шуршать. Черт, вот наслушалась страшных историй — теперь ей все мерещится.

Но это не мерещилось. Поблизости и правда ходили, делая осторожные, еле слышные шажки. Топ… постоял… топ… вздохнул… Сначала Эля убеждала себя, что это лошади внизу вздыхают, переступают с ноги на ногу. Но не могут же они переступать с такими перерывами. Это были именно шаги. До этого за постоянным шуршанием, за этим вечным шумом, лезущим в уши, ничего другого слышно не было, а теперь — как специально. Тишина. И редкие, неправильно редкие шаги.

Страх заледенил ноги, сделал неподъемными руки.

Топ… Крошечное, почти невесомое тельце, шагает так, чтобы не оступиться. Большие, размеренные шаги. Наступил… подождал… еще наступил… Почему-то вдруг представился некто огромный, на одной ноге. Он потому и делает такие перерывы, что ему надо после того, как наступит, перенести свое тело.

Топ… тишина… в стенку уперся. Свет дрогнул, видимо, Овсянкин тоже что-то услышал, стал водить телефоном, выискивая невидимого ходока.

— Что это?

— Домовой как будто.

Свет поплыл по тюкам. В упор на них глянул одинокий глаз.

Эля коротко вскрикнула. Телефон погас.

— Чего орешь? — дрожащим голосом спросил Алька.

— Там кто-то смотрел, видел? — Голос стал звонким.

— Сама ты смотрела. Это фантик.

Элю трясло, руки ощупывали бока, пальцы не могли подцепить край футболки.

— Что ты делаешь?

Фонарик вспыхнул неожиданно, когда она уже почти стянула футболку через голову.

— Надо задом наперед переодеть, тогда нечисть не привяжется. Примета такая. Если одежду перевернуть, то все хорошо потом будет. А лучше наизнанку выкрутить. Перекинь рубашку, поможет.

От пережитого ужаса Элю вело в сторону, ткань мялась, нижний край не находился, словно какая-то сила комкала футболку, не давая ее развернуть. Ватные пальцы не слушались.

— Ты в глаза светишь! — разозлилась Эля, поднимая голову.

Алька смотрел на нее так, словно первый раз видел. Эля быстро оглянулась — на что это он уставился? По холоду, коснувшемуся спины и плеч, поняла, что все еще сидит без футболки. От осознания своей наготы бросило в жар. Футболка в руках смялась в ком.

— Отвернись! — прошипела сквозь зубы.

Шиворот-навыворот, задом-наперед — все, не получилось. Она сдалась.

— Отвернись! — рявкнула Эля, готовая запустить тряпичный комок в окаменевшего Альку. Но он все светил и светил — в глаза, на грудь, мазал по животу.

— Дурак!

Свет скакнул в сторону. Овсянкин с шуршанием двинулся вперед.

— Не подходи!

Она все-таки бросила футболку в наступавшего. Не попала. Он уже был рядом. Показалось, она слышит, как бешено стучит его сердце.

Секунду Овсянкин еще стоял, светя вверх, отчего его лицо стало похоже на маску, а потом резко придвинулся. Широкая ладонь сдавила ее обнаженную грудь. Другой рукой он схватил ее за плечо, словно боялся, что Эля убежит, стал быстро, нелепо целовать ее в шею, подбородок, щеки, губы. Она отводила лицо, хмурилась.

— Не надо!

Овсянкин с невероятной силой навалился на нее, прижал к тюку, стал мять грудь, запустил руку в волосы, заставляя замереть. Цокнулись зубы. От неожиданности она прикусила язык. Но он целовал, жадно разводя ей губы своими губами.

Сознание отключилось. Она чувствовала только движение. Стало жарко. Раскаленными углями что-то взорвалось в животе. Тепло бежало по рукам, ногам, било в голову.

Овсянкин засопел, навалился сильнее.

Темнота стала непроницаемой. И уже непонятно откуда ей вспомнилась другая темнота. Не такая душная, но тоже пыльная. Двое сопят, целуясь, обнимаются, словно хотят втереться друг в друга, стать единым целым. Мурашки роем пробежали по коже головы, окатывая жаром холодной воды вернувшегося сознания.

— Мне больно! — воскликнула она, отталкивая от себя Альку.

Он еще пытался удержаться за нее, тянул руку, касался пальцами груди.

— Не трогай! — Волна омерзения прокатилась по телу. — Скотина.

Овсянкин стоял перед ней на четвереньках, тяжело дышал. Свет телефона медленно гас.

Внизу опять топали. Проскрипели ступеньки. Хлопнул, откидываясь, люк.

Глава девятая

Без любви

Миша не был удивлен. Он был в ярости.

— Ну, вы уже совсем! — тихо произнес он, вложив в эти слова все свое раздражение. — Быстро за мной!

Снизу, из конюшни, в люк попадал свет. Он неуверенно выбирал из темноты то угол тюка, то балку, то повисшую на сене футболку. Где-то там были брошены кофты.

Алька полез вперед, то ли случайно, то ли нарочно загораживая Элю собой. Без слов наступал на Мишу, заставляя того спуститься вниз.

Эля медленно оттолкнулась от сена, почувствовала, как по спине прошла горячая волна — до этого острые соломинки впивались в кожу, и теперь царапки неприятно саднили. В голову пришла неожиданная ясность, а главное — четкость движения. Она взяла футболку, вывернула наизнанку, подумала, вывернула обратно. Теперь им если что и грозило, то не домовые и не лешие. Миша был пострашней всей славянской нечисти.

В люке вновь показался Овсянкин.

— Сумку найди, — попросил он и тут же отвел взгляд.

Это неожиданно разозлило.

— Сам ищи!

Эля подхватила пакет с овсом и, отпихнув Альку на лестнице, полезла вниз.

— Вы там что, овес ели?

Миша сейчас мог говорить все, что угодно. Он их вообще мог убить. И правильно сделал бы.

— Мы думали, никого нет, — Эля старательно смотрела в сторону.

— А если бы вас сторож снял и все Петровичу рассказал? — зло шипел Миша. Из его слов выходило, что сам он Петровичу ничего говорить не собирался. — Что вы там себе за свадьбу устроили?

Эля изучала крапинку на двери ближайшего денника, словно зацепилась за этот незначительный бугорок и теперь не могла отвести взгляда.

— Никакой свадьбы не было, — Алька отобрал у Эли пакет с овсом и пошел к входным дверям. — Мы Кутузова пришли ловить.

Он сыпанул зерен на порог, пятясь, пошел обратно, оставляя после себя неровную бежевую дорожку.

— Слушайте! Вы совсем, что ли, с головой раздружились? — Миша резким движением выхватил у Овсянкина пакет. — Какой Кутузов? Зачем вы туда залезли?

— У нее, — Алька коротко кивнул на замершую Элю, — глюки. Призраков видит. Мы хотели насыпать зерна, чтобы проверить, приходит ли конь на самом деле. Если бы он пришел, оставил бы следы.

— Разделись вы тоже для этого?

— Там ходил кто-то. — От пережитого потрясения губы не слушались. Мышцы забыли, как складываться для того, чтобы получались слова. Эле захотелось размять их руками, помочь самой себе.

— Начинается, — простонал Миша. — Кто еще у вас там ходил?

— Не знаю, — равнодушно пожал плечами Овсянкин. — Шаги какие-то были.

Все внезапно стало глупо и ненужно. Эля отлепилась взглядом от двери, вздохнула.

— Креститься надо, когда кажется, — буркнул Миша, уходя в каптерку.

Они с Овсянкиным остались одни. Всхрапывали потревоженные ночным визитом лошади, под их копытами шуршали опилки.

— Извини, — пробормотал Овсянкин. Он еще что-то хотел сказать, вдохнул для этого, но промолчал. Стоял, покачиваясь, на границе зерновой дорожки. — Я сам не понял, как это получилось.

— Сегодня никакие призраки уже не появятся, — сказала Эля. — Я домой пойду.

— Топайте сюда, охотники за привидениями! — позвал из каптерки Миша.

Но Овсянкин стоял и стоял. В его лице, в каждом его мелком движении собирались слова, которые он никак не мог произнести.

— Дурак, — прошептала Эля.

Она побежала в каптерку, и все то, что они должны были друг другу сказать, рассыпалось, раскололось о бетон пола, утянуло в щели под дверями денников. На пороге каптерки она оглянулась. Альки не было. Он ушел, неслышно прикрыв за собой дверь конюшни. На овсяной дорожке остался его одинокий след.

Миша смотрел на нее выжидающе. Наверное, он хотел, чтобы она что-то рассказала. Но говорить было нечего. Не Кутузова же обсуждать.

Так они и сидели молча. В кружках стыл чай.

— Ну что? Идти жаловаться твоим родителям? — все-таки заговорил тренер. — Вроде и возраст не тот, шестнадцать. Сама все соображаешь.

Белесый парок завивался спиралями, тонкими струйками уходил в воздух.

— Куда твой кавалер-то делся?

— Он мне не кавалер.

Слова выходили чужими. Злыми и хриплыми. Миша вздохнул, придвинул к себе кружку, обхватил двумя ладонями, словно согреться хотел.

— Странная ты. Все девчонки как девчонки, а ты…

— А что я? — Эля потихоньку отмерзала, приходила в себя.

— Ничего.

Миша отставил чашку, глянул на часы. Черные усики возмущенно вздернулись вверх — без десяти два. Час волка. Время нечистой силы.

— Нет, все не так! — не выдержал Миша. — Не так все должно происходить. Знакомство, ухаживание, нормальное времяпрепровождение. Этому же учить не надо. Это само приходит, как умение ходить. Ты ведь уже большая, и должна не драться, не отталкивать парней, а влюбляться! А тебя как будто бы взаперти держали шестнадцать лет, мир не показывали. Людей любить надо, понимаешь! Не одних лошадей.

— А что, лошадей уже нельзя?

Эля опешила уже от самой темы разговора. Да и кто такой был Миша, чтобы ей об этом говорить?

— Это все в душе должно быть, — с жаром продолжал тренер, пропустив ее уточнения мимо ушей. — Ну, не знаю. Родительский пример, в конце концов. Они же любят друг друга, тебя, папа за мамой ухаживает, за тобой. Ты же не Тарзан, тебя не обезьяны в джунглях подобрали!

Миша говорил, а Эле вспомнился папа и телевизор, презрение в лице мамы, злая усмешка Дроновой. Поучишься здесь любви, как же! В таких условиях только ненависть вылупляется. Вот она и научилась мстить.

Засопела, отвернулась. Ей сейчас проповеди не хватает. Тоже нашелся святоша! Что он сам-то по ночам на конюшне делает? Лошадям в любви объясняется? Или что другое?

— Впрочем, не мое это дело, — пробормотал Миша и стал искать по карманам сигареты. — Овсянкина жалко. Он уже какой год с тебя глаз не сводит. А ты как стена: не чувствуешь, не видишь.

— Я не обязана ничего видеть!

Надоело. Что это ее все учить сегодня взялись!

— Не обязана, — легко согласился Миша. — Глупости я говорю. Тебе домой пора. Поздно уже. Родители-то тебя не потеряли?

— Меня нигде не потеряли! — крикнула Эля.

Она вдруг почувствовала, что устала. Все от нее что-то хотят, а она никому ничего не может дать. Люди вокруг живут по своим правилам, Эле они непонятны, а главное — неприятны. Друзья, знакомые, родственники плыли по течению реки, а ее засосало водоворотом, и теперь кружит на одном месте, и она сама не в силах выбраться из него. Хоть бы кто руку подал, помог на берег выбраться. Потонет ведь.

А потом Эля заметила, что уже какое-то время слышит странные звуки. По коридору шла лошадь, с оттягом подтаскивая заднюю ногу.

— Это что такое? — медленно, еще не веря себе, произнес Миша и стал выбираться из-за стола.

— Кутузов, — прошептала Эля. — Кутузов! — заорала она, выскакивая в коридор.

Никого не было. Поскрипывала приоткрытая створка ворот. На неровной змейке зерна отпечатался четкий след копыта.

— Твою мать, — прошептал тренер, присаживаясь на корточки около разворошенной дорожки. А потом, что-то разглядев, по-гусиному, зашагал к ближайшему деннику.

— Кутузов! — Эля выбежала на улицу, провалилась в обступившую ее темноту.

— Тьфу ты! — выругался вышедший следом Миша. — С вами совсем заикой сделаешься.

Миша потряс перед собой подковой, словно хотел ею по лбу себе постучать, а лучше, наверное, по Эллиному.

— Эх вы! — Подкова полетела в темноту. — Напридумывали себе сказок! Ненормальные.

Эля, как зачарованная, проследила за полетом железного полумесяца, прислушалась к шуршанию потревоженной травы. Откатившись, подкова царапнула по асфальту, раздраженно зазвенела. Когда Эля подняла ее, подкова была еще теплая после рук, так сильно державших ее, чтобы след на овсе получился четче. В дырочке для гвоздя застряло зернышко. Эля выковыряла его, подбросила на ладони.

Овсянкин. Устроил-таки ей призрака.

— Ладно, пойдем, — устало позвал Миша. — Позвоним твоим, чтобы не волновались.

— Никто обо мне не будет волноваться!

— Так, хорошо. А дальше что?

Миша стоял, уперев руки в бока, чуть ссутулившись. Надоели они ему, ох, как надоели.

— Ничего! Домой пойду.

— Автопарк давно закрыт. Автобусы все уже спят.

— Я пешком ходить умею.

— Ночью, через лес. Кто ж тебя отпустит! — Он пошел к открытой двери каптерки. — Кто дома? Мать? Отец? Вызовут такси и заберут тебя.

— Не надо, чтобы за мной приезжали! — упрямилась Эля.

— А что надо? Чтобы тебя изнасиловали в лесу?

— Я могу и здесь до утра подождать!

— Вот счастье-то! Чтобы меня потом в совращении несовершеннолетних обвиняли!

— Мне уже есть шестнадцать!

— От этого не легче! Звони родителям. Пускай они сами это решат!

— Никто за мной не приедет!

— Тогда я сам вызову тебе такси. И даже заплачу за него.

— Чем я тебе так мешаю?

— Здесь не детский сад. Вызванивай Овсянкина. Пришли вместе, уходите вместе. А там уже делайте, что хотите!

— Не хочу я с ним никуда идти! Не нужен он мне!

— А кто тебе нужен?

— Никто не нужен!

— Ну вот и договорились! Ей уже никто не нужен, кроме покойников.

— При чем здесь покойники? — смутилась Эля, почему-то ярко представив кладбище и вылезающих из могил мертвяков.

— А какого ты сюда примчалась? Если не из-за Альки!

— Нужен кому этот Алька! — заорала Эля. Ну сколько можно ее этим Овсянкиным попрекать. — Я хожу из-за лошадей!

— Какая же ты глупая… — утомленно прикрыл глаза Мишка. — Тебя как будто заморозили во младенчестве. Ничего такого не было? В холодильнике не забывали? В морозильник вместо куренка не засовывали?

Эля молчала. Миша тоже когда-нибудь поплатится за эти слова. Они все, все будут наказаны!

Эля отвернулась.

— Я пойду!

— Ты точно — сумасшедшая!

— В маму. Так папа все время говорит.

Ночь была не так темна, как мрак на чердаке. Вздыхали деревья, прощаясь с летом и листвой. Скрипели старые ивы. Она шла пешком. Никто ей не встретился.

— Ой, чего, правда, что ли? — названивала с утра Анечка.

— Где правда?

С недосыпа болела голова. Вчерашний день вспоминался с трудом.

— Вы теперь с Овсянкиным?

Миша трепло!

— Было что-то, да? Было? Ну, не молчи!

— Чего было? — разозлилась Эля. — Привидение мы ловили. Овсянкин главным чертом и оказался. Его теперь надо на костре сжечь, чтобы не мучился.

— Ой, ну скажешь, — обиделась Анечка. — Ты на конюшню придешь?

— Не сегодня.

— Ну, чего ты такая! — тянула Анечка, не собираясь прерывать разговор. — Он же в тебя влюблен!

— С чего ты взяла? — Хорошо, рядом никого нет, а то бы так и запустила трубкой.

— А чего там брать, чего? Он в тебя с самого начала влюбился. Так смотрел. А ты все не замечала. Как хорошо, что вы теперь вместе.

Сдержалась, чтобы не выругаться. Ага, вместе, сейчас! И чтобы хором спеть: «Вместе весело шагать по просторам…» Да еще после того, как Овсянка ее разыграл со следами. Убить его за это мало!

— Не мели ерунды, никто ни с кем не вместе.

— Ну как же так! — По голосу выходило, Анечка серьезно расстроилась. Словно она настроилась смотреть сентиментальный сериал, ожидая постельную сцену, а ей показали жестокую резню бензопилой. — Почему?

— Потому! — Вот сейчас она все и расскажет, бисером рассыплется.

— Он же так влюблен.

— Что ты заладила — влюблен, влюблен. Как будто не знаешь, что парням надо.

— Что? — испуганно прошептала Анечка.

— Секса им надо, больше ничего.

— Неправда! — звонко отозвалась Анечка. — Алька не такой. Как ты можешь!

— Хочешь — подбирай, пока не запылился. Не нужны мне никакие отношения. Я сама буду выбирать и сама буду бросать. Это будут мои решения.

— Ну, как же… — совсем тихо, чуть не плача, произнесла Анечка. — Как ты можешь не видеть?

— Как раз я все вижу! — отрезала Эля. — Не нужны мне его подачки.

— Что ты говоришь! — ужаснулась Смолова, и в телефоне повисла пауза. А потом Анечка всхлипнула. Эля опешила. Анечка плакала? Из-за чего? Из-за нее?

— Эй! — позвала. — Ты там?

— Это было бы так здорово, — вскрикнула Смолова. — А ты! Ты все испортила!

И побежали гудки. Они через руку вошли в вены, током тряхнули по телу. Что это она испортила? Наоборот. Все правильно сделала. Нечего было к ней лезть. Не нужна ей любовь с ее предательствами.

Она долго сидела, думая, идти ей сегодня на конюшню или нет. Вчерашний день был слишком длинный, тянул на все два, а то и три. В этот короткий промежуток уложилась целая история — со знакомством, любовью и расставанием. Не пойдет. Конюшня подождет. Уступит уговорам Овсянкина. Сделает все по-честному — он два дня не занимается, и она не будет. А в понедельник сходит в школу, возьмет учебники, поговорит, чтобы ее перевели на очное обучение. Ну и что — провалы в памяти. Историю она помнит хорошо, математику тоже. Жизнь слишком сложна и неоднозначна, чтобы запоминать каждую минуту.

Но вчерашние минуты и сами неплохо о себе напоминали. Стоило закрыть глаза, как виделся сеновал, красные глаза в темноте, казалось, что в кровати что-то колет, слышалось близкое дыхание Альки. От этого по коже пробегали мурашки, скапливались в животе, топтались там, щекотали. Эля садилась в постели, открывала глаза.

Комната. Ее комната. Письменный стол, диван, стенной шкаф, полки с книгами, которые она не читала и никогда уже не прочтет. Спокойствие, ау, где ты? Вернись! Эля хотела, как раньше, мирно спать, с аппетитом есть, от души злиться на родителей. Всего этого больше не было. Только мураши топтались по животу, скользили вниз. Заставляли напрягать все мышцы в пустой попытке прогнать неприятное чувство.

Вот ведь какой гад Овсянкин! И зачем она с ним пошла в этот парк? Как чувствовала, что ничем хорошим это не кончится. Сначала карусель, потом Костыльков, Дронова со своей извечной истерикой, дурацкий сеновал, лекция Миши, слюнявые восторги Смоловой.

Спустила ноги на пол, сложилась пополам. Мурашки брызнули врассыпную, стало спокойней.

Как же хорошо и правильно было раньше. А что теперь? Что ей делать с мурашками, с напряжением, с перехватыванием дыхания. И как же хочется плакать. Что ты наделал, Алька?

Эля вскочила, пробежала по комнате. Ему надо позвонить. Сам натворил, пускай сам и распутывает. Если любит.

А ведь опять будет больно. Стоит его подпустить ближе, как он тут же нанесет удар. Тем что в конце концов уйдет. А куда он денется? Уйдет непременно. Они все уходят.

Эля не заметила, как вновь оказалась в кровати, утопила разгоряченный лоб в прохладе подушки, потянула одеяло на себя.

Все было неправильно. Эта проблема как-то решалась. Очень просто. Хорошо бы поговорить с мамой. Она знает, она подскажет. Но мамы нет. Папа не советчик. Анечка? Она уже насоветовала. Миша? Страшный взрослый — нет, нет, он не так поймет. Что же делать?

Перед глазами было окно. Она уже стоит? Когда успела? Третий этаж. Деревья. Где-то она уже видела эти деревья. Все это было давно, а потому неправда.

Овсянкин, Овсянкин. Нет, не будет ничего. Не пустит она никого в свою жизнь, которую последний год так старательно выстраивала, кирпичики клала, заборчики выравнивала. Не потерпит она нового предательства. Их уже было достаточно. Когда все закончится, когда он ее бросит, как она будет ходить на конюшню? Или заставит ее искать другую спортивную школу? Нет, нет, пускай лучше так, как есть. Скоро соревнования. Они все решат.

Зазвонил сотовый.

Овсянкин.

Эля подержала в руке вибрирующий телефон. На экране трубочка скакала, от нее во все стороны разбегались молнии.

Нет. Эля нажала «отказ». Трубочка на экране успокоилась.

Глава десятая

Бесчувственность

Зрителей не баловали, лавки не расставляли. Родители толпились вокруг плаца за выгородкой, выбирали места поудобней, настраивали камеры. Миша последний раз прошелся граблями по песку, похлопал ладонью по препятствию, проверил крепление.

Овсянкин стоял с девушкой. Невысокая, полноватая, улыбчивая, лохматые темные волосы. Толстовка и джинсы. Вместе они смотрелись глупо. Долговязый Альберт в костюме для верховой езды — бриджи, черные сапоги, фрак, в руке каска, — и низкая мешковатая — она. Очень глупо. Просто по-идиотски.

Девушка постоянно улыбалась, словно у нее была специальная программа — тянуть губы, демонстрируя неидеальный прикус.

Эля двадцать пятый раз пригладила гриву Ахтубу. Конь недовольно дергался, звенел трензелем, перекидывая железное звено через язык.

— Дырку протрешь!

Миша как всегда был бодр, с резкими решительными движениями. Быстрый взгляд, улыбка в бороду.

— Я узнал, ее зовут Вилька. С Алькой сочетается.

— С килькой она сочетается.

— Поссорились? — понимающе хмыкнул тренер, закуривая и вставая так, чтобы дым не тянуло в конюшню.

— Мы не мирились, — мрачно произнесла Эля.

Миша кивал. Смотрел. Эля краснела. Девушка улыбалась.

— Ничего. — Миша как бы между делом проверил копыта коню, прощупал колени. — Может, это сестра. Двоюродная.

— Мне плевать!

Эля раздраженно смотрела на взрослого. Что он лезет? Что он вообще в этом понимает?

— Ну да… — легко согласился Миша. — Что делаешь в каникулы? Петрович дает лошадей катать детишек в парке. Будешь работать? Половину тебе, половину конюшне.

— Буду, — выдохнула Эля.

Стало легче. Словно шарик внутри сдулся. Что-то она последнее время быстро раздражается. Надувается и сдувается. Может, ее прародителями были не обезьяны, а баллон с гелием?

А на плацу Семен Петрович двигал тронную речь для родителей и администрации района. До конюшни долетало уверенное «бу-бу-бу».

— Говорят, тут кто-то из ипподромских. Уведут тебя от нас. — Миша скорчил смешную рожицу.

— Я без Ахтуба никуда. — Эля прижалась к обалдевшему от напряжения коню.

— Там лошадки получше будут. И тренера тоже.

К чему это было сказано, так и осталось загадкой — Миша своей пружинящей, чуть раскачивающейся походкой ушел к плацу. Зазвучали фанфары. Эля надела шлем и повела Ахтуба на улицу. Конь затанцевал, задергался. Звуки, лица — его возбуждало внимание и шум.

— Под номером третьим Альберт Овсянкин и его конь Ликбез! — кричал в мегафон Семен Петрович. — Конно-спортивная школа «Русь»

— Алька! — заверещала «созвучная» девчонка и замахала руками. Ликбез всхрапнул, отпрыгивая в сторону. Алька покраснел. Родители сдержанно зааплодировали.

Соревнования районные, приехали соседи, их галантно пропустили вперед. В конце, конечно, представляться лучше, но и тяжелее — перенервничавшие кони начинали дурить, хуже слушались. В последний момент Ахтуб сделал огромные глаза, словно решил перестать быть лошадью и превратиться в зайца. На представлении побежал, утягивая Элю за собой. От волнения перед глазами носились цветные бабочки. Показалось, зрители засмеялись. Ничего, спортивная злость — штука полезная.

Жеребьевка развела ее с Овсянкиным. Она выступала второй, он в хвосте. Ахтуб немного покапризничал вначале, но потом и сам увлекся. Брал препятствия, красуясь, требовал похвалы. По результатам «Русь» вышла вперед, обидев гостей. Тренеры стали ругаться. Препятствия поправили.

На втором туре спортсмены начали выбывать. У гостей упала девушка, следом за ней конь неудачно перепрыгнул, захромал. В полуфинал вышли четверо, трое из «Руси». Анечка очень старалась и все же обошла девчонку соседей.

Овсянкин на Элю не смотрел. Он как-то быстро стал фаворитом. За него болели все. Девушка с неиссякаемым оптимизмом прыгала и хлопала в ладоши, вслед за ней и часть родителей стала скандировать: «О-всян-кин! О-всян-кин!» Ликбез мало что на дыбы не вставал, демонстрируя свой восторг от такого внимания.

У спортсменки из гостей конь два раза сбил препятствие, не сразу выполнил прыжок. Анечка Смолова допустила несколько ошибок, расплакалась и последнее препятствие брать не стала. Ее кобыла, красавица Лактоза, взбрыкнула и понесла, картинно налетела на оградку, за которой стояли зрители, красиво приподнялась, вскидывая передние копыта. Родители шарахнулись, кто-то упал. Побежали испуганные тренеры. Лактоза совершила еще парочку красивых пируэтов, но тут из толпы вынырнул Миша, взял лошадь за повод, и представление было закончено. В дальнем углу зрители вяло хлопали.

Ахтуб занервничал, увидев подходящего Ликбеза, по-боевому, коротко игогокнул, дернулся цапнуть противника. Ликбез поднял высоко голову.

— Так! Разошлись, разошлись! — Семен Петрович был доволен — его школа победила, и было неважно, как выступят последние.

Овсянкин сидел, уставившись на переднюю луку седла, медитировал.

— Алька! — вопила девушка. — Ты лучший!

Овсянкин не шевелился.

— Сухова, вперед! — пробежал мимо Семен Петрович.

Алька поднял глаза. Сейчас они у него были такие же сумасшедшие, как в ту ночь на чердаке. Эля отвернулась, уводя коня вперед, и тут Ликбез, не потерпевший такого соперничества, рванул в бой. Он предупреждающе гикнул и поднялся на дыбы, намереваясь опустить копыта на спину противнику, посмевшему выйти впереди него. Эля успела увидеть над собой блестящие подковы Ликбеза, обалдевшие лошадиные глаза, бледное сосредоточенное лицо Альки. Волосы у него из-под шлема выбились.

Ничего не произошло. Ликбез получил по ушам, после чего еще минуту недовольно вспрыгивал, всхрапывал, мотал головой. Эля вывело Ахтуба на стартовую черту. Ей так хотелось все делать правильно, но она злилась, отчего дергала коня, заставляя животное еще больше нервничать.

На первом круге ей поставили мало баллов, и на втором она постаралась выжать из коня все.

Счет сравнялся. Но зрители все равно были на стороне Овсянкина. Девчонка бесилась с тем же задором, что и два часа назад. Даже не охрипла. В хоре, что ли, поет?

Последние препятствия. Ахтуб задел планку. Непонятно чем. Копытом, хвостом? Может, она плохо стояла? Зрители ахнули. Оценки — хуже некуда.

Семен Петрович потирает руки. Все хорошо. Все очень хорошо.

На плацу появился Овсянкин на Ликбезе. Он шел, как Жуков по разгромленному Берлину. И конь почти белый. Что бы эта парочка сейчас ни сделала — победа их.

Ликбез замер, ожидая приказа. Черные нагавки подчеркивали белизну стройных ног, лоснящийся, хорошо вычищенный круп, упрямая морда. И темноволосый Овсянкин в шлеме. Черные глаза, черный шлем — ему шла форма. Жаль, попона не красная. Темно-синяя. Но все равно красиво.

Свисток. Ликбез пошел напряженным шагом. Рысь, галоп, прыжок.

Это было красиво. Овсянкину только не хватало плаща и красной розы в петлице. И надо было, чтобы перед последним препятствием он бросил цветок к ногам своей дамы.

Ликбез преодолел дальнюю кромку плаца, вышел ко второму препятствию. Девушка прыгала. Девушка скандировала.

Шаг, рысь, галоп. Ликбез четко двигался к препятствию. Еще два такта, легкий шенкель и…

Ликбез резко взял в сторону, взбрыкнул, словно хотел избавиться от надоевшего бега, и широкой, размашистой рысью побежал дальше, к последнему препятствию. Со стороны показалось, что он перестал слушаться. Рысь перетекла в галоп, но не короткий, какой требовался перед прыжком, а опять же широкий, рассчитанный на длинную свободную дистанцию. Конь вольно несся к препятствию, и по всему выходило, что он его протаранит или проскочит мимо, как сделал с предыдущим. Алька сидел, опустив голову и почему-то ослабив повод. Эля видела, как провисали ремни. А еще Эля видела, как Овсянкин работает шенкелем. Он посылал и посылал коня вперед, зля его. Нет, они не собираются брать препятствие, они его…

Ликбез налетел на препятствие, в последний момент затормозив, сел крупом на взрытый песок. Алька сильно качнулся вперед, почти выпустив ноги из стремян. Ликбез выровнялся, недовольно встряхнулся и потрусил к выходу с плаца.

Девушка перестала орать. Родители качали головой и посмеивались. Эля подумала, что не знает, кто из присутствующих пришел болеть за Альку. И пришли ли вообще? Элиных не было. Она не говорила отцу, что выступает.

Перед глазами снова встала картинка — Ликбез мчится к препятствию, провисший повод и шенкель.

Ах ты, чтоб тебя!

Эля помчалась к конюшне. Алька поставил Ликбеза на растяжку в проходе, дергал ремень, ослабляя подпругу.

— Зачем ты это сделал! — накинулась она на него.

— Я не справился.

— С кем? С Ликбезом?

Конь косился невинным глазом. Последняя часть соревнований ему понравилась больше начала.

— Он не слушался команд.

— Как раз команд он слушался хорошо.

— Так получилось…

Алька перекинул подпругу, потянул седло с попоной на себя.

— Не нужны мне твои одолжения! Слышишь? Выиграл — вот и получай свою победу. Вместе с подружкой!

Спокойный Алька с размеренными движениями вдруг бросил к ногам Эли седло.

— Дура! Поняла? Дура! — заговорил он с яростью. — Ты вообще — не человек, а разрушитель. Как только происходит что-то хорошее, ты тут же начинаешь все портить! Кутузов у нее виноват, что умер. Ненормальная! Он умер, потому что умер, а не почему-то другому! Жила бы спокойно! Так нет! Придумываешь себе всякую ерунду. Ты даже не пытаешься жить, копишь какие-то глупые обиды.

В конюшню вбежала девушка.

— Алька! — испуганно заверещала она. — Что с тобой?

— Почему же глупые? — прошептала Эля.

Вот бы уйти. А лучше раствориться в воздухе, вдруг потерять все эти никому не нужные пять чувств — зрение, обоняние, слух, вкус, тактильное восприятие, а главное — память.

— Ты бы меня тоже бросил, — негромко сказала она. — Как все!

— Сухова, на награждение! — кричали с улицы. — Овсянкин, выводи Ликбеза.

— Что у вас происходит? — пролепетала девушка, мгновенно теряя и боевой задор, и лучезарную улыбку.

Эле вдруг страшно захотелось, чтобы все было по-другому, правильно, а не так, как оно вышло в итоге. Надо было что-то сделать еще тогда, когда Миша снял их с чердака. Отомстить? Пожалуй, что отомстить.

Три быстрых шага. Овсянкин высокий, пришлось тянуться. Она вдавила свои губы в его. Внутри все взорвалось жаром, как будто там открылась небольшая раскаленная печка. Алька ответил. Раскрыл губы, коснулся языком ее губ, провел по зубам.

— Сухова, где ты там?

Глупо как все!

Эля бежала к плацу. Миша держал уже расседланного Ахтуба. Глаза прищурены, хмыкает зло, но пока сдерживается.

— Я вас потом убью, — обещает он, передавая повод Эле.

Она мчалась вперед, и Ахтуб снова изображал, что испугался, стал прыгать, всхрапывать. Ему прикрепили к уздечке розетку с цифрой один. В стороне стоит Алька. Девушка снова среди родителей, но больше не кричит, не хлопает. Что? Батарейки сели?

Все правильно, все так и должно быть. Нечего из себя изображать галантного кавалера. А то сначала с Эли футболку сдирает, а потом сразу же заводит себе невнятную девицу.

На праздничное чаепитие Овсянкин пришел с Вилькой. Как выяснилось, зовут Виолеттой. Она больше не радовалась. Эля надеялась, что они поругались. Но не сильно — она же согласилась прийти. Весь этот долгий, мучительный час он заставил ее сидеть рядом. Эля тоже сидела. Но на другом конце стола. Спешить ей было некуда.

Хотя лучше бы она, конечно, ушла. Но так, чтобы никто не видел. Потому что, когда она это попыталась сделать после праздника, ее задержали.

— А ну, стой!

Миша шел по длинному проходу между денниками.

— Что вы устроили?

Эля смотрела на его дерганые движения, на разъяренное лицо. Странно, а когда пил чай, вроде был ничего, спокойный. Всех угощал тортом.

— Знаешь, что за такое выгоняют из спорта?

Как-то слишком быстро случился переход от мирного чая к немирному избиению младенцев. Слова резанули. Начинается…

— Вы либо работаете, либо истерики устраиваете. Все личное надо оставлять за пределами конюшни.

— Я ничего не делала.

Слов было мало. От обиды слова рассыпались, осталась жалкая неубедительная смятка.

— Я видел, как вы ничего не делали! Хотите спектаклей, идите в театр. Это спорт! Здесь нет места эмоциям.

— С других спрашивай! Я Овсянкина ни о чем не просила!

— Это ты будешь своей маме рассказывать, кто и о чем просил. Все! Теперь вы свои отношения будете выяснять за пределами конюшни!

— У нас нет никаких отношений!

— Меня это не касается! Ты больше не ходишь в секцию. Хочешь — возвращайся в прокат. Если тебя туда возьмут.

— У нас нет с ним никаких отношений!

Ужас от того, что это может случиться, что ее лишат конюшни, что она больше не сможет ездить на Ахтубе, захлестнул.

— Это не я, — из последних сил пыталась спастись Эля.

— Да ты на него так смотришь, что он уже не знает, куда от твоих взглядов деться. — Миша и не думал ее спасать. — Загипнотизировала его коня. Вы какие-то чумные, не умеете спокойно любить. Все вам с надломами и надрывами подавай. Бразильские страсти здесь устроили!

Как приговор. На всю жизнь. Она заплакала.

— Забирай свои вещи и уходи.

— Но ведь я…

Миша больше не слушал. А Эля и не могла ничего сказать. Слезы душили, веревкой перехватывало горло. Она вылетела из конюшни, метнулась туда-сюда, внезапно потеряв ориентацию в пространстве, побежала зачем-то к калитке в парк, развернулась.

Миша стоял на пороге конюшни. Просто смотрел. Кажется, потянулся за сигаретами.

Слезы били по переносице и по горлу. Хотелось кричать. Это было несправедливо! Она не виновата! Показалось, что она сейчас умрет.

Ноги сами принесли ее к воротам. На асфальтовой площадке еще толпились машины, на лавочках сидели родители, ожидающие своих проигравших детей. В фургоны заводили лошадок — гости уезжали.

Воздуха стало не хватать. Перед глазами все поплыло. Эля пыталась на чем-нибудь задержать взгляд, остановить этот неправильный бег действительности. Но реальность упрямо убегала.

— Ой, смотрите, девочке плохо!

Эля открыла глаза. Она сидела на асфальте. Вот так вот отвлечешься на секундочку — бац! — головы нет. Смешно получилось. Чего это она сидит?

Медленно, с мучительным запозданием пришла боль в ладонях и в бедре. Откуда?

— Нормально все, — произнесла хрипло.

И голос какой-то странный. Может, это не она?

— Ты упала. — Над ней стояла женщина. Шли от лавочки.

— Я не падала.

Эля попыталась приподняться. Опять повело в сторону.

— Не торопись!

Ее подхватили, ставя на ноги.

— Не надо! — отпихивалась Эля. — Все в порядке.

— Да ты наш победитель! — стали узнавать родители. — От радости, что ли, на ногах не стоишь?

— Не трогайте! — отбивалась Эля.

— Подожди! Тебе надо помочь!

— Куда ты?

— Стой!

Эля бежала. Старательно переставляла ноги. Действительность пыталась завернуть ее налево, но она крепилась, искала прыгающим взглядом остановку. И уже почти добравшись до стеклянной будки с железной лавочкой, на которую так хотелось сесть, вспомнила. Как всегда! Сумку оставила. С деньгами. Не удивилась. Где-то это уже было.

Упрямо села в автобус. И — о чудо! — доехала до дома без контролеров. В голове неприятная ватная пустота. Мухой в паутине билась занудная мысль — и отсюда выгнали. Она нигде не нужна! Ее везде не любят. Стало ясно — Овсянкин. Он виноват! Белая лошадка, красная попонка. Все время кто-то мешает. Теперь помешал он. Обидел. А обиды так просто забывать нельзя. Психолог в школе говорил — от обид все комплексы. А значит, справедливость надо восстановить. И она придумает Овсянкину такую месть, такую…

В голове рождались сумасшедшие планы. Из жизни супергероев. Прилетел на вертолете, спрыгнул на крышу, железным когтем сделал дырку, проник внутрь. Тут все, конечно, начинают валиться на колени, просить прощение. Падал почему-то все больше Миша, а значит, дело происходит на конюшне. Но зачем ей конюшня, если Овсянкин в жизни передвигается не на лошади, а на своих двоих. Значит, прыгать будет супергерой не на конюшню, а на дом. На крышу двенадцатиэтажки. Какой дом? Что она несет? Мысли путались.

Не заметила, как дошла до своего подъезда, набрала номер квартиры. Запиликал сигнал соединения.

План! Ей нужен план. Может, отравить Ликбеза? Чем? Лебедой? Нет. Испортить подпруги? Будет седлать — заметит. Все не то! Еще хорошо Овсянкину на голову кирпич уронить.

А Миша тоже хорош — она ему так верила, а он придумал, что у них с Овсянкой роман. Как можно любить этого отморозка?

В железной коробочке у нее перед носом пикнуло.

— Кто?

— Папа! — заторопилась Эля. — Это я!

Как здорово, что дома папа. Она ему сейчас все расскажет. Он поймет!

И сразу же начала:

— Папочка…

— Эля? Ты чего?

Голос неправильный какой-то, словно Эля оторвала родителя от очень важного дела. Например, от рекламы по телевизору.

— Я ключи забыла.

— А ты можешь погулять полчасика?

— Чего?

Слишком много Эля набрала в грудь воздуха, собираясь все объяснить. Поперхнулась. Это было даже не удивление. Удивилась она несколько часов назад, увидев прыгающий шарик на ножках рядом с Овсянкой. На сегодня лимит подобной эмоции закончился. Это был просто вопрос. Какой задают, когда среди разговора вдруг наступает тишина.

— Ладно, — передумал отец, и кодовый замок открылся.

Эля вопросительно глянула на дверь. Может, она объяснит, что происходит? Но дверь всего лишь железно скрипнула. Уговорил, Дровосек, с тобой разговаривать будем потом.

Отец стоял на пороге, непривычно взлохмаченный, в наспех накинутой рубашке, в тапочках на босу ногу.

— А ты разве не должна быть у себя на конюшне до вечера?

— Я туда больше не пойду!

Эля потянула с ноги кроссовку. Она страшно устала и собиралась в ближайшее время умереть. Для всех.

— Что у тебя с рукой?

А что у нее с рукой? Ничего особенного. Разодрала вон, кровь шла. Не заметила.

— У нас были соревнования, и я выиграла.

Все еще держа ладонь перед собой, она прошла в ванную. На широкой мягкой подушечке ладони отпечатались точки. Упала, а там камешки, асфальт неровный — вот и следы.

— У вас была борьба?

— Вольная!

— А телефон у тебя где? Не могла позвонить?

— Телефон у меня в сумке. Сумка в каптерке, каптерка на конюшне, а на конюшню я больше не пойду.

Ранки от воды защипало. Надо бы, конечно, в душ залезть. Чего у нее там с боком? Болит.

Подняла глаза к зеркалу. В коридоре стояла женщина. Как раз так, чтобы Эля хорошо видела ее отражение. Лет тридцать, как их учительнице по пению. Светлые распущенные волосы. Белая свободная рубашка, застегнутая на низкую пуговицу — видно оголенное пузо. Пуговиц на планке много, но застегнута только одна. Рубашка велика. Сильно велика. И вообще рубашка не ее.

Эля замерла. Рубашка папина. Он любил такие: светлые, в тонкую, еле заметную полоску. Мама их все время покупала. Пачками.

— Привет!

Женщина красивая. В лице у нее что-то… от беззащитности. Такую не хотелось обижать.

— Твой папа сказал, что ты задержишься. Ты лошадей любишь, да?

Незнакомка растерянно запускала пятерню в густые волосы, теребила их, закидывала назад, но они все падали и падали ей на лицо.

— Люблю, — выдавила из себя Эля.

Она смотрела на рубашку, на замятый воротничок. Хотелось выправить. Потому что это было неправильно.

— Элька, отомри! Ты могла бы и предупредить, что придешь раньше! — как можно веселее произнес папа.

Давно он так не бодрился. С того момента, как поругался с мамой последний раз. Месяц прошел.

— У меня были соревнования, — прошептала Эля.

Она куда-то шла. Почему-то все время встречались углы.

— Куда ты?

Опять угол! Да что же их тут понаставили!

И снова она уперлась взглядом в рубашку. Эти двое собирались заняться сексом, то есть сопеть, вздыхать и тереться друг о друга. Все, как в кино. Или в ее воспоминаниях.

От одной мысли об этом становилось тошно. Как тогда, в темноте. Ей стало тошно. И она ушла. Уйдет и сейчас.

— Подожди!

— Я к маме.

— Элина! Я хочу, чтобы ты мне позвонила, когда приедешь туда!

Дверь! Здравствуй! Какая ты вся… дерматиновая… светленькая… Это, наверное, от взглядов, что на тебя каждый день бросают.

— Зачем?

Она обернулась. Женщина улыбалась, поправляла волосы. Рукав рубашки задрался, оголился худой локоть. А папа, который только что задал этот вопрос, стоит в коридоре. За его спиной дверь в ванную, а чуть дальше кухня.

Кухня, кухня, там наверняка есть вкусное. Например, холодец. С хреном. Сейчас было бы очень неплохо.

— Чтобы вам не мешать!

— Что за глупости! Никому ты не мешаешь…

— Сам попросил погулять. Я пошла.

— Не уходи! — позвал отец. Но перед ним уже встала женщина, подняла руку, не пуская, что-то шепнула.

— Ты не понимаешь! Ее нельзя волновать, — стал объяснять ей папа.

— Почему это меня нельзя волновать? — насторожилась Эля.

До недавних пор вроде ничего: волновали, выжила.

— Неважно! — Отец мотнул головой, словно от навязчивой мысли отделывался. — Останься.

А девушка молчит. «Здрасьте» сказала и молчит. Словарный запас кончился?

— Я лучше не буду волноваться, — хмыкнула Эля и толкнула дверь.

Светлый дерматин. Ничего расцветочка. Сойдет.

На лестничной клетке заметила, что не вытерла руку. Ранка почти затянулась, слегка саднила. Надо же как ее сегодня долбануло. Сознание потеряла. Вот ведь! Чудная штука. Вроде бы идешь, а потом сразу сидишь. Падения не запомнилось. Как же ей теперь вызволить сумку? Анечку попросит. Вечером позвонит и попросит принести. Анечка хорошая. Анечка поможет.

Но почему папа сказал, что Элю нельзя волновать? И ругали ее и гоняли ее — ничего, а тут вдруг нельзя.

Эля почесала макушку, пытаясь воскресить в памяти хотя бы что-то. Вчера, позавчера? Дальше не вспоминалось. Лето, весна, зима. Да, зима была холодная и снежная. Из-за морозов приходилось заниматься в крытом манеже. У лошадей вырос густой подшерсток. Коняшки стали меховыми колобками — можно было утопить ладонь в шерсти, чувствуя тепло большого сильного зверя.

Передернула плечами. Разберемся.

Захотелось чего-то надежного и хорошо знакомого. Таким маячком казалась школа. Эля дошла до нее и стала бродить туда-сюда вокруг потускневшего желтоватого здания, пытаясь разобраться, куда ей податься. Конечно, не к матери. Эля ей так же необходима, как сейчас отцу. Куда? Куда?

Мерила и мерила шагами площадку, пока не поняла, что идет прочь от школы, что миновала ворота, что топает между развалившимися пятиэтажками, где все так же гуляют странного вида женщины в домашних тапочках, рождая законный вопрос — а в чем они ходят дома.

Холодец с хреном. Он может быть только у одного человека. Когда-то они неплохо общались. Пока не сыграли в одну неправильную игру.

Большая лужа, гаражи, новый ряд пятиэтажек. Минаева выбежала на нее из-за припаркованных машин. Вроде бы еще тепло, а она уже в шапочке. Спортивный красный костюм, адидасовская двойная полоска. По спине при беге наверняка бьется косичка. Когда смотришь вот так, в фас, косичку не видно.

— Чего одна?

Голова была настолько пустая, что задавались самые нелепые вопросы.

— А! Это ты… — Машка еще машинально бежала на месте, не желая сбивать ритм.

— Привет! — Эля улыбнулась, почувствовав, как нехотя тянутся мышцы лица. За один день успели отвыкнуть. Еще парочка таких историй, и она станет человеком в железной маске.

Машка остановилась, обреченно ссутулилась, уперев руки в бока.

— Я хотела пробежаться, — напомнила она.

— Ты обычно с мамой. — Эля невольно встала так, что загородила ей дорогу. Опомнилась, пропуская.

— Мама занята.

Неожиданно Эля ощутила в Машке родственную душу, такую же вечно брошенную и, по сути, никому не нужную.

— Как моя кружка поживает? — спросила приветливо.

— Нормально. Как твоя голова?

— А что моя голова?

— Не болит больше?

— Должна?

Маше не стоялось на месте. Она зашагала вперед.

— Говорили, ты с двадцатого этажа упала, головой об асфальт стукнулась.

— И давно?

Эля глянула на свои ладони. Заживают. Не, сегодня не с двадцатого. Так, на ровном месте. И с памятью вроде, тьфу, тьфу, тьфу, все в порядке. Помнит, как награду дали.

— Сразу же, как Максимихина в другую школу перевели.

— Из-за чего перевели?

Что-то такое в душе шевельнулось. Тревожное. Сердце опять же стукнуло. О чем там говорил папа? Чтобы она не волновалась? Держите ее семеро, она начинает волноваться.

— А может, и с двадцать второго, — буркнула Машка, не глядя на нее. — Далеко шла-то? Что-то тебя раньше было не видно.

— К тебе чай пить, — не стала скрывать Эля.

— Могла бы и позвонить.

— Не успела. Спонтанное желание! — Эля смотрела на Минаеву, словно заново ее открывая. Ее тугую прическу, остренькое личико, сухой резкий взгляд. — Как учишься?

— Нормально. А ты?

— И я — нормально. Как народ? Месяц назад видела Дронову. Она отмечала день рождения в парке.

— Она тебя не убила? — усмехнулась Машка. — Обещала.

— Не допрыгнула.

— Куда ей до тебя! По мести ты у нас мастер.

— Ну, почему только я? Ты тоже сыграла в серого кардинала. Помнишь? «Правда или риск»?

— Дальше что?

Машка перестала изображать доброжелательность и помрачнела.

— Ничего.

И правда ведь, ничего. Она так просто пришла. Потому что как-то в одночасье прошлое стало лезть во все щели, заглядывать в окна, выкапывать вместе с водой из-под крана. И там осталось что-то непонятное, страшное, темное. А по части разгадывания загадок отличники всегда были молодцы.

— Или ты завалилась предъявлять претензии за ту игру? Времени вроде как уже много прошло.

— Да уже и предъявлять нечего, — вздохнула Эля. — Победителей не судят.

Она сунула руки в карманы, почувствовав, что сегодняшний день слишком длинный получается. Столько всего произошло, а до вечера ой как не скоро.

— Еще непонятно, кто от всего этого выиграл, — себе под нос проворчала Машка. — Сдается мне, что ты.

Эля поежилась. Ничего себе победа! Стоит посреди разгромленной Вселенной, одна, а по радио сообщают, что к ней движется космический метеорит со сверхзвуковой скоростью и что он скоро все сметет на своем пути.

— А разве не ты у нас повелеваешь миром? — пробормотала Эля, отчетливо понимая, что ни холодца, ни чая ей сегодня на халяву не съесть и не выпить.

— В этой жизни главное быть внимательным, остальное придет само, — отчеканила Машка, словно теорему Пифагора доказывала. — Дружба — это атавизм. Миром владеет тот, у кого есть информация. Я тебе об этом как-то говорила.

Раньше как-то в голову не приходило, что не одна Эля вела свою игру в классе. Минаева вот тоже писала затейливый сценарий, Костыльков искал тайны и раскрывал заговоры, Дронова в кровь билась за любовь. Народ не скучал, находил себе занятия.

— У меня с датами последнее время плохо, — пробормотала Эля. — Напомни, когда ты это говорила? И что произошло потом?

— Ты спрашиваешь у меня?

Машкины бровки встали домиком, глаза — вдвое больше.

— Врачи запретили волноваться, — произнесла Эля в свое оправдание. — Полтора года ни о чем не думала, ни о чем не волновалась. И тут такое волнение — не помню, о чем я не волнуюсь.

Минаева фыркнула и побежала прочь. Легкой такой рысцой. Километра три точно прочешет.

— Кстати! — Машка развернулась и побежала задом-наперед, но все в том же направлении, к горизонту. — Ты почти не хромаешь. Заметила?

— А я хромала?

В тайной надежде, что бывшая одноклассница передумала убегать, Эля ускорила шаг.

— Довольно сильно! Ты еще рассказывала, что до школы упала со ступенек, ногу сильно подвернула.

— Не помню.

Улыбка слетела с лица Минаевой. Она секунду постояла, а потом побежала дальше.

Эля боролась с желанием догнать отличницу, схватить за плечи и как следует встряхнуть. Все-таки нечестно — молчать, когда что-то знаешь. И не звать домой, когда к тебе идет голодный человек, тоже не очень хорошо. Но Машка такая — она никогда не считала себя кому-то в чем-то обязанной. Всегда жила по-своему. Это, наверное, было правильно.

Эля потрогала себя за нос. Идти некуда. Чтобы доехать до мамы, нужны деньги, которые лежали в сумке, которая осталась в каптерке, которая находится на конюшне. Может, вернуться? Народ там еще не разошелся…

Эля побрела, невольно повторяя свой недавний маршрут — мимо гаражей, пятиэтажек, школы, парочки высоток. Папа сказал, что Элю лучше не волновать, значит, он будет рад, если она придет домой, вся такая неволнительная.

Волновать ее стали не дома, а еще на подходе, во дворе.

На лавочке восседал Овсянка. Около его ног стояла Элина спортивная сумка. А на качелях, самозабвенно откидываясь на вытянутых руках, качалась Виолетта. Она запрокидывалась далеко назад. Так и виделось, как все перед ней вставало вверх тормашками. Это, наверное, было здорово. По крайней мере лицо у нее было счастливое.

Глава одиннадцатая

Чувство улыбки

— Мы привезли твою сумку, — встал с лавочки Овсянкин.

«Мы» резануло, но Эля сдержалась. Главное в общении с идиотами — не волноваться. И папа ее об этом просил…

— Ой, привет! — соскочила с качелей Вилька. Она раскраснелась и еще больше растрепалась.

— Привет, — ехидно отозвалась Эля. — Давно не виделись.

Вилька покраснела больше и стала пятиться к Овсянкину. Умная девочка. Так и тянет ей врезать.

Алька не подходил, так и стоял около лавочки. Чтобы докричаться до Эли, ему приходилось напрягать связки. Ну и пускай кричит, если ему так нравится.

— Ты можешь ходить на конюшню. Я все Мише объяснил.

Эля не отрывала взгляда от Вильки и все пыталась придумать фразу похлеще, чтобы исчезла с лица «созвучной» подружки мерзкая улыбочка. Чтобы эта «троюродная подруга детства» испарилась.

— И что же ты объяснил? — противным голосом тянула Эля.

Почему-то в адрес Виолетты не рождалось ни одного доброго слова. Недобрые тоже не рождались.

— Ликбез задурил. — Овсянкин был краток.

«Ну да, ну да», — закивала Эля, а сама возразила:

— Врать нехорошо.

Слова были медленные и красивые.

— Ты должна была победить, — возразил Овсянкин.

Он подготовился. Говорил уверенно, спокойно. Даже лицо у него сейчас стало красивым. От волнения глаза потемнели, на бледной коже пятнами проступил легкий румянец. Прямые темные волосы упали на глаза. Губы покусывает. Зря, они у него тоже очень ничего.

— Почему это я, если ты был лучше? — пробормотала Эля, чувствуя, что уже ни с кем не хочет спорить. Со всеми согласна. Особенно с Овсянкиным.

— Тебе страшно проигрывать. Еще мстить начнешь.

Эля перестала улыбаться. Она так громко думала? Или в воздухе над подъездом до сих пор висят оставленные волшебной рукой письмена?

— Когда это я тебе мстила? — Элин голос сорвался на некрасивый фальцет

Затрезвонил телефон. В сумке. Эля чуть не подпрыгнула. Овсянка не дернулся. Экая выдержка.

— Он у тебя давно орет, — по-деловому сообщил он.

Эля подозрительно покосилась на молнию, за которой в кармашке пряталась трубка.

— Вроде бомбы нет. — Алька попытался изобразить на своем лице суровость.

Звонил папа. Сообщил, что они ушли. Извинился за случившееся. Обещал в другой раз обязательно познакомить с Наташей, она хорошая девушка.

— С мамой ее познакомь, — прошептала Эля в гаснущий экран сотового. Конечно же, под конец папа попросил ничего не рассказывать маме. Ага, сейчас! Мама и без нее все узнает. У мамы нюх. Скандал неминуем. И как тут, скажите на милость, не волноваться?

— Ну вот, можно пойти поесть. — С чувством выполненного долга Эля закрыла сотовый. — Очень хочется холодца с хреном. От хрена хренеют, от уксуса уксятся, от горчицы огорчаются. А сдобы у меня нет, поэтому добреть не будем. Идем?

Овсянкин кивал. «Алису в Зазеркалье» он читал. Энциклопедист недобитый.

— Виль, нас в гости зовут, — не отводя от Эли взгляда, позвал Альберт.

Эля поморщилась. Все-таки склероз вещь страшная. Она не помнила, чтобы звала кого-то, кроме Овсянки.

— Втроем в лифт не влезем, — пробормотала она, доставая из кармашка сумки ключи. Как же приятно держать в руке тяжелую железную связку. Уверенности в душе точно прибавляет. — Кому-то пешком идти.

— Ну, как хозяйке мы тебе уступим это право. Какой этаж нужен?

— Первый.

Виолетта улыбалась, непонимающе хлопая ресницами. Такую не пробьешь. И голос у нее мощный.

— Давно хотела спросить, — начала Эля, и Виолетта тут же направила свою улыбку в ее сторону, — ты случайно в хоре не поешь? Голос твой как будто где-то уже слышала.

— Нет. Я плаваю, — смутилась Вилька.

— Хлорка как раз голосовые связки развивает, — согласилась Эля, открывая дверь. Железный Дровосек! Все скрипишь?

На третий этаж шли пешком.

— Лягушачьи лапки под майонезом, свиные головы с трюфелями или авокадо в лимонных дольках?

— Чай и бутерброд с колбасой. — Алька стойко сдерживал Элины нападения. — Виль, тебе тоже?

— Лучше с сыром.

Мы даже собственное мнение имеем. Как мило…

— Сыр с плесенью, хлеб без корочки. Времена суровые.

Она ввела гостей в квартиру. Гости не стали растекаться по комнатам. Собранно вымыли руки и уселись за столом. Ну прямо Винни Пух и Пятачок. Баночки меда только не хватает.

Эля помрачнела. Что-то она устала. Какие чудеса случаются с людьми, пережившими тяжелый стресс и грохнувшимися в обморок? Кроме провалов в памяти и галлюцинаций?

— Так что там сказал Петрович?

Чайник сипит, чашки на столе, с чайной ложечки в белоснежные керамические стенки шуршит песок — самое время говорить на серьезные темы.

— Тебе дословно или в общих чертах? — осведомился Альберт терпеливо.

— Дословно долго?

Семен Петрович любил поговорить, а также поучить жизни.

— Полчаса.

Овсянкин выбрал чашку с листиками, Вильке подсунул с мишками. Какой хитрый, себе побольше взял. Насыпал сахару ложек пять, сластена. Одни убытки от этих гостей. В магазин их, что ли, за сахаром отправить?

— Тогда в общих чертах, — смилостивилась Эля, раскидывая по чашкам пакетики, гостям — один на двоих. Справедливо. Чего их баловать?

Хлеб, майонез, колбаса, сыр. Где-то еще завалялась банка с маринованными огурцами.

— Если в общих, то он считает, что я был не прав, что нельзя мешать чувства и спорт…

— А ты мешал? — показно удивилась Эля, застывая с хлебом в одной руке и тюбиком майонеза в другой. Сейчас опять начнет признаваться в любви. А она ему на голову майонеза выльет — вот красота! Виолетта оценит.

— Да. — Овсянкин был монументален. Эля хмыкнула — она была права. — Я считаю, что тебе надо помочь.

— В чем?

Не о том он говорил. Где страстные признания?

От удивления выдавила слишком много майонеза. Ладно, возьмет бутерброд себе. Жаль эдакую роскошь отдавать врагу.

— Ты почему-то решила, что мир к тебе несправедлив, что тебя постоянно в чем-то обижают.

Эля быстро глянула на замершую Виолетту. А она и правда не так глупа, как показалась в самом начале. Сидит, смотрит, как чай окрашивает воду в коричневый цвет. Делает вид, что ее здесь нет. Неужели она простила Овсянкину поцелуй? Неужели она простит Овсянкину этот разговор? Даже если Эля начнет вспоминать, что между ними произошло на чердаке? Или она все знает и ей… все равно? Надо бы ее куда-нибудь отправить, а то разговор не получится.

— Послушай… — начала Эля, не в силах мгновенно придумать, куда бы послать эту милую улыбчивую девушку. — Сходи в большую комнату, там где-то должна быть телевизионная программа. Посмотри, ничего интересного не показывают?

Она все поняла. Она встала и вышла. Потопала в коридор, повернула в нужную сторону. Зашуршала журналом.

— Пока я считаю, что ты дурак, — прошипела Эля, как только они остались одни. — Зачем ты приволок эту кикимору?

— Она хорошая и добрая.

— Еще скажи, что любит тебя!

Алька спокойно глядел темными все понимающими глазами. И ей вдруг сделалось жутко. Как будто перед ней сбывался один из ее кошмарных снов — она голая входит в комнату, полную народа.

Овсянкин потянулся через стол, погладил Элю по руке.

— Ты хорошая и очень добрая.

— Повторяешься, — прошептала Эля.

Ее посетила растерянность. Захотелось плакать.

— Но почему-то считаешь, что мир к тебе несправедлив. И оттого все время пытаешься его исправить.

— А он справедлив?

С чего вдруг стало так тяжело?

Привалилась спиной к стене, закрыла глаза.

— Конечно! В нем все так, как мы этого хотим.

— Может, я не хотела, чтобы ты меня бросал, а потом заявлялся в гости со своей девушкой?

— Я тебя не бросал. — Овсянкин был само спокойствие. — Забыла? Ты мне нравишься. Но ты сама делаешь все, чтобы рядом с тобой никого не было. Ты всем мстишь, как будто считаешь вправе за кого-то решать его судьбу. Но ты не Бог. Ты не смеешь безнаказанно менять жизнь других. Как ты могла не думать о том, что делаешь? Это чужая жизнь! Ты несешь ответственность за то, что натворила! Ты не имеешь права на такие поступки!

— Не имею? — Эля стала обкусывать бутерброд, с которого уже начал капать майонез.

— Что ты сделала тому мальчишке? Ну, помнишь, ты еще рассказывала, что у тебя в классе был кровный враг?

— А… Сашенька…

— Значит, помнишь?

Как не помнить этот высокий покатый лоб, рыжеватые волосы, кривую ухмылку.

— Из-за него я осталась без подруги. Из-за него меня в классе все считали дурочкой. И потом — он полез первым.

— И что же ты сделала?

Пыльный шкаф, бесконечные юбки, в которых она путалась, боясь, что вешалки случайно цокнут друг о друга и этим она выдаст себя.

— Ничего я такого не делала…

Давно забытая обида всколыхнулась внутри.

— Это он ничего не сделал!

Дятел, а не Овсянка. Честное слово!

— Он? Как раз сделал! — выпалила Эля. — Никто не просил его лезть!

— Ты наговорила на него!

— Ничего подобного. Я видела!

— Что ты видела?

— Как они это делали!

— Но они ведь ничего не делали. Всего лишь целовались.

— Не только!

Глаза Овсянкина вдруг скользнули с Элиных глаз на губы, мазнули по шее и опустились еще ниже. Эля покраснела. Густо. Запахнуться бы, но куда запахиваться, когда на ней и так была глухая толстовка.

— Только. И ты это знаешь.

— Я ничего не знаю.

— Ты пошла и рассказала родителям девочки, что они спят вместе. Твоя подруга и этот Саша. Мама подруги хотела писать заявление в полицию. Она отправила дочь по врачам. Был скандал.

— Возможно. Я не помню.

— А еще ты сказала, что он к тебе приставал, и его отправили к психологу, а потом перевели в другую школу, потому что его стали дразнить извращенцем. Родители запрещали своим детям с ним общаться.

— Не помню.

— Зачем ты это сделала?

— Откуда ты все это знаешь?

Бутерброд в рот не лез, майонез запросился из желудка.

— Ничего сложного. Надо задавать вопросы нужным людям.

— Костылькову?

— Я взял его телефон, когда вернулся в кафе заплатить за мороженое. Он, правда, не во всем разобрался, но в общих чертах рассказал. Говорил, что провел собственное расследование. Они тоже были неправы со своей травлей.

Что-то такое вспоминалось, но уже смутно. Ну, конечно! Она не просто так упала с лестницы. Ее столкнули. Лучшая подруга Дронова. Списали все на несчастную любовь. Про Алку она никому не сказала. Незачем было. Да и некому. Она осталась одна. Все лето болела голова. Нестерпимо. И еще эта жара. От боли Эля кричала и плакала. Мать хотела положить ее в больницу, но потом все прошло. К осени. К холодам. Решили, год поучится дома. И она училась, постепенно забывая все, что предшествовало этому жаркому лету. Тогда же пришла легенда, что ее нельзя волновать. Как там сказала Машка? Ее уронили с двадцать второго этажа? Очень похоже.

Эля стала пить чай. Кипяток. Обжигалась. Боль сдавливала горло, свинцом падала в желудок. Алька выбил из рук чашку. Ее любимую чашку с цветами: розами, нарциссами, астрами. Кипяток плеснулся на пол, пошел пар. Ручка откололась. Чашка жалобно покачивалась, тыкаясь обрубком в лужицу. Эля плакала. От боли, от того, что все вспомнила, от того, что вернулась былая тяжесть.

Жар из желудка растекся по венам. Как же больно! Она так и видела себя маленькой, всеми забытой девочкой, что корчится на кровати в смятых простынях. Боль и жаркое лето — все это соединилось у нее в одну ненависть, и к тому, и к другому.

Овсянкин притянул ее к себе и поцеловал. Как тогда, на чердаке. И как тогда все завертелось, запульсировало, стало неважным, ненужным, глупым. Алька целовал ее сильно, уверенно, и Эля податливо плыла к нему навстречу, пока он сам не оттолкнулся, давая возможность вдохнуть.

— Ты очень красивая и добрая, но я не люблю мазохистов, — неожиданно весело сказал он.

Она всхлипнула, уткнувшись ему в плечо. Слезы впитывались в футболку. Наверное, ему было мокро.

— Ты меня бросаешь.

Новая волна слез пришла вместе с чувством одиночества. Овсянкин с удовольствием садиста продолжал:

— Я перехожу тренироваться на ипподром. Это чтобы тебе не захотелось и мне отомстить.

— Алька!

Заревела в голос.

— Так будет правильно, — прошептал Алька. — Мне нравится Виля. Она веселая и легкая и не собирается никому мстить. А ты разбирайся со своими тараканами и становись нормальным человеком.

— Я и сейчас нормальная.

— Ты сейчас похожа на вампира, несущего в душе страшную тайну.

— Но я была права. Максимихин был мерзавцем.

— Он был обыкновенным человеком. Ему не повезло столкнуться с леди Винтер местного разлива.

— Не уходи, — попросила Эля. Ей очень-очень хотелось, чтобы Овсянка остался. Сейчас, как никогда прежде, она доверяла ему. — И откуда ты такой все понимающий?

— У меня две старшие сестры и часто болеющая мама, они все хотят, чтобы я их понимал. Приходится соответствовать.

— Останься со мной.

Она еще тянула руки, понимая, что ничего вернуть нельзя, что этот жест и эта просьба ввергнут ее в еще большее отчаяние. Будет только больнее. Но она хотела эту боль, будто страдания могли что-то искупить.

— Извини! Нам пора! — Он щелкнул Элю по носу. — Виль! — крикнул он в сторону коридора. — Приросла к телевизору? Каким клеем тебе там намазано? — Повернулся на пороге. — И никогда не пей кипяток. От этого будет кожа во рту облезать. — Он скорчил страшную рожицу. — Бррр, противно. Как потом целоваться?

Эля против своей воли фыркнула. Еще раз, а потом засмеялась. За Алькиной спиной появилась довольная Виолетта.

— Чего вы тут чашки бьете, а мне даже бутерброда не дали, — притворно возмутилась она.

— Ешь свой бутерброд и поехали новых лошадей на ипподроме смотреть, чудо мое!

Эля судорожно всхлипнула. Как она им сейчас завидовала. А ведь такое же счастье могло быть и у нее. Снова потекли слезы. Ладно, проехали. Лечиться так лечиться.

Виолетта съела бутерброд. Сначала свой, потом Овсянкина. Выпила чай с сахаром, забавно морщась, потому что он все еще был горячий. Поглядела на оставшийся кусок сыра, но решила проявить скромность и не стала просить добавки. Алька с восторгом смотрел на ее живое лицо, на то, как она легко, без ломания пьет чай, как говорит простые вещи, без желания покрасоваться, произвести впечатление. И где таких простых выпекают? Эля бы сходила, прикупила себе парочку.

Они ушли, а Эля еще долго плакала, сама не зная почему. Ей все казалось, она чувствует на губах Алькин поцелуй, но там было уже много слез, чтобы хоть что-то осталось, соль все путала.

Слезы завершились тяжелым сном под закат. Пробуждение было более угнетающим, чем та темнота, в которой она провела эти два часа. Лицо пощипывало от слез, переносица была забита, глаза открывались с трудом — она, наверное, страшно опухла, и в ближайшие два года ей лучше не смотреться в зеркало. Она все же встала, добрела до ванной. Припухшие веки и мешки под глазами, тяжелое, чуть оплывшее лицо. Во рту стоял неприятный вкус облезающей кожи, горло саднило, желудок выдавал противную отрыжку. Да, сегодняшний день она запомнит надолго.

Покопалась в себе, пытаясь воскресить былую тоску и чувство, что все пропало, но ни на слезы, ни на расстройство сил не было.

Она полезла под душ и вместе с прохладой, быстро забравшейся под кожу и заметно взбодрившей, поняла, что должна сделать. Если раз за разом, общаясь с парнями, она совершает одни и те же ошибки, то надо что-то менять. А что, если Ирина Александровна была права, и она не ненавидела Максимихина, а любила? Что она спутала жажду мести с простой любовью? Что попытки сделать ему хуже — не более чем желание привлечь внимание? И она всего лишь ревновала к Алке, придумывая, как они расстанутся. Интересно, в какую школу перешел Максимихин? И что с ним стало теперь? И можно ли что-то исправить? А не заглянуть ли к нему в гости? Поговорить, все объяснить. Можно и прощения попросить…

Да! Все просто! Это будет та самая правильность, которой так не хватает этому миру. В старых записных книжках у нее есть Сашкин телефон. По Интернету она найдет адрес. Придет к нему. И ведь не убьет же он. Не убьет…

Вылетела из ванны. Чтобы заморозить в себе последние сомнения, достала из холодильника пакет молока и выпила прямо из надреза. Желудок обалдело булькнул — сегодня у него выдался день контрастов.

На улице было холодно и ветрено. Эля куталась в куртку. Она сама не поняла, почему так оделась — юбка, блузка, полусапожки. Зябко. Катается в кармане стеклянный шарик с искринкой. Она его нашла в ящике стола. Сколько он там пролежал? Ведь когда-то она решила, что он приносит удачу, помогает. Может, и правда он так делал? Зачем она его бросила? Вот все и пошло наперекосяк, неправильно. А он все время ждал в темноте, звал, обещал, что придет на подмогу. Самое время его возвращать. Эле очень нужна помощь.

Уже около дома Максимихина в душе родилось подозрение, что Интернет ошибся, что пришла она не туда. Смутное воспоминание — они с Алкой прячутся на детской площадке, из дома выходит Сашка с мамой, темноволосой грузной женщиной. А здесь — ни детской площадки, ни похожего подъезда. Может, переехали?

Загадала — если через десять шагов встретит парня, значит, идет она правильно. Один, два, три, четыре, пять… лучше бы загадала шоколадку в киоске, с мишками на упаковке, голубенькую такую.

Так есть опять захотелось…

Пять, шесть, семь… Или пакетик орешков. Кешью. Десять.

Парень не шел, он стоял. Высокий, сутуловатый, в черной куртке. Руки в карманах, из правого торчит поводок. То, что гуляло около его ног, тяжело было назвать собакой. Нечто мелкое, лохматое, неопределенной породы.

Парень! Адрес правильный!

Эля улыбнулась так кстати подвернувшейся примете. Парень перехватил ее улыбку, взволнованно огляделся, снова посмотрел на нее, кинул взгляд на свою куртку.

Эля уже прошла мимо, когда он не выдержал и окликнул ее:

— Знакомы, что ли?

— Нет, — легко ответила Эля. — Просто день сегодня хороший.

— Чего хорошего-то? — успокоился парень, собираясь снова впасть в задумчивую кому. — Осень.

— Я на соревнованиях выиграла!

От этих слов стало радостно. Она и правда победила! Сегодня! Везде победила — и в спорте, и в жизни! Это ее день, она сможет все-все исправить и зажить по-другому.

— Конкурс красоты, что ли? — откровенно тупил парень.

— Конкур. — Эля подошла к парню. Почему бы и нет? Сегодня она готова любить весь мир и с каждым говорить. — Это на лошади через препятствие. А ты здесь живешь?

— В этом доме, — парень подтянул к себе вяло пискнувшего зверька.

— Знаешь такого — Максимихина? Сашку.

— Кто ж не знает Максика!

Эмоции в голосе парня не прибавилось.

— Он в тридцать шестой живет?

Парень завис, меланхолично разглядывая Элю.

— Ну да… — выдавил он из себя. — А ты, типа, с ним?

— Мы вместе… учились. — Чуть не сказала «воевали».

Все, в мозгах у парня что-то переключилось, он уперся взглядом в Элю, застыл.

«Дырку делает», — испугалась Эля и побежала к подъезду.

Настроение сбилось. Она попыталась вернуть былую легкость, уверенность в победе. Тем более подъезд открыла выходившая старушка. Это же какая удача!

На четвертый этаж поднялась пешком.

Обыкновенная железная дверь. За ней — тишина. А нет, вот что-то упало. Музыка заиграла. Это пианино? Кто там может играть? Смолкло. Наверное, радио.

Эля заметила, что стоит, вытянувшись в сторону двери. Спокойно! Все хорошо. Она встала ровнее, одернула на себе куртку, сглотнула, почувствовав вернувшуюся боль. Зачем она пила кипяток? Героиня нашлась!

Еще раз оправила куртку, коснулась волос. Вспомнила, что так делала папина знакомая Наташа, заставила себя опустить руку, но тут же протянула ее к звонку.

Предположим, откроет Максимихин. Она ему улыбнется. Он улыбнется в ответ. Что-то сегодня очень много улыбок. Вилька улыбалась, Миша улыбался, Овсянкин скалился. Парень этот с болонкой изображал восторг. Нет, она не будет улыбаться. С чего она ему будет улыбаться? Просто скажет: «Привет!»

Дома его может и не оказаться. Тогда дверь откроет мама, Эля поздоровается, извинится и передаст этот самый привет Максимихину. Скажет, что зайдет позже.

Дверь может открыть папа. Папе она ничего говорить не будет. Извинится и уйдет. Бабушкам-дедушкам тоже. Братья и сестрыостанутся без объяснений. Зачем ей братья и сестры, если ей надо поговорить с Сашкой?

Эля попятилась. Спустилась на пролет к окну, достала телефон. Сейчас она ему позвонит, спросит, где он, и предложит встретиться. Отыскала в сотовом его номер. Откуда он? Наверное, кто-то кидал оптом все телефоны класса. Помедлила, держа палец на кнопке с зеленой трубкой. Увидит Максимихин, что это она звонит, и сбросит вызов. А потом бегай за ним, доказывай, что ты не верблюд.

Свернула телефонную книжку, сунула мобильник в карман. Не то, лучше сразу встретиться. Тут уж он не отвертится, будет вынужден ее выслушать.

Снова поднялась к двери и решительно протянула руку. Коричневая кнопка звонка вяло сидела в своем гнезде, болталась. Чуть подпрыгнула под пальцем, щелкнула, как будто собиралась позвонить. Тишина.

За дверью раздавались голоса, шаги.

Эля опустила руку. В голове как-то все сразу стало путано. Она позвонит, ей откроют, она не скажет… или скажет… Зачем пришла? Кто ее тут ждет?

Развернулась и медленно пошла вниз. Из окна было видно, что парень с болонкой все еще стоит около подъезда. Сейчас вопросами замучает.

Попятилась. Все-таки надо позвонить. Суббота, вечер, нормальные люди дома сидят, телевизор смотрят. Ей ведь только поговорить… А пошлет ее Сашка — так будет даже лучше. Все, что могла, она сделала, ее совесть будет чиста.

Дверь железная, коричневая, ручка блестящая, желтенькая.

Жил-был Железный Дровосек, влюбился он в девушку. Позавидовала ему колдунья, заколдовала его топор, он и отрубил хозяину сначала руки-ноги, потом голову. Но осталось у Дровосека верное сердце. Какая глупая колдунья, не знала, с чего надо было начинать. Конечно, с сердца. Вот у немцев все правильно. Великан Михель-Голландец сразу взялся за сердце дровосека Петера Мунка и победил. Эле всегда больше нравился немец Вильгельм Гауф, чем американец Фрэнк Баум или советский Александр Волков. Кто же и когда у нее вынул сердце? И в каком подземелье оно теперь хранится? Правильно! Надо позвонить Максимихину и с порога крикнуть: «Отдай мое сердце!» Вот он удивится. А потом вырвать у него из груди сердце и долго смотреть, как оно будет умирать в ее кулаке.

Она снова стояла около окна и смотрела на улицу. Парень делал вид, что выгуливает собаку. Зверь мелко дрожал, жалобно косился на хозяина. Парень глядел вдаль.

Эля покосилась на дверь. Подойти, позвонить, улыбнуться. Нет, что-то не то. Говорить-то не о чем. Что было — прошло, быльем поросло. Чувство вины испарилось. Все было сделано правильно.

Парень стоял. Наверху хлопнула дверь. Эля спустилась еще на пролет. Сердце колотилось. Живое. Не забрал его Максимихин. Все по-прежнему.

Чего этот парень стоит? Собака простудится!

Прошуршали шаги. Эля вжалась в стенку. Решила, что спускающийся — непременно Максимихин. Хорошенькая получится встреча! «Ты чего тут?» — «Да так, стою…» — «Теперь ты решила меня взорвать?» — «Ну да. Не могу только выбрать, под какую дверь побольше тротила подбросить. Не подскажешь?»

Шаги приближались.

Вот ведь черт!

Помчалась вниз. В темноте не сразу нашла, где кнопка, открывающая электронный замок.

Нажала. Топот сзади накатил, чья-то рука ударила в дверь, помогая открыть тугую пружину. Холодные мурашки прокатились от затылка по спине. Боль кольнула в горло, в обожженный пищевод, упала в желудок.

Мужчина. Черное пальто, светлая рубашка. Мягко обогнул Элю и пошел вперед.

Владелец собачки повернулся на писк домофона. И сразу исчезли апатия и безразличие. Напряглась, мысленно готовя ответ, зачем она ходила к Сашке и дошла ли вообще.

— Ты чего? — На лице парня стал прорисовываться испуг.

Эля остановилась. Чего он испугался? Ее?

Парень смотрел мимо. На приближающегося человека.

— Долго будешь здесь стоять? — Мужчина присел над пискнувшим зверем, погладил дрожащую головку. — Бабка извелась вся.

— А чего я? — речитативом заговорил парень, кинул быстрый взгляд на Элю. — Я, вон, ей помогаю. Она Максика ищет. А еще на лошади ездит. Сегодня выиграла чего-то.

Мужчина обернулся. Сухое, узкое лицо, быстрые глаза. Темные волнистые волосы, тугой завиток падает на лоб. Коричневый шарф, перехваченный узлом, свободно висит на шее, пальто распахнуто. Над узлом шарфа выступал острый кадык. Почему-то Эля уперлась взглядом в него. Как-то она раньше не замечала, чтобы у парней были такие резко выступающие кадыки.

— Привет! — кивнул мужчина и тут же повернулся к парню: — Чего стоишь? Иди! Бабка заждалась! Я вернусь через три часа!

Звонким подзатыльником мужчина отправил парня к подъезду.

— Я хотел как лучше, — буркнул тот.

— Хотел он… — Мужчина больше на него не смотрел. На сотовом набрал номер, крутанулся на пятках, отворачиваясь от подъезда. Полы расстегнутого пальто вспорхнули.

Хлопнула подъездная дверь. Эля сторонкой стала обходить мужчину. На звонок ему не ответили, и он снова крутанулся, роняя на Элю свой взгляд.

Худое лицо, впалые щеки.

— Ну что, нашла Сашку? — коротко спросил он.

— Нет… — выдавила из себя Эля. — Дома никого.

— Это бывает. Он путешественник.

— Почему? — Эля попыталась представить Максимихина с рюкзаком и в сапогах. Не получилось.

— Город изучает. — Мужчина спрятал телефон. — Походи по дворам, наверняка его встретишь. — Он оглянулся. — Так чего ты там выиграла? Лошадь?

— Соревнования, районные. По конкуру. — Эля говорила, с удивлением замечая, что голос у нее стал писклявый.

— Да что ты! — Мужчина впервые внимательней посмотрел на нее. И улыбнулся. Никогда она не видела таких улыбок. Она сломала его лицо сотней морщинок, совершенно изменив — оно потеряло свою резкость и холодность. — А где занимаешься?

— Конюшня «Русь». Это рядом.

— Покататься проведешь? Никогда не сидел на лошади.

Эля сдержалась, чтобы не поправить — на лошади ездят, а не катаются.

— Конечно.

— Кинь номер, я тебе позвоню.

От неожиданности Эля закашлялась, стала рыться в карманах, чувствуя уничтожающее смущение.

— Простыла, что ли?

Мужчина стоял так близко, что Эля видела: не такой уж он и старый. Лет двадцать, наверное. Пальто и шарф придавали солидности. Если бы он был в куртке и джинсах, вполне сошел бы за сверстника.

— Кипятка выпила, — призналась Эля. — Целую чашку.

— Зачем?

— Так получилось. — Вспомнила, что телефон в кармане. Стушевалась — зачем искала, если можно было просто назвать цифры.

— Забивай мой, если свой не помнишь.

Путаясь в кнопках, Эля набрала. Послала вызов. Заиграла знакомая музыка. Откуда-то она ее знала.

— Ну, все! — мужчина спрятал свой телефон в карман. — Я позвоню. Зовут тебя?

— Элина. — Голос пропал. Эля на секунду ощутила себя невесомой. День сегодня какой-то…

— Будь здорова, Элли из Волшебной страны! — Он коснулся ее локтя. — И не пей кипятка! А меня зовут Родион. Но не Раскольников! Это ты, наверное, знаешь по Вадьке.

Эля хотела возразить, хотела сказать, что и Вадьки не знает, и что Родиона не Раскольникова тоже не знает…

Он уходил. Полы пальто взлетали. Какие он делает широкие уверенные шаги. Ничего себе — познакомились…

А дома уже была мама. Она что-то переставляла, что-то убирала, на что-то ворчала.

— Мама, — просипела Эля и закашлялась. Кожа начала облезать, и это было брррр как неприятно. — А любовь существует?

— Конечно, — мама устало опустилась на стул в прихожей.

— Куда она потом девается?

— Никуда не девается. Все там же остается.

— Значит, ты любишь папу?

— «Люблю Россию я, но странною любовью…» Что у тебя опять стряслось?

Эля подумала. Вот бы сейчас взять и все рассказать. Хоть кому-то. Но говорить было больно, и она просто помотала головой.

— А старые обиды проходят?

— Они забываются, — вздохнула мама. — Давнее чувство вины перерастает в чувство улыбки.

— Как это?

— Все начинаешь вспоминать с умилением.

Эля попыталась переварить сказанное, но это было слишком сложно. Поэтому она решила вернуться к простому.

— А если вы любите друг друга, то можете опять жить вместе?

— Если бы все было так просто… Кто-то из нас двоих должен первым сказать «извини». Но ни он, ни я не решаемся на этот шаг.

Глава двенадцатая

Право воды

То, что вчера казалось таким простым, на следующий день выглядело полным бредом. Куда она вчера ходила? Кого хотела удивить? Встретилась со своим прошлым, и чем все закончилось? У Дроновой началась истерика, Минаева отказалась звать ее в гости, а Овсянкин, узнав Элину историю, завел себе другую девушку и сбежал на ипподром. Остается теперь Максимихину уронить на нее кирпич.

Что будет дальше? Хотя что может быть после кирпича? Тишь да покой.

Эля лежала в кровати и вспоминала школу. Какие-то подробности ускользали, пропали эмоции, а местами было непонятно, почему она так поступала. Ну, карусель, ну, кукла… подумаешь! Чего из-за них так убиваться? И Алка не такая уж была подруга… Что это за дружба на созвучии имен? Разные они были. Дроновой хотелось светиться, быть со всеми, Сухова и одна чувствовала себя неплохо. До поры до времени. Потому что теперь она была не одна.

Вчерашний разговор с Овсянкиным по-странному перетряхнул все в Эле. Ей теперь тоже захотелось любви. Прямо как у Альки. Чтобы преданно смотрели в глаза, чтобы болели за твою удачу до хрипоты. И зачем она оттолкнула Овсянку? Все, что имела Виолетта, было бы сейчас у Эли. Может, снова ему позвонить? А лучше завести себе парня и приехать с ним на ипподром. Чтобы Овсянкин от зависти с коня навернулся.

Она мяла в руках телефон, борясь с диким желанием набрать номер Альки. Отлично понимала, что не надо этого делать. Что его надо оставить в покое. Что вчера он уже все сказал, что сегодня либо не подойдет к телефону, либо скажет то же самое. Она даже прокручивала в голове этот разговор и все равно хотела услышать в реале. Как скажет: «Але!», о чем заговорит в первую очередь. Надо было что-то с этим делать. Прямо хоть снова иди к подъезду Максимихина, хватай его за локоть и волоки на ипподром. Или? Около дома Максимихина можно кое-кого другого встретить. Что она суетится? У нее ведь уже есть на примете нужный парень. Таинственный Родион. Что-то зацепляло в его манере вести себя. Уверенность? Способность мгновенно меняться от холодности к вниманию? А вдруг все получится? Ведь не зря же он заговорил первым. Родиону достаточно увидеть ее на лошади, чтобы понять, какая она классная. Всадница это очень красиво. А потом они вместе поедут на ипподром. Тогда она отомстит…

Проснулся сотовый. Задремавшая Эля вздрогнула. Ей показалось, что это Родион. Он же обещал!

— Спишь, победитель? — бодро начал Миша. — Тебя с Ахтубом позвали на ипподром на соревнования первого звена.

— Когда? — Она ведь только что думала о том, что поедет на ипподром. Как быстро осуществляются ее желания!

Горло еще саднило. Она выкашливала кусочки слизи и кожи, трижды проклиная свой вчерашний молодецкий поступок.

— Через месяц. Они как раз подготовят нового бойца и выставят против тебя.

— Овсянкина? — догадалась Эля.

— И помимо Овсянкина хватает игроков. Приходи, будем с тобой серьезно работать. Петрович фургон заказал для перевозки лошадей. Поедет еще Анечка с Потерей, и посмотрим, кого посадить на Ликбеза.

Ничего себе гвардия собирается!

— Я сейчас, — заторопилась Эля и снова закашлялась. Проклятый чай! — Можно я с собой человека приведу?

— В седле сидит?

Эля вспомнила, как Родион уходил, как развевалось пальто, какой у него был уверенный шаг.

— Нет. Так, посмотрит, поездит немного.

— Давай! Но у тебя парк с понедельника. Ты помнишь?

Эля успела вчера так хорошо попрощаться с конюшней, что слова Миши не сразу уложились в голове. Значит, ничего не кончилось. Жизнь продолжается!

Весь день она ловила себя на том, что ждет звонка. Все уже было так хорошо продумано, оставалось малое — появление героя, таинственного Родиона не Раскольникова. Она постоянно вспоминала его шарф, разлетающиеся полы пальто, улыбку. Овсянкин прав, пора влюбляться. Она уже влюбилась. Он ведь такой солидный. В офисе каком-нибудь работает. Или у папочки на фирме.

Родион не звонил. Эля вертела сотовый в ладони, не знала, куда сунуть, чтобы непременно услышать вызов, чтобы успеть подойти. Эта встреча была не случайна, совсем не случайна. Настоящая судьба — сам заговорил, сам дал номер телефона, сам представился.

Она так и видела небесного ангела, спустившегося к ней во двор. Как он осенил ее и Родиона белым крылом. Как все уже было решено заранее.

Решила, если сам не объявится, она позвонит. Не сразу. Зачем торопиться? Ближе к субботе. Неделя — хороший срок, чтобы можно было напоминать о себе.

Первый день каникул выдал пасмурное небо. Хмарь норовила залить, заморосить гуляющих.

Анечка сияла. С порога конюшни кинулась на шею Эле.

— Ой, я так рада! — верещала она, звонко чмокая Элю в ухо. — Говорили, что тебя выгоняют.

Эля смеялась. Радость доставляло все — и то, что из секции не выгнали, и что с Овсянкой определилось, и из-за Максимихина, с которым она уже решила мириться. И что чувствовала себя почти влюбленной. Да какое там «почти»! Влюблена она была. Взаимность была всего лишь вопросом времени. Не просто так их пересекла судьба во дворе.

— Ой! — вздыхала Анечка. — Как же мы теперь будем без Овсянкина! А ты видела, с кем он приходил на соревнования? Вот страх-то, да? Я бы Алечку на твоем месте убила! Как он может так с тобой поступать? А вообще — все парни сволочи. Чуть что, сразу в кусты. Я тут как-то встречалась с одним. Вот уж пустота. На кино у него денег нет, на кафе денег нет, а раз пришли поесть — так он устроил концерт. Сладкое нельзя, мясо с утра вредно, в салате у него какое-то неправильное сочетание овощей нашлось. Еле от него отделалась.

Для работы им дали «Во в квадрате» — Волгу с Волком, двух невысоких смирных коньков. Анечка старательно вычищала Волка, так что несчастная животина стала поднимать заднюю ногу, собираясь лягнуть поборницу чистоты.

— Нет, ну это вообще! — тянула Смолова, вычесывая хвост. — А ты знаешь, что твой любимый Овсянкин на центральном ипподроме теперь будет заниматься и что его ставят на первое же соревнование. Эх, жалко, мне Ликбеза не дают, я бы на нем такое показала…

Эля лениво водила скребком по крупу Волги. Серый в гречку конь философски мотал мордой, отмахиваясь от Эли хвостом.

— Ничего! Мы ему отомстим! — пробормотала Эля и закусила губу.

Что же в нее эта месть так въелась? Всем-то она хочет мстить. Ну почему Господь Бог сразу не делает так, как хочется Эле? Все надо поправлять, все делать за него.

И без того пасмурное небо нахмурилось окончательно. Детей на площадке не было. Только какая-то мамаша, увидев их с Анечкой на лошадях, побежала от входа. Ее мальчика они и катали. Эля вела Волгу за повод, Анечка ехала на Волке следом, отвечая на восторженные вопросы мамы мальчика. Они вернулись к площадке, мальчик еще немного посидел в седле, изображая из себя лихого наездника, потом Волга шарахнулся от выскочившей мелкой собаки. Мальчик скатился на руки мамы.

Псинка возмущенно прыгала вокруг коня, лаяла. Волга осторожно переступал с ноги на ногу. Недоразумение, которое почему-то именовалось собакой, маленькое и лохматое, билось, собираясь окончить жизнь под копытами лошади.

— Ты чей? — удивилась Эля, понимая, что уже знакома с этой ошибкой природы. Она видела это маленькое прыгучее лохматое создание. Только в прошлый раз собака не была столь резвой, больше походила на мумию самой себя, сильно дрожала и не шевелилась. Может, псина так себя вела, потому что с ней и не собирались никуда идти. А вот сегодня привели. Прямо в парк. Почему бы не порадоваться такому событию, не попрыгать?

— Смотрите! Лошади!

Она бы его не узнала. Без пальто, без шарфа, затянутого мудреным узлом, без локона, падающего на лоб. Рубашка, джинсы, кроссовки, кудрявые волосы, расчесанные в вихревом беспорядке. Родион. Для полного узнавания он улыбнулся, и все вставало на место. Это был он! С приятелем.

— Привет! — Эля повела Волгу навстречу.

— Твоя животина?

Родион тянул руку к морде коня. Длинные загорелые пальцы, очень красивое лицо. У Эли дух перехватило. Она столько ждала звонка! И вдруг такая внезапная встреча.

Родион повернулся к Эле.

— Э! Да мы виделись! Я тебя знаю?

От неожиданного прозрения, что Родион и не думал ей звонить, что он вообще забыл об их разговоре, Эля молчала. Проверила только, чтобы рот не открывался от удивления. Как-то все это было неправильно. Ведь уже столько напридумано, столько загадано, такая запланирована любовь…

— Подожди! — щелкал пальцами Родион, широко улыбаясь. — Это же ты, лошадница? «Владелец заводов, газет, пароходов»! Элли из Волшебной страны!

— Ну да… — Все было не так, неправильно. И улыбка у него была странная, из нее ушла благородная сдержанность, появилась наглая расслабленность.

— Это же ты приходила к нам во двор и искала кого-то… Кого? А! Максимихина! А он здесь! Я его видел! Только что! Бежал к пруду, мышцу качал. Макс!

Родион поднырнул под мордой коня.

— Вон он идет! — Не Раскольников махнул рукой. — Сашка! Иди сюда!

Эля натянула повод, заставляя коня пятиться. Как все неудачно и не вовремя. Она хотела поговорить с Максимихиным, но не так. Сейчас она не готова, вокруг слишком много людей. Еще этот Родион. А если Сашка полезет в драку? На его месте она непременно кинулась бы. А лошади? Она же не удержит коня, если тут что-то начнется.

Сама не заметила, как встала за Волгу, уперлась лбом в теплый покатый бок.

— Сашка! — У Родиона был чистый, светлый голос.

— Ну?

Эля забыла, как дышать.

— Здорово!

С чуть слышной картавинкой, лениво.

— Тебя тут девчонка одна искала!

— Какая девчонка?

Столько усталости в голосе, столько недовольства.

— Из Волшебной страны… Эй! Ты где?

Нет ее! Нет!

Не успела подумать, только действовала. Взлетела в седло. Успела на голову надвинуть капюшон.

Никого она не ищет, ни с кем ни о чем не желает говорить.

Конь недовольно поджал уши.

Некстати вспомнился рассказ Миши, что Волгой эту животину назвали потому, что он такой же неспешный, как великая русская река.

Вот и сейчас конь разворачивался медленно, слишком медленно. Но оставшиеся тоже не торопились сдергивать ее за ноги на землю. Они спокойно стояли на месте. Кажется, даже на нее не смотрели.

— Погоди! Ты куда?

Кто это? Не Раскольников? Или Максимихин приготовился к драке?

Волга двинулся прочь неуверенным шагом, сразу согласился перейти на рысь — видно, застоялся, а потом вдруг сорвался в решительный галоп. Не наметом, конечно, но расстояние между ней и детской площадкой увеличивалось. Оборачиваться не стала. Нет, нет, не будет она сейчас решать никакие проблемы. Решит завтра. Позвонит Родиону, извинится, найдет Сашку, поговорит. Чего прямо так сразу-то, без подготовки?

Тяжелый топот копыт выбивал из головы панику. Тело привычно группировалось. Эля крепко сидела в седле, чувствуя неожиданную радость от движения, от того, что все так разрешилось.

Ее прогулка была с восторгом встречена редкими гуляющими по парку. Им улыбались, махали руками. Дождик закрапал. Дитя крытых помещений — Волга — с удивлением всхрапнул, когда ему на нос полилась небесная влага.

Звонок сотового заставил что-то тревожно сжаться в груди.

В трубке плакали. Громко, навзрыд.

— Где ты? — орала Анечка, переходя на ультразвук. — Они коня увели!

Максимихин!

— Куда увели?

— Куда-то! — захлебывалась Анечка. — Сначала попросили покататься, а потом… потом…

Эля резко осадила Волгу, привстала на стременах, будто со своего места могла увидеть сбежавших воров.

— Сама ты где?

— На площадке! Ой, приходи скорее! Зачем ты уехала? Если бы ты не уехала…

Ну, это понятно. Мудрая Анечка ищет крайних.

— Жди! Я сейчас!

В обратную сторону Волга поднимался труднее. Ленивым, тяжелым галопом он донес Элю до площадки. Дождь набирал обороты, прогоняя запоздалых гуляк.

Анечка сидела под грибком в песочнице. По лицу размазаны грязные слезы — перепачканными пальцами она терла глаза, пытаясь успокоиться. Увидев Элю, вылетела под дождь.

— Туда, туда! — замахала рукой в сторону леса. — Этот, который с тобой разговаривал. С ним еще один был.

Не Максимихин?

Новость слегла разочаровала. Ну, тогда он хотя бы помогал, держал Анечку за руки, погонял коня.

— А тот, что подошел? Ну, перед тем, как я уехала.

— Он их отговаривал. А тот, что с тобой трепался, вдруг стал его ругать. А потом они в лес ушли. Прямо через кусты.

Прямо через кусты… Бедный Волк. На кочках посшибает себе ноги. Он ведь манежный конь, он не умеет ходить по неровностям.

Эля развернула Волгу.

— Звони Мише на конюшню. Я поехала их искать. Пускай приходит сюда и приводит кого-нибудь с собой. Я на связи.

Дождь припустил. Эля оглянулась. Анечка почти исчезла в шорохе косых линий. Нет, без Максимихина здесь не обошлось. Он узнал бывшую одноклассницу, он насоветовал приятелю увести коня. Да, да, все было так! Фантазии родили злость. Вот теперь она точно найдет Волка, хотя бы для того, чтобы самой себе доказать, что не зря ненавидела Максимихина.

— Такой рыжий, с чубом… ну тот, что потом подошел… он — с ними?

Подбил, больше некому. Родион сам не мог…

— Нет! Он просто ушел.

— Куда ушел?

Эля вернулась. Не вязался в голове тот образ, что она себе старательно создавала, и то, что сейчас рассказывала Анечка.

— Он сначала пытался их остановить, а потом… — Она повертела головой. — Потом… он куда-то туда побежал.

Направление было абстрактно. В кусты, короче.

Просто у него не получилось сделать гадость. Он не ожидал! Он был занят!

Эля склонилась, пытаясь разглядеть на расплывшейся земле следы копыт. Они были хорошо видны. Глубокие вдавлинки, спешно набиравшие в себя воду. Подогнала обалдевшего Волгу, который, может, впервые ступал в дикую природу. Ничего, Волк тоже не мустанг-иноходец, он не уведет воров далеко, встанет.

Они ломились сквозь редкий подлесок. В душе Эля ощущала странное чувство азарта. Лес перед ней вдруг раскрылся и лег к ногам исписанной книгой следов и шорохов. Звуки, малейшие приметы — все начинало вести ее по следу. Морось превратилась в тяжелый дождь, падающий отвесно, каждой каплей вбивая в землю право воды здесь быть.

Следов на земле уже видно не было, но поломанные кусты, взрытая палая листва, стертая с одного края дерева вода вели Элю вперед. А еще сотовый. Она вдруг вспомнила, что Родион оставил ей свой номер. Заледенелыми пальцами достала трубку, послала вызов. Не ждала, что ответят. С чего преступнику отвечать? Соединение установилось внезапно, из трубки сразу обрушился на нее смех, шорох дождя, плавающие голоса.

— Да держи ты! Держи!

— Ой, смотри, он идет!

— Да держи!

— Смотри, собаку потеряли.

На заднем плане зашлась лаем мощная псина. Эле послышался топот.

— А чего это я держу? — вдруг четко произнес Родион, и связь прервалась.

Где-то неподалеку, и правда, лаяла собака. Надо туда!

Прошлепали через болото, пересекли речку.

В голову полезли неправильные мысли о том, как тяжело будет отмывать Волгу от всей этой грязи.

Кусты легко раздались под полутонной массой, выпустили на дорогу.

Навстречу бежали. Сумасшедший спортсмен в низко натянутой на глаза шапочке.

— Простите! Вы тут не видели двоих на лошади?

Она склонилась, чтобы быть ближе к человеку. Намокшая кожа седла стала скользкой. Элю повело вниз. Бегущий поднял голову.

И тут она чуть не свалилась, потому что это был Максимихин. Он хмыкнул одной стороной рта, обнажая кривые зубы.

— Это ты! — Эля дернула повод, заставляя разошедшегося Волгу резко остановиться, приседая на задние ноги.

— Они у озера.

— Это ты им помог! — Почему-то сразу забылось все. В голове осталось только — Максимихин всегда виноват.

— Дура!

Он побежал дальше. Некстати вспомнила — хотела поговорить, хотела все объяснить!

Обернулась. Он стоял и смотрел на нее.

— Чего? — спросила испуганно.

Сейчас, как в американском фильме, достанет пистолет и начнет стрелять.

— Жду, когда попросишь помочь.

— Зачем?

— Ты Репу не знаешь. Больная башка — это у них семейное.

— Нужен ты кому!

Она пустила коня рысью, гадая, с чего вдруг Сашка стал таким добрым. Раньше за ним подобных чувств не наблюдалось. Она старалась вести коня по бровке, на асфальте ему было неудобно. Но конь постоянно спотыкался о камешки. Эля чертыхалась.

«Что ты, добрый конь, спотыкаешься?» А дальше река Смородина, Калинов мост и Змей Горыныч о трех головах. Без меча Кладенца с ним не справиться.

Оглянулась. Дождь. Серая завеса. И ни одного человека на дороге.

Ну, ладно.

Заверещал сотовый.

— Ты где? — Голос Миши страшен.

— Мне сказали, они на озере. Я еду туда.

— Будь осторожна.

А чего тут осторожничать? Приедет, даст в лоб, отберет коня, вернется на площадку. Пока Миша примчится из конюшни с доброй дюжиной сабель, она уже будет на месте.

Дорога спустилась в лощину. Здесь собрались ленивые лужи. От поднявшихся брызг Волга припустил сильнее. Взобрались на пригорок. Набрякшие от влаги длинные ветки боярышника потянулись к дороге, создав арку. Волга поджал уши, перешел на дерганый галоп. Эля привстала в стременах, чтобы лучше видеть дорогу.

Поворот. С налету они выскочили на свободное пространство луга с прудом. За дождем ржали. Волга навострил уши, задрал голову. Шаг у него стал напряженней. Он несся к воде. На крутом спуске заскользил, оседая на круп.

Дождь стал реже, словно специально хотел показать жуткую картину.

Волк прыгал на топком берегу, соскальзывая по глинистой почве в озеро. Рывками выдергивал себя из тряской воды, пытался встать на землю. Криками его загоняли обратно.

— Прекратите!

Обалдевший Волга шарахнулся вверх по склону, затанцевал на месте, стал вскидывать передние ноги, показывая, что к воде ближе он не пойдет.

— Оставьте коня!

Родион смеялся. Мокрые волосы еще больше закудрявились, рубашка прилипла к телу. Он месил ногами грязь, сам оступался, но упорно спихивал коня в воду.

— Уйди! Мы сейчас устроим купание красного коня.

Его приятель хмельно улыбался. Он стоял, сунув руки в карманы. По лицу его струилась вода, затекала в раскрытый в улыбке рот.

Родион кинул в коня комком грязи. Волк взвился на дыбы и вновь сполз в озеро.

Волга прыгал, не желая спускаться.

— Не трогайте его! — орала Эля, безуспешно воюя с упрямой животиной.

Надо было, конечно, слезать на землю и самой бежать на выручку. Но она боялась отпускать Волгу. Конь был сейчас в таком возбуждении, что мог смотаться в лес. Ищи его потом.

— Да пошел ты! — Родион хлестнул Волка, и тот по брюхо ушел в воду.

Эля не выдержала. Бросила стремена, выпадая из седла.

Рядом кто-то оказался. Она решила, что это Анечка. Не глядя, сунула повод.

— Подержи!

— Сама держи, — оттолкнули ее руку.

Максимихин прошел мимо, к воде. Долгую минуту Эля смотрела на него. Он казался призраком, вестником из прошлого. Тощий, неуклюжий, шагал по скользкому склону, чуть выставив правую руку, мало что не касаясь пальцами земли — до того крутой оказался склон. Он шел и что-то кричал двум мокрым фигурам у воды. Их уже невозможно было различить — где Родион, а где его приятель. Они еле держались на ногах, вяло отмахивались от приближающегося Максимихина и, самое страшное, смеялись. Запрокидывая головы и ломаясь в коленях. Им все это было смешно. Они развлекались.

Эля резко дернула тоже заглядевшегося на это зрелище коня и повела его наверх. В гордом одиночестве Волга долго не простоит, сбежит. Его надо было привязать. К любому кусту, торчащему на гребне.

Тонкие, мокрые ветки. Повод соскальзывал. Замерзшие пальцы ломались в попытке завязать мокрый кожаный узел. Намотала повод, чуть не изодрав морду Волги ветками, и скорее-скорее вниз. Видела, что на берегу творится куча-мала, что Волк шагает в воде по брюхо, что он вот-вот скроется за кустами. Три фигуры сцепились, совершая пьяный танец дождя. Вот один упал, покатился по склону и… засмеялся.

— Волк! Где ты? — звала Эля.

Коня уже было не видно: низкие ветки скрыли его, дождь, как нарочно, мешал смотреть. Послышалось испуганное ржание. На него отозвался с дороги Волга.

Эля кинулась в воду.

— Куда ты?

Максимихин рванул ее за плечо, так что она поскользнулась и упала.

— Идиот! Там же конь! Он утонет. — Хотелось дотянуться, хотелось ударить! Он снова ей мешает! Он всегда ей мешает.

Сашка вглядывался в переплетение веток.

— Лошади плавать умеют, — словно выплюнул он из себя. По губам текла вода, капли летели изо рта вместе со словами.

Эля извернулась, подползая к берегу.

— Пусти меня! Он не умеет! Он напуган.

— Тогда зачем он нужен? — Сашка отпихнул ее подальше, а сам стал осторожно пробовать чавкающую под ногой почву.

— Смотрите! Он купается! — засмеялись в стороне.

Приятели сидели на земле, показывали на куст и со смехом валились на спины.

Реакция была странная.

— Чего это они? — испугалась Эля.

— Обдолбанные.

— Оба?

Такое ей в голову не приходило. А ведь и правда, ведут себя странно. Как она могла это не увидеть?

Захотелось еще раз посмотреть, внимательней, чтобы запомнить. Никогда не видела наркоманов.

Сашка поймал ее любопытный взгляд и объяснил его себе по-другому.

— Влюбилась? — с горечью произнес он, качая головой. — В Репу все влюбляются. Он играет обаятельного мерзавца.

— Кто это — все? — смутилась Эля.

Сашка усмехнулся, в глазах скакнул холодный огонек.

— Тебе все имена перечислить или коня сначала достать?

У него, видимо, была своя причина ненавидеть Родиона. Его девушка ушла к этому кудрявому красавцу. Неужели?..

Эля невольно ахнула.

— Значит, будем спасать, — Максимихин отвернулся, глянул на воду. — Сыграем в святых. По воде пойдем.

Шагнул в пруд, сделал второй шаг, провалился по пояс, с трудом выдергивая ноги, двинулся вперед, стал хвататься за ветки.

Эля глянула на берег. Виновники переполоха раскинувшись лежали на земле, им явно было хорошо. Хотелось скинуть их в воду, заставить вызволять коня.

— Черт! — взвыл Максимихин. — Так и знал, что в святые мне рано записываться.

— Я сейчас! — засуетилась Эля, поднимаясь.

Надо было идти навстречу, один Максимихин не справится. Волк сильный, а сейчас и напуганный, слушаться не будет, попрет на глубину или, что хуже, рванет обратно, а там эти гопники…

Неуклюже брызгаясь, побежала в воду. Первые шаги дались легко. Она даже не почувствовала холода. А потом одежда намокла, джинсы тяжело облепили ноги, сапоги хлюпнули, впуская в ноги осень.

Конь бился, пытаясь вытащить себя из тряского запрудья. Максимихин оплыл его, не давая уйти глубже, стал цепляться за седло. Конь фыркал, зло косился на человека, боком оттесняя Сашку от спасительного берега.

— За повод! Бери за повод! — закричала Эля и застыла, хватая ртом воздух. Холод наконец пробил все тепловые защиты, обжег ноги, озноб маршевым строем прошагал по телу, железной хваткой уцепился за легкие, мешая вдохнуть.

— Да иди ты! — замахал на нее Сашка.

Он добрался до морды коня, ощупал ее. Повода не было. Ухватился за ремень у оголовья, силой потянул Волка за собой. Конь захрапел, задергался, заставляя Сашку подпрыгивать.

— Я сказал, слушайся! — заорал Сашка в широко распахнутые глаза, и конь вдруг прекратил свой сумасшедший танец.

— Волк, — через силу прошептала Эля, борясь с желанием завопить от боли. — Иди сюда!

Она пыталась идти, пыталась понять, есть ли у нее ноги, но тело одеревенело. Только сердце бешено билось. Злая фея, опять ошиблась. Отняла руки-ноги и голову, а про сердце забыла. Элли из Волшебной страны.

— Вот, черт, назвали коня, — ругался Сашка в бессильной злобе. — Сейчас кусаться начнет.

Холод роем саранчи носился по спине. Эля усилием воли толкнула себя вперед. В спину вошел железный штырь, огнем грохнул в правую ногу. Ту самую, что когда-то очень сильно подвернула, из-за которой столько лет прохромала и которая выровнялась от верховой езды. Ногу свело. Боль выкрутила мышцы от пятки до плеча, заставила крутиться на месте и мелко выть.

В мгновенный просвет Эля коротко вскрикнула и повалилась навзничь, уходя под воду. Тело пропало, боль ушла. Только глупое сердце все билось и билось.

— Твою мать! — услышала она испуганный возглас.

Мимо с шумом пронесся конь.

— Чего с тобой? — Максимихин выудил ее на поверхность.

— Ногу… свело, — задыхаясь от приступов боли, прошептала Эля.

Над собой она увидела Сашкино лицо. Посиневшие губы, сиреневатую кожу, темную радужку с широко распахнутым зрачком.

— Держись!

Он потянул Элю за собой, тяжело выбираясь на берег. Ветер заставил бессильно плакать. Как же холодно. Каждый кусочек тела зазвенел, словно прощался и с этим днем, и с этим небом. С жизнью.

— Пяткой стучи. — Голос Сашки вытащил из мутного бессознанья. — Стучи пяткой по земле. Сейчас отпустит.

Они сидели на берегу. Элю трясло. Максимихин, внезапно сделавшийся невероятно деловым, тер ей сведенную икру. Выжимал ей рукава на куртке, тянул на голову капюшон. Боль стала уходить. Сквозь его руки дальше в землю и там сгорать в огненном ядре.

— А лошади? — прошептала, не чувствуя губ. Ее бессмысленно водило из стороны в сторону, руки совершали странные движения. Она вроде и хотела помочь Сашке, но никак не могла ни за что уцепиться.

— Да погоди ты со своими лошадьми! Встать можешь?

Сашка встряхнул. В голове больно зазвенело, по телу прошла волна жара, и тут же кожу сдавило холодом, зато организм радостно отрапортовал голове о своем присутствии и глобальных потерях. Она начала привставать, мысленно приказывая сама себе.

Разогнулись… Правое колено… Рука… Дышим…

В голове бум, бум, бум, отрабатывало топку жизни сердце.

Оба коня, тычась мордами друг в друга, танцевали около куста. Было похоже, как будто Волк рассказывает приятелю обо всем, что с ним произошло.

— Ну, чего? — спросил Сашка, с сомнением глядя на перекошенную Элину фигуру.

Эля поджала ногу, пытаясь оценить уровень ущерба в теле. Холодно, противно, мокро, на ногу не наступить, губы подвело, зубы стучат.

— Нормально.

В теле обнаружилась подозрительная невесомость. Боль из ноги и спины ушла, но ее эхо еще блуждало, напоминая о пережитом, обещая вернуться.

— Еще скажешь, что я опять у тебя что-то сломал, — проворчал Сашка и снова усмехнулся.

От этой такой знакомой улыбки захотелось плакать. Вот где довелось встретиться!

— Когда ты и что ломал? — прошептала, дохрамывая до лошадей.

— Да карусель эту дурацкую, — быстро заговорил Сашка. Он был все такой же бодрый, словно и не купался только что в пруду. — Я потом все еще удивлялся, что ты жалеешь глупый механизм. В нее же играть было нельзя. Только смотреть. Какой в этом прок? Обыкновенная игрушка, а ты стала злиться…

— Вот что вспомнил!

Боль стала потихоньку подкрадываться с тыла. Двигаться не хотелось. Хотелось закрыть глаза и уснуть.

— Не думал, что ты будешь так из-за коней убиваться. — Максимихин говорил без злобы. — Тебе же на всех всегда плевать.

— Они живые, — с обидой ответила Эля. — И мне никогда не было плевать. Их надо в конюшню отвести.

— Ну, давай отведем, — покорно согласился Сашка. — Тем более они живые.

Сашка подошел ближе, чтобы взять Элю под руку, и она замерла. Вспомнилось — два метра, зона отчуждения. Он ее преодолел, и теперь стоял почти вплотную. Она слышала дыхание, чувствовала сильную руку на своем плече.

Сашка все понял. Ухмыльнулся.

— Это мне надо бояться, а не тебе. Я же не лошадь. И не карусель. Я человек.

— Людей тоже жалко, — буркнула Эля.

— Хорошо. Жалко. Но не всех. С гипертрофированными сексуальными наклонностями не жалко.

Эля отшатнулась. Ее это теперь будет вечно преследовать? Или когда-нибудь забудется?

— А знаешь, я об этом уже забыла.

— Тебе везет!

— Может, ты тоже забудешь?

Сашка снова хмыкнул, не отрывая глаз от Эли. Что он хотел увидеть на ее лице? Что сейчас скажет? В голове заметались перепуганные мысли. Опять показалось, что все подстроено.

— Что ты делал в парке? — быстро спросила она.

— Тебя выслеживал.

На мгновение поверила: да, да, все так, об этом и подумалось. Сама себе горько усмехнулось. Какая же она глупая. Большая, но все еще глупая. Словно девочка со сломанной каруселью.

— Нет! Правда! — заторопилась она, чтобы скрыть неловкость от своего испуга.

— Гулял. — Голос у Сашки стал утомленным. — Люблю один ходить. Открывать новые земли. Чем меньше людей, тем безопасней.

— Я Дронову видела.

— А я никого не видел, — резко развел он руками. — Очень удобно. Тебя вот увидел, сразу в ледяной воде оказался. Так что одному спокойней.

Цепляясь за седло Волги, Эля обошла коня, вставая с левой стороны. Подобрала сорванный с куста повод. Сашка топтался около Волка, озадаченно рассматривая того, кого ему сейчас предстояло вести.

— У него повод расстегнулся, — подсказала Эля. — Ты застегни и садись.

Сашка неуверенно кивнул. Что такое повод и как его застегивают, он понимал с трудом.

На душу опустилась неловкость. Эля смотрела на Максимихина, чувствуя, что настало время просить прощения, благодарить, объяснять. Для этого надо было подобрать единственно верные слова, чтобы не нарушить хрупкое равновесие. Но говорить пока получалось только о деле:

— Вон там два конца болтаются, видишь?

Сашка снова кивнул, подхватывая повисший повод. Он гнул голову, будто специально не хотел глядеть на Элю. Еще чуть-чуть, и он отвернется. Плохо.

— Там есть застежка.

— Он оборван.

— Тогда просто возьми повод в руки. Волк послушный.

Садиться надо было с левой ноги, и это казалось самым сложным. После судороги нога одеревенела, колено не держало. Вздергивая себя наверх, Эля не была уверена, что не свалится. Мышца попыталась впасть в кому, но стерпела. В седле Эля почувствовала себя лучше.

— Сесть сможешь? — спросила.

Сашка с сомнением покосился на коня. Стоило Максимихину подойти ближе и взяться за луку седла, как Волк затанцевал.

— Повод натяни!

Волк дернул мордой, сделал несколько шагов, увлекая Сашку за собой.

— Я так, — не стал бороться с ним Максимихин. — Пешком надежней. А то кто их знает, этих живых, еще сбросит. Хромай потом всю жизнь.

Он пошел рядом с конем, подстраиваясь под его быстрый испуганный шаг. Эля догнала. Молчание между ними быстро стало зримым. Оно набухало, оно набирало цвет. Цвет крови.

— Почему ты мне помогаешь? — быстро заговорила Эля, убивая безмолвие. — Ты же меня должен ненавидеть.

— Надо было бросить, — буркнул Сашка. — Кроссовки остались бы целы.

— Спасибо… — прошептала Эля. — А кроссовки высушить можно.

Неожиданно стало возвращаться былое раздражение на Сашку. Ну вот почему он такой?

— Засунь свое «спасибо» знаешь куда?

Сашка стал весь синий от холода, ошметки грязи прилипли к шапке, к щеке, зацепились за бровь.

Он пошел быстрее, так что пришлось снова догонять.

— Я хотела извиниться! — заторопилась Эля. — Тогда мне казалось, что я это правильно.

— А теперь?

— Я не знаю… Но люди всегда совершают ошибки.

— Так, значит, это была ошибка?

— Не знаю! Возможно! Но если я могу сейчас чем-то помочь…

Сказала раньше, чем успела подумать над ответом. Сашка поднял кулак с поводом, словно собирался ударить. Сдержался.

— Я не знаю, что это было, — прошептала Эля. — Я была уверена, что права, а ты — нет. Так получилось.

— А у меня, понимаешь ли, ничего не получилось! И светит мне на горизонте одно лишь ПТУ. Считай, волчий билет ты мне выписала. Еще психологиня постаралась. Такую мне отчебучила характеристику! Мало что не маньяком записала. Вот и люби после этого девушек!

Эля сжалась, и от этого по телу потекло долгожданное тепло. Ой, нет, это не по телу. Это по лицу побежали слезы. Она плакала оттого, что все так глупо получилось. Что ничего нельзя вернуть. Одно слово, одно движение, но там, в прошлом — и все.

Обида на невозможность заставила давиться.

— Не реви! — подал голос невидный из-за слез Сашка. — Это я должен плакать, а не ты.

Вот именно, что она! Столько всего происходило, а ей хотелось только мстить. Жила своими сумасшедшими идеями, больше ничего не замечала. Стоило раз поговорить с кем-нибудь о том, что происходит, и все стало бы по-другому. Хотя бы с папой, но родителям все время некогда. А поэтому легче всего обо всем этом забыть. И о себе самой тоже. Что она и сделала.

— Я могу все исправить, — всхлипывая, пробормотала она.

Говорить тяжело. Слова иголочками выходили через горло.

— Чего тут исправлять-то? — пожал плечами Сашка. — Живи сам и дай жить другим.

— А ты меня…

Шаг, еще, третий. И сердце — в такт.

— Ты меня простишь?

Сашка наградил ее тяжелым взглядом и снова ухмыльнулся. Ничего не сказал. Почему-то вспомнились мамины слова, что старая обида превращается в улыбку. Вот в такую? Кривую? Значит, она прощена?

Захотелось объясниться. Высказать всю накопившуюся обиду, разочарование, боль. Не успела. Из паутины дождя донесся тяжелый топот. Так скакать мог только один конь, богатырский. Лёник. Волк навострил уши, призывно заржал.

Топот стал мягче, перешел на рысь. Появился Миша в своей старой фиолетовой куртке. На богатыря он не тянул. Да и сабли в руке у него не было.

— Что у вас? — закричал он еще издали.

— Мы его отбили! — заторопилась вперед Эля. — Это Саша, он мне помог.

— А те, что увели, где?

— Купание красного коня устраивают на озере, — подал голос Сашка. Он протягивал повод, желая поскорее избавиться от коня.

— Довести его сможешь? — спросил Миша.

Сашка глянул на бывшую одноклассницу и пошел вперед.

— Ты как? — спросил Миша, подъезжая к Эле.

— Ничего. Холодно.

Сказала и, словно позволив организму замерзнуть, стала дрожать.

— Давай галопом на конюшню, — приказал Миша. — А мы до детской площадки, там Смолова заберет Волка. Парня как зовут?

— Саша.

— Ну, давай! И поторапливайся!

— Он очень мне помог! Правда! Саша!

Максимихин не оборачивался. Он уходил с Волком в дождь. Уходил, чтобы никогда больше не появиться.

Ну и ладно, ну и не нужны ей эти разговоры, не хочет прощать, не надо, никто не заплачет. Встретились, разошлись. Сам виноват, нечего было тогда лезть с поцелуями.

Эля поскакала в сторону конюшни. Тело ныло, нога болела, привставать в стременах получалось криво. Поднявшийся ветер заледенил руки, собрал холодной маской лицо. Слезы вмерзли в глазах, оставив после себя звон в голове.

Она уезжала, и от движения на душе становилось легче. Без объяснений. Без возвращений в прошлое. Пускай в ее жизни будет только будущее. Воспоминаний у нее нет. Она ничего не помнит.

В какой момент она развернула коня, не поняла. Но вот уже мчалась назад, сквозь дождь и ветер. Выпустила ноги из стремян, слетела на землю, захромала к остановившемуся Сашке. Волк с Волгой ткнулись друг в друга мордами, всхрапнули, выражая взаимное удивление.

— Послушай! — начала Эля.

Сашка хмуро смотрел на нее.

— Давай… давай просто встретимся и поговорим. Ты мне расскажешь, как все было.

— Ты что, больная?

— Но ведь… мне казалось, что ты все делаешь назло!

— Точно больная.

— Я хочу вернуться обратно в класс. Я хочу, чтобы все стало как раньше! Я научусь дружить! Правда. Я умею не только ненавидеть. Просто в какой-то момент… ну, я не знаю… осталось одно желание мстить.

— Как садиться на лошадь?

По спине прошла новая волна мурашек. Все напрасно. Она теперь обречена на свое персональное, вечное наказание и муки совести.

Отвернулась, подобрала повод. Сил не было. На лошадь ей не сесть. Слезы снова потекли по лицу.

Ее выручил Миша.

— Встань с левой стороны, — стал объяснять он. — Возьми коротко повод. Одной рукой за седло, другой за гриву и толкайся.

Уставший Волк, перед носом которого стоял Волга, не стал убегать. Терпеливо снес неловкую посадку, переступил с ноги на ногу, принимая тяжесть Сашкиного тела, шевельнул ушами.

Эля обошла своего коня, ткнулась лбом в холодное седло.

Почему в кино показывают, что месть — это хорошо, что победитель торжествует? Никакого торжества. Месть, как бумеранг, возвращает всю ту ярость, что была направлена на другого. И от этого становится так больно.

— Поехали, — позвал Сашка. — Потом обо всем поговорим. Никогда не сидел на коне. Он такой высокий!

Максимихин бестолково развел руки, хлопнул ногами по мокрым бокам. Мало что «Н-но!» не сказал. Волк важно зашагал в дождь.

— Вы тогда на конюшню, а я заберу Смолову и отведу полицию на озеро, — крикнул Миша, разворачивая Лёника. — Там уже, наверное, патруль приехал. Коней не потеряйте!

Эля шмыгнула носом. Полезла в карман за платком. Все было мокрое. Платок тоже. В кармане нашлось еще что-то холодное. Что она успела туда перед выходом положить?

Шарик. С искринкой. На удачу. Да, удача была. Еще какая удача.

Словно прибавила двадцать килограмм, Эля тяжело вскинула себя в седло. Нетерпеливый Волга, не дожидаясь, пока на него сядут, побежал, догоняя товарища. Из-под копыт летела грязь.

Эля чуть привставала на стременах, заваливаясь на левую ногу, и ей казалось, что это не копыта стучат. Что в такт коню стучит ее сердце. Оно подстроилось под этот ритм. Сильный, уверенный. Оно уже не могло бежать быстрее или затормозить. Только билось в ритме стука копыт.

Холодно не было. Откуда-то изнутри шло тепло от осознания того, что нет больше ненависти, что ее простили. Что эта часть жизни, с местью, с обидами и непониманием, заканчивается. Что больше никогда она не увидит призрак Кутузова. Но и никогда не забудет прошлое. Что сможет нормально жить в будущем.

До следующих выходных она пролежала дома с простудой. Первые два дня металась в жару, все ей казалось, что она скачет куда-то, а вокруг дождь, дождь, дождь. Капельки текли по лицу, бежали за воротник куртки. Неприятно. Она просыпалась, вытирала одеялом вспотевшую грудь, плечи, проваливалась в новый нездоровый сон. И снова в нем была вода. Она плыла, она тонула, она просыпалась.

А потом все закончилось. Эля открыла глаза и почувствовала, что болезнь прошла. Тело было легкое, в голове словно звездочка поселилась — там было светло, а в душе странная радость. На кухне бормотало радио, значит, пришла мама. Эля потянула к себе сотовый. От воды он снова умер, но, отлежавшись, все-таки решил пожить еще немного. Сильно мигая экраном и задумываясь, он нашел в своей записной книжке телефон Максимихина. Звонок вызова дребезжал, норовя уйти в небытие.

— Сухова, — услышала она хрипловатый голос. — Я думал, ты успокоилась. А ты опять за старое?

— Привет!

Заготовленная тронная речь свернулась до односложного приветствия.

— Воспаление легких у меня уже есть. Осталось ноги перебить.

— У тебя воспаление легких?

Ну конечно! Если она болела, то почему Сашка должен был выйти невредимым после того купания в пруду?

— А что у меня еще может быть после встречи с тобой? Сама-то как?

— Температура была высокая, вот только что вроде как выздоравливаю. А у тебя?

— У врача спроси, он тут каждый день обход делает.

— Ты в больнице?

От неожиданности встала. Ничего себе!

Прошептала:

— Я не хотела.

— Оставь эти слова для речи над моей могилой. Никто не забыт и ничто не забыто.

— Почему не забыто? — закричала она. Показалось, что связь уплывает, что Сашка сейчас пропадет.

— Шучу я, — закашлялся Сашка. — Если с двадцатого этажа прыгать не заставишь, то считай, что мы квиты.

— Почему?

— Ну, ты ведь тоже болеешь. Это не может не радовать.

— Дурак!

— Я в курсе.

— Сашка… — Помолчала, набираясь смелости. — А мы сможем… — торопливо добавила, — потом как-нибудь, с тобой поговорить. Я хочу, чтобы ты мне все рассказал.

— И эти люди запрещают мне ковырять пальцем в носу, — простонал Сашка.

— Мне очень нужно.

— В ЗАГСе выходной воскресенье, понедельник.

Испугалась. О чем он? Бредит?

— Зачем нам ЗАГС?

— Предлагаю встретиться на регистрации моей смерти.

Звук в трубке пискнул, поплыл.

— Выздоравливай скорей! — заорала Эля, поднеся зачем-то экран к самым губам.

Трубка погасла. Вот и у телефона воспаление легких. Интересно, как оно у техники лечится?

— О! Проснулась? — заглянула в комнату мама. — Чего кричишь?

— Мама, а сколько лечат воспаление легких?

— От головы зависит. Если голова дурная, то долго.

Все, что произошло, представилось длинной дорогой, по которой она шла почему-то не прямо, а петляла, падала в канавы, забиралась в кусты, лезла в горы, прыгала с круч. Хотя можно было просто идти. Но это была и ее дорога. Ее надо было пройти.

— Дурная, — прошептала, зачем-то пряча телефон под подушку.

— Тогда я тебе сейчас чай принесу, — нахмурилась мама. — И что ты все время в какие-то истории влипаешь?

Эля подняла глаза.

— Не только я, — прошептала, чувствуя, что вот-вот заплачет.

— Это точно, — опустилась на кровать мама. — Расскажешь, что у тебя опять произошло?

— Все сразу и не расскажешь.

— Ничего. Я никуда не спешу.

В этот вечер мама никуда не ушла.

Глава тринадцатая

БЫТЬ СОБОЙ

Солнца не было. Ноябрь уверенно захватывал жизненное пространство, стирал краски, стряхивал с деревьев последнюю листву. Природа замерла, ожидая снега. Даже машины двигались как будто присев, словно боялись, что им на капот и крышу вот-вот кинут сугроб.

На улицу смотреть было не очень удобно. Стекло было в грязных разводах от постоянного дождя. Хмарь сочилась сквозь пыльный рисунок, искажая действительность.

В коридоре бродили туда-сюда, и эти робкие, неуверенные шаги заставляли напрягаться, вслушиваться в шарканье, замирать, когда проходили мимо двери, боясь, что войдут, что придется говорить глупые слова, улыбаться ненужным вопросам.

Нежно-розовый маникюр на бледных руках смотрелся хорошо, но царапки на пальцах и мозоли на подушечках ладони все портили. Кого она хочет обмануть своей красотой? И как жаль, что она уже не влезает в старую толстовку. Сейчас бы она была кстати. А так — джинсы, свитер, бусы из цветной пластмассы поверх.

Не о том она думает.

На часах без пятнадцати восемь. В школу рано.

За окном машины. За окном осень.

А почему рано? В школу приходят, когда приходится.

— Элечка, может, позавтракаешь?

Все-таки мама поймала ее на выходе.

— Я в школе, — пробормотала Эля, чувствуя, что у нее начинает внутри все дрожать. На то, что дрожат руки, она уже не обращала внимание.

— Может, я с тобой пойду?

Мама очень хотела помочь, но Эля все должна была сделать сама. Без помощников.

— Мама, — прошептала Эля, глядя в пол — у нее сегодня была зацикленность на предметах интерьера — окне, паркете, полках, а перед этим она полчаса гипнотизировала стол. — Скажи, что все будет хорошо.

— Все будет просто отлично!

Видно было, что мать готова Элю обнять, но она сама не далась. Ей сейчас только расплакаться не хватает, тушь потечет.

Дождя не было, но пасмурное небо не обещало ничего хорошего. Вот-вот пойдет снег. Эля вдохнула холодный, с привкусом зимы воздух. Хорошо, что нет солнца. Небесное светило заставляет проявлять активность, мило всем улыбаться, двигаться, радоваться. А у нее зуб на зуб от страха не попадал, какая уж тут улыбка.

— Эля! Сухова! Тебя и не узнать!

Вздрогнула — значит ничего не сказать. Эля буквально подпрыгнула, уронив сумку, которую безвольно держала за уголок.

— Что с тобой?

Ирина Александровна не изменилась. Высокая, худая, черные волосы, пронзительный, словно режущий насквозь ведьминский взгляд. Бедные детки… как им с ней тяжело.

— Здравствуйте, Ирина Александровна. Извините, я задумалась.

Эля медленно подняла сумку, ожидая, что учительница пройдет мимо. Зачем ей задерживаться? Какой интерес в бывшей ученице?

— Эля! — Ирина Александровна стояла. Она улыбалась. Она никуда не спешила. — Давно тебя не видела! Как ты?

— Ничего. — Эля отвернулась. Она не понимала, зачем здесь стоит учительница, что она собирается узнать. — А вы? — спросила неловко.

— О! У меня сейчас класс бузотеров. Заходи проведать. Я буду тебе рада.

Эля вскинула глаза.

— Чему рады? — не поняла она.

— Тебе, дурочка! — Ирина Александровна рассмеялась и вдруг обняла Элю.

По коже прошла спешная заморозка, мышцы одеревенели. Она не в силах была пошевельнуться.

— Ну что же ты, пойдем. Ты ведь в школу? Чего так рано?

— А вы что рано? — забыв о приличии, переспросила Эля. У нее в душе как-то неожиданно все перетряхнуло, и теперь там все болталось в безвоздушном пространстве, тыкаясь то в ребра, то в желудок.

— О! С моими пиратами — сегодня недоглядел — завтра трех глаз недосчитался.

Ирина Александровна говорила легко и как-то доверительно. А главное, с любовью. Она любила свою ученицу. Любила сегодняшних своих бузотеров.

Эля этого раньше не замечала. А ведь так было всегда. Мы никогда не показываем, что кого-то любим. Все равно, что во всеуслышание заявить, что у тебя какие-то проблемы. Ей казалось, что любовь открывает человека для насмешек и колкостей. Нет? Все не так?

Они шли через школьный двор, когда мимо Эли, чуть не сбив с ног Ирину Александровну, пробежал мальчишка. Сам как колобок, крепенький, кругленький, он смеялся, запрокидывая голову, снося все на своем пути. Джинсы, кроссовки, делающие его шаг пружинистым, зеленая куртка с летящим капюшоном.

— Я убью тебя! — летело ему в спину. От этих слов мальчик начинал смеяться громче. — Слышишь? — визжала девочка. — Убью!

Девчонка сидела над разворошенным портфелем. А смех уже удалялся.

— Мои, — нахмурилась Ирина Александровна. — Коротков, а ну, вернись!

Колобок остановился, встал в независимую позу — руки в карманы, ноги широко расставлены.

— А чего я-то? — знакомо загудел он.

— Знала бы что — убила бы! А пока стой и не шевелись. — Ирина Александровна выразительно посмотрела на Элю. — И так каждый день!

— Ирина Александровна, — быстро зашептала Эля. — А вы правда считаете, что Максимихин был в меня влюблен?

Учительница помолчала, словно вспоминала, кто такой Максимихин и почему он должен быть в кого-то влюблен. Эля ждала, затаив дыхание.

— В таком возрасте любовь не отличишь от дружбы. Что уж Максимихин хотел — любить или дружить, я не скажу. В этом возрасте влюбляются в любого человека, который произведет впечатление, и неважно, кто это — молодой, старый, какого он пола. Было видно, что он хотел с тобой общаться, но не знал, с какой стороны подойти.

Пока они говорили, обиженная девочка оторвалась от портфеля и уже дубасила послушно дожидающегося приказов учительницы Короткова.

— Отобьешь руку, ко мне жаловаться не приходи! — обронила Ирина Александровна, а сама повлекла Элю к школе. Как хорошо, что она ни о чем не спрашивала. — Сейчас раздобудем ключ от кабинета. Не болтаться же тебе по коридору полчаса. Какой у вас урок?

— Алгебра.

Вечное проклятие математики, сухая наука, которая знает все.

— Валентина Петровна придет со звонком, а ты как раз успеешь в классе подготовиться. — Она распахнула свои колдовские глаза. — Только быстро, пока мои не попереубивали друг друга.

Вахтер без вопросов выдал ключ. Эля зажала в кулаке железную пластинку, она приятно холодила ладонь.

Ирина Александровна уже спешила к своим оболтусам, когда Эля вспомнила.

— Спасибо, — крикнула она в спину учительнице. — Большое спасибо!

— Обращайся, если что! — отмахнулась Ирина Александровна. — Главное, помни, ты никогда не была и не будешь одна.

Надо же, как повезло карапузам — заполучить такую учительницу. Раньше бы ей это понять.

Класс был все такой же. Стены, цветы на окнах, доска с белесыми трещинками на зеленом фоне, учительский стол с вечными тетрадями в углу, наверное, очередная контрольная. Косой ряд парт с причаленными обтерханными стульями, портреты математиков над шкафом, пыльные наглядные материалы.

Как же ей всего этого не хватало! Этого вечно меняющегося постоянства.

Эля прошла по ряду, села на последнюю парту и принялась ждать. Она не сомневалась, кто придет первый. И даже кто второй.

Коридор полнился шумом. Эле почему-то казалось, что дверь вот-вот откроется и в класс ворвется сразу весь десятый, толпой, шумной, злой. Что они накинутся на нее и начнут мять.

Мирно вошедшая Минаева коротко глянула на Элю, так же коротко кивнула.

— А, это ты? Привет!

Без всякого интереса отвернулась, стала выкладывать на парту учебники с тетрадями.

— Привет! — запоздало выдавила из себя Эля. — Как каникулы?

— Нормально.

Машка наконец села вполоборота и посмотрела на Элю.

— А у тебя?

— Я болела. Всю неделю.

— А теперь?

— Выздоровела.

— Поздравляю! — Машка крутанулась, усевшись удобней, чтобы заняться своими любимыми учебниками. А потом повернулась опять.

— Нужна будет какая-нибудь помощь в занятиях, обращайся.

Сердце заколошматилось, улыбка стала раздирать щеки. Как там сказала мама? Все будет хорошо.

— Только если у тебя найдется холодец.

Машка обреченно закатила глаза к потолку, демонстрируя, насколько ей, якобы, все это надоело.

— Сегодня котлеты.

И отвернулась, но это уже было совсем другое дело. Потому что класс перестал быть вражеской территорией, полной мин и ловушек. Он превратился в то, чем был изначально — просто класс, где учились не только читать и писать, но и жить.

Дверь хлопала, впуская все новых и новых людей. Все они здоровались, спрашивали, как каникулы. И всем Эля говорила, что у нее все хорошо, она выздоровела.

— Ты гляди, какие люди! — шумно пронесся по проходу Костыльков. — Пульс, давление, анализы крови? В норме?

Он сидел на стуле в ряду около окна, раскачивался, норовя завалиться под горшок с геранью.

— В полной.

— Когда отправка в космос?

Они посмотрели друг другу в глаза. У Севки в коричневом море плескалось любопытство. Он вновь был готов искать клады и разгадывать тайны. Сейчас в любви признаваться начнет.

— Я уже там.

— Круто, — выдохнул отличник. — Хоть кто-то пообщался с инопланетянами.

К своему ряду у стены проплыла Ничка. Дятлов как всегда топал следом. Он даже изобразил на своем лице удивление и как будто бы радость. Доспехова была непреклонна в своей ледяной холодности.

Эля всем улыбалась. Она и правда была рада их видеть.

А потом пришла Алка. Она мазнула взглядом по Эле и поскорее села к ней спиной, на третью парту в среднем ряду. Долгие минуты она не шевелилась, демонстрируя напряженную спину. А может, не минуты, может, часы. Но вот Дронова не выдержала.

— И не надо на меня смотреть! — Она не только успела повернуться и встать, она мгновенно переместилась в пространстве, замерев перед Элей. — Я тебя ненавижу!

— Нет, — качнула головой Эля. — Это не так.

— И никогда не прощу! — Алкино лицо перекосило, словно она вот-вот заплачет.

— Я видела Сашку. Чуть не утопила его в нашем пруду. — И чуть помолчав, добавила: — Я рада тебя видеть!

Алка выпрямилась.

— Ты теперь будешь учиться с нами?

— Да, у меня все прошло.

Дронова нехорошо усмехнулась.

— Ты конченая дура!

— От такой же дуры слышу.

— Он всегда был в тебя влюблен.

— Сомневаюсь.

— Сходи к нему в больницу и сама спроси.

Дронова уже и про больницу знает. Здесь ни от кого ничего нельзя скрыть.

Сквозь низкие тучи пробилось солнце. Обычно в такие моменты люди улыбаются. Про обычно Эля не подумала. Она просто улыбнулась. Алка закатила глаза и отправилась к себе. Прежде чем сесть, обернулась.

— Доброе утро, — прошептала Эля, чувствуя, как то самое обещанное «хорошо» заполняет ее всю. Ей сейчас и правда было отлично.

Дронова кивнула. И даже, кажется, улыбнулась в ответ.

Примечания

1

Цитата из пьесы Евгения Шварца «Золушка». Мачеха, дав падчерице задания посадить семь розовых кустов, перебрать крупу и побелить забор, напоследок посоветовала ей «познать самоё себя».

2

Леди изо льда в пустыне,

Где паутина лжи превратилась в камень.

Леди изо льда с нарисованной улыбкой,

Мне бы согреть ее хотя бы на время.

Content

Елена Усачева
P.S. Я тебя ненавижу!

Часть первая Разноцветные лошадки

Глава первая Раз, два, три, если сможешь — убеги!

Глава вторая Фирменный салат «оливье»

Глава третья Течение реки

Глава четвертая Забывчивость

Глава пятая Чужой выбор

Глава шестая Поцелуй

Часть вторая Искупление

Глава седьмая Забытый фотоснимок

Глава восьмая И снова — карусель

Глава девятая Без любви

Глава десятая Бесчувственность

Глава одиннадцатая Чувство улыбки

Глава двенадцатая Право воды

Примечания