Пелам Гренвилл Вудхаус

Что-нибудь эдакое

Глава I

1

Нежный свет весеннего утра красиво освещал Лондон, животворя и радуя всех, кто шел или ехал по Пиккадилли. Кондукторы отпускали шутки, шоферы мягко улыбались, полисмены насвистывали, равно как и клерки, нищие просили подаяние с оптимистической прытью. Словом, утро выдалось хорошее.

Ровно в девять из квартиры 7А по Арундел-стрит вышел молодой человек.

Если есть на свете задворки, Арундел-стрит[1] можно к ним приписать. Проходя по северной стороне Лестер-сквер, вы и не заметите входа в узенький тупичок. День и ночь люди минуют его как ни в чем не бывало. В нем нет и сорока ярдов. Да, там есть две гостиницы — но какие? Словом, задворки, ничего не скажешь.

Формой своей тупичок похож на каменные сосуды, в которых итальянцы держат дешевое вино. Узкое горлышко сменяется чем-то вроде двора. По бокам от него стоят гостиницы, в глубине — меблирашки для достаточно бедных людей. Их тоже собираются сменить гостиницей, но все не соберутся, так они и стоят.

Комнаты — небольшие, кровать скромно прячется за ширмой. Есть и стол, и стул, и кресло, и шкаф, и жестяная ванна, которую можно оттереть. Все это вместе с завтраком — пять долларов в неделю. Эш Марсон платил их за квартиру 7А.

На двадцать шесть лет раньше у преподобного Джозефа Марсона и жены его Сары (Матч-Мидлфорд, графство Шропшир) родился мальчик. Назвали его так странно в честь богатого дяди — и зря, ибо дядя этот оставил деньги благотворительному заведению, мальчик же в свое время поступил в Оксфорд, чтобы заняться там богословием. Занимался он мало, зато пробегал милю за полторы минуты, а прыжки в длину принесли ему заслуженную славу.

Осчастливив многих своими победами над Кембриджем, он совсем забросил науки, а потому не обрел никакой пристойной профессии. Правда, он стал бакалавром, что позволило ему до поры до времени морочить ближних, давая уроки.

Накопив таким страшным образом немного денег, Эш приехал в Лондон и два года работал в газетах с переменным успехом, пока не вышел на издательский концерн «Мамонт», контролирующий несколько важных газет, несколько журналов и что-то еще, не гнушаясь жалкими деньгами мелких клерков и юных курьеров. Среди прочего он издает дешевые приключенческие книжки. Там и нашел свою нишу Эш Марсон. Именно его перу принадлежат «Похождения Гридли Квэйла». Раньше героев было много, равно как и авторов; теперь все выпуски, по одному в месяц, поставлял только он. Ему платили, он на это жил на Арундел-стрит в доме номер 3, квартира 7А, из которой и вышел в то майское утро.

Он был высок, строен, красив (светлый взор, сильный подбородок), одет в свитер и фланелевые брюки, обут в гимнастические туфли. В одной руке он держал гантели, в другой — скакалку.

Вдохнув и выдохнув утренний воздух так мерно и важно, что вы бы сразу узнали столь популярное в наши дни «глубокое дыхание», он положил гантели и принялся скакать.

Если мы подумаем о том, как сопротивляется Лондон подобным зрелищам, мы удивимся редкому спокойствию молодого человека. В Лондоне можно бежать за шляпой или за омнибусом, можно прыгать, спасаясь от такси. Но бегать ради легких, прыгать ради печени? Этого Лондон не простит, он высмеет вас.

Однако Арундел-стрит пока что не смеялась. Хозяин одной гостиницы смотрел куда-то вдаль; хозяин другой явно ни о чем не думал. В окнах появлялись головы, но ни одна из них не ухмыльнулась. Дети, и те не смеялись, а кошка терлась о перила не оборачиваясь. Словом, мы могли увидеть, чего добьешься, если действуешь тонко и терпеливо.

Три месяца назад, поселившись в квартире 7А, Эш Марсон понял, что придется выбирать: или откажись от упражнений, которые поистине стали второй натурой, или бросай вызов неписаным законам травли. Колебался он недолго. Здоровье и сила были его заветом. Упражнения бросать нельзя, ergo — бросаем вызов.

Когда он впервые появился перед домом в тапочках, на него смотрели:

Два кебмена (один пьяный).

Четыре лакея из одной гостиницы.

Шесть лакеев из другой.

Шесть горничных из одной гостиницы.

Пять горничных из другой.

Хозяин одной гостиницы.

Хозяин другой.

Дворник.

Одиннадцать зевак.

Двадцать семь мальчишек.

Кошка.

Все смеялись, включая кошку. Пьяный кебмен пропел: «Вернись домой, Билл Бэйли!» Эш делал упражнения.

Через месяц аудитория свелась к последнему пункту. Мальчишки еще смеялись, но без той победной убежденности, которую давало им одобрение взрослых.

Теперь, через три месяца, Эш стал явлением природы. Упражнялся он рьяно, стремясь изгнать усталостью мельчайшего беса, который не давал покоя с самого утра. Весной нам хочется другой, более яркой жизни, а уж тем паче — в такое утро, когда самый воздух что-то обещает и предвещает. Толстые немолодые джентльмены чуть не танцуют с зонтиками, а рассыльный свистит на ходу, восхищаясь жизнью.

Но юго-западный ветер несет и недовольство. Вдыхая запах странствий, мы горюем, что зря просадили жизнь. Именно это случилось с Марсоном. Никогда еще не был он так уверен, что попал в ловушку. Сейчас мысль о Гридли Квэйле била по голове, словно «тупое орудие», о котором мы так часто читаем в газетах. Скакалка не помогала. Он ее отбросил и взялся за гантели.

Не помогли и они. Он подумал, что давно не делал гимнастических упражнений Ларсена.

Лейтенант датской армии, носивший это имя, долго изучал анатомию, и теперь по всему миру многие завязываются узлом, верно, следуя схемам его превосходной книги. Мышцы обретают консистенцию резины. Кровь резво бежит по жилам. Если вы не сдадитесь, придет время, когда вы сможете одним ударом убить быка.

Все так, но достоинства в этих движениях нет. Скажем больше: с первого раза они покажутся смешными. Король Генрих I[2], чей сын утонул вместе с кораблем, никогда не улыбался только потому, что еще не было Ларсена.

Скрутив тело в пробочник, Эш Марсон и не думал о том, что кто-то может засмеяться. Он был прав. Хозяин одной гостиницы скользнул по нему взглядом; хозяин другой отрешенно глядел вдаль. Мальчишки молчали. Кошка терлась о перила.

Однако, раскручиваясь, он услышал сзади нежный, мелодичный смех. Три месяца назад он бы принял его как должное, но теперь — покраснел и обернулся.

В окне первого этажа сидела девушка. Весеннее солнце играло на ее золотистых волосах, светилось в синих глазах, которые, в свою очередь, зачарованно созерцали странное создание в фланелевых брюках. Секунды две девушка и Эш смотрели друг на друга; потом она нырнула в комнату, а он, вконец разбитый, собрал пожитки и пошел к себе.

Холодная ванна его не ободрила, а завтрак, предоставляемый хозяйкой, не ободрил бы никого. Когда Эш управился с клочковатой яичницей, горелым беконом и той цикорной жидкостью, которую кощунственно именуют кофе, он был совершенно несчастен. За письменным столом, пытаясь выжать из себя последнее похождение Квэйла, он просто выл от горя. Неотступный, хотя и мелодичный смех побуждал его мечтать о том, чтобы читающая чернь знать не знала никаких Квэйлов, а лично он, его создатель, лежал в могиле. Их зловещий союз длился больше двух лет, причем сыщик с каждым месяцем становился противней. В настоящее время он был исключительно самодоволен и ни в какую не видел, что одна лишь удача, поистине поразительная, помогает ему хоть что-то открыть. Словом, зависеть от него материально — все равно что сидеть на цепи у какого-нибудь дракона.

Отвращение к Квэйлу достигло апогея. Обычно Эш сперва выдумывал название, потом — подгонял к нему сюжет; и вот вчера, вдохновленный свыше, он написал на старом письме: Волшебная палочка смерти.

Теперь он смотрел на эти слова, как смотрит вегетарианец на гусеницу в своем салате. Вчера ему казалось, что заглавие — лучше некуда. Допустим, но что оно значит? Что это за палочка? Пока ты этого не понял, ты ничего не напишешь — однако нельзя швыряться такими заглавиями. Эш грыз вечное перо и ерошил волосы.

И тут постучались в дверь.

Он резко повернулся. Сколько можно говорить хозяйке, чтобы она не мешала, когда он работает! Быстро перебрав в уме язвительные ремарки, он крикнул:

— Да-а!

Вошла девушка, та самая девушка с синими глазами, которая смеялась над гимнастикой Ларсена.

2

Эш выглядел жалко по разным причинам. Во-первых, он думал увидеть хозяйку, женщину невысокую, и смотрел ниже, чем надо. Во-вторых, он скорчил заранее рожу, которую сразу не растянешь в милую улыбку. Наконец, если ты просидишь полчаса над листом с загадочной надписью, в мозгах еще нет той прыти.

По этой причине почти целую минуту он вел себя так глупо, что психиатр с ходу поставил бы диагноз. Поднялся он немного погодя, и странный, скрюченный скачок напоминал о лейтенанте Ларсене.

Девушка тоже смирилась. Будь он спокойнее, он бы заметил, что она краснеет. Но женщины сильнее мужчин, и первой заговорила она.

— Я вам помешала…

— Нет, что вы! — ответил Эш. — Что вы, что вы, что вы, чтовычтовы!..

Она перебила его:

— Я пришла попросить у вас прощения. Прямо не знаю, почему я засмеялась…

Наука, при всех ее успехах, еще не выяснила, что должен делать человек в такой ситуации. Если он промолчит, он покажется грубым. Если он что-то скажет, он покажется глупым. Колеблясь между этими возможностями, Эш взглянул на листок бумаги:

— Что такое палочка смерти?

— А, что?

— Палочка смерти.

— Не понимаю.

Бредовость этой беседы привела к тому, что Эш засмеялся. Засмеялась и гостья. Обоим стало значительно легче.

— Вы думаете, я сошел с ума? — осведомился Эш.

— Конечно, — отвечала девушка.

— Вообще-то сошел бы, если бы вы не явились.

— Почему?

— Пытался написать детектив.

— Я так и думала, что вы писатель!

— А вы?

— Я тоже. Вам не попадалась газета «Светские сплетни»?

— Нет.

— Рада за вас. Жуткая газета. Выкройки, советы влюбленным. Я каждую неделю даю рассказ про графа или про герцога. Подписываюсь по-разному. Ужас, не работа!

— Сочувствую, — сказал Эш, — но мы ушли от дела. Что такое палочка смерти?

— Волшебная?

— Естественно.

Девушка подумала.

— Ну как же! Палочка слоновой кости. Ее украли из индийского храма и верят, что всякий, кого она коснется, умрет. Она попала к герою, жрецы ему угрожают, шлют письма…

— Да вы гений!

— Что вы!..

— Гений, не спорьте. Я все вижу. Герой приглашает Гридли Квэйла, этот надутый идиот при помощи самых диких случайностей раскрывает тайну, а я получаю деньги на следующий месяц.

Девушка с интересом посмотрела на него:

— Вы автор «Гридли Квэйла»?

— Только не говорите, что вы это читаете!

— Нет, не читаю. Но издает его то же издательство, и я часто вижу эти выпуски.

Эш обрадовался, словно встретил в пустыне старого друга.

— Вы пишете для «Мамонта»? Ну, мы рабы с одной галеры! Придется стать друзьями. Правда?

— Я была бы очень рада.

— Тогда присядьте, поболтаем.

— Да вы работаете!..

— А вы меня спасаете.

Она присела. Казалось бы, просто, но Эш понял многое; скажем, она не села на край стула и не развалилась в кресле. Этикет не так уж строг на Арундел-стрит; те, кто живет в большом городе на небольшие деньги, ощущают себя особым братством.

— Представимся друг другу, — спросил Эш, — или миссис Белл сказала вам, как меня зовут? Кстати, вы здесь недавно, да?

— С позавчерашнего вечера. А как вас зовут, я сама знаю. Феликс Кловли.

— Господи! Неужели вы думаете, что человека могут так звать? Это я прикрываю свой стыд. Зовут меня Эш Марсон. А вас?

— Джоан Валентайн.

— Расскажете историю своей жизни, или мне сперва рассказать?

— Мне и рассказывать нечего.

— Ну-ну!

— Нечего, правда.

— Подумайте. Родились вы?

— Да.

— Где?

— В Лондоне.

— Вот видите. А я — в Матч-Мидлфорде.

— Не слышала.

— Странно! А я о Лондоне слышал. Надо бы прославить Мидлфорд, но, видимо, — не мне. Я неудачник.

— Сколько вам лет?

— Двадцать шесть.

— Как же вы можете знать, удачник вы или неудачник? Мне стыдно за вас.

— Да я же умею только писать про этого Квэйла!

— Почему «только»? Попробуйте делать что-нибудь еще.

— Что именно?

— Ну, что-нибудь этакое. Господи, вы — в самом большом городе мира, приключения — куда ни глянь, шансы просто кишат…

— Я их не вижу.

— Читайте газеты. Особенно объявления. Непременно что-нибудь найдете. Смелее! Кидайтесь на любой шанс…

Эш кивнул:

— Так, так, так. Говорите, говорите.

— А без меня вы не догадались? Лондон такой большой, тут столько всяких возможностей. Я осталась без гроша пять лет назад. Не важно почему. И что же? Я печатала на машинке, играла в театре, была гувернанткой, компаньонкой, горничной…

— Горничной?

— А что такого? Очень занятно. Куда лучше гувернантки.

— Да, понимаю. Я был учителем. Интересно, что бы сказал об этой профессии генерал Шерман[3]? Это вам не какая-то война! Значит, занятно быть горничной?

— Еще как! И потом, я изучила графов и герцогов, все со мной консультируются.

Эш вдохнул воздух — не научно, а восторженно.

— Какая вы молодец!

— Я?

— Ну, храбрая такая.

— Что ж, по мере сил. Мне двадцать три, я мало сделала, но неудачницей себя не считаю.

— Молодец, каких мало. Просто заочные курсы «Как обрести успех». Вы бы и медузу раскачали.

— Если я вам правда помогла…

— Не обижайте меня опять! Хотя я заслужил… Да, вы мне помогли. Я воскрес. Давно себя так не чувствовал…

— Это весна.

— Да, наверное. Мне кажется, я сделаю что-то особенное.

— Что ж, делайте. Вот у вас «Морнинг пост». Вы ее читали?

— Проглядел.

— Прочитайте объявления.

— Хорошо, хотя, по-моему, там одни жулики.

Джоан встала.

— До свиданья, — сказала она, — вам надо писать, мне — думать про герцога. Простите еще раз, что я тогда смеялась.

Эш схватил ее за руку.

— Смейтесь на здоровье! Приходите почаще и смейтесь. Когда я начал делать гимнастику, полгорода каталось на мостовой. Теперь они утихли, мне скучно. Вы еще не все видели, этих упражнений — двадцать девять. Шестое — смешнее всего. Завтра с него и начну. Недурно и одиннадцатое. Смотрите, не проспите.

— Спасибо. Ну, пока.

— Пока.

Рядом с листом бумаги, на котором сверкало замечательное, завлекающее название, лежала газета. Он обещал прочитать объявления. Значит, надо читать.

Он читал и падал духом. Мистер Брайан Макнил спал и видел, как бы поделиться деньгами с неимущим, но совершеннолетним субъектом, не требуя никаких гарантий. От него не отставали Энгус Брюс, Данкан Макфэрлан, Уоллес Макинтош и Дональд Макнэб. Как и он, они чуждались людей, не достигших совершеннолетия, но человек постарше мог просто прийти к ним и взять денег.

В отличие от них молодой человек (и христианин) хотел получить тысячу фунтов, чтобы завершить свое образование, объездив европейские страны.

Эш отбросил газету; так он и знал. Романтика умерла, приключений ждать неоткуда. И он начал писать «Волшебную палочку смерти».

Глава II

1

На Пиккадилли, в гостинице «Гвельф», высокородный Фредерик Трипвуд сидел, подтянув колени к подбородку, и печально глядел в пространство. У него было очень мало разума, но какой был, тот страдал.

Так оно в жизни и бывает. Проснешься буквально как огурчик; повернувшись к окну, возблагодаришь небеса за хорошую погоду; задумаешься о том, где бы получше закусить с друзьями по спортивному клубу, — и вспомнишь.

— А, черт! — сказал высокородный Фредди и чуть погодя прибавил: — Как было хорошо!

Несколько минут, не вставая с постели, он страдал и думал. Потом подтянул к себе телефон и набрал номер.

— Алло!

— Алло! — отозвался звучный голос на том конце провода.

— Дикки?

— А кто это?

— Я, Фредди. Дикки, старик, надо повидаться. Вы в двенадцать не уйдете?

— Нет. А в чем дело?

— Не телефонный разговор.

— Ладно. Кстати, поздравляю.

— Спасибо, старик. Большое спасибо, только вы не уходите. Пип-пип!

Он быстро положил трубку и вскочил, поскольку услышал, что скрипит ручка двери. Когда дверь открылась, он совершенно ничем не отличался от молодого человека, который бодро и споро начинает свой день.

В комнату вошел человек немолодой, довольно лысый, зато с тонкими чертами лица и рассеянным кротким взором.

— Ты только встаешь, Фредерик? — спросил он.

— Привет, папаша. Пип-пип. Я мигом.

— Надо было встать часа два назад. Очень хорошая погода.

— Сейчас, сейчас. Помоюсь, оденусь.

И он юркнул в ванную, тогда как отец его сел в кресло, сцепил кончики пальцев и горестно замер.

Как многие отцы его положения и ранга, граф Эмсворт не мог решить ту единственную проблему, которая (кроме разве что Ллойд-Джорджа[4]) отягчает жизнь нашей знати: Что Делать с Младшим Сыном? Ничего не попишешь, младший сын — ненужная роскошь, пустая обуза. Можно сказать британскому пэру, что ему все же лучше, чем треске, у которой в любую минуту обнаружится миллион потомков; сказать это можно — но зачем? Он не успокоится. Младший сын ему только мешает.

Высокородный Фредерик мешал с особым успехом. Граф Эмсворт по сути своей не мог ни на кого сердиться, но Фредди подошел к черте намного ближе, чем кто бы то ни было, упорно и разнообразно терзая добродушного пэра. Отдельные действия не могли вывести графа из терпения, и все же с поступления в Итон младший сын держал его в вечной тревоге.

Из Итона Фредди выгнали за то, что он, наклеив усы, шумел ночью на улице, а вот из Оксфорда — по другой причине: он поливал декана чернилами со второго этажа. Два года ушло на дорогого репетитора, причем за то же самое время младший сын набрал рекордное количество долгов и подозрительных друзей (и то и другое — скачки).

Все это доведет кротчайшего из графов; и лорд Эмсворт топнул ногой. Поднакачав сил, он в первый и в последний раз проявил решительность — перестал давать сыну деньги, увез в свой замок и держал там так крепко, что Фредди не видел столицы до вчерашнего дня, едва ли не целый год.

Возможно, мысль о том, что он ее все-таки увидел, подбодрила его, и он запел. Плеск воды смешался с нестройными звуками.

Лорд Эмсворт нахмурился и засучил плечами, но продолжалось это недолго. Вспомнил и он.

Что же именно? Вот что: прошлой осенью соседнее поместье снимал один американец, мультимиллионер по фамилии Питерc, у которого, кроме денег, были хронический гастрит и прелестная дочь. Соседи познакомились, Фредди и Эйлин даже подружились, а несколько дней тому назад — обручились, избавив тем самым лорда Эмсворта от единственной обузы.

Фредди совсем распелся, но граф это вынес. Удивительно, как все меняется, если ты сбыл сына с рук! Почти целый год несчастный пэр не ведал покоя. Бландингский замок просторен, но все же не настолько, чтобы никогда не наткнуться на Фредерика; а наткнувшись, отец с печалью видел, что сын страшно страдает. И сады, и парк были для пэра ближайшим подобием рая, но пленник ходил по ним с таким видом, словно это по меньшей мере Сибирь.

Теперь все иначе. Фредди женится. Лорду Эмсворту нравилась Эйлин, нравился и мистер Питерc. Словом, он так радовался, что испытал что-то вроде нежности, когда из ванной вышел сын в розовом халате. Сын же этот, в свою очередь, обрадовался тому, что отцовский гнев улетучился и мир, как говаривала Пиппа, в полном порядке.

Оделся он быстро, его всегда стесняло присутствие отца; и, вскакивая в брюки (сперва — не совсем удачно), вспомнил еще одно обстоятельство.

— Кстати, — сказал он, — я тут встретил приятеля и пригласил к нам. Ничего?

На секунду лорд Эмсворт приуныл. Он знал приятелей Фредди.

— Кто он такой? У нас будут мистер Питерc, и Эйлин, и все твои родственники. Если это…

— Нет-нет, он очень приличный! Фамилия — Эмерсон. Служит в Гонконге. Большая шишка. Эйлин он знает, вместе плыли в Англию.

— Я не помню никаких Эмерсонов.

— Понимаешь, мы вчера познакомились. Очень хороший человек, такой какой-то…

Лорд Эмсворт был слишком счастлив, чтобы толком рассердиться.

— Хорошо, пускай едет.

— Спасибо. Ты завтракал? А то я съем что-нибудь и немного прошвырнусь.

— Два часа назад. Надеюсь, ты заглянешь к мистеру Питерсу. Я пойду туда после ленча. Он хочет показать мне… как это их?.. да, скарабеев.

— Загляну, загляну, не волнуйся. А не успею — позвоню. Значит, я пошел, а?

Лорду Эмсворту было что ответить на эти речи. Во-первых, ему не понравилась легкость тона; во-вторых, ему показалось, что счастливый жених обычно более пылок. Хотя, с другой стороны, может, теперь так надо… Словом, он промолчал; а Фредди, обмахнув ботинки шелковым платком и вытерев платок о манжету, вышел с ним вместе в вестибюль, где они расстались. Сын собирался позавтракать, отец — побродить, коротая время до ленча. Граф не любил Лондона, он вообще не любил города, сердце его было в деревне.

2

На одном из этажей одного из зданий, стоящих на одной из улиц, которые, в свою очередь, бегут от Стрэнда к Темзе, есть дверь, а на ней — самая скромная из всех лондонских табличек:

Р. Джонс

Слева — «Брейбери-Эгглстон, генеральный директор компании по эксплуатации резиновых плантаций в Новой Гвинее», справа — «Рубиновые копи в Бхангалу», а тут, как фиалка среди орхидей, — просто «Р. Джонс».

Глядя на это, вы гадаете, кто же он такой и чем занимается так скромно. Гадал и Скотленд-Ярд, но узнал только то, что скромный Р. Джонс торгует антиквариатом, дает деньги в долг и в сезон играет на скачках. Мы не будем вас уверять, что этого хватило; тут уместней слово «растерянность». Сыщики подозревали, что он скупает краденое, но доказать не могли. Р. Джонс об этом позаботился. Он был очень занят, едва ли не занятее всех в Лондоне, но прежде всего он пекся о том, чтобы не было улик.

Если верить собрату по перу, небезызвестному Шекспиру, опасен только тощий человек[5] с голодным взором, а округлый, толстый и благодушный истинно невинен. Тогда Р. Джонс опасности не представлял, поскольку был самым круглым и толстым человеком в центрально-западной части Лондона. Можно сравнить его с мячом, можно — с мехами (если он идет вверх по лестнице), а можно — и с желе, если неосторожный друг внезапно хлопнет его по плечу. Правда, по лестнице он ходил редко, а по плечу его почти не били, ибо его круг считал это неуместным, уступая такую возможность стражам порядка, состоявшим на государственной службе.

Кроме того, Р. Джонс, человек лет пятидесяти, был седым и краснолицым. С друзьями он держался резво, со случайными знакомыми — еще резвее. Завистливые недоброжелатели полагали, что особая приветливость по отношению к молодым аристократам с маленьким лбом и большим кошельком принесла ему не одну сотню фунтов. Вышеупомянутая резвость и приятная округлость привлекали определенный человеческий тип, к счастью для него — достаточно богатый.

Фредди поддался его чарам, когда жил в Лондоне. Познакомились они на скачках, и с той поры Р. Джонс был другом и наставником графского сына. Вот почему весенним утром, а точнее — ровно в полдень сын этот обрадовался, когда ему открыл сам хозяин.

— Ах ты, ах ты, ах ты! — резво заметил Р. Джонс. — Кого мы видим! Счастливый жених собственной персоной!

Как и граф Эмсворт, он радовался будущей женитьбе. Когда Фредди перестал получать субсидию, он огорчился. Конечно, у него были другие источники дохода, но там приходилось все же ударять пальцем о палец. И вот появилась невеста миллионера…

— Одно слово — блудный сын! — продолжал он. — Давненько не виделись, давненько. Ай-ай-ай, как не совестно! Ну, полегче стало?

Фредди сел и принялся сосать набалдашник трости.

— Да нет, Дикки, не сказал бы. Удалось вот уехать, отцу надо в город, но в три часа едем обратно. Денег как не давал, так и не дает. Вообще я сел в лужу.

Резвые толстые люди тоже знают печаль. Р. Джонс загрустил и сослался на особо трудные времена. Как и думал Скотленд-Ярд, он давал деньги в долг, но не тогда, когда клиент сидел в луже.

— Нет-нет, — заверил Фредди, — я не о том! Честно говоря, у меня есть пятьсот фунтов. Наверное, хватит.

— Смотря на что, — возразил Р. Джонс, снова обретший резвость. Думал он о том, как хорошо бы встретить идиота, который дал Фредди столько денег. Где они, эти филантропы?

Фредди тем временем вынул из кармана портсигар, а из портсигара газетную вырезку.

— Про Перси слыхали? — спросил он.

— Про какого Перси?

— Ну, про Стокхита.

— А, лорд Стокхит! Мало того, я был в суде, все три дня. — Р. Джонс приятно хихикнул. — Ваш приятель? Может, родственник? А, кузен! Видели бы вы его на перекрестном допросе! Ухохочешься. А письма-то, письма! Читали, понимаете, вслух, и это уж…

— Не надо! — вскричал Фредерик. — Дикки, не надо! Я все знаю, я видел газету. Его выставили таким дураком…

— Что поделаешь, он дурак и есть. Да, ощипали голубчика!

Фредди просто дернулся от боли.

— Дикки, не надо! Я не могу!

— Чего он вам дался?

— Не в нем дело. Дикки, я сам влопался.

— Ну! Обещали жениться?

— Не то чтобы обещал… Давайте я по порядку. Помните «Девицу из Дублина» в прошлом году? Там была одна хористка.

— Больше, больше. Целая куча.

— Вообще-то больше, но одна — особенная. Ее зовут Джоан Валентайн. Мы с ней не знакомы.

— Минуточку! Ничего не понимаю.

— Ну как же? Я ходил в театр каждый день, жутко в нее влюбился…

— И не пошли за кулисы?

— Именно. Я был такой кретин…

— Не скромничайте!

— Был, был, а то бы познакомился. Но я ей писал. Объяснялся в любви.

— Предложение делали?

— А?

— Просили выйти за вас замуж?

— Не помню. Наверное, просил. Жутко влюбился.

— Почему вы с ней не встретились?

— Она не хотела. Приглашаю в кафе — не идет. И на письма не отвечала. А потом…

Голос его угас. Он присосался к набалдашнику.

— Да?

Фредди залился алым румянцем и глядел в сторону.

— Стихи!..

Р. Джонс затрясся и засверкал глазками.

— Стихи ей писали?

— Ярдами, Дикки, ярдами! Видите, как я влип? Теперь, после Перси, такие дела вошли в моду. Прочтет объявление о помолвке — и все, конец! Наверное, только того и ждала. У нее все карты. Если в суде прочитают стихи, мне вообще придется уехать. А дома что будет! Отец меня убьет. Влип, ничего не скажешь.

— Что ж я могу сделать?

— Письма от нее получить! Я сижу в деревне. Потом, я вообще бы не справился. Тут нужен умный, бывалый человек.

— Спасибо за комплимент, только этого маловато. Вот вы говорили, пятьсот фунтов?..

— Говорил, говорил. Пожалуйста. Так вы пойдете? Хватит ей этого?

— Посмотрим…

Фредди поднялся со стула почти счастливый. Скотленд-Ярд не доверял Р. Джонсу, а Фредерик Трипвуд — доверял.

— Спасибо, Дикки, спасибо! — сказал он, пылко тряся его руку. — Значит, поручаю все вам. Если что, напишите. Спасибо, до свиданья, пип-пип.

Дверь закрылась. Р. Джонс с удовольствием хрустел купюрами. Он был совершенно счастлив. Удастся его миссия или нет, небеса послали ему целых пятьсот фунтов.

Глава III

1

Граф Эмсворт стоял в дверях столовой и рассеянно, но благосклонно глядел на собратьев по клубу, которые, звеня ножами и вилками, ели второй завтрак. Если бы кто-нибудь оглянулся, ему бы показалось, что новоприбывший позирует для статуи, олицетворяющей Приветливость. Бледно-голубые глаза сияли сквозь очки, улыбка говорила о полном мире, солнечный свет окружал ореолом лысую голову.

По-видимому, графа никто не заметил. Он так редко бывал в Лондоне, что в клубе его не знали, да и вообще старый консерватор[6] не станет замечать за едой того, что не стоит на столе. Чтобы привлечь его внимание, надо быть не графом, а бараньей котлетой.

Не решаясь пройти меж рядами и найти себе столик, робкий пэр стоял бы до бесконечности, если бы к нему не подскочил метрдотель Адамс, непрестанно сновавший по залу, словно сенбернар в поисках путников.

— Столик, ваша светлость? — спросил он. — Сюда, ваша светлость.

Кто-кто, а метрдотель помнил пэра. Собственно, он помнил всех. Лорд Эмсворт, нежно улыбаясь, последовал за ним к дальнему столику. Адамс вручил ему меню и стал поджидать, заботливо, как Провидение.

— Мы редко вас видим, ваша светлость, — начал он. Ему полагалось по должности знать вкусы всех членов клуба. Одним он вручал меню быстро, молча, деловито, почти резко, словно понимая, что есть минуты, когда не до разговоров. Другие предпочитали беседу, в которой тема еды — на втором плане.

Изучив меню с кротким любопытством, граф положил его на столик и охотно ответил:

— Да, я редко бываю в городе. Я его не люблю. Вот деревня… поля… леса… птицы…

Заглядевшись на что-то, он умолк, потом вопросительно посмотрел на Адамса:

— О чем я говорил, мой дорогой?

— О птицах, ваша светлость.

— О птицах? О каких птицах?

— Вы говорили о прелестях сельской жизни, ваша светлость. Птицы — это пример.

— А! Да, да, да. Да, да, да, конечно. Вы ездите за город?

— Главным образом к морю, ваша светлость. Когда беру отпуск.

Граф снова на что-то загляделся, презрев все земное. Потом вышел из транса.

— О чем мы говорили, мой дорогой?

— Я сказал, ваша светлость, что езжу к морю.

— А? Э? К какому морю?

— На берег Ла-Манша, ваша светлость.

— Почему?

— Отдохнуть, ваша светлость. В отпуск.

— Во что?

— В отпуск, ваша светлость.

— А зачем?

Адамс улыбался на службе только профессиональной улыбкой, которая необходима, если клиент пошутил, и сейчас он отложил реакцию на будущее, чтобы посмеяться вместе с женой. Адамсы ждали гостей, а метрдотель любил публику. Вы бы не догадались по его виду, что в своей среде он слывет блестящим имитатором; но в последнее время ему недоставало достаточно курьезных случаев. Радуясь удаче, он все же горевал о том, что редко встречается с владельцем Бландингского замка.

— Адамс, — спросил тем временем граф, — кто это там, у окна? Ну, в коричневом костюме.

— Это мистер Симмонс, ваша светлость. Присоединился к нам в прошлом году.

— В жизни не видел, чтобы откусывали такие куски! А вы видели?

Адамс воздержался от ответа, но внутри, в душе, просто расцвел. Мистер Симмонс был одной из его лучших моделей. Рассказ о том, как лорд Эмсворт подмечает его недостатки, сулил истинный триумф, хотя жена, видимо, скажет, что эту сцену не стоит разыгрывать при детях.

— Он, — продолжил граф, — роет себе могилу. Да, роет. Зубами. Вы откусываете большие куски?

— Нет, ваша светлость.

— Это хорошо. Это разумно. Очень разумно, Адамс. Очень… О чем я говорил?

— О том, ваша светлость, что я не откусываю больших кусков.

— Правильно. И не откусывайте. У вас есть дети?

— Да, ваша светлость, двое.

— Надеюсь, вы их учите есть медленно. Иначе им придется плохо. Вот американцы едят быстро и портят себе желудок. Мой знакомый американец, мистер Питерc, ужасно страдает.

Адамс понизил голос и доверительно проурчал:

— Не сочтите за дерзость, ваша сссввв… я читал в газете…

— О желудке мистера Питерса?

— Об его дочери, ваша ссссс, и мистере Фредерике. Разрешите принести поздравления?

— Э? Что? Принести? А, да, да, да, принесите. Да, да. Конечно. Оч-чень хорошо. Давно пора угомониться. Я так и сказал. Сиди без денег, в город не езди — да, да, пусть посидит, бездель…

У лорда Эмсворта бывало просветление, и он внезапно понял, что говорит сам с собой. Мгновенно одумавшись, он заказал бульон. Ему было неудобно перед Адамсом, но тут он увидел, как мистер Симмонс ест сыр, и забыл обо всем.

Бульон вернул благодушие. Когда Адамс снова подошел к столику, граф осведомился:

— Значит, вы читали о помолвке?

— Да, ваша светлость, в «Дейли мэйл». А в «Дейли миррор» есть фотографии. Миссис Адамс их вырезала и положила в альбом. Не примите за дерзость, очень красивая молодая леди.

— Очень, Адамс, очень. И богатая. Мистер Питерc — миллионер.

— Так и сказано в газете, ваша светлость.

— Они там все миллионеры. Интересно, как им удается? Надеюсь, он честный человек, а вот желудок — никуда! Ел большими кусками. Вы не едите большими кусками, Адамс?

— Нет, ваша светлость.

— Покойный Гладстон[7] жевал все по тридцать три раза. Очень разумно, если не спешишь. Какой вы порекомендуете сыр?

— Многим, ваша светлость, нравится горгонзола.

— Прекрасно, прекрасно, превосходно. Что в американцах хорошо, это их деловитость. Мистер Питерc в одиннадцать лет зарабатывал двадцать долларов в неделю. Продавал мяту в салуны, это у них такие кафе. Не могу понять, зачем им мята. Видимо, для кошек. Вы подумайте, двадцать долларов! Это четыре фунта. Я в одиннадцать лет столько не зарабатывал. Точнее, я никогда столько не зарабатывал. Поразительно, Адамс! Если бы каждый был таким деловитым… Я сыр съел?

— Еще нет, ваша светлость. Я собирался послать за ним лакея.

— Не надо. Пусть принесет счет. У меня встреча.

— Разрешите взять вилку, ваша светлость?

— Э? Что? Вилку?

— Вы машинально положили вилку в карман.

Лорд Эмсворт вынул вилку, словно неопытный фокусник, чей фокус удался против всех ожиданий, и с удивлением взглянул на Адамса:

— Кажется, я становлюсь рассеянным, мой дорогой. Вы не замечали?

— О нет, ваша светлость!

— Очень странно, очень… Пожалуйста, вызовите такси.

— Швейцар сейчас подзовет, ваша светлость.

— И верно! Швейцар. До свиданья, Адамс.

— До свиданья, ваша светлость.

Лорд Эмсворт благодушно направился к двери. Адамс благоговейно смотрел ему вслед.

Катясь по солнечным улицам, граф нежно улыбался бесчисленным жителям Лондона. Все беспокоились; он был счастлив. Беспокоиться, в сущности, — специальность двадцатого века, но лорд Эмсворт ее не ведал. Быть может, в его жизни не было тех, высших, чувств, которые уподобляют нас богам. Он не знал того трепета, какой вызывает в нас победа; зато не знал и стыда, связанного с поражением. Имя его после смерти не войдет в анналы истории, но он к тому и не стремился. Он был счастлив, как только может быть счастлив кто-то в наш тревожный век.

Автомобиль остановился у дома с веселыми цветами на окнах. Лорд Эмсворт заплатил шоферу и посмотрел на дом, гадая, зачем он сюда приехал.

Несколько минут напряженной мысли решили проблему. Здесь жил мистер Питерc, а он, то есть граф, должен посмотреть его скарабеев.

Именно, скарабеев.

Ска-ра-бей. Скоро-бей… Может быть, воробей? Нет, тогда — воробьев, и вообще их не собирают. Кто же это такие?

Скорее всего рыбы.

* * *

В нашем мире есть люди, которые просто не умеют отдыхать; отдыхом они называют перемену работы. К этому многочисленному классу принадлежал Дж. Престон Питерc, отец известной нам Эйлин, буквально помешавшийся на достаточно неприятных с виду египетских скарабеях.

Пять лет назад расшатавшиеся нервы привели его к нью-йоркскому врачу, который сказал, что надо заиметь хобби.

— Какое? — раздраженно спросил мистер Питерc, у которого уже пошаливали и желудок и характер. Самое слово «хобби» не понравилось ему. Он занимался делом, а не всякой чушью — но врач заметил, что именно поэтому сейчас приходится выписывать чек на сто долларов. Это подействовало. Мистер Питерc совсем не любил выписывать чеки.

— Любое, — продолжал врач. — Чем вы интересуетесь?

Мистер Питерc подумал, но ничего не вспомнил. Даже еда почти перестала его интересовать.

— Вот я, например, — сообщил все тот же врач, — собираю скарабеев. Почему бы и вам этим не заняться?

— Потому, — отвечал мистер Питерc, — что я ничего о них не знаю. Кто они такие?

— Слово «скарабей», — с удовольствием начал врач, — происходит от латинского «scarabeus», то есть жук.

— Жуков я собирать не буду, — сказал мистер Питерc. — Еще чего! Жуков!

Врач подумал, не лучше ли обратить пациента к почтовым маркам, но все же пояснил:

— Скарабей — египетский символ в виде жука. Использовались они как печати, обычно — вправленные в кольца. Есть и простые украшения, скажем — из них низали ожерелья. На многих скарабеях мы видим надписи, к примеру: «Мемфис велик вовеки».

Мистер Питерc мгновенно перешел от брезгливости к приветливому любопытству.

— У вас такой есть?

— Простите?

— Этот, с Мемфисом. Я там родился.

— Вероятно, речь идет о другом Мемфисе.

— Ну, прямо! Другого нет. Мемфис — в Теннесси.

Врач был врачом, а не пациентом именно потому, что избегал споров.

— Посмотрим мою коллекцию, — предложил он, — тут, рядом.

Так мистер Питерc помешался на скарабеях.

— За сколько времени, — спросил он, — можно вот это собрать?

Врач своей коллекцией гордился.

— За сколько? — переспросил он. — Такую коллекцию? За много лет, мистер Питерc.

— Ну, прямо! — вскричал пациент. — Соберу за полгода. Спорим на сто долларов.

С этой секунды мистер Питерc вложил в скарабеев ту неудержимую энергию, которая принесла ему и миллионы, и гастрит. Он вынюхивал их, как собака — добычу. Он вытягивал их из всех уголков света и к должному сроку обладал огромной коллекцией.

На этом кончилась первая фаза его отношений со скарабеями. Он вызвал эксперта и попросил выполоть плевелы. Эксперт не сплоховал. Когда он закончил работу, жуков осталось не более дюжины.

— Остальное, — пояснил он, — практически мусор. Рекомендую выбросить. А эти хорошие.

— В каком смысле? — спросил мистер Питерc. — Почему одни годятся, другие — нет? По-моему, они все одинаковые.

Эксперт часа два говорил о Новом царстве, Среднем царстве, Осирисе, Амоне, Нут и Бает, Хеопсе, династиях и гиксосах, царевне Гилухипе, царице Тиц, озере Зарухи и Книге мертвых. Говорил он со вкусом. Ему все это нравилось.

Выслушав его, мистер Питерc сказал: «Спасибо», пошел в ванную и вытер одеколоном виски. Так он стал истинным коллекционером. Важно ли, в конце концов, что ты собираешь? Раньше он собирал доллары, теперь — скарабеев, как собирал бы бабочек, старый фарфор или что еще, если бы они ему выпали. Годы шли, он любил жуков той любовью, которая сильнее влюбленности; любовью, ведомой только маньякам-собирателям. Отойдя от дел, он предался ей всем сердцем, лелея каждого жука, как лелеет золото скупец. Коллекционирование подобно пьянству. Оно начинается с развлечения и кончается неволей.

И вот, он любовался своими сокровищами, когда горничная доложила, что пришел лорд Эмсворт. Они хорошо относились друг к другу. Американская прыть зачаровывала кроткого графа. Он был рад, что не обладает этим свойством, но как зрелище его одобрял; так человек не хочет стать пурпурной коровой, но с удовольствием на нее посмотрит. Что же до миллионера, он не видел таких людей за всю свою долгую жизнь. Однако была у них и общая черта — они собирали коллекцию.

Конечно, различались они и в этом. Мистер Питерc, как мы говорили, собирал яростно и упорно, лорд Эмсворт — благодушно и рассеянно. Музей в Бландингском замке был похож на лавку старьевщика-любителя. Рядом с Гуттенберговской Библией лежала пуля из-под Ватерлоо, изготовленная для туристов одной бирмингемской фирмой.

— Мой дорогой, — сказал граф, радостно входя в комнату, — надеюсь, я не опоздал? Зашел поесть в клуб.

— Я бы угостил вас, — сказал мистер Питерc, — но, сами знаете, я обещал врачу соблюдать диету. Один с Эйлин я как-то ем, а вот смотреть на человеческие блюда… нет, не могу.

Лорд Эмсворт сочувственно покурлыкал, сам он очень любил есть, мистер же Питерc перевел беседу в другое русло.

— Вот мои скарабеи, — сказал он.

Лорд Эмсворт надел пенсне, и кроткая улыбка сменилась тем, что кинорежиссер мгновенно опознал бы. Несчастный граф пытался «выразить интерес», хотя чутье подсказывало ему, что такой скуки он еще не испытывал.

Мы можем ругать нашу аристократию, можем ходить на митинги, но, ничего не попишешь, кровь — это кровь. Английский пэр, умирая со скуки, этого не покажет. Сызмальства привык он, гостя в замках, осматривать конюшни, выражая поддельную радость, и спартанские навыки держат его всю жизнь.

Мистер Питерc тем временем говорил о разных царствах, об Осирисе, об Амоне, о Нут и Бает, Хеопсе, гиксосах и совсем уж распелся, перейдя к царевне Гилухипе, озеру Зарухи и Книге мертвых. Время бежало…

— Посмотрите на этого, лорд Эмсворт.

Граф заморгал и очнулся, перескочив из приятных теплиц и тенистых садов в Лондон, где мистер Питерc почтительно и гордо держал на ладони какую-то пакость.

Пришлось ее взять. Судя по всему, хозяин ждал именно этого. Ну что ж…

— Ах! — сказал лорд.

— Хеопс четвертой династии, — сказал мистер Питерc.

— Простите?

— Хеопс! Четвертой династии!

Лорд Эмсворт растерялся. Нельзя же, в конце концов, все время твердить «ах».

— Ой, Господи! — воскликнул он. — Хеопс!

— Четвертой династии.

— Боже ты мой!

— Каково, а?

Именно здесь беседу прервало Провидение, которое не даст в обиду хорошего человека.

— Простите, — сказала, входя, горничная, — вас к телефону.

— Я сейчас, — сказал гостю мистер Питерc.

— Пожалуйста, — заверил его благодарный лорд Эмсворт. — Пожалуйста, пожалуйста, прошу. Не беспокойтесь.

Хозяин вышел. Он остался один. Солнце сияло за окном, на тихой улице. Были там и деревья. Граф любил их и одобрительно на них взглянул. Потом из-за угла вышел человек с тачкой, полной цветов.

Цветы! Несчастный граф, словно голубь, перенесся в свой замок. Цветы… Сказал он садовнику, что делать с гортензиями? А вдруг забыл? Тот в жизни сам не догадается!

Думая о садовнике, лорд Эмсворт заметил, что в руке у него что-то есть. И, положив загадочную штуку в карман, вернулся к размышлениям.

2

Примерно в то время, когда граф Эмсворт направлялся к мистеру Питерсу, на Стрэнде, в ресторане «Симеон», сидели двое. Она была миниатюрной и приветливой девушкой лет двадцати, он — крепким молодым человеком с рыжевато-каштановыми волосами и усиками, благоговейно и решительно глядевшим на нее. Девушку звали Эйлин Питерc, молодого человека — Джордж Эмерсон. Вообще он служил в Гонконге заместителем начальника полиции, сейчас — приехал в отпуск. Лицо у него было смелое, честное, подбородок — упрямый.

В Лондоне много ресторанов: от тех, где вам кажется, что вы — в Париже, до тех, откуда вам хотелось бы туда перенестись. Есть чертоги на Пиккадилли, есть тихие места в Сохо, есть фабрики пищи на Оксфорд-стрит и на Тоттэнхем-корт-роуд. Есть мрачные заведения, где подают только овощи. Но «Симеон» — один.

Только здесь англичанин за полфунта буквально фарширует себя. Только здесь весомый уют сочетается с изяществом. Сюда приходят делегаты клерикального конгресса, чтобы съесть обед, которого хватит до следующего приезда. Сюда спешат отцы и дяди с детьми и племянниками, благословляя «Симеона», ибо только он накормит юного удава за человеческую цену. Сюда несутся суфражистки, чтобы разговеться после голодовки.

Хорошее место, спокойное, сердечное, истинный храм еды. Нет музыки, столь вредной для пищеварения, нет и широкого прохода, на который так тянет смотреть. Сидишь себе наедине с обедом, жрецы в белом тихо катят тележки, от которых поднимается пар, а по всему залу за столиками едят прихожане с тем сосредоточенным, решительным видом, который отличает питающегося англичанина, хищную рыбу, Теодора Рузвельта[8] и гусеницу Pseudaletia unipuncta.

Говорят здесь мало, а сейчас говорили только двое.

— Вам надо, — сказала она, — жениться на Джоан Валентайн.

— Мне надо, — отвечал он, — жениться на Эйлин Питерc.

Она подняла упавшую на пол газету и развернула ее на столике. Он презрительно взглянул на фотографии Эйлин и объемистого хмурого юноши с тем напряженно-остекленелым взглядом, с каким смотрят в аппарат наши молодые люди.

Под одной фотографией было написано: «Мисс Эйлин Питерc, которая выходит замуж в июне за Фредерика Трипвуда», под другой — «Фредерик Трипвуд, который женится в июне на мисс Эйлин Питерc». Заголовок в центре полосы гласил: «Международная свадьба. Сын графа Эмсворта сочетается браком с наследницей американского миллионера». Купидон в звездах и полосах целился в молодого человека, купидон на нашем флаге — в девушку.

Журналист постарался. Без обиняков и оговорок он сообщал рядовому читателю, что Эйлин выходит за Фредди. Но Джордж Эмерсон рядовым читателем не был.

— Не верьте газетам, — сказал он. — Что это за жирные младенцы в купальных костюмах?

— Купидоны, Джордж.

— Почему?

— Они божества любви.

— При чем тут любовь?

Эйлин отрешенно съела жареную картошку.

— Джордж, — сказала она, — вы стараетесь меня рассердить. Вы не знаете, как вредно сердиться за едой! Папа именно так испортил себе желудок. Пожалуйста, кликните официанта, пусть принесет еще баранины.

Джордж сурово оглядел зал.

— Почему, — спросил он, — в Лондоне все одинаковые? Мне говорили, что китайцев не отличишь друг от друга, но это ложь. А здесь… — Взгляд его скользнул по толстому джентльмену за соседним столиком, который тихо ел пирог с рыбой. — Видите этого типа в сером костюме? Если бы он стукнул вашего Фредди, связал и пришел вместо него в церковь, вы бы не заметили.

— Они совсем не похожи, — возразила Эйлин. — И какой он вам Фредди? Вы с ним не знакомы.

— Знаком. Мало того, он просил меня называть его по имени. «Да ладно, старик, какие Трипвуды? Для друзей я Фредди».

— Джордж, вы это выдумали!

— Ничего подобного. Мы познакомились вчера на боксерском матче. Он перехватил у меня пятерку.

— Вы просто хотите меня с ним поссорить. Это нехорошо, Джордж.

— То есть как «поссорить»? Я говорю чистую правду. Вы сами знаете, что не любите его, и выйдете замуж за меня.

— Откуда вы взяли, что я его не люблю?

— Если вы, глядя мне в глаза, скажете: «Я его люблю», — все. Откажусь от своих притязаний и буду нести ваш шлейф.

— Официант уходит, — сказала Эйлин.

Джордж подозвал жреца и заказал еще баранины.

— Прошу, — холодно заметил он. — Наслаждайтесь.

— Да, Джордж! — воскликнула она. — Тут такое вкусное мясо!

— Станьте немного духовней. Я не хочу говорить о еде.

— На моем месте, Джордж, вы бы ни о чем другом не говорили. Я понимаю, у отца диета, но мне очень трудно есть одни орехи и травки.

— Так не ешьте. Вы просто помешались на своем отце! Не хотел бы его ругать…

— Ладно, Джордж, говорите прямо.

— И скажу. Вы его распустили. Нет, я никого не виню. Видимо, дело в характере. Он сердитый, вы уступчивая. Возьмем эту диету. Хорошо, ему нельзя ничего есть, кроме всяких бананов. А при чем тут вы? Почему он вас заставляет…

— Он не заставляет, я сама, чтобы ему было легче. Если я сдамся, он закажет pate de fois gras[9]. Или омара. Какой это ужас, Джордж! Аппетит десятилетнего мальчика, а желудок — Рокфеллера. По отдельности еще ничего, но вместе…

— Что ж, — сказал Джордж, — если вы морите себя голодом, говорить не о чем.

— Но вы все равно будете говорить?

— Конечно, буду. Возьмем этот идиотский брак. Кто его подстроил? Ваш папа. Почему вы не протестуете? Не хотите его обидеть. Ладно, сделаю все за вас. Поеду в Бландинг.

— В Бландинг?

— Фредди меня пригласил.

— Джордж, дорогой, разве вы не читали книг по этикету? Разве вы не знаете, что нельзя гостить у кого-то и ухаживать за его невестой? Так никто не делает!

— Никто? Взгляните на меня.

Эйлин мечтательно глядела вдаль.

— Интересно, — вымолвила она, — как это — быть графиней?

— Ответа вы не узнаете, — заверил Джордж. — Этот ваш кретин графом не станет. Старший брат, лорд Бошем, здоров как бык, и у него три здоровых сына. У Фредди столько же шансов на титул, как у меня.

— Джордж, вы мало читаете. Старшие сыновья беспрерывно ходят на яхтах со всей семьей. И тонут.

— Эйлин, хватит шутить. Я полюбил вас на «Олимпике», объяснился два раза там же и один раз в поезде. С тех пор восемь месяцев подряд я прошу вашей руки и устно, и письменно. Теперь я поехал домой, в Шотландию, вернулся — и что же? Вы собираетесь замуж за этого оболтуса.

— Вы — истинный рыцарь, Джордж. Другой бы на вашем месте ругал моего жениха.

— Зачем? Он кретин и пугало, но вообще я против него ничего не имею. Это вам он не подходит. Какой бы вы были женой серьезному рабочему человеку!

— Разве Фредди работает?

— Я не о нем, а о себе. Прихожу домой, устал, на службе бог знает что делается. Тут подходите вы, кладете мне на лоб прохладную руку…

Эйлин покачала головой:

— Не надо, Джордж. Вы мне очень нравитесь, но мы друг другу не подходим.

— Почему?

— Вы слишком сильный, слишком властный. Наверное, вы сверхчеловек, о которых так много пишут. А я слишком мягкая. Вам нужен кто-то вроде Джоан.

— Опять эта Джоан! Кто это?

— Моя школьная подруга, я ведь училась тут, в Англии. Потом я уехала, а вчера встретила ее на улице. Отец у нее разорился и умер, она очень много перенесла. Где она только не служила! В театре, в магазине, всюду. Какой ужас, да?

— Кошмар, — без особого пыла откликнулся Джордж.

— Она такая сильная, — продолжала Эйлин, — вы бы прекрасно ужились.

— Спасибо. Брак не бокс. Мне нужна кроткая, уютная, жалостливая жена. Поэтому я люблю вас.

Эйлин засмеялась:

— Ну, Джордж! Пойдемте, у меня масса дел. Если Фредди в городе, он захочет со мной повидаться.

Эмерсон покачал головой:

— И что вам дался этот Фредди? Ничего, приеду в Бландинг, там разберемся. Вам от меня не уйти.

3

Мы, умные, ученые романисты, сменяем романы на сценарии потому, что сценарий намного приятней и проще.

Скажем, если бы я писал сейчас для кино, на экране возникла бы надпись:

МИСТЕР ПИТЕРС ОБНАРУЖИЛ ПРОПАЖУ

А зрители бы увидели, как сердитый человечек все это изображает. Минутное дело.

Печатное же слово требует большего.

Вынести бурю довелось той же Эйлин. Страдает всегда невинный.

— Старый гад! — кричал мистер Питерc.

— Папа!

— Что «папа»? Ну что «папа»? Да лучше бы он дом у меня отнял! Понимает, мерзавец, что почем! Казалось бы, можно оставить на секунду будущего родственника! Куда там! Коллекционер — хуже разбойника. Я бы скорей доверился синдикату Джесси Джеймс — Дик Тарпин — капитан Кидд[10]. Хеопс четвертой династии! Он больше пяти тысяч стоит!

— Папа, напиши ему. Он такой милый. Это он не нарочно.

— Не на-роч-но?! А как, по-твоему? Взял на сохранение? Старый клептоман! Нарочно, нарочно, не волнуйся. У него в замке музей. Я бы пять тысяч дал, если там найдется хороший взломщик! Взял бы он скарабея, стукнул заодно твоего лорда…

— Папа, скажи ему, он отдаст.

— Прямо сейчас! Отдаст он! Он помолвку расторгнет. Только намекни, он такую отмочит фамильную честь!..

— Я не подумала.

— Ты вообще не думаешь, то-то и плохо, — заключил беседу мистер Питерc.

Эйлин не заплакала, она плакать не любила, но, при всей своей кротости, обиделась — такие сцены всегда огорчали ее — и, воспользовавшись минутным затишьем, выскользнула из комнаты.

Ей очень хотелось, чтобы ее утешили. Кто же? Джордж Эмерсон? Он может перейти от слов к действиям. Вероятно, он считает, что лучший способ утешения — посадить ее в такси и отвезти в регистратуру.

Тогда к кому же ей пойти?

Перед ней встал образ Джоан Валентайн — сильной, уверенной, веселой, несокрушимой. Она надела шляпку и пошла к ней.

Как ни странно, на четверть часа раньше туда же отправился мистер Джонс.

4

После бурной, тяжелой сцены приятно перенестись в обитель мира и счастья; и я рад, что летопись наша уводит далеко от мистера Питерса, в курительную комнату Бландинга, известную своим уютом.

Когда Эйлин шла к подруге, в комнате этой находились три человека. Поближе к дверям, в кресле, сидел и читал Фредерик Трипвуд. Неподалеку распластался молодой человек, смотревший сквозь очки в роговой оправе на спинки игральных карт (Руперт Бакстер, бесценный секретарь лорда Эмсворта, недостатков не имел, но пасьянсом баловался). Дальше находился сам граф, тихо куривший сигару.

Книга, которую читал Фредди, привлекала красно-бело-желтой обложкой, украшенной вдобавок чернобородым человеком, светлобородым человеком, безбородым человеком и дамой, состоящей из глаз и волос. Чернобородый человек из каких-то своих соображений привязал даму к сложной машине, светлобородый помогал ему, а вот безбородый, вылезая из люка, целился в них обоих.

Под картинкой была подпись: «Руки вверх, негодяи!», а наверху — надпись: «Феликс Кловли. Похождения Гридли Квэйла, сыщика». Фредди читал с упоением. Лицо его пылало, волосы встали дыбом, глаза вылезли. Он переживал то же самое, что герои.

В наше время всякий, если постарается, найдет словесность, соответствующую его умственному уровню. Серьезные ученые люди терзали Фредди латынью, греческим и английским, но он с овечьим постоянством отвергал все шедевры, созданные на этих языках, предполагая, что, кончив школу, читать ничего не будет.

Однако он ошибся. Через годы он стал читать о Гридли Квэйле, сыщике. Только Гридли вносил свет в его унылую жизнь, был оазисом в пустыне. Хорошо бы, думал Фредди, познакомиться с человеком, который это пишет…

Лорд Эмсворт курил, прихлебывая виски с содовой, опять курил, опять прихлебывал и наслаждался миром. Разум его был пуст настолько, насколько может быть пустым человеческий разум.

Левую руку граф рассеянно сунул в карман, и пальцы его стали рассеянно играть каким-то небольшим предметом.

Постепенно он понял, что предмет этот какой-то новый — не карандаш, не ключи, не мелочь.

Он его вынул и рассмотрел. Предмет оказался достаточно противным жуком.

— Откуда он взялся? — сказал граф.

Фредди не ответил. Аннабел, героиня, совершенно измоталась — то ее похищали, то сажали в темницу. Гридли Квэйл шел по следу, непрестанно верша суд. Словом, младшему сыну было не до бесед с отцом.

Руперт Бакстер получал деньги за беседы с хозяином и оторвал взгляд от пасьянса.

— Да, лорд Эмсворт?

— Я тут что-то нашел, Бакстер. Что это, а?

Руперт Бакстер едва не охнул от восторга.

— Великолепно! — вскричал он. — Нет, просто поразительно!

Граф с любопытством взглянул на него.

— Это скарабей, — пояснил Бакстер, — по-видимому… смею сказать, я разбираюсь в таких делах… Хеопс четвертой династии.

— Правда?

— Несомненно. Простите за нескромность, вы были у Кристи?

Граф покачал головой:

— Нет-нет, я не мог. Я обещал зайти к мистеру Питерсу, посмотреть… Что он собирает?

— Скарабеев, лорд Эмсворт.

— Скарабеев! Да, их. Помню, помню. Он мне это дал.

— Дал?

— Конечно. Помню как сейчас — рассказывал всякие вещи, а потом дал. Значит, он очень дорогой?

— Бесценный.

— Ой, Господи! Вы подумайте, Бакстер, какие они добрые эти американцы! Буду хранить, буду хранить, хотя что в нем хорошего? Но дареному коню…

Вдалеке зазвенел чистый голос гонга. Лорд Эмсворт поднялся.

— Уже обед? Как бежит время… Бакстер, вы будете проходить мимо музея. Положите его туда, сделайте одолжение! Вы в них лучше разбираетесь. Только там скользко, я красил вчера стул и немножко разлил краску.

Граф бросил на сына менее приветливый взгляд.

— Фредерик, — сказал он, — иди и оденься. Что ты такое читаешь?

— А? Что?

— Иди и оденься. Бидж звонил в гонг пять минут назад. Что ты читаешь?

— Да так, отец. Книжку.

— Гадость какую-нибудь…

Граф направился к двери. Лицо его снова осветилось.

— Нет, какой добрый человек! — сказал он. — В этих американцах есть что-то восточное…

Р. Джонс разыскал адрес Джоан за шесть часов, что свидетельствует о его энергии и его системе розыска. Вывалившись из кеба, он нажал на звонок; вскоре появилась служанка.

— Мисс Валентайн дома? — спросил он.

— Да, сэр.

Р. Джонс вынул карточку.

— Скажите, по важному делу. Минутку. Я напишу.

Начертав что-то на карточке, он воспользовался передышкой, чтобы тщательно все оглядеть — выглянул во двор, заглянул в коридор и сделал лестные для Джоан выводы.

«Если бы она была из тех, кто вцепится в письма, — подумал он, — она бы в таком месте не жила. Значит, она их сразу выбрасывала».

Да, так размышлял он, стоя перед дверью, и мысли эти были важны, определяя его дальнейшее поведение. Видимо, здесь надо вести себя деликатно, по-джентльменски. Тяжело, ничего не скажешь, но иначе нельзя.

Служанка вернулась и выразительным жестом указала, где комната Джоан.

— Э? — спросил он. — Наверх?

— И прямо, — отвечала служанка.

На лестнице было темно, гость спотыкался, пока путь ему не осветил свет из раскрывшейся двери. У стола, чего-то ожидая, стояла девушка, и он отсюда вывел, что цель достигнута.

— Мисс Валентайн?

— Заходите, пожалуйста.

— Темновато у вас.

— Да, садитесь.

— Спасибо.

Предположения подтверждались. Р. Джонс научился читать по лицам, иначе в большом городе пропадешь, и понял, что девушка — не из щучек.

У Джоан Валентайн были пшенично-золотистые волосы и глаза того самого цвета, какой мы видим в зимнем небе, когда солнце освещает морозный мир. Сверкал в них и морозец, Джоан много вынесла, а испытания по меньшей мере создают вокруг нас стенку. Синева могла обрести атласный оттенок Средиземного моря, мурлыкающего у французских селений, могла — но не для всякого. Сейчас Джоан глядела просто, прямо, с вызовом и казалась именно такой, какой была, — и сдержанной, и беззаботной. Она тоже умела читать по лицам.

— У вас ко мне какое-то дело? — осведомилась она.

— Да, — отвечал гость. — Да… мисс Валентайн, поймите, я не хотел бы оскорбить вас.

Джоан подняла бровь. На мгновение ей показалось, что незнакомец напился.

— Что-что?

— Сейчас объясню. Я пришел к вам, — Р. Джонс становился все деликатней, — по исключительно неприятному делу. Для друга, только для друга… Надо человеку помочь…

Оставив прежние мысли, Джоан предположила, что этот толстый субъект собирает пожертвования.

— Меня просил зайти к вам Фредерик Трипвуд.

— Кто?

— Вы с ним не знакомы. Когда вы играли на сцене, он несколько раз писал вам. Может быть, вы не помните?

— Да, не помню.

— Может быть, вы уничтожили письма?

— Конечно, я писем не храню. А что?

— Видите ли, Фредерик Трипвуд собрался жениться и опасается… э…

— Что я его буду шантажировать? — спокойно и грозно спросила Джоан.

— Ну что вы! Дорогая мисс Валентайн!..

Джоан встала. Беседа явно подошла к концу.

— Передайте мистеру Трипвуду, — сказала она, — чтобы он не беспокоился. Опасности нет.

— Конечно, конечно, конечно! Так я и думал. Значит, передать, что письма выброшены?

— Да. До свиданья.

— До свиданья, мисс Валентайн.

Дверь закрылась, Р. Джонс остался в полной темноте, но не захотел вернуться, чтобы Джоан ее не приоткрыла. Он был рад, что унес ноги. Его часто встречали неприветливо, и все-таки во взгляде этой барышни было что-то особенно неприятное. Насчет писем он ей поверил, хотя и собирался сказать Фредди, что едва-едва справился с делом, истратив пятьсот фунтов. Но это так, деловая мелочь.

Когда он добрался до последней ступеньки, внизу позвонили; и внезапное озарение побудило его мгновенно взобраться наверх, почти к самой двери. Там, в углу площадки, он притаился.

Внизу раздался женский голос:

— Мисс Валентайн дома?

— Дома, только занята.

— Скажите ей, пожалуйста, что к ней пришла мисс Питерc. Эйлин Питерc.

Р. Джонс вцепился в перильца. Он все понял. Людям доверять нельзя. Вот, он ей поверил, а она все время вела свою хитрую игру. Ну и девица! Пригласила эту невесту, а теперь посмотрит, кто больше даст. Если бы не счастливый случай, Фредди и его Эйлин оказались бы на аукционе. Он знал такой трюк, им пользовался, но чтобы особа женского пола… Времена, однако, пошли!

Думая все это, он отступал к стене, в самый угол. Дверь открылась. Служанка сказала:

— Ой, он ушел!

— Да. А что?

— Там к вам одна дама, мисс Питерc.

— Пускай зайдет.

Служанка, человек простой, крикнула вниз:

— Она говорит, идите!

По лестнице зацокали каблучки. Потом послышались голоса:

— Эйлин, что случилось?

— Джоан, я не помешала?

— Нет-нет. Заходи. Просто очень поздно. Что-нибудь случилось?

Дверь захлопнулась, служанка нырнула во тьму, Р. Джонс осторожно пополз вниз. Он совсем растерялся. По-видимому, Джоан не щучка, они давно знакомы. Ничего не понять!

Поступью индейца он снова подкрался к двери и обнаружил, что слышимость прекрасная.

5

Тем временем Эйлин, уже в комнате, быстро успокаивалась от одного присутствия Джоан. Надо сказать, та глядела теперь совсем иначе, мягче, хотя к мягкости примешивалось не только сострадание, но и снисхождение. Жизнь компенсирует свои удары тем, что их жертвы обретают способность смотреть снисходительно, если не презрительно на мелкие горести счастливцев. Джоан помнила, что ей вечно приходилось утешать и защищать подругу; кротость притягивала мелкие стрелы судьбы, и людям определенного типа хотелось стать ей щитом. Именно это желание лишило сна Джорджа Эмерсона, а сейчас шевельнулось в Джоан! Она, считавшая счастливым тот день, когда удавалось заплатить за жилье, чувствовала, что все ее заботы — ерунда перед заботами гостьи. Вероятно, та потеряла брошку или кто-то был с ней невежлив, но ведь для нее это трагедия. В сущности, беда, как и красота, субъективна, и для Эйлин утрата брошки значит больше, чем для нее, Джоан, утрата той жизни, когда ты не голодаешь.

— Что с тобой? — спросила хозяйка. — Расскажи мне.

Эйлин села и огляделась. Самый вид комнаты успокоил ее, как успокаивает нашу странную душу зрелище чужих несчастий. Она не могла бы изложить свои мысли, но получалось, что есть беды похуже дурного пищеварения. Окинув взглядом вытертый ковер, старые обои, несвежие занавески, она даже смутилась.

— Да ничего, — сказала она. — Наверное, расстроилась по пустякам.

— Ну, расскажи пустяки, — предложила Джоан.

— Понимаешь, папа…

— Опять на тебя кричал?

— Не совсем на меня. Скорее, при мне.

Джоан стало полегче. Она вспомнила, что парижские шляпки и дорогие костюмы связаны с большими неудобствами. Сама она хотя бы свободна. Может быть, ей не к лицу одежды из лондонской лавки, но никому не придет в голову сорвать на ней гнев.

— Ужас какой! — сказала она. — Как же это было?

Повторив для порядка, что «это» пустяки, Эйлин поведала подруге недавние события. Подруга слушала ее, подавляя желание хихикнуть. Она не понимала, что для мистера Питерса какой-то древний жук дороже бриллиантового ожерелья. Однако последняя фраза привлекла ее внимание.

— Папа говорит, — сказала Эйлин, — что не пожалеет за него тысячи фунтов.

— Он пошутил? — проверила Джоан.

— Ну что ты!

— Тысячу фунтов!

— Для него это не так много. Он давал своему университету по сто тысяч долларов в год.

— За какого-то скарабея?

— Ты не понимаешь, он просто на них помешан. Это же коллекция! В газетах вечно пишут о людях, которые платят дикие деньги за всякую чепуху.

Приникнув ухом к двери, Р. Джонс жадно впитывал ее слова, но отскочил, когда где-то выше мелькнул свет и кто-то стал спускаться по лестнице. Мигом скатившись к выходу, он с неожиданной ловкостью выскочил на улицу и спокойно направился к Лестер-сквер, раздумывая об услышанном. Большая часть его доходов рождалась от таких размышлений.

Тем временем Джоан смотрела на Эйлин так, словно ей явилось видение. Она встала. Есть случаи, когда говорить надо стоя.

— Твой отец, — сказала она, — даст тысячу фунтов тому, кто вернет скарабея?

— Конечно, — отвечала гостья. — Но кто его вернет?

— Я.

Эйлин беспомощно смотрела на нее. Со школьных времен она поклонялась Джоан; и сейчас ей казалось, что она сама привела в ход какой-то могучий механизм.

— Ты?!

— Да это очень просто. Этот ваш граф увез скарабея в замок. Ты едешь туда в пятницу. Возьми меня с собой.

— Тебя?!

— А что такого?

— Как же я тебя возьму?

— Вот так.

— Нет, как…

— Что тут трудного?

— Ты же моя подруга… Если ты его украдешь, граф рассердится на папу…

— М-да… Хорошо. Сделаем иначе. Так, так, так… Минутку… Вот! Возьми меня как горничную.

— Ой, что ты!

— Возьми, возьми.

— Я не могу…

Джоан подошла к ней и твердо взяла ее за плечи.

— Эйлин, — сказала она, — не спорь. Ты меня не убедишь. Убедила бы ты волка, когда он гонится за хорошим, откормленным крестьянином? Вот так и тут. Эти деньги мне нужны, и я получу их. С этой минуты я — твоя горничная. Прежнюю можешь на время отпустить.

— Джоан, — сказала Эйлин, — это смешно, какая ты горничная? Слуги сразу тебя разоблачат. У горничных столько всяких дел, столько правил…

— Я их все знаю. Я была горничной.

— Не может быть!

— Была, была. Три года назад, когда совсем сидела на мели. Пошла по объявлению и служила.

— Чего ты только не делала!

— Да, я делала почти все. Хорошо вам, сытым, можете размышлять над жизнью, а нам приходится работать.

Эйлин засмеялась.

— Знаешь, — сказала она, — ты всегда меня побеждала. Спорить незачем?

— Конечно. Да, запомни, я тебе не Джоан, я Валентайн. Нет, нет. Три года назад меня так называли, но сейчас выберем что-нибудь другое. Тебе ничего не приходит в голову?

Эйлин задумалась:

— Может быть, Симеон?

— Замечательно! Ну, репетируем. Скажи это мягко, но отрешенно, как будто я червь, который тебе скорее нравится.

— Симе-он…

— Неплохо. Еще раз, повысокомерней.

— Симеон… Симеон… Симеон.

— Прекрасно!

— Чему ты смеешься?

— Да так, вспомнила. Наверху живет один человек, я вчера учила его предприимчивости. Интересно, что бы он сказал, если бы увидел, как я осуществляю свои советы на практике?

Глава IV

1

На следующее утро Эш сидел дома и пытливо читал объявления в «Морнинг пост». Привычные филантропы продолжали свое дело. Брайан Макнил приманивал народ золотом, равно как и Энгус Брюс, Данкан Макфэрлан, Уоллес Макинтош и Дональд Макнэб. Молодой христианин по-прежнему жаждал тысячи. Однако было тут и новое:

«Требуется молодой человек приятной наружности, бедный, предприимчивый, смелый. Работа опасная и тонкая. Плата высокая. Обращаться с 10 до 12 в юридическую контору „Мейнпрайс, Мейнпрайс и Бул“, Денвер-стрит, 3».

Пока он читал, небольшие часы, стоявшие на столике, пробили 10.30. Вероятно, именно это все и решило. Если бы он мог пойти туда попозже, барьеры лени преградили бы ему путь; а так — он мигом вскочил.

Обувшись и кинув взгляд в зеркало (да, наружность приятная), он схватил шляпу, выбежал на улицу и схватил такси, ощущая, что готов на все, кроме убийства. Ему всегда нравились книги, где рыцари вскакивают на коня и скачут к дракону. Такси и юристы — практически то же самое. С такими чувствами он и входил в контору.

— Я по объ… — начал он, обращаясь к рассыльному.

— Займите очередь, — сказал тот, и Эш заметил, что в приемной полно народу. Объявления, начинающиеся со слова «требуется», быстро вытягивают с лондонского дна очень странных тварей, приносящих с собою весь темный ужас глубин. Нет сомнения, что никому на свете они не требуются, но, выйдя на поверхность, да еще сбившись в кучу, они обретают какую-то безнадежную надежду.

Эш вошел последним, когда стрелки на корпулентных часах показывали 10.20. Наспех отряхнув костюм, пригладив волосы, чтобы подчеркнуть приятную наружность, он миновал врата судьбы.

Комната отличалась той неприютностью, которую умеют создавать юристы. Так и казалось, что ее не подметали с 1786 года. Окно было маленькое и мутное, как и положено юридической конторе. Быть может, беспечный Мейнпрайс или ветреный Бул открыл его на радостях, услышав весть из Ватерлоо, но с той поры это не повторялось.

В окно, а точнее — на окно, ибо взгляд не пробил бы грязи, смотрел невысокий человек. Когда Эш вошел, он обернулся, и так, словно его ударили в особенно нежное место. Глаза его с истинной мукой глядели из-под сивых бровей. Отчасти это объяснялось недавними беседами, отчасти — болью в животе.

Вынув изо рта сигару, он проглотил таблетку. Лицо его превращалось из перекошенного в удивленное.

— Что вам нужно? — спросил он.

— Я по объявле…

— А, это ко мне! Я уж совсем отчаялся. Что за типы, нет, что за типы! Когда я пишу «молодой человек приятной наружности», это значит «молодой» и «приятной», а не бродяга лет за пятьдесят.

Соболезнуя своим предшественникам, Эш тем не менее признал, что описание удачно.

— Больше не могу, — продолжал незнакомец. — Есть там кто еще?

— Вроде не было.

— Тогда — к делу. Не подойдет, черт с вами. Садитесь.

Эш сел, хотя тон ему не понравился.

— Что ж, — сказал загадочный человек. — С виду вы годитесь. Вылитый лакей. Высокий, худой, незаметный. Да, тут все в порядке.

— Простите, — сказал Эш, — если вам нужен лакей, обратитесь к кому-нибудь другому. Мне это не подходит. До свиданья.

Он встал, сожалея о том, что нельзя швырнуть в незнакомца очень хорошую чернильницу.

— Сядьте! — рявкнул тот.

Эш снова сел. Весной, да еще когда вам двадцать шесть, надежда живуча.

— И не дурите. Просто лакей мне не нужен.

— А, вы хотите, чтобы он шил и стряпал?

— Острота, а?

— Вероятно.

Незнакомец немного помолчал.

— Ладно, — сказал он наконец. — Оно и лучше, только нахал выдержит такое дело. Я думаю, мы сработаемся.

— А какая у вас работа?

Незнакомец пытливо вгляделся в Эша. Тот ответил улыбкой.

— Прямо не знаю, как объяснить… Я собираю скарабеев. С тех пор как я оставил бизнес, я только ими и живу. У меня — лучшая частная коллекция. Ясно?

— Ясно, босс.

— Не называйте меня «босс»!

— Я так, по-дружески. А как вас называть?

— Мистер Питерc. Я Дж. Престон Питерc.

— А я Эш Марсон. Так вы говорили?..

Шекспир и Поуп уверяют, что дважды рассказанная повесть наводит тоску. Поэтому мы не сделаем этой ошибки, хотя и заметим, что версия мистера Питерса весьма отличалась от спокойной, беспристрастной летописи, которую вы читали. Графа Эмсворта, в частности, он назвал пронырой и чучелом.

— Значит, — подытожил Эш, — надо украсть скарабея. Хорошо, но при чем тут лакей?

— А кто еще? Взломщик, да? Секретаря у меня нет, это все знают.

— Ясно. А если я попадусь, тогда что?

— Ничего. Выкручивайтесь как можете. Мы с вами понимаем, что это не кража, а судьи с присяжными не поймут. Да, риск большой, но и плата немалая. Пять тысяч долларов!

Эш чуть не подскочил.

— Пять тысяч! Тысяча фунтов?

— Да.

— Когда начинаем?

— Вы согласны?

— Еще бы!

Мистер Питерc расплылся от радости и даже похлопал Эша по плечу.

— Молодец! — сказал он. — Ждите в пятницу в четыре часа на Паддингтонском вокзале.

2

Оставалось сообщить новости Джоан. Не все, конечно, а так, главное: «Вы советовали взяться за что-нибудь этакое? Ну что ж. Я служу лакеем».

Когда он это сказал, Джоан спросила:

— У кого?

— Американец один, такой Питерc.

Женщин учат с малолетства скрывать свои чувства. Джоан не взвизгнула.

— Не Дж. Престон Питерc?

— Он самый. Вы его знаете?

— Я нанялась горничной к его дочери.

— А что?!

— Решила поехать на воздух. Мы с ней давно знакомы, вот она и возьмет меня в Бландингский замок.

— Но… но…

— Да?

— Какое совпадение!

— Да. А почему вы решили стать лакеем?

— Я… э… нужно для книг.

— А! Собираетесь описывать герцогов?

— Нет-нет. Скорее… э…

— Как же вы вышли на Питерса?

— По объявлению.

— Ага, ага…

— Вместе нам будет веселее.

— О да!

Они помолчали.

— Я решил вам сразу сказать, — снова начал Эш.

— Да?

— Я — у отца, вы — у дочери…

— Да.

— Поразительно!

— О да!

Больше ему ничего не приходило в голову. Странные люди эти девушки, думал он.

Когда он вышел, она подбежала к двери и прислушалась. Когда дверь внизу явственно хлопнула, она кинулась на улицу.

Там она пошла в соседнюю гостиницу и спросила скорбного швейцара:

— Скажите, пожалуйста, у вас есть «Морнинг пост»?

Романтический сын Италии был рад услужить Юности и Красоте. Он исчез и вынес мятую газету. Джоан его поблагодарила.

Вернувшись к себе, она нашла объявления и дважды прочитала то, которое читал Эш. Потом поглядела в потолок и покачала головой.

— Мистер Марсон, — сказала она, — вы милый человек, но себя обскакать я не дам. Деньги нужны и вам и мне. Получу их я.

Глава V

1

Экспресс 16.15 мягко отошел от вокзала, и Эш уселся в уголку своего купе. Джоан, сидевшая напротив, раскрыла журнал. Дальше, в купе первого класса, мистер Питерc закурил сигару. Еще дальше по коридору, тоже в первом классе, но «для некурящих», Эйлин глядела в окно и думала о разных вещах.

Эш ощущал необычную бодрость, хотя и жалел, что, купив Джоан эту штуку, лишил себя на время такого удовольствия, как беседа. Когда поезд тронулся, формально и официально полагая начало опасному приключению, он окончательно понял, что родился авантюристом. Смотрите сами: идеальный авантюрист не только силен, но и пытлив — а этого в нем хватает. В отличие от нынешних молодых людей он с детства увлекается чужими делами. Если вы поднесете этим людям хорошее приключение, они не откажутся, но сами? Никогда в жизни! И воспитание и традиция не позволят им рисковать; ведь самое страшное для них — показаться смешными. И вот, проходя мимо дома, в котором кто-то кричит, они убедят себя, что там поет неумелая певица, а завидев девушку, за которой гонится злодей с ножом, предположат, что это уличные съемки. Так идут они своей дорогой, не глядя по сторонам; они — но не он. Да, убедила его Джоан, но лишь потому, что страсть к новизне сочетается в нем с ленью.

Словом, он был счастлив. Поезд выстукивал марш. Джоан сидела напротив. Думая о том, что именно так и надо жить весной, Эш не знал, что спутница его просто прикрылась журналом, чтобы избежать беседы. Она, как и сам он, размышляла о ближайшем будущем, сожалея при этом, что расшевелила своего нового приятеля. «Как часто в этом мире, — думала она, — наши действия, словно бумеранг, возвращаются, чтобы нас же ударить!»

Украдкой взглянув поверх журнала, она увидела, что Эш смотрит на нее. Глаза их встретились, и, упрятав досаду в дальний уголок души, Джоан постаралась заговорить как можно приветливей. В конце концов, человек он милый, занятный, хотя они и соперники. До этой дурацкой истории он ей очень нравился. Да-да, что-то в нем такое есть, так и хочется поправить ему галстук, вызвать на откровенность, как следует подбодрить. Наверное, дело в том, что она, по своей доброте, готова помочь даже совершенно чужому человеку.

— Ну вот, — сказала она. — Едем.

— Именно, именно, — отвечал Эш, радуясь, что она вернулась к прежней манере.

Поезд выстукивал уже не марш, а рэгтайм. «Интересно, — подумал Эш, — почему я так обрадовался? Мы просто друзья, видимся в третий раз. Для дружбы этого хватит, но не для влюбленности!»

Немного подумав, он все понял. Странное желание перелететь купе и поцеловать Джоан вполне естественно. По своей доброте он стремится быть как можно приветливей.

— Жалеете вы, — спросила Джоан, — что я подбила вас на такое безумное дело? Сидели бы на Арундел-стрит, писали бы свою «Палочку»…

— Нет, не жалею, — признался Эш.

— И не каетесь?

— Нет.

Джоан улыбнулась. Такой дух ей нравился. Хотя, конечно, для нее это не совсем удобно…

— Долго ли продержится ваша храбрость? — заметила она.

— Что вы имеете в виду?

Джоан заметила, что зашла слишком далеко.

— То, — быстро отвечала она, — что мистер Питерc — человек тяжелый.

Эш успокоился; он подумал было, что она разгадала его тайну.

— Да, наверное, — согласился он. — Такой… ну, вспыльчивый. У него плохой желудок.

— Я знаю.

— Ему нужен воздух. И эти упражнения не помешали бы.

Джоан засмеялась:

— Вы надеетесь его убедить, чтобы он сворачивался в узел?

— Хотел бы.

— Что ж, попытайтесь.

— Вы думаете, он не послушается лакея?

— Я все забываю, что вы лакей. Вы так на них не похожи!

— Старый Питерc думает иначе. Он сказал, что у меня заурядная внешность.

Говоря это, Эш думал о том, что в жизни не видел такой прелестной девушки.

— А вот вы, — заметил он, — совсем не похожи на горничную.

— На кого же я похожа?

— На переодетую принцессу.

Джоан засмеялась:

— Спасибо, мистер Марсон, но вы заблуждаетесь. Всякий узнает во мне именно горничную.

— Да? Вы такая… смелая. Никакой покорности…

— В горничных ее нет. С чего бы? Ведь они идут сразу за лакеями.

— Идут? Куда?

— К столу.

Джоан улыбнулась, увидев, как он растерян.

— Боюсь, — сказала он, — вы плохо разбираетесь в этикете своего нового мира. Вы не знали, что правила там строже, чем при дворе?

— Вы шутите?

— Нет, не шучу. Попробуйте пойти к столу не так, как положено, и посмотрите, что будет. В самом лучшем случае вас поставит на место дворецкий.

— Господи! — выговорил Эш. — Если он поставит меня на место, я покончу с собой. Объясните мне все, пожалуйста.

— Что ж, как лакей мистера Питерса вы важная персона. Сколько бы ни было гостей, ваш хозяин — самый почетный. Значит, вы идете после дворецкого, экономки, лакея лорда Эмсворта, горничной леди Энн…

— А кто это?

— Леди Энн? Сестра лорда. Она живет там с тех пор, как умерла его жена. Да, значит, дальше — лакей Фредерика Трипвуда, потом — я, потом — вы.

— Что-то не очень важная роль!

— Важная, важная. За вами — бог знает сколько народу.

— Всякие уборщицы и судомойки?

— Ну что вы! Если судомойка сунется в нашу столовую, ее…

— Поставит на место дворецкий?

— Нет. Ее линчуют. Они едят на кухне. Шоферы и всякая мелочь мужского пола едят в своей столовой, обслуживает их особый мальчик. Уборщицы обедают и ужинают там же, а завтракают на кухне. У прачек — особая комната, рядом с прачечной, но главная прачка стоит выше главной уборщицы. Шеф-повар ест в своем закутке, у кухни. Кажется, я все сказала.

Эш тупо глядел на нее. Она покачала головой:

— Не хотите вернуться в Лондон?

— Это кошмар какой-то!

— Ну и не езжайте. Сейчас — остановка. Выходите и садитесь на лондонский поезд.

Теперь головой покачал Эш:

— Нельзя. Есть… есть причины.

Джоан снова взяла журнал, и в купе второго класса воцарилось молчание. Поезд постукивал, Джоан читала, сумерки сгущались. Путешествие стало казаться Эшу бесконечным.

Через долгое время поезд остановился, и голос на платформе возвестил:

— Станция Маркет-Бландинг!

2

Маркет-Бландинг — одно из тех сонных поселений, которых не коснулся прогресс, если не считать самой станции и комнаты над бакалейной лавкой, где по вторникам и пятницам показывают кинофильмы. Церковь здесь норманнская, жители в своем большинстве относятся к палеозойской эре. Оказавшись тут в промозглый весенний день, когда юго-западный ветер послушно сменился восточным, а прижимистые обитатели еще не зажгли света, человек ощущает, что он неведомо где, беспомощный и одинокий.

Охраняя хозяйский багаж и угрюмо глядя в сумерки, Эш совсем затосковал. Из масляного фонаря сочился мутный свет. Небольшой крепкий носильщик жонглировал большим бидоном. Восточный ветер трепал нервы холодными, мокрыми пальцами.

Где-то в темноте, в которой скрылись на машине мистер Питерc и его дочка, притаился замок со всем его этикетом. Скоро туда попадет и он. Эш задрожал.

Из полумрака, в слабых лучах, появилась Джоан, усадившая хозяйку в машину. Она приветливо улыбалась, как в былые дни.

Если бы девушки знали, что такое ответственность, они бы последили за своими улыбками. Бывают минуты в нашей, мужской, жизни, когда улыбка производит разрушительное действие. Джоан и раньше улыбалась Эшу, но минута не пришла. Он одобрял ее улыбку в отвлеченном, критическом плане; одобрял — но не восторгался. Теперь, протомившись пять минут на неприютной платформе Маркет-Бландинга, он обрел, как сказали бы спириты, повышенную чувствительность. Улыбка подействовала на него как крепкий напиток и добрая весть, вместе взятые. Безотрадная пустыня превратилась в страну, текущую молоком и медом. Мы не преувеличим, если скажем, что он пошатнулся и вцепился в хозяйский чемодан.

Улыбки, оказывающие такое действие, заслуживают исследования и — в данном случае — его оправдывают. Многое лежало за улыбкой, которой Джоан озарила сумрачную станцию.

Прежде всего у нее (Джоан) изменилось настроение, успешно загнав соперничество в темный угол. Немного подумав, она решила, что Эш не заслужил такой манеры и вести себя так смогла бы только кошка. Решив это, она собралась вернуться при первой же встрече к былому радушию. Казалось бы, этого хватит; но нет. Была и вторая причина.

Сажая Эйлин в автомобиль, Джоан уловила испуганный взгляд шофера, а через секунду-другую, услышав обращение «Фредди», многое поняла. Как успокоится он, подумала она, когда, тревожно спросив невесту, кто это, узнает фамилию горничной! Наверное, проурчит: «Похожа на одну знакомую девушку…» — и разовьет тему, рассуждая о том, как удивительны пути Природы, плодящей двойников. Все это было смешно, и Джоан улыбнулась. Воспоминание о том, что Фредди, по словам этого Джонса, писал ей стихи, согрело ей душу.

Эш, не обладавший чудотворным чутьем, уловил только первую причину, да и то не полностью. Он решил, что Джоан ему рада, и мысль эта подействовала на него как благая весть или сильное лекарство. В жизни каждого мужчины есть мгновенье, о котором он говорит в последующие годы: «Тут я и влюбился». Сейчас оно наступило. За тот микроскопически малый отрезок времени, который понадобился носильщику, чтобы докатить бидон до конца платформы и со звоном швырнуть его к собратьям, Эш полюбил Джоан.

Слово «любовь» так растяжимо, что обозначает многое, от вулканической страсти Марка Антония до того тепловатого чувства, благодаря которому приказчик из бакалейной предпочитает горничную из второго дома по Хай-стрит кухарке из дома сразу за почтой. Тем самым утверждение «Эш полюбил» тоже надо проанализировать.

Начиная с четырнадцати лет влюблялся он постоянно, и нынешнее чувство не походило ни на то, что побудило его собрать двадцать восемь фотографий одной актрисы, ни на то, из-за чего, учась в Оксфорде, он неделю не курил и пытался выучить наизусть португальские сонеты. Любовь лежала посередине между этими краями спектра. Он не мечтал о том, чтобы платформу наводнили индейцы, от которых он спасет Джоан, и ничем не собирался жертвовать. Просто он понял: мир без нее — совершенно пустой, такой пустой, что о нем и говорить незачем. Кроме того, он испытывал немыслимую благодарность, удивлялся невиданной красоте и обрел такое смирение, что едва не кинулся к ее ногам, тявкая, как собака.

Преобладала благодарность. В подобных размерах он испытывал ее лишь однажды, и тоже к существу женского пола. Давно, еще дома, тоже в Шропшире, но в Матч-Мидлфорд, ему, десятилетнему мальчику, велели прочитать гостям «Крушение Геспера».

Он встал. Он покраснел. Он произнес: «Ш-ш-ш-шла ш-ш-шхуна „Г-г-г-г…“», и вдруг какая-то девочка страшно заревела. Она голосила и выла, не ведая утешения, а маленький Эш, спасенный чудом, сбежал и укрылся в сарае.

Пятнадцать лет вспоминал он неслыханную, благодарную радость. Сейчас, глядя на Джоан, он снова ее испытал. Замерев от счастья, он видел, что она собирается что-то сказать, и трепетно ждал первых слов своей богини.

— Безобразие! — произнесла она. — Бросила пенни в эту штуку, а шоколадок нет. Прямо хоть пиши в компанию.

Небольшой, но крепкий носильщик, уставший от бидонов, а может — будем справедливы — управившийся с ними, подошел и сказал:

— Повозка из замка приехала.

Задумчивое ржанье подтвердило его слова, и он схватил чемоданы мистера Питерса с той же властью, какую выказывал по отношению к бидонам.

— Надеюсь, она крытая, — сказала Джоан. — Холодно что-то. Пойдем посмотрим.

Эш последовал за ней покорной поступью автомата.

3

Чудище по имени Холод загоняет в подполье все, что есть прекрасного на свете. Застывшие клумбы хранят в своих недрах луковицы, которые (если садовник не посадил цветы вверх ногами) ждут тепла, чтобы одарить мир веселой пляской красок. Так и любовь; если ты едешь английской весной в открытой повозке, любить ты любишь, конечно, но есть и чувства поважнее.

Да, повозка оказалась открытой всем четырем ветрам, один из которых дул на нее с угрюмого востока. Должно быть, поэтому восторги Эша сменились каким-то трансом. Любить он любил, но осознанное «я» было слишком занято тем, чтобы кровь не застыла.

После бессмысленного множества суровых дорог, неосвещенных домиков и темных полей повозка подъехала к массивным воротам, за которыми открывалась гравиевая тропа. Примерно милю проехав по ней, среди деревьев парка, она (то есть повозка) нырнула в густой кустарник. Слева замерцали огоньки, кустарник сменился лужайками, а там и десятки окон приветливо взглянули на путников, словно уютный очаг долгой зимней ночью. Бландингский замок стоял как гора на фоне серого неба.

Историю его мы можем узнать из книг, Виоле-ле-Дюк[11] писал о нем. Восходил он к самому началу Тюдоров[12] и властвовал над всей местностью. Однако Эша поразило лишь то, что с виду он казался теплым, и он обрадовался. Радость его оказалась несколько поспешной — повозка стала огибать замок и только минут через десять, проехав под аркой, прогрохотала по булыжнику к какой-то высокой двери.

Эш вылез и помог Джоан. Та мягко светилась. Видимо, женщин холод не берет.

Когда открыли дверь, из нее хлынули теплые кухонные запахи. Багаж подхватили сильные мужчины, а прекрасные дамы в образе двух служанок сделали Джоан и Эшу нервный книксен. В обычных обстоятельствах Эш бы страшно смутился, но сейчас, отупев от холода, великодушно кивнул. Подумаешь, служанка делает книксен!

Служанки, судя по всему, играли роль королевских атташе. Одна должна была представить Джоан домоправительнице, другая — Эша дворецкому, который оказал великую честь лакею почетного гостя.

Пройдя немного по коридору, служанки повели новоприбывших в разные стороны: Джоан — направо, Эша — налево. Эш очень огорчился. Ему не хватало моральной поддержки.

Наконец его проводница остановилась и постучалась в какую-то дверь. Сочный голос, напоминающий своим звуком букет старого портвейна, произнес: «Войдите». Проводница открыла дверь и сказала:

— Это он, мистер Бидж.

После чего поспешила в менее разреженный воздух кухни.

Как и многих, Эша дворецкий поразил. Так и казалось, что он скоро лопнет — именно это чувство вызывают лягушки и воздушные шарики; и нервные, тонкие люди поневоле сжимались, словно перед взрывом. Те, кому довелось общаться с ним и дальше, проходили эту фазу, как крестьяне, разбившие сад на склоне Везувия. Опыт учил их, что Бидж всегда выглядит так, словно апоплексический удар — дело секунд, и все же удар его не хватает. Эш был новичком, и страх окончательно вывел его из транса.

Дворецкие тем меньше похожи на людей, чем величественней их окружение. В сравнительно скромных домах сельских сквайров мы можем увидеть нашего собрата, человека, который болтает с лавочниками, споет при случае веселую песню в местном кабачке и даже нальет, если нужно, воды. Бландингский замок славился по всей Англии; и Бидж соответственно обрел ту важную неподвижность, которая позволяла отнести его к царству растений. Двигался он, если двигался, с исключительной медленностью, слова — еле цедил, как бы отмеряя по капле. Глаза под тяжелыми веками глядели тем самым взглядом, каким глядят они у статуй.

Почти незаметно шевельнув пухлой белой рукой, он дал Эшу понять, чтобы тот сел. Величавым мановением другой руки, правой, он взял чайник, а строгим кивком указал Эшу на объемистый графин. Через минуту Эш пил горячий пунш, смутно чувствуя, что его допустили к мистическому обряду.

Мистер Бидж встал у камина, заложил руки за спину и промолвил:

— Не знаю вашего имени.

Эш представился. Бидж кивнул.

— Вижу, вы замерзли, — продолжал он. — Ветер восточный.

Эш признал, что в дороге было холодно.

— Когда такой ветер, — сообщил Бидж, — у меня ноют ноги.

— Простите?

— Э… ну, крутит. Крутит ноги. Вы молоды, мистер Марсон, у вас ноги не крутит.

Сказав это, он окинул загадочным взглядом Эша, пунш и стену за ним.

— Ноги, — повторил он. — Суставы. И не только крутит. У меня врос ноготь.

Молодые и слишком здоровые люди, даже если они добры, испытывают при таких беседах прискорбное нетерпение. Им почему-то кажется, что сообщать это надо врачам, выбирая для профанов другие сюжеты.

— Ай-ай-ай, — сказал он. — Много сегодня гостей?

— К обеду, — отвечал мистер Бидж, — мы ожидаем человек тридцать, если не больше.

— Какая ответственность для вас! — заметил Эш.

Бидж важно кивнул:

— Немногие, мистер Марсон, осознают, как она велика. Иногда у меня бывают головные боли на нервной почве.

Эш ощутил то, что мы ощущаем, когда погасим огонь в одном месте, а он вспыхнет в другом.

— Тогда хоть о ногах забудешь, — предположил он.

— Отнюдь, — сказал Бидж. — Я ощущаю одновременно и боль в ногах.

Эш сдался.

— Расскажите про ноги подробней, — попросил он, и Бидж рассказал.

Но всему есть конец. Не веря своим ушам, Эш услышал слова:

— Давно вы служите у мистера Питерса?

— Я? Да нет, со среды.

— Вот как? Разрешите спросить: где вы служили раньше?

Эш пожалел, что рассказ о ногах исчерпан. Можно было что-то придумать, можно было сказать правду. Придумывать — долго, и он правду сказал.

— Вот как? — промолвил Бидж. — Нигде не служили?

— У меня… а… э… была другая работа.

Бидж не позволил себе проявить любопытство, но брови его не послушались. Эш решил их презреть.

Повисло неловкое молчание. Эш рассердился. Почему мистер Питерc не мог выдать его за секретаря? Какие-то соображения были, но глупые. Надо бы нажать там, в конторе; и потом, ему понравилась роль лакея, есть в ней что-то опереточное. Как же теперь выкрутиться? Бидж явно ждал объяснений, предполагая, быть может, что Эш сидел в тюрьме.

Прилежно глядя на ту часть стены, которую не прикрывал Бидж, Эш решил стоять насмерть. Подозревает — и Бог с ним! Что такое, в сущности, брови? Разглядывая загадочных птиц, сидящих на загадочных ветках, Эш припомнил, что Провидение подбросило хороший выход, когда побудило его упомянуть о желудке мистера Питерса.

— Не повезло мне с этим местом, — сказал он. — Кричит, ворчит! А все желудок.

— Желудком страдаю и я, — откликнулся дворецкий. — Слизистая оболочка в ужасном состоянии.

— Расскажите мне о вашей оболочке! — попросил Эш.

Через четверть часа Бидж случайно увидел циферблат будильника.

— Однако! — сказал он. — Не могу уделить вам больше времени, мистер Марсон. Меня призывает долг, как и вас, смею заметить. Мистер Питерc ждет, без сомнения, что вы поможете ему переодеться к обеду.

Следуя его указаниям, Эш добрался до холла с огромным камином. Оттуда шла лестница наверх. Несомненно, там спальни, но в какой именно обосновался хозяин? Нельзя же стучаться в каждую дверь! Нельзя и вернуться за разъяснениями, тем более что Бидж направился в погреб.

Так думал он, когда в холле появился человек примерно его возраста. Видимо, он вышел из какой-то двери в другом конце холла — за ней сверкнуло стекло. Неужели там музей — цель стремлений? Вглядевшись, он рассмотрел и часть мумии.

Молодой человек был суров и остронос, в очках без оправы, и Эш решил, что это Бакстер, личный секретарь лорда Эмсворта.

— Эй! — крикнул он.

— Да? — отозвался Бакстер.

— Не скажете, где комната Питерса?

Лакеи иначе говорят с секретарями; и Бакстер решил, что перед ним — новый приятель Фредди, некий Эмерсон. Он ответил ему. Эш его поблагодарил:

— Спасибо вам большое.

— Не за что!

— Тут совсем заблудишься!

— Да, замок не маленький.

После этой беседы Эш пошел наверх и постучался куда надо. Ответил ему, без сомнений, голос хозяина.

4

Полуодетый мистер Питерc стоял перед зеркалом и боролся с галстуком. Когда Эш вошел, он как раз сорвал его и воскликнул:

— А, к черту!

Эш догадался, что он не в духе. Даже при хороших обстоятельствах Питерc не любил этих переодеваний, а уж при плохих… Легко ли наряжаться к пиру, если твой пир состоит из спаржи и двух-трех орехов?

Завидев Эша в зеркале, хозяин сказал:

— А, явились! Ну, быстро! Дверь кто закроет? Не шаркайте! Не пяльтесь на меня! Умнее вы выглядеть не можете? И вообще, где вас носило? За-вя-жи-те мне галстук.

Немного смягчившись от того, как мастерски Эш вывязал галстук, он позволил вбить себя во фрак и закурил недокуренную сигару.

— Скарабея нашли? — спросил он.

— Нет.

— Что ж вы делали?

— Беседовал с дворецким.

— Какого черта! Хоть музей нашли?

— Да.

— Да? А какой у вас план?

— Пойти туда ночью.

— Уж ясно, не днем! А как вы его отыщете?

— Не знаю.

— Ха, он не знает! Не зна-а-ет! — взревел мистер Питерc, потрясая воздетыми кулаками. — Кретин! Остолоп! Идиот! Чего вы копаетесь? Чего вы топчетесь? Чего вы бродите по замку? Вы что, привидение? Работать надо. Скарабея отыщете, не беспокойтесь, этот старый осел приспособил там целую афишу. «Хеопс IV династии, подарен — нет, вы подумайте! — подарен Дж. П. Питерсом».

У Эша чуть не лопнуло ребро, но он удержался от смеха.

— Он даже не под стеклом, — продолжал мистер Питерc, — лежит на таком подносе. Это преступно! Его можно хапнуть за две секунды!

— Зато мне легче его взять, — утешил хозяина Эш.

— Если возьмете, — фыркнул тот, — вас могут накрыть. Об этом вы подумали?

— Нет.

— Что вы тогда скажете?

— Не знаю.

— Он не знает! Вы скажете, что я звонил. Не могу заснуть. Хочу, чтобы вы мне почитали.

— Мне вряд ли поверят.

— Если накроют по дороге, поверят. Если накроют в музее, молчите и надейтесь на милость судьи. А вообще это правда. Я люблю, чтобы ночью мне читали. Совсем не сплю из-за желудка. Слизистая — ни к черту.

Ничтожные причины вызывают великие события. Эша давно раздражал склочный хозяин, но он перетерпел бы, если бы не заветное слово. О слизистой оболочке он больше слышать не мог.

— А чего вы хотите? — сурово спросил он. — Курите целый день, сидите сиднем…

Мистер Питерc дернулся, но выговорить ничего не мог.

— Меня, — продолжал Эш, — от таких людей воротит. Не двигаются, орут, курят на пустой желудок, а потом ноют. Ах, какие мученики! Да поработай я над вами месяц, вы бы кирпичи жевали. Подъем, гимнастика, холодная ванна, быстрая ходьба…

— Нахал! — взорвался мистер Питерc. — Кто — вас — спрашивал?!

— Не мешайте! — твердо ответил Эш. — Я сбился…

— Что за тон?

Эш шагнул к дверям.

— Хорошо, — сказал он. — Ухожу. Ищите кого-нибудь другого.

Челюсть у мистера Питерса отвисла, глаза вылезли из орбит.

— Если бы я знал, на что иду, — продолжал Эш, — я бы не согласился и за сто тысяч. Могли бы взять меня секретарем! Дворецкий что-то подозревает, старшая горничная смотрит так, словно я — дохлая мышь. — Голос его задрожал от жалости. — Вы понимаете, на что вы меня обрекли? Спокойной минуты нет в этом замке! Один этикет чего стоит! А тут вы еще орете, срываете на мне злость! Нет, какая наглость! Сам себя убивает, а отыгрывается на мне! А я терпи, да? Так по-вашему? Не-ет. Хватит. Нужен вам этот скарабей, ищите кого-нибудь другого. Я ухожу.

Когда он сделал еще один шаг к двери, дрожащие пальцы вцепились в его рукав.

— Мой дорогой! — выговорил хозяин. — Мой дорогой, одумайтесь!

Опьяненный своим красноречием Эш выпятил грудь и расставил ноги, словно Колосс Родосский.

— Вот как? — холодно сказал он, высвободив локоть. — Что ж, выясним отношения. Если каждый раз, когда вам худо, вы будете орать, я не останусь ни за какие деньги.

— Мой дорогой, я погорячился!

— Да? Бросьте сигару.

— Мой дорогой!

— Бросьте. Конечно, вы погорячились! У вас нервы — ни к собакам. Извинениями вы не отделаетесь. При таком режиме вы спокойнее не станете. Вы должны слушаться меня, как врача. Курить бросаем. По утрам — гимнастика.

— Да, да.

— Прекрасно.

— Минутку! А какая гимнастика?

— Завтра увидите. Быстрая ходьба.

— Я не люблю ходить пешком!

— Перебьетесь. Холодные ванны.

— Да, да.

— Прекрасно.

— Минутку! Холодные, в моем возрасте…

— Сразу помолодеете. Значит, ванны.

— Да, да, да.

— Договорились?

— Да!

— Прекрасно.

Именно на этом месте беседы раздался звон гонга.

— Что ж, мы успели, — заметил Эш.

— Молодой человек, — выговорил Питерc, — если при всех этих муках вы не украдете Хеопса, я с вас шкуру сдеру.

— Так не пойдет, — сказал Эш, — думайте только о прекрасном.

— Содрать с вас шкуру, — сказал хозяин, — поистине прекрасная мысль.

5

Чтобы хлеб не обратился в пепел без мистера Биджа, старшие слуги поздно начинали обед. Дворецкий сидел во главе стола, пока у хозяев не доходило до кофе, да и то отлучался всего на несколько минут.

Когда Эш шел в столовую, его перехватил почтительный мальчик и повел к домоправительнице. Там было много народу, все живо беседовали, и Эш ощутил примерно то, что ощущал в свой первый школьный день. Все гости, кроме Питерса с дочерью, уже бывали здесь, и слуги их хорошо знали друг друга.

При появлении новичка они глухо зарокотали и, к его немалому ужасу, уставились на него. Однако на выручку пришла домоправительница, миссис Твемлоу, похожая на Биджа, как парная ваза или другой фазан в связке. Глядя на нее, каждый тоже думал про апоплексические удары и мог причислить ее к растительному царству.

— Добро пожаловать в Бландингский замок, — сказала она.

Эш удивился и тому, что это сказал не Бидж, и тому, что Джоан выглядела тут совершенно естественно.

Миссис Твемлоу стала знакомить его с остальными обстоятельно и без спешки. Каждому из знатных слуг он пожимал руку, каждому улыбался, пока лицевые мышцы не свела гримаса. Теперь он удивлялся тому, что столько народу уместилось в сравнительно небольшой комнате.

— С мисс Симеон вы знакомы, — сказала миссис Твемлоу, и он чуть не ответил «Нет», но понял, что это Джоан. — Мистер Джадсон — мистер Марсон. Мистер Джадсон — лакей мистера Фредерика.

— Вы еще не видели нашего Фредди? — спросил солидный и плешивый Джадсон. — На него стоит посмотреть.

— Мистер Марсон, — сказала миссис Твемлоу, — мистер Феррис, лакей лорда Стокхеда.

— Очень приятно, — сказал Феррис, брюнет с высоким лбом и циничным взглядом.

— Мисс Уиллоуби, это мистер Марсон, который поведет вас к столу. Мисс Уиллоуби — горничная леди Милдред, нашей старшей дочери[13].

Эш удивился, что дочь миссис Твемлоу — леди, но разум подсказал ему, что подразумеваются лорд Эмсворт и его покойная супруга. Представили его и величавой мисс Честер, горничной леди Энн, и он обрадовался, что она идет к столу перед ним. Когда его познакомили со всеми, беседа возобновилась. Говорили только о хозяевах. Вероятно, слуги пониже говорили о старших слугах, и так далее. Где же самый низ? По-видимому, он состоял из почтительного мальчика, которому беседовать не с кем, и он рассуждает в одиночестве.

Эш чуть не поделился этой гипотезой с мисс Уиллоуби, но решил, что та его не поймет, и заговорил о новых спектаклях. Она обожала театр, а ее хозяин — клубы, так что они с хозяйкой большей частью жили в городе. Деревню мисс Уиллоуби не любила, поскольку там скучно.

— Вам не скучно в деревне, мистер Марсон? — осведомилась она.

— О нет! — ответил Эш и по довольному хихиканью с удивлением понял, что слова его сошли за комплимент.

Появился мистер Бидж, немного отрешенный, как всякий, на кого возложено бремя великой ответственности.

— Альфред пролил белое вино, — глухо и горестно сообщил он миссис Твемлоу. — Чуть не попало на руку его светлости!

Миссис Твемлоу сочувственно заохала. Мистер Бидж явственно устал от бремени бытия; но услышав «Кушать подано», предложил ей руку.

Эш чуть не нарушил порядок, но мисс Уиллоуби его удержала, пропустив вперед мисс Честер с неопознанным человечком.

— Какой вы рассеянный! — сказала она. — Прямо как его светлость.

— Лорд Эмсворт рассеян?

Мисс Уиллоуби рассмеялась:

— Да он свое имя скоро забудет! Если бы не мистер Бакстер, он бы совсем пропал.

— Мистера Бакстера я, кажется, видел.

— Поживете здесь, много раз увидите. Он всем заправляет, между нами говоря. Всюду лезет, буквально всюду лезет! Никуда от него не скроешься.

Шествие вошло тем временем в столовую. Мистер Бидж снисходительно прочитал молитву. Обед начался.

— А мисс Питерc вам нравится? — возобновила беседу мисс Уиллоуби.

— Я ее мельком видел, на вокзале.

— Значит, вы у них недавно служите?

— Со среды.

— Где же вы служили раньше?

— О, я… я, так сказать…

— Вы отдохнули после дороги? — громко спросила Джоан. Благодарно на нее посмотрев, Эш отвечал, что чувствует себя превосходно, а соседка его за это время примкнула к спору о том, какая из железных дорог хуже всего.

Бидж во главе стола беседовал с Феррисом, чей хозяин, лорд Стокхед, и был тем «бедным Перси», о котором говорил Фредерик.

— Мы были чрезвычайно огорчены, — говорил дворецкий еще весомей, чем обычно, — узнав из газет о ваших несчастьях.

— Да, мистер Бидж, — отвечал Феррис, — не повезло нам. Перси основательно влип.

В беседу вмешалась мисс Честер.

— И что он в ней нашел? — сказала она. — Газеты писали — бездна обаяния, а на фотографии — ничего особенного. Странный у некоторых вкус!

— Фотография не отдает ей должного, мисс Честер, — возразил Феррис, — я был в суде и могу удостоверить, что в ней есть шарм, да, шарм. А Перси у нас чувствительный, уж я-то знаю.

Бидж повернулся к Джоан:

— Мы говорим об очень прискорбном деле, мисс Симеон. Нарушение брачных обещаний. Лорд Стокхед — наш племянник. Его светлость, лорд Эмсворт, принял это близко к сердцу.

— Да, — согласился Джадсон, сидевший пониже. — Я проходил мимо библиотеки и невольно услышал, как он говорит с Фредди: «Если это случится с тобой, обормот…»

Бидж кашлянул.

— Ничего, мистер Бидж, тут все свои. Меня никто не выдаст?

Общество добродетельно зарокотало.

— Он сказал: «Если это с тобой случится, уезжай в Канаду, я умываю руки». А Фредди говорит: «Да ладно, отец, чего там, а?»

Актерское мастерство рассказчика оставляло желать лучшего, но общество радостно засмеялось. Бидж счел уместным переменить тему:

— Скажите, мистер Феррис, а как это принял лорд Стокхед?

— Перси? Ничего, молодцом.

Эш заметил, что своего хозяина называют по имени, остальных — по всей форме. Это ему понравилось, было тут что-то феодальное.

— Чего вы хотите? — продолжал Феррис. — Платить не ему. Вот старый лорд, у того подагра разгулялась. Поэтому он и поехал на курорт, а не сюда. А Перси — ничего, держится.

— Низшие классы, — промолвил Бидж, — забыли свое место. Если не ошибаюсь, эта особа — буфетчица. Прискорбно, что у молодых людей такие вкусы.

— Не говорите! — сказал Джадсон. — Фредди тоже попал в историю, когда мы с ним жили в Лондоне. К счастью, его светлость перестал присылать деньги, пришлось вернуться. Да, влюбился в певичку! Каждый вечер посылал меня в театр с букетом и письмом. Как же ее звали? Прямо на языке вертится… Влюбился по уши. Помню, убираю я у него, гляжу — стихи! Если она их сохранила, не миновать нам суда.

Общество тревожно и восторженно зашуршало.

— Поразительно! — сказал сосед мисс Честер. — Да он вот-вот женится!

— Никакой опасности нет, — громко сказала Джоан.

Все разом обернулись к ней. Щеки у нее горели. Она и впрямь походила на переодетую принцессу.

— Почему вы так думаете, мисс Симеон? — не без досады спросил Джадсон.

Джоан как будто очнулась и рассеянно ответила:

— Наверное, он не делал ей предложения…

— Кто его знает! — ответил Джадсон. — Скорее — делал. Очень уж он странный, ходит, бродит. За судом следил, вырезал из газет отчеты…

Бидж прочистил горло, сообщая этим, что претендует на полное внимание.

— На мой взгляд, — торжественно начал он, — предложения и не нужно. Присяжные из низших классов, они крайне враждебны. С этим нынешним социализмом им бы только причинить нам вред. Мы катимся к анархии. Низшие классы совершенно забылись. На них дурно влияет желтая пресса. Не далее как сегодня мне пришлось поставить на место одного из ливрейных лакеев. Прилежный, скромный человек — и вдруг как с цепи сорвался. Почему, спросите вы? Полгода назад у него был ревматический приступ, и он сообщил в газету, что его исцелила мазь Уолкиншоу. Это перепечатали двенадцать газет, и он забылся. Своенравен, строптив, ни с кем не считается…

— Надеюсь, с Фредди все обойдется, — сказал Джадсон. — Он тоже не на всякий вкус.

Общество зашепталось, выражая этим согласие.

— А ваша мисс Питерc, — сказал великодушный Джадсон, — совсем даже ничего.

— Я ей передам, — откликнулась Джоан.

— Мисс Валентайн! — воскликнул Джадсон, хлопнув по столу. — Да, Джоан Валентайн. Кстати, мисс Симеон, вы на нее похожи. Как говорится, одно лицо.

Эш был скорее тугодумом, но страх за Джоан ускорил его мыслительные процессы. Она, обычно такая спокойная, совершенно растерялась, побелела, и в глазах у нее появился какой-то затравленный блеск. Перемена темы уже не помогла бы. Требовались действия — и вдохновение снизошло на Эша.

Давно, еще в Матч-Мидлфорде, он прогуливал воскресную школу ради встреч с Эдди Уоффлзом, патентованным хулиганом. Привлекало его не столько несомненное очарование Эдди, сколько редкий дар, позволявший тому, среди прочего, изображать дерущихся котов. Чувствуя, что счастья не будет, пока он этому не научится, Эш перенял у мастера его мастерство. Быть может, прогулы ради искусства помешали ему усвоить имена всех царей Иудеи, зато он стал украшением оксфордских концертов, а теперь мог спасти Джоан.

— Вы, часом, не видели, — спросил он свою соседку, — как дерутся коты?

И, услышав «Нет», начал представление.

Юный Уоффлз, досконально изучивший предмет, изображал сражение в духе Гомера. Начинал он с глухого урчанья, ответом на которое было урчанье повыше и, возможно, посварливей. За ними следовала тишина, а потом, словно ветер, взмывала высокая нота, прерываемая бормотаньем. На него отвечал пронзительный визг, потом коты сердито урчали, все громче и громче, пока воздух не насыщался электричеством тревоги. Снова все затихало на мгновенье, чтобы разрешиться неописуемой какофонией. Стоя рядом с мастером, вы просто видели перепады битвы и даже взлетающие клочья шерсти. Достигнув предельной высоты, звуки обрывались, и слышалось глухое урчанье. Так изображал котов Уоффлз, и Эш воспроизвел его коронный номер.

Если мы скажем, что общество забыло Джадсона, мы не скажем ничего. Ошеломленные слуги не могли оторвать глаз от нового лакея. Бидж окаменел, словно увидел чудо. Такая сцена в этой столовой была неуместней, чем в соборе. Когда затихла последняя нота, воцарилось молчание.

— Вот так они дерутся, — сообщил Эш своей соседке и добавил, обращаясь к мисс Твемлоу: — Я рассказывал мисс Уиллоуби о лондонских котах.

Секунды три его репутация раскачивалась над бездной. Никто не знал, смешно это или вульгарно; а хуже вульгарности для старших слуг нет ничего.

Наконец мисс Уиллоуби закинула изящную головку и звонко засмеялась. Расколдованные слуги засмеялись все разом. Они хохотали. Они кричали: «Бис!» Они восхищались. Они, но не дворецкий. Он был глубоко шокирован. Ему казалось, что этот Марсон поистине забылся.

Обед кончился, слуги направились к домоправительнице. Джоан подошла к Эшу.

— Спасибо, мистер Марсон, — сказала она. — Как вы рисковали! Вы стали их любимцем, но могли бы стать изгоем. Дворецкий недоволен.

— Да, кажется. Сейчас я это улажу.

Джоан еще понизила голос:

— Знаете, этот гад говорил правду. Фредди писал мне письма. Конечно, я их выбросила.

— Как же вы решились приехать сюда?

— Я его не видела, он только писал. На станции он очень удивился, но Эйлин, наверное, сказала, что моя фамилия Симеон.

— Джадсон говорит, что он мучается. Успокойте его.

— Джадсон ошибся. Ко мне приходил от Фредди жуткий, жирный тип, и я ему сказала, что писем давно нет.

— Очень хорошо.

Они вошли в комнату. Бидж стоял у камина, и Эш направился к нему. Трудился он долго и только при слове «музей» вышел из транса. Музеем он гордился. Мало того — год назад приезжал репортер одной газеты, который начал статью словами: «Под эгидой мистера Биджа, моего любезного чичероне, я посетил музей графа Эмсворта…» Бидж хранил вырезку в особом ящике стола.

Почти смягчившись, он сообщил, что мистер Питерc подарил его светлости скарабея, судя по словам мистера Бакстера — исключительно ценного.

— Мистер Бидж, — сказал Эш, — не могли бы вы показать мне этот замечательный музей?

— С превеликим удовольствием, — отвечал дворецкий.

6

Руперт Бакстер, неутомимый секретарь лорда Эмсворта, принадлежал к тем людям, которые всех подозревают не в чем-то определенном, а вообще, на всякий случай. Он вечно рыскал, как, если верить гимну, рыскали некогда мидяне. От обитателей замка это не укрылось. Граф говорил: «Бакстер… э… очень усердный человек»; Фредди сетовал: «Куда ни пойди, наткнешься на этого чертова Бакстера»; слуги, наделенные тем даром точной характеристики, который отличает незнатных англичан, называли его Пронырой.

Войдя в музей, дворецкий и Эш застали там бдительного секретаря.

— Я не знал, что вы здесь, сэр, — сказал Бидж, — иначе я бы не осмелился прийти. Этот молодой человек выразил желание осмотреть экспонаты, и я взял на себя смелость его сопровождать.

— Заходите, Бидж, заходите, — сказал Бакстер. — Да, Бидж!

— В чем дело, сэр?

Бакстер отвел его подальше, в холл.

— Бидж, — спросил он, — кто это?

— Лакей мистера Питерса, сэр.

— Лакей мистера Питерса?

— Да, сэр.

— Он давно у него?

Бидж понизил голос:

— Только что поступил, сэр. Это его первое место. Его манеры удивляют меня, сэр. Не хотел бы никого обижать, но, мне кажется, надо бы проинформировать мистера Питерса… Быть может, он введен в заблуждение. Как вы считаете, сэр?

— А… что?

— Надо ли проинформировать мистера Питерса?

— Нет-нет. Мистер Питерc сам разберется.

— Не хотел бы вмешиваться не в свое дело, сэр, но…

— Я думаю, мистер Питерc все про него знает. А вот скажите, Бидж, кто предложил пойти в музей, вы или он?

— Молодой человек, сэр.

Бакстер вернулся к экспонатам. Эш стоял посреди комнаты, пытаясь запомнить ее географию и не замечая острого, подозрительного взгляда. Он не видел Бакстера. Он даже не думал о Бакстере. Но Бакстер знал.

Глава VI

1

Среди особых радостей преклонного возраста есть и здоровый пессимизм. Конечно, он подпортит наши удачи, помешает судьбе всучить нам позолоченный камень, монету на резинке или заблудившуюся курицу, которые охотно хватает пылкая юность, чтобы немедленно разочароваться. Перевалив за тридцать, мы искоса смотрим на подарки судьбы, упуская нечастые награды, но избегая верных ловушек.

Эш Марсон еще не достиг поры спокойного недоверия, а потому подарки принимал, верил им и радовался. После первого вечера в Бландинге он думал о том, до какой же степени благосклонна к нему Фортуна. Нырнув в опаснейшие глубины подлестничного этикета, он выплыл, нет — победил. Вместо того чтобы сделать непростительный промах, заслужив справедливое презрение, он стал душой общества. Даже если завтра, по рассеянности, он пройдет к столу перед камердинером, это ему простится, юмористам закон не писан.

Но и этого мало, Фортуна еще добрей. В первый день он узнал, как справляться с гневливым хозяином. Если бы не особая удача, долго общаться с ним было бы очень трудно.

Однако и это не все. Третье, самое важное, — в том, что он не только выяснил, где лежит скарабей, но и ясно увидел, что украсть его проще простого. Сидя на постели, он прикидывал, как потратит тысячу фунтов, и дошел в своем оптимизме до того, что гадал лишь об одном: брать скарабея сейчас или сперва привести в порядок мистера Питерса. И то подумать, как только он вернет имущество владельцу, он немедленно, автоматически перестанет быть врачом и тренером.

Это его огорчало, больных он жалел. Но с другой стороны, чем раньше возьмешь скарабея, тем лучше. Бог с ним, с желудком мистера Питерса.

Двадцатишестилетний оптимист не знает, что судьба может с ним играть, может припасти сюрпризы, да и припасла такое мощное орудие, как Бакстер.

Эш взглянул на часы. Без пяти час. Кто их знает, когда они ложатся, дадим еще часок, пусть все затихнет, а там — иди и бери.

Роман, привезенный из Лондона, оказался интересным. Он и не заметил, как было уже два часа. Сунув книгу в карман, он отворил дверь.

За ней стояла тишина, только в полной тьме взрывался, хрюкал, дрожал непрестанный храп. Храпели все как один, кто в какой тональности, одни — жалобно, другие — дерзко, но храпели, показывая тем самым, что путь свободен, риск ничтожен.

Топографию он уже знал. Без труда добравшись до двери, прикрытой зеленой бязью, он оказался в холле, где, светясь алым светом, еще догорал камин. Больше света не было, и он возблагодарил судьбу за то, что исследовал заранее местность.

Куда идти, он знал, знал и расстояние — ровно семнадцать ступенек. Осторожно и бесшумно дошел он до двенадцатой ступеньки, как вдруг наткнулся на что-то такое мягкое. Пошатнувшись, он схватил маленькую женскую руку.

Дрова в камине рассыпались, огонь сверкнул перед смертью — но и этого хватило, чтобы узнать Джоан.

— О! — воскликнул Эш. — Господи!

— Не пугайтесь.

— Что вы, что вы!

— Наверное, мы здесь по одной и той же причине.

— Неужели вы?..

— Да, мне тоже нужна тысяча фунтов. Мы с вами конкуренты.

От восторженных чувств Эш даже не удивился. Ему даже показалось, он это и раньше знал.

— Собираетесь украсть скарабея? — проверил он.

— Вот именно.

Все-таки что-то не сходилось. Ах да, вот что!

— Разве вы молодой человек приятной наружности?

— При чем здесь молодые люди? Мы с Эйлин вместе учились. Она сказала, что отец…

— Тиш-ше! — прошептал Эш. — Кто-то идет. Бегите!

Действительно, кто-то шел, что-то щелкнуло, зажегся свет. Эш обернулся. Джоан не было, зеленая гардина мягко колыхалась.

— Кто там? — спросил чей-то голос. — Кто это?

По лестнице спускался Бакстер.

Люди недоверчивы вообще, а этот их представитель был настолько недоверчив, что не мог заснуть. Перепробовав все, от овец и ниже, он все-таки бодрствовал; недавние события взбудоражили его душу. Ему не удавалось забыться, подозрительный ум карает сам себя. Ни мак, ни мандрагора, ни зелья многомудрого Востока[14] не могли вернуть сладкого сна страдальцу-секретарю.

Наконец он припомнил, что когда-то ему помогло виски с горячей водой, и он направился вниз. Виски было в графине, графин — на столе, в курительной. Воду можно согреть у себя в комнате, на спиртовке.

Итак, он встал с постели, спустился в холл и оказался там вовремя. Мистер Питерc мог и спать, но его сообщник стоял в десяти шагах от двери в музей.

— Что вы здесь делаете? — спросил Бакстер.

По правилам игры злодей, пойманный на месте, должен юлить, лепетать, а потом — признаться. Но тут все пошло вкривь и вкось. На Эша снизошло то философское спокойствие, о котором мы только мечтаем.

— Меня вызвал мистер Питерc, — отвечал он.

— Вызвал? В половине третьего?

— Он хочет, чтобы я ему почитал.

— В такое время?

— У него бессонница, сэр. Он страдает желудком и не спит от боли. Слизистая оболочка…

— Какая чушь!

С той кротостью, из-за которой так больно глядеть на несправедливо обиженных, Эш вынул книгу и ее показал:

— Вот книжка, сэр. Если вы не против, я пойду. Спокойной ночи.

И он направился к лестнице, искренне сочувствуя Питерсу, которого придется будить. Что поделаешь, такова жизнь! Нелегкая штука.

Бакстер пошел было за ним, но резко остановился, впервые заметив, как он беспомощен в этой молчаливой борьбе. Обвинить мистера Питерса в краже и даже в пособничестве — невозможно; смотреть, как оскорбляют святилище, — невыносимо. Да, экспонаты принадлежат лорду Эмсворту, но занимается ими он, и привязался к ним так, что чувства львицы к новорожденным львятам показались бы прохладными. Словом, бодрствующий секретарь был готов сделать что угодно, чтобы отвоевать скарабея.

Нет, не что угодно. Нельзя вносить разлад между хозяйским сыном и его невестой. Так и место потеряешь, а место хорошее.

Выход один, думал он. Ясно, что мистер Питерc только потворствует краже, совершает ее лакей. Значит, ловим его в музее, тогда мистер Питерc виноват лишь в том, что по оплошности нанял вороватого субъекта. А вот сам он, Бакстер, допустил ошибку, запер дверь. Надо оставить ее открытой, как в ловушке, а самому — дежурить.

Подумав так, Бакстер вернулся к себе. Тем временем Эш вошел в спальню мистера Питерса и включил свет. Мистер Питерc, только что уснувший, резко вскочил.

— Пришел почитать вам, — сообщил Эш.

Мистер Питерc издал звук, в котором удачно сочетались гнев и жалость к себе.

— Ну и дурак! Да я только что заснул!

— А теперь проснулись, — мягко сказал Эш. — Такова жизнь. Немного поспишь, немного подремлешь[15]… Я думал, вы обрадуетесь. Книжка хорошая. Я посмотрел, мне понравилось.

— Вы что, с ума сошли?

— Я отогнал этого типа. Вряд ли он поверил — нет, точно не поверил, но зато отстал. Прекрасная мысль, мне бы в жизни такого не выдумать!

Гнев мистера Питерса сменился истинным восторгом.

— Вы были в музее? Он у вас?

— В музее я был, но он — не у меня. Помешали злые люди. Вылез этот тип в очках, пришлось сказать, что я иду на ваш звонок, читать книжку. Слава Богу, книжка у меня была. По-видимому, он проследил, к вам ли я иду.

Мистер Питерc скорбно застонал.

— Бакстер, — сказал он. — Это Бакстер. Секретарь лорда Эмсворта. Он нас подозревает. Мы, то есть вы, должны его остерегаться.

— Ничего, как-нибудь. Располагайтесь поудобней, сейчас начну читать. В сущности, что может быть приятней ночного чтения? Ну, начинаем.

2

Наутро, после завтрака, Эш разыскал Джоан у конюшни, где она играла со щенком ретривера.

— Не уделите ли минутку? — спросил он.

— Конечно, с удовольствием.

— Выйдем куда-нибудь, чтобы не подслушали?

— Да, лучше выйдем.

Они вышли.

— Ваш песик не мог бы остаться? — осведомился Эш. — При нем мне труднее думать.

— Боюсь, что не мог бы.

— Ладно, Бог с ним. А вот скажите: приснилось мне или нет, что я встретил вас ночью в холле?

— Нет, не приснилось.

— И вы действительно мне признались, что собираетесь украсть…

— Взять обратно.

— Хорошо, взять скарабея?

— Да, призналась.

Эш задумчиво покопал ногой.

— По-моему, — сказал он, — это осложняет дело.

— В высшей степени.

— Наверное, вы удивились?

— Ничуть.

— То есть нет?

— Я сразу поняла, когда увидела объявление в «Морнинг пост». А когда вы еще сказали, что нанялись к мистеру Питерсу…

— В общем, вы знали все время?

— Да.

Эш благоговейно посмотрел на нее:

— Вы… удивительная девушка!

— Кто, я?

— Вы просто чудо!

— Потому что я все угадала?

— Отчасти. Но главным образом потому, что вы на это решились.

— А вы?

— Я — мужчина.

— А я — женщина. По-моему, мистер Марсон, женщина почти все делает лучше. Какой тест для этих споров об избирательном праве! Вот мы с вами, мужчина и женщина, пытаемся сделать одно и то же, шансы у нас одинаковые. А что, если я вас побью? Будете тогда говорить, что женщины ниже мужчин?

— Я так вообще не говорю.

— Судя по вашему взгляду, вы так думаете.

— И вообще, вы женщина исключительная.

— Комплименты вас не спасут. Я самая обычная, но мужчину побью.

— Почему «побью»? Почему мы с вами боремся?

— А что такого?

— Я к вам очень хорошо отношусь.

— И я отношусь к вам хорошо, но чувства чувствами, а дело делом. Вам нужна тысяча фунтов, и мне она нужна.

— Это ужасно! Я же вам мешаю ее получить!

— И я вам мешаю, ничего не попишешь.

— Нет, это подлость какая-то… То есть с моей стороны…

— Вам кажется, что мы, женщины, — слабые, беззащитные созданья. Ничего подобного! Мы ужасны. Тем самым у нас с вами — честный поединок, поблажки мне не нужны. Если вы будете уступать, я никогда вам не прощу. Понятно?

— Кажется, да.

— Что ж, за дело. Оно нелегкое, этот тип в очках следит и рыщет. Кстати, зачем вы сказали: «Бегите!», а сами остались на месте? Так нельзя. Это рыцарственно, но не по-деловому.

— У меня была отговорка, а у вас — нет.

— Правда. И какая хорошая! Следующий раз скажу, что меня вызвала Эйлин. Она действительно плохо спит от голода. Один ливрейный лакей сказал, что вчера она ничего не ела за обедом. Ужас какой!

— Вот она — беззащитное, слабое созданье.

Джоан засмеялась:

— Сдаюсь, подловили! Да, Эйлин — не из страшных нынешних женщин, но… Ах ты, жалко! Пришел в голову хороший ответ. Уже поздно вас срезать?

— Нет, что вы. Я сам крепок задним умом. Значит, она — беззащитное созданье…

— Спасибо. Я отвечаю: «А почему? Потому что она позволила мужчине собой командовать». Нет, как-то слабо!

— Да, — признал Эш. — Могли бы срезать острее.

— Ну ладно. Все равно, подражать ей я не буду, свободу за рыцарственность не отдам. Деньги нужны нам обоим. Не уступайте, я тогда ничего не смогу делать. Еще не хватало, чтобы вы их просто отдали!

— Честное слово, — серьезно сказал Эш, — я их вам не отдаю. Просто я лучше изучил Бакстера. Он очень опасен. Не знаю, как он унюхал след, но, видимо, унюхал. Конечно, вас он не подозревает. Я думаю, какое-то время он будет там дежурить. Нам придется подождать.

— Смотрите, как сложно получается! Я думала, пара пустяков.

— Дадим ему неделю, не меньше.

— Да-да.

— Куда нам, в сущности, спешить? Замок не хуже наших квартирок, а жизнь высших слуг — для меня открытие. Не знал, что они так чопорны, этикет мне нравится. Впервые чувствую, что я не кто-нибудь. Заметили, как я разговариваю с судомойкой? Достойно и милостиво, а? В общем, не жалуюсь. Согласны подождать?

— Хорошо, а мистер Питерc? Еще передумает, чего доброго!

— Ни в коем случае. Какое искушение! Скарабей — просто рядом. Кстати, вы его посмотрели?

— Да, мисс Твемлоу водила меня в музей. Ужас какой — лежит открытый, а взять нельзя!

— Именно, именно. А вообще смотреть не на что, чепуха какая-то. Если бы не надпись, никогда бы не поверил, что за такую муру хозяин отдает тысячу фунтов. Ладно, его дело. Наше дело — увернуться от Бакстера.

— Наше?! Что мы, партнеры?

Эш воскликнул:

— Вот! Вы нашли выход! Конечно, партнеры. Зачем нам конкурировать? Объединимся. Это решит все проблемы.

Джоан задумалась:

— Вы предлагаете поделить наш гонорар?

— Да. Поровну.

— А труд?

— Труд?

— Как мы его поделим?

Теперь задумался Эш.

— Ну, — начал он, — я сделаю черную работу, а…

— То есть возьмете скарабея?

— Да-да.

— А я?

— Э… вы… как бы тут сказать? Окажете мне моральную поддержку.

— Значит, я сплю, а вы рискуете?

— Риска, в сущности, нет…

— Кажется, вы только что говорили об опасности? Нет, так не пойдет. Помню, была у меня кошка. Поймает мышку — и несет к моим ногам. Никак не могла понять, что мне такие подарки не нужны. Она высоко ценила мышей, а меня не понимала. Так и вы с вашим рыцарством. Не дарите мне дохлую мышь, мы с вами партнеры. Есть риск или нет, мы его поровну разделим.

— Какая вы… решительная!

— То есть упрямая. Да, не спорю — приходится! А то будет нечестно. Работаем на равных или все отменяем!

— Дайте мне хоть пойти первым!

— Не дам. Мы бросим жребий. Монетка есть? Я бросаю, вы говорите.

— Но…

— Мистер Марсон!

Эш сдался, вынул монетку и угрюмо протянул ей:

— Орел или решка?

— Решка!

— Так и есть. Да, не повезло мне. Ладно, пойду завтра, если вы сорветесь.

— Не сорвусь! — пылко заверил Эш. — Слава Богу, теперь вы ничего не натворите.

— Вы так думаете? Что ж, желаю удачи.

— Спасибо, партнер.

И они пожали друг другу руки.

Расходясь с Эшем у двери, Джоан сказала:

— Вы знаете…

— Да?

— Если бы я вообще взяла мышь, то от вас, больше ни от кого.

Глава VII

1

В свете последних событий стоит припомнить, что гости, собравшиеся в замке, поначалу томились скукой, словно пассажиры атлантического лайнера, где однообразную праздность прерывают только трапезы. Тем, кто собрался у лорда Эмсворта, резонно казалось, что им остается зевать и смотреть на часы.

Конечно, всякий визит невесел, если он расположился между охотничьими сезонами, но в данном случае винили и хозяина, своеобразно толковавшего свои обязанности. Нельзя приглашать целый полк родственников, не обеспечив им приятного общества. Если уж так случилось, потрудись сам, измысли какое-нибудь развлечение; но нет. Кроме мистера Питерса, его дочери и Джорджа Эмерсона, все гости входили в клан. Глава его, граф Эмсворт, появлялся в лучшем случае к обеду, поскольку общества не любил и развлекался сам по себе. Он ходил по саду в старой куртке, выпалывал сорняк-другой, препирался с шотландским самодержцем, который в теории служил у него садовником, словом — блаженствовал, полагая, что блаженствуют и гости. По его мнению, только Фредди, человек извращенный, мог тосковать в Бландинге, когда там расцветают цветы.

Положение спасла бы твердая духом хозяйка, но леди Энн писала письма у себя в спальне, препоручив дела домоправительнице. В те редкие часы, когда она писем не писала, у нее была мигрень. Есть хозяйки, от которых гости видят только шлейф, мелькнувший в дверях библиотеки.

Заглянув в бильярдную, гость мог встретить лорда Стокхеда, непрестанно сражающегося со своим кузеном Алджерноном Вустером. Выйдя из замка, тот же гость мог поиграть в клок-гольф или погулять по уступам сада с тем родственником, с которым еще не поссорился.

Последнее развлечение было самым популярным, и утром, через десять дней после того, как Джоан и Эш поступили на службу, сад просто кишел гостями. Полковник Хорес Мант гулял с епископом Годальминтским, облачая в солдатскую лексику те мысли, которые достойный священнослужитель выразить не смог бы. Леди Милдред Мант рассуждала о некоторых свойствах своего отца, приводя в восторг миссис Хейл, дальнюю родственницу. Там и сям, иногда останавливаясь, чтобы горестно взмахнуть руками, виднелись другие члены клана. Словом, перед нами — типичная сценка из тихой и мирной жизни английских семейств.

С верхней террасы на нее смотрели Эйлин Питерc и Джордж Эмерсон. Эйлин тихо вздохнула; Джордж ее услышал.

— Я все ждал, когда вы расколетесь, — сказал он.

— Простите?

— Ну, признаетесь.

— В чем?

— В том, что больше не можете. В том, что не хотите приклеиться к этой толпе, как муха к липучке. В том, что откажете Фредди и выйдете за меня.

— Джордж!

— Разве вы не поэтому вздохнули?

— Я не вздохнула. Я просто дышу.

— Вы еще можете здесь дышать? Удивительно. Взгляните на них! Посмотрите, как они ползают, словно пьяные жуки. Эйлин, не притворяйтесь, вам этого не выдержать. Вы похудели тут, побледнели. Господи, как мы будем радоваться в Гонконге, что выбрались отсюда! Гонконг вам понравится. Там очень красиво. И все время что-то происходит.

— Джордж, зачем вы так говорите?

— А что?

— Это дурно. Мы же у них в гостях.

Раздался дикий хохот, приближающийся к вою. Полковник Мант сердито взглянул на Джорджа.

— Хоть бы мне кто сказал, — заметил он, — с кем она обручена, с Фредериком или с этим субъектом! Если бы мой уважаемый тесть был поумнее, он бы давно топнул ногой. Да она влюблена как…

— Ну что вы! — сказал епископ. — Что вы, Хорес! Так на чем мы остановились?

— Я говорил, если хочешь, чтобы твои родственники перессорились, собери их в такой казарме, подальше от людей, а сам копайся в клумбах.

— Да-да. Продолжайте, Хорес, мне как-то легче становится.

Эйлин тем временем удивленно смотрела на Джорджа.

— Что с вами?!

— Простите. Но нельзя же так шутить. В гостях! То-то нас развлекают!

— Здесь очень красиво, — возразила Эйлин.

— Больше вам сказать нечего. Нельзя жить одной декорацией, нужны и актеры. Вы сами уже…

— Папа идет, — прервала она, — и как быстро! Он очень изменился, вы не заметили?

— Нет. Меня интересует другая часть семьи.

— Посвежел, почти не курит. Врачи давно запретили, но он их не слушался. И знаете, делает гимнастику, я слышу через стену — скачет, дышит. Как-то утром я видела, что его лакей несет гантели и боксерские перчатки. Кажется, папа наконец занялся собой.

Джордж не выдержал:

— Да он ничем другим не занимается! Вы себя голодом уморите ради его диеты! Похудели, побледнели. Так дальше нельзя.

— Иногда мне трудновато, — призналась Эйлин. — Особенно по ночам.

— Нужно, чтобы кто-нибудь занялся вами. Прошу, я — к вашим услугам. Меня не обманете. Скоро сами придете ко мне и скажете: «Вы были правы, бежим в Лондон!» Да вы совсем слабенькая, уж я-то знаю!

Сверхчеловеки плохи тем, что им не хватает такта. Они ничем не поступятся. Раздуют грудь, распушатся — но не знают, что самых тихих, самых кротких девушек как-то отталкивает победный вид. Казалось бы, удержись; но это сверхчеловеку недоступно. Тем он и отличается от человека.

— Ничуть я не ослабела, — суховато сказала Эйлин. — Вы… вы слишком много на себя берете.

Джордж окинул пейзаж победительным взглядом:

— Вы уже поняли, что Фредди, с его глупостями…

— Это не глупости! И он вам не Фредди!

— Он просил, чтобы я его так называл.

Эйлин топнула ножкой.

— Все равно! Он вам не Фредди!

— Хорошо, хорошо, — мягко вымолвил Джордж. — Как хотите, не буду вас обижать.

Он не замечал, что обижает ее своим снисходительным тоном, и это показывает нам, из какого упорного материала сделаны сверхчеловеки.

2

Бакстер задумчиво ехал в Маркет-Бландинг за табаком. Думал он по разным причинам. Только что он видел, как этот Эмерсон беседует с мисс Питерc, и был недоволен, Эмерсон внушал подозрения. Ему казалось, что тот, словно змий в траве, угрожает налаженному порядку, в который входит и брак Фредерика Трипвуда. Нет, он не думал, что змий действует преднамеренно; если бы он услышал недавнюю беседу, его бы разбил удар. Обвинял он хозяйского сына — нельзя же так пренебрегать невестой. Побудь с ней, прояви пыл, и гость займет свое место в глубине сцены. А то обручился — и все, будто этого достаточно. Словом, катя на велосипеде в Маркет-Бландинг, незаменимый секретарь думал о Фредди, Эйлин и Джордже. Кроме того, он думал о мистере Питерсе и об Эше Марсоне. Думал он и вообще, поскольку последнее время плохо спал.

Молодой человек, выполняющий свой долг, чего бы это ни стоило, внушает нам жалость, но являет такое душеполезное зрелище, что я расскажу, как провел он девять ночей, прошедших с той поры, когда он под утро встретился с Эшем.

Над холлом, на галерее, неподалеку от лестницы стояло большое кресло. В нем каждую ночь, с часу до утра, сидел Бакстер — и ждал, ждал, ждал. Ему было нелегко, природа не создала его ночной птицей. Он знал, что недостаток сна вреден для здоровья — ты бледнеешь, слабеешь; то ли дело цветущий вид хорошо выспавшегося человека! Один из Георгов (не помню какой) заметил, что столько-то часов в постели (а сколько? Нет, забыл) что-то такое с тобой делают (не припомню, что именно). Бакстер с ним соглашался. Ему претили ночные бдения, но он выполнял свой долг.

Беспокоило его то, что чем дольше Эш не идет в заботливо расставленную ловушку, тем труднее бороться со сном. Первые две-три ночи прошли безупречно; опершись подбородком о перила, навострив слух, он зорко глядел во тьму. Но удержаться на этом уровне не удалось. Он все чаще клевал носом, а вчера очнулся, когда уже рассвело, и так испугался, что побежал к экспонатам. Скарабей был на месте, но облегчение заметно уменьшала мысль о том, что могло случиться. Словом, когда он катил в Маркет-Бландинг, ему было о чем подумать.

Купив табак и понаблюдав с полчаса местные нравы (день был базарный, обычная скука сменилась на время такими зрелищами, как сбежавшие свиньи или бычок, подобравшийся к фермеру сзади, когда тот завязывал шнурок), он зашел в «Герб Эмсвортов» — самый достойный из одиннадцати здешних кабачков. Если в английском местечке кабачков не больше, чем посетителей, торговля идет споро. Только в том случае, когда соотношение их — два к одному, наступает заминка и кабатчик бранит правительство.

В «Гербе» было тихо, чинно, хотя в нем сидели честные британские йомены, которые уже добились того, к чему стремился Бакстер. Сам он направился на второй этаж, где лысый лакей, кузен черепахи, кормил тех, кто этого хочет. От недосыпа Бакстер не мог и подумать о шумной трапезе в замке и решил перекусить здесь, а потом вздремнуть в кресле.

Обычно в столовой народу не бывало; но, к своему огорчению, он обнаружил, что там расположился человек в буром костюме. Именно «расположился»; так и казалось, что он занимает всю комнату — стол был только один, и получалось, что вы — одна компания. Уйти в себя и забыться Бакстер не мог.

Вообще-то, если бы их разделяла вся комната, все равно забыться не удалось бы — человек был на редкость словоохотлив и явно соскучился по слушателю.

— Привет, — начал он. — День какой, а? Давайте я к вам поближе сяду. Любезный, принесите-ка мяса, вон туда, где этот джентльмен!

Он шмякнулся на стул рядом с Бакстером и продолжил свою речь. Со вчерашнего дня поговорить не с кем!

— Ну и местечко! Одни глухари деревенские. Вы надолго сюда?

— Я неподалеку живу.

— Сочувствую. Я бы тут жить не смог. Приехал по делу и задержусь. Поверьте, всю ночь не спал из-за этой тишины. Только задремлю — птица кричит, я прямо подпрыгнул. Потом кошка заорала. Лежу, жду — вот, сейчас мяукнет, чтоб ее, честное слово! Нет, сельская жизнь не для меня. Может, у вас удобный дом, друзья какие-нибудь, а одному здесь не вынести. Город, видите ли! Один кретин мне сказал, что у них есть кино, я туда кинулся, и что же? Только по четвергам и пятницам. Ну, дыра! Церковь стоит, говорят — норманнская, в общем, старинная. Вообще-то я в церковь не хожу, но тут пошел поглядеть. Там кто-то сказал, что в конце главной улицы — замечательный вид. Пошел, взглянул. Теперь — все, больше видов нету, разве что еще одна церковь. Я до того доскучался, что к методистам пойду, если они тут есть.

Свежий воздух, недостаток сна и гул в зале притупили чувства Бакстера. Ел он в полудреме, едва кивая, но сотрапезник и не нуждался в ответах.

— Что люди делают в таких местах? — продолжал он. — Конечно, если ты тут вырос, это еще ничего. Вроде дальтоника, а? Живешь и не замечаешь. А вот приезжему плохо. Скучно. Устроили бы скачки, земля есть, препятствия — пожалуйста. Так ведь не додумались! Прямо теряешь веру в людей. Если я…

Бакстер дремал. Держа мясо на вилке, он пребывал в том промежуточном состоянии, которым природа в дневное время заменяет обычный сон. Видимо, толстый субъект этого не заметил. Голос его прекрасно убаюкивал.

Вдруг он умолк. Бакстер дернулся и заморгал. Ему показалось, что сотрапезник сказал: «Привет, Фредди!» — а дверь открылась и закрылась.

— Э? — осведомился он.

— Да?

— Что вы сказали?

— Я говорю про…

— Мне послышалось: «Привет, Фредди!»

Субъект посмотрел на него с сочувствием:

— Заснули, наверное. Померещилось. С чего мне говорить «Привет, Фредди!»?

Ответа Бакстер не знал; однако ему казалось, что на границе дремоты, в дверях, мелькнуло знакомое лицо. С другой стороны, зачем хозяйскому сыну ходить в этот «Герб»?

Может быть, так: ему приснился Фредди и померещились эти слова. Откуда субъекту знать аристократов, тем более обращаться с ними столь фамильярно? Да-да, чего только во сне не бывает! Вчера ему снилось, например, что он сидит под стеклом и корчит оттуда рожи лорду Эмсворту, мистеру Питерсу и Биджу, а они пытаются его украсть, принимая за скарабея. Несомненно, и это сон.

Завидев, кто в столовой, Фредди скрылся в спальном номере, где и думал о том, что везде, буквально везде натыкаешься на Бакстера. Думал он и о том, заметил ли его Бакстер, а если заметил, узнал ли, а если узнал, хватило ли у Джонса ума и присутствия духа, чтобы как-то выкрутиться?

Глава VIII

1

— «Положите в сотейник масла или жиру, поставьте его на огонь, а когда масло (жир) растопится, подрумяньте в них лук. Потом положите телятину, обжарьте ее до коричневого цвета, подлейте воды, плотно закройте и тушите на очень слабом огне. Когда мясо станет мягким, подбавьте специй, положите наверх картошку и тушите до тех пор, пока она станет мягкой, но не развалится».

— Вот именно, — сказал мистер Питерc. — Не развалится. Дальше.

— Залейте сметаной и тушите еще пять минут.

— И все?

— Здесь — все.

Мистер Питерc уселся поудобней.

— Тогда давайте про омара.

Эш прочистил горло.

— «Омар с карри, — начал он. — Возьмите омара (2 ср.), 2 чайных ложки лимонного сока, ½ чайной ложки карри в порошке, 2 ст. ложки масла, 1 ст. ложку муки, чашку снятого молока, чашку хлебных крошек, ½ чайной ложки соли, ½ чайной ложки перца».

— Дальше!

— «Разотрите масло с мукой, влейте молоко, прибавьте лимонный сок и карри, посолите, поперчите. Выньте омара из скорлупы и нарежьте кубиками».

— «Кубиками»… Да?

— «Положите в соус».

— Что? Что положить? А, кубики! Да?

— «Заполните панцирь, посыпьте хлебными крошками и пеките, пока не потемнеют, а тогда — подайте на стол (6 порций)».

— Подайте, ха-ха! А кто будет чувствовать через час, что проглотил дикую кошку?

— Не всякий, — отвечал Эш. — Я бы съел две порции и лег спать.

Мистер Питерc приподнялся на локте и на него посмотрел. Шел второй час ночи. Вызвав секретаря, несчастный миллионер отказался слушать роман, предпочтя ему поваренную книгу. Есть люди, которым это разбередило бы память, но Питерc к ним не принадлежал. Сведения о венгерском гуляше и жареных мозгах напоминали, что и он, травоядный, он, орехоядный, жил когда-то в Аркадии.

Вообще-то новый режим уже принес какую-то пользу. Чудес в наши дни не бывает, и нагло ожидать, что человек, столько лет непрестанно глумившийся над своим телом, мгновенно исцелится; но оптимистичный Эш подмечал признаки грядущей победы. Быть может, хозяин и не будет улыбаться, поев омара, но уж с котлетой расправится на славу.

— Хвалю, — сказал мистер Питерc. — Конечно, вы большой нахал, но дело вы делаете. Мне лучше. Сегодня я нащупал на спине какую-то мышцу.

— Это все упражнения, — сказал Эш. — Развивают тело.

— Да уж, по вам заметно. А кем вы были раньше, призовым борцом?

— Нет, я писал детективы.

— Вам бы надо основать тут, в Англии, особый санаторий. А что до детективов, нынешние происшествия дадут вам новый сюжет. Когда крадете скарабея?

— Сейчас, до утра.

— Сейчас? А Бакстер?

— Придется пойти на риск.

— Вот что, — неловко выговорил Питерc, — я тут подумал… ну, в общем, стоит ли? Неделю назад я б не поверил, что буду так говорить, но я к вам привязался. Бог с ним, со скарабеем! Лечите меня, и ладно. О деньгах не беспокойтесь, я их все равно дам.

— Спасибо вам большое, — отвечал растроганный Эш. — Нет, красть мы будем. Я знаю, что для вас значит этот жук, и стащу его, хоть бы пришлось свернуть Бакстеру шею. Может, он и не ждет, устал за десять суток. Да, скорее всего он спит и грезит. Уже скоро два. Подожду минут десять и пойду вниз. А сейчас еще немного почитаю, чтобы вы уснули.

— Вы хороший мальчик, — сказал хозяин.

— Как, готовы? «Свиные отбивные. Возьмите полфунта жирной свинины…»

Лицо страдальца засветилось улыбкой. Когда из подушек послышался храп, уснащая чтение на манер восклицательных знаков, Эш положил книгу, выключил свет и тихо направился к двери. Выйдя, он прислушался — все было тихо. И он пошел вниз.

2

Джордж Эмерсон сидел у себя в комнате и курил сигарету. Глаза его сверкали, он решился. Когда он смотрел на столик у кровати, сверканье разгорелось фанатическим пламенем. Так выглядел рыцарь перед тем, как выйти на бой с драконом.

Сигарета, напротив, погасла, и он закурил другую, предварительно взглянув на часы. Куря вторую сигарету, он подвел итог размышлениям, в которых немалую роль играла Эйлин Питерc.

Что-то с ней было не так. Заботливый взор любви подмечал невеселые вещи. Утром, на террасе, она казалась резковатой; если б не ее ангельский нрав, можно бы сказать и «грубой». Это неспроста. Это значит, что ей плохо. А бледность, а усталый взор? Да, с ней что-то творится.

Одиннадцать раз обедал Джордж в Бландингском замке и неуклонно огорчался тому, как Эйлин, отклоняя яства, ест жалкие овощные блюда, которые врач разрешил ее страждущему отцу. Всякой жалости есть предел. Мистеру Питерсу Джордж не сочувствовал. А вот от того, что ради старого гада Эйлин морит себя голодом, у него разрывалось сердце.

Быть может, он придавал еде слишком большое значение — что ни говори, сам он ел много; но, на его взгляд, такой рацион неуклонно вел к смерти. Ни одно живое существо так не выживет. Мистер Питерc — не в счет. Молодым людям часто кажется, что дельцы средних лет — вроде машин. Если бы Джорджу сказали, что миллионер питается бензином, он бы не очень удивился. Но Эйлин, прекрасная Эйлин отказывает себе в том, что, вместе с даром речи, отличает человека от скота! Этого он вынести не мог.

Посвятив целый день этой проблеме, он пришел к выводу, что Эйлин чересчур добра и от жертвы своей не откажется. Надо было придумать что-то другое. Он стал вспоминать ее речи.

Как она сказала, бедненькая? Трудновато, особенно ночью? Ага, вот! Ночью мы ее и накормим.

Вот почему на столике у кровати лежала промасленная бумага, а на бумаге — что-то вроде тех натюрмортов, которые радуют глаз в небогатых гостиных: язык, хлеб, нож, вилка, соль, пробочник и маленькая бутылка белого вина.

До сих пор мы показывали силу его любви только через слово и несказанно рады, что можем представить более весомое свидетельство. Раздобыть это все было очень трудно. В доме поменьше Джордж спокойно обчистил бы кладовую, но здесь, в замке, он просто не знал, где она. Блуждать по лабиринтам, расположенным за зеленой гардиной, он не решился. Пришлось отправиться в Маркет-Бландинг и все купить.

К счастью, Фредди ехал туда же и согласился его подвезти, хотя и не слишком радушно. Доехав до места, он поспешил избавиться от спутника, но и Джордж стремился к тому же, так что они расстались, не проявляя излишнего любопытства. Еду удалось купить в лавочке, вино — в кабачке (в другом, не в «Гербе Эмсвортов»). Винам сельского розлива Джордж не доверял, но решил, что в данном случае оно сгодится. Обратно весь путь, все пять миль, он прошел пешком.

Тут и начались главные трудности. Конечно, Джордж был сверхчеловеком, но все же понимал, что не совсем прилично вносить в чужой дом свою еду. Как-никак получается, что тебя плохо кормят. Словно шпион, переносящий депешу через линию врага, он двигался перебежками и, захлопнув дверь своей комнаты, испытал исключительно счастье.

Теперь оставалось подобраться к ее спальне, тихонько постучаться и, услышав хоть какой-нибудь шорох, поскорее нырнуть во тьму. У Эйлин, думал он, хватит ума догадаться о том, что перед ней — ужин, а может быть — и о том, что принесла его любящая рука. Вторая часть не так уж важна, утром он сам ей скажет. Некоторые ставят свечу под спудом, но не он, не Джордж Эмерсон.

Он снова взглянул на часы. Стрелка приближалась к двум. Несомненно, весь дом спит.

Джордж взял язык, хлеб, нож, вилку, соль, пробочник, вино и вышел из комнаты. Всюду стояла тишина. Он направился вниз.

3

Незаменимый Бакстер в плаще и в резиновых туфлях сидел на галерее. Первый пыл, помогавший ему вынести бдения, сменился усталостью, глаза слипались, а когда удавалось их разлепить, мрак просто давил на сетчатку. Словом, Бакстер страдал; время не двигалось.

Мысли куда-то ускользали. Он знал, что это плохо, и пытался удержать их, сосредоточившись на чем-нибудь одном. Выбрал он скарабея, но зря. Мысли немедленно перекинулись на Египет, на хвори мистера Питерса и на многое другое.

Он решил, что виноват толстый тип, который заговорил с ним в кабачке. Без всех этих разговоров он был бы свеж как огурчик. Мысли устремились к толстому типу. По странной случайности и он устремился к ним; во всяком случае, появился перед Бакстером. Тот лез по стене Вестминстерского аббатства в пижаме и в цилиндре, а тип выглянул из окошка и крикнул: «Привет, Фредди!» Только он собрался сказать, что его зовут не Фредди, как очутился на Пиккадилли с Эшем Марсоном. Эш сообщил: «Никто меня не любит!», да так жалобно, что Бакстер чуть не заплакал, но обнаружил, что он — не на Пиккадилли, а на аэроплане, над замком, и не с Эшем, а с мистером Питерсом, который нежно поглаживает бомбу. Мистер Питерc объяснил, что украл ее из музея, на живца, конкретней — на холодное мясо с пикулями, и Бакстер понял, что иначе ее не украдешь. «А теперь я ее брошу, — сказал мистер Питерc, — ничего не поделаешь, врач прописал». Падала она медленно и кружилась, как перышко. Ниже, ниже… сейчас, сейчас…

От грохота он проснулся и не сразу понял, что внизу, в холле, что-то случилось.

4

Если мы вникнем в первопричины, то обнаружим, что все столкновения происходят вот почему: какие-то два тела не хотят считаться с тем, что по закону природы в одном месте должно находиться только одно тело. Телами этими были Эш и Джордж, место же находилось у подножия лестницы. Джордж достиг его в 2 часа 1 мин. 3 сек., Эш — на секунду позже и немедленно взлетел вверх, тогда как Джордж упал вниз. Оба они задели столик, уставленный фарфором и фотографиями. Именно это и услышал Бакстер, особенно фарфор.

Джордж подумал, что столкнулся с грабителем; Эш не подумал ничего, но попытался избавиться от незнакомца. Тот, утратив к этому времени свои припасы, мог действовать обеими руками, а потому левой схватил Эша, правой же дал ему в бок. Эш попытался схватить его за горло, однако Джордж схватил его за уши и как следует крутанул их, что и вызвало первый крик, если не считать того «Ф-ф-ф!», который они издали оба в самом начале. Эш высвободил уши и треснул Джорджа локтем. Джордж лягнул Эша по ноге. Эш снова занялся горлом противника, и дело шло весело, когда Бакстер спустился по ступенькам, споткнулся о ноги Эша, полетел вперед и врезался в другой столик, тоже с фарфором и фотографиями. Холл в Бландингском замке был как бы и гостиной; когда леди Энн не страдала мигренью у себя в спальне, она любила именно здесь пить с гостями чай. Тем самым столиков хватало, и фарфора тоже.

Однако врезываться в столики и бить фарфор — дело хлопотное, тут нужно время, нужен досуг. Ни у Эша, ни у Джорджа, ни у Бакстера их не было. Каждый из них боялся объяснений. Первые двое, как сговорившись, отпустили друг друга, попыхтели и скрылись: один — за зеленой гардиной, другой — где-то наверху. Третий высвободился от обломков и пополз к штепселю, который находился недалеко от лестницы. Точнее, он двигался на четвереньках, что безопасней, хотя и медленней, чем обычная ходьба.

Тем временем собирались гости, привлеченные грохотом и звоном. Звучали приглушенные голоса. Бакстер продвигался к штепселю. Он знал, что еще жив, но не более. Остатки сна удачно сочетались с последствиями удара о столик, создавая некоторую отупелость. Он продвигался и на пути коснулся рукой чего-то холодного, странного, необычайно страшного.

Сказать, что сердце у него остановилось, не позволит наука. Сердце не останавливается. Что бы его владелец ни делал, оно бьется как миленькое. Точнее будет сравнение с человеком, который впервые едет в скоростном лифте. Там, где полагалось находиться самым сокровенным органам, была холодная пустота. В горле пересохло. По спине неслись мурашки. Бакстер понял, чего он коснулся.

Как ни болезненно столкновение со столиком, он знал, что рядом дерутся два человека. Обирая осколки фарфора, он слышал удары и пыхтенье. Драка шла не на жизнь, а на смерть. И вот, пожалуйста — мертвое тело. Если б человек лежал без чувств, он не был бы таким холодным.

Бакстер поднял голову и закричал. Он думал, что кричит: «На помощь! Убийство!», но получилось: «А-о-о! У-и-о!» И кто-то ответил ему револьверной стрельбой.

Когда поднялся шум, граф Эмсворт спал здоровым и мирным сном. Проснувшись, он сел в постели и понял, что внизу — грабители. Он зажег свет, вскочил на ноги, взял из ящика револьвер и пошел разбираться, что к чему. Мечтательный пэр не был трусом.

Вниз он прибыл во главе множества родичей, облаченных в пижамы и халаты. Во главе он шел потому, что, встретив их в коридоре, сразу сказал: «Я пойду первым, у меня есть оружие». Они охотно уступили. Не совались, заметьте, не метались, не спорили, а скромно встали сзади. Алджернон Вустер даже воскликнул: «Черт, прекрасная мысль!» — и мягко стушевался, епископ же Годальминский сказал: «Конечно, Кларенс! Воля твоя, веди нас».

Ощутив, что больше ступенек нет, лорд Эмсворт остановился. Царила тьма; грабители, видимо, отдыхали. Потом один из них заговорил очень неприятным голосом. Храбрый лорд не совсем его понял, но получалось что-то вроде: «А-о-о! У-и-о». Вероятно, тайный сигнал. Граф поднял револьвер и выстрелил, ориентируясь по звуку.

К счастью для него, Бакстер пребывал на четвереньках, а то пришлось бы нанимать нового секретаря. Шесть пуль пролетели мимо него. Разместились они так: одна пробила стекло и скрылась во мраке, вторая попала в гонг, третья, четвертая и пятая — в стену. Шестая, то есть последняя, угодила в портрет бабушки по материнской линии, удивительно его украсив. Мы не виним эту бабушку за то, что она в свое время разрешила написать себя в виде Венеры, выходящей из моря (конечно, прикрывшись), но не можем скрыть, что пуля внука избавила Бландингский замок от одного из главных страшилищ.

Отстрелявшись, граф спросил: «Кто там?» — несколько обиженно, словно он свое дело сделал, лед сломал, пора вступить в беседу и незваному гостю.

Бакстер не отвечал, отложив объяснения хотя бы до того времени, когда зажгут свет. Прижавшись всем телом к ковру, он затаился. Щека его коснулась мертвого тела, но он не выдал себя. Да, заморгал; да, задрожал — но не выдал.

Кто-то, скорее всего епископ, сказал там, наверху:

— Вероятно, ты убил его, Кларенс.

Другой голос, кажется — полковника Манта, прибавил:

— Зажгите вы свет!

И все его поддержали.

Свет зажегся в другом конце холла. Шесть выстрелов поднимут и слуг, людские гудели как улей. Женские крики прорезали воздух. Мистер Бидж в шелковой розовой пижаме вел шеренгу лакеев, не столько потому, что хотел вести их, сколько потому, что они его толкали. Сделав это, он крикнул:

— Посмотрите, что там такое!

Дверь открыл Эш. Он далеко не уходил, и шествие его подхватило. Очутившись в холле, на свободе, он включил свет, который осветил полуодетых гостей, осколки фарфора и стекла, улучшенный портрет графини и Бакстера, лежащего рядом с холодным языком. Неподалеку валялись и другие предметы — нож, вилка, солонка, хлеб, пробочник, бутылка.

Первую связную фразу произнес лорд Эмсворт.

— Бакстер! — сказал он. — Мой дорогой, какого черта?..

Родственники испытали глубочайшее разочарование. Пока лежащий не двигался, они еще надеялись, теперь же огорчились. Им нужен был или грабитель, или труп. Грабитель сгодился бы и живым, но Бакстер годился только мертвым. Когда он поднимался, все холодно молчали. Когда он увидел язык, он окаменел.

— Дорогой мой, — проговорил лорд Эмсворт тем тоном, какой приберегал для младшего сына, — если вы не можете дождаться завтрака и лазите ночью в кладовую, постарайтесь хотя бы меньше шуметь. Угощайтесь, прошу вас, но помните, что люди более сдержанные в это время спят. Будет гораздо лучше, если вы попросите, чтобы вам принесли заранее сандвичей или булочек.

Это чудовищное обвинение подействовало на секретаря хуже, чем пули. Достойные ответы метались в его мозгу, но он не мог сказать ни слова. Все смотрели на него с тяжелым укором, Джордж Эмерсон — с нескрываемой ненавистью, Эш Марсон — с предельным недоверием. Взгляд чистильщика ножей вынести было невозможно. Бакстер что-то забормотал.

— Ну что вы, что вы, — прервал его лорд Эмсворт. — Есть хотят все. Меня удивляют только ваши методы. Пойдемте лучше спать.

— Да я… да вы… — залепетал несчастный.

— Спать, — твердо повторил граф.

Гости устремились наверх. Свет снова выключили. Откуда-то от гардины послышался презрительный голос:

— У, жадина! Одно слово — свинья.

Судя по голосу, то был чистильщик, но Бакстер слишком страдал, чтобы это уточнить, и даже не остановился.

— Ночью жрут! — продолжал голос. — Дня им мало!

Ему ответил одобрительный гул.

Глава IX

1

Когда, взрослея, мы все четче видим предел земного счастья, мы начинаем понимать, что есть лишь одна прочная радость, и заключается она в том, чтобы радовать других. Вероятно, Бакстер этого возраста не достиг, ибо радость многих людей не принесла ему утешения.

В том, что они рады, сомнений не было. Конечно, они немного расстроились, не обнаружив мертвого взломщика, но сразу же воспрянули духом. И то сказать, какой контраст их монотонной жизни! Члены семейства, годами не разговаривавшие друг с другом, забыли распри и, слившись в гармонии, ругали секретаря. Некоторые склонялись к тому, что он — не в себе.

— Нет-нет, — говорил полковник, — вы уж мне поверьте! Взгляд заметили? То-то и оно! Вороватый. Угрюмый. Уклончивый. А блеск в глазах? Вы посмотрите, что он натворил, — весь холл разворочен. Столики вверх ногами, битый фарфор… Упал в темноте, ха-ха! Да он скакал и метался. Э? Что? Метался, как лосось на крючке. Видимо, приступ. Припадок. Спросите у любого врача… как ее? Паранойя? В общем, кровь в голову ударит — и все, сбесился. В Индии это сплошь и рядом, у туземцев, конечно. Его бы отправить в желтый дом, а то он как-нибудь ночью пристукнет Эмсворта.

— Хорес! — возопил епископ в ужасе, но и не без радости.

— Да-да. Вообще-то они друг друга стоят. Эмсворт тоже хорош.

— Хорес! Про тестя! Про главу семьи!

— Глава не глава, а псих. Нет, можно быть таким раззявой?

Незаменимый Бакстер думал о своем господине примерно так же. После бессонной ночи, с утра пораньше, он стал его отлавливать и нашел в музее, где счастливый граф, сидя на низеньком стуле, красил алой краской шкафчик для диковинных яиц. Углубившись в работу, он не совсем вникал в речи секретаря.

Когда тот поговорил минут десять, граф откликнулся:

— Ну конечно, мой дорогой, конечно, несомненно! Я понимаю. Многие едят по ночам. Но лучше… э… попросите слугу, он вам принесет с вечера. А так — ешьте, о чем разговор! Врачи иногда рекомендуют. Вообще-то есть надо днем, ночью многие спят… А вот скажите, вам нравится? Правда, как-то веселее? В музеях всегда так мрачно…

— Лорд Эмсворт! Разрешите, я снова объясню!

— Мой дорогой, что тут объяснять? Вы становитесь… э-э-э… немного докучным. Нет, как красиво! Какой насыщенный цвет! А как пахнет краска! Знаете, я с детства все красил, еще до вас. Помню, отец бил меня палкой… Кстати, увидите Фредерика, пошлите его ко мне. Я думаю, он в курительной.

Фредди и впрямь размышлял там, сидя в кресле, и огорченный Бакстер передал ему зов отца. Сам он томился на распутье. Выстрелы звучали в его ушах, кошмары минувшей ночи не поблекли. Что же делать, думал он: идти снова или не ходить? Конечно, вряд ли кто-нибудь опять понесет холодный язык (какая бездонная тайна!), но хозяин вполне способен открыть пальбу. Да что там, теперь, когда все всполошились, любой звук может вызвать истинную канонаду. Он случайно слышал, как Алджернон Вустер говорил кузену, что не худо бы засесть с ружьем на лестнице.

Учтя все это, секретарь решил не выходить. Да, путь злодеям открыт — но он пал духом. Если бы он слышал беседу Джоан и Эша, он бы, вероятно, воспрянул, не убоявшись ни хозяйского револьвера, ни Алджернонова ружья.

Джоан спала крепко, не вышла и слушала теперь рассказ о событиях прошлой ночи. Эш горько корил себя. Что говорить, провал, полный провал! Она не соглашалась.

— Да что вы! — говорила она. — Вы очень много сделали, расчистили мне путь. Так и работают на пару. Слава Богу, что мы объединились, а то бы я просто пожала где не сеяла. Теперь хоть пойду туда с чистой совестью.

— Пойдете? Сегодня?

— А то как же!

— Вы с ума сошли!

— Ну что вы! Как раз сегодня риска нет.

— После вчерашнего?

— Из-за вчерашнего. Он не решится вылезти.

— Да, верно. Не решится. Значит, я сумею…

— То есть как? Почему — вы?

— Ну, потому…

— Разве мы не договорились?

— Сегодня моя очередь.

— Нельзя же вам идти!

— Можно. Что там, нужно.

— Вы обо мне подумайте! Я лежу в постели, а потом беру половину?

— Вот именно.

— Это смешно.

— Ничуть не смешнее, чем ваш вариант. Ладно, все обговорено. Больше говорить не о чем.

И она ушла, оставив его в тоске и терзаниях, которые можно сравнить только с тоской и терзаниями незаменимого Бакстера.

2

К завтраку в Бландингском замке спускались не все. В длинной столовой, на столе, стояла еда для тех, кто найдет в себе силы, а прочие завтракали в комнате. Пример им подавал хозяин, который ни за что на свете не начал бы день среди родных и близких.

Тем самым никого не будили; не разбудили и Бакстера, который провел ночь без сна, уснул утром, проснулся едва не в полдень, когда, по случаю воскресенья, почти все были в церкви.

Наскоро побрившись и одевшись, Бакстер побежал в музей. Он тоже корил себя, его томило предчувствие. Пробегая, он видел в окно, как его господин склоняется с граблями над клумбой. Больше никого не было. Холл явственно хотел, чтобы его оставили в покое. Стены глядели враждебно. Так бывает, когда гость остается один в просторном доме воскресным утром.

Портреты воззрились на Бакстера с холодным укором, особенно покойная графиня в виде Венеры, встающей из вод. Он не реагировал. Совесть его спала, разум был занят скарабеем. Как же можно, думал он, как можно было остаться на ночь в комнате?! Еще задолго до цели он знал, что случилась беда.

И не ошибся. Музей был на месте. На месте были мумии, яйца, требники, гобелены, равно как и табличка, сообщавшая, что перед вами — скарабей времен Хеопса (IV династии), подарок Дж. П. Питерса.

А вот скарабея не было.

Бакстер этого ждал, но пришел в себя не сразу. Он стоял и смотрел на пустое место.

Он смотрел на него, когда в музей забрел лорд Эмсворт, истинный чемпион всего, что связано со словом «бродить». По замку граф бродил всегда, особенно воскресным утром. Он уже побродил по саду, по двору и по библиотеке. Оставался музей.

— Лорд Эмсворт!

Когда секретарь так воскликнул, хозяин почти добрел до него и, видимо, услышал бы и шепот, но, в приливе чувств, тот взревел, словно капитан, беседующий с матросом, который оказался на самом верху мачты. Граф высоко подпрыгнул и, выпутавшись из старинного шитья, осторожно помассировал ухо.

— Зачем вы лаете, Бакстер? — осведомился он. — Честное слово, это слишком. С вами все труднее!

— Лорд Эмсворт, его нет!

— У меня лопнула перепонка!

— Скарабея украли.

Отвлекшись от перепонки, граф удивленно посмотрел туда, куда указывал секретарь.

— Ой, Господи! Вы правы, мой дорогой. Украли. Это очень печально. Мистер Питерc может обидеться. Он может подумать, что я плохо за ним смотрел. Кто же это украл, а?

Бакстер собрался ответить, когда откуда-то из холла послышался такой звук, словно свалилась тонна угля. Раздался крик (оба признали, что это голос Фредди Трипвуда), а потом и явственный звон разбитого фарфора.

Оба опять же легко поняли, что случилось. Фредди свалился с лестницы.

Немного сноровки, и мы обратили бы эту часть рассказа в прекрасную притчу о том, как опасно пренебрегать воскресной службой. Если бы Фредди пошел в церковь, он бы не бежал по лестнице; если бы он не бежал, он бы не встретил Мьюриел.

Мьюриел была персидской кошкой леди Энн. Леди Энн, в свою очередь, лежала с мигренью. Когда горничная забирала у нее поднос, Мьюриел вышла следом, надеясь, что ей перепадут остатки жареной форели, которая и составляла скромную трапезу хозяйки. Следуя за горничной, она достигла холла, но та, заметив ее, издала неприветливый звук, напоминающий взрыв бутылки с имбирным пивом, а также пнула ее ногой. Потрясенная кошка кинулась обратно на лестницу, как раз тогда, когда Фредди сбегал вниз.

Он еще мог спастись, с размаху опустив на нее солидную ступню, но не опустил. Спасенная кошка кинулась наверх, он — полетел вниз, пересчитывая ступеньки.

Достигнув холла, он сел среди обломков, как Марий в руинах Карфагена. Ему казалось, что он сломал ногу минимум в двенадцати местах. Отец подбежал к нему в сопровождении секретаря, увидев, что какой-то лакей ставит его на ноги. Это был Эш Марсон, обнаруживший пропажу за несколько минут до Бакстера и успешно сбежавший.

Итак, он ставил Фредди, но тот снова садился. Когда прибежали отец и секретарь, он жалобно на них смотрел.

— Фредерик! — сказал лорд Эмсворт. — Что же это, мой дорогой?!

— Кошка, — отвечал Фредди, — подвернулась под ноги. Кажется, я что-то сломал.

— Ты все переломал, — суховато сказал отец. — Вы с Бакстером прикончите последнюю мебель.

— Спасибо, — сказал Фредди Эшу, который его все-таки поднял. — Отведите меня, пожалуйста, в мою комнату.

Они пошли через холл: Фредди — прыгая, Эш — как бы танцуя польку. Бакстер смотрел им вслед, окончательно убедившись, что его перехитрили. Этот субъект украл скарабея, но обличить его сейчас нельзя. Ничего не скажешь, плохо.

Послышался шум, и авангард благочестивых гостей появился в холле.

— Хорошо, — говорил попозже полковник, обсуждая дело с епископом. — Фредди свалился из-за кошки. Но я считаю, что виноват Бакстер. Когда я вошел, он стоял и злобно смотрел, как Фредди уводят. Очень странно, очень. Надо поскорей увезти Милдред. Он совершенно рехнулся.

3

Узнав, что случилось, мистер Питерc кинулся к себе и вызвал Эша. Когда тот пришел, он булькал от восторга. Он пел, он заливался, он хлопнул Эша по спине и не сразу понял, что тот говорит.

— Как это — не вы? А кто же?

— Горничная мисс Питерc, — отвечал Эш. — Мы работаем вместе. Мне не удалось, а вот она украла.

Новые восторги он слушал со смешанными чувствами, но, поскольку чувства эти постыдны, он их подавил. При всех своих недостатках Эш был справедлив. Когда мистер Питерc отговорил свое и послал его за Джоан, он искренне собрался поздравить ее, однако денег решил не брать.

— Я в порядке, — начал он. — Я сейчас от мистера Питерса, он вынул чековую книжку и заправляет ручку, чтобы чернил хватило. Только вот что…

Она прервала его, как ни странно — глядя на него с укором.

— Только вот что, — сказала и она, — если вы думаете, что я возьму хоть одно пенни…

— Нет, это я не возьму!

— То есть как? Конечно, возьмете, все деньги. Я вам говорила: нарушите сговор — выхожу из игры! Да-да, я понимаю, вы хотели мне помочь, но вышло плохо. Дело — это дело. В конце концов, вы обещали…

— Минуточку! — прервал ее Эш. — О чем вы?

— Как о чем? О том, что вы пошли в музей и взяли скарабея, хотя обещали…

— Да не ходил я!

— То есть как?

— Так. Не ходил. Он у вас.

— Нет, у вас.

— Его же там нету!

— Знаю. Видел. Я зашел туда ночью.

Они посмотрели друг на друга.

— Когда вы пришли, его не было? — проверил Эш.

— Ни в малейшей мере. Я думала, это вы. Рассердилась ужасно.

— Ничего не понимаю, — сказал он. — Кто же его взял? Никто не знал про награду. Давайте вспомним все подряд.

— Я ждала до часу. Потом пошла туда, зажгла спички, посмотрела. Его там не было. Сперва я решила, что ошиблась. Чиркала спичками — нет и нет. Ну, я вернулась к себе, ругала вас. Как глупо! Надо было знать, что вы не нарушите слово. Что же нам теперь делать? — Она рассмеялась. — Рано мы заспорили о награде! Ничего нам не причитается.

— Ладно, — мрачно выговорил Эш, — пойду скажу Питерсу. Что бу-удет!..

Глава X

1

Бландингский замок дремал на солнце. Повсюду царил воскресный мир. Фредди лежал в постели. Отец его трудился в саду. Остальные бродили, а иногда и сидели, ибо весенний день походил на летний.

Эйлин Питерc смотрела в окно. Рядом, на столике, лежали какие-то письма. Почтальон приходил в воскресенье позже, чем в будний день, и она их еще не читала.

Она страдала. Неизвестно почему ее сразило уныние, хотя вообще-то обычно она не сокрушалась о том, что живет на свете. Скорее ей это нравилось.

Сегодня оказалось, что на свете хорошо не все, и это странно, потому что в солнечные дни она урчала и нежилась, словно кошка. Но нет: день — как в Америке, а толку никакого.

Посмотрев вниз, она увидела Джорджа и вдруг поняла, в чем дело.

Ходить можно по-разному. Джордж ходил беспокойно. Руки он сцепил за спиной, брови сдвинул, глядел в землю и при всем при этом жевал незажженную сигару. Словом, что-то с ним случилось.

Она заметила это еще в столовой, а теперь догадалась, что тогда же началась ее хандра. Это было странно; она не знала (или не признавала), что его заботы так для нее важны. Джордж нравился ей, развлекал ее, дружил с ней, но что же это такое? Неужели, если он озабочен, для нее меркнет самый хороший из всех английских дней? Это странно, потому что Фредди может часами жевать незажженные сигары, не вызывая никаких эмоций. Эйлин была достаточно честна, чтобы в этом признаться.

А через месяц свадьба! Тут есть о чем подумать. Она стала думать, глядя на Джорджа, который ходил под окном туда и сюда.

Честная, кроткая Эйлин не была глубокой натурой. Она знала, что ее любовь к Фредди — не совсем такая, как в книгах. Он ей нравился, как и родство с лордами, которое еще больше нравилось ее отцу; и все эти чувства побудили ее ответить «Да», когда, раздувшись, как смущенная лягушка, Фредди произнес: «Ну что… как говорится… то есть… замуж за меня не выйдете, а?» Ей казалось, что очень приятно быть его женой. И тут, как на беду, появился Джордж.

До сегодняшнего дня она бы честно отрицала, что его любит. Да, с ним легко, и вообще неплохо противиться хоть чьей-то властности — но, видимо, этим дело не ограничивалось. Еще в столовой ее что-то кольнуло, а теперь — все ясно: он вызывает в ней странную нежность, материнскую, что ли…

Фредди тоже плохо, а где нежность? Нету. Наоборот, ей жаль, что она обещала с ним посидеть, хотя не жалеет его, а сердится. В конце концов, просто глупо свалиться и вывихнуть лодыжку!

Джордж все ходил, Эйлин смотрела. Наконец, не выдержав, она сунула письма в ящик и быстро вышла. Когда она появилась на ступенях, он дошел до конца газона и поворачивал обратно, но, завидев ее, направился к ней.

— Я вас искал, — признался он, сурово на нее глядя.

— Вот я. Джордж, что случилось? У вас неприятности?

— Да.

— Какие?

— Любые.

— То есть как?

— Так. Мне конец. Вот, читайте.

Эйлин покорно взяла желтоватую полоску бумаги.

— Телеграмма, — пояснил он. — Переслали из Лондона. Вы читайте, читайте.

— Я читаю. Ничего не понятно.

Джордж мрачно засмеялся:

— Что ж тут непонятного?

— Все. Вот, смотрите: «Мередит, слон, кенгуру».

— Это шифр. Мередит — мой заместитель. «Слон» — «заболел».

— Ой, как жаль! Ему плохо? Вы его очень любите?

— Ничего, не ссоримся, но не в том дело. «Кенгуру» — «немедленно возвращайтесь».

— Немедленно?

— Придется отплыть первым же пароходом.

— О! — не сразу сказала она.

— Я выразился покрепче.

— А… когда он уходит?

— В среду. Отсюда уеду завтра.

Она смотрела на голубоватые холмы, но их не видела. Ей было плохо, обидно, одиноко, словно Джордж уже уехал, оставив ее в чужом краю.

— Джордж… — сказала она. Другие слова не находились.

— Да, не везет мне, — сказал он. — А вообще это к лучшему. Раз — и конец, чем терзать тут нас обоих. Если бы не телеграмма, я бы, наверное, мучил вас до самой свадьбы, надеялся на чудо. А так — все ясно. Даже я понимаю, что за неполные сутки чудес не свершишь. Если мы встретимся, что вряд ли, вы уже будете замужем. Издали я действовать не могу, я не телепат.

Стоя рядом с ней, он опирался на балюстраду и говорил тихим, ровным голосом:

— Вот уж поистине гром с ясного неба, Мередит в жизни своей не болел. Что ж, это меня образумило. Как я раньше не понял? Я же замучил, занудил вас своей властностью! Таких самодовольных дураков… С чего я взял, что ради моих неотразимых достоинств вы бросите Фредди? Да, неприятно увидеть себя во всей красе! Трудно ценить вас больше, чем я, но, честное слово, только вы могли вынести такое надутое чучело. Сверхчеловек! О Господи!

Говорить она не могла, словно за эти минуты перевернулся мир. Рядом с нею стоял новый Джордж, совсем не смешной, очень хороший. Сердце у нее часто билось, разум — мутился, но неясно, смутно она ощущала, что рухнул последний барьер. Раньше ей хотелось не поддаваться его воле. С властностью она справлялась, со смирением — нет.

Жалеть она умела. Отчасти из жалости приняла она руку Фредди тогда, в тот несчастный день, — он был так растерян, так жалел себя сам… Остатки разума подсказывали ей, что страшные вещи случатся, если она пожалеет Джорджа.

— Ну все, — сказал он. — Не хочу портить такую погоду. Больше я вам объясняться не стану. Завтра на вокзале не буду и мрачен. Может, придете проводить?

Эйлин кивнула.

— Придете? Замечательно. Пойду скажу графу, что уезжаю. Наверное, он не заметил, что я у него гощу.

Он ушел. Эйлин стояла, опершись на балюстраду, пока не вспомнила про Фредди.

Фредди в лиловой пижаме лежал среди подушек и читал про Гридли Квэйла. Эйлин появилась в очень ответственный момент, а потому он ощутил, что его сдернули с неба на землю. Мало кому из писателей удавалось держать человека в таком напряжении, в каком держал страдальца Эш Марсон.

Именно по этой причине поздоровался Фредди отрешенно и посмотрел на гостью совсем уж стеклянным взглядом. Глаза у него вообще были немного вылуплены, а сейчас расстроенной невесте он напомнил улитку. Мужчины не очень хороши, когда лежат среди подушек, а сейчас все той же невесте он показался очень противным; и она испугалась, не попросит ли он, чтобы она его поцеловала.

Он не попросил, ограничившись тем, что перекатился на другой бок и отвалил нижнюю челюсть.

— Привет, — заметил он.

— Привет, — ответила она, садясь на край постели. Жених стал немного получше, хоть как-то прикрыв рот.

Совсем не закрыл, это уж слишком, но прикрыть — прикрыл. Невесте казалось, что ее поразила немота. То она не может ответить Джорджу, то вот — Фредди. Она поглядела на него, раз уж он на нее глядел. Часы что-то пробили.

— Это все тетина кошка, — начал Фредди легкий, светский разговор. — Подвернулась под ноги. Кошка, чтоб ее! Сколько от них бед… Один мой знакомый вообще их не выносит. А ты как?

Эйлин думала о том, что с ее органами речи. Казалось бы, ответь про кошек, но нет, не выходит. Видимо, все силы сосредоточены на том, как противен Фредди в пижаме.

Заговорить пришлось ему:

— Кака-ая книжка! Читала? Выходят каждый месяц. Такие выпуски. Ну, класс! Про Гридли Квэйла, такой сыщик.

Эйлин схватилась за последнее средство:

— Хочешь, я тебе почитаю?

— Давай. Молодец. Вот я досюда дошел.

— «Семь винтовок целились в него». Досюда?

— Сразу после этого. Ну, жуть! Его позвали к приятелю, у того вроде бы беда — ан нет, там типы в масках! Прямо не знаю, как он выкрутится. Вообще-то он всегда выкручивается… Ну, давай.

Только Эш пожалел бы ее больше, чем она себя жалела. Он писал это с отвращением, она — читала. Фредди, напротив, упивался.

Когда она умолкла, он вскричал:

— Ну что ты? Дальше!

— Я охрипла, Фредди.

Он растерялся. Тяга к Гридли боролась с остатками вежливости.

— А… — сказал он. — Э… Ты не обидишься, если я сам почитаю? Мы потом поговорим. Я быстро.

— Конечно, конечно, читай! Тебе это правда нравится?

— Еще бы! А тебе что, нет?

— М-м-м… оно такое… ну, не знаю.

Фредди погрузился в чтение. Эйлин молчала и думала, но не о Гридли Квэйле. Впервые пыталась она представить свою семейную жизнь. До сих пор, поняла она, они почти не общались. Сегодня — иначе. Сегодня все иначе.

В сущности, думала Эйлин, муж и жена часто, да и подолгу, бывают вместе. Как это будет с ними? Примерно вот так.

— Порядок, — сказал Фредди, не поднимая взора, — выкрутился. Прихватил, понимаешь, бомбу. Отпустили, ха-ха! Так я и знал.

Эйлин глубоко вздохнула. Именно это, день за днем, до самой смерти. Она склонилась к нему.

— Фредди, — спросила она, — ты меня любишь?

Он не ответил.

— Ты меня любишь? Мог бы ты жить без меня?

Он вылупился на нее.

— А? — заметил он. — Э? А то! Понимаешь, старушка, теперь один тип пустил к нему по трубе гремучую змею.

Эйлин поднялась и ушла.

2

Предвидя, как подействуют на мистера Питерса новые сведения, Эш не ошибся. Удача плоха тем, что привыкшие к ней не переносят провалов. Мистер Питерc был ею избалован. Он отдал бы за скарабея половину своих денег, это стало делом чести, схваткой его могучей воли со злыми силами, которым вздумалось доказать, что он не всемогущ. Именно этот вид паранойи поражает мультимиллионеров. Какой идиот станет набирать миллионы, если не хочет себя показать?

Удвоив награду, он немного притих, а Эш пошел искать Джоан, чтобы взбодрить ее новым стимулом.

— Ну как, есть идеи? — спросил он. — Я лично пас.

Джоан покачала головой:

— Не сдавайтесь. Подумайте еще. Мы с вами за одну ночь потеряли десять тысяч. Как будто наследство отняли! Я так не могу. Я не согласна снова писать про всяких графов.

— А я как подумаю о Гридли…

— Да, вы ведь пишете детективы! Вам и карты в руки. Что бы тут сделал ваш Гридли?

— Это просто. Подождал бы счастливого случая.

— У него что, нет своих методов?

— Как не быть! А вот толку от них нет. Одна надежда — эти случаи. Что ж, давайте подумаем. Когда вы вошли в музей?

— В час ночи.

— Скарабея уже не было. О чем это говорит?

— Не знаю. А вы?

— То же самое. Думаем снова. Тот, кто его стащил, знает про награду.

— Тогда почему он не пошел к Питерсу?

— Верно. Ну, еще раз. Тому, кто его стащил, срочно нужны деньги.

— Да, но как выяснить, кому они срочно нужны?

— Опять вы правы. Действительно, как?

Они немного помолчали.

— Индукция не работает, — признал Эш. — Подождем случая. У меня предчувствия, я вообще привык ко всяким совпадениям, чем-чем, но ими я не обделен.

— Правда?

Эш огляделся, нет ли кого поблизости. Никого не было. Слугам в замке это выпадает редко. Места отведено им не так уж много, постоянно натыкаешься на лакея или на горничную. Сейчас в пределах слышимости не было ни высших, ни еще каких-либо слуг; и все-таки голос он понизил.

— Конечно, — сказал он. — Вот вам пример — мы с вами встретились.

— Что тут такого? Мы жили в одном доме.

— А вот это уже счастливый случай!

— Почему?

Эш огорчился. Логически она права, но неужели нельзя помочь ему? Знаменитое женское чутье могло бы и подсказать, что ни с того ни с сего голос не понижают. «Почему?»! Нет, как тут ответишь?

Отвечать не пришлось, ибо от замка к ним приближался лакей Фредди, отнимая и этот ничтожный шанс убедить ее в милости Провидения, вершащего свои таинственные дела. Лакей, без всяких сомнений, собирался что-то сказать, слова переливались через край, он забылся, он бежал, что там — он рассказывал на бегу:

— Мисс Симеон, мистер Марсон, так и есть! Как я говорил, так и вышло!

Эш с неприязнью на него глядел. Он вообще недолюбливал его, а теперь — ненавидел. С таким трудом подвести беседу к тайнам Провидения…

Да, с трудом. Джоан какая-то твердокаменная. Именно то, что дает ей силу грабить по ночам музеи — смелость, спокойствие, самостоятельность, — мешает говорить с ней про тайны Промысла или родство душ. То, что он в ней так любит, не дает сказать, что он любит ее.

Мистер Джадсон тем временем не умолк.

— В точности! Один к одному. Как я тогда говорил.

— Когда? — спросил Эш. — Что вы говорили?

— Да за столом, вы только приехали! Не помните? Про нашего Фредди. Ну, он еще писал девице, которая похожа на вас, мисс Симеон! Как бишь ее? А, Джоан Валентайн! Из театра. Писал чуть не каждый день. И доигрался! Шантажирует как миленькая. Все они такие, вы уж мне поверьте, все до одной.

Мистер Джадсон осторожно огляделся.

— Чищу я ему костюм, — продолжал он, — заглянул случайно — кх-кх — в карман, а там письмо, от какого-то Джонса. Девица требует еще тысячу. Пятьсот он ей вроде бы дал, где достал — не понимаю, но прямо написано: дал, этот самый Джонс вручил собственными руками. А ей все мало, не дадим тысячу — подает за нарушение. Вот, несу записку этому самому Джонсу.

Джоан слушала рассказ с удивлением, но тут вмешалась:

— Не может быть!

— Сам видел.

— Да ведь…

Она взглянула на Эша. У нее глаза округлились, у него — сузились. Он что-то понял.

— Значит, — медленно сказал Эш, — ему срочно нужны деньги.

— А то! — подтвердил мистер Джадсон. — Доигрался. Подаст как миленькая. Ух, нашим сказать, они прямо подскочат! Нет, — опечалился он, — сперва отнести в «Герб»… Фредди просил, чтобы поскорее.

— Не беспокойтесь, — сказал Эш, — я отнесу. Я сейчас свободен.

Мистер Джадсон очень обрадовался:

— Хороший вы человек. Ну, за мной не пропадет! Сами понимаете, рассказать надо, а то лопну!

И он резво убежал.

— Ничего не пойму, — сказала Джоан. — Чушь какая-то.

— Не поймете? Очень просто, счастливый случай. Теперь включаем индукцию. Взвесив все и вся, что мы получаем? Скарабей — у Фредди.

— Чушь какая-то! Я давно выбросила письма. Что мне их, хранить?

— Для Джонса — да. Кстати, что вы о нем знаете?

— Ну, толстый такой… приходил за письмами… Я сказала, что их нет, и он ушел.

— Так, это ясно. Играет с Фредди в простую, но неглупую игру. С другим не прошло бы, но, по слухам, Фредди умом не блещет. Проглотил, не поморщился. Теперь ему нужно достать тысячу фунтов. Он крадет скарабея…

— Как он догадался? Он же не знает про награду!

— Да, странно… А, понял! Ему Джонс сказал.

— Откуда узнал Джонс?

— Да, тоже странно. Откуда?

— Когда пришла Эйлин, его уже не было.

— Что-что? О чем вы?

— Ну, в тот, первый день. Я даже подумала, что он подслушал.

— Подслушал! Вот именно. Излюбленный метод Гридли Квэйла. Так. Мы на верном пути.

— Ничего не понимаю! Дверь была закрыта, он вообще ушел.

— Откуда вы знаете? Видели, как он выходил из дома?

— Нет, но из квартиры он вышел.

— И остался на лестнице. Помните, как у нас темно?

— А зачем?

Эш поразмыслил:

— Зачем? За-чем? Мерзкое слово. Его боятся все сыщики. А, знаю! Фредди послал его потому, что женится на вашей Эйлин. Так?

— Так.

— Вы говорите, что писем нет. Он уходит. Так?

— Ну, так.

— И тут слышит, что именно она пришла. Она же назвалась «мисс Питерc». Подозрительно? Еще бы! Поставьте себя на его место. Он бежит наверх, она заходит к вам, он спускается. И слушает.

— Да-да. Конечно, так и было.

— Я просто все вижу, словно сам присутствовал. Постойте! В тот день вечером? Да, я спускался по лестнице, шел в театр. Слышал у вас голоса. Мог об него споткнуться!

— Теперь все сходится, правда?

— Еще как! Без единой щелочки. Проблема в одном: что будет делать Фредди? Отнесу-ка я эту записку, все-таки обещал, и посмотрю, нельзя ли использовать Джонса. Да, это лучше всего. Бегу.

3

Болезнь плоха тем, что приходят тебя навестить, хуже того — подбодрить.

Фредди страдал ужасно. Общительным он не был, легкой беседой не владел, а главное — хотел читать про Гридли Квэйла. Устанет — полежит на спине, поглядит в потолок. Это трудягам, это деятельным натурам неприятно лежать в постели, а теперь, когда по милости судьбы за лень еще и не ругают, легко ли отвлекаться на всяких посетителей?

Минуты между визитами он посвящал размышлениям о том, кто из его родни самый противный. Он склонялся к тому, чтобы отдать пальму первенства полковнику («Помню, в зимнюю кампанию я черт его знает как вывихнул ногу!»); иногда его больше раздражали духовные дары епископа. Возглавлял порою список и Перси, лорд Стокхед, который беседовал только о том, как приняли в его семье злосчастное дело. Именно сейчас Фредди не хотелось обсуждать такие дела.

Однако в понедельник, поздним утром, от него вроде бы отстали, и он лежал читал, хотя и беспокоился, что вот-вот кто-нибудь пожалует.

И не зря. Только он углубился в коварную интригу (злодеи собирались подкупить кухарку, чтобы та положила щетины во фрикасе), как ручка в двери задвигалась и вошел Эш.

Не один Фредди страдал от визитеров, Эша они тоже допекли. Он давно томился в коридоре, рвался в бой, а войти не мог. Такой разговор нельзя вести при людях.

Увидев его, Фредди успокоился, все ж не епископ. Этот лакей помогал его тащить, наверное — пришел справиться о самочувствии. Он кивнул, не отрываясь от книги.

Однако, случайно поглядев наверх, он заметил, что Эш буравит его взглядом. Этого он не любил. Будущий тесть, к примеру, не нравился ему тем, что, получив от доброй Природы именно такой взгляд, развил его в процессе деловой жизни и теперь проделывал в людях дыры. Чтобы выдержать tete-a-tete с ним, нужны крепкие нервы и чистая совесть.

Но тесть — неизбежное зло, приходится терпеть, а вот лакей его — нет уж, простите! Стоит и смотрит, как из винтовки целится. Что же это такое?

— Чего надо? — осведомился Фредди. — Чего уставились?

Лакей тем временем сел, оперся на постель и смотрел уже не сверху, а вровень.

— Так! — сказал он.

Быть может, когда он писал о Квэйле, индукция и барахлила, но эта сцена удавалась всегда. В последней главе прославленный сыщик обличал злодея — коротко, резко, беспощадно. Репетируя в коридоре, Эш решил взять с него пример.

— Так, — беспощадно сказал он. — Если уделите минутку драгоценного времени, сообщу, в чем дело. Звоните, звоните, мне же лучше при свидетелях. Лорд Эмсворт будет рад узнать, что сын его — вор.

Рука у Фредди упала. Он не позвонил, зато открыл рот как можно шире. В смятении и страхе он все же ощутил, что фраза ему знакома. А, да! Это же «Дело о голубом рубине»!

— Ч-что вы хотите сказать? — спросил он.

— Сейчас узнаете. В ночь на воскресенье из музея исчез скарабей. Расследование поручили мне.

— Ой! Вы сыщик?

— Да.

Многие писали о том, что жизнь над нами смеется. Примеры? Пожалуйста. Столько лет Фредди мечтал увидеть сыщика, увидел — и что же? Тот изловил его.

— Да, — повторил Эш. — Я выяснил, что вам срочно нужны деньги.

— К-как?

— У нас свои методы. Кроме того, вы связаны с неким Джонсом.

— О Господи! Как же вы это?

Эш мягко улыбнулся:

— Вчера я беседовал с ним в Маркет-Бландинге. Почему он там? Потому, что хочет связаться с вами. Зачем же? Затем, чтобы вы передали ему скарабея.

Фредди говорить не мог, и Эш продолжал:

— Я побеседовал с ним. Я сказал ему: «Мистер Трипвуд доверил мне это дело». «Конкретней, — откликнулся он. — Что вам известно?» «То, — отвечал я, — что он должен передать вам некий предмет, но сделать это не может, поскольку вывихнул ногу». Тогда он попросил, чтобы я взял у вас скарабея и отнес ему.

Фредди подобрался. Он знал, что сыщиков все-таки можно растрогать. Сам Гридли Квэйл пасовал перед хорошей, чувствительной историей. Сколько раз щадил он преступника, если тот объяснял свои мотивы! Значит, воззовем к милости.

— Это здорово, что вы все раскрыли, — начал он, — но…

— Да, слушаю?

— …но если бы вы узнали другую сторону дела…

— Я знаю. Вы думаете, что вас шантажирует некая мисс Валентайн. Это не так. Она давно уничтожила ваши письма и сообщила об этом Джонсу, когда он ее посетил. Однако он не отдал вам пятьсот фунтов, мало того — хочет выудить еще тысячу.

— Не может быть.

— Может, может. Я не ошибаюсь.

— Откуда вы все это знаете?

— Есть источники…

— Она не подаст в суд?

— Ну что вы! И не собиралась.

Фредди откинулся на подушки.

— Молодец! — умилился он. — Ну, порядок!

— Дело не в том, — напомнил Эш. — Дайте мне скарабея.

— А что вы с ним сделаете?

— Верну законному владельцу.

— Отцу не настучите?

— Нет.

— Удивительно! — сказал Фредди. — Вы просто молодец. Ну, высший класс! Он тут, под матрацем. Когда я свалился, он был в кармане, пришлось сунуть сюда.

Эш вытащил скарабея и стал на него смотреть, почти не веря, что поиски кончились и на ладони — его будущее. Фредди, в свою очередь, смотрел на него.

— Знаете, — сказал он, — я всегда хотел увидеть сыщика. И как вы это все открываете?

— У нас есть свои методы.

— Да-да. Здорово! Что вам помогло?

— Долго рассказывать. Конечно, индукция, а вообще долго, вы соскучитесь.

— Нет!

— Как-нибудь в другой раз.

— Вы не читали про Гридли Квэйла?

Когда скарабей в кармане, можно выдержать и яркую обложку, которую вам показывают. Что там, Эш даже растрогался, все-таки — часть жизни.

— Вы читаете эти книжки? — спросил он.

— Еще бы! Наизусть знаю!

— А я вот их пишу.

Есть состояния, есть минуты, которые невозможно выразить. Фредди квакнул, дернулся, выпрямился и разинул рот.

— Пишете? Нет, пишете?

— Да.

— Ой, Господи Боже мой!

Вероятно, он сказал бы что-то еще, но тут послышались голоса. Дверь открылась, вошло небольшое шествие.

Возглавлял его граф Эмсворт. За ним шли мистер Питерc, полковник и секретарь. Они встали у постели, а Эш удачно выскользнул из комнаты.

Фредди глядел на них без особого интереса. Он думал о другом. Они неловко топтались у постели.

— Э… Фредерик, — выговорил граф. — Мой… э… дорогой…

Полковник теребил угол покрывала. Мистер Питерc откашлялся. Бакстер стоял, грозно хмурясь.

— Э… мой дорогой… — продолжал лорд Эмсворт. — У нас… э-э-э… Мы должны… выполнить тяжелый долг…

Слова эти поразили истерзанную совесть. Неужели и они насчет этого собачьего скарабея? Слава тебе Господи! Его же нет! Такой человек не выдаст. Значит, стоим насмерть.

— Ничего не знаю, — сказал он.

— Конечно, — сказал полковник. — В том-то и дело. Мы и пришли тебе сообщить. Начну с того, что отчасти тут есть и моя вина. Однако…

— Хорес!

— Ну-ну, я просто хотел объяснить!

Лорд Эмсворт поправил пенсне и посмотрел на обои, видимо, ожидая от них вдохновения.

— Мой… э… дорогой, — начал он, — мы должны… э… сообщить…

Слово взял Бакстер, явственно сердитый.

— Мисс Питерc, — сказал он, — сбежала с вашим другом.

Лорд Эмсворт облегченно вздохнул:

— Вот именно. Именно. Поистине, мой дорогой, вы неоценимы. Какой дар слова!

Все воззрились на Фредди, ожидая, что он заплачет или, быть может, закричит.

— А, что? — осведомился он.

— Мой дорогой, это правда. Она уехала с ним в Лондон поездом 10.50.

— Если бы некоторые, — прибавил Бакстер, — мне не мешали, я бы это предотвратил.

Полковник снова прочистил горло и крутанул ус.

— Да, Фредди, — сказал он, — нехорошо получилось. Я был на перроне. Эмерсон сел в вагон, попрощался с нами и сел. Тут мисс Питерc закричала: «Ах ты Господи! Джордж, я с тобой!» — или что-то в этом духе и кинулась к нему. Тогда…

— Тогда, — перебил Бакстер, — я кинулся к ней. В конце концов, поезд двинулся, она могла удариться. Но меня дернули за ногу. Я упал, не сразу пришел в себя, и…

— Ну, ошибся, ну, не понял! Фредди, ты пойми, у меня были причины. Я полагал — кх-кх, — что Бакстер не совсем здоров. В Индии это бывает. Мечется, крушит что попало… Теперь мне все ясно, я просто извинился, да, черт возьми, попросил прощения, а тогда — опасался, как бы наш достойный друг не изувечил мисс Питерc. Помню в Индии… Какой же это год? 92-й? Нет, 93-й. Так вот, мои носильщики… В общем, зацепил его палкой за ногу. Пока то да се, поезд ушел, увез мисс Питерc.

— Пришла телеграмма, — дополнил лорд Эмсворт, — они записались в регистратуре. Исключительно… э-э-э… прискорбный случай.

— Держись, — посоветовал полковник. — Будь мужчиной.

Судя по всему, Фредди держался. Видимо, удар оглушил его, ибо чувств он вообще не выражал. Однако они были. Он радовался вестям о письмах. Он восторгался тем, что знаком с сыщиком, что там — с создателем Гридли Квэйла. Словом, все хорошо, особенно не расстроишься. Но что-то сказать надо. Он пошарил в душе.

— Значит, — уточнил он, — сбежала с Джорджем?

Депутаты скорбно кивнули. Он пошарил еще.

— Вот это номер! — вымолвил он. — Ну, знаете!

4

Мистер Питерc тяжко вошел в свою комнату и мрачно взглянул на Эша.

— Все, — сказал он.

— Все?

— Да. Укладывайте вещи. Мы сегодня едем.

— Что случилось?

— Моя дочь сбежала с Эмерсоном.

— О Господи!

— При чем тут «О Господи!»? Укладывайте вещи.

Эш сунул руку в карман.

— Куда его положить? — спросил он.

Мистер Питерc какое-то время тупо смотрел на него. Потом глаза его загорелись, он взревел от радости:

— Он у вас?

— У меня.

— Где же он был? Кто его взял? Как вы его отняли? У кого?

— Не знаю, вправе ли я… Вы никому не скажете?

— Кто, я? За кого вы меня принимаете? Конечно, никому! Так у кого вы…

— У Фредди Трипвуда.

— У Фредди? Зачем он ему нужен?

— Ему деньги нужны.

Мистер Питерc взорвался.

— Господи! — вскричал он. — Боже мой! А я еще сержусь, что Эйлин сбежала с Эмерсоном! Прекрасный человек. Далеко пойдет. Есть в нем что-то такое. А главное, увел ее у этого пучеглазого идиота! Да если б она вышла за вашего Фредди, я бы внукам своим не доверял, зазеваешься — часы сперли! Такая семейка. Отец крадет Хеопса, сын — в него. Банда, одно слово! И это — цвет Англии! Не-ет, тогда уж давайте мне джунгли. Все, нечего было ездить. Вор на воре, вор на воре! Уплываем следующим кораблем.

Миллионер немного помолчал.

— Да, — вспомнил он, — где моя чековая книжка? Вы свое заслужили. Вот что, слушайте. Если вас тут что-нибудь не держит, оставайтесь при мне. Говорят, незаменимых нету, но вас заменить трудно. Узнал бы вас раньше, был бы в форме. Мы только начали, а мне куда легче. Ну как? Секретарем, тренером, кем хотите. В общем, присматривайте за мной. Как, согласны?

Предложение это тронуло у Эша и практическую, и миссионерскую жилку. Разве можно, в конце концов, отпускать миллионера недолеченным? Как-никак твое творение, ты над ним трудишься…

Но тут он вспомнил о Джоан.

— Разрешите, — сказал он, — я подумаю.

— Хорошо, — согласился мистер Питерc, — только побыстрей.

5

Джоан не было ни в одном из тех мест, где она обычно бывала в это время. Эш едва не отчаялся, как вдруг, выглянув в последний раз из задней двери, увидел, что она медленно идет по дорожке.

Она улыбнулась ему как-то тревожно. Они пошли рядом, но молчали.

— В чем дело? — спросил наконец Эш. — Что с вами?

Она серьезно взглянула на него.

— Мне грустно, — отвечала она. — Я растеряна, мистер Марсон. Как-то все странно, правда?.. Вас не раздражает, когда что-нибудь случается?

— Я не совсем понял.

— Ну, вот — Эйлин. Такое событие! Весь мир изменился… А по мне бы лучше, чтобы все шло тихо, мирно. Вы скажете, что я вам не это проповедовала? Я и сама думала, что люблю перемены. Видимо, изменилась, постарела, что ли… Завтра будет хуже, потом — еще хуже… Непонятно?

— Нет, понятно. Я думаю, это разлука. Трудно терять тех, кого любишь.

Джоан кивнула.

— Да, — сказала она, — что-то кончилось. Вот-вот, теперь мне самой яснее! Надо начинать заново. Видимо, я устала от рывков. Я хочу чего-то прочного, надежного. Знаете, лошади могут долго тянуть омнибус, только бы он не останавливался. Мне придется тянуть его по другой дороге с новыми пассажирами. Интересно, лошадь горюет, когда пассажиры меняются? — Эш говорить не мог, и она продолжала: — Казалось вам иногда, что жизнь совершенно бессмысленна? Как плохой роман — персонажей тьма, бродят без толку, а с сюжетом не связаны. Появился кто-то, вроде бы важный — и вдруг исчез. Так и подумаешь, что смысла нет, чушь какая-то.

— Можно связать все воедино, — сказал Эш. — Такой способ есть.

— Что же это?

— Любовь.

Внезапно ему стало легче. Он ее больше не боялся.

— Джоан, — сказал он, — выходите за меня замуж.

Она на него не смотрела. Он подождал.

— Вы думаете, — сказала она, — что это все поправит?

— Да, думаю.

— Откуда вы знаете? Мы почти незнакомы. Я могу опять сорваться.

— Нет, не можете.

— Как вы уверены, однако!

— Да, уверен.

— «Ты едешь быстрее, когда ты одна»[16], — неточно процитировала Джоан.

— А зачем тогда вообще ездить? Все равно что бегать по кругу. Я вас понимаю, со мной так бывало. Вам кажется, что за углом ждет что-то особенное. Нет, не ждет. А если и ждет, Бог с ним, кому оно нужно? Жизнь держится взаимной помощью. Я помогу Питерсу, вы — мне, я — вам…

— Мне? В чем же?

— Видеть в жизни смысл.

— Мистер Марсон…

— Эш!

— Эш, вы не знаете, на что идете. Вы не знаете меня. Я боролась одна пять лет, со мной трудно.

— Ничего подобного! Джоан, честно ли это? Врываетесь в мою жизнь, все переворачиваете, выбиваете меня из моей тихой колеи — и бросаете? Нет, так нельзя.

— Я не бросаю. Мы будем дружить.

— Будем. Когда поженимся.

— Вы твердо решили?

— Да.

Джоан блаженно засмеялась:

— Как хорошо! Я вас не спугнула. Ничего не поделаешь, пришлось пугать, чтобы сохранить уважение к себе. Я ведь объяснилась вам в любви! Да-да! Странные вы, мужчины, не понимаете простых слов. Не по Эйлин же я страдала! Я теряла вас. Могли бы догадаться. Собственно, я это прямо и сказала. Эш, что вы делаете?

— Я вас целую.

— Нельзя. Судомойка смотрит.

— У судомоек мало развлечений. Пусть порадуется.

Глава XI

Граф Эмсворт сидел у постели больного сына и смотрел на него почти что нежно.

— Боюсь, — сказал он, — боюсь, мой дорогой, что это тяжелый удар.

— А, что? Да-да. Жуть, а не удар.

— Я подумал, мой дорогой, не был ли я слишком суров. Когда тебе станет лучше, можешь вернуться в Лондон, деньги давать я буду. Ты скучаешь в деревне. Не пойму, как это может быть, но…

Фредди сел на постели и вытаращил глаза.

— Нет, правда?

Отец кивнул:

— Правда. Только, мой дорогой, — прибавил он не без пафоса, — постарайся, ради меня, не делать больше глупостей!

— Да чтоб мне лопнуть! — отвечал Фредди.

Примечания

1

В данном сборнике имена собственные и географические названия даны в редакции переводчиков. — Примеч. ред.

2

Генрих I (1070–1135) — младший сын Вильгельма Завоевателя. Его сыновья, Уильям и Ричард (по материнской линии — внуки св. Маргариты Шотландской), утонули в 1120 г. Осталась только дочь Матильда, в будущем — мать Генриха II (1133–1189). — Здесь и далее примеч. пер.

3

Уильям Шерман (1820–1891) — генерал северян в гражданской войне США (1861–1865).

4

Дэвид Ллойд-Джордж (1863–1945) — премьер-министр Великобритании в 1916–1922 гг.

5

Уильям Шекспир. Юлий Цезарь. Акт I, сцена 2.

6

«Клуб старых консерваторов» — часто упоминается в романах о лорде Эмсворте. Под этим названием Вудхаус изображает клуб «Карлтон», основанный в 1832 г. герцогом Веллингтоном.

7

Уильям Юарт Гладстон (1809–1898) — английский государственный деятель. С 1868 по 1894 г. был четыре раза премьер-министром.

8

Теодор Рузвельт (1858–1919) — президент США в 1901–1909 гг.

9

Паштет из гусиной печенки (фр.).

10

Джесси Джеймс (1847–1882) — американский авантюрист. Ричард Тарпин (1705–1739) — английский разбойник. Уильям Кидд (ок. 1645–1701) — шотландский пират.

11

Эжен Виоле-ле-Дюк (1814–1879) — французский историк архитектуры, реставрировавший готические здания.

12

Первый из Тюдоров, Генрих VII, стал королем в 1485 г.

13

Только в этом романе у лорда Эмсворта есть дочь, леди Милдред, жена полковника Манта.

14

Уильям Шекспир. Отелло. Акт III, сцена 3.

15

Библия. Книга Притчей Соломоновых, 6:10.

16

Стихи Редьярда Киплинга. На самом деле: «…когда ты один».

Content

Пелам Гренвилл Вудхаус
Что-нибудь эдакое

Глава I

1

2

Глава II

1

2

Глава III

1

2

3

4

5

Глава IV

1

2

Глава V

1

2

3

4

5

6

Глава VI

1

2

Глава VII

1

2

Глава VIII

1

2

3

4

Глава IX

1

2

3

Глава X

1

2

3

4

5

Глава XI

Примечания