Светлана Багдерина

СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ ЦАРЬ

Часть первая

СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ…

Семеро по лавкам — голому рубашка

Шарлемань Семнадцатый

Иванушка стоял на крыше белокаменного дворца — бывшего черного замка Костея, пытаясь одновременно балансировать на скользкой от наледи черепице, нежно обнимать супругу свою Серафиму, и прочувствовано махать вслед улетающему Змею-Горынычу. Рядом приподнялась на цыпочках Находка, утирая рукавом сентиментальные слезы прощания и намахивая голубым платочком вдогонку быстро удаляющемуся змеиному хвосту. Если бы не сильные руки выздоравливающего не по дням, а по часам Кондрата, деликатно поддерживающего ее под локоток, она давно бы уже отправилась в персональное путешествие. Но закончилось бы оно, конечно, гораздо быстрее и болезненнее, чем долгий путь до родной пещеры где-то среди вершин Красной горной страны, который предстояло преодолеть Змиулании с маленьким сыном в когтях.

В последние дни октября стало стремительно холодать, словно вместе с листками худеющего календаря терял свои миллиметры и уставший за лето столбик термометра, и Змея — хоть и громадная, но рептилия — торопилась вылететь домой до того, как окончательно подморозит, и на землю ляжет снег.

Возвратив по дороге из Лукоморья деда Зимаря изумленной и обрадованной Макмыр, она донесла до царского дворца, сбросившего свои черные гранитные доспехи времен Костея, Ивана и Серафиму, горячо[1] поблагодарила ученицу убыр за заботу о малыше, обняла огромными, как два паруса, крыльями царевну, подмигнула Иванушке, пообещав заглядывать в гости, если проголодается, подхватила возмущенного разлукой со своей нянькой Размика и легла на курс зюйд-зюйд-вест.

— Вот и всё, — вздохнула, поёжившись под пронизывающим ноябрьским ветром Серафима, вывернулась из-под мужественной длани супруга, в последние пять минут не столько обнимавшего, сколько державшегося за нее, юркнула в слуховое окно и стала спускаться по шаткой скрипучей лестнице на чердак, а потом всё вниз, вниз, вниз, на первый этаж и во двор, где ждали их оседланные кони и верные гвардейцы.

Друзья поспешили за ней.

Им тоже пора было возвращаться в Лукоморье.

— Вот и кончилась история с похищением, — слабо улыбаясь своим мыслям, заговорила царевна, поправляя на спине лошади сумки с провизией. — Все довольны и местами даже счастливы. Дед Зимарь укрывает на зиму лапником маленьких древогубцев на заднем дворе Макмыр, Лана с Размиком к вечеру будут дома, Кондрат здоров, насколько может быть здоровым человек, которого пять дней назад проткнули насквозь мечом, после курса лечения у нашей Находки…

— Черный замок снова превратился в белый дворец, неприступная стена — в кованую ограду… — продолжил Кондрат.

— Народ царства Костей освободился от гнета колдуна и получил свои человеческие обличья, — добавил Иванушка, окидывая гордым взглядом выстроившихся проводить их дворцовых слуг и стражников.

— И мы можем все вместе, наконец, уехать из этого ужасного места, — тихо договорила молодая колдунья.

— Ну, я полагаю, что теперь, когда о Костее здесь больше ничего не напоминает, это место не такое уж и ужасное, — с сомнением пожала плечами Серафима. — По крайней мере, архитектор знал свое дело.

— Вашему царственному высочеству, конечно, видней, — непреклонно потупила серые очи ученица убыр, — но чем скорее и дальше я от этого дворца отъеду, тем лучше.

— Ну, ведь просила я, не называй ты меня этим дурацким высочеством, Находка! — сердито бросила инспектировать сумки Сенька. — Посмотри на меня внимательно: разве я на него похожа?

— Похожи, ваше царственное высочество, — истово закивала ученица убыр, бесстыдно игнорируя свидетельство ее собственных глаз, — как пить дать, похожи!

Остальные тоже на всякий случай искоса оглядели царевну, чтобы убедиться, что речь идет именно об этом высочестве, а не о каком-нибудь другом: лисий малахай из чернобурки, овчинный тулупчик, потертые синие штаны из грубой ткани, сапоги до колена, из которых выглядывают рукоятки пары метательных ножей, перевязь с мечом на боку…

— Истинное величие должно быть незаметно, — лояльно завершил дискуссию Кондрат, остальные закивали с серьезными физиономиями, Иванушка прыснул, царевна показала ему кулак, и отряд тронулся в путь.

И проехал приблизительно метров двадцать — до самых узорных решетчатых ворот — произведения кузнечного искусства страны Костей.

Где и был остановлен разношерстой толпой человек на тридцать, собравшейся за воротами и перегородившей дорогу.

Где пикетчики — в основном, женщины и старики — теряли из-за робости и неумения, они наверстывали количеством и целеустремленностью. Стянув с голов шапки и платки, горожане стояли метрах в трех от ворот и расширенными от страха и дурных предчувствий глазами пожирали передвигающихся по площади перед дворцом вооруженных людей, но не сходили с места.

Но при приближении кавалькады решительность без предупреждения и насовсем покинула их, и разношерстный, но одинаково испуганный люд, оставшийся наедине с осознанием собственной дерзости и ее последствий, тихо охнул и отпрянул. При этом передние налетели на лишенных обзора задних и лишь поэтому не смогли убежать — и дорога не освободилась.

— Кто это? — шепотом спросила трех стражников на воротах Серафима и глазами покосила на застывшую в ожидании то ли чуда, то ли казней толпу.

— Делегация, говорят, ваше царственное высочество, — доложил по той форме, по которой считал нужным, старший стражник, и окончание его доклада потонуло в легкомысленных смешках у царевны за спиной.

— Откуда? — заинтересовался и Иван.

— Из города, — исчерпывающе ответил стражник.

— И что они хотят? — не унималась царевна. — Наверное, это отцы города и прочая знать пришли поведать нам, как они счастливы, что больше никогда не смогут лицезреть отвратительной Костеевой физиономии на улицах столицы своей страны и принесли сувениры, ключи от города и прочие ценности в знак неиссякающей благодарности?

Стражник, сомневаясь, окинул оценивающим взором собравшихся, и с сожалением покачал головой: судя по одежке, такой контингент сувениры, ключи и прочие ценности, скорее, будет выпрашивать и тянуть, чем раздавать.

Иванушка, не дожидаясь вердикта общества, спешился, распахнул калитку и пошел в народ.

— Добрый день, — вежливо поприветствовал он людей.

Те, ни слова не говоря, рухнули на колени, словно ноги их мгновенно превратились в желе, и ткнулись лбами в обледенелый булыжник.

— А-а… э-э… Встаньте немедленно!.. — воскликнул он, но, похоже, вместе с твердостью нижних конечностей делегация утратила и слух.

Никто не шелохнулся.

— Пожалуйста!.. — бросился Иван к сухорукому тщедушному старичку в армяке под цвет осушенного болота, но тот с испугом уперся носом в дорогу, всем своим видом показывая, что вставать не собирается, даже если наступит конец света.

Иван, осторожно ступая по тонкой ледяной корке, попробовал поставить на ноги маленькую старушонку в платке цвета старой половой тряпки, но и она проявила непонятное упорство, и подниматься, и даже смотреть на него, отказалась наотрез.

Иван и Серафима озадачено переглянулись.

Царевна захлопала ресницами и пожала плечами:

— Может, это какой-нибудь местный обычай, и мы тут только мешаем? Давай объедем их аккуратненько — не стоять же нам тут до вечера?

И тут делегацию как прорвало:

— Челом бьем, кланяемся добрым господам… — донеслось приглушенное откуда-то из-под грязно-зеленого тулупа сухорукого старичка. — Не велите казнить, велите слово молвить…

— Молвите, — удивленно разрешил Иванушка и даже на время оставил попытки привести хотя бы одного посетителя в вертикальное положение.

— Помогите, господа вельможи, сиятельства ваши, бедным людишкам… И не пришли бы мы милости просить, да жить так больше невмоготу… Ести нашим семьям нечего, совсем помираем… вдовы, сироты голодом сидят… а ить кормильцы жизнишки свои отдали в рудниках его величества царя Костея… да преумножатся его года и богатство… по его приказу без продыху работали… в воде по грудь… зимой… осенью…

— Да разве в городе нет продуктов? — встревожено нахмурился Иван.

— Есть продухты, ваша светлость, да не про нашу честь… — блеклый черный глаз старичка горечью блеснул из-под копны немытых волос.

— Вы не подумайте, ваши светлости, мы не попрошайки какие, мы честным трудом жить привыкли, только невмоготу совсем стало… — вступила тощая крючконосая старуха с лицом морщинистым, как иссохшее яблоко.

— Работы нет, как его величество ушел в поход, а булочники три цены дерут…

— Говорят, что и им муку теперь так продают, втридорога…

— Крупки бы купили, кашки бы на водичке сварили, так и крупка ноне кусается…

— А как картошка выглядит, али репка — мы уж и забыли…

— Градоначальник-кропопивец и за воду в колодцах по денежке за ведро брать стал, как его величество в поход против бусурман ушли…

— Головорезов своих понаставил…

— А кому платить нечем — ходи на реку… А нам полчаса только в один конец идтить…

— Да мы бы и сходили, токмо сил-то нетути, хоть плачь…

— Под горку-то еще ничего, а как в горку с ведром-то идти, так лучше легчи да помереть…

— Слыхали мы… от служилых людишек в замке… что живет здесь добрая госпожа… — робко заговорила изможденная женщина в заднем ряду.

Все взгляды устремились на Серафиму.

— По-моему, они здорово ошиблись, — зловеще процедила сквозь сжатые зубы царевна. — Кто в вашем городе распоряжается провизией и где он пока еще живет?

Горожане замялись: одно дело, просто попросить милостыню, а другое — если самому всемогущему человеку в городе после царя станет известно, что они про него сказали такое… И какая разница, что говорят, будто царя больше нет. Он же бессмертный… Сегодня нет — завтра есть… Хотя, чтобы их со свету сжить, достаточно будет и одного градоначальникового головореза, не то что самого…

— Господин градоначальник Вранеж всеми делами в Постоле заправляет, ваше царственное высочество, — выглянула из-за плеча Серафимы, не дождавшись ответа горожан, чуть заметно побледневшая Находка. — Только про него говорят, что он — чистый зверь…

— Тем лучше, — усмехнулась царевна. — Значит, по плану у нас сейчас охота.

— Мы тоже знаем, где его дворец, — выступил вперед Кондрат.

— Ну, хорошо… — прикусил губу Иван. — Тогда, Находка, позаботься, пожалуйста, о людях, накорми, с собой чего дай, а мы должны как можно скорее поговорить с этим Вранежем, объяснить ему, убедить…

— Ага… И поговорить тоже… — мрачно уточнила Сенька, птицей взлетая на коня. — Если успеем.

— А что, он собирался куда-то уезжать? — забеспокоился Иванушка, пришпоривая своего скакуна.

— Соберется, если я его без тебя увижу, — угрюмо буркнула супруга. — Туда, откуда не возвращаются.

Постол был древней столицей древней страны.

С таких же незапамятных времен, как южные костеи — резьбой по кости, северные костеи занимались добычей, выплавкой и приведением в продажный вид железной руды в местных горах. Литые и кованые предметы домашнего обихода, решетки, лестницы, оружие, доспехи и прочие всевозможные предметы, какие только можно было или нельзя сделать из железа и присадок к нему, произведенные в северной части царства были таким же товарным знаком страны Костей, как и костяные статуэтки и фигурки, поставляемые на рынки Белого Света их южными соседями и соплеменниками.

Современный Постол делился речкой Постолкой на две части. Официально они назывались Старый Постол и Новый, но городские остряки прозвали их, соответственно, Постолку и Посколку. В старой, северо-западной, деревянной части, в паре километров от гор и рудников, находились все плавильни, кузни, дома металлургов и кузнецов и конторы и лавки, их обслуживающие. В новой, юго-восточной, каменной — весь остальной город, окруженный лесом. И чем ближе к Дворцовому холму подступали дома, тем были они выше и больше, и тем богаче было их убранство.

То есть, было пятьдесят лет назад.

Теперь же старые резиденции костейской знати стояли запущенные, заколоченные, с обшарпанными выщербленными стенами и травой на крыше, и выделялись даже на фоне всеобщего городского запустения, как трехногий рассадник блох, репьев и собачьих болезней — на элитной выставке чистопородных друзей человека.

А единственным блестящим и ухоженным домом во всем Новом Постоле, не говоря уже о Старом, осталась городская управа[2].

Градоначальник Вранеж не был злым человеком. Он был человеком, привыкшим во всем видеть целесообразность.

Естественно, он сначала определялся со своими целями — ибо с чьими целями ему еще было сообразовываться — и уже потом обо всем, что происходило или должно было произойти, он судил с позиции благоприятствования избранным целям.

Сейчас его целью было распродать запасы продуктов, еще остававшиеся после того, как его величество ушел с войной в какие-то варварские земли, собрать все накопления и заначки, сделанные за время безгрешной службы[3], и еще раз внимательно просмотреть карту Белого Света и перечитать в «Справочнике Купца» описание стран, чтобы выбрать себе самую подходящую для безбедного проживания. Потому что эта, после того как его всемогущее величество, да продлятся вечно его благословенные дни, высосал из нее все соки, как паук из мухи, пригодна только для того, чтобы выдавить из нее все оставшееся и забыть. Как забыл о ней сам царь Костей.

Старая знать царства Костей, те, кто еще оставался цел и мог хоть на каком-то основании претендовать на отброшенный за ненужностью престол, давно разбежалась, спасаясь от немилости нового правителя, по своим горным замкам, куда не то, что крестьяне овец не гоняли — редкий орел долетит и горный козел докарабкается. И живы ли они там, или не очень — не известно никому, кроме этих же козлов и орлов.

А это значит, всё вокруг ничье — всё вокруг моё.

И когда с этой несчастной страны нельзя будет получить больше ни медяка, ни простой нитки, ни завалящего полудрагоценного камушка, он соберет все пожитки, кликнет верных гвардейцев, и только его и видели. И пусть тогда любезные соплеменники плачутся сколько им влезет — ему некогда. Его ждет волшебная жизнь где-нибудь в замке на берегу теплого моря в окружении идиллических лужаек, услужливых пейзанок, сладкозвучной музыки и старого, кружащего его далеко не старую еще голову, вина…

Перед мысленным взором Вранежа стыдливо, но зазывающее приоткрылись перспективы такой захватывающей дух неги и блаженства, что иначе, как надежно присев в мягкое золоченое полукресло, обтянутое малиновым бархатом, созерцать их не представлялось никакой возможности.

Градоначальник очень не любил, когда его обдуманные, намеченные и взлелеянные, как грядки в огороде, цели оказывались вдруг далекими от него и недостижимыми, как звезды в небе.

Но еще больше не любил он, когда его мирное любование этими целями прерывалось.

Вот, например, как сейчас.

— Здравствуйте…

— Это ты — Вранеж?

— Мы бы хотели с вами поговорить.

Высокие, красного дерева, створки дверей его кабинета распахнулись, впечатав медные ручки в не привыкшую к такому обращению дубовую панель, и на пороге возникли два гневных ангела возмездия[4] в обличии обычного парня и… и, кажется, еще одного парня, помоложе.

Когда на твоем пороге являются два воинственно настроенных незнакомца, лучший путь общения с ними — через прутья решетки.

— СТРАЖА!!! — без объявления войны взревел Вранеж так, что оконные стекла задребезжали, декоративные щиты и мечи на стенах завибрировали, пыль с портьер посыпалась полновесным пылепадом, огонь в камине нервно колыхнулся, а парень постарше вздрогнул и кинулся прочищать уши.

Младший же только неприятно улыбнулся и махнул рукой.

В кабинет вторглись, встали у него по бокам и замерли с мечами наголо двое невозмутимых верзил самой разбойничьей наружности.

— С-с-с… т-т-т… р… — попытался повторить свой призыв Вранеж, но младший парнишка его опередил.

— Вот стража, — с искренне наигранным недоумением повел он рукой, указывая на верзил. — Другой в здании нет. Мы проверили.

— А-а-а… г-г-где… м-м-м…

— Ваша — в надежном месте, — поспешил успокоить его маленький наглец. — В подвале, за решеткой. Правда, чтобы они там все могли с удобством разместиться, пришлось выпустить настоящих преступников — похитителей трех картофелин, сухаря, мешочка крупы и костей, приготовленных на ужин вашим собакам. Но зато им там теперь привольно и уютно — сыро, холодно и темно.

— Д-да как вы смеете!.. — обрел, наконец, дар речи градоначальник. — Да я — любимый слуга его величества царя Костея!..

— А я — его почти вдова, — любезно улыбнулся малолетний нахал, снял малахай и оказался малолетней нахалкой. — Значит, я — главнее. Если мы ведем разговор с этих позиций.

— А вообще-то мы пришли узнать, почему старики, калеки и беспомощные женщины с маленькими детьми не могут получить в Постоле еду, — разобрался со слухом и теперь преисполнился намерений разобраться с вопросами городской экономики второй юноша, суровый и вдумчивый. — И, извините, мы не представились когда вошли. Я — лукоморский царевич Иван, а это — моя супруга Серафима…

— А твой Костей умер, если тебя это волнует, — довершила представление и обзор новостей царевна.

— Умер?!.. Но он же бессмертный!..

— Никто и не говорит, что это было легко, — философски пожала плечами Серафима и медленно наставила на Вранежа палец, словно арбалет, несмотря на то, что на лбу у нее было написано, что ей с детства известно, что тыкать пальцами в градоначальников некультурно.

А, возможно, именно поэтому.

— Прохор, Захар — его градоначалие желает присоединиться к своим подчиненным в казематах.

— Но Серафима… — непонимающе воззрился на супругу Иванушка, и тут же получил простой ответ:

— Власть переменилась. В смысле, совсем. Вань, ты видел этот город, ты видел этих людей, и ты видел этих зажравшихся мордоворотов. И если у тебя есть другие идеи, мы обсудим их за обедом. Или за ужином.

Иванушка подумал над ее словами, согласно кивнул и ухмыльнулся:

— Значит ли это, что поездка домой откладывается?

— Боюсь, Иван Симеонович, что именно это это и значит, — неожиданно серьезно вздохнула царевна.

Быстрый осмотр продовольственных складов[5] показал, что еды в городе осталось крайне немного, и то если не роскошествовать, а потреблять ее в строго умеренных дозах, только чтобы от смерти.

— Что делать будем? — хмуро поджав губы, задала вопрос Серафима на пороге последнего склада, в котором были складированы, в основном, пыль и паутина.

Иванушка угрюмо пожал плечами.

— Можно послать гонцов домой, пусть снарядят обоз с хлебом и крупой. Только это сколько ж времени уйдет…

— Времени уйдет о-го-го, — согласилась царевна и задумчиво помяла подбородок, потом потерла переносицу, потом поскребла в затылке и это, кажется, помогло.

Идея появилась.

— А что, любезный, — обратилась она к сторожу, с подозрительным недоумением взирающему на то, как странные вооруженные незнакомцы только что отобрали у него алебарду, гвоздем открыли замок на воротах охраняемого им объекта, погуляли внутри и ничего не украли. — Сколько в городе сейчас живет людей?

— Да разве это жизнь!.. — отчаянно сплюнул он себе под ноги. — Придут холода — все передохнем, как мухи!

— Хорошо, спросим по-другому, — терпеливо качнула головой царевна. — Когда придут холода, сколько человек передохнут как мухи?

Сторож удивился такой постановке вопроса, открыл и закрыл беззубый рот, сосредоточенно похлопал глазами, выполняя, очевидно, с каждым морганием какое-то арифметическое действие, и, наконец, откашлялся и сообщил:

— Дак раньше было тыщ петьдесят. Не меньше. А сейчас тыщ восемь осталось, поди, и то ладно. Кого в армию загребли, кто с голодухи помер, али надорвался в руднике да в кузнях… А вы-то хто такие будете? Чево выспрашиваете? Какое вам дело? Сами вы не местные, что ли?

— Мы-то? — усмехнулась Серафима. — Мы — ваше временное правительство.

Глаза старика застыли на полумиге и стали медленно расширяться:

— Вы чего такого говорите, глупые!.. Вот стража услышит, али доброхот какой донесет — и костей ваших не найдут!

— Да не бойтесь, дедушка! Ваш Костей… Ваших Костей… нет, всё правильно… Ваш Костей умер. И вы теперь — свободные люди, — поспешил обрадовать сторожа Иван, но тот почему-то отнюдь не обрадовался.

— А хто ж теперь заместо его? — вместо радости испугался он. — Вранеж, не приведи Господь?

— И Вранеж ваш в тюрьме, — твердо решил донести все благие вести сразу до отдельно взятого сторожа Иванушка, но и это ожидаемого эффекта не возымело.

Старик пригорюнился.

— А хто ж теперича нас кормить-то будет, заботиться?..

— В смысле, еще больше? — сухо уточнила Сенька.

Старик неловко заерзал.

— Больше — не больше, а без них и вовсе ноги протянем через неделю…

— А другие наследники трона у вас тут есть? — спросил Кондрат.

— Нетути, откуль им взяться, — развел руками старик. — Старый царь помер, детей своих пережил. Братовья его еще раньше преставились…

— А дворяне?

— Разбежались, кто успел.

— А кто не успел?

— Тот не разбежался, — последовал исчерпывающий ответ.

— Хм… Ну, а гильдии у вас существуют? — задала Серафима вопрос и затаила дыхание.

Если в Постоле не было и гильдий, то как подойти к вопросу справедливого и равномерного прокормления даже оставшихся восьми тысяч, страшно было и подумать.

— Чего?.. — снова захлопал редкими ресницами сторож, и сердце царевны заколотилось в такт.

— Ну, гильдии… — беспомощно взмахнула она руками, словно это могло объяснить старику, что она имеет в виду.

— В Вондерланде, например, есть гильдия перчаточников, гильдия пекарей, гильдия портных… — пришел на помощь супруге Иванушка.

— А-а, обчества, — облегченно вздохнул старик и с пониманием закивал:

— Обчества-то, это да… Это есть… Как же без них-то… Их даже покойный царь Костей… — при этих словах сторож втянул голову в плечи, чуть присел и воровато оглянулся на всякий случай: а вдруг царь сегодня покойный, а завтра — беспокойный? С этим делом в их стране пятьдесят лет подряд очень просто всё было…

Но Костей не появился, и старик, чуть посмелее, продолжал:

— …даже он не извел обчества, оставил… Без них нельзя…

— А как бы нам с главами обч… то есть, обществ увидеться и поговорить? — с надеждой глянул на него Иванушка.

— С мастерами-то? — уточнил сторож для полного понимания ситуации и, получив утвердительный кивок, авторитетно сообщил: — А для этого господин градоначальник Вранеж посыльных посылал. Вот и вы, ежели вы и впрямь… правительство… безвременное… пошлите.

— Спасибо, дедушка!..

Странные сумасшедшие вскочили на своих коней и понеслись в сторону Нового Постола, словно действительно захотели послать за мастерами обществ ремесленников как можно скорее.

Ишь, чего выдумали, душевнобольные… Царь Костей Бессмертный помер, а градоначальник Вранеж — в тюрьме… Они бы еще сказали, что Змей улетел и умруны воскресли! И взбредет же такое в дурную-то голову…

Бредят, бедные, не иначе.

Только бы на стражу не попали — шибко жалко будет.

Уж больно бред у них красивый, как сказка, аж верить хочется…

Через несколько часов все мастера стараниями ничего не понимающих, но исполнительных посыльных городской управы были собраны в Большом Пурпурном зале заседаний.

Они явились на зов так скоро, как только смогли, скользнули равнодушными взглядами по новой страже в униформе, похожей на умруновскую, и прошли привычной дорогой в зал. Увешанный пыльными, побитыми молью и временем портьерами неопределенного цвета и заставленный в несколько рядов престарелыми серыми скамьями в пятнах выцветшего и помутневшего красного лака, он походил на жалкое больное животное. Сквозь огромные стрельчатые глаза окон, тонированных многолетней пылью, без особого желания пробивался тусклый свет усталого осеннего дня. У дальней стены рядом с дверью, через которую градоправитель являл себя избранным, холодным неопрятным пятном темнел пыльный камин. Его не растапливали даже в самые сильные холода: Вранеж придерживался мнения, что чернь баловать нечего.

Двадцать пять человек расселись, не глядя друг на друга, и стали безучастно ждать пришествия призвавшего их лица, хотя из категории лиц оно и перешло давным-давно в категорию «ряха».

Что еще ему надо?

Будет опять просить денег?

Рекрутов?

Товаров?

Сулить светлое будущее или вечное проклятие, в зависимости от цели и настроения?

Пусть его.

Денег, людей и товара у них всё равно нет, в светлое будущее они давно не верят, а вечное проклятие им и сулить не надо — вот оно, вокруг них каждый день видят, нашел, чем пугать…

Парадная двустворчатая дверь в конце зала коротко скрипнула и распахнулась. Мастера встали, тщательно уставившись себе под ноги: градоначальник не любил, когда на него «пялились».

И поэтому когда вместо брюзгливого скрипучего голоса ненавистного Вранежа их поприветствовал молодой женский, они подумали, что ослышались и робко, исподтишка стрельнули недоуменными взглядами в вошедшего.

Вернее, в вошедшую: уши их не обманули.

— Добрый день, господа мастера, — незнакомая девушка остановилась в паре метров перед передней скамьей, презрев помпезную кафедру — единственный холеный предмет во всем зале, заложила большие пальцы рук за ремень, с которого свисал угрожающего вида меч, и обвела собравшихся цепким испытующим взглядом. — Я, царевна лукоморская Серафима, собрала вас здесь, чтобы сообщить преприятное известие: царь Костей мертв, армия его разбита под Лукоморском, Змей-Горыныч улетел домой, градоначальник Вранеж заключен под стражу, а город находится под нашим с супругом моим Иваном временным управлением до прояснения обстоятельств, но перспективы благоприятные. Вопросы по ситуации есть?

Вопросов не было.

Двадцать пять пар глаз смотрели на нее уже в открытую как на сумасшедшую.

Или на самоубийцу.

Хотя, не исключено, что как на сумасшедшую самоубийцу.

Серафима все поняла, едва заметно усмехнулась и решила продолжить, потому что от шока, кроме как внезапно напугать, она средств не знала. А единственное известное ей, чувствовала даже она, в этой ситуации не попадало даже в предварительный список конкурсантов.

И царевне ничего не оставалось, как с хлопком свести ладони, потереть их энергично, как трудоголик со стажем в период обострения, улыбнуться во всю ширину лица, чтобы было видно даже в дальнем ряду, и жизнерадостно произнести:

— И посему объявляю всех здесь собравшихся министрами и частью временного правительства, единственного законного органа власти Постола. И очень сильно надеюсь, что орган этот — руки. Или, на худой конец, голова. Кстати, сегодня мы осмотрели ваш злополучный город, и пришли к выводу, что первоочередная задача — сделать его сначала менее злополучным, а со временем так просто процветающим. Ничего невозможного. Поэтому, если кому не терпится приступить, прошу высказывать идеи. Хотя предложение задавать вопросы все еще остается в силе.

Мастера теперь уже не выглядывали из-под опущенных ресниц украдкой, как пугливые девицы на смотринах: они таращились на явившееся им чудо в заморской одежке в полные, расширенные по максимуму для верности прохождения оптического сигнала, глаза.

И молчали.

После трех минут неловкой тишины Сенька уже стала всерьез рассматривать возможность применения единственного известного ей метода выведения из шока, но до конца, к счастью, досмотреть не успела.

Сутулый безбородый старик справа от нее в первом ряду поднял жилистую узловатую руку, поднялся за ней сам, нервно откашлялся в кулак и проговорил:

— Мастер общества рудокопов Медьведка, ваше высочество. То, что вы сказали про царя нашего, его величество Костея, это шутка такая или розыгрыш?

— Это чистая правда. Распрощался со своим бессмертием при штурме моего города Лукоморска, на который он вероломно и без объявления напал. Не то, чтобы ему это помогло. Хотите подробностей — пожалуйста. Но позже. Сейчас меня больше всего беспокоит…

— И про Вранежа — правда? — не слишком вежливо перебил он.

— А вот этого гражданина можем продемонстрировать за умеренную плату. Детям и членам обществ ремесленников — скидка, — ухмыльнулась царевна. — Вместе со свитой, сидят в подвале за решеткой. Просьба не кормить. И, кстати о кормежке, сейчас меня больше всего беспокоит…

— И про Змея — правда? — не унимался настойчивый Медьведка.

— Сама видела. Снялся, помахал на прощанье крылышками и улетел в теплые края. Так что, как вы сейчас будете жить, зависит только от вас, что я и пытаюсь вам втолковать уже…

— А-а-а-а!!!.. — мастера взревели в голос и, переворачивая испуганно поджавшие ножки скамейки, как один бросились к Серафиме…

Ее счастье, что потолки в управе высокие — разбилась бы иначе вдребезги.

Качать ее закончили только когда завелись не на шутку спорить между собой, устроить ли народные гуляния сегодня же вечером, или повременить до завтра.

Страдающую первыми признаками морской болезни царевну бережно опустили на ноги, отыскали среди перевернутых и, судя по всему, находящихся без сознания скамеек один сапог, достали второй из камина, заботливо, почти любовно усадили героиню дня на поспешно приведенную в чувство скамью и даже попытались вернуть обувку, полную старой золы и пыли, на ноги хозяйке.

— Да ладно, спасибо, я сама, чего уж там, — красная от смущения Серафима торопливо вытряхнула все, к обуви не относящееся, на облезлый паркет и обулась.

— …А вот давайте у ее высочества спросим! — пришла блестящая идея кому-то из притихших на время спорщиков и, как по команде, зал снова загомонил:

— А я говорю — сегодня, люди должны свое счастье знать!

— Нет, завтра! Думаешь, так просто всё, с бухты-барахты? Надо же подготовиться!

— Да чего там готовиться! Через час весть всех облетит — люди сами соберутся, нас спрашивать не станут!

— Вот именно, соберутся, и чего делать будут?

— Гулять будут, веселиться! Эти устроим… ну… когда все вместе… друг с другом… руками… и ногами… Танцы, во, вспомнил!

— Да ты хоть знаешь, что такое эти… танцы-то твои? Ты их в глаза-то видел?

— А чего их видеть — я и так знаю, мне бабушка рассказывала! Там и уметь ничего не надо — было бы настроение! Так руками, так ногами, а потом вот так!.. Раз-раз-раз-раз!..

И разошедшийся лысеющий мастер лет сорока воодушевленно продемонстрировал несколько не поддающихся никакой классификации головоломных па, зашибив при этом ногу о скамейку, и даже не заметив.

Некоторые смотрели на него, напряжено склонив головы и поедая глазами: явно пытались запомнить.

— Как ты скакать — никаких сил у половины народа не хватит, — охладил пыл сторонников сегодняшнего празднества хмурый старик в синем, потертом до консистенции марли армяке. — Они вон едва ноги с голодухи таскають, а ты — хренделя имями выписывать предлагаешь…

— Вот и я о том же, — царевна решила, что пришел ее час и ни на какие урезанные версии этого часа она больше ни за что не согласится, и рыбкой пронырнула в самую серединку министров. — Потому что сейчас больше всего меня беспокоит…

После десятиминутных обсуждений, сводившихся, главным образом, к расширению, углублению и удлинению списка под рабочим названием «Сейчас больше всего меня беспокоит», двадцать пять мастеров-министров и одна Серафима решили остановиться и для почина сосредоточить усилия на первом десятке пунктов: безденежье, засилье в лесах и на дорогах разбойников, отоплении, вернее, его отсутствии, очистка улиц от мусора, чудище лесное — не то кабан, не то медведь — нападающее на углежогов и шахтеров, возвращающихся со смены, и прочая, прочая, прочая.

И, естественно, возглавил его продовольственный вопрос.

Продовольственного ответа на который пока не было.

— Насколько я понимаю, — проговорила царевна, обводя жирным чернильным овалом пункт с кратким, но емким названием «Еда», — свой хлеб в вашем царстве не выращивают.

Она примостилась боком на восстановленной в своей вертикальности скамейке, разложила перед собой, разгладив, как могла, запасенный в кармане лист бумаги, а мастера окружили ее озабоченной толпой и следили за каждым движением сломанного напополам в процессе качания пера.

— Нет, хлеба своего у нас нет, все покупаем в Хорохорье, — подтвердил хмурый старик в синем — глава общества каменщиков, он же министр капитального и временного строительства[6]. — У них и на себя хватает, и на нас, и на продажу остается немеряно — там все поля, поля кругом…

— Это соседи ваши? — вопросительно взглянула она на мастеров.

— Соседи, — закивали те.

— А крупы?

— Тоже у них.

— Птица, яйца?

— Это свое, из северных деревень, — сглотнув слюнки, сообщил лысый танцор, оказавшийся на поверку министром транспорта, бывшим головой общества возчиков, извозчиков и перевозчиков. — Баранину, говядину, свинину оттуда же привозят, и у сабрумаев иногда покупаем…

— Овощи?

— Тоже у них, у нас своих немного.

— Рыбу?

— Это из наших южных деревень везут, у них там река большая, да и мелких — пруд пруди, — доложил Медьведка. — Вяленую, соленую, в основном. Иногда копченую.

— Молоко, сметану, масло?..

— Тоже наши, северные, — невесело вздохнул главный извозчик страны. — Только это всё сразу на корню казной закупалось для войска…

— Сахар?

— Переельский. И малолукоморский. Да только мы его уж не помним, когда в последний раз и пробовали-то, сахар… Предмет роскоши, однако…

— Понятно, попробуете, — оптимистично подытожила царевна, закончив список поставщиков на отдельном листке. — Сейчас мой супружник подойти уже должен — он в городской казне подсчетами наличности занимается — и мы поговорим, что и у кого в первую очередь покупать будем.

Дверь рядом с камином заскрипела, собравшиеся радостно оглянулись в предвкушении лицезрения, или хотя бы ухослышания заоблачных сумм, которых они раньше не видели и во сне, но которые должны же где-то быть, если не у них…

Но, кинув единственный взгляд на лицо Иванушки, Серафима поняла, что для начала им придется искать такого поставщика, который продавал бы деньги.

— Ну, сколько насчитал? — всё же поинтересовалась она ненатурально-жизнерадостным голосом на тот случай, если первое впечатление оказалось обманчивым, или вселенская обида и недоумение в глазах ее возлюбленного относилась к чему-то иному, нежели финансовое состояние Постола.

— Десять больших сундуков, тридцать семь маленьких, и котел пятидесятилитровый, — под всеобщий вздох восторга замогильным голосом сообщил царевич.

И добавил, видя по реакции мастеров, что его, кажется, неправильно поняли:

— Абсолютно пустые.

Заседание Временного правительства затянулось допоздна, поскольку имя продавца денег никто так припомнить и не сумел, а без денег материальные и продуктовые блага просыпаться на голодный город не собирались.

Естественно, первым вариантом заработать было традиционное «продать что-нибудь ненужное», на которое последовал не менее стандартный ответ «чтобы продать что-нибудь ненужное, надо сначала купить что-нибудь ненужное, а у нас денег нет».

Вторым вариантом был, само собой разумеется, поиск клада, к чему и приступили безотлагательно. По поручению правительства Иванушка спустился из кабинета градоначальника, куда было перенесено заседание, в подвал-тюрьму, где мотал срок разжалованный за профнепригодностью городской глава, и задал ему хитро и с околичностями, «чтобы вражина не понял раньше времени, к чему ты клонишь», как проинструктировала его Серафима, вопрос о городских финансах[7]. Ответ был предсказуемо неутешителен и неутешительно предсказуем: покойный Костей по прозванию Бессмертный выгреб всё до копеечки на снаряжение войска. Честное слово.

Царевич развел руками и пошел, палимый совестью за несправедливое обращение с представителем старой власти, к народу.

Народ тем временем приступил к разработке варианта четвертого, потому что вариант третий — пройти по деревням с мечом и мешком — был отвергнут на корню: мечей пастухам и рыболовам было не надобно, а мешков у них своих хватало.

Поскольку кроме мечей, изготовленных в приказном порядке в таком количестве, что все их не смогла принять на вооружение даже пятидесятитысячная армия Костея, никаких иных изделий из железа на складах общества кузнецов не было, то пункт четвертый у них проходил под лозунгом: «Перекуем мечи на что-нибудь полезное в хозяйстве».

В список вещей, которые можно было обменять на сельхозпродукцию в деревнях царства, уже вошли ножи, пилы, топоры, серпы, косы, скобы, гвозди, молотки, кочерги, ухваты и прочие дверные петли, и правительство, осмелев и воодушевившись, решило замахнуться на международный бартер. Мастер-кузнец, он же министр ковки и литья, сгоряча предложил даже художественное литье и ковку, которые в Хорохорском царстве можно было выменять на зерно и крупу, и теперь запоздало думал, осталось ли еще в рядах его общества люди, способные изготовить что-то художественное, и при этом не колюще-режущее…

Внезапно дверь робко приотворилась, и в наводящий до сегодняшнего утра на простых людей страх и ужас кабинет Вранежа испугано заглянула рыжая голова.

— Ваше царственное высочество?.. — вопросительно пискнула она.

— А, Находка! — обернулась Серафима и приветственно махнула рукой, приглашая октябришну войти. — Что-нибудь случилось?

— Нет… Просто вас долго не было… и я начала волноваться… не случилось ли чего… и спустилась в город… Но Кондрат с Лукой мне всё объяснили, и я решила, что раз уж всё равно пришла, то загляну…

— Заглядывай, — задорно улыбнулась царевна. — Двадцать семь голов хорошо, а еще одна не помешает.

— А что это вы тут делаете?..

Иванушка в нескольких словах обрисовал ученице убыр всю тяжесть их положения, и та вздохнула:

— Жаль, сейчас не сентябрь-октябрь… В наших краях это самое грибное время… Бывало, мы маленькие дождемся темноты, соберемся, факелов из смолья накрутим — и в лес…

Благородные министры во главе с председателями временного правительства вопросительно уставились на октябришну, ожидая услышать продолжение столь интригующе начавшегося рассказа, и заодно узнать, при чем тут грибы, но та лишь мечтательно улыбалась, полуприкрыв глаза, и молчала.

— Кхм… Находка… — первой прервала несколько затянувшуюся паузу Серафима.

— Да, ваше царственное высочество?.. — растерянно-виновато улыбаясь, Находка неохотно вернулась из засасывающе-сладкого мира ностальгии.

— А… когда же вы грибы собирали-то?

Теперь настал черед ученицы убыр недоумевать.

— Так ночью и собирали, ваше царственное высочество. Днем-то они ведь спят, а ночью зато на свет сбегаются, как миленькие. Только и слышно, как по земле ножками дроботят — успевай наклоняться да собирать. А у вас что, как-то по-другому за грибами ходят?

— Д-да нет… — неровно пожала плечами погруженная в изумление царевна, успевшая слегка подзабыть их краткое, но красочное путешествие по стране победившего Октября пару недель назад. — Точно так же… Только наоборот.

И тут неожиданно октябришна внесла еще одну идею:

— А еще я помню, старики рассказывали, что раньше, до Костея, мужики из нашей деревни, что охотились, в город шкурки куниц, белок, лис и прочую пушнину возили. Говорили, ее где-то за границей на хлеб купцы выменивают. Можно по нашим, по южным деревням проехать, спросить, есть ли шкурки, только, наверное, нет, потому что как мужчин в армию ловить в городе стали, они и ездить перестали, и охотиться… Ведь если не на продажу, так чего зверье губить, гондыра гневить…

Иванушка задумался, кивнул головой и принялся записывать еще один пункт их плана: «Пушнина на экспорт», как вдруг Серафима взорвалась восторгами, вскочила с места и порывисто обняла и гулко заколотила по спине ошалевшую от такого напора эмоций октябришну:

— Находочка!!! Что бы мы без тебя делали!!! Молодец!!! Нет, мы бы конечно, и сами до этого когда-нибудь додумались, но когда еще!.. Вовремя ты пришла!

— До чего додумались?.. — серые глаза колдуньи недоуменно округлились.

— До охоты, конечно! — перестала мять девушку царевна и с не меньшим недоумением уставилась на нее. — Менялы из деревень когда еще вернутся, а зверья здесь полные леса, мне стражники из дворца говорили! Олени, кабаны, медведи так и шастают, даже ягоды собирать не дают — из рук вырывают! Если за это дело взяться умеючи, то и мясом город подкормим, и шкурам пропасть не дадим! А если еще на чучела моду ввести!.. Всех соседей завалим! Хорохорье, готовь булки! Иваша, пиши: охотничьи артели.

Но не успел Иванушка обмакнуть перо в монументальную чернильницу, изображающую сражение стаи волков с неприятного вида кабаном[8], как масляная лампа перед ним, и до того не радующая яркостью, судорожно замигала и быстро погасла, проникшись, видно, общим упадочным духом дефицита.

— Сейчас я схожу за новой… — пробормотал кто-то из министров рядом с Серафимой и начал было на ощупь выбираться из круга плотно составленных стульев, наступая на ноги и попадая растопыренными пальцами вытянутых рук в невидимые глаза и уши товарищей по кабинету, но вдруг мрак растворил пушистый шарик теплого желтого света.

— Что это?.. — охнули мастера-министры.

Находка смущенно потупилась и протянула на всеобщее обозрение источник чудесного света на веревочке.

— Это я придумала, пока вас с царевичем Иваном не было, чтоб с факелами не возиться… Наговорила, и она теперь в темноте светится, если ее три раза в кулаке крепко сжать. Не хуже свечки получилось. И веревочку привязала, чтобы на шее носить сподручнее.

— А… штучку такую где нашла? — полюбопытствовала царевна, с интересом разглядывая, прищурившись, яркую восьмерку, вырезанную из тонкой серебристой жести.

— Да это не я, это Бирюкча, стражник. В подвале Северного крыла их, говорит, полным-полно. И таких, и других разных — всяких. Я такие штучки на рубахах умрунов раньше видела нашитыми…

— Полнó, говоришь, — невесело хмыкнула Сенька, подумав о том, что бы это могло значить, и еще раз порадовалась, что в биографии Костея поставлена точка.

— Ага… — уже не так энергично кивнула октябришна: кажется, ей в голову пришла такая же мысль.

— А послухай, девка, — подал хриплый простуженный голос невысокий мужичок с впалой грудью и лицом то ли смуглым, то ли просто грязным, сидевший ближе всех к Находке. — А погаснуть твой светильник может?

— Может, дядечка, как не мочь, — с готовностью подтвердила молодая колдунья. — Сожмете три раза в кулаке — и погаснет. А если так его оставить, то он сам потухнет, когда солнце ярче него светить будет. А темно станет — снова засветится.

— А ежели в воду упадет?

— Да ничего ему не станется, дядечка, это же магия, — как неразумному дитяте терпеливо стала объяснять она. — Хоть молотком по нему стучите, хоть в воду, хоть в кипящее молоко роняйте. Ну, месяца через три, конечно, магия ослабеет, через полгода совсем рассеется, но до этого ему сносу не будет!

— Хм… Ишь ты… — завистливо прищурился и поскреб темную от въевшейся подземной грязи щеку мастер рудокопов — министр полезных ископаемых. — Нам бы в шахту таких, да побольше…

— Ты бы лучше пожелал, чтоб от этой штуки не свет, а тепло было, — пошутил над приятелем мастер-каменотес, теперь министр каменных стройматериалов. — А то наши в каменоломнях осенью-зимой намерзнутся — лечиться не успевают.

— Для тепла-то и я бы своим орлам такой взял… — вздохнул бывший мастер золотарей и мусорщиков, а сейчас — министр канавизации.

— А нам бы всё равно для свету сподручнее, — поддержал рудокопа министр кройки и шитья.

— Если бы от нее еще моль разлеталась, — хмыкнул молчавший до сих пор министр шкурной промышленности…

— А деньги, наоборот, слетались, — язвительно договорил за него министр ковки и литья. — Кончай разговоры, мужики. Утро уж скоро на дворе, скоро вставать пора, а мы еще и не ложились. Завтра договорим. В смысле, уже сегодня, но попозже. Если ваши высочество ничего против не имеют?.. — поспешно оглянулся он на лукоморцев.

— Наши высочество имеют только «за», — широко и заразительно зевнула Серафима, и ее тут же поддержали остальные.

На том первое заседание и закончилось.

Утром ворота царского дворца снова оказались заблокированными.

Серафима окинула прищуренным полусонным взором переминающуюся и перешептывающуюся в нетерпеливом ожидании толпу горожан, в которой количество мешков, авосек, котомок и прочих средств для переноса добра превышало количество человек, по крайней мере, втрое, и философски изрекла в пространство:

— Теперь я понимаю, почему все нормальные люди добрые дела предпочитают делать анонимно.

— Почему? — ускользнул смысл афоризма от Иванушки, не отрывавшего страдальческого взгляда от изможденных голодных лиц за оградой с того момента, как их увидел.

Она странно покосилась на него, ничего не ответила, и дала сигнал стражникам открывать ворота.

— Доброе утро, граждане Постола! — демонстративно-весело приветствовала она собравшихся.

— Здравствуй, царевна-матушка! — подобострастно ответствовал ей разноголосый хор.

— Рады видеть вас снова здесь, горожане! — преувеличенно бодро улыбнулась им она. — Вижу, хорошие новости в вашем древнем городе перемещаются быстро!

Толпа посчитала это за шутку и сочла необходимым поскорей заискивающе рассмеяться.

— Откровенно говоря, некоторые из нас опасались, что никто не придет сегодня к дворцу, — доверительным тоном сообщила царевна, словно продолжала начатый ранее разговор. — Но я им всем говорила: «Не выдумывайте, народ Постола — не сборище захребетников и бездельников, которые только и ждут, где бы чего на дармовщинку урвать! Они не станут равнодушно смотреть, как погибает их город! Они обязательно предложат свою помощь!» И вот — я оказалась права.

Народ Постола смущенно и встревожено запереглядывался, забормотал, закивал, сам не зная чему, а разнокалиберные кошели и сумки как-то сами по себе стыдливо уползли с первого плана за линию статистов.

— Сень, ты о чем? — шепотом изумился Иван не меньше озадаченных горожан.

— О том, о чем мы вчера не успели поговорить, — исчерпывающе пояснила она.

Толпа колыхнулась.

— Так это… мы ведь ничего… — давешний старик в армяке цвета осеннего болота, стыдливо пряча одной рукой за спиной большущий мешок, развел другой. — Мы ведь поработать не отказываемся…

— Мы ж понимаем, что еда с неба не валится… — запричитала одна женщина, и тут же, едва не хором, вступили остальные:

— И деньги тоже…

— Так ить ежели б была работа, рази ж мы попрошайничали ходили…

— Самим душу воротит, ежели по совести-то…

— Токмо кому мы нужны такие… — поддержал товарок однорукий бородатый мужичок, оправдываясь и лихорадочно заталкивая кошелку в дырявый карман с таким усилием, что она начинала вылезать сквозь дыру.

— Ни два, ни полтора, как говорится… — пожаловался стоявший с ним рядом кривобокий одноглазый.

— А вот об этом мы сейчас и побеседуем, — уже с искренней улыбкой пообещала горожанам царевна. — Проходите, гости дорогие. Сейчас я распоряжусь, и на кухне нам чего-нибудь сообразят. А за накрытым столом и разговоры веселее.

* * *

Чумазый черноволосый мальчишка со злостью выдохнул зловонный холодный воздух и нехотя, словно ловец жемчуга без заветной живой перламутровой коробочки, вынырнул из гулкой полупустой утробы мусорного бака.

Три пары голодных карих глаз, не мигая, уставились на него в немом ожидании чуда, счастья или хотя бы заплесневелой горбушки, что, впрочем, на сегодня было для них абсолютно равнозначно. Хотя, если разобраться, горбушка туманно-абстрактное чудо и расплывчато-непонятное счастье все-таки по важности перевешивала.

— Ну?.. — тихо пискнула худенькая, почти прозрачная девочка, закутанная не то в армейскую палатку, неоднократно побывавшую под обстрелом, не то в поношенную слоновую шкуру.

Нет, она, конечно, понимала, что если Кысь молчит, когда вылез, не улыбается и не показывает добычу, то улыбаться, говорить и показывать нечего, но кто его знает, может, он просто решил сейчас над ними немного подшутить, хотя за ним это раньше и не водилось…

— Нету ничего, — угрюмо бросил мальчишка и стал неуклюже выбираться на свободу.

Самый маленький мальчик утер грязным кулаком нос, недоверчиво поглядел на сумрачного Кыся, страдальчески нахмурился, и вдруг заревел во все горло, словно прорвало дамбу горя и слез, и все беды мира хлынули разом на его чернявую невезучую головушку с оттопыренными холодными ушами.

— Тихо, Векша, тихо, ты чего, охрана прибежит! — испугано зашикала и замахала на него веточками-руками девочка.

— Пусть прибежит!.. — икал и всхлипывал мальчонка.

— Нас поймают! — присел перед ним на корточки мальчишка постарше.

— Пусть поймают!..

— К Вранежу отведут! — пригрозил Кысь и, ухватив пацаненка за рукав дырявого армячка размера на три меньше и лет на сорок старше его обладателя, стал тянуть его к потайному ходу в заборе.

— Пусть отведут!.. — ревел и упирался Векша, и ветхое гнилое сукно трещало и разъезжалось под пальцами брата. — Пусть!.. Пусть!.. Пусть отведут!..

— Он тебя сварит и съест! — прибег к последнему, самому убойному аргументу Кысь.

Такая возможность в голову малышу раньше не приходила.

Он в последний раз икнул, хлюпнул носом, мазнул рукавом по мокрым глазам и умолк, усиленно сосредоточившись. Поразмыслив несколько секунд над угрозой брата, Векша наморщил лоб и упрямо мотнул непокрытой патлатой головой:

— Врешь.

— А вот и не вру!

— У Вранежа на стеклянном блюде требуха баранья с черной кашей горкой навалена!.. и холодец в золотом тазике из ушей свиных!.. и яблоки моченые!.. и рыбы сколько хочешь! Хоть вареной, хоть жареной!.. И… и… — Векша задумался, напрягая всё воображение, представляя неслыханное и невиданное простым смертным изобилие на белой обеденной скатерти небожителя-градоначальника, — и черный хлеб скибками!.. Вот такенными!.. А посредине — молока топленого крынка, а в ней половник серебряный! И будет он тебе после этого меня лопать, как же!..

— Он тебя на десерт съест, с канпотом! — сердито пригрозил средний брат и потянул упрямца за другой рукав. — Пошли скорей!

— С канпотом булки едят узюмные, с… — буркнул Векша, но не успел добавить, с чем конкретно рисовались ему обмакнутые в канпот узюмные булки, как из-за угла выглянула усатая голова в блестящем шлеме и басом радостно воскликнула:

— А тут еще четверо!

— Стража!.. Бежим!.. — отчаянно выкрикнул Кысь, рванулся к тайному лазу под забором, метнулся обратно, чтобы поторопить малышню и оказался прямо в объятьях усатого охранника.

Двое его братьев и прибившаяся к ним полгода назад соседская девочка уже трепыхались словно пойманные воробьи в мощных лапах трех других солдат.

— Пусти, пусти!!!.. — истошно орал и отбивался руками и ногами Кысь, но усатый стражник лишь довольно похохатывал и крепче сжимал обреченного на муки неизвестности мальчишку.

Через несколько минут солдаты доставили панически верещащий и вырывающийся улов в городскую управу и, пройдя по широкому пыльному коридору первого этажа несколько поворотов, внесли детей в небольшую, ярко освещенную разложенными на полках желтыми шарами и очень теплую комнату.

На полу ее кипел и булькал, исходя матовыми клубами пара, огромный котел, хоть огня под ним и не было. Рядом стояли чаны с холодной водой, выводок разнокалиберных ведер и пустое корыто размером с небольшую лодку.

— Принимай, матушка Гуся, еще отловили, на самом нашем заднем дворе паслись, короеды! — доложили стражники, гордо демонстрируя испугано притихших ребятишек сутулой старушке в коричневом платье с закатанными выше локтей рукавами и мокром синем фартуке.

— Вот молодцы, — ободряюще заулыбалась та. — У вас родители есть, детки?

— Сироты мы, — ожесточенно зыркнул на нее искоса Кысь.

— Ну, тогда мы сейчас вами займемся… — нараспев протянула она и махнула рукой отряду женщин, усталой стайкой присевших на длинную скамью у стены.

— Только меня тогда первым, — угрюмо глянул на старушку старший брат. — А их не трогайте. Они еще маленькие.

— Чего тебя первым? — удивился за ее спиной сморщенный старичок в накинутом на плечи заношенном армячке цвета ноябрьского болота и с пустым ведром.

— В-варить… — сглотнул сухим горлом Кысь.

* * *

Здравствуй дорогой дневничок. Пишет в тебе (или в тебя?) некто Макар. Лично я считаю, что более дурацких слов придумать трудно, но Кондрат, который согласился учить меня грамоте, говорит, что самый лучший способ выучиться писать и излагать свои мысли — это вести дневник. То есть, книжицу, куда я буду записывать всё, что произошло со мной интересного. Или вообще интересного. Или просто произошло. Не обязательно со мной. А когда я спросил его, как такую книжицу вести, он ухмыльнулся как распоследний хмырь и сказал, что все, кто ведет дневник, должны начинать каждую запись вот этими словами. Может, он врет? Если выяснится, что да, я ему в чай как-нибудь насыплю соли с перцем, и тогда посмотрим, кто будет смеяться последним.

Кстати, первый раз сегодня видел, как Кондраха с Находкой поссорились. Ей обрыдло в пустом дворце сидеть, на горушке, от людского рода вдалеке, и она решилась комнатушку себе в управе подыскать, и там поселиться, как мы, пока вся эта неразбериха идет. Попросила своего спасенного помочь ей обустроиться, он пообещал, но тревога прошла, что разбойники на лавку в рудокопской слободе напали, он с мужиками побежал, да весь день за ними и пробегали. Не поймали, зато согрелись. А октябришна наша в обижданки ударилась — забыл, мол. Я, конечно, как мог — пособил с переездом, а потом лекцию ей прочел про суровую необходимость и мужскую работу, но, по-моему, не проняло. Расстроилась деваха шибко. К чему бы это?..

К дождю, наверно.

А еще сегодня в управу приходили новые жалобщики. Поскольку мы с Кондрахой единственные грамотеи в Ивановом отряде, а хитрая Кондрахина морда успела ускакать ловить креманальный алимент, как их называет Иван, то помогать нашему лукоморцу ходоков принимать пришлось мне, так как он решил, что жалоб так много, и что их надо записывать подробно, чтобы ненароком что не забыть, а то перед людями конфузно будет. Вот я и просидел целый день записываючи. Аж мозоль на рабочем месте натер.

Во-первых, толпа народу жалилась на то, что топить нечем — лесорубов мало, старики получахлые одни, и валить за день они успевают ровно столько, чтобы обогреть свои времянки в лесу. А ведь дрова, те, которые чудом после этого остаются, еще из леса и вывезти надо, а лошадей и возов в городе еще меньше, чем лесорубов. Но тут Бирюкча — дворцовый стражник бывший, сейчас в городе служит — вспомнил, что вверх по Постолке лагерь войск Костея стоит в сутках пути от столицы. И казармы там все из бревен рубленые. И что ежели их разобрать, в плоты связать и по реке сплавить, то глядишь, потихоньку зиму и протянем. Так что, из бывших дворцовых стражников да из челяди сколотили отряд человек в тридцать под его, Бирюкчиным, командованием, и отправили военное Костеево имущество ломать и сплавлять народу в мирных целях.

Следующая делегация — два мужика из какой-то деревни — плакалась, что они в город баранину да шкуры продавать везли, а разбойники по дороге все и отобрали, вместе с телегой и конем. А еще до того на их деревню и на соседнюю с ихней тоже разбойники ночью набег устроили, всю еду, что на ощупь нашли, утащили, даже картошку зеленую семенную и зерно с отравой крысиной. После того, конечно, ихнего брата поменьше стало, но все равно озоруют, спасу нет. Да и крысы расплодились. Иван сказал с крысами им своими силами справляться, а за разбойниками еще два отряда в тот же день снарядили — почти все наши гвардейцы туда ушли. Мужики довольные раскланялись и пошли было во свои свояси, но в коридоре их перехватила ее высочество (Кондрат на ушко сказывал) и намекнула, что борцов с разбойниками и их семьи кормить надо. Мужики жались поначалу, но посмотрел бы я, как они супротив нашей Серафимы выстояли! Минут пять, конечно, продержались, а потом все равно пообещали налог на безопасность оставшейся на своем ходу бараниной пригнать, по две головы за одну замеченную разбойничью голову, то есть, десять баранов всего. Если не соврали, надо будет думать, как на всех разделить. Мясо-то, оно надо. Ее высочество с нашими пробовали вчера на охоту сходить, весь день под снегом проболтались, с одним лосем вернулись. Да и то не они за ним, а он за ними полдороги гнался, пока об упавшего Прошку не споткнулся и шею себе не сломал.

Чтобы толк был, надо человека, леса местные знающего, да где же его взять?..

* * *

Серафима соскочила с коня перед вычурным парадным городской управы, бросила поводья подбежавшему конюху и уже хотела войти[9], как вдруг за спиной у нее раздались возмущенные выкрики, возня, звон оружия и лязг сотрясаемых ворот.

— …А я говорю — пропусти!

— А я тебе отвечаю, что новым хозяевам на твоего арестанта — тьфу!

— Каким это — новым?

— Временному правительству и их лукоморским высочествам, вот каким!

— Да как это тьфу, если я его полгода ловил?!

— Ну, и зря ловил, значит!

— Как это зря?!

— Отпустил бы ты меня, Лайчук…

— А ты вообще молчи, уголовник!

— Ступай домой, борода, говорят тебе! Без твоего деревенщины тут делов хватает!

— Слышь, Лайчук? Без меня тут…

— Цыц, холера!..

— Эт-та что за беспорядок в общественном месте? — заинтригованная царевна с виноватым удовольствием позабыла про дела чужого государства и направилась к воротам выяснять обстоятельства перепалки.

— Разрешите доложить, ваше высочество! — вытянулся в струнку румяный молоденький стражник. — Царский лесничий Лайчук привел браконьера в кутузку, а поскольку вы вчера всех арестантов распустили, то я ему и говорю, чтобы он занятым людям мозги не кочкал, а валил бы на все четыре стороны!

— Браконьера?! — глаза Серафимы загорелись радостным огнем. — Это ты не прав, рядовой. Хорошие браконьеры стране сейчас ой как необходимы.

— Вот видишь! — торжествующе расправил плечи, обтянутые поношенной униформой царского лесничего заросший курчавой черной бородой по самые глаза Лайчук. — Много ты понимаешь в государственных делах! Деревенщина!

— Сам-то… — разочаровано буркнул солдатик и исподтишка, пока тот не видит, показал лесничему язык.

Охотник без лицензии — худощавый, жилистый мужичок невысокого ростика — обреченно ссутулился и поник лохматой головой.

— Как тебя, господин браконьер, звать-величать? — обратилась к нему Серафима, пока они, перепрыгивая через три лесенки, поднимались на третий этаж, в ее с супругом штаб-квартиру.

— Сойкан, ваше высочество, — ответил за него лесничий. — Неисправимый истребитель царской живности. Но ничего, набегался, друг. С поличными попался. Отдохнешь теперь на казенных харчах в руднике. Есть у него еще брательник, Бурандук, ваше высочество, такой же изворотливый хитрюга, но и он от меня не уйдет!

— Это хорошо, — довольно кивнула царевна. — Сразу, как только словишь его, сюда тащи.

— Будет сделано, ваше высочество! — лучась от чувства собственной важности и полезности, гаркнул Лайчук так, что пыль посыпалась с портьер на окнах коридора, а дверь прямо перед ними приоткрылась, и из нее выглянуло встревоженное усталое лицо.

— Что слу… Сеня?.. Ты не слышала — кто-то в коридоре только что так кричал…

— Ваньша, это мы кричали! — возбужденная царевна весело взъерошила светлые волосы на распухшей от забот Ивановой головушке и рывком распахнула дверь бывшего Вранежева, а теперь Иванова кабинета перед лесничим и его пленником так, что супруг ее чуть не нырнул носом в пол. — Трубим сбор! Скликаем людей! К оружию, граждане! Два пишем — один в уме!

— Да что случилось?!.. Напали враги? Нашли деньги?

— Лучше! Никто не напал, но зато нашли лесничего и полтора браконьера! Срочно снаряжаем команды охотников, и вперед!

Одну чрезвычайно простую вещь Серафима поняла очень скоро: чтобы снарядить команду охотников, надо иметь этих самых охотников или, по меньшей мере, просто людей, обладающих всеми отпущенными природой человеку конечностями и передвигающихся хотя бы по ровному месту без помощи костылей и поддержки других стариков и калек.

— Я пойду, Макар пойдет, на воротах парнишка стоит — уже трое… — медленно начал загибать пальцы Кондрат, составляя список будущих кормильцев Постола.

— Четверо, — рассеяно поправила царевна.

— Пятеро, — решительно уточнил Иванушка.

— А править кто будет? — испуганно вытаращил глаза министр полезных ископаемых, случившийся на тот момент в Ивановом кабинете.

— Ну, полдня страна и без управления никуда не денется… — попробовал пошутить царевич, но его юмор был не понят и не оценен.

— Полдня охотники не ходят, разрешите сообщить, ваше высочество, — поклонился Сойкан.

— И зверям шкуры портить всякий может, а государством управлять — тут голова нужна, — подержал его Кондрат.

— Не царское это дело, — торжественно кивнул главный рудокоп. — Не царское.

И тут Иван возмутился. Ему хотелось спорить, доказывать, убеждать, что он даже дома — младший сын, а этой стране он вообще никто, и звать его тут никак. Что если уж законные наследники Костея — дед Зимарь и Агафон — не захотели такой ноши и разошлись кто в лес, кто в ВыШиМыШи, то он-то подавно имеет полное право уехать домой хоть сегодня. Что управлять государством он умеет еще меньше, чем портить шкуры зверям. Что если еще хоть один человек придет к нему со своей проблемой, жалобой, сетованием или челобитной, то он просто сойдет с ума. Что единственная его мечта последние несколько дней — вырваться из стен этой ненавистной управы чего бы это ни стоило ему, стране или зверям, и он уже набрал полную грудь спертого, пыльного, пресного городскоуправского воздуха, чтобы озвучить всё это твердо и непреклонно… Но в этот момент дверь кабинета сухо скрипнула, приоткрылась, и впустила озабоченного Макара:

— Иван, там от углежогов и рудокопов делегация пришла, расстроенные как сто гармошек. Потом от Новоселковской слободы делегация с прошением, от Кошкалдинской, от мыловаров двое старух, от колесников дедок — спина колесом, от веревочников…

— Попроси их подождать минут пять, пожалуйста, — пристыжено выдохнул весь запас атмосферы и бунтарства лукоморец.

— Ладушки, — захлопнулась дверь, обдав хозяина постылого кабинета соболезнованием и всепроникающей холодной пылью.

Царевич понурил голову, вздохнул и проговорил:

— Тогда я в следующий раз пойду. Обязательно. Пожалуйста?..

Серафима сочувственно кивнула и постаралась соврать как можно более убедительно, словно малодушный врач — смертельно больному пациенту:

— Конечно. В следующий раз. Естественно. Что мы тебе и говорили.

Иванушка поверил в то, во что хотел поверить, кивнул еще раз, и вдруг подбородок его застыл на полпути к груди, а глаза расширились и загорелись:

— У нас же в подвале сидят два десятка стражников Вранежа!

— И что? — непонимающе воззрилась на него супруга.

— Мы же можем попросить их, чтобы они записались в охотники! Они молодые, здоровые, умеют обращаться с оружием…

— И что? — продолжала упорствовать в непонимании царевна.

— Но нам же нужны люди?..

— Они не пойдут, — сухо поджала губы она.

— Я поговорю с ними, и они осознают наше положение и обязательно согласятся!

— Эти тупые самодовольные мордовороты?

— Они были неправы, и теперь раскаялись, я уверен! — окрыленный идеей Иванушка, глухой к голосу здравого смысла, бросился к двери.

Серафима за ним.

Догнала она его только в подземелье.

— Добрый день! — радостно отдуваясь после быстрого бега по лабиринту коридоров и лестниц Управы, приветствовал он заключенных.

Ленивые презрительные взгляды из-за толстых прутьев были ему ответом.

— Я говорю… здравствуйте… — не столь уверенно повторил он.

— Жрать когда принесут? — не вставая с соломенного матраса у решетки, отделяющего его от остального подземного мира, лениво поинтересовался один из бывших стражников.

В свете факела его лицо показалось царевичу безупречным воплощением устной экспресс-характеристики, данной им Серафимой, но он упрямо отогнал от себя и без того робкую мысль о поражении, и на мгновение наморщил лоб, соображая.

— Обед через три часа, — сообщил он наконец. — А пока я хотел…

— Долго, — разочаровано хмыкнул заключенный.

— Так и похудеть можно, — ворчливо заметил другой.

— Мало того, что заперли ни за что, так еще и кормят помоями! — возмутился третий. — Через час что ел, что не ел!

— Вот я хотел вам предложить… — сбитый с толку таким приветствием, лукоморец снова собрался с мыслями и продолжил заготовленную по пути речь. — В смысле, я хочу сказать, что вам, наверное, известно… В городе очень тяжелое положение с продовольствием… И я хотел вам предложить вступить в добровольные охотничьи отряды… чтобы…

— Мокнуть под дождем?

— Мерзнуть под снегом?

— Коченеть под ветром?

— Спать под елками?

— Гоняться за зайцами?

— Лазить по деревьям за белками?

— Драться на кулачках с медведями?

Арестанты оживились, и издевательские предположения посыпались как из ведра.

— Нет… То есть, да… Я понимаю, это трудно… Опасно… Но ведь это нужно для того, чтобы накормить людей вашего же города!..

— Люди нашего города — это мы!

— Приходи через три часа накормить нас!

— Или отпусти и не выдумывай ерунду!

— Но ведь от вас сейчас зависят жизни стариков, женщин, детей — ваших же земляков!..

— Нет, это от них сейчас зависят наши жизни!

— Если они будут плохо нас кормить, мы заболеем и зачахнем!

— Ха-ха-ха!!!

— Я понимаю, вам нужно время, чтобы подумать… — растерянно предположил Иван, всё еще отказываясь верить в неудачу.

— Ну, ты правильно понимаешь! — снова развеселились арестанты.

— Так, значит, вы согласны?.. — радостно встрепенулся он.

— Нашел дураков!

— Сам иди в свой лес!

— Там таким как ты только и место!

— Мы позовем тебя, когда надумаем!

— Лет через пять!

— Проваливай!

Бывшие стражники похватали жестяные миски и ударили в них ложками как в литавры.

Красный от обиды и стыда, Иванушка повернулся и, сопровождаемый грохочущим скандированием: «О-бед!.. О-бед!.. О-бед!..», нехотя потащился вверх по лестнице.

Серафима, безмолвно, с непроницаемой физиономией простоявшая в тени у самой двери весь разговор, недобро прищурилась, покряхтела, почесала подбородок и, дойдя почти до середины лестницы, внезапно хлопнула себя по лбу размашистым театральным жестом, сказала «ё-моё!» и повернула назад.

— Ты куда? — встревожено оглянулся Иванушка на торопливо удаляющиеся вниз шаги.

— Я носовой платок там обронила… — донеслось из темноты. — Сейчас приду…

— Но у тебя никогда не было… — начал было озадачено припоминать Иван, но супруги уже и след простыл.

Невесело пожав плечами, царевич вздохнул и поплелся дальше.

Неужели Серафима была права, и им действительно безразлична судьба родного города?..

Но как такое может быть?!

Отложившие было миски и ложки и вальяжно развалившиеся на соломе под похвалы бывшего градоначальника арестанты при звуке легких шагов приподнялись на локтях и с любопытством уставились на дверь в конце коридора.

Ждать долго не пришлось: невидимый ключ повернулся в замочной скважине, дверь, которая в прошлой жизни, наверняка, была крепостными воротами, грузно скрипнув массивными петлями, отворилась, и в коридор вошел парнишка, кажется, тот самый, молча стоявший в тени, пока самозваный правитель агитировал их идти в охотники.

Также молча, не проронив ни слова и ни звука, парень деловой походкой подошел к толстому факелу, горевшему ярким ровным светом в кольце у их камеры, вынул его, развернулся и пошел обратно, словно во всем подземелье он был единственной живой душой.

Первым дар речи обрел бывший младший стражник Зайча.

— Э-эй, ты куда?! Куда?! Факел верни, нахал!!!

Парнишка остановился на полпути к двери и с неподдельным удивлением оглянулся:

— А вам разве не сказали?

— Что нам не сказали, дурак? — проревел Зайчин сосед по матрасу.

— Во-первых, что ты сам дурак, — невозмутимо сообщил парень, — А во-вторых, что раз вы отказались пойти в охотники, другой пользы от вас людям нет, а в городе напряженная обстановка с горючими материалами, то факелы вам оставлять больше не будут.

— Э-э-эй, парень, не дури!

— Да это не парень, это та самая лукоморская самозванка! — осенило Вранежа, притаившегося в арьергарде и выжидающего развития событий.

— Какая разница?!

— Есть-то мы как тогда будем в темноте?

— А пить?

— А вам разве не сказали? — еще больше изумилась лукоморская самозванка.

— Что опять нам не сказали?

— Что раз вы отказались пойти в охотники, другой пользы от вас людям нет, а в городе напряженная обстановка с продуктами… Ну, дальше вы все сами поняли, да? — рассеяно улыбнулась Серафима, и с выражением полной отрешенности от внешнего мира на лице повернулась и сделала несколько коротких шагов по направлению к двери.

Раз.

Два.

Три.

Че…

— Эй, постой!!!.. — взревели заключенные в голос. — Постой, па… ваше высочество!!!

— Она самозванка!!!

— Молчи, старый пень!

— Эй, мы так не договаривались!!!

— Нам ничего подобного никто не говорил!!!

— Так нечестно!!!

— Если дело на то пошло, то мы согласны, ваше высочество, слышишь?

— Согласны!!!..

— Вернись!!!

— Пожалуйста!!!

— Высочество!..

— Мы передумали!!!

Серафима как бы нерешительно остановилась почти у самой двери, словно размышляя о чем-то, голоса в полутьме за спиной утроили усилия, и она решила, что контингент созрел.

— Ну, если вы согласны… — изобразив яркими красками, чтобы и издалека было невооруженным глазом видно, сомнение, она потопталась на месте, махнула свободной от факела рукой и повернула обратно.

— Согласны!!! — с громогласным энтузиазмом приветствовали ее решение будущие охотники.

— И не измените свое решение…

— Нет!!!

— И не сбежите, когда окажетесь на воле…

— Нет!!!

— И не обратите свое оружие на жителей Постола…

— Нет!!!

— Тогда… тогда…

Если быть откровенным, последние два «нет» по части искренности недобирали очень и очень много.

Царевна это почувствовала и снова замедлила шаг.

Выпустить этих головорезов, чтобы при первой же возможности они набросились на нее, Ивана или инвалидную команду его правительства или присоединились к разбойникам? Ну, уж нет. В списке проблем этого несчастного царства и без того не было ни единой свободной строчки, и начинать новый лист или, что скорее, новый том, только из-за того, что доверчивость и вера в лучшую сторону человеческой натуры ее дражайшего супруга оказалась заразной?..

А чего еще она от них ожидала?

Хм.

А вот чего ожидали они от нее…

Или, точнее, не ожидали.

Она едва заметно усмехнулась, выудила из кармана не горящий сейчас светильник-восьмерку и быстро пробежалась в уме по инструкциям Находки.

— Ну, что ж, — неторопливыми мягкими шагами приблизилась она к решетке. — Не передумаете, говорите?

«Нет!» выстрелили залпом в ответ, не задумавшись ни на мгновение, арестанты.

— Я вашим словам верю, — не скрывая гримасу, прямо противоречащую наивному заявлению, проговорила она. — Но чтобы вы и сами в них поверили, всё, что вам надо сделать — это принести свою клятву на волшебном амулете, который видит вас и все ваши помыслы и желания насквозь, — и под аккомпанемент звенящей предчувствиями тишины царевна продемонстрировала почтенной публике бледную невзрачную цифру на шнурке.

В представлении бывших сливок городских силовиков, фигурно вырезанная жестянка до волшебного амулета — помесь переносного рентгена и детектора лжи — явно не дотягивала.

— Это?.. — разочаровано нахмурились арестанты.

— Да, это он, таинственный и жуткий талисман, вместилище магии дикой и древней, как само мироздание, — загадочно подвывая через слово, ответствовала Сенька, и мурашки поползли по коже ее впечатленной аудитории. — Узрите его форму — сходящиеся петли бесконечности, ибо однажды дав над ним обет, вы будете верны ему до самого конца вашей жизни. Только смерть освободит вас от вашего зарока, запомните это. Трепещите и благоговейте, ибо равного этому талисману нет и не было в мире, и узреть и прикоснуться к нему дано не каждому, но избранному.

Речь свою царевна заканчивала в абсолютной, замершей и окаменевшей в страхе перед неизведанным, тишине.

Чтобы вернуть будущих кормильцев Постола в состояние коммуникабельности, она сделала паузу, откашлялась, протянула руку с восьмеркой к решетке и деловито проговорила:

— Решившийся принести клятву должен сжать талисман в кулаке и от всего сердца произнести свое обещание. Если оно искреннее, и частичка вашей души вложена в него, то амулет загорится. Если нет… Кто первый?

К ее удивлению, пыхтя, отдуваясь и расталкивая сокамерников разжалованный градоначальник вылез вперед.

— Господин Вранеж? — вскинула брови домиком Серафима. — Ну, что ж, попробуйте, почему бы и нет. Смотрите все, как обет, принесенный от всей души, зажжет опасный талисман!

Арестанты отступили, образовав идеально ровный полукруг вокруг припавшего к решетке начальника, вытянули шеи и затаили дыхание.

Беззвучно шевеля толстыми губами, по которым, тем не менее, весьма четко читалось «фокусы, дешевка, самозванцы», бывший городской голова почти выхватил из рук царевны светильник. Он сжал его в своей мясистой лапе, процедил сквозь зубы нечто вроде «Обещаю, буду верным, клянусь» и разжал ладонь, самоуверенно ухмыляясь и ожидая увидеть если не вспышку света, то хотя бы обещанный огонек…

Стражники ахнули и отшатнулись.

Света не было.

— Следующий, — скомандовала Сенька.

— Н-нет! Это ошибка! Я попробую еще раз! — вырвалось у грозного слуги Костея, и, не дожидаясь разрешения царевны, он судорожно сжал, едва не сплющивая, бедную восьмерку и выкрикнул новую версию своей клятвы, на этот раз замысловатую, обильно сдобренную обращениями и посулами всем заинтересованным богам, царям, героям, оккультным силам и персонально присутствующему высочеству (шесть раз)…

Но с таким же результатом.

— Кстати, кажется, я забыла упомянуть, что этот талисман сделан единственной и любимой ученицей самой могучей и древней убыр из народа октябричей. И обмануть его не под силу никому из смертных, — многозначительно кивая головой при каждом слове и прищурив лукавые очи, царевна обвела изучающим взглядом притихшую толпу.

Искушенная в истории и географии родной страны публика с ужасом выдохнула и уже не просто отшатнулась, а в ужасе шарахнулась, будто в руках у Вранежа манипуляциями самой могучей и древней убыр из народа октябричей вдруг оказался не маленький кусочек жести, а огромная ядовитая змея.

— …И у кого он в руках загорится, тому уж возврата нет, — словно не замечая произведенного впечатления, звучным зловещим полушепотом продолжила она. — Ибо каждый ребенок в царстве Костей знает, что происходит с тем, кто нарушит клятву, данную на амулете убыр…

Неизвестно, действительно ли это знал каждый ребенок многострадального царства (уж она-то не знала точно), но эффект ее тихие грозные слова вызвали неожиданный: Вранеж с перекошенным лицом и сдавленным криком швырнул бедный, ни в чем не повинный светильник через решетку и отскочил в гущу своих соратников с проворством блохи на допинге.

Гуща при его появлении расступилась, словно дрессированное море перед настойчивым пророком, и всем своим видом поспешила показать, что раньше она с этим человеком не встречалась, не знакомилась, и впредь не желает.

— Следующий, — ровным голосом произнесла Серафима и застыла в ожидании.

Почти минуту следующих упорно не находилось, и царевна уже начала думать, что с театральными эффектами, намеками и недомолвками она переборщила, как вперед выступил здоровяк без передних зубов, которого, вопреки очевидному, все почему-то именовали Зайча.

Он зажмурился, на ощупь нашел на полу амулет, стиснул его в кулаке и быстро прокричал: «Клянусь слушаться только их высочеств Ивана, Серафиму и самозваное правительство!!!»

И в дрожащих, боязливо разжимавшихся миллиметр за миллиметром пальцах под благоговейный выдох толпы вспыхнуло маленькое солнышко.

Дальше процесс пошел медленно, но верно, и спустя час в зарешеченной камере оставался один Вранеж. Благодаря ловким маневрам Сеньки он благополучно запорол еще две попытки выбраться на волю, и теперь с бессильной злостью взирал на старательно пересчитывающую рекрутов царевну, на погасший амулет и на своих пособников-ренегатов.

— На построение — шагом марш! — весело скомандовала Серафима, и будущие охотники, как один, рьяно ударили подкованными каблуками в пол и затопали-зашагали вслед за ней к лестнице, ведущей к новой жизни.

В кольце рядом с камерой багрово догорал факел.

Через пару часов, конечно, сторож придет его заменить и покормить жидкой баландой единственного оставшегося заключенного, но утешение для недавнего хозяина города и несостоявшегося владельца замка с виноградником на теплом морском берегу и батальона танцовщиц это представляло слабое.

* * *

День клонился к вечеру.

Серафима окинула критическим взором результаты первого дня охоты и осталась довольна. Три молодых оленя и восемь больше не страдающих от ожирения кабанов для восьмитысячного города, конечно, капля в море, но ведь где-то километрах в двадцати от них, на другой стороне Сорочьей горы, старался второй охототряд под руководством Лайчука. А через день-другой Сойкан обещал навестить в лесной глуши охотничью избушку брата, и тогда уже три отряда будут добывать мясо для голодающего города…

Двенадцать добровольцев — бывших городских стражников, а теперь учеников царского охотника, методом проб и ошибок под его авторитетным и шумным руководством снимали шкуры и разделывали туши. Процесс, спотыкаясь и пробуксовывая, всё же двигался к завершению.

Двое заканчивали сооружать волокуши, на которых шестеро назначенных курьеров потащат мясо в город сразу, как только потрошение и раздевание добычи будут закончены. Остальные останутся, и утром с первым светом снова выйдут на охоту.

Царевна и Кондрат переглянулись.

Восемь кабанов и три лесных бычка, конечно, хорошо, но день выдался солнечный, до заката оставалось еще пара часов, и если уйти совсем недалеко, просто посмотреть, что там, в нехоженой еще стороне, то если повезет…

Сойкан, незаметно оказавшийся рядом, перехватил оценивающие взгляды, устремленные в лес, и как бы невзначай изрек в пространство, задумчиво растягивая слова:

— Знаю я к северу одно место недалеко от проклятой деревни — там дубов, что крапивы в твоем огороде. Кабаны там частенько бывают — жируют…

— Дотемна успеем обернуться? — с сомнением склонил голову Кондрат.

— Должны, — важно кивнул бывший браконьер, явно наслаждаясь новой для него ролью официального охотника короны, персоны значительной и облеченной властью. — А ежели и подзадержимся, то не заплутаем. Я здешние места как свой огород знаю.

— Веди, — загорелись азартом глаза Серафимы.

Сойкан неторопливо отдал последние распоряжения благоговейно внимающим каждому его слову ученикам, которые еще несколько дней назад схватили бы его и упрятали за решетку, попадись он им на глаза в недобрый час, повесил на плечо колчан, свистнул Рыка и зашагал в дышащий сыростью и холодом лес бесшумным пружинистым шагом.

Не прошло и получаса, как Рык заволновался, ткнулся носом в бурую листву и довольно заурчал. Костей остановился рядом с псом, наклонился, сделал шаг вправо, два шага влево, три вперед, потом вернулся и снова повернулся вправо…

Или он пытался изобразить странную смесь вальса и ча-ча-ча, или…

— След? — осторожно выглянула царевна у него из-за плеча.

— Угу, — кивнул костей, не отрывая глаз от упругого, покрытого влажной коричневой листвой танцпола.

— Медведь?

— Угу.

— С медведем нам не по пути, — покачал головой Кондрат.

— Маленький… — себе под нос, словно продолжая прерванный разговор, стал говорить охотник. — Года нет… Один… Стрелой завалить можно, если знаешь, куда и как…

— Да много ли с полугодовалого медведя возьмешь? — с упрямым сомнением нахмурился Кондрат.

— Это ты зря, — улыбнулась царевна. — Полугодовалый медведь — это не только малахай, но и пятьдесят-шестьдесят килограммов ценных мясопродуктов.

— Может, лучше кабанов поищем? — не уступал гвардеец. — Хороший кабан потянет кило на сто пятьдесят. И кожаную куртку.

— Поздно уже кабанов искать, — охотник поглядел на быстро темнеющее низкое небо, упершееся, казалось, в верхние ветки деревьев и только поэтому не падающее на пологий склон Сорочьей горы. — А этот след свежий, разве что не теплый. И получаса не прошло, поди, как твой малахай, царевна, тут прошел. Рык, след!

Барбос уткнулся мокрым носом в невидимый отпечаток прошедшего тут зверя, фыркнул, чихнул и устремился резко в бок.

— Айда за медведем!.. — не дожидаясь согласия друга, Серафима наложила стрелу на лук и с пылом доброй гончей устремилась по едва заметному в сумерках следу вслед за лайкой.

Одинокий мишук, казалось, не знал, что значит ходить по прямой: отпечатки его лап то петляли по кустам, то выписывали кренделя вокруг деревьев, то виляли от пня к сухостоине и обратно…

Какую-нибудь девицу, имеющую высшее образование по домоводству и ученую степень по рукоделию, его блуждания наверняка натолкнули бы на идею нового узора для кружева или вышивки, и она покорила бы им сердце прекрасного принца или практичного оптовика.

Сеньку же, искренне считающую, что домоводство — это наука о домовых, что рукоделие — это всё, что делается руками, включая колку дров и мытье полов[10], и которую принцы не интересовали в принципе, потому что одно чудо в короне у нее уже имелось и никого другого ей не надо было, бестолковое петляние глупого медвежишки только раздражало.

— Ну вот чего бродит, чего бродит… А то не понимает, что ночь на дворе, холодина, и людям под крышу пора и жрать охота…

— Давайте вернемся, — быстро предложил Кондрат. — Ну его…

Но не успели царевна и костейский охотник всерьез задуматься над его идеей, как след оборвался, упершись в дуб.

Рык поднялся на задние лапы, упершись передними в ствол дерева, и звонко залаял.

На темных бороздах коры выступали косые светлые полосы.

Все трое, не сговариваясь, задрали головы и присвистнули.

— Ёлки-моталки… — тоскливо выразила общее мнение Серафима, разглядывая равнодушно зияющее чернотой дупло метрах в пяти от земли с бессильным раздражением уставшего человека, неизвестно зачем наматывавшего круги в полутьме по бурелому и буеракам последний час, и которого ожидает дорога домой по той же самой полосе препятствий. — У-у-у, малахай криволапый…

Дуб был основательный, толстый, надменно-неприступный, как и полагалось приличному дубу в любом уважающем себя дремучем лесу. Первые сучья начинались немногим пониже дупла. Последние терялись на фоне сонно темнеющего неба и, не исключено, уходили в стратосферу и дальше.

— Хитрюга… — то ли осуждающе, то ли одобрительно покачал головой Сойкан, подобрал с земли корягу и постучал по стволу. Звук был глухой, плотной здоровой древесины, простоявшей под солнцем лет сто, и собирающейся продолжать в том же духе еще лет двести как минимум.

Он подпрыгнул и ударил по коре суком в паре метров от земли — с тем же результатом.

— И там не трухлявый…

— А если еще постучать, может, выскочит? — озарило царевну, которая все еще не могла простить безвестному косолапому безрезультатную прогулку и замаячившее бесславное возвращение в лагерь.

— Может и выскочит, — задумчиво согласился Сойкан, бережно повесил колчан на ближайший куст, ухватился покрепче обеими руками за корягу и начал со всей дури лупить ею по дереву — только брызнули во все стороны сухие сучки и ошметки коры.

Пес на каждый удар хозяина отвечал россыпью заливистого лая.

Хоть бессовестный медвежка и остался равнодушен к тактическим изысканиям охотников, но кое-кого в чаще на Сорочьей горе они все-таки заинтересовали.

И он захотел узнать о них получше, и желательно из первых рук.

За спиной у увлечено наблюдавших за бесстрастным провалом дупла лес вдруг затрещал, захрустел, вспоров полумрак и тишину предсмертными вскриками ломающихся веток…

Рык на полугаве подавился собственным лаем и сделал почти успешную попытку вскарабкаться на дерево.

— Что это? — тише, чем хотела, произнесла царевна, повернулась на звук и, благоразумно не дожидаясь ответа ни от компаньонов, ни из кустов, натянула тетиву.

Белый как бумага костей не успел и рта открыть[11], как заросли малинника метрах в семи от них отпрянули в стороны, и на нарушителей лесного спокойствия неодобрительно глянула морда исполинского кабана, вообразить которого не могла и самая изощренная фантазия самого хвастливого охотника во всем Белом Свете.

Маленькие, налитые кровью свинячьи глазки оказались почти напротив огромных серых Серафиминых, ощерившаяся тремя парами желтых изогнутых клыков пасть издала не то злобный хрип, не то свирепый рев, щетина на горбатом загривке встала дыбом…

Стрела ударилась в лоб монстру и отскочила, как соломинка от забора.

— Мама!.. — пискнул Сойкан.

Слева мелькнул и пропал белый хвост колесом — это Рык внезапно вспомнил, что у него в будке остались недоделанные дела, требующие его неотложного внимания[12].

Подумать только, еще три минуты назад они искренне считали, что пять метров от земли — это высоко…

Сенька оглянулась по сторонам, оценивая ситуацию: прямо под ней чернело дупло с упорно не подающим признаки жизни медведем. Слева и на полметра ниже толстый кривой сук оседлал ошеломленный не столько внезапным явлением монстра, сколько собственным проворством Кондрат. Еще левее и ниже на метр на таком же суку, но чуть потоньше, висел и скреб ногами по коре, пытаясь найти опору, Сойкан.

А на усыпанной желудями земле грузно топталось и утробно хрюкало лесное, покрытое жесткой, как проволока коричневой щетиной, чудище.

Похоже, оно не просто издавало жуткие звуки, призванные устрашить и деморализовать предполагаемого противника, как мог бы подумать наивный наблюдатель, а само с собой обсуждало курс дальнейших действий. Потому что когда раскатистое рокотание громового хрюка замолкло, кабан вразвалочку подошел вплотную к дереву и заскреб копытами по коре, поднимаясь на задние ноги прямо под филейной частью охотника. И двигало им нечто большее, нежели простое любопытство.

Панически дергающиеся ноги костея внезапно ощутили под собой нежданную, но такую нужную опору.

— С-спасибо… — облегченно выдохнул он перед тем, как воспользоваться ею и взгромоздиться на спасительный сук, выгнул шею и кинул полный благодарности взгляд на неожиданного помощника.

И встретился глазами с налитыми кровью и предвкушением свиными очами.

Сойкан взвыл, в мгновение ока оттолкнулся от пятачка размером с поднос и белкой взлетел на ветку Кондрата.

— Я тебя держу! — бодро возвестил гвардеец, сжимая одной рукой свою опору, а другой удерживая охотника от дальнейших попыток побить олимпийские рекорды по скоростному запрыгиванию на ветки. — Тут он нас не достанет! Спокойно!

— С-спасибо… — пришел в себя и нервно сглотнул охотник.

Он с ненавистью глянул вниз на разочаровано тыкающееся рылом в кору чудовище, повернулся, устраиваясь поудобнее на хлипком насесте, и вдруг услышал под собой тихий нерешительный треск.

— Что это?.. — застыл в позе взлетающего пингвина Сойкан.

— Где? — закрутил головой Кондрат.

— Здесь… — дрожащим шепотом прояснил ситуацию костей и осторожно шевельнулся.

Треск слегка осмелел, и теперь его услышал и Кондрат, и Серафима и, наверное, даже кабан.

Он радостно всхрапнул, опустился на все четыре ноги и принялся рыть землю под корнями дуба с азартом угольного комбайна. На что у простого кабана ушло бы две недели, у лесного чудовища грозило получиться за двадцать минут.

Дерево качнулось, ветка затрещала, уже не стыдясь и не скрываясь…

— Он сейчас дерево уронит! — ахнул Сойкан.

— Сначала мы на него уронимся, — мрачно предрек Кондрат, выглядывая в быстро сгущающихся сумерках самозабвенно храпящее и разбрасывающее землю чудище.

— Перебирайтесь на мою ветку! — скомандовала царевна. — Быстро!

— А она нас выдержит? — с сомнением оглядывая их новое кабаноубежище, с виду ничем не крепче старого, задал риторический вопрос Кондрат.

— Заодно и проверим, — резонно предложила царевна.

Сук под мужчинами затрещал уже совсем весело, явно предвкушая отделение от своего постылого дерева, свободный полет и самостоятельную жизнь…

Горе-медвежатников не надо было долго уговаривать. Первым на кривую короткую голую ветку, не украшенную ничем, кроме Сеньки, перебрался гвардеец, за ним был затащен охотник.

— С-спасибо… — только и успел проговорить он, как дуб дрогнул, и без того напружиненная ветка согнулась под тяжестью третьего постояльца, звонко хрупнула, переломилась в нескольких сантиметрах от ствола и повисла на толстом языке коры.

Серафима охнула и съехала в Кондрата, тот ахнул и налетел на Сойкана, а костейскому охотнику уже не оставалось ничего другого, как с душераздирающим воплем устремиться по гладкой коре туда, куда направляла его предательская ветвь.

Через секунду вся честная компания в составе Сойкана, Кондрата и ее высочества друг за другом оказалась в дупле.

На чем-то мягком.

Или на ком-то.

— У меня ноги не помещаются, утрамбуйтесь!..

— Да мы стараемся…

— Лезь вперед, Кондрат!..

— Тут занято!..

— Подвинь его!..

— Кыш отсюда, кыш, кыш!..

— Чего ты толкаешься?!..

— Это не я…

— Ай!..

— Где он?..

— Мне на голову наступил!..

— Из-звини… Это твоя голова?

— Нет, медвежья!

— А где тогда он?

— У меня на спине топчется, гад!..

— Я думал, это медведь…

— А это — не медведь!..

— Да ты не толкайся, чего ты толкаешься!

— Р-р-р-р…

— Ай!..

— Уйди, кому говорят!.. Кыш!..

Такой бесцеремонности и вторжения в его личное пространство топтыгин стерпеть уже не мог, но было поздно. Экспериментальным путем люди выяснили, что облюбованное мишуком убежище может вместить только троих, и кто тут был четвертый лишний ошалевшему от такого нахальства медведю было сообщено немедленно и без обиняков.

Обнаружив к своему изумлению, что его передние лапы цепляются за чью-то шкуру на самой вершине кучи-малы, а задние болтаются снаружи, а под ними кто-то злобно хрипит и сотрясает дуб, мишка запаниковал и сделал отчаянную попытку втиснуться обратно…

Шкура, принадлежавшая когда-то в незапамятные времена престарелому зайцу, а теперь защищавшая собой спину Сойкана от капризов погоды, внезапно подалась под острыми медвежьими когтями, и косолапый, не успев ничего понять, бурым мохнатым камнем полетел вниз.

На что-то мягкое.

Или на кого-то.

Если бы злосчастный медвежка знал, что переворачиваться в воздухе, чтобы упасть на лапы могут только кошки, он бы не стал и пытаться. Но в лесной школе он в отличниках не числился, и поэтому налету извернулся, как мог и, падая, вцепился всеми когтями и зубами в первый попавшийся предмет.

Оказавшийся ухом гигантского кабана.

Свинья — она и трехметровая свинья, как заметил потом философски Сойкан, немного успокоившись[13].

И если на громадного хряка внезапно с неба рушится нечто, разящее медведем, и ни слова не говоря, принимается драть его почем зря, то реакция того будет вполне предсказуемой.

Кабан заверещал как недорезанный поросенок и кинулся со всех копыт прочь, напролом, сквозь кусты и подлесок, исступленно мотая башкой в попытке избавиться от нежданной напасти на его свиную голову.

— Где медведь?..

— Где кабан?..

— Где я?..

Любители медвежатины медленно и недоверчиво приходили в себя, насторожено прислушиваясь к звукам окружающего мира, но все, что доносилось до их слуха в тесном душном дупле — пыхтение и кряхтение втиснутых в однокомнатную берлогу товарищей по несчастью.

Серафима, с усилием отделив себя от клубка тел, протиснулась к дуплу и высунула голову наружу.

Ничего.

Так она остальным и сообщила.

— Что — ничего? — брюзгливо просипел голос Сойкана откуда-то из-под ног, с самого трухлявого дна.

— Ничего не видно и ничего не слышно, — терпеливо пояснила царевна. — Потому что во-первых, ночь, во-вторых, пошел снег, а в-третьих, никого нет. Ни куртки, ни малахая.

Сразу, как только все трое оказались вновь на твердой земле, царевна положила в ладонь охотнику кольцо-кошку:

— На, держи.

— Что это? — недоуменно стал ощупывать незнакомый предмет тот.

— Надень, — посоветовала она. — Сможешь видеть в темноте. И довести нас до своей избушки. Твой бобик наверняка уже там, кости грызет, печенкой закусывает.

— Предатель, — сурово, но без особого убеждения вынес ему приговор хозяин.

— А нас мужики, наверное, потеряли уже, — вздохнул в темноте невидимый гвардеец.

— Наверное, уже похлебку сварили… — сглотнула слюнки Серафима.

— И печку протопили… — грустно поежился Кондрат.

— Ничего, сейчас в два мига дома будем! — бодро потер озябшие ладони Сойкан.

— В два мига — это через сколько? — педантично уточнила царевна.

— Да… не больше часа так-то… Но если тут срезать чуток, самый бурелом обойти, то и за полчаса доберемся, ваше высочество! Хватайтесь за меня!

* * *

Поздно вечером, когда стратегия на завтрашний день была выработана, запасы зерна в городе национализированы, подсчитаны и распределены по дням с точностью до пригоршни, когда богатая добыча вернувшегося отряда Лайчука и четверых посланников отряда Сойкана разделена по справедливости[14], а маршруты продовольственных отрядов намечены на картах, Иванушка заволновался.

Точнее сказать, заволновался еще больше. Потому что просто волноваться он начал сразу, как только охотники Сойкана сообщили, что их гуру старый браконьер, гвардеец Кондрат и царевна Серафима ушли на пару часов в лес, но когда курьеры покидали заимку, то от них всё еще не было ни слуху, ни духу. Но только когда со всеми делами было покончено, люди, которым нужно было мясо, хлеб, дрова, справедливость, внимание или совет разошлись, оставив его почти одного в пустой управе, он получил возможность начать волноваться в полную силу, не отвлекаясь на управление городом.

Погода на улице проливалась неистовым дождем, клочковатые комки густых фиолетовых туч забили небо, отняв у людей последнюю полагающуюся пару часов дневного серого ноябрьского света… Вернулась ли Сенька? Успели ли они дотемна? Не попали ли под снег или дождь? Не заплутали ли? Не напало ли на них то самое чудище лесное, не то огромный медведь, не то еще более громадный кабан, про которое каждый день говорилось пострадавшими горожанами столько недобрых слов? Не наткнулись ли они на разбойников, донимавших бедных постольцев уже который месяц?

Конечно, если подойти к проблеме рационально и логично, то волноваться было вовсе и не о чем. Потому что скорее дождь бы хлынул с земли обратно в небо, чем его дражайшая супруга заблудилась бы в лесу, пала жертвой разбойников, или позволила какому-нибудь неотесанному медведю или недальновидному кабану одержать над собой верх. И единственной возможной причиной задержки их маленького отряда могло стать такое изобилие добычи, что унести ее так просто не представлялось возможным, но…

Но наступала ночь, лил дождь, а сердце сжималось от тревоги в маленький тяжелый холодный камушек.

И он не находил себе места.

Макар уже не раз уговаривал его ехать отдыхать во дворец, но царевич махнул рукой и сказал, что раз завтра все равно спозаранку возвращаться сюда, так отчего же не переночевать ночь здесь, отыскав уголок помягче и потеплей.

Гвардеец, обдумав идею, нашел ее вполне резонной и вызвался разыскать такое местечко, а Иван тем временем вспомнил еще об одном важном деле.

— Ты иди, поищи пока, пожалуйста, а я еще должен посмотреть, как устроились дети, — попросил он Макара.

Осторожно ступая по гулкому каменному полу коридора, Иванушка направился в левое крыло городской управы, отведенное сегодня утром для проживания маленьких бездомных граждан Постола.

Вообще-то, он не намеревался предпринять ничего более рискованного и авантюрного, нежели поинтересоваться у матушки Гуси как прошел день, сколько набралось воспитанников и не надо ли чего сверх того, что им надо было до этого, но чего все равно пока нет…

В полутемной натопленной комнате воспитателей было душно и тихо. Сияли на полках два Находкиных светящихся шара, догорали и покрывались белым налетом пепла дрова в позабытом камине, корыто, котел, чаны и ведра неприметно ждали завтрашних чумазых дикарей в темном углу у двери, а на скамье у стены, сложив головы друг другу на плечи, спали утомленной кучкой матушка Гуся и пятеро ее помощниц. Спали так крепко, что не услышали ни медленных шагов по коридору, ни легкого скрипа открываемой двери, ни нерешительного покашливания Ивана.

Увидев, что все вокруг погружены в глубокий сон, он хотел было на цыпочках удалиться, пока ненароком не разбудил кого-нибудь, но взгляд его случайно упал на дальний конец прихожей.

Дверь в противоположном конце комнаты была призывно полуоткрыта, и Иванушка вдруг подумал, что если он просто подойдет и заглянет, поглядит одним глазком, как там спят постольские найденыши, и сколько их, то не будет большой беды ни им, ни воспитательному процессу…

Он снял с ближайшей полки светящуюся восьмерку, быстро пересек небольшую приемную и заглянул в темноту.

Там оказалось помещение побольше, заставленное сдвинутыми попарно полированными столами на витых позолоченных ножках и невысокими табуретками с округлыми мягкими сиденьями. На широком массивном столе у стены, рядом с белеющим заготовленными на завтра дровами камином, под картиной, изображающей сердитого бородатого всадника с копьем и факелом, во мраке мутно поблескивали закопченными боками перевернутые котлы, окруженные составленными стопками деревянными тарелками.

Столовая.

В дальнем конце которой чернел прямоугольник еще одной двери.

Иван с минуту поколебался, пожал плечами и двинулся дальше, на волшебный головокружительный запах свежеструганного дерева новых кроватей, проникавший даже сквозь закрытую дверь спальни.

Тихо улыбаясь неизвестно чему, он осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

В спальне, в сиянии еще одного Находкиного шара, в проходе между светящимися желтизной новых досок кроватями, кого-то били.

Наказуемый стоял тощей спиной к полукругу своих катов. Один из них с силой стукнул жертву кулаком в спину, тот обернулся и ткнул пальцем в кого-то наугад, но не в того, кто его только что ударил.

— Мимо! Мимо! — засмеялись они и весело отвесили каждый по смачному щелбану неудачнику.

Тот громко вздохнул, пробормотал что-то на потеху остальным, развел руками и снова отвернулся в ожидании нового тычка.

То, что все они были одеты в единственную модель готового платья, которую удалось отыскать на скорую руку, и без того неприятное зрелище только усугубляло.

Рубахи и штаны умрунов мало кого наводили на радостные мысли.

— И за что это вы его колотите? — грозно вопросил Иванушка и переступил порог спальни, не дожидаясь развития событий. — Как вам не стыдно!

Девять одинаково неумело, но любовно постриженных голов моментально повернулись в его направлении, и восемнадцать пар глаз с настороженным любопытством уставились на него.

— Ты — новый помощник матушки Гуси? — с невозмутимым достоинством спросил самый высокий мальчик, только что подставлявший свою спину ударам.

— Да, — непреклонным тоном сообщил царевич, подумал, что это не совсем так, и поспешно добавил: — Почти. В некотором роде.

Но маленьких костеев такие тонкости не интересовали.

— Мы не бьем его, дяденька! — подошла к нему девочка с тонкой красной полоской ткани, призванной изображать ленточку, вокруг головы. — Что вы!

— Никто его не бьет!.. Зачем нам его бить?.. Он сам всех побить может!.. Мы же понарошку!.. Это игра такая!.. Ее все знают!.. — загалдели все в голос, устремились к смутившемуся Иванушке, как булавки к магниту и стали наперебой объяснять нехитрые правила.

— Он, Кысь, как будто булочник…

— У него как будто вор каравай украл…

— Вор его ударит…

— А он должен угадать, кто…

— Если на честного показал, то ему все по щелбану дают и снова стукают…

— А если угадал, то на его место становится вор…

— И он уже как будто булочник…

— Это же такая игра, дяденька!

— Хороша игра! — не уступал Иванушка, хоть уже и без того благородного гнева, с которым пару минут назад влетел в спальню. — Бить человека! Что вы, других игр не знаете?

Ребята переглянулись, пожали плечами.

— Так ведь тут бегать — не разбежишься…

— Простыню на мяч жалко переводить…

— Никто свою отдавать не хочет почему-то…

— И подушку тоже…

— А остальные они все неинтересные…

— Только для маленьких…

— А ты бы, дяденька, научил нас другим играм-то, — хитро прищурился на него большеголовый лопоухий мальчуган с щербатой улыбкой.

Играм?..

Играм?!..

Но Иван, проведший свое детство в четырех стенах библиотеки, ничуть не ограничивающих его бескрайний воображаемый мир приключений и подвигов, не знал никаких игр, кроме шахмат, а они без доски и фигур явно не имели шанса тут прижиться!

Если не знаешь, что ответить, отвечай уклончиво, учила его в свое время Серафима.

— Ишь, устроили тут тарарам! Безобразие! Дети ночью спать должны! — с преувеличенной суровостью, стараясь ничем не выдать охватившей его легкой паники, строго погрозил лопоухому пальцем царевич. — А ну-ка марш все в постели! Немедленно!

— А я не хочу спать, — заявил высокий, тот, кого назвали Кысем.

— Мы не хотим спать! — тут же поддержала его ребятня помельче.

— А вы пробовали? — резонно поинтересовался Иванушка, довольный, что вопрос с играми удалось так удачно замять.

— Н-ну… — замялись найденыши, тоже не лишенные чувства истины.

— Тогда договоримся, — присел на край незастеленной кровати царевич и оглядел ребятишек. — Вы ложитесь в постели, а я вам что-нибудь расскажу, чтобы вы уснули.

— Такое скучное? — разочаровано захлопала глазами девочка с ленточкой.

— Нет, такое интересное, — стараясь не показать внезапной неуверенности, сообщил Иван.

— От интересного не засыпают, — убежденно заявил лопоухий малец.

— Вот мы и проверим, — натянуто улыбнулся Иванушка, сраженный железной логикой лопоухого наповал.

— А что ты расскажешь? — заинтересовался Кысь.

— Увидите. То есть, услышите, — пообещал лукоморец.

Через две минуты все воспитанники городской управы лежали по своим кроватям, тихо, словно мышата в норке.

— Ну, рассказывай, — требовательно, будто барышник на базаре, выполнивший свою часть сделки, проговорил Кысь, прижимая край выцветшего лоскутного одеяла[15], наверняка принесенного из дома кем-нибудь из воспитателей, к подбородку.

Иванушка откашлялся в кулак, набрал полную грудь воздуха, вызвал перед внутренним взором знакомый пятнадцатикилограммовый том объемом в несколько тысяч страниц, начиненный приключениями, свершениями, походами, странствованиями и битвами, как ядро — гремучей смесью, и начал с первой страницы, как стихотворение стал читать:

— В тридевятом царстве, в тридесятом государстве, что прозывается людьми добрыми Лукоморьем, жил-был царь Егор. И был у него единственный сын — витязь доблестный, богатырь сильномогучий, воин непобедимый, царевич-королевич Елисей…

Он почти потерял голос и дошел до двести тридцать третьей страницы, пока, отчаянно борясь со сном и проигрывая ему в неравной борьбе, не засопел последний и самый стойкий его слушатель — долговязый Кысь.

Не веря свои глазам, Иван, не переставая автоматически, хоть и беззвучно, шевелить пересохшими губами, тихонько приподнялся с жесткой кровати, заглянул при свете Находкиной восьмерки в бледные, безмятежные лица спящих постолят и вдруг почувствовал, как все дневные заботы, треволнения и усталость обрушились на него будто полоумная Прыгун-гора на королевича Елисея в Закопайском царстве.

«Наверное, Макар уже нашел какой-нибудь широкий стол, застелил его портьерами и улегся спать», — медленно заползла в затуманенную коварным сном голову мысль.

Неуклюже ступая на цыпочках, вздрагивая и замирая всякий раз, когда набойки звонко клацали по каменному полу[16], царевич поспешил к выходу из детского крыла. Волшебные видения просторных уютных столов и мягких от пыли десятилетий портьер соблазнительно плавали перед его затуманенным сном внутренним оком, заслоняя темную серокаменную реальность впавшей в ночное оцепенение управы. Одинаково безликие коридоры проплывали мимо него как бы сами по себе, а ноги все несли и несли его к заветному ночлегу…

Вот, наконец-то, и лестница.

Была.

Должна была быть.

Тут.

Раньше.

Не желая признавать очевидное, он подошел к холодной, непроницаемой, как лицо шулера стене, бугрящейся булыжником, вплотную и ткнул ее несколько раз растопыренной ладонью.

Нет, никакой ошибки.

Это действительно стена, а лестницы и впрямь нет.

Первая мысль, естественная: украли!..

Мысль вторая, возмущенная: замуровали!..

Мысль третья, робкая и нерешительная: неужели заблудился?..

Ругая себя растяпой и сонной тетерей, Иванушка на прощание, ни на что не надеясь, ткнул все же кулаком в несколько камней понахальнее, самоуверенно вылезших из неровной кладки вперед и ухмыляющихся теперь ему в лицо кривыми трещинами, и тут стена внезапно ожила.

В недрах ее что-то сухо заскрежетало ржавым, заскрипело тяжелым, загромыхало каменным, и непроходимая еще минуту назад стена медленно отъехала влево, бормоча то ли извинения, то ли ругательства на своем булыжном языке.

В лицо ему пахнуло спертым сухим воздухом с привкусом консервированных столетий, и перед вмиг позабывшим про сон и дрему взором лукоморца открылась пропавшая лестница.

Только вела она теперь почему-то не вверх, а вниз, и была покрыта таким ровным, толстым и пушистым слоем пыли, что его можно было бы с легкостью использовать вместо матраса. И если найти пару портьер-одеял…

Иванушка сурово тряхнул головой, отгоняя провокационные видения, поднял над головой светящийся шар, и решительно двинулся вперед.

То есть, вниз.

И оказался в раю.

Слева, прислоненные к стене и укрытые то ли полупрозрачной тканью, то ли паутиной, стояло несколько десятков картин. А справа и насколько хватало глаз, уходя в глубины подземелья, скрывали стены и подпирали сводчатый потолок бесконечные стеллажи, прогибающиеся под тяжестью книг.

Царевич восторженно ахнул и, поднимая за собой пыльные бури локального масштаба, кинулся к полкам и начал смахивать с корешков напластования десятилетий и забвения вперемежку с пылью и тенетами.

«Приключения лукоморских витязей»!..

«Укрощение хищников и развитие свирепости у травоядных»…

«Грибоводство и выращивание плесени для начинающих»…

«Полет дракона над гнездом кукушки»!..

«Как завоевывать друзей. Пособие начинающего военачальника»…

«Сто знаменитых битв, которые не изменили карту мира»!..

«Занимательное шмелеводство»…

«Пение на три голоса под рожок и трещотки»…

«Фестивали, конкурсы, концерты»…

«Человек в железной майке»!..

«Мокро… мокра… нет, макро… э-ко-но-ми-ка»?..

Иванушка осторожно, словно зверюшку неизвестной породы и кусачести, вынул толстый фолиант с его насиженного места и раскрыл на первой странице.

«Со-дер-жа-ни-е», — словно не веря своим глазам, по слогам прочел он. — «Методы определения валового… национального… продукта… Фазы… экономического цикла… Прогнозы… экономической активности… и антициклонное… антициклевочное… антициклическое… регулирование…»

Он почувствовал, что мозги его от этих загадочных слов раскаляются и сплавляются в один большой неаппетитный серый комок, которому не поможет даже валовое антициклическое регулирование, и хотел уже было захлопнуть книгу и вернуть ее доживать свой век на старое место, как вдруг взгляд его упал на строчку внизу.

«Деньги и их функция в экономике».

Так это ведь то, что надо!

Наконец-то он узнает, откуда берутся деньги!

Иван опустился на пол, положил рядом с собой восьмерку, торопливо раскрыл на коленях том, быстро долистал до нужной страницы, и углубился в чтение.

* * *

Сухой снег плавно перешел в мокрый дождь, потом обратно, потом еще раз, потом еще…

— Кондрат?.. — повернулась и позвала тихим шепотом Серафима солдата.

— Да?..

— Как ты думаешь, сколько мы уже идем?

— М-м-м…

— Где полчаса — там и сорок минут, ваше высочество! — бодро сообщил из головы их маленькой колонны проводник. — Не думайте — не заплутаем! Я здесь каждый кустик знаю!

— И это радует, — подытожила Серафима таким тоном, как будто ей только что сообщили о смерти любимой кобылы.

Снег перестал, потом, отдохнув немного, передумал и начался опять.

— С-сойкан?.. — холодно окликнула костея окончательно промокшая и замерзшая царевна.

— Э-э-э?..

— П-почему мы уже… в т-третий раз… п-поворачиваем… н-назад? Объяснение «где с-сорок минут — там и д-два ч-часа»… не п-принимается…

— Кхм…

— И, по-моему… п-последние минут… д-двадцать… мы идем к-круто… в г-гору… вместо т-того, ч-чтобы… с-спускаться… — подал осипший простуженный голос из-за ее спины Кондрат.

Охотник неожиданно остановился, и следовавшие за ним налетели сначала друг на друга, а потом на него.

— Т-так мы… это… об-бходили… ну…

— Это? — строго уточнила Серафима.

— Д-да… д-деревню… п-проклятую… з-значится…

Похоже, проводник продрог не меньше провожаемых.

Или дело было в чем-то другом?

— Но раньше ты г-говорил, что эта п-проклятая д-деревня…

— Д-да… она в д-другой стороне б-была… м-маленько… но мы же решили с-срезать… и с-снег п-пеленой… и мы взяли с-слишком много к с-северу… а там т-такие дебри… м-медведь ногу с-сломит… и т-тогда мы западнее з-забрали… а там эта д-деревня… ее обойти надо б-было… и… э-э-э… но мы в-выберемся, вы не д-д-д-думайте!..

— П-понятно говоришь.

— А, по-моему, надо з-забыть про С-сойканову избушку… и начать искать, где п-переждать… н-ночь… — непроизвольно выбивая зубами лезгинку и чудом не лишая себя при этом языка, решительно проговорил Кондрат. — На к-костер я не рассчитываю… Но, м-может…

— Смотрите! — воскликнул вдруг охотник, забыв дрожать, и вытянул шею в попытке выглянуть из-за плеча солдата. — Там что-то темнеет! На склоне! Я сейчас погляжу!

— Э-э-эй!..

Но не успели они остановить его или хотя бы уточнить, что конкретно там, на склоне, темнело, как Сойкан пропал во тьме.

Хоть проводника не было всего минут десять, но для промерзших охотников время тянулось по своим, нелинейным законам, когда каждая минута распухала до размеров часа. И они уже начинали беспокоиться, уж не старый ли их знакомец кабан темнел там, на склоне, и стоит ли идти искать костея, или оставить место его внезапного, но вечного упокоения в нетронутом виде и позаботиться о выживших, когда из пелены мелкого, но настойчивого дождя выскочил он сам.

— Там пещера! Сухая! — восторженно доложил он, схватил за рукав Кондрата, тот торопливо нащупал руку царевны, и они бросились к месту чудесного спасения от страданий ноябрьской погоды[17].

Слово «сухая» открывало список достоинств одинокой пещеры и тут же его и закрывало. По ее непроглядному мраку, пахнущему запустением с обертонами зверя, привольно гулял пронизывающий ветер, неровный ее потолок грозил сюрпризом каждому желающему выпрямиться во весь рост, а запаса сухих веток для разведения костра или хотя бы для подкладывания под промокшие и холодные спины никто сделать за все ее существование так и не удосужился.

Поэтому охотники, с разочарованием забыв про волшебное горячее, брызжущее искрами и теплом слово «костер», устроились на полу у стены, подальше от входа, сгрудились кучкой, прикрылись с головой всеми имеющимися тулупчиками и армяками, набрякшими и противными на ощупь, и стали ждать, что случится быстрее: согреются они или окончательно замерзнут.

— Далеко пещера уходит, Сойкан? — поддавшись дурным мыслям, спросила костея Серафима. — Что-то не верится мне, что такая квартира в такую погоду пустует.

— Не знаю, — пожал невидимыми в ночи плечами он. — Я метров десять вглубь прошел — никого, тихо, и за вами сразу побежал. Если бы там кто был, так он бы уже, поди, вылез бы.

— Может, он ждет, пока мы заснем, — оптимистично предположил Кондрат. — Или согреемся. В такую погоду холодное-то в глотку не полезет.

— Тогда он может прождать, пока мы не вернемся на заимку, — кисло сообщила царевна. — Лично я себя чувствую как селедка в бочке, только соли не хватает.

— И каравая… — мечтательно вздохнул Сойкан и сглотнул голодную слюну.

— Я, пожалуй, тоже не усну, — то ли со вздохом, то ли с попыткой ускорено обогреть их подтулупное пространство признался солдат.

— Сойкан, а, Сойкан? — позвала через пару минут их проводника царевна.

— Аюшки, ваше высочество? — дохнул он ей в ухо справа.

— А что это за проклятая деревня такая? Может, нам туда было лучше идти? В такую погоду мы тут сами как проклятые, а там, наверное, все-таки крыша, и тепло, и поесть бы дали?..

— Чур меня, чур! Что ты такое говоришь, ваше высочество! — испуганно охнул костей. — Ты само не знаешь, чего предлагаешь! Да лучше тут от холода замерзнуть, чем там оказаться! Это раньше, давно, там деревня была. Небольшая, но охотники да пчеловоды жили — не тужили, говорят. А однажды она в ночь вся вспыхнула, как куча сухих опилок, и сгорела дотла, только головешки и остались. Ни человек, ни скотина не уцелели. Ни стар, ни мал. И с тех пор, люди бают, там привидения завелись, духи тех, погибших, стало быть… Так и стонут, так и воют, сердешные… Ажно мороз по коже продирает, как мочалкой из шиповника. И, самое главное, кто из других деревень туда ни ходил — никто не возвращался.

— Может, их звери поели? Или в болоте утонули? — усомнился в правдивости истории Кондрат.

— Где ты видел на горе болото, служивый? — ворчливо фыркнул Сойкан. — А звери… Так не с пустыми же руками мужики ходили, да и не первый день в охотниках, поопытнее меня были, сказывают… Ан всё одно никто не ворочался… Звери…

— Тьма-то вокруг какая, а? — выглянул наружу из-под тяжелого от воды тулупа в ожидании непонятно чего гвардеец. — Пока мы тут с вами сидим, вокруг нас весь мир мог бы обрушиться или разбежаться… И мы бы ничего не увидели.

Костей задумался над этой сентенцией и покачал головой, не соглашаясь:

— Не-а, увидеть — не увидели, но услышали бы все равно… Мир — он, говорят, большой, раз в сто больше нашего царства, если не в сто с половиною… Тут ночью кружку на пол со стола смахнешь, так весь дом перебудишь, а ты говоришь — целый мир… От тоего грохоту у тебя бы потом год уши болели. Придумал, тоже… обрушился… Вот разбежаться еще мог бы. Если на цыпочках. И в валенках. Я вот помню, случай один был с дядькой моим пасечником, покойником ноне…

Нахохотавшись и даже позабыв мерзнуть, Сенька повернулась к невидимому во тьме охотнику.

— А еще что-нибудь веселое ты знаешь? Расскажи, хоть все вместе посмеемся, глядишь — согреемся…

— Веселое? — задумчиво хмыкнул костей и улыбнулся. — Эт завсегда можно… Вот, слушайте. Еще такой случай был. Пошли мы как-то раз с братом Бурандуком белку бить. А, надо сказать, его Красавчик моего Рыка на дух отчего-то не переносил…

Рассвет настал неохотно, кое-как, когда его уже почти отчаялись дождаться. Впрочем, Серафима его не винила — на его бы месте в такую холодину и мокреть и она бы двадцать раз еще подумала, прежде чем выбираться из теплого уютного ночного убежища и возвращаться на не такой уж и белый продрогший и озябший Свет.

Подождав, пока разбежавшийся на ночь мир вокруг них скинет валенки и вернется на свое место, и очертания входа в пещеру и леса за полупрозрачной вуалью мелкой мороси не станут видны и без волшебного кольца, царевна дала команду подниматься, разбирать одежки и отправляться домой.

На прощание она окинула любопытным взглядом приютившую их пещеру.

Похоже, тут и вправду раньше жил какой-то зверь, может, даже с родственниками, и им повезло, что до их прибытия они выписались и убыли с этой квартиры в неизвестном направлении. Она поняла, что именно хрустело у них под ногами, когда они вошли: пол был усеян осколками крупных и мелких костей и сухих, ломких веток — остатков гнезда любителя местной фауны.

— Белка… куница… заяц… олененок… — раздвигала она носком сапога кучу останков на полу.

— Бобер… тетерев… барсук… — продолжил меню бывших хозяев Сойкан.

— Медведь… — меланхолично добавил Кондрат.

— Где?! — враз повернулись к нему компаньоны, не забыв сначала кинуть опасливые взгляды на вход в пещеру и в ее глубину.

— Вот, — солдат выпрямился и показал что-то, только что поднятое с пола. — По крайней мере, если бывают медведи с тремя рогами…

В пальцах его тускло поблескивала на коротком — в четыре звена — обрывке цепи нечто, напоминающее по форме верхнюю часть туловища медведя, вставшего на задние лапы.

— Золотой… — протерла рукавом ржавчину на пятисантиметровой рельефной фигурке царевна.

— А на голове у него не рога, а колпак шутовской… — прищурившись на нежданную находку, пришел к выводу Сойкан. — И сам он лыбится, как дурак на самовар…

Там, где должны были по всем законам медвежьей анатомии быть передние лапы, половина живота и задние ноги, на которых предположительно золотой зверь должен был стоять в тот момент, когда его запечатлел ювелир, металл заканчивался кривой зазубренной волной: вторая половинка фигурки была оторвана, словно бумажная.

И тут Серафима вспомнила, что золото не ржавеет.

— Кровь… — сообщила она, ни на кого не глядя. — Это кровь. Тот, кто жил в этой пещере, однажды решил, что бобрятины и зайчатины ему не хватает…

— Или в недобрый час к нему заглянул охотник, — тихо предположил Кондрат.

Костей с боязненным уважением покачал головой и на всякий случай еще раз покосился на вход:

— Это какие ж когтищи должны быть, чтоб вот так, пополам такую блямбу одним махом разодрать…

— И не только блямбу, наверняка, — мрачно уточнила Сенька, машинально сунула обрывок медальона в карман и чересчур поспешно добавила: — Ладно, ребята, погостили — пора и честь знать. Задержавшийся гость — как в горле кость… Кхм… Короче, пойдем.

Ребят долго уговаривать не пришлось. Подхватив немудрящие пожитки, охотники торопливо двинулись в направлении леса.

Они уже почти подошли к дубовой роще, где накануне так бесславно закончился их поход за кабанами, и Серафима как бы невзначай стала вытягивать шею — не пасется ли там их давешний приятель — как вдруг в кустах справа кто-то застонал, тонко и жалобно.

— Тс-с-с! — замер Сойкан с луком в руках.

— Кто это?.. — подозрительно прищурилась Серафима, пытаясь рассмотреть, кто скрывается за ощетинившимися широкими зелеными иголками кустами.

Кондрат же, ни слова не говоря, нырнул в обитаемые зеленые насаждения с такой непоколебимой уверенностью, словно у него там было назначено свидание.

— Эй, ты куда!.. — только и успел выкрикнуть охотник, как ветки зашевелились, и над ними показалась взлохмаченная голова гвардейца.

— Там еще один медведь… — сообщил он таким тоном, словно нашел пропавшего котенка или попугайчика.

— Беги!.. — во все горло посоветовала царевна, но Кондрат ее не дослушал.

— …В смысле, по-моему, тот самый, вчерашний… который нас от кабана спас. Малахай. И, мне кажется, у него сломана лапа, — озабоченно договорил он.

Серафима и Сойкан моментом оказались рядом с ним и с полугодовалым, мокрым, как водяная крыса и замерзшим медвежонком.

Из зарослей бурой шерсти на них вопросительно-доверчиво глянули два черных влажных блестящих глаза.

— Видите? — осторожно дотронулся до широкой когтистой передней лапы мишука гвардеец. — На когтях кровь, а на нем ран нет. И на остальных лапах так же. Это он кабана вчера так подрал, видать.

— Эт хорошо, что вчерашний… — довольно вытягивая из-за голенища сапога курносый острый нож, проговорил костей. — Вот какой полезный мишка оказался… Вчера от кабана спас, сегодня от голода спасет…

— Нет.

Запястье охотника мягко, но прочно обхватила сильная рука Кондрата.

— В смысле? — непонимающе уставился на него Сойкан.

— Он нас вчера спас, а сегодня мы ему помочь должны, — проникновенно заглядывая ему в лицо, пояснил простую в его понимании истину солдат.

— Помочь?! — прыснул со смеху охотник. — Медведю? Это как же? Лечить его, что ли, станешь? Со сломанной лапой он все одно не жилец: не рысь, так волки достанут. Не волки, так куница. Не куница, так лисы — на дармовую медвежатинку в лесу желающих много найдется.

— А что? — отпустил руку проводника и пожал покатыми плечами Кондрат. — И стану лечить. Находке отнесу — она займется. Он у нее через неделю танцевать будет!

— Через неделю не будет, — с видом знатока покачала головой царевна, уже решившая для себя судьбу мохнатого больного. Медвежьи отбивные, конечно, дело великое, но и чувство благодарности еще никто не отменял. — Чтобы евойного брата танцевать выучить, надо, говорят, полмесяца как минимум. И гармошку.

— Ну, если дело только в гармошку упирается, так это не беда, — ободряюще улыбаясь, склонился солдат над мишуком и потрепал его по взъерошенному горбатому загривку. — Что-нибудь придумаем. А только танцевать он через неделю начнет, вот увидите. Он у нас страсть какой умный. Правда?

И подмигнул медвежонку.

Серафима могла бы поклясться, что тот улыбнулся и подмигнул в ответ обоими глазами.

* * *

Десятилетние, спонсируемые короной изыскания лотранской научно-исследовательской академии показали, что сорок восемь процентов людей просыпаются от крика петуха. Двадцать девять — от шума, гама или лая. Десять — оттого, что спать в них больше не лезет. Шесть — от вопроса преподавателя или начальника, чем они это тут занимаются. Четыре — от падения с кровати. Два — от ночных кошмаров. Один — от звона будильника[18].

Иванушка проснулся оттого, что его мучила совесть. Причем измывалась она над ним особо изощренными способами, показывая во сне все восемь с небольшим тысяч добрых работящих постольцев — портных, столяров, воспитателей, кузнецов. И всех — с тощими пустыми карманами, печально вопрошающих поочередно и все вместе, не знает ли он, где купить немножко денег.

Где продают, или, предпочтительнее, раздают деньги, он не мог сказать и после пробуждения, даже будучи вооруженным авторитетной «Макроэкономикой», но после тщательного обыска всех уголков памяти[19] он пришел к выводу, что в каждой столице должно быть такое замечательное место, как монетный двор — источник всяческих материальных благ.

Каковой идеей он и поспешил удивить Временное правительство Постола, прихватив для убедительности десятикилограммовый трактат.

Но удивился вместо этого сам.

— А… где все? — недоверчиво протирая заспанные очи и широко зевая, оглядывал он пустые скамьи Большого Пурпурного зала заседаний.

— Не приходили, — коротко ответил Макар, на долю которого как-то невзначай с их первого дня в Постоле выпала роль секретаря, делопроизводителя и адъютанта Ивана.

— А-а-а?..

— Ничего не передавали.

— А-а-а?..

— Сейчас пошлю курьера к портным — они ближе всех — и узнаем.

— А. И ко всем остальным — тоже!

Недоумевающие министры прибыли через час.

— Зачем звал, твое высочество? — с порога обеспокоено закидали они Ивана вопросами вместо приветствия. — Случилось что?

— Н-нет, — замотал головой Иванушка. — Я думал, это с вами что произошло! Вы же должны были собраться здесь…

— Зачем? — искренне удивился министр водоснабжения, бывший просто главным водовозом еще несколько дней назад.

— Управлять государством? — предположил Иван.

— Опять? — с ужасом вытаращили на них глаза мастера. — Мы ведь вчера управляли, позавчера управляли…

— Но это надо делать каждый день!

— А работать когда?

— Но это тоже работа!

— Не-а, — хитро, как крестьянин на базаре, которому пытаются продать быка с надувным выменем, покачал головой министр стеклоснабжения, он же мастер-стекольщик. — У нас своя работа, а у царей — своя. Мы же не заставляем тебя выделывать шкуры или валить лес!

— Но я ведь не царь!

— А мы тебя выберем.

— Царей не выбирают, — с философской ноткой покорности судьбе сообщил Иван.

— А как тогда они заводятся?

— Обычно трон передается по наследству, — начал пересказывать главу из другого школьного учебника Иванушка. — Но если законных наследников не осталось, то в час горьких испытаний появляется достойный человек, отважный и мудрый, который с мечом в одной руке и с книгой в другой объединит и поведет за собой в сражение или светлое будущее всю нацию…

— А для чего ему книга? — наморщил лоб министр шкурной промышленности.

— Э-э-э… Чтобы почитать, всё ли он делает правильно? — нерешительно предположил лукоморец.

— Как ты? — невинно уточнил министр теплоснабжения — старший лесоруб.

— Нет. То есть, да. То есть, нет. Я не про это хотел поговорить!

— А про что тогда? — разочарованно протянули министры.

— Про то, чем ваша работа должна оплачиваться, — добрался, наконец, до сути дела и облегченно вздохнул Иван. — Я полагаю, у вас в Постоле есть монетный двор?

* * *

Здравствуй, дорогой дневничок. Честно сказать, так чувствую себя последним идиотом, сии дурацкие слова писучи, но ничего не поделаешь. Хотя хотелось бы.

Сегодня, после распределения по спискам гильдий привезенного охотниками мяса, мы с царевичем Иваном и министрами, то бишь, мастерами обществ ремесленников, съездили на монетный двор. Двор там был. Монет не было. Значит, название двора произошло от какого-то другого слова. Но зато выяснилось, что для монет нужно золото, серебро или хотя бы медь. Но их там не было тоже. Равно как и нигде в Постоле. Иван предложил чеканить деньги из того, что есть, но министры сказали, что их не делают ни из железа, ни из камня, а больше в царстве Костей нет ничего. Конечно, их можно вырезать из кости, мастера-косторезы еще остались, целых два, и один еще может даже резец в руках держать, но мастера только головами покачали: кому нужны костяные деньги? Вот если бы на них было еще и мясо… Тогда Иван сказал, что читал, будто в некоторых странах вместо денег используют ракушки или зерна кофия. На что министры ответили, что ракушек в Постоле еще меньше, чем золота, а если бы у них были зерна кофия, что бы это ни было, то их бы уже давно смололи и испекли из них лепешки.

После этого Иван порылся в своей книжке, почесал в затылке и предложил составить таблицу трудового квавалета (хотя при чем тут лягушки или карты, я сказать не могу), по которой можно было бы определить без денег, сколько, к примеру, деревьев для плотников должен свалить лесоруб, чтобы получить от сапожника новые подметки. Но на приравнивании количества и объема горшков к радиусу и толщине спиц колес через поднятые на-гора кубометры железной руды у всех мозга зацепилась за мозгу. Портной, который теперь министр кройки и шитья и на другое название не откликается, в припадке душевного расстройства скомкал, разорвал зубами пергамент с всё еще пустой таблицей и выбросил его в окно. Мусорщик сказал, что если он уберет эти обрывки и весь остальной мусор в Верхнем Постоле, то за один день такой работы портные, к примеру, должны будут сшить одному из членов его общества новые штаны. На что портной сообщил, что за новые штаны он сам этот мусор уберет, после чего они стали друг на друга орать. Остальные, видя, что такое развлечение идет да без них, к ним присоединились, в результате чего все забыли, с чего все началось, и город остался и без таблицы, и без денег.

Царевич Иван был очень расстроен и подавлен, и сказал мне, что лучше сражаться с десятью трехголовыми Змеями одновременно, чем управлять одним городом, и что ему такого счастья и даром не надо, и даже с деньгами.

Потом его осенило, и он объявил, что раз купцы не ездят больше в Постол, то мы должны сами встречать проходящие по сабрумайско-хорохорскому тракту обозы и предлагать заморским спекулянтам наш товар, раз денег у нас нет и не предвидится. Все подумали, что это не очень хорошая идея, но других все равно не было, и поэтому договорились завтра с утра собрать образцы и ехать на развилку уговаривать торговцев принять оплату за продукты натурой.

А еще Иван нашел в том подвале книжку и для меня, чтобы повысить мой общеобразовательный уровень и кругозор мировоззрения, как он сказал, если ничего не путаю. Называется она «Словарь иноземных слов». Я ее уже полистал, и заодно узнал два новых слова: «бессюжетно» и «информативно».

* * *

Было около одиннадцати, когда мокрые, холодные и голодные любители кабаньего жаркого и кожаных курток вернулись на заимку Сойкана со страдальчески постанывающим медвежишкой на руках у Кондрата.

Серафима на корню пресекла поздравления команды с первым добытым медведем и сразу стала собираться обратно в город. Браконьер же быстро переоделся в сухое, на ходу хлопнул кусок жареной печенки на ломоть хлеба и мужественно, сквозь набитый рот, разбрызгивая крошки как пульверизатор, скомандовал общее построение своим рекрутам, с оружием и припасами на день.

Начинающие охотники с видом охотников бывалых споро собрались на дворе, готовые ко второму дню обучения охотничьим премудростям, а царевна, Кондрат и раненый зверь мишка получили в свое полное распоряжение пустую избушку, горячую печку и остатки ужина, оставшиеся от завтрака.

В ближайшие несколько часов для полного счастья им ничего другого и не надо было.

Когда охототряд уже тронулся в путь, Сойкан, словно спохватившись, или просто проснувшись более чем на одну пятую, махнул авангарду продолжать движение, а сам остановил вернувшихся из города курьеров, накануне доставлявших первую добычу, и подозрительно тихой кучкой отставших теперь от остальных.

— Ну, как добрались, братцы-кролики? Не заблукали? — его испытующий взгляд словно пробуравил молчаливых здоровяков насквозь.

— Не-а… По меткам твоим дошли, всё, как ты сказывал, — рассеяно сообщили те и снова отстраненно умолкли, словно заворожено разглядывая что-то в невидимых мирах.

— Отдали как? — не унимался старый браконьер.

— Всё отдали, — серьезно кивнули они. — Гвардейцу ихнему, Макару… Из рук в руки…

— Значит, всё славненько прошло, говорите? — недоверчиво склонил патлатую голову старик, нутром своим браконьерским чуя какой-то подвох во всей этой истории.

— Да, конечно… А чего там не славненько-то?.. — удивленно, словно в первый раз увидев, с кем они говорят, запожимали плечами парни.

— Хм… — с сомнением прищурился и покривил обветренные губы Сойкан, но, видя, что кругалями ходить — ничего от них не добьешься, решил взять быка за рога. — А чего ж вы тогда, братцы-кролики, такие… притихшие? А?

Курьеры молча переглянулись, смущенно пожали плечами, неопределенно хмыкнули, и хотели было отделаться шуткой, но один из них не выдержал.

— Ты знаешь, дед Сойкан… — краснея и не глядя в глаза старику, сбивчиво заговорил он, взволновано комкая шапку в руках. — Когда мы в город пришли… было темно уже… почти совсем… но люди всё равно ходили… немного, но было… и вот… они нас видели… подходили… боязливо… спрашивали, кто, что, кому… Мы отвечали… значит…

И тут и остальных словно прорвало.

— А они нас обнимать принялись…

— …улыбались…

— …предлагали помочь…

— …одна бабка заплакала…

— …но сказала, что это она от радости…

— …что у них такие кормильцы есть…

— …которые пропасть не дадут…

— …они говорили нам спасибо…

— …и что мы молодцы…

— …и спасители…

— …и что они рады нас видеть…

— …и…

— …и…

Они вдруг снова замолчали и уставились куда-то в бесконечность, словно внезапно в мире кончились все слова.

Сойкан немного подождал, не последует ли продолжение, и когда продолжения не последовало, медленно поджал губы и кивнул с торжественно-задумчивым выражением лица.

— Ясно…

— Нет, старик… Ничего тебе не ясно… — вдруг очнулся, провел рукавом по глазам и упрямо покачал головой один из бывших стражников. — Понимаешь…. Мне еще никто и никогда в жизни не говорил спасибо… И уж, тем более, что рад меня видеть.

* * *

Находка закончила заговор обычным «…слово моё — замок, ключ — под порог», округло провела правой рукой над маленькой горкой соли, насыпанной на чистой тряпочке размером с носовой платок, и быстро завязала ее.

Старушка, напряженно замершая за ее спиной на кривоногом стуле[20] у дверей в позе ракеты ПВО, готовой к пуску, позволила себе облегченно выдохнуть, словно это не октябришна, а она только что потратила долгих десять минут на наговор, и нерешительно приподнялась с места.

— Уже… можно?..

Несколько секунд рыжеволосая девушка словно приходила в себя после усилия, потраченного на колдовство, или подыскивала слова, или соображала, в каком мире находится, потом повернулась к посетительнице, улыбнулась и кивнула, протягивая узелок:

— Вот, забирайте, матушка Гуся. От бурления в животе и от того, что бывает после, всё как просили. Принимать по несколько солинок — можно на язык, можно в водичку, только немного воды тогда. Раза два-три попьют, через час-полтора, и всё отпустит.

— Ох, спасибо тебе, девонька, выручила… — облегченно закивала старушка, и морщинки ее залучились. — А то умаялись мы с ними, сорванцами, да и они замучались… Некоторые, почитай, в жизни мяса не едали, а тут — нá тебе…

— Да уж… понятно дело… кишечное расстройство желудка… с непривычки-то… у кого не будет… — закивала Находка в подтверждение слов воспитательницы, но вид у нее при этом был отстраненный и слегка расстроенный, словно на уме у нее при этом было еще что-то другое, давно зацепившее и не дававшее покоя.

— Ох, выручила ты нас, мила дочь, выручила…

— Н-ничего… приходите… всегда помочь… рада…

— Ну, до свидания, мила дочь, — улыбнулась на прощанье старушка, повернулась и пошла к выходу.

И тут ученица убыр решилась.

— М-матушка Гуся?..

— Да, девонька? — воспитательница маленьких беспризорников Постола оглянулась, ласково улыбаясь.

Под добрым взглядом маленьких выцветших глаз такой же маленькой выцветшей старушки вся решимость истомившейся октябришны отчего-то вмиг растаяла и улетела в небо белым парком, словно снежинка со сковородки.

— А-а… Э-э… То есть… Я хоте… ла… Нет… То есть, нет… Нет, ничего… ничего… — смешалась и покраснела октябришна. — Д-до свидания…

— Да нет, ты говори, девонька, не тушуйся, если тебе надоть чего, или помочь, или спросить… Я же, чем могу, тебе пособлю, ты не сумлевайся, голубушка. Справиться про что надо — справляйся, не думай даже… Я ведь понимаю. Когда я была молодкой, как ты, мне ведь тоже многое любопытственно было.

Находка, с пылающими как пожар в джунглях щеками, с ужасом чувствуя, как огонь смущения распространяется и на всё лицо, и даже уши, потупила серые очи и сконфужено втянула голову в плечи.

— Ты говори, девонька, говори, спрашивай, — ободряюще погладила ее по дрожащей руке костея. — Между нами, женчинами, какие секреты быть могут?

И ученица убыр решилась, отвернулась, зажмурилась и выпалила, пока не передумала и не застеснялась до потери сознания:

— Как отличить, нравишься ты парню по-настоящему, или он просто так?

Матушка Гуся заулыбалась тепло, понимающе, словно Находка была ее внучкой, сжала теплой сухонькой ладошкой холодную руку октябришны, склонила голову чуть набок, словно размышляя над сложной задачей и, наконец, ласково, нараспев произнесла:

— Мой тебе самый первый совет: сердце свое послушай-поспрошай, девонька… Мы, женчины, хоть какая ты молодая ли, неопытная ли, бестолковая будь, а такое дело всегда сердцем чуем.

— И… всё?..

По удрученному виду Находки старушка поняла, что «во-первых» оказалось явно недостаточно, сочувственно качнула головой, и плавно перешла к «во-вторых»:

— Нет, не всё, голубушка. Ежели ты ему не всё равно, то есть, по-нашему говоря, он в тебя влюбленный, он тебе подарочки носить будет всяко-разные: пряники там, ленты, колечки, румяна… Что душе твоей мило, то он и будет дарить. В-третьих, коли ты ему ндравишься, он тебе угодить стараться будет, и соглашаться с тобой во всем станет, чтобы приятно тебе сделать. В-четвертых, что ты его ни попросишь сделать — он все исполнит, девонька, только глазом моргни… В-пятых, радовать тебя будет каждую минуту, что он с тобой рядом… В-шестых…

Что шло шестым пунктом в руководстве старой костеи по опознанию неравнодушных воздыхателей юных дев, бедной ученице убыр так и не удалось узнать, потому что в дверь коротко стукнули три раза.

— В-войдите!.. — возвысила слегка осипший от волнений голос Находка.

— Это я, можно?..

Дверь, печально рассыпая по рассохшемуся дубовому паркету остатки позолоты, приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась, заговорщицки поблескивая озорными карими глазами, улыбающаяся физиономия Кондрата.

Матушка Гуся кинула один взгляд профессиональной женщины на женщину начинающую, продемонстрировала гостю мешочек с наговоренной солью, подбадривающее улыбнулась застывшей Находке, пробормотала «Ах, да, я же еще к его высочеству заглянуть хотела», и выскользнула из комнаты.

— Так нам можно войти, или не очень? — не переступая порога, загадочно уточнил Кондрат.

— Нам?..

— Ага, — таинственно ухмыльнулся тот. — Нам с подарком.

С подарком?!..

Сердечко октябришны восторженно затрепетало, подпрыгнуло, ударилось в плечо, и от удивления собственной прыти пропустило такт.

С подарком!!!..

Что там?..

Пряники?!

Ленты?!

Колечки?!

Румяна?!

Нет, румяна лучше не надо… Румянами она пользоваться не умеет…

Конечно, лучше бы это были пряники… Да хоть один пряник… На меду… с орешками… с глазурью сахарной… с картинкой печатной…

Или колечко медное… или каменное… зелененькое…

Хотя, ленты, особенно, если красные, тоже непло…

МЕДВЕДЬ?!..

— Ой…

— Вот, Находочка. Это тебе.

— Медведь?.. — слабым голоском озвучила она очевидное и опустилась на кривоногий позднее-вампирский стул.

— Ага, — довольно ухмыльнулся Кондрат. — Его звать Малахай, и он вчера нас с Серафимой и Сойканом спас от большой свиньи.

— Ее ты мне, надеюсь, не принес? — не удержалась Находка.

— Н-нет, — удивленно покосился на нее гвардеец. — Хотя ближе к ужину наверняка об этом буду жалеть. Да я бы и Малахая не притащил, но ему твоя помощь срочно нужна. По-моему, у него лапа сломана. Вот, передняя.

— Бедный!.. — мгновенно позабыв про обиды и разочарования, всплеснула руками октябришна. — Клади его скорей сюда, на стол, поближе к окну.

Медвежонок, прикорнувший и успокоившийся на руках у солдата, очутившись на твердом зеленом сукне, тут же проснулся и жалобно заскулил.

— Тихо, тихо, тихо, тихо… — полуприкрыв глаза и прикоснувшись ладонями к выпуклому медвежьему лбу, быстро-быстро забормотала Находка, и медвежка, жалобно всхлипнув еще несколько раз, притих и как будто снова заснул.

На то, чтобы оказать косолапому профессиональную знахарскую помощь ушло около часа.

Всё это время Кондрат просидел на стуле у двери, недавно оставленном матушкой Гусей, и тихонько продрожал от холода, грустно созерцая запорошенное старой серой золой чрево пустого камина в правой стене. Просушиться толком на заимке он не успел, а переодеться здесь с больным мишуком на руках ему и в голову не пришло, и теперь оставалось только обнимать себя за плечи, съежившись, и выбивать зубами дробные сигналы бедствия.

— Ну, вот и всё, — наконец оторвалась от тощего бурого, всё еще спящего звереныша Находка, утерла пот со лба и утомленно опустилась на красный кожаный диван у стола, делящий ее кабинет на две равные части. — Если в первые три дня он не сдерет лубки, то через неделю твой подарок…

И тут в рыжую усталую, замороченную непостижимым голову ей пришла гениальная мысль.

По-крайней мере, тогда она казалась именно гениальной, и никакой другой.

«…Что ты его ни попросишь сделать — он все исполнит, девонька, только глазом моргни…»

Вот сейчас мы и проверим.

— Кондрат?.. — откинувшись будто в изнеможении на спинку дивана и томно обмахиваясь ладошкой, обратилась она к солдату. — Открой-ка окно. А лучше — оба. Здесь, в комнате, что-то так жарко, так жарко…

Гвардеец пропустил вступление нового марша и прикусил язык.

— Ж-жарко?!.. — жалобно вскинул он брови.

— Ж-жарко, — робко, но упрямо повторила она.

— А ты не заболела? — встревожился он. — Может, у тебя лихорадка?

«Не делает… Ну, что ему — окошко трудно открыть?!..»

— Нет у меня лихоманки, — сердито надулась октябришна. — Просто тут очень душно. Дышать нечем. Чуешь? Ну?.. Чуешь?.. Ну, скажи!..

«…Коли ты ему ндравишься, он тебе угодить стараться будет, и соглашаться с тобой во всем станет, чтобы приятно тебе сделать…»

— Д-да вовсе и не д-душно тут… — поежился Кондрат, болезненно вздрагивая от нежных прикосновений мокрой ледяной одежды к давно покрывшемуся гусиной кожей телу. — Из рамы из всех щ-щелей… с-сквозит… Это ты п-просто умаялась… з-за день, Находочка. Оденься п-потеплее… да п-погуляй сходи… воздухом п-подыши…

«Не хочет!!!.. Ни угождать, ни соглашаться!.. И я же не прошу его согласиться со мной во всем! Ну, хоть в чем-нибудь пусть!..»

— Ну, тогда я сама открою!.. — отчаянно заявила она и бросилась на раму, мелодично посвистывающую музыкальными сквозняками, как герой на амбразуру.

Окно, открывавшееся в последний раз в день установки и не привыкшее к такому напору и обращению, упорно не понимало, что от него требуется, и не поддавалось.

Обреченно, Кондрат вздохнул, покачал головой, снял волглый заячий полушубок, накинул его на плечи развоевавшейся октябришне, и заставил несговорчивое окно открыться и впустить в комнату морозный вечерний ветер.

«…Радовать тебя будет каждую минуту, что он с тобой рядом…»

Глядя на страдальчески перекосившуюся фигуру гостя, словно живую иллюстрацию к первой части сказки «Морозко», ученице убыр захотелось плакать.

«Ну, ветер задувает… Ну, снежок залетает… И холодно… вправду… Но ведь не настолько же!.. Это он нарочно… Чтобы показать… чтобы доказать… чтобы… чтобы…»

— Закрывай… — опустив голову, едва слышно прошептала она.

Когда дверь мягко притворилась, выпуская в не отапливаемый, но безветренный и бесснежный коридор окончательно замерзшего и озадаченного гвардейца, Находка бросилась на шею всё еще спящему на столе зачарованным сном медвежонку и разрыдалась.

— Он меня не лю-у-у-у-уби-и-и-и-и-ит!!!..

* * *

Протяжный дикий вопль прорезал сонную, затянутую паутиной тишину городской управы.

Иванушка, меланхолично шагавший в это время по коридору первого этажа, погруженный в тяжкие думы о продуктовом изобилии Белого Света[21], споткнулся, схватился одной рукой за стену, другой — за меч[22], и отчаянно закрутил головой по сторонам — где враги и кого убивают.

Впрочем, гадать долго не пришлось: спустя несколько секунд крик повторился, еще яростней и исступленней, сопровождаемый на этот раз грохотом железа о дерево и камень, и царевич, не медля больше ни мгновения, сломя голову кинулся в детское крыло: кровавая резня, без малейшего сомнения, шла именно там.

Сходу проскочив пустую комнату воспитателей, он распахнул дверь, ведущую в столовую…

Открывшаяся перед его взором картина остановила его на бегу и заставила ухватиться за косяк.

Орда из полутора десятков вопящих и улюлюкающих мальчишек с оловянными мисками на головах и щетками щетиной подмышками наперевес, оседлав стулья задом наперед, загнала на стол и прижала к стене маленькую щуплую девочку с тощими серыми косичками.

Кроме глубокого медного котла, тоже не без опаски взирающего на происходящее двумя квадратными заплатками, союзников у нее не было.

— Сдавайся!..

— Ты окружена!..

— Твои защитники дали дуба!..

— Сыграли в ящик!..

— Отбросили копыта…

— Протянули ноги?..

— Пали на поле брани!!!

— Точно!

— …И теперь ты — наша добыча!..

— Не будет тебе пощады, вредная!..

— Не вредная, а противная!..

— Не противная, а хитрючая!

— Не хитрючая, а коварная!

— Какая разница?!

— Все равно вредная!..

— Не вредная, а противная!..

— Не противная, а хитрючая!..

— Вяжите ее, батыры!!!..

При этом призыве единственного мальчишки, на голове которого была надета не жалкая миска, а эксклюзивное кашпо с тремя кривыми львиными ножками, двое всадников авангарда выудили откуда-то из-за пазухи по куску узловатой бечевки, залезли с ногами на своих скакунов и потянулись к пленнице с угрожающими намерениями лишить ее свободы.

— Прекратите щипаться!..

— Стой смирно, противная!..

— Не противная, а…

Девочка с силой пихнула одного из нападающих в грудь, извернувшись, пнула под косточку второму, налетев при этом боком на котел, ойкнула, хотела наподдать под горячую руку и ему…

Взгляд ее упал на то, что было внутри.

— Убери!.. свои!.. руки!..

— А-а-а-а!!!..

— Ой-й-й-й-й!!!..

— А ну!.. Кто!.. Еще!.. На меня!.. — молниеносно перешла от обороны к фазе активного наступления девчонка. — Трусы!.. Жалкие козопасы!.. Возомнившие!.. Себя!.. богатырями!.. Спасайте!.. Свои!.. Несчастные!.. Шкуры!..

— Оу-у!..

— Ох!..

— Ай!..

Под яростным натиском недавней жертвы батыры смешались, строй сломался, и кавалерийская атака захлебнулась[23].

Швабра, конечно, хорошее оружие, но против увесистой поварешки, к ручке которой к тому же прицепилась тощая, но чрезвычайно воинственно настроенная девчонка, шансов у батыров с подмоченной репутацией не было.

— Хан Чучум!.. Снегирча!..

— Мы так не договаривались!..

— Она поварешкой дерется!..

— И обливается!..

К жалобным голосам кочевников, лишившихся агрессивного запала, присоединился еще один, возмущенный, быстро приближающийся от двери спальни к месту побоища:

— Мыська!.. Так нечестно!.. Кто так играет?! Зачем ты на них накинулась? И мои слова говоришь? Ты — королевна Хвалислава, а королевич Елисей — я, сколько тебе можно повторять! И это я должен был напасть на них, а не ты!.. Я тебя должен был спасать!.. А не ты сама!.. В книге про такое не говорилось!.. Ты всё испортила!

И на арену боевых действий выскочил еще один мальчик — с узкой доской в правой руке и блестящей изнанкой крышкой котла — в левой.

— Сам изображай свою дурацкую Хвалиславу, Кысь! А я не хочу! И не буду! Ишь, хитренький! — вперила руки в боки и развернулась к новому действующему лицу развоевавшаяся девчонка. — Думаешь, если я — не мальчишка, то самые позорные роли можно сплавлять мне?! Я сама хочу быть королевичем Елисеем! Или ханом Чучумом! Или сотником Секир-баши! А всяких королев сопливых, вон, Воронья пускай изображает!

— Ее же только что убили!

— Ну, и что, что убили! Ее же не по-настоящему убили! Могла бы и поизображать!..

— А ты могла бы сразу отказаться!.. — присоединилась к дискуссии недовольная покойница, вынырнувшая из-за спины Елисея-Кыся.

— А я сразу отказывалась!..

— Плохо отказывалась!..

— Это я — Секир-баши!..

— А ты мне обещал, что в следующий раз ханом буду я!..

— А я — сотником!..

— Ну, хорошо, хорошо, только… Ха! Смотрите! Тут целое море воды скопилось! Давайте играть в завоевание Слоновьего королевства пиратами-бодуинами! — перекрывая ламентации недовольных кочевников и благородных девиц, под сводами столовой прозвенел хитрый голос Кыся. — Чур, я — королевич Елисей, а это — моя ладья!..

Обозрев в последний раз последствия набега кочевников — прижавшиеся к стенкам столы, перевернутые стулья, низверженный котел, разлитую воду и раскиданные швабры и миски, сбитые богатырским оружием половником, Иван, сгорая от противоречивых чувств, но, преимущественно, от вины, осторожно прикрыл дверь и на цыпочках направился к выходу. Малодушно, словно один из злополучных батыров неудачливого хана Снегирчи, он рассчитывал улизнуть, пока рядом не было никого из воспитателей и некому было осуждающе посмотреть на него и строго спросить, о чем он думал, когда пересказывал неокрепшим юным душам содержание такой опасной книги, и кто теперь всё это должен прибирать.

И, естественно, у самого выхода из детского крыла он нос к носу столкнулся с матушкой Гусей.

— Ваше высочество?.. — изумленно воззрилась на него старушка.

— Д-да… я… приходил… поговорить с воспитателями… но никого нет…

— Всех по хозяйству разогнала, — с несколько натянутой улыбкой махнула сухонькой ручкой старшая воспитательница, глядя куда-то за спину Ивану. — А сама я, наоборот, к вашему высочеству ходила… тоже пообчаться хотела… с вашего высочайшего дозволения…

— Да? — удивился такому совпадению тот и сразу забеспокоился. — Что-нибудь случилось? Что-то срочное? Давайте, пойдем ко мне в кабинет Вранежа!.. Хотя, наверное, лучше здесь — чтобы вам не подниматься высоко?

— Вот спасибо, ваше высочество! Пожалели старуху… А то ноги-то, чай, у меня не казенные, семьдесят лет, почитай, меня носят, почти сносились уж… Чего их лишний раз маять… Давайте, присядемся тогда, что ли. В ногах правды нет, — оживленно и несколько нервно заговорила старая воспитательница, упорно не глядя на Ивана, и указала на ближайшую скамью.

— Давайте, — с готовностью согласился лукоморец и подал пример.

— А поговорить я хотела… про это… то есть, просить вашу милость… об одной милости… не сочтите за неблагодарность… право… как бы это по-благородному высказать-то… чтобы не вы не подумали… будто мы… то есть, я… — истратив все околичные слова и не найдя понимания на лице собеседника, старушка стушевалась и умолкла.

— А я… собирался с вами поговорить… со всеми… в смысле, вынести вопрос на обсуждение… — принял, запинаясь и конфузясь, выпавшее из слабых старушечьих рук знамя царевич. — Вы, наверное, уже догадались о повестке… Нет, я не настаиваю на толерантности… Но если бы вы могли немного… проявить долготерпение… еще… сколько-нибудь… недолго… то мы бы пришли к консенсусу… то есть, я имею ввиду, чтобы вам было понятней, что финансово-экономический кризис достиг фазы перманентного надира…

Матушка Гуся не опознала бы повестку консенсуса финансово-экономического кризиса, даже если бы она перманентно надиралась у нее на глазах. Но она прожила на Белом Свете достаточно, чтобы узнать один из его универсальных законов: если кто-то вдруг заговорил непонятными фразами и начал ни с того, ни с сего заикаться, то речь должна пойти либо о любви, либо о деньгах.

Методом исключения она довольно быстро остановилась на втором варианте.

— Ну, что уж мы, за границей, что ли, живем, — обиженно заморгала она на Ивана. — Что ли уж мы не понимаем, какие у нас временные трудности и как ваши высочества с мужиками из министеров из сил выбиваются, чтобы Постолу жисть наладить? Всё ведь понимаем… Но, с другой стороны, людям и того хочется, и другого… В смысле, и первого, и второго… И канпота… по праздникам… И мы тут с нашими женчинами поговорили намедни, и они наказали мне передать… то есть, спросить отрядили… поручили… поинтересоваться… то бишь… Не соблаговолит ли ваше высочество… как оплату за неделю… нам циферками дать?

И, видя недоуменную физиономию его высочества, тут же торопливо пояснила:

— Заколдованную циферку, я имею в виду, ваше высочество…. Которую для сугреву используем… Шибко на дровах сэкономили бы мы дома, с ней-то. В карман одну положил — и тепло. Али в кружку — и вода теплая… А две на кружку — так и кипяток. А другая, которая для свету — тоже вещь полезная. А Находка ваша, поди, новые наговорит, а?..

Иванушка с сомнением нахмурился, сложил губы в задумчивую гримасу, почесал в затылке, обдумывая неожиданное предложение и, наконец, нерешительно кивнул.

— Ну, если вы хотите… циферками… Но… сколько… в неделю?..

Вопрос не застал матушку Гусю врасплох.

— По четыре в неделю мы с нашими женчинами договорились, ваше высочество. Две таких, да две таких. Мы уже и с лавочниками про то говорили — они поперва-то не поверили, а потом, когда мы их убедили, сказали, что на обмен товару дадут.

Ликвидность такой необычной монеты оказалась решающим аргументом для Иванушки.

— Хорошо, я поговорю с Наход…

Из-за закрытой двери, из столовой, донесся стук, грохот и душераздирающий вой двух десятков сорванцов, представляющих теперь, что они — летучие пигмеи-камикадзе из Центрального Узамбара.

Нечистая совесть подбросила лукоморца как батут, и он едва не бегом устремился к выходу, оставив почетную обязанность ничего пока не подозревающей матушке Гусе единолично отражать вторжение рогатых бодуинов в Слоновье королевство.

— …кой!.. А сейчас мне срочно надо бежать! До свидания!.. — слова прощания донеслись до ошеломленной таким маневром старушки уже из коридора.

Наверху, в кабинет, его уже поджидала Серафима. Но не успел Иванушка обнять ее и рассказать, как сильно он за нее беспокоился, как нервничал и как места себе не находил, пока она блуждала по лесам, как в дверь робко постучали, чтобы не сказать, поскреблись, и на пороге пред светлые очи предстала целая делегация стыдливо прячущих глаза ремесленников.

Нездорового вида узколицый человек, представившийся головой артели столяров, делавших кровати для беспризорников, лысеющий кривоногий сутулый коротышка — портной и худой старик — сапожник, тоже обеспечившие ничейных постолят необходимым, поздоровавшись, вразнобой откашлялись, пробормотали что-то невразумительное о погоде и замялись.

Ивану эти признаки были уже знакомы, и диагноз он поставил быстро и безошибочно.

Лекарство от безденежья для рабочего класса было таким же, как и для воспитателей, и через десять минут артельщики ушли, довольные обещаниями невиданных чудес октябрьской магии в награду за их скромные труды.

Иванушка проводил ходоков виноватым взглядом.

— Хорошо, что они согласились принять вместо денег Находкины амулеты, — невесело подперев щеку кулаком, проговорил он.

— А больше у нас все равно ничего нет, — хмыкнув, резонно заметила Серафима. — Не согласились бы — сидели бы и ждали, пока в городской казне не завелась бы монета. А столько люди не живут.

Супруг ее и рад бы был поспорить, но аргументов у него не было ни единого, и поэтому только грустно вздохнул, и едва собрался поведать любимой жене, как сильно он за нее беспокоился, как нервничал и как места себе не находил, пока она блуждала по лесам, как на прием к его лукоморскому высочеству ввалилась шумно спорящая компания министров — ковки и литья, полезных ископаемых и торговли и коммерции. Как договаривались раньше, они пришли составить план завтрашней вылазки на хорохорско-сабрумайский тракт на перехват заграничных хлебо-, овоще- и прочих-продуктов-торговцев. И Серафима, послав озабоченному царевичу воздушный поцелуй, который означал, что она, безусловно, знает, как сильно он за нее беспокоился, как нервничал и как места себе не находил, пока она блуждала по лесам, отправилась на их новый монетный двор.

Коротко стукнув два раза в косяк, царевна, не дожидаясь ответа, вошла в штаб-квартиру ученицы убыр и окаменела.

На столе у окна печально-неподвижной лохматой кучей лежал Малахай, а хозяйка рыдала над ним чуть не в голос, размазывая по несчастному конопатому лицу ручьи слез, словно спасая комнату от наводнения. Но занятие, судя по всему, это было бесполезное и бесперспективное, потому что соленая вода все прибывала и прибывала, и вскорости грозила затопить не только саму целительницу, но и ее апартаменты.

Объяснений душераздирающая сцена не требовала.

— Он умер, — обреченно констатировала очевидное царевна.

При звуке ее голоса слезы литься мгновенно перестали, словно завернули позабытый кран. Находка подняла голову от тусклой бурой шерсти мишука и с ужасом уставилась на посетительницу.

— Умер… — еле шевеля мгновенно помертвевшими губами, только и смогла она произнести.

— Очень жаль, — вздохнула Серафима. — Подумать только, еще сегодня утром он казался вполне здоровым, ну, кроме этого… того…

— Чего? — едва слышно прошептала октябришна.

Серафима то ли не расслышала, то ли решила не прерывать некролог.

— Правда, он провел весь вечер и всю ночь под открытым небом… под дождем и снегом… не в силах спрятаться…

— Весь вечер?!.. — глаза октябришны расширились и быстро наполнились новой порцией слез. — Всю ночь?..

— Да, и утро тоже было отнюдь не солнечным… Промок до костей, наверное, продрог, застудился…

— Батюшка Октябрь!.. — скорбно охнула Находка и, прикрывая рот руками, чтобы не закричать, обессилено опустилась на пол. — Октябрь-батюшка!..

— Наверное, пневмония легких, — меланхолично продолжила царевна. — Ураганный отек. Штука коварная, говорят. С виду нормальный, и вдруг раз — и всё, поминай, как звали…

— А я еще окошко открыла!.. — всхлипнула ученица убыр и затрясла рыжей головой в неизбывном горе. — Октябрь-батюшка!.. И отчего я такая дура!.. Это всё из-за меня, из-за меня!.. Это я виновата в его смерти, я, только я!.. Не будет мне прощения, не будет, не будет!.. Ох, прости меня, миленький, прости-и-и-и!..

И тут Серафиме стало не по себе.

Она в несколько быстрых шагов пересекла кабинет, присела рядом с ней на корточки и обняла за трясущиеся от плача плечи.

— Ну, что ты, что ты, Находочка… Ну, не надо так расстраиваться… Подумаешь… Ну кто он такой, чтобы из-за него так убиваться? Глупое животное, каких много…

— К-как… вы… м-м-можете… так… г-говорить… про н-н-него!.. Он… д-д-добрый!.. в-внимательный!.. з-заботливый!..

— Да? — тихо удивилась Серафима.

— Он… он мне ш-шубу… с-свою… от…отдал…

— Да? — царевна осторожно перевела взгляд с Находки на Малахая и обратно. — Сам отдал?

— С-сам!.. — рыдала безутешная октябришна. — А окошко… открыть… это я… его… п-попросила!..

— И открыл? — с изумлением вытаращила глаза Сенька.

— Ага… не хотел… а я… ду-у-у-у-ура!.. заста-авила…

— Вот так прямо взяла и заставила? — всё еще пыталась разобраться в происшедшем царевна.

— Ага-а-а…

— И он одной лапой открыл? — благоговейно вытаращила глаза гостья. — Вторая-то у него вроде сломана… была?..

— У него не ла-а-апы… у него ру-у-у… Что?! У него еще и р-рука… с-сломана?! А он ничего не сказа-а-а-ал!..

— Да как он тебе скажет, Находочка, милая, он же медведь!.. — не выдержала Серафима.

— Кто?! Кондратушка?!

— Да при чем тут Кондратуш… то есть, Кондрат?! Я про Малахая говорю!.. А ты про кого?

Через двадцать минут спящий медвежонок был аккуратно перенесен на пышное, хоть и пыльное ложе из сорванных в соседней комнате штор, а умытая, причесанная и почти успокоившаяся Находка сидела с ее царственным высочеством за вторым столом за кружкой горьковатого ароматного травяного чая и подавленно качала головой.

— Нет… По всем признакам — не нужна я ему… нисколечко… Никакой ему разницы нет — я, или Малахай, или еще кто… Он со всеми веселый… одинаково…

— Да с чего ты так решила? — в отчаянии воскликнула царевна.

— Я не слепая. Я все сама вижу, — упрямо повторила октябришна, уткнувшись носом в источающий аромат лета парок, и глаза ее моментально снова наполнились слезами.

Сенька задумалась.

Откровенно говоря, дела сердечные, особенно касающиеся сердец разбитых, были для нее еще более темным лесом, чем Лесогорская тайга ноябрьской ночью для крота. И что надо было делать, или говорить, или не делать и не говорить, когда рядом с тобой сидела подруга и постоянно порывалась разбавить чай слезами, убиваясь по безответной любви, было ей неведомо.

— А вот вы бы, ваше цар… Серафима… ты… как бы на моем месте… поступила? — неосторожно задала вопрос ученица убыр и с надеждой устремила влажный взгляд на сочаевницу.

— Я-то? — помяла подбородок та, вспоминая их с Иваном летнее путешествие, на всем протяжении которого он пребывал в твердой уверенности, что Серафима — это не кто иной, как загадочный бродяга и авантюрист отрок Сергий. И оставался в сем заблуждении вплоть до их свадьбы, которая, если бы не настояние отца царевны, могла бы и вовсе не состояться.

— Естественно, я бы на твоем месте поговорила с ним напрямую, — почти убежденно заявила она. — Так и так, мол. Иди сюда, друг Кондрашенька, и ответствуй по совести. Любишь — не любишь. Плюнешь — поцелуешь. К сердцу прижмешь — к черту пошлешь. Ну, в таком духе. Ты понимаешь.

— Как?!.. — ужаснулась октябришна. — Прямо вот так — взять и спросить?!..

— Н-ну да, — недоуменно повела плечами царевна. — Взять и спросить. А что тут такого?

— Н-но… он… я… мы…

— А хочешь — я сама с ним поговорю? — сгоряча предложила она, и тут же пожалела о сказанном. Но слово — не воробей, не вырубишь топором, как сказал однажды большой знаток лукомоского фольклора Шарлемань Шестнадцатый, и отступать было поздно.

— Нет, не надо… я сама… потом… как-нибудь… — тут же замотала упрямой головой Находка, и Серафима с тайным облегчением незаметно выдохнула.

— Ну, ладно. Смотри. Если что — обращайся, — уверено заявила она и перешла к делу: — А знаешь, зачем я к тебе, собственно говоря, пришла?..

* * *

Отряд торговых представителей Постола во главе с Иваном прибыл к намеченному месту лишь за пару часов до полудня.

Вот и перекресток, где постольская дорога вливалась — или отходила, смотря с какой стороны зайти — от сабрумайского тракта, место дислокации их маленького, но очень важного отряда. Здесь им предстоит встать лагерем, перехватывать караваны с продуктами и вежливо заворачивать их уговорами и посулами взаимовыгодного сотрудничества в столицу царства Костей.

— Остановимся здесь? — взглянул вопросительно с высоты коня царевич на компаньонов в телеге.

— Здесь, самое то, — согласно закивали все трое костеев — министры ковки и литья Воробейник, торговли и коммерции — Барсюк, и полезных ископаемых — Медьведка[24].

Иванушка выехал на середину трассы и озабочено оглядел место предполагаемой дипломатической деятельности[25].

Гужевым, пешим и прочими видами движения большая дорога пока не кишела.

— Может, шалаш срубим? — предложил Воробейник. — Дождь пойдет — всё веселее под крышей-то ждать.

Шалаш — так шалаш. Чем не лагерь.

Сказано — сделано, и через полчаса у дороги выросло неказистое, но прочное строение, ощетинившееся колючим лапником.

Кузнец окинул удовлетворенным взглядом приземистое дождеубежище, рудокоп одобрительно покачал головой, купец потянулся в сумку за хлебом, солью и квасом, чтобы отпраздновать новоселье, и тут Иван взволновано встрепенулся:

— Едут! Обоз едет!

Постольцы охнули и кинулись к телеге, укрытой от мороси в лесу между елей, распаковывать и распределять образцы предлагаемого на обмен и продажу товара.

— Держи вот… подержи вот это… да не так, так они не поймут, что это, и качество не видно… Тебе вот это… покрепче хватай, посредине… Твоё высочество, тебе самое найкращее. Осторожно!.. А вот это моё, я возьму… Да быстрее, быстрей они уже близко!..

Обоз оказался небольшим, всего восемь подвод, груженных мешками, заботливо укрытыми от осенних дождей промасленным брезентом. Головная лошадка, блондинистая мулатка, фыркая и неодобрительно покачивая головой, размышляя, видно, о своем, о лошадином, нехотя тащилась по булыжной мостовой хорохорско-сабрумайского хайвея, задавая неспешный темп всему арьергарду. Рядом с сонным возчиком сидел, меланхолично болтая ногами и рассматривая верхушки деревьев, упитанный добродушного вида коротышка в бобровом полушубке, синих парчовых штанах и отчаянно-красных сапогах — не иначе, как хозяин товара.

«Всё за нас», — удовлетворенно подумал Иванушка, бросил быстрый взгляд на приготовившихся к приему заграничных торговцев костеев, растянул губы в приветственной улыбке и шагнул с обочины на дорогу, гостеприимно раскинув руки.

— Милости прошу к нашему шала…

— Разбойники!..

Полный ужаса крик пронесся над торговыми людьми и караваном.

— РАЗБОЙНИКИ!!!

Сонный возчик вытаращил глаза, вытянул кнутом по спине соловую кобылку, та рванула с места в карьер, и телега вприскочку с грохотом бросилась вдогонку, уронив на спину толстопузого купчика.

Похоже, маневр был отрепетирован до автоматизма, потому что остальные возчики почти одновременно залихватски щелкнули кнутами, и лошади пустились вскачь, увлекая за собой возы со всей их поклажей и пассажирами.

— Милости прошу к на…

Мимо лукоморца со товарищи промелькнула, грохоча подковами и телегой, оскаленная соловая, испуганный возница, дрыгающиеся синие парчовые штаны, заправленные в красные сапоги, вторая подвода, третья, разинутые в вопле рты возчиков и вытаращенные глаза лошадей…

— Милости про?..

Сверкнув искрами из-под обода, за поворотом скрылся последний воз.

Костеи озадачено переглянулись.

— Чего они это? — непонимающе нахмурился Медьведка.

— Разбойников где-то увидели, — недоуменно пожал плечами кузнец.

Иванушка встревожено выбежал на середину дороги, пробежал направо, налево, долго смотрел, вытянув шею, то в сторону Сабрумайского княжества, то Хорохорья, то вглядывался до ряби в глазах в серый неподвижный полупрозрачный лес и, наконец, вернулся к постольцам и недоуменно доложил:

— Нет нигде никаких разбойников, ни слуху, ни духу. Тихо кругом.

— Приснилось им, что ли? — недовольно проворчал Барсюк.

— Странные они какие-то, — задумчиво подытожил Иван и опустил приготовленный к осмотру иностранными коммерсантами огромный меч.

— Может, оно и к лучшему, что мы с ними не связались, — согласился с ним рудокоп и прислонил алебарду к стенке шалаша.

— Да отцепись ты уже от топора-то, коваль, — раздраженно кинул в траву булаву и буркнул купец. — Будем надеяться, следующие не такие дурные попадутся…

То ли ветреная фортуна решила посмеяться сегодня над ними в свое удовольствие, то ли все недурные проехали по сабрумайско-хорохорскому тракту до них или назначили сие событие на другой день, но с воплями «разбойники!!!» мимо них на всех парах пронеслось еще три каравана, причем охранник одного из них умудрился на всем ходу запустить в них большущей картофелиной[26].

— Негусто за полдня, — потирая растущую на глазах шишку над правым глазом, министр ковки и литья машинально крутил в огромной мозолистой руке бугристый крепкий корнеплод.

— Мешок бы таких… — вздохнул Барсюк.

— Можно в золе испечь, — плотоядно облизнулся на трофей Медьведка.

— На четверых-то? — с сомнением нахмурился Барсюк.

— На троих, — хмуро поправил его Воробейник, прикладывая леденящее лезвие двуручного меча к горячей нежной шишке. — Мне есть что-то не хочется.

— И мне, — вздохнул купец. — Вот если бы чугунок таких, да с селедочкой, с лучком, с масличком постным…

— А еще лучше с…

— А, по-моему, мы что-то не так делаем, — выдавил вдруг из себя признание поражения стоявший до сих пор поодаль молча и с расстроенным видом вдохновитель их провальной вылазки на большую дорогу.

Министры позабыли про картошку и выжидательно уставились на главу их маленькой миссии в ожидании продолжения или новых идей. Но ни того, ни другого не последовало, и Медьведка осторожно высказал предположение.

— А, может, им просто наш товар не нравится?

— Или фасон не подходит?

— Или размер не тот?

— Или расцветочка?

— А из врожденного такта они не хотят нас обидеть отказом, и поэтому под предлогом несуществующих разбойников проезжают, не останавливаясь? — с робкой надеждой развил его мысль Иванушка.

— Пролетают, я бы сказал, — угрюмо уточнил Барсюк.

— И предлог какой-то… надуманный… — неодобрительно покачал головой Воробейник. — Послали бы к веряве, да и дело с концом, раз не нравится. Артисты погорелого театра, ёшки-матрешки…

— А, может, надо товары спрятать в шалаш и попробовать сначала остановить караван, а уже потом начинать торговлю? — осенило рудокопа. — Хуже-то не будет…

Остальные переглянулись, пожали плечами и, не сговариваясь, понесли свой маленький арсенал под крышу.

Как и предвидел Медьведка, хуже не было. Но и лучше — тоже. Следующий обоз и впрямь остановился. Хорохорский торговец — купчик средних лет с подвижными хитрыми глазками — выслушал их предложение, вежливо покивал, горячо заверил, что если где по дороге до него дойдет весть о всемирной войне или хотя бы многообещающем локальном конфликте, он будет знать, где их найти, запрыгнул на телегу, и только его и видели.

— Но постойте!.. Подождите!.. Давайте договоримся!.. — захлебываясь словами от бессильного возмущения, Иван сделал несколько шагов вслед удаляющемуся обозу, но ни стоять, ни ждать, ни договариваться с ними так никто и не захотел, и последняя телега, кокетливо покачивая привязанным к задку ведром, скрылась за поворотом.

— М-да… — почесал в затылке министр ковки и литья, проводив скучным взглядом веселое ведерко.

— Д-да… — поскреб в бороденке министр торговли и коммерции.

— Э-хе-хе… — недолго подумав, согласился с ними министр полезных ископаемых.

— Стемнеет скоро… — глубокомысленно заметил Иванушка.

— Домой, что ли, повернем? — обвел товарищей потухшим взглядом приунывший Медьведка. — Хоть стой тут, хоть не стой — не идет торговец в город, хоть убей…

— И убью, если понадобится! — сердито вдруг сжал кулаки, похожие на молоты, Воробейник. — Людям жрать-то надо! На сколько в городе хлеба осталось, Барсюк?

— Дня на три-четыре… Пять, если ужаться и не шиковать…

— Да кто шикует-то?! Кто шикует?!.. — возмущенно вскинулся Медьведка.

— Все! — обиженно упер руки в боки купец. — Ишь, взяли моду — три раза в день есть!.. Экономить надо, экономить!

— Тебя послушать — так и один каравай можно на год растянуть! Если не есть вовсе!..

— Погодите, не ссорьтесь, не надо ссориться! — вскинул лукоморец ладони к раскипятившимся как три самовара торгпредам Постола, но кто его слушал, и ему не оставалось ничего делать, как только присоединиться к дискуссии, бессмысленной, бесцельной и беспощадной.

— …бесполезная затея!..

— …а какая полезная?..

— …собраться и уйти из этого города, куда глаза глядят!..

— …с такой жратвы они у нас скоро никуда глядеть не будут!..

— …да кому мы где нужны — излом да вывих?!..

— …но должен же быть какой-то выход!..

— …если купцов в город затащим, то будет тебе, высочество, и вход, и выход…

— …но мы только этим целый день только и занимаемся!..

— …кто виноват, если они в нашу сторону и глядеть не желают!..

— …вот если бы дороги, кроме нашей, не было, тогда бы они…

У спорщиков вдруг перехватило дыхание, они дружно ахнули, на мгновение замолчали, а потом в голос торжествующе воскликнули:

— Я, кажется, придумал!!!..

Невидимое за толстым слоем серого неба солнце, отчаявшись узреть сегодня не менее серую и безрадостную землю, уже направлялось на заслуженный отдых, когда из-за поворота показалась головная лошадь очередного обоза, флегматично влекущая тяжелый воз по однообразному унылому федеральному тракту.

И вдруг возчик ахнул, вскинулся, дернул поводья и испуганно затрубил губами:

— Тпру-у-у-у!..

Лошадь меланхолично пожала плечами, возвела очи горе, мотнула хвостом и неторопливо остановилась.

— Тпру-у-у!.. тпру-у-у!.. тпру-у-у!.. — прокатилось по колонне.

Обоз встал.

Со второго воза спрыгнул коренастый черноволосый человек в кургузом пегом тулупчике, с третьего посыпались злодейского вида угрюмые мужики с алебардами в руках[27], окружили своего купца, и отряд, ощетинившись металлом и недельной небритостью, решительно отправился выяснять причину нежданной остановки.

— Эт-то что здесь еще такое происходит? — недоуменно воззрился коммерсант на открывшуюся перед ними картину разрухи.

Знакомая дорога перед ними загадочно исчезла в неизвестном направлении, а от ног первой лошади и до поворота душераздирающе зияло камнями и ямами свежераскуроченное и явно непроходимое пространство.

А на обочине, побросав в высокую сухую траву инструменты, сидели на вывороченных булыжниках и с интересом за проезжими наблюдали четверо рабочих.

— Эт-то что еще тут за происходит?! — грозно адресовал неизвестно чему улыбающимся работникам свой вопрос на засыпку охранник со сломанным носом.

— Так ремонт происходит, вот чего, — с готовностью сообщил сутулый рабочий в синем выцветшем армяке.

— А чего вы тогда рассялись как раззявы? — гневно насупились его товарищи по алебардам. — Ремонтируйте!

— Так мы и ремонтируем, — охотно отозвался другой работник, тщедушный и с впалой грудью, которому, судя по виду, больше пристало бы работать ложкой, чем киркой, ломом или лопатой. — Вот сейчас посидим, отдохнем, и дальше разбирать начнем.

— А зачем разбирать-то, мужички? — вклинился в беседу купец.

— Камни расшатались, создают опасность для дорожного движения, — авторитетно сообщил третий рабочий, самый упитанный из четверых.

— А когда закончите? — растерянно спросил один из охранников.

— Так когда все разберем, все обратно соберем, тогда и закончим, — отчитался сутулый.

— А мы как, по-вашему, проехать должны, а? — возмущенно упер руки в боки охранник с перебитым носом.

— А вы можете пока остановиться на постоялом дворе в Постоле, — любезно посоветовал самый юный рабочий. — Вот по этой дороге все вверх, потом вниз, и никуда не сворачивая. И заодно продадите свой товар.

— Продадим товар? — глаза купца хищно вспыхнули. — Думаешь, на него там будет спрос?

— Да, конечно, и преогромный!

— Но раньше такого добра в вашей столице было навалом…

— Сейчас времена изменились!

— У вас его с руками оторвут!

— Встать не успеете!

— Ежайте, обещаем, не пожалеете!

— Хорошую цену дадут!

— Сколько запросите!..

— ТС-С-С-С!!!

Сомнение и жажда быстрой, легкой и жирной поживы недолго боролись в насквозь пропитанной коммерцией душе купца.

— Никуда не сворачивать, говорите? — медленно переспросил он через полминуты, и рабочие ликующе закивали, наперебой тыкая пальцами в сторону единственной целой дороги, как будто без того ее можно было не заметить.

— Эй, возчики! — повернулся и зычно выкрикнул купец. — Слухай сюды! Сейчас сворачиваем на Постол! Там, говорят, покупатели есть!

— Я покажу, где постоялый двор! — шагнул вперед сутулый рабочий.

— Садись, борода, на первый воз, — ухмыльнулся купец. — Дотемна-то успеем?

— Успеем, успеем! — довольно заверил его сутулый и, прихрамывая, заспешил к телеге вслед за купцом и охраной.

— А какое зерно везете-то?.. — словно спохватившись, выкрикнул им вслед вопрос упитанный.

— Или крупу?..

— Зерно? — недоуменно остановился купец, словно налетел на невидимую стену. — Крупу?.. Какое зерно? Какая крупа? При чем вообще тут продукты? Мы оружием торгуем — мечами, булавами, алебардами, боевыми топорами…

* * *

Здравствуй, дорогой дневничок. Кажется, насчет того, что это самые идиотские слова, которые кто-либо когда-либо вообще мог выдумать, я писал в прошлый раз, поэтому сразу перейду к событиям дня. Сегодня мастер-кузнец, купец и рудокоп во главе с нашим Иваном попытались перенаправить поток товара об ворота и привлечь бизнес продуктово-пищевой промышленности иностранных государств в Постол. По-крайней мере, именно это они собирались сделать, если я правильно записал его слова. Хотя, скорее всего, правильно, потому что я заставил его повторить это раз восемь, пока накарябал на бумажке, и теперь переписываю с нее. Вообще-то, я считаю, что прочтение «Мокро… (зачеркнуто) марко… (зачеркнуто) морко… (зачеркнуто)» короче, той книжки про деньги, что он нашел в подвальной библиотеке, отразилось на нем не в лучшую сторону. Хорошую вещь от людей подальше не упрячут. Раньше я и все остальные, включая его самого, хотя бы понимали, что он говорит. Вот вам еще одно доказательство того, что от денег всё зло.

Ладно, ну ее, книжку, к веряве, как говорят местные. Перейду лучше к событиям.

Событий не слишком много, и все они так себе, чтобы не сказать «не очень». Пока наши ходоки уговаривали последнего перехваченного ими торговца не ездить в Постол со своими железяками и выкладывали разобранную ими же дорогу булыжником, прошло два часа, и вернулись в город они затемно, не солоно хлебавши, даже если бы было бы чего хлебать. За то время, пока Ивана не было, оставшиеся министры, естественно, разбежались из управы (в смысле, те, которые сюда вообще приходили), и мне пришлось принимать просителей, челобитчиков и прочих горемык самому. Потому что, спокойно прождав восемь часов в коридоре, на девятый они отчего-то начали возмущаться.

Иван прав. Проще драться с десятком трехголовых Змеев, чем управлять государством. После нескольких дней в правительстве даже мне больше всего хочется сбежать куда глаза глядят и не слышать ни единой жалобы или проблемы еще лет пятьдесят, но ведь лукоморец наш, бедняга, без меня совсем тут зачахнет от государственных дел. Жалко будет его высочество. Где второго такого найдешь.

Сегодня внимания исполняющего обязанности царя добивалось десятка три удрученных верноподданных, и снова не только из города, но и из деревень. Плакались, что ливнем в горах размыло дорогу в трех местах и снесло мост, а также что зверье заело, из деревни выйти не дает. На предложение заплатить налоги и спать спокойно жалобщики все, как один, отвечали двусмысленно и спешно покидали помещение.

Кроме того, имеем пятнадцать новых атак в лесу кого-то большого, свирепого и волосатого (у Спиридона алиби) и перманентное отсутствие денег по всей стране.

Всё аккуратно и подробно записал для передачи завтра Ивану, аж руку пять раз сводило, а пальцы так до сих пор дрожат, фигой сложены и разложиться никак не могут.

Говорят, есть такая огромная синяя птица под названием «страус Леви». Перья у ней, наверное, уж потолще в черенке, чем эти хлипкие гусиные. Вот бы десятком-другим разжиться…

Ни от борцов с разбойниками, ни от самих разбойников известий пока нет — ни хороших, ни плохих. Хотя, при таком задании отсутствие вестей, скорее, является вестями дурными, тьфу-тьфу-тьфу три раза через левое плечо, типун мне на язык. Или на пальцы? Если на пальцы, то тогда хоть четыре типуна — им, бедным, хуже уже не будет.

* * *

Здравствуй, дорогой дневничок.

Рад тебе сообщить, если стопке сшитой бумаги может это, или вообще хоть что-нибудь быть интересно, что одна проблема в городе решаться, наконец-то, начала. А именно, позавчера вечером к берегу у пристани прибило первые плоты — двадцать штук. И только народ начал дивиться, как это ловко заготовщики приспособились да рассчитали, чтобы дрова сами по себе от военного лагеря к Постолу своим ходом приплыли, как через час заявились — тоже своим ходом, галопом по берегу — плотогоны. Плюясь как сто верблюдов и выражаясь, как двести их погонщиков, она рассказали, что решили в этот день пораньше на ночь устроиться, чтобы завтра утречком в город прибыть под фанфары. И только костерок разложили, котелок подвесили, удочки закинули, как налетел южак, погнал волну, и плоты-то их без ихнего ведома снялись, спокойной ночи им пожелали и пустились в самостоятельное плавание. Так что наперегонки с бревнами мужикам пришлось от души побегать. А чтобы, передохнув у бережка, растакенные деревяшки еще чего не надумали, мы их на берег общими усилиями повытаскивали и до утра спать ушли.

А утром была суббота, все полагали — выходной, но оказалось, что это не так. Главный торгаш (министр чего-то там, но торгаш он и в министрах торгаш) пробовал возражать, говорил, мол, обветриться должны сначала дровишки, но Иван заявил, что сырые дрова — лучше, чем никаких дров, и всем гильдиям пришлось сегодня утром прислать народ бревна развязывать, таскать, пилить да колоть. Кузнецы да лавочники, что по сусекам у себя поскребли, обеспечили инструментом. Народу собралось — страсть, словно муравейник разворошили. Кто может, кто не может, кто только под ногами мешается — все заявились. Распределили кого послабее пилить, поздоровше — колоть, а детишек — поленницы складывать. Провозились весь день дотемна, но все оприходовали, и через министров по гильдиям сразу и раздали. Народ Иваном шибко доволен. Пока обратно шли — я сам лично слышал, как человек сорок хвасталось, что они с ним одно бревно несли, да не меньше пятнадцати — что вместе пилили. А он ничего не носил и не пилил — колол только, как умел. Криво, но старательно. Никого не убил — и то молодец. Хотя, если б хоть одного пришиб, то на следующий день саморучно им пришибленных в городе, наверняка, оказалось бы не меньше полусотни.

Вот она — народная любовь.

Сказал об этом Ивану — тот озаботился и изрек, что от этого можно получить торбу монет.

Или мешок денег?..

Или…

А, вспомнил!

Куль наличности!

Жаль только, я не догадался поинтересоваться, чего в этом в нашем положении плохого.

А Кондрат, кстати, обронил, что для этого какое-то другое, иностранное слово есть, и начинается оно еще так неприлично, вроде посылают куда не туда, но я не запомнил, и записать было некогда, поэтому не будем засорять родную речь.

Кстати, Бирюкча говорит, что у них теперь там дело пошло, и плоты будут пригонять каждые два-три дня. Так что, без дров народ на зиму не останется. И это радует.

* * *

Серафиме в эту ночь спалось плохо.

Вчера вечером, пожалев замученного, осунувшегося супруга, на интеллигентную физиономию которого с недавних пор пришло, чтобы навеки поселиться, болезненно-озабоченное выражение, она необдуманно дала слово провести этот день в государственных заботах бок о бок с ним.

Нет, конечно, она сначала отказывалась, горячо убеждая контуженого чувством ответственности Иванушку в том, что она предпочитает заботиться о государстве в охототряде, что пользы от нее в кабинете не будет ровно никакой, потому что одна мысль о государственных заботах на корню подавляет ее высшую нервную деятельность, и, не приведи всевышний, если вдруг этих мыслей окажется две… Но исполненный безмолвной мольбы взор любимого мужа безжалостно давил на жалость и скоро свел ее возражения на нет. И она пообещала остаться.

О чем сейчас и жалела.

С грустью осознав, что уснуть она всё равно больше не сможет, царевна осторожно выбралась из-под семейного тулупа семьдесят шестого размера, служившего им одеялом, потихоньку оделась и выскользнула в коридор.

Завтракать было еще рано, а откладывать неприятное было дальше уже некуда.

В кабинете временного правителя Царства Костей она присела на край стола, быстро пробежала глазами старательно исписанные Макаром листы гроссбуха, озаглавленного им «Книга жалоб и предложений», и со вздохом пришла к неновому, но от этого не менее неутешительному выводу, что первых за последние два дня поступило гораздо больше, чем вторых[28].

И половина из них была на распустившихся, распоясавшихся, потерявших всякое чувство меры разбойников.

«Пропавшие бараны в количестве семи человек… телега репы… штука сукна и девять валенков… ведро гвоздей и плотник… корова с теленком… шесть кадушек соленых огурцов… ограблен дипкурьер караканского ханства: незаконно изъят конь вороной шатт-аль-шейхской породы под красным седлом, кривая сабля, лук в позолоченном колчане со стрелами и депеша повышенной секретности с большой красной печатью… ограблен обоз из Сабрумайского княжества с крупой ячневой, гречневой и перловой… Другой — с копченой и соленой рыбой, триста сорок бочек… Еще один — с молокопродуктами… сыр… масло… простокваша…»

Простокваша!!!

Ёшкин кот!!!..

Ну почему торговать они едут куда попало, а жаловаться — к нам?!

Хотя, наверное, где платят, там и торгуют…

А жалуются там, где грабят.

«…Особые приметы: семеро антипатичных небритых личностей с топорами и арбалетами… Неповторимый устойчивый запах соленых с дубовым листом, хреном и семенами укропа, собранными на южном склоне Лысой горы в шесть часов утра пятого августа мужиком сорока трех лет, огурцов… Шестеро бородатых придурков с мечами… По башке стукнули, не помню… Конь вороной шатт-аль-шейхской породы под красным седлом, кривая сабля, лук в позолоченном колчане со стрелами… Пятеро с палицами, один с мечом… Одна нога в лапте, вторая — в валенке, из которого торчит хвост селедки, завернутой в бумажку с большой красной круглой блямбой… Если не записывать непечатные эпитеты, то особых примет ни у кого из пяти нет…»

Серафима представила себе абстрактную банду разбойников, рассевшуюся сейчас где-то в утепляемом на зиму уворованным плотником домике в лесу, поедающих перловую кашу с пареной репой, бочковым крупнокалиберным морщинистым огурцом, разложив соленую селедку на депеше повышенной секретности, и запивающих всё это великолепие простоквашей.

Желание завтракать отпало автоматически.

Так дальше продолжаться не может. Тридцать восемь случаев грабежа. Десять из них закончились душегубством.

С этим надо что-то делать.

Что?

Что-что…

Она вернула фолиант на прежнее место, и брезгливо стараясь не касаться провисшей от полувекового груза пыли шторы, выглянула в окно: во дворе седлал коней отряд истребителей разбойников, возвращавшийся на ночь в город для побывки, помывки и отчетности. Правда, побывка была короткая, помывка — холодная, а отчетность — более чем скромная. За все время истребить им не удалось ни одного злодея, потому что местные леса те знали лучше, чем их истребители, а напасть на вооруженный конный отряд из пяти человек с целью ограбления пока не пришло в голову даже самому дегенеративному любителю чужой собственности.

И тут царевну осенило.

Она исступленно затарабанила в стекло, не дожидаясь, пока гвардейцы обратят на нее внимание, звонко крикнула в пространство «Спиридон, стой!..» и бросилась вон из кабинета.

Пока она, задыхаясь и сгибаясь пополам от колотья в боку, выбралась из лабиринта коридоров и переходов управы, завернула за последний угол и домчалась до заднего двора, а потом — до парадного, истребители были уже в воротах.

— Мужики, стойте, стойте!!!.. — прохрипела она из последних сил.

— Что случилось? — встревожились гвардейцы.

— Пока ничего!.. Но скоро случится!.. У меня есть идея!!!

— Выкладывай.

Заскочить в управу, чтобы прихватить несколько ломтей хлеба на день и содрать с окна какого-то давно заброшенного кабинета бесцветно-пурпурную портьеру, было делом нескольких минут. Еще минут пять ушло на то, чтобы оторвать от нее полосу шириной в метр и обмотать ее вокруг талии в имитации юбки. Конечно, широкая тесьма и кисти по подолу несколько портили впечатление от обновки с точки зрения Серафимы, придавая царевне вид загранично-декадентский, но ради государственных дел она была готова смириться и с этим.

Через полчаса она со скрытно следующей на почтительном расстоянии группой поддержки была уже на базарной площади.

То, что площадь это была именно базарная, а не какая-либо иная, сообщала ржавая гнутая табличка, приколоченная к дому у этой площади расположенному. Ничто другое происхождение и назначение сего пространства, свободного от построек, сооружений, домашних животных, людей и товара, не выдавало.

День сегодня был явно не базарный.

Впрочем, принимая во внимание положение города, это была и не базарная неделя не базарного месяца и, не исключено, что не базарного года.

Кого-то этот факт мог бы смутить, но не ее.

Обозрев отходящие от площади улочки взором бывалого полководца, она выбрала одну, наиболее приглянувшуюся, и решительным и твердым шагом двинулась вперед.

Интуиция, или иные чувства, руководившие ей при выборе именно этого отростка площади, ее не обманули: квартала через четыре она увидела лавку, а рядом с ней — груженую телегу и двух неторопливых мужичков в овчинных тулупчиках, явно собирающихся в далекий рейс.

Серафима изобразила на лице простоватое любопытство и, словно стрела с самонаводящимся наконечником, устремилась к ничего не подозревающим мужикам.

— Продаете чего, ли чё ли, дяденьки?

— Не-а, опоздала, девонька, — добродушно осклабился высокий мужик. — Уже продали все. Домой собираемся.

— А бочки чё?..

— Бочки это мы на продажу брали. Хоть не новые, да добрые бочки-то. Еще лучше новых. Да не до бочек в вашем городе сейчас людям, видать. Вот, сбруя тут еще, ремни сыромятные, валенки, шубенки, да тулупов еще пять штук в рогоже завязаны — так даже доставать не стали. Всё одно не продать тут у вас. А вот свеклу, моркву привозили — лавочнику этому сбыли только так.

И высокий непроизвольно, но нежно погладил себя по груди, где за пазухой, наверняка, грелась и грела крестьянскую душу плата за сельхозпродукцию.

— И дорого взяли? — для поддержания разговора поинтересовалась Серафима.

Мужичок поменьше ростом автоматически прижал рукой подозрительно-плоский карман и удовлетворенно ухмыльнулся.

— Нормально взяли. Сколько дали — всё взяли, ничего не оставили. Знали бы — еще привезли. У нас етой овощи уродилось — косой коси.

— А из какой деревни сами будете?

— Из Соломенников, — насторожено склонив голову и прищурившись, ответил маленький. — А чевой это ты всё выспрашиваешь? Выспрашивать-то чего?

— О, как мне повезло! — восторженно заулыбалась царевна, словно более восхитительной новости она не слыхала годы и годы. — Из самих Соломенников! А можно мне с вами, дяденьки?

— Зачем? — резонно удивился высокий.

— Дак это… в работники наниматься хочу, — осветила серый день мегаваттной улыбкой, брызжущей килотоннами искренности, Серафима.

— Да ни к чему нам работники, — пожал плечами коротышка. — Нашто нам, на зиму глядя, работники? Скажи, Журавель!

— Дак я заплачу за проезд-то, — не дала Журавелю высказаться на предмет необходимости работников на зиму глядя и выудила из кармана два медяка царевна.

Мужики моментально прекратили дискуссии, переглянулись, пожали плечами и согласились.

Хоть девка и дурная: и деньги потратит, и обратно пешком придется топать, а медяк — он и в Узамбаре медяк. Ее за руки никто не тянул.

— Ну, садись, коли не передумала. На тулупы, вон, навались, да овощными мешками укройся, не смотри, что грязные. У тебя самой юбка не много чище, да и не май месяц на улице, — кивнул на готовую к отбытию телегу высокий, погрузился сам, коротышка взялся за вожжи, и колымага тронулась.

Сначала по щербатой мостовой Нового Постола, потом по дощатым настилам Старого, после — по утрамбованному проселку, мерно покачиваясь, поскрипывая и подпрыгивая на колдобинах, тащилась широкая телега в далекие неизведанные Соломенники. И так же мерно, со скрипучими смешками и подпрыгивая на ухабах, лилась речь говорливого, явно в хорошем настроении, Журавеля.

Сначала он угостил нежданную попутчицу пуленепробиваемой ириской размером с пол-ладони, от которой челюсти ее почти мгновенно слиплись, а потом завел сбивчивый, но бесконечный рассказ про лошадь свою, про жену, про дочку, про бочки, про козу, про колбасу, про моркошку, про картошку, про репку, про бабку, про внучку, про Жучку и про кошку…

— Ста-аять — человек пять! — проснулась Серафима от залихватского выкрика едва не над самым ее ухом.

Глаза ее распахнулись, и узрела она почти над собой хмурую черную конскую морду.

Морда недовольно раздула ноздри, оскалила длинные желтые зубы и коротко всхрапнула.

— Но, балуй, бусурманское племя! — сурово попрекнул морду тот же самый залихватский голос. И тут же деловито продолжил:

— Чего везем, чего прячем, жить хочем?

В неярком свете ноябрьского полдня поверх недовольной морды сверкнул изогнутый породистый клинок.

— Чё рассялись, мужичьё! Давай, вываливайся! — поддержали его не такие лихие, но так же брызжущие воодушевлением голоса слева и справа. — Карманы, пазухи выворачиваем, помощи не ждем!

Разбойники!..

Ограбление!..

Ну, наконец-то!!!

Серафима, стараясь не выдать не приличной моменту дикой радости, отвернулась, поднесла пальцы к губам, чтобы подать условный сигнал под названием «свист» следующей в глубоком тылу группе поддержки и… не смогла открыть рот ни на миллиметр.

Ириска!!!!!!

Свирепые, отчаянные, а временами просто жуткие, быстро сменяющие друг друга и соответственно озвученные гримасы девушки под мешками заставили отшатнуться даже лошадь.

И привлекли внимание ее пассажира.

— Ой… А чё это, девка-то у вас бесноватая, что ли? — с опаской отодвинулся он подальше вместе с седлом.

— Да нет, здоровая в городе вроде была… — упустил шанс воспользоваться единственным оружием устрашения Журавель.

— Это ты ее, атаман, лошадём своим заморским напугал, — завистливо заржал кто-то впереди.

Один тут, один там, двое слева, один справа.

Пятеро.

Счастливое число.

Минуты через три-четыре-пять максимум Спиридон с гвардейцами будут тут и без моего посвиста, и нас можно будет поздравить с почином.

Значит, надо просто продержаться три-четыре минуты.

Минуты две из которых уже прошло.

— В бочках чего везем? — посчитал ниже своего достоинства реагировать на комплимент атаман, и перенаправил внимание на мужиков. — В мешках? Под досками чё спрятали?..

Острым концом сабли он поддел шапку мужичка пониже, и та слетела в замерзшую грязь.

— Не спи, лапоть, шевелись, доставай добро, а то за ней и голова покатится!..

— А, могеть, у них и нетуть ничего? — с сомнением глянул на атамана горбоносый грабитель в новой барсучьей шапке.

— Да как так нетуть, — передразнил его всадник. — Всё у них есть! Я этого длинного жука знаю — он в Соломенниках чуть не первый богатей: у него две коровы, овец десяток, да дом на два этажа!

— Там не два этажа, там чердак с окошком! — возмущенно поднял голову Журавель и тут же получил кулаком в ухо.

— Поотпирайся мне еще тут, куркуль! Червень сказал «два», значит два!

— А две коровы — разве много?! — не унимался обиженный не столько кулаком, сколько несправедливостью мужик.

— Много! — нагло заржал атаман. — У меня-то вообще ни одной нет!

— Кончай болтать! Кажь добро, пока цел! — злобно сверкнув единственным оком, замахнулся на него мечом другой разбойник.

А на девицу в телеге обратил внимание высокий блондин в черном валенке.

Или в сером лапте — смотря с какой стороны посмотреть.

— А ты чё тут развалилась, как на печи? — состроил зверскую рожу и продемонстрировал огромную шипастую палицу он. — Вылазий, отдавай чего ценного есть! Деньги, кольца, серьги, еще чего?

Царевна, печально мыча и не спуская с физиономии выражения безнадежного кретинизма, неуклюже выкопала себя из-под мешков и тяжело перевалилась через край телеги на землю.

Минута?

Не прекращая бессловесно жаловаться на жизнь, она повернулась лицом к возу и стала один за другим брать мешки, которыми укрывалась, и тщательно и очень медленно выворачивать их, долго вытрясая каждый перед окружившими ее двумя бандитами. Те провожали каждое ее движение алчными взглядами, словно ожидая, что вот-вот из мешка посыплется доселе незамеченное несметное мужиково богатство.

В это время двое других пеших грабителей были заняты перетряхиванием всего содержимого телеги вместе с крестьянами.

— Как следует ищите! Эти бараны деньги так хоронят, что нормальному человеку ввек не догадаться! Доски поднимайте, доски! — мучительно переминаясь в красном седле, командовал атаман, похоже, больше привыкший сидеть на стуле, чем на лошади, и готовый с превеликим удовольствием в любую минуту этого коня променять на самую неудобную табуретку. Но атаман верхом на табуретке и атаман верхом на коне — две вещи, сравнению даже не поддающиеся, и поэтому он терпел.

Ноблесс оближ…

— Да давай их порешим к веряве! — отшвырнув в придорожную поросль последний валенок, раздражено воззвал к несправедливости толстогубый и толстомордый разбойник. Второй злобно махнул огромным кулаком и попал Журавелю в скулу. Мужик, не проронив ни звука, кубарем отлетел под ноги своей лошадке.

Драчун заржал.

— Знаю я ихнего брата! Сдохнут, а не скажут, где деньги! Ищите, ищите!.. — сквозь стиснутые зубы ожесточенно процедил атаман.

Еще две минуты?

Жестом фокусника, готовящегося достать из развернутого носового платка договор со швейцарским банком, царевна повернула заплатанную рогожу так, эдак, сикось-накось, и еще раз — в обратном порядке.

— Чё ты пылишь, дура, чё пылишь?!.. — не выдержал разбойник с мечом и свирепо рванул из рук царевны седьмой, но не последний мешок. — Ценности давай!

Его соратник в это время был занят протиранием кулаками запорошенных мелкой землей глаз под подобающий аккомпанемент слов и выражений.

Серафима неспешно и со вкусом[29] промычала «сам дурак» и принялась за следующий номер программы — загадочные жесты руками.

Еще минута.

НУ ГДЕ ИХ НОСИТ?!..

— Чё ты мне тут граблями машешь, чучело! — продрал, в конце концов, замусоренные очи обладатель палицы и сразу же перешел к операции возмездия. — У-у-у, убил бы!..

«И что тебе мешает?» — издевательски и абсолютно безнаказанно промычала жертва, но бандиту провокации и не требовались.

— А ну, снимай тулуп, идиётина! Чё под низом прячешь, кажи! — ухватил он ее за воротник и попытался запустить руку за пазуху.

Ах, так…

Скорбно сморщившись, царевна затрясла головой, прикрыла грудь руками и несколько раз потыкала пальцем в кусты.

— Чеканутая, а стешняется, — загоготал меченосец. — Иди, она тебе покажет, чего прячет! А потом и я погляжу!

Жертва энергично закивала и замычала в неистовом одобрении.

Воодушевленный таким поворотом событий, разбойник ухмыльнулся, подхватил с телеги палицу для солидности и, не выпуская воротника из кулака, потащил добычу в укрытие.

Оказалось, что прятала Серафима засапожный нож.

Но, вопреки данному обещанию, разглядывать его бандит не стал, потому что, едва скрывшись из виду многозначительно гогочущего товарища, быстро и тихо перешел в лучший из миров.

Нетерпеливо переминающийся с ноги на ногу и заинтересованно поглядывающий в вечнозеленые и вечноколючие заросли меченосец к удивлению своему увидел, как из-за веток выглянула сумасшедшая девица в расстегнутом тулупе, начала было призывно разматывать свою юбку странной конструкции, успешно дошла до третьего витка и вдруг пропала.

Это таинственное исчезновение явно требовало дополнительного разбирательства, тут же решил он, беззаботно оставил меч на телеге, и уверенной поступью направился в умелые руки поджидающей его Серафимы.

— Э-э-эй, куда это они все? — ревниво прекратили выворачивать карманы угрюмо нахохлившихся побитых полураздетых мужиков двое пеших разбойников. — Чё это они там делают?!

— Ищите, ищите! Я сам погляжу! — обрадованный возможности если не развлечься, то отвлечься от нелегкого труда грабителя, атаман объехал телегу, остановился у куста и пару раз махнул по веткам кривой саблей, осыпая землю дожем хвои. — Козяпка, Обкунь, кончай возиться, вылазь!

Из-за кустов донеслось протяжное мычание, сопровождающееся странной возней.

— Оглохли, паразиты? — сердито рявкнул атаман, явно не склонный поощрять непослушание в рядах, рубанул ни в чем не повинное зеленое насаждение и направил коня вперед.

И тут же из-за кустов в сторону трофейного скакуна полетел в вихре тесьмы и кистей, рассыпая искры, пылающий фиолетовый шар.

Конь взвизгнул в панике, отпрянул, смятенно взвился на дыбы, и вдруг рванулся вправо и понесся по лесной дороге так, словно зловещий кусок портьеры преследовал его на всем скаку.

И оставил позади себя в корявой колее красное седло, кривую саблю, лук в позолоченном колчане со стрелами, и ошарашенного, оглушенного, ошеломленного седока.

Но не успели оставшиеся грабители прокомментировать сиё забавное и ожидаемое уже три дня явление, как из-за кустов, без тулупчика и без юбки, но в мужских штанах и сапогах, выскочила сумасшедшая девка, перемахнула через беспомощно возящегося на земле атамана и запрыгнула на телегу.

Почуяв недоброе, позабыв про побитых, полуголых мужиков, разбойники дружно схватились за палицы.

— Эй, ты куда?!

Их любопытство было тут же удовлетворено: в руке девахи сверкнул оставленный Обкунем меч.

— Ах ты, зараза! — взревел толстомордый. — Ну, ты у меня щас получишь! Клёшт, обходи ее сзади!..

Но какую бы стратегию оставшиеся бандиты не избрали, воплотить они ее все равно бы не успели: неравный бой закончился скоро и болезненно. И даже возвращение в вертикальное положение атамана не уравняло шансы: к тому времени, когда он точно определился, что перед ним сражаются не девять человек, а трое, двое из них уже лежали под телегой обезоруженные, а его драгоценной персоной азартно занимались так и недограбленные до конца крестьяне.

Но, как бы увлеченно ни подошли к своей задаче мужики, через двадцать минут уже все трое изрыгающих проклятия грабителей были крепко связаны новыми сыромятными ремнями, телега и ее груз собраны заново и готовы к продолжению пути.

— Чем бы им рот-то заткнуть? — поискал глазами вокруг коротышка.

— А ессё у тебя… дятька Фуравель… ивишки ошталишь? — вернулся тут дар речи к Серафиме.

— Точно, девонька! — согласно хмыкнул мужик и полез в дорожную сумку. — Понравились?

— Шлов… нет…

— Это я приспособился сам делать. Жена у меня шибко говорливая… Но сладкое любит.

— Хитрый ты мужик, дядька Журавель, — рассмеялась царевна и утерла рукавом тулупчика липкие губы.

— Сметливый, — криво улыбнулся опухшей физиономией высокий крестьянин.

— А чего ж вы, если такие сметливые, деньги этим… не отдали? Лучше, что ли, чтобы они… вот так вот вас?..

— Ну, во-первых, не на них работали, — начал загибать пальцы коротыш, которого звали Цапель. — Во-вторых, они бы всё одно не поверили, что мы им отдали всё…

— Да деньги-то мы бы им, может, и вручили… — многозначительно прищурился Журавель. — Только денег-то у нас и не было. А вот чего другого им подарить — так это нет уж, накося выкуси, душегубское отродье.

— Но вы же морковку продали, и свеклу? Разве не за деньги? — недоуменно уставилась на него Серафима.

— Раньше и тебе бы, девонька, не показали, а сейчас, так и быть, скажем наш секрет, — заговорщицки оглянулся на навостривших уши бандитов низкорослый мужичок.

— Смотри, — благоговейно проговорил Журавель, отвернулся и почти через минуту извлек откуда-то из дебрей своего костюма белую латунную цифру восемь. — Чудо… Поглянь-ка… Так жмешь — светится… А так — тухнет… А еще другая загогулька есть — так от той тепло, как от печки, только извиняй, я уж ее тебе не покажу — больно хорошо спрятана.

— И у меня такие же, — гордо сообщил Цапель. — Шибко весчь пользительная, и всего за три мешка моркови и три — свеклы! Вот повезло, так повезло!.. Дома народ пачками ходить глазеть будет! Обзавидуется, продать попросит, ан нет, не тут-то было. Самому надоть.

— Три мешка — это тьфу, — горячо подержал его Журавель.

— Не три, а шесть, — поправила его Сенька.

— И шесть мешков — это тьфу, — не уступил высокий мужик. — Главное — польза.

— И что, вправду всем такие… загогульки… иметь бы хотелось? — медленно, с расстановкой уточнила царевна.

В голове ее также медленно и с расстановкой стал зарождаться очередной гениальный план.

— Ясен пень — всем! — хмыкнул коротыш.

— Потому что, какой же… — начал говорить и испуганно осекся Журавель. — Скачут!.. По дороге скачут!..

— Опять смертоубийство начнется! — побледнел Цапель и нерешительно потянулся к хозяйственно погруженной на воз разбойничьей палице.

— Если это скачут те, на кого я думаю, то начнется обязательно, — зловеще сообщила всему Белому Свету Серафима, но, вопреки угрожающему заявлению, меч в руки не взяла, а вместо этого вперила их в бока и встала в боевую стойку жены, встречающей среди ночи подгулявшего супруга.

Пятеро всадников и один конь без седла в поводу галопом вылетели из-за поворота и едва не затоптали замершую в ожидании развития событий компанию.

— Вашвысочество!..

— Серафима!..

— Прости!..

— Заблудились!..

— Там развилка была!..

— И телега тоже проехала!..

— А пока спохватились, что это не ваша…

— Пока разобрались…

— Она вообще пустая была…

— Старика со старухой напугали…

— И коня вот приблудного пока словили…

— А что у вас тут случилось?!

Серафима, словно дивясь необъяснимому, хмыкнула и покачала головой:

— Вы ни за что не догадаетесь…

* * *

А вот и их резиденция, век бы ее не видеть, а потом еще два с половиною.

Серафима перевела вороного коня шатт-аль-шейхской породы под красным седлом[30] с рыси на шаг, вытянула шею, выглядывая охранника у ворот, в чьи обязанности входило эти самые ворота не только охранять, но и открывать особо важным персонам вроде нее, но безрезультатно.

Минуту спустя она с сожалением вспомнила, что парнишка на воротах был отправлен добровольцем в охототряд Лайчука, после чего почетная обязанность открывания ворот царства Костей номер один возлегла на плечи того, кому это было больше всех надо.

И сейчас больше всех это было надо ей.

Вздохнув и философски пожав плечами, она спешилась перед огромными кованными решетчатыми створками и стала в быстро сгущающихся ноябрьских сумерках играть в интересную игру «найди на ощупь на той стороне решетки два острых конца проволоки и размотай ее».

Отделавшись всего тремя уколотыми пальцами и обогатив фольклор страны Костей на несколько вычурных выражений, она всем телом налегла на правую створку, уперлась в булыжник ногами, поднатужилась-поднапружилась…

Несмазанная, наверное, лет десять железяка, ревматически обвисшая на перекошенных ржавых петлях, недовольно скрежетнула спросонья и со скрипом подалась.

Проделав проход в чугунном заграждении равный по ширине самой толстой части вызволенного из разбойничьего плена караканского коня и ни сантиметром больше, Сенька провела, чтобы не сказать, протиснула его во двор, и хотела уже было закрывать границу городской управы на замок, как вдруг от уличной стороны пустой будки часового отделилась темная зловещая фигура[31].

И, размахивая длинными, болтающимися на ветру рукавами и тяжело пританцовывая, двинулась к ней.

Рука царевны застыла на полпути к рукоятке меча.

— Спокойной вам ночи, приятного сна! Желаю увидеть осла и козла! Осла до полночи, козла — до утра! Спокойной вам ночи, приятного сна!.. — дребезжащим тенорком продекламировал незнакомец на ходу, приближаясь к ней замысловатыми зигзагами.

Серафима, позабыв про ворота, тихонько хохотнула, склонила голову набок, и стала ждать продолжения культурной программы вечера.

Та не замедлила последовать.

— Эката, мэката, чуката, мэ. Абуль, фабуль, гуманэ. Экс, пукс, пуля, пукс — нау! — восторженно сообщил неизвестный и сделал попытку закружиться на одной ноге вокруг своей оси.

Но то ли ось неожиданно сместилась, то ли ноги его были уже не те, что лет −сят назад, но странный гастролер, не завершив и половины оборота, покачнулся, сделал безуспешную попытку удержаться вертикально по отношению к земной поверхности, и не смог.

Царевна сообразила, что падение номером предусмотрено не было, и поспешила прийти артисту на помощь.

С мостовой двора из бесформенной кучи заплатанного тряпья, служившего ему одеждой, на нее жалостно глянул сухонький лысый дедок с грязной спутанной пегой бородёнкой.

— Ты кто таков будешь-то? Откуда?

— Кальмары привыкли умирать молодыми, — сдержанно и скорбно сообщил он куда-то в пространство сразу, как только его единственная зрительница наклонилась над ним и протянула руку.

Но помощь принял и, кряхтя и охая, перевалился сначала на бок, потом встал на колени, и только после этого, опираясь нее всем своим весом пера, поднялся, покачиваясь, на ноги.

— По пустыне раскаленной караван идет огромный… — сразу затянул он с подвываниями, едва заметно притопывая в такт, но царевна не дала ему углубиться в приключения шатт-аль-шейхского суперобоза.

— Как хоть звать-то тебя, старче? — с невеселой усмешкой поинтересовалась она, в глубине души не очень рассчитывая на ответ.

По крайней мере, адекватный.

Но, к своему удивлению, его получила.

— Я — голуб сизокрылый, — старик оставил на время стихи в пользу прозы и несколько раз взмахнул руками, иллюстрируя сказанное.

На птичку получилось похоже не слишком, скорее, на огородное пугало, приготовленное на выброс, но царевна не стала придираться к мелочам.

— Ты имеешь в виду, голубь? — уточнила она.

— Нет, я имею в виду голуб, — не уступил тот. — Дед Голуб моё имечко нареченное. Городской блаженный я.

— И чего тебе здесь надо, птица певчая?

И впервые за десять минут дедок не нашелся сразу, что ответить.

Он безнадежно вздохнул, ссутулился, понурил голову и, наконец, проговорил:

— В городе говорят, что вы детишек бездомных к себе берете… Кормите, поите, угол предоставляете, где голову преклонить… Так я подумал: старый, он всё одно что малый… Дома у меня нет. Родных тоже. Работник из меня уже никакой. Раньше хоть на базаре подавали — горбушку ли сухую, картошину ли гнилую — всё пропитание… А теперь людям самими плохо живется. Да и базара уж несколько месяцев как и в помине нет. У одних торговать нечем, у других — платить. Терпел, терпел я… Да уж чую — кончается мое терпение. Вместе со мной… А деваться мне некуда.

Серафима усмехнулась.

— Для блаженного что-то уж ты больно здраво рассуждаешь, орел.

Самозваный сумасшедший виновато потупился.

— И блаженный из меня — тоже как из соломы кочерга… На голодное брюхо какое ж блаженство? Голова ясная-ясная, как бокал хрустальный… И только одна мысль в ней… Ни за что не догадаешься, какая… Так что, осталось мне только его добросердечному высочеству из Лукоморья пожалиться. Но уж если и он откажет…

Дед смолк, не договорив, вытянул откуда-то из глубин своего клифта носовой платок в заплатах, протер глаза и тоненько высморкался.

«Его добросердечному высочеству из Лукоморья для полного счастья и гармонии сейчас не хватает только городского сумасшедшего. Для пары. Рыбак рыбака…» — вздохнула царевна, потянула за повод коня и сочувственно похлопала по костлявому плечу утонувшего в омуте отстраненного безмолвия старичка.

— Эх, ты… Голубь шизокрылый… Симулянт.

— Я не симулянт, я лицедей, — нарушил молчание чтобы обидеться, дед.

— Какая разница? — искренне удивилась она и махнула рукой в сторону парадного управы. — Пойдем, орнитоптерий… Угол тебе искать, питье и пропитание. Как заказывал. Куда тебя еще девать?

Чтобы в добавок в детскому дому основать еще и дом престарелых, одного экспоната было маловато, да это и не входило в планы Серафимы.

А, поскольку, по личному признанию Голуба старый и малый — одна сатана, то и разместить его, по крайней мере, для начала, она решила в детском крыле.

Под неодобрительный взгляды матушки Гуси со помощницами она передала отставного блаженного в санобработку дядьке Дяйтелу, единственному мужику в их команде, подхватила насупленных женщин под ручки и вывела в коридор.

Едва за ними захлопнулась дверь, как, не дожидаясь приглашения высказаться, с видом наседки, под крыло которой пытаются засунуть хорька, возмущенно вскипела матушка Гуся.

— Ваше высочество! Так ить нельзя же так! Совсем нельзя так никак!

— Это почему? — остановилась и непонимающе нахмурилась Серафима.

— Так ведь вы ж его к дитям нашим поселить хотите, а он есть ни кто иной, как псих сумасшедший! Они ж его задразнят! Загоняют! Замордуют!

— А вы на что?

— А что мы его — защищать должны супротив наших ребятишков? Да ить он же ненормальный!

— Норма — это всего лишь аномалия, поразившая большинство, — примирительно пожала плечами она и торжествующе оглядела ошарашенные лица женщин — очевидно, пораженных новизной предложенной концепции.

Спеша встретиться с Иваном и Находкой, она не стала дожидаться начала философского диспута на эту тему, и с пулеметной скоростью протараторила заключительную часть представления нового постояльца:

— Значит, зовут его дед Голуб, он лицедей, и будет жить, есть и пить здесь, с детьми, потому что он тоже сирота и больше деваться ему некуда. Вопросы есть? Нет? Ну, я поскакала!..

Воспитательницы проводили взглядами, наполненными глубокой задумчивостью удаляющуюся вприпрыжку фигуру и, за неимением поблизости другого авторитета, обернулись к матушке Гусе.

— А кто такой… «лицедел»?..

Вихрем домчавшись до парадной лестницы, царевна подхватила оставленный у стены мешок с дареным благодарным крестьянством новеньким овчинным тулупчиком и парой валенок и, перескакивая через две ступеньки, заторопилась наверх.

— Стой, Серафима! Давай, помогу!

— Кондрат? — обернулась она. — Ты откуда здесь?

— Курьером пришел, мясо доставляли, — устало улыбаясь, вслед за ней по гладким серым мраморным ступеням поднимался гвардеец. — Только что сдал. Завтра в шесть обратно.

И тут Сеньке в голову пришла очередная гениальная мысль.

— Слушай, ты у Находки уже был?

Солдат смутился.

— Н-нет… еще…

— Понятно. Тогда сразу второй вопрос. Когда в последний раз ты ей что-нибудь дарил?

Кондрат на мгновение застыл, потом встревожился:

— А ей что-нибудь нужно? Что ж она сама не сказала? Я бы…

— Тоже понятно, — хмыкнула царевна. — Ничего ей не нужно. Ей нужно твое внимание.

— Да? — поразился солдат.

— Да, — заверила его Серафима.

— А… ты ничего… не путаешь?.. Именно… мое?..

— Нет — на первый, и да — на второй вопрос. И по сей простой причине вот это всё хозяйство, — она развязала и протянула мешок парню, — ты сейчас пойдешь и преподнесешь ей. В подарок. От своего имени. И не вздумай впутывать в это дело меня. Третий тут лишний.

— Что это? — заглянул он с подозрением и нерешительно сунул руку вовнутрь, и подозрения его только усилились, когда пальцы мягко коснулись чего-то большого и лохматого.

— То, что больше всего надо любой девушке. А именно, еще один медведь, — озорно ухмыльнулась Сенька. — На, держи. Можешь посмотреть. И, кстати. Раз уж ты к Находке идешь, скажи, чтобы она… когда вы наговоритесь, я имею в виду… шла в кабинет Ивана — поговорить надо на тему государственной важности. И сам, если не слишком устал, можешь подходить. Ладно?

— Л-ладно… — рассеянно кивнул гвардеец, озадаченно разглядывая обновки «соломенниковского от кутюр».

— И запомни. Подарки женщинам надо дарить даже тогда, когда им ничего не надо, — мудро изрекла на прощание она и налегке поскакала дальше.

* * *

Дверь в спальню без предупреждения отворилась, и в проеме возникли очертания двух фигур. Один — дядька Дяйтел со свертком нового постельного белья в руках, а второй…

— Народ! Новенького привели! — первый заметил входящих Снегирча.

Непроницаемая куча-мала ребятишек, склонившихся в несколько ярусов над чем-то завлекательным на полу, моментально рассыпалась на составляющие, и в сторону гостей как по команде повернулись четыре десятка любопытных лиц. Четыре десятка ртов приоткрылись, готовые выкрикнуть приветствие новому или старому приятелю, потом приоткрылись еще больше, и еще больше, и еще…

— А… это… он — новенький? — первым пришел в себя Кысь и неуверенно, словно подозревал взрослых в какой-то непонятной, но ехидной и неумной шутке, ткнул пальцем в деда Голуба.

— Он самый и есть, — дядька Дяйтел с кривоватой усмешкой кивнул в сторону ничуть не заробевшего старика. — Спать он будет вон на той кровати в углу. А звать его…

— Да знаем мы, как его звать! — снисходительно выкрикнул лопоухий мальчишка из задних рядов. — Это же дурачок постольский, его все знают!

— Умалишенный!

— Чокнутый!

— Ну, значит мы с вами, ребятушки, одинаковые, — светло улыбнулся дед Голуб, просияв ликом и лысиной, взял из рук Дяйтела одеяло, простыню и подушку, и стал неспешно пробираться меж кроватей к указанному месту упокоения старых костей.

— Это почему мы одинаковые? — обиделся лопоухий.

Остальные насторожились.

— Да это потому, что не тот настоящий дурак, кто дурак, а тот настоящий дурак, кто дураку это скажет, — ласково глянул на мальчика дед, подмигнул лукавым глазом и вдруг удивленно остановился на полшаге.

— А это что тут у вас такое на полу валяется?

— Не валяется, а лежит, — сурово поправил его Кысь. — Видишь ведь, под ней моя подушка подложена. А на полу она затем, чтобы всем хорошо видно было. Книга это из потайной библиотеки. Иван-царевич Лукоморский разрешил под мою ответственность на ночь взять, картинки поглядеть.

— Ты, дед, такую, поди, в жизни не видал! — хвастливо задрал нос лопоухий.

— Такую, может, и не видал… — пробормотал Голуб. — А что за книга-то такая знаменитая?

— «Приключения Лукоморских витязей»! — тоненьким, но гордым голоском отвечала девочка с короткими косичками. — С цветными гравюрами!

— Надо же, — уважительно покачал головой старик. — Слыхать про такую — слыхал, а читать не доводилось.

Толпа малышни благоговейно притихла.

— Так ты… правда… читать умеешь? — недоверчиво прищурился на него Снегирча.

— Умею, — со скромным достоинством подтвердил дед. — А хотите, я вам почитаю?

— ХОТИМ!!! — взорвалась спальня фонтаном восторженных воплей и подушек.

И когда взволнованные воспитатели во главе с дядькой Дяйтелом через пару минут прибежали во всеоружии разнимать предполагаемую потасовку, пока она не переросла в смертоубийство, то к величайшему своему изумлению застали они гробовую тишину, прорезаемую только негромким надтреснутым завораживающим тенорком деда Голуба:

— …«Да не за то мое сердце болит, краса-девица Милорада Станиславовна, что отринула ты меня неглядючи, а за то оно страдает-плачется, что считаешь ты меня головорезом бесчувственным, а у меня ведь душа нежная, натура ласковая. Я за всю свою жизнь пичуги малой не напугал, мухи не обидел», — говорил королевич Елисей, с укоризной покачивая головой. Голова принадлежала давешнему синемордому урюпнику…

Когда через три часа голосу деда Голуба уже не мог помочь даже заботливо вскипяченный и заваренный Мыськой травяной чай, бестселлер века был аккуратно закрыт, застегнут, завернут в простыню Кыся и с почестями уложен на подоконник.

А старик, наконец-то, дошел до своей кровати, сопровождаемый восторженной ребятней.

Стелить постель ему не пришлось — за него всё старательно, хоть и косо, сделали его почитатели.

— Ложись, ложись, деда, — стащила с его ног опорки Воронья.

— Спи, отдыхай, — дал тумака его подушке, чтоб стала попышнее, Векша.

— Завтра дальше почитаем? — просительно заглянул ему в глаза Грачик, заботливо натягивая на тощую старикову грудь не менее тощее и старое одеяло.

— Дед Голуб, извини меня за обзывание… пожалуйста… — протиснулся вперед лопоухий.

— И меня…

— И меня…

— Да я и позабыл уже, — натужным шепотом ответил дед и ласково потрепал раскаявшихся грешников по чернобрысым головенкам.

— А ты ведь и вправду не… ну, этот… — замялся Снегирча. — Который тот…

— Не сумасшедший? — помог засмущавшемуся мальчишке дед.

— Ну, да! — обрадовано закивал тот.

— Не больше, чем остальные, — усмехнулся Голуб. — Сам я в семье архивариуса родился в нашем Постоле шестьдесят семь годков назад. Когда мне было шесть лет, мы переехали в Чурское княжество — отца тогдашний князь заприметил и переманил. У меня же к архивному делу душа не лежала. В учениках побывал у переписчика книг, у библиотекаря, у игрушечника кукол из дерева резал… Восемнадцать исполнилось — вернулся в Постол, у костореза в обучении успел побыть, потом у гончара посуду расписывал. Через год, когда видно было, что не нужно никому больше ни фигурок резных, ни посуды расписной, сбежал я из государства нашего, да увязался за бродячим театром. По Белому Свету попутешествовал — и в Забугорье бывал, и в Лукоморье, один раз аж до самого Шатт-аль-Шейха доходили. А потом чую — стар стал, скитания радовать перестали. Думаю, с дуру, дай напоследок на родине побываю. Забыл, каков он — царь Костей. Мыслил, столько ремесел знаю — хоть какую работу в Постоле найду… Ан, вышло, что родному городу окромя сумасшедших никого не надо было. Выходит, толку от меня теперь людям — на ломаный грош…

— Дед Голуб?.. — выскользнул вперед Кысь, и по его торжественно-сосредоточенной физиономии сразу стало ясно, что ему на ум пришла, чтобы поселиться, какая-то великая идея. — А, дед Голуб?

— Что, витязь? — рассеянно оторвался старичок от невеселых размышлений.

— А… дед Голуб… Если я себя хорошо вести буду… и слушаться тебя… и слушать… и я тебе могу мясо из супа каждый день отдавать!.. И суп! И… и хлеб тоже… только не весь… Если так… то ты читать меня научишь?

— И меня! И меня! И нас тоже!!! — снова взорвалась спальня на разные голоса, словно птичья колония при виде кошки.

— Ой, раскричались, распищались, разверещались воробьята!.. Ой, сейчас оглохну!.. — шутливо закрыл уши ладошками и замотал головой старик. — Тс-с-с-с!!! Тихо, тихо, тихо! Хватит шуметь, огольцы! Ночь на дворе! Всем спать пора! А вот завтра, если не передумаете…

— Нет!..

— Вот завтра и начнем. И читать, и писать, и про страны разные, и счету, и рисовать научу, и фигурки из глины лепить, и игрушки деревянные делать. А ежели ты мне мясо, суп и хлеб отдавать будешь, витязь Постольский королевич Кысь, то тебе никакое учение в голову не полезет, это уж ты старику поверь. Так что, извини, но придется тебе свой обед лично съедать, на меня не рассчитывать.

— УРА-А-А-А!!! КАЧАЙ ДЕДА ГОЛУБА!!!

Так у старика появилась морская болезнь, шишка на затылке и с десяток синяков по всей анатомии, а в детском крыле — школа.

* * *

Малахай спал и видел лето, жару, малину и мед.

Причем всего этого было много и сразу — он сидел на зеленой опушке под припекающим полуденным солнышком, и в предвкушении пира облизывался на толстую дуплистую сосну — квартиру нескольких поколений лесных пчел — обрушившуюся от старости в роскошный малинник и развалившуюся от удара.

Поначалу пчелы, конечно, расстраивались и с неприязнью встречали все его попытки помочь им переместить запасы меда в какое-нибудь безопасное и надежное место, но потом, осознав всю бесперспективность такого подхода, улетели искать новое жилище и оставили своего добровольного помощника караулить семейное добро.

И только захмелевший от нежданного счастья медвежишка разинул рот на чужие соты, как кто-то невидимый и коварный плеснул ему под бок ледяной водой.

Конечно, перед лицом ожидающего его восхитительного пиршества на такой пустяк можно было бы и не обращать внимания — путь их балуется — но уж очень внезапное и обидное было нападение, и уж слишком студеная была вода…

И он проснулся.

Откуда-то справа ему под левый бок задувала тягучая струя холодного воздуха. Малахай недовольно заворчал, забормотал неразборчивые медвежьи ругательства, неуклюже перевернулся на другой бок и снова закрыл глаза, вызывая в памяти мед, малину и лето…

Но нахальный и пронырливый сквозняк в полном соответствии со своим названием сквозил теперь что было сил ему в бок правый, который, оказывается, способен мерзнуть не хуже и не меньше бока левого, что усыпляющего действия тоже отнюдь не оказывало.

Хорошо бы было, если бы сейчас этот противный ветер исчез, а сверху его накрыли чем-нибудь толстым, теплым и сонным, вроде овчинного полушубка или лапы медведицы… И еще неплохо было бы, если бы кто-нибудь сейчас полизал его в нос, или почесал за ухом… Или…

Где-то далеко, на другом этаже, гулко затопали по каменному полу человеческие ноги с подкованными копытами.

Вслед на ними — еще одни.

На улице ночь, а они там разбегались.

Вот и поспишь тут…

Ну что за люди!..

Медвежонок неохотно открыл глаза и вдруг понял, чего же ему на самом деле больше всего в жизни сейчас хотелось.

Ему хотелось меда и малины.

Но за неимением таковых сошли бы и кости с кашей и картофельными очистками — ими его кормила рыжая, как летнее солнышко, человеческая девушка, которая жила с ним в этой холодной неуютной угловатой берлоге.

И которая теперь непонятно куда подевалась вместе с кашей.

Малахай проскулил несколько раз, и так жалобно, что если бы Находка была здесь, то она немедленно осчастливила бы заголодавшего мишука своей порцией ужина или хотя бы почесыванием за ухом. Но ни еды, ни ласки не последовало, и мишка разочаровано замолчал и загрустил.

Передняя лапа уже не болела, но толку-то… Вот если бы лапы его слушались как раньше… Если бы он мог ходить… Если бы он мог хотя бы перевернуться с боку на бок… Уж он тогда не стал бы дожидаться милости от природы! Он встал бы и…

И тут медвежонка как катапультой подбросило.

Он же только что переворачивался!

А это значит…

Неплотно прикрытая дверь апартаментов ученицы убыр скрипнула, приоткрылась, и в продуваемый всеми ветрами и сквозняками коридор навстречу открытиям, приключениям и запропавшей куда-то каше с костями отважно выступил витязь в медвежьей шкуре. Оставляя за спиной разгрызенные лубки шины, изжеванный стул на дрожащих ножках, разодранный диванчик, испуганно ощетинившийся пружинами, и уроненную на заставленный чашками и плошками с непонятными зельями стол тяжелую гардину.

Теперь рыжая не сможет сказать, что я ее не звал.

И в следующий раз еще хорошенько подумает, прежде чем съедать мою кашу и пропадать без следа.

А сейчас — хлеба и зрелищ!

Ну, или каши и развлечений.

Малахай потянул носом, откуда ветер дует, и бесстрашно отправился в поход.

Медвежьи его чувства подсказали, что слева от двери коридор быстро и безрезультатно заканчивается, и поэтому более плодотворно будет начать с исследования длинного коридора справа от него.

Длинного, холодного, скучного, пустого коридора, уныло уточнил он определение несколько минут спустя.

Слегка подрастеряв первооткрывательский пыл, лохматый исследователь остановился и присел передохнуть и привести в порядок мысли и путевые заметки. Знакомые запахи, конечно, были, но из-за ветродуев, свободно носящихся по аэродинамической трубе, именуемой непосвященными коридором, определить кто, куда и когда прошел возможным не представлялось. Иногда порывы случайного ветерка доносили до него слабый запах кухни, но где ее было искать в этом каменном человеческом лесу, тоже было не очень понятно…

Медвежка сокрушенно вздохнул и стал осматриваться по сторонам, напряженно тараща глазенки, вглядываясь во тьму: если уж с пропитанием ничего не вышло, то не найдется ли случайно вокруг каких-нибудь развлечений или, на худой конец, короткой дороги к ним?

И тут из-за густых черных клубящихся, словно дым туч выглянула луна.

Оказывается, он выбрал место привала как раз напротив полуоткрытой двери в какую-то новую и, наверняка, интересную человеческую берлогу!..

На первый взгляд комната медвежонка разочаровала.

На второй тоже.

Не найдя ничего любопытного и на третий, последний, Малахай решил отправиться дальше, напоследок оборвав гардины[32].

Одна сдалась без боя, глухо ухнувшись на пол и расколовшись пополам.

Вторая оказалась приколочена на совесть.

Медвежка впился в портьеру когтями, поджал задние лапы и, кряхтя, повис, ожидая стука и падения в любую секунду, но в этот раз отработанная технология отчего-то дала сбой.

Удивленный отсутствием событий, он отпустил пыльную ткань, потер лапой нос, снова вцепился в престарелый плюш, для верности оттолкнулся лапами от стены и… полетел.

Вперед-назад.

Назад-вперед.

Об стенку — шмяк.

Об стол — стук.

Об шкаф — бряк.

Стул — брык.

Кр-р-расота!!!..

И только мишук распробовал, оживился и стал получать удовольствие от неожиданного аттракциона, как коварная портьера с коротким сухим треском оторвалась от гардины, и косолапый со всего маху, в обнимку со шторой и пятками вперед, влетел в резную дверку шкафа.

Полированная дощечка хрустнула, шкаф на секунду отпрянул к стене, задрав испуганно передние ножки, но, не удержав равновесия, откачнулся обратно и с оглушительным грохотом, сыпля ящичками, полками и дверцами, повалился на пол.

Не помня себя от страха, скуля и подвывая, Малахай вылетел в открытую дверь, одним прыжком пересек коридор, сломя голову стремясь туда, где удивленным желтым глазом взирала на него ночь. Подпрыгнув, он приземлился на узкий подоконник, не удержал равновесия, выбил лобастой башкой чахлую рассохшуюся раму и вывалился через окно во двор словно лохматая комета, оставляя за собой шлейф из щепок и осколков.

Не разбирая дороги и даже не оборачиваясь, чтобы поглядеть, не догоняет ли его ужасный и, без сомнения, медведеядный шкаф, несся он вперед, громко жалуясь на судьбу, пока внезапно перед ним не возникла из мрака огромная сплошная деревянная стена: ни оббежать, ни уронить, ни прошибить…

Из-за которой призывно пахнýло теплом и лошадьми.

И — вы не поверите! — лошади тоже были чем-то обеспокоены, и им тоже немедленно требовались утешение и сочувствие!

Медвежонок остановился, задрал голову, оценивая обстановку, и в следующую секунду уже карабкался по столбу, не забывая урчать и пыхтеть как можно громче, чтобы его новые друзья слышали его и знали, что подмога идет.

Услышали его кони или нет — он так и не понял, но в конюшне совершенно неожиданно стало твориться что-то странное.

Обитатели ее заржали дурными голосами, затопали, забились в стойлах, словно чего-то испугались…

Держитесь!!!..

Малахай торопливо долез до самого верха, рыча от вынужденного промедления оторвал когтями широкую доску и стал протискиваться под крытую дранкой крышу, фыркая и чихая от пыли и непривычного запаха сена.

Дерево перегородок между стойлами внизу затрещало под исступленным натиском лошадиных копыт, протестующее завизжали вырывающиеся из насиженных гнезд гвозди…

Я сейчас!.. Я иду!.. Я бе…

Погнивший, давно не ремонтировавшийся настил потолка угрожающе прогнулся под весом медвежишки, и вдруг звонко хрустнул и проломился.

— …гу!!!..

И ошарашенный неожиданным полетом Малахай десантировался на спину огромному черному жеребцу.

Правда, поскольку навыков верховой езды у него не было, этот круг родео для него кончился почти моментально: конь неистово всхрапнул, яростно подкинул мощный круп, и изумленный медвежка, ядром перелетев через остатки перегородки, оказался в стойле напротив.

Обитатель его — флегматичный до сих пор ломовой мерин Цветик, совершенно внезапно оказавшись в компании ощетинившегося зубами и когтями и завывающего дурным голосом лесного чудовища, решил, что пришел его смертный час, отчаянно заржал и ломанулся вперед очертя голову, сбивая, снося и сворачивая всё и всех на своем пути. Перегородки, столбы, упряжь, ворота — всё летело в разные стороны и крошилось под могучей грудью и копытами, словно игрушечное. И что не разгромил Цветик, доламывали его вконец обезумевшие соплеменники, вырвавшиеся из разбитых стойл на свободу.

И, едва последняя лошадь бешеным галопом вылетела в ночь, как разгромленная конюшня затрещала всеми не изувеченными еще досками, задрожала всеми двумя не перекошенными еще столбами, закачалась, будто шалаш под ураганом, и рухнула наземь в облаке трухи и пыли.

— Пожар!..

— Война!..

— Разбойники!..

— Землетрясение!..

— Лошади взбесились!..

— Лови!..

— Хватай!..

— Берегись!..

— Спасайся!!!..

Люди с факелами и лампами закричали, забегали, заметались, словно граждане разворошенного муравейника, затопали по коридорам, заносились по двору, запрыгали по лестницам…

И никому, абсолютно никому из них не было никакого дела до улепетывающего со всех четырех лап по собственному следу-запаху обратно в холодную берлогу своей рыжеволосой человеческой девушки взъерошенного пропыленного перепуганного медвежонка.

Никому я во всем мире не нужен…

Никто меня не любит…

Не понимает…

Не кормит…

От расстройства в пустой темной комнате медвежке стало совсем грустно и одиноко, и он оторвал шторы от поверженной гардины, затащил их под выпотрошенный диванчик, куда не задували провокационные сквозняки, сделал из них гнездо, улегся и заснул крепким сном обиженного медведя с чистой совестью.

* * *

Здравствуй, дорогой дневничок. Может, конечно, я в тебя слишком часто пишу, и надоел тебе хуже зубной боли, но уж такая твоя планида. Поэтому слушай.

Событий у меня несколько.

Во-первых, дочитал «Словарь иноземных слов». Теперь понять не могу, какие из слов, что у меня в голове, иноземные, а какие — мои собственные. Как контуженый хожу. Кондрат ухохатывается и говорит, что это пройдет, если с недельку кроме того, что на заборах пишут, ничего больше не читать. Клин клином, вроде… Надо будет попробовать, а то ведь меня теперь не понимает даже Иван.

Да… Тяжела ты, доля интеллигента…

Во-вторых, три дня назад, ближе к полуночи, произошел непонятный феномен: лошади взбесились все разом, уронили конюшню и рассредоточились по двору. Хорошо еще, что ворота были заблокированы. И так-то кое-как переловили. Конюх клянется, что когда уходил, то оставил всех в состоянии толерантности. Врет, каналья. Что у них там произошло на самом деле — вряд ли когда-либо станет достоянием общественного мнения, но толерантная лошадь не пойдет громить конюшню — это даже я знаю.

Лошадиное поголовье пришлось перевести на ПМЖ в каретный сарай, благо из карет там была одна водовозная бочка. Позвали плотников, попросили соорудить что-то вроде стойл.

Что сказать по результатам труда?

Что попросили, то и получили. Что-то вроде стойл и вышло, но лошади довольны, а нам и подавно индифферентно.

Развалинам сначала хотели сохранить статус-кво, потом — пустить на дрова, но тут вмешался новый учитель дед Голуб и сказал, что детям для развития в гормональную личность будущего нужно место для игр, и предложил построить на месте утилизированной конюшни что-то вроде замка или крепости.

Сказали плотникам — они и рады стараться.

«Что-то вроде» у них лучше всего выходит.

Так что, через два дня получили пять веревочных качелей, четыре горки в виде сторожевых башен, три домика из штакетин, три песочницы под одним грибком с тремя ножками, но без песка, неопознанную конструкцию из шести пересекающихся лестниц и перекладину — то ли для повешений, то ли для подтягиваний, то ли для выбивания одеял. А по разным углам замка водрузили на жердях два щита старых круглых с прибитыми к ним бадьями без дна — для неизвестной даже самим плотникам цели. Непонятно, но декоративно. Обструкция, наверное.

И всё бы ничего, но чтобы добраться до вышеуказанного изобилия детям каждый раз приходится брать штурмом трехметровые стены: подъемный мост заклинило в первый же день в положении «поднято», исправить его можно только с внутренней стороны, а через стены наши труженики пилы и топора в замок попасть не могут по причине престарелого возраста. Поэтому сколотили еще пару лестниц, сказали, что, мол, осадные, а детишкам того и надо.

И, кстати, расплатились мы с ними новыми Находкиными амулетами. К грелкам и светильникам диверсифицировали еще целый ассортимент: от клопов, от мышей, для усиления зрения, слуха и от стоматологической боли. Отличаются они и по длительности действия: зеленое свечение — три недели, синее — шесть, красное — девять. По антологии с медью, серебром и золотом. Так привычнее, чем зимой и летом все одним светом. И прозвал их народ уже соответственно: зелененькие, синенькие и красненькие.

Поскольку стандартных денег всё равно в стране дефолт, то наши самодельные пошли в ход только так. Вечером сегодня же по просьбе Ивана съездил к этим плотникам, поинтересовался, что они с амулетами сделали.

Слава Богу, всё в порядке.

Один поменял две штуки на новую пару сапог, второй купил за один картошки полмешка, правда, маленького и мелкой, третий по долгам расплатился, и так далее. Иван говорит, что завтра у ворот управы может выстроиться очередь из желающих поработать на город — госзаказ получить, чтобы хоть квази-деньгами, да финансирование народу выдали.

Пусть выстраивается.

Находка наша в три смены трудится, колдует, наговаривает, чтобы всем хватило.

Побледнела, похудела, с лица спала, бедняга — тень отца Гамлета, а не ученица убыр. Кондрат от нее теперь далеко не отходит. Как она позавчера от переутомления в обморок хлопнулась прямо в коридоре чуть не с лестницы, так он теперь за ней как за малым ребенком ухаживает, разве что на руках не носит.

И, кстати, о детях! Парни смеются: ребенок, говорят, у них уже есть. Тот медвежонок, что Кондраха в лесу раненым подобрал, ходить недавно начал. Только пугливый какой-то попался: в одиночку за порог Находкиных апартаментов — ни ногой, всё за ней следует, как привязанный. А ей сейчас не до прогулок, вот и он далеко не уходит.

Ну, да ничего.

Поди, со временем акклиматизируется, адаптируется, интегрируется и во двор выходить начнет. С лошадями познакомится — другой фауны у нас ведь нет. И ему развлечение, и нам на них глядеть веселее.

* * *

У абсолютно не примечательного для непосвященного места, но, очевидно, наполненного тайным значением для братьев-браконьеров, охототряд под руководством Сойкана и истребители разбойников во главе с Бурандуком распрощались и направились в разные стороны — каждый по своим делам.

Истребители — осматривать очень многообещающий распадок к северу от Косого хребта, где Сойкан, будь он на месте лесных грабителей, устроил бы себе базу.

Охотники — на поиски кабана, чьи размеры уступали только его зловредности, и количество жалоб на которого уже вплотную приближалось к числу жалоб на разбойников. Но, поскольку, гигантский кабан[33], как птица счастья, всё время выскальзывал из мстительных человеческих рук, а есть городу хотелось каждый день, то сегодня решено было разделиться: Серафима и Иван, взявший на один день отпуск за свой счет, в сопровождении Бурандука отправились выслеживать наглого громилу, а остальные охотники — добывать пропитание горожанам.

Маленький карательный охототряд пробирался молча, прислушиваясь к каждому звуку, что издавал дремлющий зябкой ноябрьской предзимней дремой продрогший от холодных дождей, перемежающихся бесснежными заморозками, лес.

Вернее, прислушивался к пульсу чащобы только Иванушка, потому что товарищи его по артели были больше заняты поиском следов на пружинистом линолеуме из слежавшихся черно-бурых листьев. Он же, сколько ни смотрел, кроме подобия тестов Роршаха не увидел ничего, и посему был освобожден от сей повинности и отослан в сторону, чтобы не мешался, под благовидным предлогом прослушивания передвижений врага народа.

И именно поэтому он был первым, кто услышал фырканье, тяжелые шаги и скрип дерева впереди, метрах в двадцати от выглядывающих, выщупывающих и буквально вынюхивающих след охотников.

Кабан?

Роет желуди?

Конечно, втроем, без собаки и с одной рогатиной его не возьмешь, но если попасть стрелой ему точно в глаз или другое уязвимое место, вот бы знать еще где оно…

Это ж сколько мяса!..

— Там!!!.. — с округлившимися глазами прошипел лукоморец и ткнул луком в сторону подозрительных звуков. — Ходит!!!..

Охотников как ветром сдуло со своей невидимой тропы. Словно по волшебству очутились они рядом с Иваном, рогатина приведена в боеготовность, а стрелы — наложены на тетивы.

— Где? — просигналила ему безмолвно Серафима, подняв и опустив брови несколько раз.

Супруг решительно натянул тетиву, коротко мотнул головой в направлении потревоживших его покой влажных вздохов и проворно стал прокладывать дорогу в мокрых кустах к своей первой добыче.

Только бы не убежал, только бы не убежал, только бы не у…

Кусты и пригорок кончились одновременно и внезапно.

— А-а-а-а!..

— О-о-о-о!!!..

— Ваньша?..

— Разбойники!!!..

— Держи его!!!..

— Он на меня набросился!!!..

— Извините…

— БЕЙ РАЗБОЙНИКА!!!..

— Иван, ты где?! — Серафима бросилась по следам так внезапно и эффектно пропавшего мужа, остальные — за ней.

Оказалось, угрюмые взъерошенные кусты скрывали не только намеченную жертву, но и крутой каменистый обрыв и дорогу.

На которой стоял обоз и лежал под копытами коня и остриями коротких мечей четырех сердитых охранников ее любезный супруг.

От открывшейся перед глазами мизансцены у царевны помутилось в глазах.

— У-у-у-у!.. — закричал кто-то страшно и, по какой-то загадочной причине, ее голосом…

Пришла она в себя оттого, что ее крепко держали несколько пар рук, а кто-то голосом Иванушки уговаривал:

— Не трогай, оставь их, пожалуйста, они не хотели меня убивать, они просто подумали, что я — разбойник!..

Пелена с ясных очей спала, Сенька опустила меч и бегло оглядела поле короткого боя: разрубленные шапки и чужие мечи в дорожной грязи, испуганно присевшие и втянувшие головы в плечи кони, и деревья у противоположной стороны дороги, украшенные гирляндами вцепившихся в далеко не самые нижние ветки бородатых мужиков.

— Ваньша, живой?.. — обеспокоено нашла она глазами перемазанного грязью царевича, вставшего грудью на защиту пленных под одним из деревьев, и с облегчением перевела дух.

— Живой… — пришиблено кивнул непокрытой головой Иван.

— А разбойники все тут? — снова заволновалась Серафима, пересчитывая притихших мужиков на ветках. — А зверь твой где?

— Да это не разбойники, Сеня, это купцы… — Иванушка покрылся пунцовыми пятнами, неопределенно взмахнул все еще сжимающей обломки лука рукой и опустил с убитым видом глаза, жалея, что провалился только до уровня лесной дороги, а не сквозь землю. — Тут… недоразумение такое, понимаешь… Я за зверя их обоз принял… А они меня — за разбойника… И обрыв я не углядел, под ноги их каравану и свалился…

Серафима задумалась, что бы такое сказать по этому поводу, чтобы никого не обидеть, и решила лучше промолчать.

Но заговорил самый толстый бородач на березе, метрах в четырех над их головами.

Может быть, он помалкивал бы еще, но ветка под ним начала угрожающе потрескивать и прогибаться.

— Так нам можно слазить? — пробасил он оскорблено.

Царевна кинула меч в ножны и равнодушно махнула рукой:

— Валяйте… Раз уж вам там так не нравится…

Возчики и охрана перевели дух и медленно поползли к стволам и вниз.

Купцу не пришлось утруждать себя, потому что ветка вдруг и без дальнейших предупреждений обломилась, и он, не успев охнуть, оказался рядом со своим товаром быстрее всех.

Царевич кинулся было поднимать и отряхивать его, но купец раздраженно оттолкнул руку непрошеной помощи и дождался своих.

— Извините, что так вышло… — спотыкался, заглядывая в сердитые лица, Иван. — Я честное слово не видел этого обрыва… И не думал, что здесь, в такой чаще, может быть дорога… И, кстати, разрешите представиться: Иван, из Лукоморья… А это моя супруга… Серафима… и наш проводник из Постола… Мы… охотники… вообще-то…

Старший, все еще обиженно косясь на царевну, шмыгнул носом и мрачно буркнул:

— Хверапонт, купец из Хорохорья. Везем хлеб в Сабрумайское княжество.

— Хлеб?!.. — в голос воскликнули охотники.

— Так это вам к нам, с таким товаром! — просиял счастливой улыбкой Бурандук.

— Мы у вас враз всё купим! — поддержал его Иван.

Ни один, даже самый мрачный и обиженный купец не может долго оставаться мрачным и обиженным, если речь идет о прибыли.

— Так у меня ведь зерно — первый сорт, отборное, — цепко прищурился он, обводя заинтересованным взглядом постольцев. — Я дешево за него не возьму.

— А… сколько вы просите? — чувствуя, как из середины груди расползается неприятный холодок, задал вопрос Иванушка.

Купец сообщил.

— Сколько?!.. — вытаращили глаза охотники.

— А я не знал, что зерно может стоить так дорого… — растерянно захлопал светлыми ресницами лукоморец.

— А оно и не стоит, — мило улыбнулась Хверапонту Сенька. — Правда? Оно стоит раза в три дешевле.

— Сколько?!.. — настала очередь таращить заплывшие жиром очи купчине. — Да я лучше его на землю прямо тут вывалю!..

— Прекрасно, мы соберем, — незамедлительно поддержала его намерения царевна.

— Коням скормлю!..

— Вместе с конями, — тут же внесла поправку она.

— Да это же грабеж среди бела дня!!! — торговец оставил попытки пробить крепостную стену совести царевны самодельными фигурами речи и прибег к более простому методу: обратился к Иванушке как к самому слабому звену в делегации и стал давить на жалость. — Да мне за него надо будет уплатить деревенским в два раза больше, чем вы предлагаете!.. А лошади? А возничие? А дорога? А ведь мне еще этим… — чиркнул он неприязненным взглядом по охранникам и, скрепя сердце, опустил напрашивающийся эпитет, — платить!..

— А вы с них за проезд обратно до дома плату возьмите, вот и отработаете свое, — изобретательно посоветовала Серафима.

Купец рассмотрел идею, принял к сведению, но покачал головой:

— Нет. Я лучше к сабрумаям поеду, и чего мой товар стоит, то за него и возьму. И еще больше.

— В два раза? — уступила Серафима.

— Нет, — не уступил купец.

— В полтора?

Купец помотал головой.

— А если подумать?

Он подумал, как и было предложено, и тяжело вздохнул:

— Ладно…

Лица охотников стали расплываться в улыбках.

— …скину сотню…

Улыбки застыли, так и не распустившись. Иван и Серафима переглянулись, пожали плечами и нехотя кивнули: мол, что с тобой делать, уговорил.

— Деньги наличными и сразу, — жадно договорил Хверапонт.

Холод в середине Ивановой груди, исчезнувший было, вспыхнул белым пламенем вновь.

— А… э-э-э… в долг?..

Презрительный взгляд купца пригвоздил его к месту и ненадолго лишил дара речи.

— В обмен на товар? — подхватила выпавшее из рук поверженного супруга знамя международной торговли царевна.

— Какой? — поморщился купчина.

— Н-ну… на мечи… — вспомнила результаты инвентаризации активов государства она.

— Ватные? — пренебрежительно поинтересовался он.

— Н-нет, железные, — недоуменно нахмурилась Серафима. — А на что они ватные-то, кому нужны?

— Как — на что? — ошалело захлопал очами торговец. — А если по голове ими попадет?

— Так железными-то даже лучше, — осторожно просветила она не посвященного, видимо, в тайны вооружений и способы ведения войны Хверапонта.

— Это смотря по чьей голове, — мстительно-многозначительно прокомментировал купец, всё еще не забыв позорное сидение на дереве и не менее позорное его прерывание.

— А вам, позвольте узнать, какие надо? — пришел на помощь супруге Иван, с трудом игнорируя и многозначительность, и крутящийся на языке ответ.

— Я же сказал, ватные. Или надувные…

— Надувные?!..

— Только у вас их не делают, я же знаю, о чем говорю.

— Естественно, не делают! Да и какой дурак у вас в Хорохорье воюет надувными мечами?! — не выдержала Сенька.

— Воюет?!.. — отвисла челюсть у купца. — Так вы мне предлагали на всю сумму взять МЕЧИ?!..

— Н-ну да…

— Игнаш, трогай!

Не говоря больше ни слова, купчина махнул головному возчику и грузно плюхнулся на край ближайшего воза.

— Постойте!.. — Иванушка вцепился обеими руками в бортик телеги, тщетно пытаясь если не остановить, то хотя бы замедлить ее ход. — Погодите!.. Вы не можете уехать просто так!.. Мы заплатим!.. Мы найдем что-нибудь!.. Честное слово!.. Ну, будьте же человеком, Хверапонт!.. Там же люди голодают!.. Восемь тысяч!.. Они же ваши соседи!.. У них правда есть нечего!.. Нам нужен хлеб!.. Как воздух!.. Как… как…

— Да что ты с ним церемонишься! — гневно свистнул, рассекая воздух, меч Серафимы.

— Нет, Сеня, так тоже нельзя! — царевич выпустил воз и ухватился теперь уже за жену. — Мы не можем вот так отбирать у людей их собственное имущество!

— Это вы не можете… а мы — можем… — пыхтела Серафима, стараясь вырваться из крепких объятий супруга без применения холодного оружия и приемов рукопашного боя. — Этот клещ… кровопийца… ему кроме денег на все наплевать… Пусти…

— Не пущу!..

— Гоните, гоните!.. — завопил купец, подпрыгивая на своем возу и дико косясь из-за плеча на семейные разборки лукоморского царского дома. — Быстрее!.. Пошли, пошли, чего встали!..

Защелкали кнуты, зацокали резко и пронзительно языки, и отдохнувшие кони прибавили шагу, унося от лукоморской четы и костеев забрезжившую было надежду на разрешение продовольственной проблемы Постола на ближайшую неделю.

— Пусти, тебе говорят!.. — свирепо рявкнула царевна, и руки Иванушки разжались.

— Нет, Сеня, стой, пожалуйста!.. — успел все же ухватить он ее за рукав прежде, чем она пустилась вдогонку за обозом. — Мы же не бандиты!.. Пусть он своё зерно… своим зерном… со своим зерном… что хочет, делает!..[34] А мы и без него продукты найдем!.. Не очень-то и надо!..

Серафима ожесточенно зыркнула вслед уходящему каравану, потом на супруга, швырнула меч в ножны и яростно поджала губы:

— Надо, Ваня, надо. Очень надо. И если бы не твои дурацкие понятия о частной собственности и о чем там еще, постольцы бы могли несколько дней думать про что-нибудь другое, нежели жратва!

Иванушка вдохнул, расширил глаза, побелел, но не нашелся, что сказать, и лишь стоял в грязи и отчаянно взмахивал руками, беззвучно доказывая что-то то ли невидимому оппоненту, то ли себе.

Лицо Серафимы же приняло сосредоточенное, хищное выражение охотника, поймавшего след увертливого, но аппетитного зверя. Она подбежала к охотникам, быстрым движением стряхнула с плеч мешок, выудила из него карту и сунула им под нос. После короткого объяснения сути волшебной трансформации холмов в стопку кривых блинов, речек и дорог — в извилистые загогули, а чащоб — в карикатурные образы абстрактных лесных насаждений те радостно закивали головами и стали энергично тыкать пальцами то в одну точку на жестком пергаменте, то в другую, горячо что-то поясняя при этом. Царевна, не проронив ни слова, внимала, кивала и, по лицу ее было видно, составляла какой-то план.

Наконец, дослушав объяснения братьев до конца, она медленно кивнула, шкодно ухмыльнулась и подошла к застывшему в поединке с совестью супругу.

— Вань, — ласково обратилась она к нему. — Видишь ли, я сейчас срочно вынуждена покинуть ваше замечательное общество и вернуться в Постол.

— А?.. Что случилось?.. — рассеяно поинтересовался Иван потусторонним голосом, с усилием оторвавшись от битвы всепобедительного добра и отвратительной необходимости в своей отдельно взятой душе.

— Я… это… вспомнила вдруг… по-моему, я чайник забыла выключить…

— Что?..

— И свет, и утюг, — не терпящим возражения тоном завершила она. — И поэтому мне надо бежать. Бурандук останется с тобой, я сама дорогу найду, я запомнила. Сейчас мы, значит, здесь… Но давай договоримся, что на ночь вы остановитесь вот здесь… за этой горкой… и сделаете привал на ночь вот тут…

Она расстелила на бурой жесткой траве карту и обвела указательным пальцем веселое зеленое пятно, призванное изображать низинку в месте максимального приближения одного из притоков Постолки к дороге, трудолюбиво обогнувшей ту самую горку.

— Я постараюсь догнать вас и быть там утром, хорошо?

— А как же охота? — уставился непонимающе на жену Иванушка.

— Ну, ты-то ведь остаешься, значит, я спокойна. Пусть зверье местное волнуется, мне-то чего переживать? — обворожительно улыбнулась она ему, подмигнула, подхватила мешок и побежала карабкаться в горку, с которой полчаса назад так своевременно и героически съехал вверх тормашками царевич.

— Сеня, постой, что ты задумала?.. — пришел, наконец, к какому-то тревожному выводу и сделал шаг к своей непоседливой супруге он, но той уже и след простыл.

* * *

Сенька, Прохор, Фома, Спиридон, Захар и Кузьма заканчивали последние приготовления, когда возбужденный Сойкан вынырнул из дальнего куста и вприпрыжку помчался прямой наводкой к ним.

— Нашел! — довольно доложил он свистящим, задыхающимся шепотом. — Обоих нашел! Обозники расположились на берегу реки, от нас к западу минутах в десяти ходу, метрах в ста от дороги, а его высочество с Бурандуком к западу уже от них минутах в пятнадцати!

— А хорохорцы что сейчас делают? — деловито спросила Серафима, в уме внося последние коррективы в давно оформившийся план.

— Торгаши уже повечеряли и спать укладываются, на посту одного лопуха оставили.

— Почему лопуха? — заинтересовалась царевна методом скоростной дистанционной диагностики личности имени Сойкана.

— А кто еще, по-вашему, спиной к реке и лицом к костру сидит и на свои возы да коней пялится? — презрительно фыркнул костей.

Царевна обдумала аргумент охотника и серьезно кивнула: сидящий ночью среди дикого леса лицом к костру рисковал кроме этого самого костра ничего больше в своей жизни не увидеть. Караульный и впрямь был лопух, и обжалованию это не подлежало.

— А берег там какой? — вернулась к уточнению деталей операции «Ограбление по-лукоморски» она.

— Берег там пологий, что твой стол! Они возы полукругом поставили, отгородились, вроде, а с речки-то — пешком заходи!

— А что, и зайдем, — плутовски ухмыльнулся Фома. — Держитесь, купчики!

— Все замаскировались? — окинула Сенька шальным горящим взглядом свой перемазанный золой из костра и наряженный в вывернутые наизнанку и вывалянные в этой же золе тулупчики оперотряд, и больше всего напоминающий теперь артель безработных трубочистов[35]. — Веревки не спутаны? Кто что делает, все помнят? Меня ведь рядом не будет.

Гвардейцы деловито кивнули.

— Сразу, как только появится Иван, кричите, что их там, наверное, много, и разбегайтесь той же дорогой, что и пришли.

— Хорошо.

— План предельно простой, осечек быть не должно, — с видом генералиссимуса перед сражением, решающим судьбу государства, царевна прохаживалась перед нестройным строем замаскированных гвардейцев. — На кону — целый обоз зерна. Здесь и сейчас, а не через неделю или месяц. А это значит, что все способы хороши. Но до членовредительства постарайтесь не доходить.

— Ясно.

— Сигналы для беглеца готовы? — строго глянула она на Сойкана.

— Готовы, — весело кивнул тот. — Сначала — пень подпаленный, потом — горка гнилушек светящихся, дальше — следующая, а там уж и его высочества костерок увидеть должен, коли не слепой. А там как по маслу всё покатится, успевай спасайся, братцы-разбойнички.

— Гут, — расплылась в лукавой улыбке царевна и надела кольцо-кошку, позволяющее ей видеть в темноте как днем. — Народ, выдвигаемся!..

* * *

Юська, стражник, которому выпала первая смена караулить сон каравана, сидел на земле рядом с шатром перед самым костром, с топором в обнимку, и размышлял о жизни.

Жизнь у него была длинная, ровная и скучная, как река на равнине, и протекала так же сонно и неторопливо, несмотря на все его усилия.

В семнадцать лет хочется подвигов и приключений, да таких, чтобы дух захватывало и сердце колотилось, как дятел с зубной болью об березу. В их же мирном хлеборобском Хорохорье, в родной деревне самое захватывающее приключение — поездка на мельницу, или в город на ярмарку. Мужики с гордостью и замиранием сердца говорили об этом полгода-год, до следующего настолько же волнительного события, выкапывая из памяти или отважно придумывая самые незначительные подробности и раздувая их до размеров героической саги. Юська отчаянно завидовал им с самого детства, ему тоже хотелось внимания, восхищения и славы, но не такой, обыденной и скучной, а большой, настоящей, чтобы помнилась односельчанами не полгода-год, а года, по крайней мере, три! И он с нетерпением сначала ждал, пока вырастет, потом пока их семья поднимет из сорняков новое дальнее поле, затем пока женится старший брат, далее пока накопят на пять коров удойной шантоньской породы, следом — пока построят среднему брату хату, пока очистят от камней еще одно новое поле… А приключений как не было, так и не было, и слава все не приходила да не приходила… И, наконец, в один прекрасный день молодой селянин вдруг понял, что приключений нельзя ждать. Их надо искать.

И неожиданно для самого себя уступил подначкам друга Пархирия и нанялся в караульщики к купцу, что приехал брать у них на реализацию зерно для какого-то сабрумайского князя. Дальняя дорога, трудности, разбойники, схватки — уж тут-то признания и почестей точно не миновать!..

В первые четыре часа он ни секунду не сомневался в правильности своего решения.

С того момента прошло уже две недели, дальней дороги и трудностей хватало с лихвой, но вот славы и геройства на его долю пока не приходилось вовсе. Приключений, и тех пока было только два. Первое — когда он тайком среди ночи удирал из дома, перебудил всех, споткнувшись о жбан с квасом, и прощаться с малой родиной пришлось под ругань отца, причитания матери и дружное ржание брательников. А второе — сегодня, когда на них сначала с откоса свалился неуклюжий охотник, а потом его свирепая жена загнала их всех на деревья. Короче, похвастаться по возвращении домой было пока шибко-то и нечем, и это немало печалило авантюрно настроенного хорохорца. Видно, ждать, пока приключения обрушатся на него, придется еще очень долго даже в столь желанной, окруженной ореолом романтики и славы, роли охранника обоза дальнего следования…

Неизвестно, готов ли был Юська обрушившийся на него глухой тяжелый удар посчитать за третье приключение, но пока дождался он только этого.

Не успев даже охнуть, он меланхолично закатил глаза и осел на траву рядом с охраняемым объектом, которому без его попечения тоже стоять оставалось недолго.

Вынырнувшие из мрака над рекой оборванные чумазые личности злокозненно выдернули из земли колышки, и палатка заботливой наседкой цвета «хаки» накрыла сладко спящих торговцев.

Гвардейцы, усвоившие свои роли на «пять», бросились молча вытаскивать из дебрей промасленной мешковины заспанных хорохорцев и вязать их в одну большую человеческую вязанку.

По молчаливому согласию Кузьма отделил поверженного в посттравматический сон караульщика от его зверского вида топора, оттащил к западной части импровизированной крепости, несколько раз обмотал веревку вокруг его запястий, игриво завязал ее на кокетливый бантик, и привалил хорохорца спиной к колесу.

— Эй, парень?.. — легонько похлопал он незадачливого стражника по щекам, и тот обиженно всхлипнул и застонал, медленно приходя в себя.

— Не спи, замерзнешь, — многозначительно посоветовал ему Кузьма, нахлобучил на лоб караульщика оброненный им же раньше колпак, утвердительно кивнул притаившейся за дальним возом Серафиме и поспешил вернуться к друзьям у костра.

Там как раз начиналось второе действие спектакля.

— Кто из вас тут купцы?

— А ну, выворачивай карманы, быстро!

— Так они же связаны…

— И чего теперь, нам самим у них по карманам лазить?

— А кому сейчас легко?..

Юська вздрогнул, мотнул гудящей и местами потрескивающей[36] головой, уронил на колени колпак и окончательно проснулся.

Так это не сон!

Только что ему снилось, что на его обоз напали вооруженные до зубов разбойники, всех связали и требуют денег, и вот, на тебе! На их обоз действительно напали вооруженные до зубов разбойники, всех связали и требуют денег!

О чем только их часовой думал, остолоп, куда смотрел, дурило деревенское!!!..

ОЙ.

Часовым-то ведь был он…

Приключение, однако…

Сбылась мечта…

И чего теперь делать?

И почему так неудобно сидеть?

Парень робко пошевелил затекшими плечами и пришел сразу к двум выводам. Первый, что неудобно сидеть ему потому, что руки у него за спиной связаны. Второй — что связывавший его болван понимал в своем деле приблизительно столько же, как и он — в караульном: веревки можно было развязать, едва потянув.

Чем он и воспользовался.

Колючая пенька упала на траву, и Юська лихорадочно принялся тереть не столько затекшие, сколько зудевшие от грубой веревки запястья, кляня грабителей, свою глупость, день, когда ему захотелось славы и приключений, час, когда ворчливый сквалыжный Хверапонт приехал в их деревню, коварного другана Пархирия, который сам-то остался дома, ротозея-отца, который его не поймал в ту ночь, когда он убегал…

Ну, кто же мог знать, что приключения — это так опасно?!..

Первые крупнокалиберные капли дождя, собиравшегося весь вечер, больно ударили горе-путешественника по лицу, застучали по плечам, по макушке, по коленкам и сапогам…

Парнишка снова вынырнул из внутреннего мира во внешний — огромный, враждебный, а теперь еще и мокрый.

— …И это что, по-вашему, деньги? — возмущенно рычал огромного роста разбойник у самого костра, потрясая перед носами обездвиженных путами и страхом хорохорцев полупустыми кошелями с тускло побрякивающими медяками внутри.

— А ну, сказывайте, вражины, куда деньги попрятали!.. — проревел грозно второй грабитель.

— Сами лучше говорите!

— А то заставим!

— Хуже будет!

— Пожалеете!

ОЙ.

Что это они собрались с ними делать?!..

Мучить?..

При одной мысли об этом спутанные волосы на макушке Юськи приподнялись и зашевелились, будто стараясь убежать, если уж их хозяин не догадывается это сделать.

И почему никто не смотрит на него?

Позабыли? Или решили, что он умер?

Не дождутся!

Хм… Не смотрят — и не надо…

Должно же быть, в конце концов, в жизни счастье!

То есть, если он сейчас тихохонько нырнет под воз и вынырнет с обратной стороны…

Додумать голова Юськи не успела, потому что весь остальной Юська в ту же секунду кинулся под телегу, перекатился, перевернулся, и спустя мгновение был уже на свободе.

Свобода у входа встретила его не слишком радостно: дождь успел войти во вкус, и теперь частые острые струи с угрюмой целеустремленностью пронзали ничтожные остатки листьев на деревьях у него над головой и прошивали землю, казалось, насквозь.

Мокрый, холодный, жалкий Юська обнял себя руками и тоскливо втянул голову в плечи.

Что теперь?

За спиной лютовали бандиты.

Впереди — сплошной дождь стеной и непроглядная тьма, в которой должен прятаться от ливня лес, если он правильно помнит, и если тот не передумал… В таком мраке прямо перед ним могла простираться бездонная пропасть, и он заметил бы ее только туда свалившись!

Если бы хоть огонек блеснул, хоть искорка, хоть…

Не может быть!!!

Среди деревьев, метрах в тридцати от него, посрамляя темноту и низвергающуюся с неба воду, ярким пламенем горел крошечный костерок!

Люди!!!

Помощь!!!

Юська ликующе ахнул, взмахнул руками, будто собирался взлететь на радостях[37] и, очертя голову, бросился на свет.

К несчастью, дождь и мрак не желали оставаться посрамленными слишком уж долго.

Жалобно зашипев и оставив после себя пляшущие в глазах багровые пятна, огонек пропал, когда до него оставалось не больше десятка шагов.

Хорохорец растерянно остановился и растопырил руки, нащупывая точку опоры и отсчета координат: огонька больше не было, не видно было уже и отблесков костра их лагеря, вокруг была только темень, хоть глаз выколи, непроницаемый мрак, в котором могло таиться всё, что угодно, и даже хуже…

— Ау?.. — отчаянным дрожащим шепотом произнес парень. — А-у?..

Серафима за его спиной беззвучно выругалась.

Так все замечательно шло до сих пор, и нате-пожалте!

Дождь!

Ну, кто его просил, а?

Не мог погодить еще часок?!

И теперь их единственная надежда, их запланированный гонец стоит пень-пнем посреди мокрого леса и в панике шепчет «ау», вместо того, чтобы звать на помощь Ивана и Бурандука!.. И до чего он тут достоится — не известно!

Действовать надо было без промедления.

Она обмотала руку краем шершавого шерстяного плаща, не скрывая шагов — в такую дождину всё равно уже на расстоянии в два метра не было слышно ни единого звука, не производимого рушащейся с черного провала неба водой, и бережно взяла беглеца за кончики пальцев.

— А-а-а-а-а-а-а!!!..

Не всякий дождь заглушит такой вопль.

Этот, к счастью, смог, и Серафима, успокаивающе похлопав парня по плечу, вдохновенно продолжила.

— Не бойся меня, человек… — зазвучал у самого уха замершего в ужасе хорохорца тонкий скрипучий голосок. — Я тебе помогу…

— К-к-к-к-к…

— Как, ты имеешь в виду? — проявила она чудеса сообразительности. — Я тебя провожу к одному витязю… Тут, неподалеку… Очень отважному… Ты приведешь его сюда… Я помогу… И он этих разбойников прогонит…

Похоже, изо всей речи невидимого существа парнишка понял лишь одно слово: «провожу».

— Ку-ку-ку-ку-ку?.. да?..

— Для особо сообразительных повторяю еще раз, — откашлялась, снова вошла в образ и терпеливо проскрипела царевна. — Я провожу тебя к одному витязю… богатырю… то бишь, рыцарю, или как там они у вас называются…

Договорить в этот раз беглец ей не дал.

Он медленно, рывками, словно только что ожившая деревянная кукла, повернулся в сторону таинственного голоса, и готовым сорваться на истерику звенящим шепотом вопросил:

— А… т-т-т-т-ты… к-к-к-к-кто?..

— Я?.. — вопрос любопытного спасуемого застал ее врасплох.

Ну, вот какая ему разница, кто его спасает, если его спасают?

— Я… Я — дух леса… То есть, лесной дух… Значит… — неуверенно сообщила царевна универсально-обтекаемую версию. Кто знает, какая нечисть у них здесь в лесах водится? Конечно, можно было сказать «белочка», но обрадовало бы его это — еще вопрос.

— Л-л-л-лесной… д-д-д-дух… — тусклым голосом повторил за ней хорохорец.

— Да, да, дух, лесной, — нетерпеливо притопнула ногой Серафима, но вместо желаемого эффекта получился мокрый «плюх». — Ну, теперь ты со мной пойдешь, наконец?

— Т-т-то есть, в-в-верява? — шепот парнишки звенел и грозил каждый миг разлететься в пыль как бокал при самом верхнем «си».

Царевна, не задумываясь, кивнула, потом поспешно озвучила свое согласие с версией занудного подопечного:

— Вот-вот, верява, она самая. Признал, милок? Ну, теперь иди со мно…

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-а-а-а-а-а-а-а-а!!!!!!!..

БУМ.

ШМЯК.

Убежать дальше первого встречного дерева горе-караульщик не сумел, как ни старался.

— Эй, парень, парень, ты чего? — тревожно кинулась к нему Серафима. — Ты живой, дурик?

Дурик был живой, хоть и в глубоком беспамятстве: даже его крепкий череп «маде ин хорохорская деревня» не смог без последствий перенести за полчаса два потрясения, переходящие в сотрясения.

Конечно, полежав под дождем, он рано или поздно пришел бы в себя, но рано или поздно происходит смена времен года, дрейф континентов, таяние ледников…

Ждать столько Серафима не могла.

— Ах, чтоб тебя дрыном через коромысло… — болезненно морщась, оглядывала она шишку размером с сосновую на затылке несостоявшегося гонца и шишку величиной с кедровую — на лбу. — И чего он такой нервный оказался, спрашивается?.. Наслушаются сказок, а потом ломают лбами дубы… А мне теперь чего прикажете делать?

Хотя, один вариант всё же оставался.

* * *

Иванушка в полусне оторвал голову от мешка с провизией, по совместительству — подушки и, не размыкая смеженных вежд, которые от дневной изматывающей усталости не могли быть разомкнуты до утра просто физически, прислушался.

Приснилось ему или показалось?

Или это ночная птица кричит, потому что ей холодно, мокро, и у ней нет даже такого хлипкого убежища от дождя, как их палатка?

— Па… ма… ги… те… Па… ма… ги… те… Спа… си… те… Па… ма… ги… те…

Нет, не показалось.

— Па… ма… ги… те…

— Что случилось, Иван-царевич? — от уровня пола отделилась еще одна голова — на это раз Бурандука.

— Кричит, вроде, кто-то… — взволнованно проговорил Иван, уже на ногах, накидывая на плечи армячок и пристегивая меч.

— Послышалось, поди… — со слабой тенью надежды простонал охотник, зная наверняка, что не послышалось, и не показалось, и не птица, и идти в холодину и дождь, боги милосердные знают куда, придется, как пить дать.

— Я быстро!.. — бросил на ходу лукоморец, перескочил через догорающие угли костра посредине, и только полог палатки хлопнул за его спиной.

— Постой, ты куда, высочество?!.. — панически заверещал Бурандук, вскочил, как подброшенный пружиной, подхватил колчан и кинулся во тьму и почти непроницаемую стену дождя вслед за подопечным.

— Гра… бют… У… би… ва… ют… — донеслось слабо откуда-то слева, и среди стволов как будто мелькнула Иванова спина.

— Держитесь!.. Мы идем!.. — раздался слева крик Иванушки, и охотник, довольный, метнулся на звук.

— Вашвысочество!.. Держись!.. Я за тобой!.. — выкрикнул костей и кинулся вслед.

* * *

— Отвечай, кошкин сын, где остальные деньги? — в который уже раз, грозно скрежеща зубами и вращая очами, вопросил купца Фома, хотя впору было не грозить, а плакать.

То, что денег наличных при Хверапонте было негусто, они выяснили в первые пять-семь минут. То, что он их не прячет ни в своих вещах, ни вещах возчиков и караульщиков, было наглядно продемонстрировано в пять минут последующие, что доказывали немудрящие пожитки хорохорцев, раскиданные по поляне под дождем. Много ли у купца Хверапонта денег вообще, и какую самую крупную сумму держал он в руках за свою жизнь, гвардейцы выяснили в следующую пятиминутку. Находчивый Спиридон предложил поинтересоваться у всех пленников, богатые ли у них родственники и много ли они дадут выкупа за таких важных персон, как двадцать возчиков, купец и четыре охранника[38], и, к удивлению своему, всего за десять минут обнаружили, что более нищие семьи вряд ли сыщутся во всем Белом Свете, не говоря уже о царстве Костей или Хорохорье.

После чего удачная мысль посетила Прохора, и он взялся выспрашивать хорохорцев, богат ли их царь, который, может быть, согласится уплатить выкуп за своих подданных ввиду крайней бедности их семей. Минут восемь ушло на то, чтобы установить, что хорохорский царь Евдокин Третий богат, чего и всем желает, но такой ерундой, как уплата выкупа за двадцать пять хорохорцев низкого происхождения, заниматься не станет даже его ключница, не то, что он сам.

Этот факт привел в состояние праведного возмущения не только хорохорцев, но и псевдоразбойников, и на этой почве они солидаризировались и выступали единым фронтом против алчного бездушного правителя еще десять минут, но и запас ругательств и пожеланий в адрес Евдокина подошел к концу, а подмога пленникам в виде их обожаемого лукоморского высочества и его проводника всё не шла.

На полянке, окруженной возами, воцарилось неловкое молчание, прерываемое лишь потрескиванием догорающих веток в костре под тентом да монотонным шумом буйных дождевых струй.

В этом положении настоящие разбойники уже давно сбежали бы со всем награбленным добром, или перебили бы захваченных бедолаг и улеглись спать в восстановленной палатке.

Ни то, ни другое гвардейцы, естественно, делать не собирались, но хоть что-то делать всё равно было надо!..

И тут осенило Захара.

И в ответ на заданный купчине Фомой вопрос на щекотливую тему «где остальные деньги» он радостно вскричал:

— А я знаю!!! Они закопали их, перед тем, как лечь спать!.. В землю!.. И уложили сверху дерн!.. Чтобы не видно было!..

Гвардейцы переглянулись, и лица их расцвели самыми искренними улыбками:

— Точно!!!

И тут же озадачили и без того ошарашенных и ошалело взирающих на своих нестандартных недругов хорохорцев.

— Где у вас лопаты?

— Л-лопаты?.. — недоверчиво переспросил купец, хотя прекрасно расслышал с первого раза, что от него требовали. — В-вон там, на крайнем возу… лопата… одна… и на следующем… и дальше… всего пять… нам больше и не надо… обычно…

— Вот видишь, я прав!.. — оживленно потер руки Захар. — Они всегда так делают! Он сам признался!

Кузьма, не задавая лишних вопросов, быстро собрал лопаты с указанных телег и вопросительно взглянул на товарищей:

— Откуда начнем?

— Да где стоим, там и копаем, чего гадать! — весело ответил Фома. — И не торопитесь, тщательнее, тщательнее! Может, они их россыпью зарывают! Чтоб нашему брату найти было труднее!

— Это верно, — с довольным видом согласились остальные, обстоятельно поплевали на мокрые ладони и воткнули трофейный шанцевый инструмент в мокрую траву под полными немого трепета взглядами пленных.

Одно дело — попасть в руки разбойников.

И совершенно другое — в руки сумасшедших маньяков-садистов, играющих со своими жертвами как коты с глупыми мышками…

Вы думаете, им лопаты нужны, чтоб наши медяки искать?

Ха!!!

Они нам могилы сейчас рыть будут, куда потом всех и покладут, и концов не сыщешь!..

Бедные хорохорцы переглянулись безысходно, прощаясь друг с другом и с жизнью, и тут — о, чудо! — откуда-то из-за возов донесся слабый крик:

— Па… ма… ги… те…

И немедленно отклик:

— Держитесь, держитесь, мы бежим!..

Хверапонт случайно увидел лицо одного из своих мучителей, и от ужаса едва не лишился чувств.

Оно сияло такой чистой радостью, плавно переходящей в неприкрытое, дистиллированное и конденсированное счастье, что оторопь брала и мороз по коже не то, что бежал — мчался как на тройке.

Если эти нелюди собирались закопать живьем невинных торговцев, то что они могут сделать с их невидимыми и нежданными спасителями — разум отказывался даже предположить.

Иванушка летел туда, где надрывная мольба срывающегося голоса не прерывалась ни на минуту, не разбирая дороги. Об этом скорбно свидетельствовали изодранные штаны и армячок, посеянная где-то в чаще шапка[39], исцарапанные руки и лицо, и горячая пульсирующая шишка на упрямом лбу. Но какое это все имело значение, если где-то совсем рядом людям была нужна помощь!

«Странное дело — акустика в ноябрьском лесу под дождем…» — успевал на бегу дивиться он, то и дело выдирая себя из мокрых, голых но очень несговорчиво настроенных кустов или в последний миг уворачиваясь от неизвестно откуда, но сто процентов специально и злонамеренно выскакивающих на его пути деревьев. — «Кричат вроде совсем близко, а сколько уже бежим, и всё не добрались… Выходит, всё-таки, далеко… а слышно — вот как… ой… ё… и кто их тут понасадил… а слышно — вот как будто в десяти шагах кто-то стонет… Наверное, звук, многократно отражаясь от водяных капель, не заглушается, утыкаясь в стволы деревьев… ой… ё… ой-ё-ё-ё-ё-ё-ё!!!.. как я… и поэтому не теряет громкости с расстоянием… Создается эффект эха… объема… и присутствия… Загадочный феномен природы, однако… ой… ё…».

И вот, когда царевичу уже начинало казаться, что благодаря загадочному феномену природы в ноябрьском лесу он бежал на помощь кому-то, кто нуждался в ней не иначе как в самом Лукоморье, метрах в десяти перед ним замаячили размытые силуэты составленных цепочкой возов, подсвечиваемые с той стороны рваным пламенем чужого костра.

— Держитесь, держитесь, мы бежим!.. — только и успел выкрикнуть он, как нога его зацепилась за корягу. — Ай…

Впрочем, беда бы была невелика — одним падением больше, одним меньше — мокрый, как говорится, дождя не боится, но в темноте, ставшей с приближением долгожданного костра еще гуще и непроглядней, исчез его меч.

Серафима вовсе не хотела, чтобы ее супруг, распаленный праведным гневом и бегом по неприспособленной для этого местности, сгоряча поранил ее сообщников. И посему меч был временно удален из пределов досягаемости ищущей длани Иванушки, а вместо него подсунута весьма кстати тут оказавшаяся корявая ветка. Оружие из нее, конечно, аховое, но чтобы напугать ее псевдоразбойников, сгодится вполне.

— Ё же моё же!.. — тем временем отчаянно восклицал Иванушка, ползая на коленях в хлюпающей каше из травы, листьев и просто грязи, с ужасом понимая, что искать иголку в стоге сена — ерунда, по сравнению с поиском черного меча ночью в грязи[40].

— Растяпа… — чуть не плача от злости на свою неуклюжесть и невезучесть стукнул изо всех сил он кулаком по земле и тут же сообщил всем заинтересованным лицам, что попал:

— О-ю-ё-ю-ё-ю-ё!.. Какой леший… подсунул… что это?..

Он засунул пострадавшую кисть подмышку и здоровой рукой осторожно провел по тому же месту на земле, где только что напоролся на что-то твердое.

Вот оно.

Шершавое, большое и тяжелое…

Коряга.

Наверное, об нее он и споткнулся…

— Грабят-убивают же!!! — нетерпеливо и требовательно выкликнул голос со стороны возов, и Иванушка охнул, вспомнив, за чем он сюда пришел, схватил тяжеленную коряжину, вскочил на ноги и с яростным криком: «Выходи, разбойничье племя на честный бой!» нырнул под телегу и выскочил уже с другой стороны, там, где посреди перекопанной полянки сгрудились в беспомощную кучу хорохорские хлеботорговцы.

Дальше было все просто и неинтересно: разбойничье племя, показав гениальную неповоротливость и неспособность разделаться в предложенном честном бою впятером с одним героем, с громкими проклятиями и вариациями воплей на темы: «он сумасшедший», «их там еще много» и «спасайся, кто может!» кинулись в реку и исчезли в мокром холодном мраке, словно их и не было.

Невидимая в истекающей ливнем тьме Серафима тут же схватила Прохора за руку, Прохор — Спиридона, тот — Кузьму, пока не получилась живая цепочка из радостно-возбужденных гвардейцев.

— Теперь дело сделано, признательный купчина предложит свое зерно в кредит с рассрочкой, а кто хорошо поработал, тот может и в лагерь бежать — греться-сушиться, — удовлетворенно кинула царевна прощальный взгляд на возносящих в хоре благодарности свои подмерзшие и подмокшие голоса хорохорцев.

И хитрецы весело побежали, поднимая каскады брызг навстречу удивленному такому неожиданному соперничеству дождю.

Иванушка молча, с неприязнью окинул суровым взглядом досточтимого Хверапонта, находящегося в предобморочном состоянии, и принялся развязывать его и его сотоварищей.

— Спасибо тебе, силен-могуч богатырь!..

— Дай тебе боги долгих лет жизни!..

— И здоровья!..

— И жену хорошую!..

— Уже есть, — буркнул Иванушка, сосредоточено трудясь над разбухшей от влаги веревкой с затупившимся при разделке оленьей туши засапожным ножом.

— Ой, вовремя ты появился, добрый молодец!..

— Что б мы без тебя делали!..

— Загубили бы нас окаянные!..

— Век будем тебя помнить!..

— Защитник наш драгоценный!..

— Да ладно, чего там… — позабыв про свою сердитость, засмущался Иван. — Обращайтесь, если что…

Хверапонт, глухо кряхтя и бормоча что-то себе под нос, неуклюже поднялся с сырой земли, неспешно, обстоятельно отряхнул тулупчик[41], подтянул пояс, поправил шапку и, чувствуя, что больше уже ничего не может придумать, чтобы потянуть время, трубно хлюпнул носом и неторопливо подошел к своему спасителю.

— Может, тебе… это?.. Денег… дать?.. — морщась и втягивая в плечи голову от боязни услышать положительный ответ, скрепя сердце предложил купец.

Иванушка не проронил ни слова, не бросил ни взгляда, не сделал ни жеста в его сторону, но весь его вид выразил такое презрение, что уж лучше бы он посмотрел, сказал речь и сопроводил ее соответствующими телодвижениями.

Возмущенные хорохорцы не были такими сдержанными, и те слова, которые они имели сказать по этому поводу, были богато проиллюстрированы всеми имеющимися в их распоряжении изобразительными средствами.

— …Короче, Хверапонт, гнилой ты мужик, — закончил и плюнул себе под ноги бородатый коренастый возчик. — Как хочешь, а я от тебя ухожу. И платы с тебя мне за эти две недели не надо. Оставь. Глядишь, разбогатеешь. А свой воз отсель гони сам, как знаешь.

— И мой прихвати, — присоединился к нему второй.

— Я тоже на тебя боле не роблю, — хмуро скривив губы, процедил третий.

— И я… И я… — донеслось со всех сторон.

— Ах, так!.. — взъелся купчишка. — Ну и валите на все четыре стороны! Я в Постоле доходяг найму — они рады будут! Счастливы! Спасибо мне скажут, в ножки поклонятся! А таких бузотеров, как вы, мне самому на дух не надо!.. Скатертью дорожка!.. Расстроили!.. Ха!..

Иванушка невесело усмехнулся, помахал рукой мужикам, сказал, что если они его найдут в Постоле в городской управе, то он для них что-нибудь придумает с работой или с возвращением домой, и с гордым достоинством полез обратно под телегу.

Наткнувшись на ледяную скалу жадности хорохорского купчины, хитроумный план Серафимы в одну секунду с треском пошел ко дну.

Хорошо, что она об этом не знала.

И хорошо, что о нем не знал Иван…

Недоверчиво покачивая головой и горестно дивясь человеческой алчности и обыкновению все мерить на деньги, лукоморец отошел от лагеря хорохорцев метров на десять. Тусклые отблески чужого хилого костерка сюда уже почти не долетали, дальше отступать было некуда, и он приступил к поискам на ощупь ели поразлапистей, чтобы укрыться до утра под нижними ветками от дождя, или хотя бы части его, желательно, самой мокрой…

И вдруг из-за стены возов до него донеслось пронзительное и испуганное, оборвавшееся на половине «Помогите!.. Спаси!..» в исполнении достопочтенного Хверапонта.

«Неужели выяснение отношений до рукоприкладства дошло?!» — взволнованно метнулся обратно к возам царевич. — «Но ведь так тоже нельзя!..»

Он вынырнул из темноты в освещенный чахлым пламенем круг, и заготовленные увещевания и призывы к мирному разрешению всех конфликтов застыли у него на губах.

Потому что, попирая ногами останки поверженной палатки и наставив на оцепеневших в ужасе хорохорцев арбалеты, скалили редкие, давно не чищеные зубы пятеро истекающих водой и самодовольством разбойников.

Вернее, арбалетами торжествующе поводили трое, а двое азартно, с выражением неописуемого упоения на корявых физиономиях, размахивали самодельными кистенями с самозабвением мальчишек, дорвавшихся в кои-то веки до взрослого оружия.

Первой жертвой такого легкомысленного подхода к обращению с тяжелыми общественно-опасными предметами уже стал бедняга Хверапонт: он меланхолично лежал в грязи, мирно вытянув загребущие руки по швам и смиренно закрыв завидущие очи. И если бы не толстая овчинная шапка мехом внутрь, лежать бы ему так еще очень и очень долго[42].

Хорохорская диаспора в костейском лесу перепугано сгрудилась вокруг него, но помощи от нее, кроме моральной поддержки, не было никакой.

«Вернулись!..» — мелькнуло было поначалу в голове опешившего на несколько секунд Иванушки, но даже беглого взгляда хватило, чтобы признать в них другую организацию.

«Очередь у них там, что ли?» — стало мыслью номер два. Очень вероятно, что весьма скоро последовала бы и мысль номер три, и четыре, и четыре-бис, но дальше раздумывать было некогда.

Царевич мгновенно отыскал взглядом свою верную корягу, которая оказалась, к счастью, не более чем в полутора метрах от него, и кинулся, чтобы подобрать…

У самых его пальцев в землю воткнулась стрела.

Рядом, в сам сук — вторая.

— Промазал, косой!..

— Сам кривой!

— А ты стой, не шевелись!..

— Иди сюда!

— …как стоишь!

— Так стоять или идти? — застывший в согбенном положении царевич осторожно приподнял голову и стал сверлить мрачным взглядом непрошеных гостей.

— Ты чё, шибко умный, чё ли? — подозрительно ощерился разбойник с большим арбалетом, на котором еще была наложена стрела.

— Нет, такой же дурак, как и ты, — вырвалось у Иванушки, и он от отчаяния прикусил себе язык, но было поздно.

Слово — не воробей, не вырубишь топором, как сказал однажды низложенный король Вондерланда Шарлемань Семнадцатый.

— Это кто тут дурак?..

— Ах ты, гад!..

— Ага, шибко умный, да?..

— Дай-ка я ему лишку мозгов-то повышибаю!..

— Сюда иди, кому сказали!..

— Живо давай!..

Для подтверждения серьезности приказа рядом с ухом Иванушки просвистела еще одна стрела.

Аргументов против трех арбалетов на короткой дистанции у него не нашлось.

Царевич хотел было что-то сказать, но вовремя вспомнил, что «язык мой — друг мой» это не про него, и поэтому просто молча закусил губу и побрел, едва-едва переставляя ноги, рассчитывая выиграть хоть немного времени и придумать что-нибудь, что заставит разбойников отпустить хорохорцев.

— Ишь ты, умник! Притих чевой-то! И как миленький идет! — загоготал разбойник в малахае неопределенного происхождения: при жизни он был не то хронически больной кошкой, не то полосатой козой, страдающей очаговым облысением. Счастливый обладатель такой шапки мог быть только атаманом — законодателем мод, иначе товарищи по кистеню и арбалету сжили бы его со света насмешками.

«Умник уже бы что-то изобрел», — мысленно возразил ему кисло Иванушка и походя подивился, как человеческая голова может быть настолько пустой.

Ни одной полезной мысли.

Ни намека.

Ни идеи.

Ничего!..

— А чего ты молчишь-то, а? Язык проглотил? — не унимался обладатель экзотического малахая.

В восторге от остроумия друга, упоенно заржали остальные.

— Онемел, наверное!..

— Га-га-га-га!..

— Сейчас вылечим!..

— Га-га-га-га-га!..

Иван стиснул зубы, сжал кулаки, но в голову от этого всё равно ничего путного не приходило, как ни силился, а кулаком против арбалетов и кистеней много не навоюешь, да и путь длиной в семь метров не может тянуться бесконечно…

Но что делать?!..

Наконец, он доплелся до края распростертой палатки и остановился, чувствуя на себе взгляды не только нашедших новое развлечение грабителей, но и притихших, сбившихся в несколько мокрых дрожащих кучек хорохорцев.

— А теперь… на колени вставай! — придумал, что делать дальше, владелец небольшого арбалета. — Прощения проси! Видишь, ты господина Кистеня обидел!

— Ага, обидел! — обрадовано подтвердил тот, кого идентифицировали как Кистеня.

— Вставай на колени, тебе говорят! — поддержали новую затею остальные.

— Быстро!.. — и разбойник в пятнистом облезлом тулупчике выстрелил поверх головы пленника.

«Щас, всё брошу», — сказала бы на его месте Серафима и сделала бы… сделала бы…

Что бы сделала сейчас Сенька?

Лихорадочный взгляд на разбойников, по сторонам, себе под ноги…

Как всё, оказывается, просто!

Иванушка усмехнулся украдкой, начал склоняться, приподнял голову, замер, дождался, пока станет центром всеобщего внимания грабителей, и изобразил на лице нечто среднее между тихой жутью и безмолвным ужасом.

— Там!.. Там!.. Там!!!.. — ткнул он трясущимся пальцем в мокрую ночь за спиной своих мучителей.

— Что?..

— Где?..

— Что там?!..

Доверчивые труженики ножа и топора обернулись, томимые недобрыми предчувствиями, которые, в кои-то веки, их не обманули.

Что было сил ухватился Иван за край палатки, уперся ногами и отчаянно, словно от этого зависела не только жизнь его и хорохорцев, но и судьба всего Белого Света, рванул ее на себя, метнулся назад, точно за ним гнались все разбойники мира, волоча за собой тяжеленный намокший брезент и барахтающихся на нем бандитов…

И тут с места сорвалась безмолвствующая до сих пор толпа возчиков и караульных.

— Бей душегубов!!!

Сказано — сделано, и единодушные хорохорцы успели получить немало морального удовлетворения, прежде чем сработал универсальный закон, формулируемый известным лукоморским ученым Однимом Битовым следующим образом: количество желающих приложить к телу силу, умноженное на степень энтузиазма данных желающих, прямо пропорционально шансам этого тела в суете и толчее улизнуть в неизвестном направлении.

Что означает, что когда жаждущие справедливого возмездия мужики остановились перевести дух и разобраться в целях и средствах, то к злости и досаде своей обнаружили, что целей-то уже, оказывается, и нет.

— Сбёгли, лешие! — обиженно хлестнул кулаком по ладони одноглазый возчик.

— Ловить их надо скорея!..

— Да где ты их теперя отыщешь?..

— Ах, паразиты!..

— Дык…

— Чтоб им повылазило в одном месте…

— Чтоб они…

— Чтоб их…

— Чтоб ими…

— Чтоб об них…

Перебрав все теплые слова и пожелания в адрес утеклецов и просклоняв их по всем падежам, включая три изобретенных только что, народ увлеченно пошел по второму кругу, потом — по третьему, и только минут через пятнадцать неохотно успокоился и вдруг хватился:

— А где же наш царевич-батюшка?

— А торгаш толстопузый?

— Тоже пропали?

Но паника оказалась преждевременной, оба они быстро нашлись, причем рядом: Хверапонт лежал на траве и печально стонал, а царевич неумело, но старательно перебинтовывал поврежденную купеческую голову.

Закончив перевязку, он поймал на себе изумленные взгляды хорохорцев, смешался, неровно пожал плечами и, чтобы скрыть смущение, задал отвлекающий вопрос:

— Разбойники там… не сбегут?..

— Уже сбежали… — расстроено махнули руками мужики. — Виноваты мы… не доглядели… увлеклись… одно оружие от них осталось… на память, значит…

Странная смесь сожаления и облегчения промелькнули на его лице, он помолчал, рассортировывая свои чувства, и проговорил:

— Это послужит им хорошим уроком. Надеюсь, после этого они вернутся к честной жизни.

Хорохорцы, ожидавшие какого угодно приговора, кроме этого, заморгали, переглянулись, почесали в затылках и покорно развели руками: раз его высочество так сказал, значит, так оно и есть.

После событий сегодняшней ночи Иван для них был героем, кумиром и непререкаемым авторитетом.

По крайней мере, пока на их долгом и извилистом пути возчиков и охранников не появится другой герой, кумир и непререкаемый авторитет.

— Ну, до свидания, — пожал протянутые руки Иванушка. — Будете в Постоле — приходите, не сомневайтесь. В беде не оставим. Счастливо вам!..

— Эй, постой!.. — новый, хриплый и слабый голос донесся откуда-то с уровня земли и из-за спин мужиков. — Погоди, Иван!..

Досточтимый Хверапонт, приведенный в чувства заботами лукоморца и проливным дождем, страдальчески кряхтя и охая, поднялся на ноги. Он отыскал первым делом свою шапку, нахлобучил ее на голову до самых бровей, так, что сам стал похож на разбойника с большой дороги, и встал, покачиваясь, перед собравшимся уходить царевичем. Несколько секунд он стоял, беззвучно шевеля толстыми губами, будто повторяя заготовленную речь, или споря сам с собой, и вдруг со странной злостью сорвал только что водруженную шапку с перевязанной головы и хлопнул ей оземь[43].

— В долг! В рассрочку! В лизинг! В аренду! Да хоть за мечи ваши дурацкие! — едва не прослезившись от грядущих убытков, крякнул купчина и, сердясь сам на себя и на свой непонятный душевный порыв, отвел глаза.

Иванушка непонимающе воззрился на Хверапонта, но вовремя вспомнил, что глазеть на малознакомого человека неприлично, и опустил очи долу, ожидая продолжения или пояснения.

И то, и другое последовало незамедлительно.

— Да нет… не то я говорю… опять дичь несу… не так надо… — стыдливо пробормотал вдруг купчина и утер воду с лица грязным рукавом. — Спасибо тебе, Иван… Извини меня, дурака жадного… Не ведал, что творю… Мозги застило… Даром бери весь товар. Просто так. Бери, да и делу конец!

— В-вы… не шутите? — вскинул на него доверчиво серые очи Иванушка, и сердце торговца окончательно растаяло.

— Да уж какие тут шутки… — проворчал он и сконфужено помотал тяжелой лобастой головой со слипшимися в истекающие дождем сосульки прядями каштановых волос. — Когда восемь тысяч наших соседей голодают…

— Спасибо!.. — просветлело Иванушкино лицо. — Огромное вам спасибо!..

Но внезапно какая-то мысль пришла ему в вскружившуюся было от восторга голову, и он огорченно развел руками:

— Спасибо… Но… Мы не можем принять такой подарок… Конечно, хлеб нам очень нужен, но… у нас нет денег… А вам еще крестьянам платить, и за возы платить, и охране, и…

— Бери, кому говорят! — с шутовской суровостью прицыкнул на него Хверапонт. — Я от своего слова не отказываюсь!

— Спасибо… — расцвел Иван. — Благодарю вас… От имени всех постольцев… Хоть у нас сейчас и нет денег, но мы всё равно обязательно вам заплатим, я клянусь… или товар предложим…

— Не надо мне столько мечей, — криво ухмыльнулся купец. — Довели народ милитаристы… Мечи он, что ли, жрать должен? Куда только ваш царь Костей глядит, интересно мне знать…

— Как?! — изумлено-радостно воскликнул Иванушка. — Вам интересно?! И вы еще не знаете?! Так я вам сейчас всё расскажу, как было!..

И остатки ночи и кусочек утра, вплоть до прибытия его законной супруги в сопровождении Сойкана, были посвящены политинформации.

С восходом солнца, лишний раз подтвердив народную мудрость о том, что ранний дождь до обеда, а поздний — до утра, ливень внезапно закончился, словно там, наверху, его просто выключили, повернув кран.

А вместе с наступившей слегка влажной, обдуваемой сонным ветром тишиной из-под воза вынырнул и остановился, цепко обозревая картину ночного побоища закутанный в грубый серый плащ человек.

— Серафима?.. — удивлено прервался на полуслове и вскинул брови Иванушка при виде промерзшей и промокшей женушки, лучащейся, тем не менее, мегаваттами радости, не иначе, как от встречи с супругом. — Ты?.. В такую рань?.. Вы что же, всю ночь из города сюда шли, под дождем?.. Да не надо было так торопиться, мы бы все равно без вас не ушли!

Бурандук, немного отставший, заплутавший, и объявившийся только к началу политинформации, бодро затряс головой в подтверждении его слов.

— Его высочество ни за что бы без вас не ушли, как пить дать!

— Не хотелось заставлять вас мерзнуть и мокнуть лишний раз, — скромно потупилась царевна.

— А как ты меня нашла? Здесь, я имею в виду? Мы же договаривались…

— Да мы с Сойканом просто мимо проходили, глядим — утро вовсю, а обоз стоит и ни с места. Забеспокоились, не случилось ли чего, не нужно ли помочь…

— Ой, Сеня… — заново вспомнив ночные события и изумившись им еще раз, покачал головой Иван. — Чего тут только не случилось… Расскажу — не поверишь…

Серафима сделал большие глаза, взяла ладошками себя за щеки, и со страшным придыханием прошептала:

— Уж не разбойники ли на вас напали, Ванечка?

— А как ты догадалась? — Иван слегка оттопырил нижнюю губу, несколько разочарованный несостоявшимся сюрпризом, но, быстро оправившись, пустился в живописания событий этой ночи.

Когда повествование подходило к концу, Иванушке показалось, что супруга его хочет не то что-то сообщить, не то в чем-то признаться. Он умолк, вопросительно взглянул на нее, она потупила очи долу и вдохнула, явно собираясь что-то сказать…

И тут откуда-то из-за возов донесся слабый стон, и дрожащий надтреснутый голос жалобно пропел:

— Лю-у-у-у-ди-и-и-и…

— Кто это? — недоуменно выдохнула и вопросительно уставилась на купца Серафима, словно именно он по умолчанию отвечал за все дрожащие голоса в промокшем ноябрьском лесу.

— Н-не знаю… — оторопело захлопал белесыми ресницами Хверапонт.

— А это не парнишка ли пропавший Юська? — встрепенулся один из возчиков.

— А и впрямь! — просветлело лицо его приятеля, и он нырнул под воз.

Иванушка, не задавая лишних вопросов, последовал за ним.

Вернулась поисково-спасательная группа с триумфом: возчик конвоировал, бережно поддерживая под локоть продрогшего и вымокшего насквозь Юську, а Иван с нежностью чистил на ходу от грязи и травы свой утерянный ночью меч.

— Ты куда?..

— Ты откуда?..

— Ты чего?..

— Ты зачем?..

Земляки потащили выбивающего зубами марши парнишку в палатку растирать водкой с перцем, переодевать в сухое, поить горячим чаем с медом, и по дороге закидывали вопросами, совершенно справедливо рассудив, что даже проболтавшись где-то всю ночь по лесу, язык он вряд ли отморозил.

— Я… это… с-сбежал… з-значит… — стуча зубами о край кружки с кипятком и ежесекундно рискуя откусить язык или кусок жести, Юська ударился в воспоминания.

— И куда?

— Не п-помню, братцы… Х-хоть режьте… П-помню, что под т-телегой… п-пролез… А д-дальше… как п-провал…

— Да не провал, а шишка! — добродушно, ликуя, что отыскался пропавший товарищ, пошутил над горе-караульщиком возчик, который его нашел. — С такой гулей на челе не то, что ночь — мать родную забудешь!

— Не-а, дядька Хвилип, я матку помню, ее Хведора зовут, она из Банного, что в пяти километрах от наших Чернушек, — оторвался от кружки и довольно улыбнулся Юська.

— Послушайте, — сосредоточенно наморщил лоб, напряжено прислушивавшийся к показаниям последнего потерпевшего Иванушка. — А вы знаете, как я ночью тут оказался?

— Нет, — заинтересованно остановились на нем двадцать пять пар глаз.

Двадцать шестая и двадцать седьмая уставились на него не так заинтересовано, а двадцать восьмая принялась усердно разглядывать ставшие вдруг очень завлекательными верхушки деревьев.

— Я спал у нас в лагере, в палатке, и вдруг услышал голос, который звал на помощь! — горячо сопровождая каждое слово энергичным жестом, призванным иллюстрировать его правдивость, заговорил взволнованный лукоморец. — И я пошел на звук, и добрался до вас!

Хорохорцы открыли рты и с благоговением воззрились на блаженно хлюпающего обжигающим сладким чаем Юську.

Дядька Хвилип выразил мысль, посетившую одновременно все хорохорские и одну лукоморскую головы:

— Так это, поди, ты на помощь его высочество позвал?

Парнишка захлебнулся, поперхнулся, закашлялся…

— Я?!.. Я?!.. Да нешто я?!.. Да не может быть!..

— Ну, а кто еще? — резонно заметил Хверапонт и сложил короткие полные ручки на толстом, обтянутом синим армяком животе. — Больше некому.

Серафима яростно закивала в поддержку этой версии.

— Ясен пень, больше некому, — убежденно подтвердила она.

— Я?.. — отставил кружку и обводил пораженным, почти умоляющим взглядом окружающих его людей парень. — Я?.. Дак ить я не помню ничего… Сбёг, а дальше — как отрезало… вообще ничё не помню, чем угодно поклянусь! Не я это, наверное… Другой кто… Я же спужался дюже… Юркнул под телегу… А потом — как ночь на голову опустилась… Не, братцы, я вам честно скажу — это точно не я… Чего я буду чужую славу себе приклеивать? Ежели я мордом в землю валялся, так как же это я-то?..

— Как-как, — весело передразнил его Хвилип и огрел широкой, как лопата, и приблизительно такой же мягкой ладонью по плечу. — Так, да через так, да разэдак! Качай его, ребята!..

И Юська, расплескивая чай и разбрасывая сапоги, отправился в почетный троекратный полет над поляной прямо на глазах у изумленных лошадей.

«Нет», — думал он, подлетая на руках товарищей, — «Всё-таки слава — не такая уж и плохая вещь. Вот ведать бы еще наверняка, что это именно моя слава, а не чья-то приблудная… Надо постараться в следующий раз оставаться в памяти, чтобы уж точно знать, что слава эта — моя… А то мне ить чужой не надоть…»

К вечеру этого же дня обоз с зерном под жидкие, но восторженные приветствия редких прохожих втянулся в город.

Рассматривание и оценка мечей и прочего ликвидного имущества, которое успели заготовить на продажу профсоюзы Постола, были намечены на утро следующего дня, а пока усталые кони и люди были препровождены на единственный постоялый двор, сохранившийся во всем городе со смутных Костеевских времен.

Рано утром, когда было еще непонятно, действительно ли это рано утром, или еще поздно вечером, пятеро хорохорцев спустились в общий зал и к удивлению своему обнаружили, что кто-то то ли встал еще раньше их, то ли вообще не уходил со вчерашнего дня.

У самого входа, вокруг самого большого стола сидели люди и тихонько о чем-то беседовали, передавая из рук в руки и пристально рассматривая непонятные, ровно светящиеся белизной предметы.

Естественно, обозники не стали бы вмешиваться в чужой разговор, если бы Юська не узнал среди страдающих бессонницей клиентов хозяина Постольского гостиничного комплекса Комяка жену царевича Ивана.

О чем тут же и во всё горло сообщил.

— И тебе с добрым утром, Юська, — улыбнулась она такому радостному приветствию.

— Ну, вот… говорил же я тебе — потише, всех перебудишь! — с упреком обратился тощий бородатый кривобокий и одноглазый мужичок к такому же тощему, бородатому, но уже просто однорукому приятелю.

— Да я что… — втянул голову в плечи и сконфуженно пробасил шепотом тот. — Я же совсем тихохонько…

— Мы сами встали, нам коней обиходить надо, да товар посмотреть, — поспешил успокоить одноглазого Хверапонт. — Вас и не слышно было нисколько.

— А что это у вас такое?.. Серебристое… белое… и светится?..

Заинтригованный Юська был сама непосредственность.

— А это мы своих торговцев по деревням отправляем — обереги на мясо и прочие продукты менять, — охотно и не без шальной задней, вдруг нагрянувшей мысли сообщила Серафима. — Вот, перед отправкой товар показываем, рассказываем, как пользоваться, чего за него просить… Я недавно первую партию в Соломенники возила, так в курсе теперь, что, где и почё…

— Обереги? — Хверапонт остановился, словно налетел на невидимую стену, развернулся в сторону совещавшихся и двинулся к ним, лавируя между скамей, табуреток и столов, словно самонаводящееся ядро.

— Посмотреть желаете? — невинно полюбопытствовала царевна, кротко опустив вспыхнувшие надеждой и азартом очи долу.

— Хотелось бы, — осторожно признался купец.

— Вот, пожалуйста… — она кивнула бойцам постольского продотряда, и те выложили перед хорохорцем на серые неровные доски стола серебристые цифры от ноля до девяти, излучающие спокойный матовый свет. — Единица — для улучшение слуха, двойка — зрения, тройка — от клопов, четверка — от мышей, по одной на комнату, и забудьте такое слово… Пятерка — если согреть чего надо, или согреться. Шестерка — на рождение двойни, специальное предложение для скотоводов…

— А если женщине?.. — поинтересовался практичный Хверапонт.

— Тоже поможет, — подсказала закутанная до носа в старую шаль девушка рядом с царевной.

— Так… Дальше… Семерка — на удачу в пути, восьмерка в темноте светится не хуже свечки, даже трех… Девятка… Она у нас от зубной боли, если ничего не путаю. А ноль — от ран. Вот и всё.

— Деревенские суеверия, — дослушав, пренебрежительно усмехнулся и махнул толстой рукой купчина. — Крестьян дурить — самое то. Их брат до этого падкий. Сам такие по молодости продавал.

— А потом что? — спросил кривобокий.

Купчина смутился, замялся, и нехотя признался:

— Потом перестал.

«Побили», — пришли костеи и царевна к единодушному, хоть и из тактичности не озвученному выводу.

— Суеверия, говоришь, торговый гость? — вместо этого прищурилась на купца и хитро ухмыльнулась Серафима. — Ручку протяни, уважаемый.

— Зачем это? — насторожено нахмурился хорохорец, но отступать было поздно, и мясистая ладошка с некоторой дрожью легла на стол.

— Вот, гляди… — и царевна положила ему на ладошку светящуюся белую «пятерку». — Теплая?

— Ну, теплая… — согласился купец. — Так это он ее в руках держал, нагрел, вот она и теплая.

— А теперь? — заговорщицки улыбаясь, она ловко выудила из железного ларца размером со средний фолиант еще две циферки и опустила сверху.

— Н-ну… — упрямый Хверапонт не желал признавать поражение.

— А теперь?..

— Ай!!!.. — подпрыгнул и затряс обожженной лапой купчина, а с десяток весело светящихся серебристых цифр разлетелось светляками по столу и полу под дружный смех хорохорцев.

— Что, жжется суеверие, приятель? — дружелюбно похлопал купца по спине однорукий.

— Так они… настоящие?.. — вытаращил глаза Хверапонт, не прекращая дуть на легкий ожог интересной формы на вспотевшей ладони. — Откуда?..

— Находка наговорила, — Сенька гордо приобняла и потрясла для наглядности наряженную в новый, с иголочки овчинный полушубок, так не гармонирующий со старой пуховой шалью молчаливую девушку справа.

— А-а… Ну, так значит, продержится не больше недели… — разочаровано протянул купец.

— Полгода продержится, честное слово, — повернулась к нему Находка, и толстый платок спал ей на плечи, обнажая рыжую косу и рыжие не по сезону веснушки на белом лице.

Хверапонт, посвященный, видимо, в исторические перипетии и географические особенности царства Костей, охнул и с размаха хлопнулся на весьма удачно и кстати оказавшуюся в районе приземления скамью.

— Так ты… и вправду…

— Да, господин купец, вправду я, — скромно потупилась октябришна. — Я ученица убыр буду.

Фазы перехода, осмысления, обдумывания, подсчета не было.

— Сколько вы за них хотите? — выпалил, жадно уставившись на разбросанные по трактиру светящиеся цифры, хорохорец.

На следующее утро хорохорский обоз, груженый только парой сотен мечей[44] и десятком ларцов, выступил бодрым шагом в обратный путь.

Довольны были все.

Кони были рады, что везти приходится почти один костейский воздух.

Возчики — что возвращаются домой так быстро.

Охранники — что караулить им приходится мечи, которые и даром никому не нужны, и шкатулки с авансом за следующую партию зерна, в четыре раза больше — волшебными цифрами-амулетами, на которые непосвященный тоже не позарится.

Но больше всех вместе взятых был удовлетворен Хверапонт. Он разделял удовольствие своих работников и добавлял к нему свое собственное, томно ворочавшееся и мурлыкающе у него в душе как кот на печке, и даже конское счастье, знай о нем купчина, нашло бы отклик в его отзывчивой душе.

Но, витая в пушистых облаках грез, созерцая галактики будущих прибылей и звездопад приятных вещей и явлений, которые могли бы из этого проистекать, легко позабыть про то, что ходишь пока всё-таки по жесткой и неудобной земле…

При возвращении из полета по чудному миру фантазий мягкой посадки не было.

— Стоять!

— Руки вверх!

— Оружие на землю!

— На землю, я сказал!

— Нет, это я сказал!

— Но я тоже хотел это сказать, а ты меня опередил!

— Ну, так не щелкай клювом!

— Сам не щелкай, а то получишь!

— Сам получишь!

— Только попробуй, я тебе сейчас ка-а-а-ак…

— На землю оружие, вы что, глухие?!

— Да ты чего, Ревень?.. Мы же пошутили…

— Да я не вам, идиоты, я им говорю! Вот тебе!

— Это не оружие… это кнут…

— Поумничай мне еще!

— Ай!..

— Все кнуты бросили, быстро!

— И оружие тоже!

— Позвольте-позвольте…

— Ага, вот и хозяин! И чего везем, хозяин?

— Ничего… так… мелочи всякие…

— Возницам брезенты откинуть, живо!

С необъяснимой готовностью и злорадством брезенты были откинуты, и взорам разбойником предстал груз двадцати огромных возов: пара десятков длинных, грубо сколоченных зеленых ящиков и десять больших шкатулок.

Несколько секунд разбойники в абсолютной тишине созерцали открывшуюся картину, переваривая увиденное и размышляя, не могли ли ушлые торгаши припрятать чего на собственных персонах или в кустах при их приближении. Придя к отрицательным выводам по обоим пунктам, главарь первый прервал немую сцену.

Он перевел взгляд с возов на своих подчиненных, потом обратно на обоз, откашлялся в грязный кулак, и настороженно сверкнул единственным оком в сторону упитанного купца.

— Ну-ка, посмотри, Кистень, что там, в ящиках? — дернул он головой в сторону воза поближе.

Кистень, самый громадный и медлительный среди грабителей, бросил на дорогу дубину и пошел к телеге открывать крышку одного из неопознанных зеленых объектов.

Любопытные разбойники, позабыв про хорохорцев, сгрудились вокруг и разинули рты, готовые удивляться, торжествовать или проклинать злодейку-судьбу, смотря что окажется в так хорошо сколоченной и охраняемой таре.

— Не открывается… Гвоздями прибита, зараза… — виновато сообщил через пару минут атаману о непредвиденном поражении в первом раунде взмокший и сконфуженный Кистень.

— А ты ножом ее подковырни, ножом, — благожелательно посоветовал кто-то из возчиков.

Ревень с неприязненной подозрительностью покосился на хорохорцев, потом авторитетно откашлялся и приказал выжидательно уставившемуся на него громиле:

— Подковырни ножом, говорю тебе!

Тот обрадовано улыбнулся, быстро кивнул, извлек из-за голенища тесак сантиметров тридцать в длину и деловито вогнал его по самую рукоятку в щель между крышкой и стенкой упрямого ящика.

Легкое нажатие, короткий сухой хруст…

В громадном грязном кулаке осталась одна ручка.

— Ядрена кочерыжка!.. — отчаянно вырвалось у Кистеня, и он с детской обидой уставился на главаря затуманившимися карими глазами, демонстрируя на дрожащей раскрытой ладони хладные останки своего холодного оружия. — Мой нож!.. Ревень!.. Мой любимый нож!..

— Новый украдешь! — раздраженно рыкнул на него атаман, и тот сразу сжался и как будто стал меньше.

— И что мне делать, Ревень?..

— О камень разбить, не иначе, — задумчиво проговорил откуда-то сбоку тот же голос, что и до этого.

Ревень злобно зыркнул на обозников, но установить советчика снова не представилось возможности, и ему ничего не оставалось делать, как только присвоить авторство себе.

— Разбей его о какой-нибудь камень, балбес! — нетерпеливо, чувствуя себя с каждой проходящей минутой все глупее и глупее, рявкнул он.

— Ага… — медленно кивнул Кистень, что, наверное, должно было означать «Есть!» и, не мудрствуя лукаво, поднял упрямый ящик над головой и со всей мочи грохнул его о вымощенную булыжником дорогу, как начальство и предписало.

Ящик на этом и окончил свое существование, брызнув во все стороны зелеными досками, скобами, гнутыми гвоздями… и мечами.

— АЙ!..

— ОЙ!..

— ОХ!..

— УЙ!..

— ИДИОТ!!!

— Так ты же сам велел…

— ТУПИЦА!!!

— Так откуда я знал…

— БОЛВАН!!!..

Грабители, переругиваясь, постанывая, держась за ушибленные кассетным боеприпасом места и скорбно оглядывая распоротые мечами штаны и куртки, окинули свирепыми взглядами оставшиеся ящики. И тут взоры их обратились на головную телегу, груженую составленными ровными рядами шкатулками.

Глаза предводителя понимающе сузились, рот растянулся в щербатой улыбке:

— Вон там!!!

— Что, Ревень?..

— Что там?..

— Деньги и драгоценности, конечно! — презирая недогадливость сообщников, фыркнул главарь.

— Так они же деревянные, Ревень…

— Кто будет хранить деньги и драгоценности в деревянных шкатулках?..

— К тому же даже некрашеных…

— Это же неэстетично…

— И непрактично…

— Да и небезопасно…

— А вдруг пожар?..

— Или грабители?..

Смущенный было на мгновение убойными аргументами коллег, разбойник вдруг склонил голову набок, будто прислушиваясь к одному ему слышному шепоту, торжествующе засмеялся и ткнул корявым пальцем в середину:

— А вон та-то кованая!

— Где?!..

— Вон!..

— Золото-о-о-о!!!.. — радостно взвыли разбойники, побросали дубинки и наперегонки рванулись к возу, обещающему богатство, достаток, зажиточность или, на худой конец, просто горячий обед и новый нож. — О-о-о-о!!!..

Они запрыгнули на воз и, не обращая ни малейшего внимания на ряды деревянных товарок, одновременно откинули крышку железной шкатулки.

Нежное белое сияние озарило пасмурный ноябрьский день.

— Серебро-о-о-о-о!!!..

Они засунули в нее трясущиеся от алчности руки…

И это было очень неосмотрительно с их стороны.

— О-О-О-О-О!!!..

Не случайно эта шкатулка была сделана из железа: сунуть руки в «пятерки» было все равно, что в ведро с кипятком.

— А-А-А-А-А!!!..

Хверапонт сочувственно качнул головой: хоть красная цифра на его ладони стараниями ученицы убыр уже не горела, но воспоминания и ощущения были еще свежи.

— У-У-У-У-У!!!..

Потрясая в воздухе обожженными конечностями, завывая на разные нехорошие голоса и выражаясь непечатно, разбойники скатились с воза.

А на земле их уже встречали сомкнутые и очень решительно настроенные ряды возчиков и охранников.

Правило Битова сработало и на этот раз, и в этом было единственное светлое пятно на мрачной картине профессиональной деятельности этой шайки за сегодня, да и за несколько предыдущих дней — тоже.

Стеная и плачась сквозь оставшиеся зубы равнодушному, несправедливому и жестокому миру на него же самого, злосчастные грабители ломились прочь от злополучного обоза по лесам, подлескам и перелескам, не разбирая дороги.

А у возов стояли и с удовольствием демонстрировали друг другу извлеченные из карманов светящиеся семерки двадцать пять довольных донельзя хорохорцев.

* * *

Здравствуй, дорогой дневничок. Давненько я тебя не беспокоил. Дел было — невпроворот.

Во-первых, Иван открыл городскую больницу в левом крыле бывшей управы. Почему бывшей? Потому что теперь я и не знаю, как это здание правильно называть: тут и Иван с министрами заседает, и наши гвардейцы живут, когда в городе бывают, и Находка обретается и колдует, и Малахай бесчинствует, когда сбежать из ее комнаты умудряется. В правом крыле приют расположился едва ли не с первого дня, позже — школа появилась, а теперь вот еще и больница.

И получился это не дом правительства, а сумасшедший дом: непредсказуемо, весело, но хочется сбежать.

А случилось это так.

Стал народ приходить, жаловаться, что людишки в Постоле хворают почем зря, а знахаря не отыщешь, а отыщешь, то не дождешься, а дождешься, так толку от него никакого. Иван этим вопросом шибко озаботился, послал меня из-под земли достать ему какого-нибудь местного эскалопа (то есть, дохтура по-иностранному) и представить его пред светлы очи. Чтобы ответ держал по всей строгости, пошто скорая медицинская помощь народу оказывается медленно и из рук вон как попало.

Отловить эскалопа удалось только к вечеру, и оказался он дедком тщедушным — такому самому скорая помощь вот-вот понадобится. Звать его Щеглик. Доставил я его к Ивану, и сообщил этот дед, что болезнь в нашем городе, в основном, одна — простуда, осложненная синдромом хронического недоедания, и лечится она не только травками-корешками, а и хлебом-супом. А в добавок к этому, сказал он, знахарей на весь город осталось три человека, он да еще две старушки, и пока они пешком всех больных обойдут, то к концу выздоравливающие уже по-новой хворать начинают.

Не знаю, долго думал наш лукоморец или нет, а только теперь на втором этаже левого крыла у нас гошпиталь на пятьдесят коек, а самих знахарей поселили на третьем, в комнатах рядом с Находкой и Голубом, до улучшения эпидемиелогической ситуации.

Во-вторых, школа наша тоже стала расти, как на дрожжах.

Дня три-четыре назад у ворот управы собралась толпа баб, то есть, женщин. Если ты подумал, что с добрыми намерениями и словами благодарности, то ошибся, и следует тебе подумать еще раз, если, конечно, бумага вообще умет думать, что маловероятно.

Ну, так вот, Собрались они с утра пораньше, и стали громко возмущаться, так, что стекла задребезжали, отчего это сиротам бесплатное обучение предоставлено, а их собственные ребятишки ровно как хуже, неучами по улицам болтаются.

То, что Иван в тот момент вообще не думал, ясно даже Малахаю. Потому что сейчас у нас стало пятеро учителей, пять классных комнат, вдвое больше поваров (кормить-то школяров между уроками тоже надо!), и сто восемьдесят с лишним малолетних оболтусов, которые носятся на переменах по присутственному месту как оглашенные, сшибая с ног всех, включая ломовика водовоза и статую неизвестного витязя без правой руки и носа на втором этаже.

Что касается других дел.

Чтобы не кормить задарма пленных разбойников (которых уже набралось два десятка), их сковали попарно и отправили на улицы города на общественно-полезные работы до полного исправления. Осталось еще банды две-три, но и то ненадолго. У Спиридоновой команды с Сойканом за проводника дела пошли как пятка по льду — только держись.

Овощи-мясо и прочие молокопродукты, выменянные на амулеты Находки, потянулись в город с продотрядами.

То, что кузнецы понаделали из мечей, по находкиному совету отправили в страну Октября менять на рыбу, и заодно пригласить октябричей в город — на заработки и на базаре поторговать, как в старые времена.

С настоящими деньгами как было плохо, так лучше не стало, и никакой мозговой штурм открытию новых кладов или месторождений драгметаллов не поможет.

Кабана гигантского (да какой он, к веряве, медведь, надоели уже паникеры — у страха глаза велики!)… короче, кабана пока ни поймать, ни завалить не удается. Кстати, Кузьма упоминал как-то, что дед Голуб говорил, будто по преданиям такая зверюга (кабан, я имею в виду) в местных лесах появляется, если новый царь на престол Страны Костей взойти должен. Примета народная, понимаешь.

А, по-моему, это предрассудок дремучий и сказки детские. Откуда этой свинье знать, что в городе престол опустел? И если новый царь на трон усядется, она что — жизнь самоубийством покончит? Или уменьшится до размеров поросенка? Или другую страну искать уйдет, где у царей пересменка?

Тут и без сказок голова кругом идет.

Везет тебе, дневничок, что ты бумажный и думать не умеешь.

* * *

Экстренный сбор дружины королевича Кыся состоялся на детской площадке во дворе, в неприступном для взрослых замке, когда остальные воспитанники Временного Правительства дружной гурьбой отправились на урок.

— Ну, чего звал? — аппетитно жуя ломоть черного хлеба с биодобавками[45], контрабандой вынесенного с обеда, задал вопрос Снегирча. — Случилось что?

— Случилось, — с чувством собственного достоинства и уверенностью, которой позавидовал бы и сам королевич Елисей, Кысь опустился на пол сторожевой башни, чтобы со стороны его не было видно, и обнял тощие, обтянутые новыми холщовыми штанами коленки.

— Рассказывай, — Мыська последовала его примеру.

— Садитесь все, — обвел рукой тесное помещеньице полководец. — А то, не ровен час, взрослые засекут, и поговорить не дадут.

Семеро дружинников переглянулись и, не говоря ни слова, приземлились рядом. Стало тесно, но тепло.

— Времени мало, поэтому перейду сразу к делу, — сурово нахмурился Кысь и обвел строгим взглядом свое замершее в ожидании откровения войско. — Вы все знаете, что в казне Постола, и страны вообще, нет денег, потому что то, что не выгреб царь Костей, стибрил Вранеж.

— Он клянется, что ничего не брал, я подслушала, как Воробейник с Барсюком разговаривали, — авторитетно сообщила почтенному собранию Мыська.

Кысь презрительно фыркнул:

— И ты ему поверила?

Девочка смутилась.

— Конечно, нет.

— Вот и я тоже, — многозначительно проговорил он. — И вот размышлял я — размышлял про это, и однажды подумал: а если бы я был Вранежем, где бы я спрятал натыренные денежки?

Дружинники встрепенулись и напряглись, словно коты, заслышавшие шорох в чулане.

— Где?!

— У себя дома, — гордый собственной проницательностью, выложил Кысь. — В самом глубоком и темном подвале, за дубовой дверью, за семью замками и самыми толстыми решетками, какие только кузнецы мастера Медьведки могли выковать, и куда ходу, кроме меня, ну, то есть, него, нет и не будет никому.

Дружина на минутку примолкла, представляя описанный командиром глубокий темный подвал, забитый под самые своды сундуками с нажитой нечестным трудом наличностью.

— А-ка-сеть можно… — восхищенно выразил всеобщее мнение Снегирча, сраженный великолепием плода своего распалившегося воображения.

— И ты хочешь сказать об этом Ивану? — предположила Мыська.

Кысь на это только мотнул лохматой головой, едва не стряхнув с макушки шапку.

— Он не поверит. Вранеж дал ему честное слово.

Дружинники прыснули.

При всем уважении к лукоморскому царевичу, «Вранеж» и «честное слово» в их понятии были вещами несовместными.

— И что ты предлагаешь? — отхихикавшись, сразу перешла к делу Мыська.

— Я предлагаю пробраться в дом Вранежа самим, найти, где он хранит свои наворованные богатства и рассказать Ивану. Тогда-то уж этот толстомордый упырь не отвертится.

— А если Иван нам?.. — невысказанный вопрос повис в воздухе.

— Если мы найдем клад Вранежа, то прихватим что-нибудь из сокровищ и принесем ему. Тогда поверит обязательно, — твердо заявил Кысь. — Предлагаю начать планирование похода дружины на дворец злого упыря Вранежа прямо сейчас.

— Сначала надо произвести разведку, как мы читали про королевича Елисея и огненный замок косоротых чернокнижников, — аппетитно слизнув с ладошки прилипшие хлебные крошки, высказал мнение Снегирча и стал загибать пальцы. — Сколько собак, слуг, дверей, окон, ставней…

— Это я и хотел предложить, пока ты меня не перебил, — сухо заметил Кысь, как и всякий командир не слишком любивший, когда умная мысль ошибалась головой, то есть, приходила к кому-нибудь, кроме него. — И для этого нам нужно сегодня, как раз перед тем, как стемнеет, пробраться к дому, занять позиции с четырех сторон и все как следует рассмотреть и запомнить. Кто ходит, куда, когда, зачем, какие двери и окна закрываются, когда…

Едва предложение военачальника дошло до дружинников, башня взорвалась криками:

— Я пойду!..

— Я!..

— Я!..

— Нет, я!..

Проходивший мимо конюх испуганно подпрыгнул, выронил седло и панически заоглядывался — где горит, кого режут и куда бежать, если еще не поздно.

— Тс-с-с-с!!! Тихо! — грозно сдвинул брови Кысь, и шум затих. — Я уже все обдумал. Задача опасная, поэтому пойдут самые старшие: я, Мыська, Грачик и… и… и Снегирча.

— А мы?.. — разочаровано протянули в разведгруппу не вошедшие.

— А вам предстоит самое сложное, — многозначительно обвел их строгим взглядом Кысь. — Если кто-то будет спрашивать, где мы, вы должны будете что-нибудь соврать, чтоб никто не заподозрил, что нас в детском крыле нет. А когда мы вернемся, открыть нам ставни и окно в столовой и впустить.

— И оставьте чего-нибудь с ужина пожевать…

* * *

Военный совет королевича Кыся грозил закончиться, так и не начавшись.

Пока все воспитанники детского крыла с криком, визгом и — иногда — рёвом обороняли и брали штурмом так восхитительно похожую на настоящую крепость во дворе, воспитатели занимались стиркой и починкой одежды подопечных, а дед Голуб дремал над новой книжкой, Кысь, Снегирча, Грачик и Мыська укрылись в спальне, забились в самый дальний угол, уселись на пол, обхватив коленки руками, и принялись составлять план набега на родовое гнездо вражины Вранежа.

Только план отчаянно сопротивлялся, упирался, брыкался и вырывался, но отказывал идти по руслу, ему предназначенному.

И всё из-за какой-то мелочи.

Чтобы не сказать, пустяковины.

Или, если быть совсем точным, ерунды.

Глупого животного.

Собаки.

Волкодава.

Четырех.

Потому что именно четырех волкодавов, не больше и не меньше, выпускали слуги Вранежа на ночь во двор усадьбы с целью выгуливания, отпугивания посторонних, а если посторонние попадутся отпугиванию неподдающиеся, то и прокормления.

— Как это — ерунда? — прогундосил отчаянно простывший в засаде Грачик и жалобно швыркнул носом, переводя взгляд с командира на друзей. — Да если он на задние лапы встанет, я ему до подмышек не достану! Ерунда!..

— Достанешь, — не очень уверенно возразил Кысь.

— Ага, правильно, достану, если на табуретку встану и на цыпочки вытянусь! — не прекращал ворчать Грачик. — Ты его издалека видел, а он меня через решетку чуть не гамкнул! Я еле руку успел отдернуть! А он на задние лапы ка-а-к подымется, ка-а-ак просунет морду сквозь решетки, да ка-а-к давай на меня лаяться! До сих пор в ушах звенит!

— Точно-точно, Кысь, — озабоченно поддержала узколицего черноволосого мальчишку Мыська. — Ты что, забыл, что Чирка рассказывала? Как они с братом три месяца назад залезли ночью к Вранежу мусорную кучу у кухни поглядеть, и как на них евойные собаки накинулись? Ее тогда хоть и сильно погрызли, платье изодрали, да она ноги унесла, пусть и прокушенные в трех местах. А Ёжку с тех пор Чирка больше не видела. И никто не видел.

— Ну, помню, говорила… — неохотно признался их командир.

— А помнишь, Воронья говорила, что ей один мальчишка рассказывал, что ему один надежный парень намекнул, чем Вранеж своих волкодавов кормит? — мрачно глянул исподлобья Снегирча. — А, точнее, кем?

— Да брехня… наверно…

— Короче, если мы не придумаем, как мимо этой псарни пройти, в дом нам не попасть, — просипел и закашлялся Грачик.

— А чего тут думать, — буркнул Снегирча. — Отравить их, людоедов, да и вся недолга.

— Чем ты их отравишь? — как на блаженного уставился на него Кысь. — Может, у тебя стакан яда под подушкой припрятан?

Снегирча смутился.

Стакана, или даже ложки яда, если на то пошло, у него там не было.

Под подушкой у него были припрятаны только горбушка хлеба и настоящий наконечник для стрелы, исподтишка уворованный в один удачный день из охотничьей сумки его героя Кондрата, которую тот попросил покараулить, пока он сходит перед походом на разбойников проведать медвежонка к октябрьской веряве.

Верява!!!

Ну, конечно же!

— Мыська, ребята, я придумал!!! — едва не захлопал в ладоши Снегирча, но, побоявшись нарушить конспирацию, лишь несколько раз взмахнул сжатыми кулаками, будто заколачивая невидимые гвозди, и азартно продолжил: — Надо попросить яд у молодой верявы, у Находки!

— У верявы?!..

В темном углу повисло неловкое молчание.

Хоть у северных костеев никаких убыр отродясь не бывало, а называли их и вовсе забавным словом «верява», но слава их давно уже вышла не только за пределы страны Октября, но и Страны Костей.

А если еще вспомнить старую поговорку «Добрая слава лежит, а худая бежит» и прочий фольклор, зародившийся за столетия вокруг доблестных тружениц оккультного фронта, то визит к четырем голодным волкодавам-людоедам мог показаться среднестатистическому костейскому ребенку достойной заменой визиту к одной веряве.

— Хотя, у нее, наверное, тоже никакого яду нету, — по зрелому размышлению осторожно возразил сам себе Снегирча, давая сотоварищам выйти из неосмотрительно созданного им положения, сохранив лицо.

— Ага, точно нету, — с облегчением поспешил согласиться Грачик.

— Она же никого не травит… вроде… пока… На что ей яд? — дипломатично попытался подвести теоретическую основу под решение военного совета Кысь.

И только Мыська то ли мало сказок в детстве слышала, то ли не совсем поняла маневров мальчишек.

— Ну, и что, что нету, — увлеченно возразила она. — Если попросить — сделает! Она же нам тогда лекарство от золотухи сделала, когда мы мяса первый раз облопались! И яд сделает!

— Одно дело — лекарство, — мудро заметил Кысь. — А другое…

— И как ты ей скажешь? — поддержал его Грачик. — «Я хочу отравить собак Вранежа, потому что нам надо залезть к нему во дворец, чтобы найти клад?»

— Сам дурак, — задумчиво проронила Мыська. — Ничего я ей такого не скажу. А скажу я ей… скажу… скажу… Придумала! Я ей скажу, что в городе живу, и что мать моя замуж за лавочника выходит! И что жить мы в его доме собираемся, только у него собаки злые двор охраняют, и я их боюсь! А… а мать с отчимом надо мной только смеются! А одна меня уже кусала! Два раза! Или три! И другая тоже! Четыре раза!.. И… и… и… И еще чего-нибудь придумаю, пострашнее, чтобы она точно согласилась!..

— И, думаешь, сработает? — с сомнением, в изрядной мере замешанном на восхищении, прищурился на нее Снегирча.

— Должно сработать, — вздохнула и сразу погрустнела девочка. — А иначе нам про Вранежев клад можно прямо сейчас забыть, и больше не вспоминать.

* * *

— Ну, спокойной ноченьки вам, пострелята. Приятных снов.

Ласково улыбнувшись на прощание, матушка Гуся собрала и погасила все светильники и, пятясь на цыпочках, словно уже от одного пожелания все ее беспокойные подопечные забылись сном, словно заколдованные принцы и принцессы, вышла из спальни и тихонько прикрыла за собой дверь.

Легкие шаркающие шаги ее не спеша прошелестели через гулкую кухню.

Чуть слышно скрипнула узкая створка, выпуская главную воспитательницу.

Потом еще раз — закрываясь.

И тишина…

Кысь приподнял вихрастую голову с тонкой, как блин, но самой настоящей подушки, сжал три раза уворованный еще днем в столовой светильник-восьмерку и осторожно отогнул два пальца. Белый лучик света, обрадованный нежданной свободе, тут же вырвался из кулака и осветил его и несколько соседних кроватей, на которых тут же, как грибы после прохода грибника, выросли любопытные головы.

— Сейчас?.. — вопросительно просипел откуда-то справа, из темноты, Грачик и чихнул.

— Ты же не вылечился, — осуждающе прозвучал слева суровый голос Мыськи.

— Мне уже лучше! — возмутился простуженный мальчишка. — Жара-то нет!

— Зато чихаешь, как конь водовоза, — неодобрительно пробурчал Снегирча. — Ты же там всех…

— Тс-с-с-с!!! — яростно зашипел на него Кысь.

Снегирча прикусил язык.

— А куда это вы собрались?

В одну секунду вся спальня была на дыбах.

— Ночью нельзя на улицу выходить!

— Вы чё, сбежать хотите?

— Вы чё, дураки?

— А как вы отсюда сбежите?

— Через окно, как еще!

— Точно, дураки!

— Сами вы полоумные! — не вынес несправедливых нападок Кысь. — Никуда мы не сбегаем! Мы… по делам уходим! И скоро вернемся!

— А после этого мы все знаете, как заживем!.. — закашлялся Грачик. — Как сыр с маслом!

Общество задумалось.

— Один сыр с маслом невкусно, — наконец, изрек общую мысль Векша. — Надо хлебушка хоть горбушечку.

— И колбасу, — поддержала его Воронья.

— И огурец соленый!..

— И помидору!..

— И рыбу копченую!..

— И укропу!..

— И петрушку!..

— И вештину!..

— И варенье!..

— Кто рыбу с вареньем ест? — выразителем всеобщих настроений снова стал Векша.

— Я… — нерешительно пискнул из левого угла Крысик. — Я бы всё с вареньем ел…

— Ты его так любишь? — уважительно склонил голову к плечу Снегирча.

— Ага… — робко кивнул Крысик. — Только не пробовал никогда… Но говорят, что вкуснее варенья только эта… вештина… а про нее уже Пчельник сказал.

— Ну, так вот, — авторитетно подвел итоги плебисцита Кысь. — Когда мы вернемся, то этой… вештины… с вареньем… у всех в городе будет просто завались. Понятно?

— Вы на продуктовый склад идете! — обрадовался Сусля.

— Ну… нет, вообще-то… — загадочно поджал пухлые губы Снегирча. — Но можно сказать и так.

— Ну, так мы с вами!

— Мы поможем!

— Чего это одни идут, а другие — нет!

— Тихо! — строго, не без основания опасаясь, что возобновившиеся возгласы быстро вернут к ним дежурного воспитателя, прикрикнул Кысь. — Идем только я, Снегирча и Мыська. Идем ненадолго. К утру вернемся. И всё расскажем. Честное богатырское.

Это произвело нужное впечатление, и ребятня послушно замолкла.

Если Кысь сказал «честное богатырское», значит, так оно и будет.

В волнующе-тревожной атмосфере шепотков и испытующе-завистливых взглядов трое разведчиков быстро оделись, выгребли из тайников под матрасами и подушками заготовленные припасы и, не оборачиваясь и не говоря больше ни слова[46], бесшумно отворили заранее проверенную и смазанную створку окна и исчезли во тьме.

— Уже скоро… — дрожащим шепотом дыхнула в ухо Кысю Мыська. — Еще два квартала пройти…

— Я знаю, — не оборачиваясь, кивнул тот и непроизвольно поежился.

Не иначе, как от ночного заморозка.

— Ты это… не забыла? — попробовал и не смог заставить себя произнести неприятное колючее слово Снегирча.

— Что — это? — недовольно покосилась на него девочка.

— Ну… из двух букв… первая — «я»… последняя — «д»…

Мыська осторожно, будто в кармане у нее вместе с ядом находилась и змея, потрогала бок армячка.

— На месте.

— Не возражала… верява?..

— Д-да нет… — уклончиво повела плечом девочка, явно не желая разглашать подробностей дневных переговоров. — Сказала, что теперь проблем даже с самыми злыми собаками у меня не будет. Надо только бросить пару солинок на кусок хлеба и дать им сожрать. Кстати, хлеб у кого?

— У меня, — с болью в голосе отозвался Кысь.

При одной мысли о необходимости кормить вранежевых людоедов хлебом командира их маленького отряда передергивало, словно это ему подсыпали отравы. Но овощи собаки не ели, и поэтому альтернативой хлебу было только мясо, а это уже граничило со святотатством.

Через пять минут разведчики были на месте — напротив широкого, но захламленного заднего двора с его толпой разнокалиберных деревянных сараев различного назначения и архитектурных достоинств, каменой конюшней, пристроенной к ней вплотную коптильней, прилепленным неизвестным архитектором к другому крылу П-образного дворца свинарником и курятником, и тесным домиком из простого серого камня посреди двора — колодцем.

Как было условлено, Снегирча засветил амулет в кулаке, и командир выудил из наволочки четвертинку маленького каравая, потыренного днем в столовой вместе с восьмеркой, достал из-за обмотки ботинка короткий ножик с кривым лезвием и, недовольно сопя, стал нарезать хлеб на тонкие-тонкие ломти.

Когда всё было готово, с застывшим от ужаса и отвращения личиком Мыська извлекла из кармана узелок, развязала стягивающий его шнурок, потянулась за наговоренной солью пальцами и остановилась.

— Не буду я это руками трогать, — хмуро глянула она на мальчишек.

«Попробуйте только посмеяться», — крупными буквами было написан вызов на ее узкой худенькой мордашке.

Но разведчики только сочувственно поморщились, а Снегирча заботливо посоветовал:

— Ты… это… потряси… чуть-чуть… чтоб насыпалось…

Девочка коротко кивнула и аккуратно тряхнула мешочек над отрезанными кусками.

— Ага… есть…

— Пошли, — поспешно, словно пропитанная страшным заклинанием соль была живым злонамеренным существом, готовым выскочить и наброситься на нее в любую секунду, Мыська затянула узелок, торопливо сунула поглубже обратно в карман и мотнула головой в сторону смутно серевшей во мраке громады вранежева дворца.

Крадучись, скрыв свет в кулаке, дети приблизились к кованой решетчатой ограде и завертели головами, прислушиваясь.

— На той стороне бегают, наверное, — предположил Кысь. — Гадины.

— Чего мы, ждать их теперь станем? — брюзгливо поинтересовалась Мыська.

— А давайте свистнем… — предложил Снегирча и, перехватив горящий праведным негодованием даже в темноте взгляд командира, тут же быстро поправился: —…тихонечко.

И, не дожидаясь одобрения большинства, сложил губы трубочкой и несколько раз слабо и тоненько, как умирающий чайник, просвистел.

Волкодавы не заставили себя ждать.

Захлебываясь свирепым лаем, срывающимся на кровожадный хрип, слева из-за угла выскочили четыре громадных пса и наперегонки, отталкивая друг друга, кинулись к решетке, за которой стояли чужаки.

— Ну, бросай! — тонко выкрикнул Снегирча, уже не опасаясь, что голос его услышат в доме: за таким ревом расслышать можно было не всякий вопль.

Желудок Кыся панически подпрыгнул, сжался и перевернулся.

А если собаки не будут есть хлеб?

А если он достанется не всем?

А если соль безвредно осыплется?

А если верява Находка ошиблась?..

Напутала?..

Не захотела травить незнакомых собак?..

Или просто решила зло подшутить над Мыськой?

А если…

Мальчишка отчаянно сжал зубы, разломил трясущимися руками ломти напополам и со всего маху швырнул их прямо в ощеренные пасти задыхающихся от лютой истерики зверей.

— Бежим! — крикнул он и первым подал пример выполнения команды.

Разведгруппа с нескрываемым облегчением рванула по темной пустой улице и скрылась за углом ограды дома напротив.

Пока псы их видят или чуют, есть они не станут. Это тоже было вычитано в «Приключениях лукоморских витязей» и предусмотрительно взято на вооружение.

Присев и сгрудившись для тепла и уверенности вместе[47], разведчики затаились и стали молча ждать.

Прошла минута… вторая… третья… четвертая… пятая…

Или час?

— Слышишь? — почти беззвучно прошептал в ухо Кысю Снегирча. — Вроде, кто-то скулит… Или визжит…

— Слышу, — кивнул Кысь.

— Пойдем, поглядим? — предложила девочка.

— Я сам схожу. Один, — мужественно выпятил нижнюю челюсть Кысь и, не разгибаясь, засеменил через дорогу к вранежевой ограде.

Вернулся он скоро.

— Скулят там где-то, с другой стороны. У парадного. Подыхают… наверно…

Несмотря на явные потуги на пренебрежение и браваду, последняя фраза у него не получилась даже близко, как планировалось.

— Собаке — собачья смерть, — отрывисто и неровно, словно переступал босыми ногами по гвоздям, чужим голосом проговорил Снегирча, отчего-то отводя глаза.

— А всё равно жалко, — тихо, как мышонок, пискнула Мыська и, не глядя на мальчишек, побежала, полусогнувшись, через дорогу.

Протиснуться между похожими на копья прутьями чугунной кованой решетки взрослому человеку вряд ли было возможно, но десяти-двенадцатилетние постолята после диеты длиной в жизнь проскользнули и не заметили преграды.

Нервно оглянувшись по сторонам, Кысь решительно ткнул пальцем в сторону курятника и первый помчался к корявой, обшитой досками стене.

Именно так начинался их тщательно проложенный вчера маршрут к светлому будущему всеобщего счастья и благоденствия.

Бочка — крыша коптильни — крыша конюшни — водосточная труба — второй этаж — и по узкому — в полстопы — карнизу на пять окон вправо, до единственного во всем задании гостеприимного окошка с незакрытыми плотно ставнями.

Кысь сделал сигнал друзьям остановиться и, изо всех сил прижимаясь спиной к белой мраморной стене, протянул руку, нащупывая край чуть приоткрытого ставня. После нескольких попыток кончики его пальцев сомкнулись на ребре неровной от времени и непогоды доски.

— Есть!.. — прошипел он скорее себе, чем остальным разведчикам, и сначала осторожно, а потом всё настойчивей и сильнее стал тянуть ставень на себя.

Проклятая деревяшка не поддавалась.

Одна попытка, вторая, третья…

Кысь замер, переводя дыхание, потом возобновил и удвоил старания — но результат не изменился.

— Посвети… чуток… — наконец, повернул он раздосадовано голову в сторону Снегирчи. — Я дальше… пройду…

— Но там же!.. — испуганно вскинул брови мальчишка, указывая на выступающую вперед массивную раму и призывно полуоткрытый, но упрямо не уступающий незваным визитерам и блокирующий полдороги ставень.

От преимущества в полстопы вместе они оставляли едва достаточно места для пяток.

Кысь не стал терять время на споры.

— Тогда поворачиваем, слазим и идем домой, — холодно проговорил он.

— Сейчас посвечу… — без дальнейших пререканий Снегирча содрал висевший у него на шее на шнурке амулет, протянул в сторону командира, торопливо сжал три раза, и стена вокруг них озарилась ровным белым светом.

Кысь еще раз оглядел раму, карниз, лепнину под окном, обреченно кивнул, ухватился за резной край наличника и выполнил разворот на сто восемьдесят градусов, едва не вывихнув при этом себе руку.

Снегирча придвинулся на полшага ближе, заботливо освещая неуступчивые, невесть что о себе возомнившие доски и опасную каменную дорожку вдоль стены.

Медленно-медленно, сантиметр за сантиметром, прижимаясь к ставню, будто к последней в мире точке опоры, Кысь двинулся вправо, царапая щеку о старое занозчатое дерево.

— Ага… есть… — пробормотал он, преодолев едва ли не самые долгие для него в жизни полметра. — Снегирча, посвети поближе…

Тонкие мальчишечьи пальцы проникли в узкую щель между краем дубовой доски и рамой и нащупали ржавый крючок, намертво засевший в такой же ржавой петле.

— В-верява тебя забери… — прошипел Кысь, ухватился за подоконник обеими руками, набычился и со всей мочи боднул ставень лбом.

Доска раздраженно дрогнула, скрипнула густым басом, но с насиженного десятилетиями места стронулась едва-едва. Но и этих миллиметров хватило для того, чтобы ослабить, расшатать и вытащить старый крюк из заржавленной ловушки.

— Снегирча, там, в стене, петля под крючок должна быть, поищи! — радостным шепотом воскликнул первопроходец, подождал, пока его друг не нащупает пресловутую петлю и не отступит на пару шагов, с усилием отворил тяжелую створку и яростно оттолкнул ее.

— Лови!!!..

— АЙ!!!

Через восемь попыток, девять отдавленных пальцев и десять минут своевольный ставень был общими усилиями все-таки покорен, усмирен и поставлен на место, а искатели сокровищ, выбив стекло и перевалив через подоконник, наконец-то попали вовнутрь.

Длинное прямое пространство утонувшего в бездонном мраке коридора ударило по всем чувствам сразу головокружительной агорафобией, и Кысь, не соображая, что делает, кинулся к единственному освещенному пятну — белой с золотыми разводами двери напротив их окна и рванул за изогнутую, тускло поблескивающую ручку.

Дверь неожиданно легко и без скрипа поддалась, и вся разведгруппа, как один, ворвалась в неизвестную темную комнату, навалилась спинами на сговорчивую дверь и замерла, переводя дыхание.

Немного успокоившись, разведчики при свете восьмерки пристрастно осмотрели свой первый захваченные плацдарм на вражеской территории — небольшой зал в синих тонах, на четыре окна, и обошли его из угла в угол, с неприязнью и любопытством разглядывая диковинную обстановку, покрытую мешковатыми чехлами, словно пыльными сугробами.

Длинные заносы вдоль стен — диваны. Овальный сугроб посреди комнаты, окруженный десятком сугробчиков поменьше — стол со странными мягкими стульями с подлокотниками. Утесы у другой стены, вокруг камина — шкафы с книгами[48]. В загадочных бесформенных наростах на стенах угадывались головы лесных зверей, хотя почему дивному холодцу из головизны владелец дома предпочел еще одно место сбора моли и пыли, оставалось для постолят загадкой.

Сталагмиты по обеим сторонам от входа, к изумлению и счастью мальчишек, внезапно оказались доспехами незнакомого покроя, устало опирающимися на громадные двуручные мечи.

Не сговариваясь и мешкая, Кысь со Снегирчей азартно содрали с одного комплекта стальной одежки покрывало и дружно попытались обезоружить беззащитный железный костюм, чтобы встретить возможные опасности и невзгоды в полной боевой готовности, как настоящие витязи Страны Костей. Но, едва ощутив вес своего трофея, были вынуждены отказаться от этой идеи.

Может быть, объединив усилия с Мыськой, они и смогли бы тащить этот меч в шесть рук.

Медленно и недолго.

Но сразить им самого немощного, тугодумного и неуклюжего врага, какого только можно представить…

Для этого им бы потребовалась помощь всей дружины Кыся.

Скроив кислые мины, несостоявшиеся витязи оставили бесполезный меч на полу, отряхнулись, отчихались от пыли, и двинулись далее.

А далее следовали зеркала, картины, статуэтки, шторы, вазы, подсвечники…

Короче, всякая ерунда.

По завершении обхода лица кладоискателей вытянулись еще больше. Нет, не ради этого рисковали они всем, чем можно, пробираясь в самое сердце неприятельской твердыни, вовсе не ради этого!..

Но где же тогда то, ради чего они не смотря ни на что?

Конечно, вслух этого никто не говорил, но каждый из них в глубине души ожидал, что, стоит им только преодолеть все препоны и проникнуть во вражескую цитадель, то отыскание собственно клада превратится в пустую формальность. И что если даже сразу не будет понятно, где его искать, то где-нибудь на стене, уж без сомнения, будет висеть указательная стрелка с надписью красной краской «К/К».

Что, естественно, означает «Копать — клад».

Но, к их глубочайшему, глубже, чем самый глубоко зарытый в мире клад, разочарованию ни стрелок, ни дорожки из просыпавшихся из дырявого мешка монет нигде не было — ни на первый поверхностный взгляд, ни на обеспокоенный второй, ни даже на очень придирчивый третий.

— И куда теперь? — вопросительно воззрились Снегирча и Мыська на командира.

— А-а-а… всё идет по плану, — стараясь звучать солидно и авторитетно, проговорил Кысь. — В этой комнате ничего и не могло быть. С самого начала. Ведь каждому, кто хоть чуть-чуть смыслит в кладах, известно, что они хранятся в подземельях, какатомбах…

— В чем?.. — зависла Мыська.

— Ну… в такакомбах, — смущенно уточнил командир.

— В котаконбах! — обрадовался узнаванию Снегирча.

— Ну, я и говорю — в токатомбах, — недовольно буркнул Кысь.

— Думаешь, у Вранежа дома есть… кокакомбы? — с сомнением покачал головой Снегирча.

— Или подземелья? — присоединилась к нему Мыська, бессознательно радуясь родному знакомому слову, которое, в отличие от некоторых, ведет себя прилично, и как пишется, так и выговаривается.

— Ну, тогда в подвалах, — с неохотой пришлось согласиться главному эксперту по кладам.

Конечно, клад в каком-то подвале — совсем не то, что клад в кока… тока… кокта… этих, как они там… или даже в самом простеньком подземелье, но за неимением лучшего придется мириться и с тем, что имеем.

— И поэтому, — важно подняв палец к главному снежному облаку — люстре под потолком — продолжил Кысь, — наша основная задача на текущий момент — отыскать вход в подвал.

— А если он вне дома? — тут же задала вопрос практичная Мыська.

— Думаешь, Вранеж стал бы тебе таскаться с мешками и сундуками, полными сокровищ, по двору, на виду у прохожих? — с тонким превосходством международно-признанного эксперта в области кладологии повел плечом и усмехнулся Кысь[49].

— А кто его, супостата, знает! — не желая признавать поражение, не уступала девочка. — У моей тетки, например, вход в подполье был со двора!

— Ты еще яму овощную своей бабки вспомни! — фыркнул Снегирча. — Нет, Кысь прав. Клады в погребах не держат. Надо идти на первый этаж и искать вход в котка… то есть, в подвал.

— Я же говорю, — снисходительно усмехнулся Кысь. — Значит… Слушай, Мыська, ты чего как кнопок в ботинки напихала? Чего тебе на месте не стоится?

— А-а… Кысь? — нервно переминающаяся всё это время с ноги на ногу девочка боком-боком переместилась от камина поближе к двери — под защиту мальчишек и железного рыцаря. — А-а… к-клады… п-привидения… с-стеречь м-могут?..

— Н-ну, да, — недоуменно уставился на нее мальчик. — Распространенное явление. А что?

— Д-да-а… я… вы… ничего сейчас не слышали?..

— Сейчас? — удивился Снегирча. — Кроме нас, то есть?

— Д-да.

— Н-нет.

— А ты что?.. Что-то слышала? — встревожился командир.

— Ну-у… может, мне показалось… потому что я вот сейчас тут стою, и ничего не слышу… А когда там стояла… то как будто на разные голоса… люди какие-то… говорили… и смеялись… Сначала думала — кажется… А когда мы все замолчали… слышу — не кажется… Ажно жуть взяла.

— Д-думаешь, привидения умеют смеяться? — Кысь непроизвольно попятился, но вовремя одернул себя, вспомнил, что он — командир, и должен показывать пример совсем иного рода. — Где ты слышала?

— В-вон там, — Мыська ткнула пальцем в оставленное место.

Первым на котором оказался Снегирча.

Он повернул голову так и сяк, сделал шаг вперед, назад, влево, вправо, и, наконец, остановился у сàмого камина и сунул в него патлатую голову.

— Эй, ты куда? — забеспокоился Кысь.

— Никуда, — улыбаясь, Снегирча повернулся к друзьям и успокаивающе махнул рукой. — Это не привидения. Это в комнате под нами обыкновенные люди разговаривают, а по дымоходу у нас слышно. Слуги Вранежа, наверное.

— Гораздо лучше, — скептически хмыкнула девочка, скрывая неловкость за глупый детский испуг каких-то голосов из дымохода. — Я бы предпочла привидений.

— А ты откуда знаешь? — ревниво-недоверчиво прищурился Кысь на друга.

— У меня батька печником был… — довольная физиономия Снегирчи мгновенно стала страдальчески-напряженной.

— Извини… — смутился Кысь.

— Да нет… ничего… ладно… — пожал плечами мальчик. — Просто он всё мне рассказывать любил, как клал камин в доме какого-то сельского то ли богатея, то ли старосты километрах в сорока от Постола. Дом был двухэтажный, и он сложил один камин над другим вот так…

Снегирча наклонился, и в пыли на полу быстро набросал чертеж знаменитого богатейского камина, поясняя по мере появления черточек и загогулин.

— Вот это — один дымоход… вот это — колено… тут нижний сливается с верхним… здесь вот скобы для трубочистов… Здесь, внизу, и здесь… Если в этот камин голову просунете и вверх поглядите — тоже их увидите… Скобы, в смысле… А тут общий дымоход выходит на крышу… и венчается трубой. И если все правильно сложено, тяга хорошая, то дым летит по всем ходам как санки с ледяной горки!.. Вот. И он справился.

Мыська, сосредоточенно следившая за техпроцессом кладки двухэтажных каминов, перевела восхищенный взгляд с картинки на автора.

— Какой ты умный! А я и не знала…

— Да, прямо уж… — усмехнулся Снегирча, выпрямляясь и вытирая пыльные пальцы о штаны. — Просто ему за это дали телегу картошки и двух баранов. Целый год с той картохи жили. Вот я и запомнил…

— Ладно, кончай болтать, — ревниво нахмурился Кысь. — Дела не ждут.

На том и порешили. И, обмотав сапоги порезанным на полосы чехлом с раздетого рыцаря, чтобы звук шагов по каменному полу не привлек нездорового внимания служителей культа кровавого Вранежа, искатели приключений вышли в коридор, прикрыли за собой дверь и крадучись двинулись для начала на поиски первого этажа.

Сперва они двинулись налево, завернули за угол, и метров через пятьдесят наткнулись на широкую беломраморную парадную лестницу, почти не видимую из-под синей ворсистой ковровой дорожки, ведущую вверх и вниз.

— Смотрите, у них у каждой ступеньки в углу внизу палки на крючки насажены! Красные! — тихим шепотом подивился Снегирча. — Под цвет решетке под перилами! Чего ведь для красоты не сделают!.. И охота возиться…

— А, по-моему, — прищурился Кысь, — это не для красоты, а чтобы, когда по этому половику длинному человек подниматься будет, то он у него из-под ног не поехал. А то смеху не оберешься.

Двое согласно покивала головами, мол, да, если бы Вранеж с этой лестницы сверзился, то очень смешно было бы поглядеть, и хотели уже было спускаться, но Мыска их.

— Погодите! Не ндравится мне эта лестница.

— Почему?

— Ну не ндравится — и всё. Чуется так мне! Нет рядом с ней никаких подвалов, как пить дать. Она, наверняка, для гостей строилась, когда они там на приемы всякие приходят… на балы… и… ну… опять на балы… А подвалы — они от пришлых людей подальше прячутся. Чтобы чего чужие не стянули, пока хозяин отвернется. Моя тетка все время так говорила, а ей лучше знать: у нее знаете, какой погреб был! Там круглый год вода стояла, и жабы жили!

Снегирча фыркнул, подавившись смешком, услышав такую рекомендацию, но женская интуиция, облеченная в слова — страшная сила, и Мыська даже ухом не повела.

— И потом, денег у Вранежа много, прятать приходилось постоянно, а каждый раз по такому половику топтаться — чистить его замучаешься. И износится, опять же, скоро. Это ж какой расход — новый каждый раз покупать! Никаких кладов не хватит! — вдохновенно обвела широким жестом уходящие во тьму погонные метры произведения безвестного ткача девочка. — Так что, ни подвалов, ни погребов, ни овощных… э-э-э… котатомб… мы там не найдем. Чтоб мне с этой лестницы свалиться. Надо искать другую. Для своих.

— Где? — недовольно покосился на нее Кысь, за время тирады уже дошедший до половины.

— В другую сторону пройдем, — предложила та. — Не к середине дома, а к краям, которые загибаются. Ну, а если не найдется ничего — тогда вернемся.

— Вот и будем шарахаться туда — сюда, пока не налетим на кого-нибудь, — сварливо проворчал Кысь, но, признавая в глубине души справедливость умозаключений товарища по отряду, развернулся.

Разведчики, не говоря больше ни слова, торопливо направились в ту сторону, откуда пришли.

Искомая лестница обнаружилась под многозначительные торжествующие, хоть и никем не замеченные в темноте взгляды Мыськи, в двух десятках метров от их комнаты, только в другую сторону, почти в самом конце подпорки буквы «П».

На то, что лестница эта была именно для своих, указывали одиноко скучающие на покореженных крючьях облупленные прутья, отпечатки грязных ног на относительно белых ступенях и несколько полузасохших яблочных огрызков у стены на лестничной площадке.

— Тс-с-с-с… — без особой нужды проинструктировал друзей командир.

Снегирча сжал поплотнее в кулаке светильник, Кысь взял наизготовку свой кривой ножик, Мыська, позабыв задаваться, зажала поплотнее в подмышке наволочку с припасами, и разведчики, прижавшись к стенке, бесшумными тенями медленно заскользили вниз, носами обернутых сапог нащупывая перед каждым шагом гладкие ступени.

— Раз… два… три… — беззвучно считала Мыська, не выпуская перилл из руки.

На тридцать пятой ступеньке лестница у нее под ногами внезапно кончилась, и она налетела на спину Кыся: на первом этаже за закрытыми наглухо ставнями царила такая же непроглядная тьма, как и всём дворце.

— Все, — одобрительно прокомментировал тот и взял за руки подоспевшее воинство.

— Куда теперь? — едва слышно прошептала девочка.

— Тихо!..

Кладоискатели замерли у подножия лестницы и прислушались.

— Вдалеке… справа… они… гогочут… которые под нами были… — угрюмым шепотом сообщил Снегирча.

— Живодеры, — неприязненно поморщился Кысь.

— Шакалы…

Слуг у Вранежа, как уточнила недавняя рекогносцировка, было четверо: старый и злой дворецкий — псарь и охранник по совместительству, угрюмый бородатый дворник, люто ненавидящий бездомную постольскую малолетнюю вольницу и пользующийся искренней взаимностью, толстый, вечно жующий повар и длинный хмурый кучер (он же конюх, свинарь и птичник), никогда не упускавший возможности огреть с козел кнутом зазевавшегося беспризорника.

Поводов радоваться встрече с любым из четверки, даже днем и в городе, не было ни у кого из искателей народных сокровищ.

Про здесь и сейчас говорить отдельно даже не приходилось.

— Значит, сначала пойдем налево, до конца, — решительно шепнул Кысь.

— Налево… — на мгновение Мыська, ориентирующаяся на местности с искусством кошки, закрыла глаза, словно в полном мраке это было необходимо, помахала пальцами перед носом, и произнесла:

— Налево должна быть конюшня и курятник.

Осторожная разведка в этом направлении при тоненьком лучике волшебного света подтвердила слова девочки и нанесла на карту первую дверь.

Которая была закрыта на засов[50] и вела на улицу.

Дверь, после придирчивого осмотра на предмет отсутствия за ней чьих бы то ни было богатств, была потихоньку прикрыта, засов — на всякий экстренный случай — положен вдоль стены на крыльце, и экспедиция продолжилась в другом направлении.

Вторая обнаруженная дверь закрывалась на крючок и скрывала за собой ведра, тряпки и щетки.

Третья, с защитой от взлома в виде щеколды, таила кучу котлов, кастрюль, вертелов, половников, разделочных досок и прочей кухонной утвари.

Четвертая оказалась каморкой кого-то из прислуги: кровать, стол, два гвоздя в стене вместо шкафа и неизменные ставни на окошке составляли всю ее меблировку[51].

В пятой и шестой расположились новые горы покрытого пылью и паутиной хлама.

Седьмая — еще одной неуютной клетушкой не больше чулана со щетками.

Восьмую они обнаружить не успели.

Непроглядную темноту впереди, метрах в четырех от них, разорвала вспышка показавшегося ослепительным света. И в коридор, то ли односторонне продолжая разговор с оставшимся позади собеседником, то ли бубня ругательства, то ли просто что-то с аппетитом пережевывая, вышел повар.

Дети застыли, вжавшись в дверной проем незнакомой комнатушки, ожидая, что по всемирному закону подлости жилище окажется именно поварское, и что ему непременно понадобится нечто, забытое пять минут назад…

Но толстяк, ослепленный светом собственной лампы, лишь рассеяно скользнул взглядом по неподвижной тьме справа, прикрыл за собой дверь и походкой чрезвычайно упитанной утки, с рождения видевшей воду исключительно в корыте, направился налево, помахивая массивным одиноким ключом на большом круглом кольце.

В коридоре остался висеть сногсшибательный, одуряющий аромат свежеиспеченного хлеба и жареной свинины.

— Кухня… — сглотнул слюнки Снегирча.

— Вы стойте, я за ним! — дрожа от возбуждения в предчувствии долгожданного подарка судьбы, быстро шепнул друзьям Кысь и, не дожидаясь согласия или возражений[52], на мягких лапах кинулся за удаляющимся пятном света.

Любой командир знает, что самое главное в отряде — это дисциплина.

В дружине Кыся она, безусловно, была. Когда дружинники этого хотели.

Но сейчас желание командира и дружины не совпало.

Остановившийся и согнувшийся в три погибели в безымянном дверном проеме Кысь едва не вскрикнул, когда на него сзади беззвучно налетели и повалили на пол двое неуклюжих неизвестных.

— Ой… извини…

— Мы тебя не увидели…

— Я же сказал!.. попросил!..

— А чего мы, там одни стоять будем?!

— Хитренький какой!

— ТС-С-С-С!!!!!!!!

Взрыв возмущенных шепотков мгновенно стих.

Приблизительно секунд на пять.

— Где он?..

— Там впереди есть дверь!!! А за ней — лестница вниз!!! — едва не задыхаясь от волнения и простив по такому случаю бунт на корабле, прошипел командир. — И он только что туда спустился!!!

— Этим ключом открыл?

— Да!

— Ты запомнил, которая это дверь?

На этот раз тишина продолжалась почти минуту.

— А вы? — осторожно нарушил ее Кысь.

— Значит, так, — авторитетно заявила Мыська. — Сейчас возвращаемся по той стенке, считаем двери, и уходим в нашу комнату, пока нас не застукали. Раз по трубе всё слышно, дождемся, пока они уйдут спать, возьмем ключ, и…

Кысь, даже чувствуя, что его единовластию приходит безвременный конец, не нашелся, что возразить на такое здравое предложение.

Но он мог дать команду.

— Ну, давай, считай…

Трое кладоискателей сгрудились вокруг холодного камина в напряженном молчании, с нетерпением ожидая, когда же, наконец, четверым вранежевым прислужникам надоест болтать, жевать, или чего они там делали, и они разойдутся по своим чуланчикам и кладовкам, именуемым в этом доме комнатами прислуги.

Часа через два ожидания этот момент настал.

Боясь поверить собственным ушам и ошибиться, они по очереди засовывали головы в дымоход, крутили ими так и сяк, прислушиваясь и пытаясь уловить хоть малейший признак того, что компания под ними не разошлась, а, предположим, исчерпав темы для разговора, просто сидит и молча поглощает жаркое с булками, но тщетно.

— По-моему, ушли, — звенящим от нетерпения шепотом подытожил десять минут бесплодной прослушки Кысь. — Давайте еще минут двадцать погодим, а потом…

И они погодили еще двадцать минут, а потом еще десять, и еще пять, чтобы быть совсем уж уверенными, что вранежевы шакалы, как называли их в Постоле, уснули.

Годить дальше и больше не было уже никакой мóчи, и Кысь скомандовал выступать.

Добросовестный Мыськин отсчет не дал сбоя, и кухня, а после и дверь, ведущая в подвал, заваленный неправедно нажитыми сокровищами, были обнаружены без труда.

— Хорошо еще, что ключ хоть у дверей висел, — пробормотал Кысь, на ощупь пытаясь отыскать замочную скважину в гладкой стене. — А то бы искать его пришлось час, не меньше… Кухонька-то у них — о-го-го… не чета нашей…

Снегирча, не говоря ни слова, зажег светильник и тихонечко приоткрыл кулак.

— Аж четыре камина в ряд… я и не знал, что так бывает… — как ни в чем не бывало, командир перенаправил свои усилия по адресу, и они логично увенчались через несколько мгновений и три поворота ключа безусловным успехом.

Дверь под толчком командирской коленки распахнулась, и перед взорами готовых к любым чудесам разведчиков открылась обыкновенная неширокая лестница, каких ребята видели за свою жизнь не один десяток.

Чудеса откладывались.

Они вынули ключ из замка, прикрыли за собой дверь, светоносный Снегирча разжал кулак, и искатели сокровищ, не в силах больше сдерживаться, вприпрыжку понеслись по стоптанным серым каменным ступеням вниз.

Два пролета пролетели как две ступеньки, и вот перед ними открылась во всей своей красе заветная цель их экспедиции.

Подвал.

Вранежа.

Бескрайний, утонувший во тьме, с низкими сводчатыми давящими на макушки потолками, с неровными серыми стенами, усаженными пустыми ржавыми кольцами под факелы и корявыми крючьями для ламп — поновее, но тоже пустующими.

Коробки, корзины, свертки, ящики, горшки, кувшины, мешки, свисающие с потолка окорока, колбасы и сыры, не говоря уже о целом выводке бочек и бочонков, заселили вместительное пространство. Казалось, если даже сюда не будет больше спущена ни одна сосиска, ни один горшок с вареньем, то и на этих припасах прожить можно сто лет и не сбросить ни грамма.

— Вот это кла-а-а-ад!!!.. — восхищенно выдохнул Снегирча, перебегая от продуктового завала к гастрономической крепости и дальше — к продовольственной баррикаде. — Вот это я понима-а-а-аю!!!.. Да тут весь город может месяца два жировать!

— Вот Иван обрадуется! И ребята! — растроганно гладила Мыська крутой бок приземистой бочки с мукой, словно та была ей родня.

— Смотрите, тут и масло, и крупа, и помидоры соленые, и… вештина!.. Только я ее себе по-другому представлял… Или вештина — вот это?.. А, Кысь, как ты думаешь, которая тут — вештина? Или ее из сои делают?

Только Кысь почему-то не разделял всеобщего ликования.

Сначала он, не обращая внимания на телячий восторг своей дружины, метался от одной стены к другой вслед за Снегирчей (вернее, за его восьмеркой), но, не находя искомого, сердито вытянул у него из руки светильник и бросился в самостоятельное путешествие по пищевому изобилию подлеца Вранежа.

К удивлению ребят, больше всего его интересовало то, что было поставлено, сложено или свалено у стен.

Он лихорадочно заглядывал под скамьи, отодвигал коробки, переворачивал мешки, бодался со стеллажами, боролся с бочками…

— Слушай, Кысь! — не выдержал Снегирча. — Ты скажи, чего ты ищешь — мы поможем! Хотя чего тут искать — всё вон, кругом просто так! Бери — не хочу!

— Да как вы не понимаете!!! — взорвался командир и в сердцах дал пинка подвернувшемуся под горячую ногу дубовому ларю.

Почувствовал ли его ларь — осталось неизвестным.

Кысь же пронзительно замычал, скроил отчаянную гримасу и запрыгал на одной ножке как одержимый.

— Ну, перестань же ты скакать! — прицыкнула на него Мыська. — Скажи толком, чего тебе еще надо!

— Денег… — только и смог простонать командир сквозь закушенную губу.

— Слушай, Кысь, ты сам ничего не понимаешь! — горячим шепотом возразил ему Снегирча. — Зачем нам нужны были деньги? Чтобы еду купить! А тут еда — вот она, бесплатно лежит! Так зачем тебе теперь деньги, чудак?! Это же лучше любого клада!!!

— А жалованье людям Иван чем будет платить — сыром? — обрел, наконец, дар речи Кысь. — А ткани, кожи, медь и… и… и всякие другие нужные вещи чем купцам или крестьянам оплачивать? Помидорами солеными?

Дружина, нахмурившись, подумала над гневной тирадой вожака, нехотя признала его правоту и грустно воззрилась на него в ожидании указаний.

— Так чего мы, всё-таки, ищем? — деловито уточнила Мыська, старательно делая вид, что минуту назад вовсе не она браталась с незнакомой бочкой.

— Потайной ход. Люк. Дверь. Что у…

— Вот, как эта? — уточнила девочка, ткнув пальцем себе за спину.

— Как… что?

— Ну, вон, у самой лестницы, рядом с кучей корзин — дверь.

— Где?! — взвился Кысь. — Что ж ты раньше молчала?!

— Так ты бы сразу сказал, чего тебе надо, — надулась Мыська. — А то бегает, руками машет, ногами дрыгает…

Но Кысь ее не слышал.

Не веря своим очам, благоговейно стоял он у неприметной, скромно приткнувшейся за горкой старых, ощетинившихся ломанными прутьями корзин, двери.

Двери, закрытой на замок.

Не рассчитывая на успех, он потыкал ключом от входной двери в замочную скважину, но тот даже не вошел.

Лихорадочно обвел он глазами стену…

Но если это и впрямь была та самая, долгожданная и желанная дверь, то ключ от нее ни один, даже самый глупый градоначальник не будет развешивать у всех на виду.

А если не та?..

Если за ней уложены очередные круги колбас, или редкие фрукты, или… эта… вештина?..

— Отойди, — не слишком почтительно ткнула его острым плечом в область коленок Мыська, присела на корточки и сунула пальцы под нижнюю корзину.

— Ключ?! — подпрыгнул от нежданного счастья мальчишка.

— Н-не знаю… — пропыхтела Мыська из подмышки. — Блестит… вроде… что-то… Ага! Есть.

Она выпрямилась, раскрыла ладонь, и мальчишка ахнули.

Посреди маленькой грязной ладошки, подобно маленькому солнышку, лежала золотая монета.

— Дай поглядеть!!!..

Терпеливо дождавшись, пока собратья по оружию удовлетворят любопытство, она горделиво, не терпящим возражений жестом забрала золотой обратно и спрятала в потайной кармашек на груди.

Никто не возражал: круг почета по постольским улицам и управе, до кабинета Ивана, по праву принадлежал ей.

— Ну, что? — довольно улыбаясь, словно нашла не одну монетку, а целый мешок, победоносно обвела торжествующим взглядом друзей Мыська. — Нашли мы наш клад?

— Нашли, — блаженно лучась невыразимым счастьем, согласно кивнули мальчишки.

— Теперь к Ивану?

— К нему, — довольный собой, переглянулись разведчики и, окинув в последний раз взорами собственников покидаемый продовольственный рай, весело запрыгали вверх по лестнице через две ступеньки.

Оказавшись перед дверью, ведущей назад, в коридор, Снегирча убедился, что вся команда рядом, и быстро погасил амулет.

— Пошли, — шепнул Кысь и налег плечом на массивную дубовую дверь.

Та подалась — слишком легко — но, не успел он удивиться сему странному факту, как в его едва привыкшие к мраку глаза ударила вспышка света.

— А-а-а-а-а-а-а!!!!!!!..

— А-А-А-А-А-А-А-А!!!!!!!!!..

— БЕЖИМ!!!!!!!!..

— Стой!!!..

— А-а-а-а-а-а!!!..

— Убью-у-у-у-у-у!!!..

— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а…

Снегирча ударился головой обо что-то мягкое, что охнуло и повалилось ему под ноги, перескочил через него и понесся как оглашенный прямо к запасному, так предусмотрительно разблокированному во время первой вылазки выходу. Не орал он дурным голосом, как умоляло всё его существо только потому, что вопить и мчаться, не чуя под собой ног, одновременно у него не получалось.

И он надеялся, что больше поводов попрактиковаться у него не будет.

За спиной его грохотали по гулкому коридору, как удары его заходящегося в панике сердца, шаги, в ухо жарко пыхтели, не отставая ни на шаг, и мальчишка боялся даже помыслить, что это может быть не кто-то из ребят.

Незапертая дверь распахнулась под его натиском, грохнувшись об стену, Снегирча кубарем скатился с крыльца, вскочил и стрелой кинулся вперед, к еле заметной при скупом свете тощего месяца решетке ограды.

Дальше всё шло точно по разработанному во время ожидания на втором этаже плану.

Очутившись на улице, он сразу свернул налево, пронесся на едином дыхании квартал, повернул направо, на остатках того же дыхания и негнущихся ногах пробежал квартал вверх, выскочил на площадь и, не оглядываясь, нырнул в беспорядочно разросшиеся корявые кусты, окружающие парадное некоего дома. Там, в основании крыльца, давно отвалилась и была освоена на хозяйственные нужды предприимчивыми горожанами большая мраморная плита. На этом месте окбразовалась невысокая кособокая пещерка со сводами из изнанки ступенек, не видимая с улицы из-за зарослей.

Это и было их тайное место встречи.

В котором он, похоже, был первым.

Давясь и захлебываясь хрустким холодным воздухом, он повалился на колени и стал медленно приходить в себя.

Но далеко уйти ему не дали.

Словно преследуемый всеми верявами страны Костей, кто-то еще влетел в их маленькое убежище, споткнулся о Снегирчу и повалил их обоих на промерзшую землю в щетине сухой травы.

— Тс-с-с-с!!! Это я!!! — задыхаясь, прохрипела Мыська. — А это кто?

— Снегирча, — сдавленно отозвался из-под ее бока придавленный мальчик.

— А… Кысь?..

— Не было еще, — умудрился помотать головой, не расцарапав прижатую к траве физиономию, он. — И… Мыська?.. Ты не могла бы… полежать где-нибудь в другом месте? У тебя коленки больно острые…

— Нормальные у меня коленки, — недовольно буркнула Мыська, но друга выпустила.

— Ты денежку не потеряла? — спохватился Снегирча, едва его перестали вдавливать в мерзлую грязь.

— Ой!!!.. Нет, на месте… Напугал, дурень… Ажно чуть сердце не остановилось…

— А у меня сердце чуть не остановилось, когда мы на повара налетели… Ведь это, вроде, он был?

— Не знаю, не разглядывала, — пробормотала девочка, упрятывая драгоценную не только в материальном смысле монетку подальше и понадежнее. — Я как оттуда дернула… Думала, всё, пропали… А как всё гладко шло…

— Слушай, тебе не кажется, что и Кысю пора появиться? — прервал ее боевые воспоминания Снегирча.

— Н-не знаю… — с сомнением пожала она плечами. — Ему по нашему уговору больше всех бежать надо… Но уж скоро, минут через пять… три… две… Сколько времени прошло?

— Я уже отдышался, например, — обеспокоено сообщил мальчик.

— И я, — встревожено обнаружила Мыська. — А его всё нет…

— Может, он заблудился?

— В лесу, что ли, живем? — моментально отметая нелепую гипотезу, фыркнула девчонка. — Это он пещерку нашел, давно уже, и план его.

— А если?..

Повергающая в трепет мысль пришла им в головы одновременно, и в тесном убежище повисла испуганная тишина.

— Д-да нет… н-наверное… н-не может быть…

— Давай еще подождем… минут пять… — тихим бесцветным голосом предложил Снегирча.

— А если… н-не вернется?..

— А если… не вернется… Пойдем обратно. Залезем в ту комнату. Похоже, у них на кухне под ней — место посиделок. Если что — они его туда притащат…

— А мы-то что будем делать?!..

— Сначала подслушаем… что получится… а потом что-нибудь придумаем.

— Да что мы против них можем придумать?!

— Что сможем — то и придумаем.

— А если там засада?!

Снегирча выпрямился, насколько позволял ему потолок, упер руки в бока и грозно произнес:

— Тогда я одной рукой схвачу меч этого жалкого оловянного солдатика, другой — толстопузого поваришку, вышвырну злодея в окошко, а с оружием и диким боевым кличем наброшусь на остальных! И от одного моего ужасного вида все шакалы разбегутся, скуля и поджав хвосты, и забудут навек, как нашего брата хватать!..

Плечи Мыськи затряслись, и она то ли всхлипнула, то ли подавила смешок.

— Не выбросишь, — покачала, наконец, головой девочка.

— Это почему? — почти искренне обиделся Снегирча. — Вот и выброшу. Сама увидишь.

— Там ставни на окнах. Он только отскочит и в камин улетит.

— Надеюсь, он там застрянет, — выспренно приговорил мальчишка и горделиво усмехнулся. — Ну, что? Теперь не боишься?

— Не-а… — сквозь недавние слезы слабо улыбнулась Мыська и утерла рукавом протекший вдруг нос. — Теперь — не боюсь. Пошли?

— …А я тебе говорю — нечего отпираться, Удодич, если не запер дверь — так и признайся, — брюзгливо морщась и щурясь на переминающегося у стола с ноги на ногу кучера, отчитывал его Карпень-дворецкий.

— Да запирал же я!!! — не выдержал и ожесточенно рявкнул тот в самодовольную обрюзгшую физиономию старика.

— Не ври!!! — подскочил со стула и зло гаркнул тот в ответ. — Это твоя привычка — ставить засов у стены на крыльце! Напускал ворья!

— Они же ничего не украли! — уже не защищался, а отчаянно оправдывался, припертый к стенке таким неопровержимым доказательством кучер.

— Не тебе знать, — глухо прорычал Карпень, снова грузно опустился на жесткое сиденье и оплел холодными узловатыми пальцами обжигающую кружку с чаем. — Украли, не украли — за раздолбайство из жалованья всё одно удержу, хоть что ты мне тут сейчас пой.

— Себе в карман, жаба старая, — процедил сквозь зубы кучер, с ненавистью сверля исподлобья наглого в своей неуязвимости подагрического старикашку тяжелым взглядом.

— Нет, — неприятно ухмыльнулся дворецкий. — Соколику отдам. За бдительность и наблюдательность.

— Это… мне, что ли, господин Карпень? — не веря собственной удаче, заискивающе заглянул в маленькие мутные глазки Карпеня повар.

— Тебе, тебе, — снисходительно закивал дворецкий.

— Так… это… спасибо… премного благодарен… служу, значит… на совесть… от всей души стараюсь… — заулыбался Соколик. — Так ведь это… не было бы счастья… как говорится… Я спать собирался, и вдруг гляжу — куртка, у кармана, где я своё сбережение зашитым ношу… в подкладку… разорвана!.. Уж я вертелся-вертелся, вспоминал-вспоминал: где я мог зацепиться?.. Я ведь в этот день и в городе побывал, и в курятнике, и в конюшне, и в коптильне, и в свинарнике… хоть где порвать мог! Или крысята… такие же вот… на улице вытащить могли, — толстяк бросил неприязненный взгляд на неподвижную фигурку лежащего без памяти на полу у котлов воришки.

Дворецкий благожелательно кивнул: продолжай, и Соколик, ободренный высочайшим одобрением, воодушевленно хлопнул себя по жирным бокам короткими ручками.

— И тут я вспомнил: я же вечером в подвал спускался, и за старую корзину зацепился!.. Выругался еще — руки заняты, а тут эта зараза!.. Еще раз все перебрал в голове — точно там, больше негде! Встал, лампу прихватил, пошел на кухню за ключом. Гляжу — крючок пустой! Грешным делом подумал, — повар смущенно покосился на снисходительно усмехающегося дворецкого, — что ключ в двери оставил… Пошел, гляжу — и в двери нет! И только за ручку взялся, едва тронул, как — батюшки-светы! — дверь сама открываться начала!.. Гляжу — на пороге это отребье стоит, и на меня пялится!.. Человек семь, не меньше! Ну, я тут ка-а-ак заору… «Руки вверх!» в смысле… и… э-э-э… ка-а-ак брошусь… в смысле, как наброшусь… на них!.. А они — на меня!.. С ножиками!.. Во, не вру, лопни мои глаза! — и побледневший от всей огромности неожиданного осознания собственной отваги повар сунул под нос Карпеню перочинный ножичек Кыся. — Только этот — самый маленький, у тех-то вообще чуть не мечи были!..

— Ну, и нашел ты своё… сбережение? — нетерпеливо прервал его потягивающий травяной чай из оловянной кружки косоглазый дворник.

Соколик вспомнил самое главное и несколько поник буйной головушкой.

— Нет, не нашел… Этого всего обшарил — пусто. То ли у другого крысеныша денежка моя была, то ли и впрямь где в ином месте обронил…

— Ничего, — покровительственно улыбнулся расстроенному толстяку Карпень. — Я доложу о твоей… доблести… господину Вранежу, и он… конпеньсирует тебе ущерб.

Что такое «конпеньсирует» Соколик не понял, но карманом почувствовал, что что-то хорошее, и удовлетворенно закивал.

— А как ты этого-то поймал? — мотнул нечесаной со сна головой кучер в сторону пленника.

Повар на мгновение сосредоточился, чтобы отредактировать истинную историю о том, как кто-то из уличной шантрапы сбил его с ног, а этот ворёныш споткнулся об него, упал и ударился головой об стену. И, откашлявшись и не забывая демонстрировать честной компании фингал под левым глазом, оставленный пяткой второго грабителя, пустился в пространное героическое повествование из серии «одним махом семерых побивахом»…

— …тихо-тихо-тихо-тихо!.. — едва слышно прошипел Снегирча, и Мыська, проходя мимо центральной лестницы, до предела замедлила шаг — лишь бы не брякнула — не звякнула в синем пыльном узле их драгоценная ноша.

План Снегирчи, составленный и изложенный им девочке по дороге к дому Вранежа и усовершенствованный в комнате их тайного базирования, безумный и простой, упирался в два прозаически-утилитарные вещи — лестницу и дверь. А, точнее, наличие таковых, симметричных уже исследованным, в противоположном крыле дома. И пока группа спасения Кыся не убедилась своими глазами, что все, как и предрек гений Снегирчи, на месте, и открывается без труда и скрипа, у них от переживаний и дурных предчувствий не попадал зуб на зуб.

Теперь же, когда оставалось только действовать, и действовать быстро, волнения и страхи были отброшены и позабыты — на них просто не оставалось времени.

Отдуваясь и беззвучно пыхтя от натуги, ребята преодолели расстояние до второй, дальней лестницы, распахнули дверь, ведущую во двор и потянули обезображенную парчовую штору, набитую запчастями от разоборудованного рыцарского костюмчика, на новый плацдарм.

Через двадцать минут было все приготовления к операции возмездия были завершены.

— Значит, если он всё еще на кухне, я тебе из нашего окошка восьмеркой мигну один раз, и ты тут же начинай, — в последний, −надцатый раз повторил Снегирча, перепроверяя узлы. — Если два раза — значит, его перепрятали, и я иду к тебе. Поняла?

— Сам-то не перепутай, — ворчливо буркнула Мыська, и мальчишка, не желая терять ни секунды дольше, чем необходимо, выскочил на улицу и растворился в темноте.

Кысь очнулся от того, что кто-то не слишком любезный перевернул его с бока на живот носком сапога и стал заламывать руки за спину.

— Хорошенько вяжи, Удодич, — хрипло и авторитетно посоветовали тому. — Если сбежит — тогда уж точно не на кого валить будет.

— Сам вяжи, если такой ум…

В коридоре, где-то вдалеке, что-то одиноко грохнуло.

— Что это? — насторожился тот, кого хриплый называл Удодичем.

— Ветер? — не очень убежденно предположил другой голос, высокий и лебезящий.

— Какой, к веря…

Грохот, целый каскад многоголосого металлического грохота, сопровождаемый душераздирающим визгом, разом обрушился на замершую тишину места его заключения, прокатился по гулким коридорам, и бешеной лавиной устремился к ним.

Тюремщики его подскочили.

— Хватайте оружие! — испуганно вскрикнул хриплый, и Удодич бросил пленника и кинулся куда-то — наверное, хватать оружие, как ему и было сказано.

— Лампы!..

— Здесь!.. Сейчас!..

— Это крысята городские, чтоб я сдох!

— Повадились, гаденыши!

— Вот мы им задади-им!!!.. Да?

— Чего стоите — вперед, устроим этой шантрапе веселую ночь!

— А если они нам?..

— А нам-то за что?

Грохот, вой и странные булькающие всхлипывающие выкрики уже носились по всему этажу, с каждой минутой умножаясь и усиливаясь, отражались от голых каменных стен и пола, раскатывались оглушающим, захлебывающимся кошмаром, которому не было преград.

— Трусы!!! — яростно выкрикнул хриплый и первым бросился за дверь — прямо под несущийся на него громыхающий ужас.

Раздался короткий вскрик, звон разбивающейся лампы и свирепый рев:

— Я держу его, держу!!!.. Ай!.. Стой!!!.. Свинья!!!..

— Сейчас получите, свиньи! — горячо поддержал лебезящий хриплого, брякая зажигаемыми лампами.

— Держись, Карпень!.. — гаркнул кто-то под самым Кысиным ухом и зачем-то наподдал ему под бок ногой.

За спиной Кыся прогрохотали подкованные сапоги, звякнули разбираемые со стойки у бочки с водой мечи и арбалеты, и карательный отряд в полном составе выскочил в коридор.

В ту же секунду, что в дверном проеме исчезла последняя спина, пленник вскочил на ноги, свалился, вскочил снова, опять упал, осторожно встал и, осознав впервые, что означает нелепая поговорка «Поспешай с промедлением», покачиваясь поковылял к ближайшему окну.

Что бы и кто бы ни устроил вранежевым шакалам веселую ночь в коридоре, ему, Кысю, оставалось только поднять раму, открыть ставень и выбраться на волю.

Голова кружилась так, что казалось, будто это не его предательски вышедшие из повиновения ноги, а весь дом под жизнерадостные вопли и гром неизвестных атакующих выписывает кульбиты и ходит колесом, и так и норовит его уронить — но не из вредности, а так, от полноты чувств.

Во всей огромной, просторной кухне неяркий скромный огонек горел только в одном камине, рядом с которым стоял стол с брошенными в спешке кружками. Остальное пространство, включая облюбованное беглецом окно, тонуло во мраке.

Ну, да ничего.

Хоть на ощупь, хоть вслепую, лишь бы успеть убраться отсюда…

Покачиваясь и хватаясь на ходу за все, что подворачивалось под руку, чтобы не упасть, Кысь, наконец, добрался до цели, и с блаженным облегчением навалился грудью на единственный островок устойчивости во всем мире — прохадный широкий подоконник.

Ох, голова моя головушка…

Вот хорошо бы, кабы никуда больше идти не надо было, а остаться бы тут еще на пару часиков, чтобы голова, кружащаяся сейчас как юла с вечным двигателем, наконец, определилась, где тут верх, где право, а где она сама, и…

Товарищи!

Мечтайте осторожнее!

Мечты имеют свойство сбываться!

— Эт-то ты куда, гаденыш, пополз?! — донесся до погруженного в определение своего места в системе трехмерных координат Кыся яростный голос от двери. — А ну-ка, вернись!

Семеня и подпрыгивая, толстый повар с тесаком в пухлом кулаке помчался к панически нащупывающему защелку на раме пленнику.

— Стой, ворюга! Не уйдешь!

— Пусти!..

— Уши отрежу и собакам скормлю! — свирепо прорычал Соколик и огрел плашмя несостоявшегося беглеца по голове.

— Ай!..

— Ну-ка, иди, иди сюда! — толстяк заломил за спину мальчишке руку и, подгоняя пинками, поволок его к свету. — Чтоб я видел те… те… те…

В дымоходе пустого камина рядом что-то зашебуршало, заскребло, и вдруг на кучу холодной золы выпала маленькая черная рогатая фигурка.

— Те… э… э… э… это… к-к-к-к-кто?..

— Пусти его, ничтожество! — недобро взвыло зловещее явление, и глаза его и оскаленная пасть вспыхнули нечеловеческим слепящим белым огнем, эффектно подсвечивая острые изогнутые рога, направленные прямо в лоб бедняге повару. — Я вырву твои проклятые глаза, я выжгу твой ссохшийся мозг, своими истекающими ядом когтями я вытяну твою душу и намотаю на…

Продолжения не потребовалось.

Карие, пока еще не вырванные очи работника сковородки и шумовки закатились без постороннего вмешательства под лоб, повар сдавленно охнул и осел бесформенным кулем, где стоял.

— «Война демонов», страница три, — только и смог выдавить королевич Кысь, вытаскивая едва не вывихнутую Соколиком руку из ослабшей хватки.

— Быстрее!!! В дымоход!!! — черное чудовище схватило его за освободившуюся руку и потащило в камин.

Через несколько секунд о сцене пришествия заклятого демона-воина из бессмертного произведения Д. Тулза напоминал только рыцарский шлем, одиноко валяющийся среди растоптанного пепла давно не разжигавшегося камина.

* * *

Вечером все жаждущие и страждущие получили свою долю благ или обещаний, и в разной степени удовлетворенности покинули городскую управу и разошлись по домам. Иванушка, стараясь лишний раз не поворачивать гудящую как улей с зубной болью голову, устало отпустил не менее измученного канцелярской рутиной Макара, недолго поколебался, стоит ли уснуть прямо за столом, ведь Сеньки всё равно в городе нет, подумал о заклинившей шее и одеревеневших мышцах в добавок к головной боли поутру, и нехотя поднялся.

В который раз за время своего пребывания в царстве Костей он отстраненно подивился, почему ему никогда не встречалась книга, в которой бы рассказывалось не о подвигах и славе правителя города N, приобретенных в походах и сражениях, а о том, сколько дров, колес, канатов, бочек, бумаги, топоров, ивовой коры и прочих скучнейших и необходимейших вещей нужно этому городу каждый день, и что случится с ним и с правителем, если он их не получит[53].

Не потрудившись даже окинуть прощальным взглядом ставший слишком привычным кабинет, он протяжно зевнул, прикрываясь ладошкой, и потянулся открыть дверь, как вдруг та, не дожидаясь его прикосновения, сама по себе медленно попятилась от его руки.

В образовавшуюся щель на уровне его груди просунулась сначала одна суровая мордочка, потом, пригнув ее, вторая, сердитая, а затем, оттолкнув их обеих, образовалась третья, с многозначительно надутыми щеками, прищуренными глазами и тощими короткими косичками.

— Ваше царское высочество, — загробным шепотом завзятых заговорщиков проговорила первая физиономия, таинственно сузив глаза. — У нас имеется невероятно срочное и ужасно важное сообщение специально для ваш…

Торжественность момента испортила предательская дверь.

Не выдержав напора трех очень худеньких, но целеустремленных воспитанников детского крыла, она внезапно и без предупреждения подалась, и на истоптанный ковер, путаясь в конечностях, под ноги Иванушке полетела-покатилась куча-мала.

— Вы кто? — тихо изумился тот.

— У нас… важное… сообщение… — полузадушено донеслось откуда-то из-под обтянутой серой холстиной спины. — Да встань… ты… Ой… у-ухо-о-о…

Через минуту энергичных, хоть и бессистемных усилий путаница распуталась, и перед царевичем предстали трое старых знакомых: королевич Елисей в штатском, хан Чучум без трехногого шлема, и мятежная Хвалислава, так мастерски владеющая искусством ближнего боя с применением поварешки и без оного.

Персонажи торопливо оправили растрепанные одежки, встали плечом к плечу, преграждая единственный выход из кабинета, и настойчиво предприняли вторую попытку.

— У нас есть одно срочно-важное… и важно-срочное…

— Невероятно срочное и ужасно важное!..

— Ну, а я что говорю?!

— А ты говоришь…

— Всё я как надо говорю!..

— Нет, ты сказал…

— Ваше высочество, мы знаем, где Вранеж прячет натыренные деньги! — не выдержала мелочных препирательств соучастников девочка.

— Что? Откуда? — недоуменно нахмурился Иванушка сверху вниз на незваных гостей.

Гости кисло вздохнули, страдальчески поморщились, переглянулись, словно обмениваясь «Ну, я же тебе говорил!..» и, наконец, словно приговоренные к предсмертной казни, обреченно пожали плечами.

— Рассказывай ты, — ткнула в бок локтем Снегирчу Мыська.

— Ты начала, вот ты и рассказывай, — любезно уступил даме право на минуту славы тот.

— Ага… Щаз! Кысь?.. — последовал новый тычок, уже в другом направлении.

— Кысь, Кысь… Чуть что — срезу «Кысь»… — недовольно буркнул тот, снова вздохнул, покосился на сообщников и, не найдя, на кого бы, в свою очередь, перевести стрелки, приступил к изложению приключений прошлой ночи.

Иван несколько раз прерывал их — один раз, чтобы усадить на кресла, остальные — уточняя обстоятельства, ахая или просто повторяя «Вы сошли с ума».

Когда рассказ был завершен, он протянул руку ладонью вверх и произнес одно слово:

— Соль.

Кысь неохотно, но без возражений полез в карман и выложил знаменитый мешочек.

Вслед за ним последовал золотой.

И тогда Иванушка окончательно осознал, что всё, рассказанное малолетними борцами со старорежимной коррупцией — не плод буйной фантазии, а истинная правда, и его словно прорвало.

— Да вы понимаете, что вы натворили?! Вы, никому не сказав, сбежали из детского крыла! Два раза! Вы забрались в дом бывшего градоначальника! Довели до помешательства его слуг! Отравили его собак! Разобрали его доспехи!

— Это не его доспехи!

— Он в них никогда бы не влез!

— Но они принадлежали ему!!! Кроме того, вы до полусмерти напугали бедных, ни в чем не повинных свиней, привязав к ним части лат!!!..

— Я еще скипидаром кое-где подмазала!

— Еще и скипидаром!!!..

— Это им было полезно!

— Ожирение вредно для здоровья!

— Вы устроили там светопреставление!!! Вы…

— А вы что — за него?! — не выдержав, в конце концов, такого напора, вытаращили глазенки разведчики. — Он же враг!!!

— Я не за него! — сердито стукнул по коленке кулаком лукоморец. — Я за вас! Если бы вы не вернулись, а сгинули в этом белом доме, кто знал бы, что с вами случилось и где вас искать?!

Кто придумал, что на риторические вопросы ответов нет?

— Векша, Воронья, Куничка, Стрижик, Летяга, Грачик… — начала методично загибать пальцы Мыська.

— Да вся дружина знала! — оправдываясь, вскинул на царевича обиженный взгляд Снегирча. — Мы же всё подготовили и продумали!

— Как королевич Елисей! — гордо добавил Кысь. — У нас был план! Как у него! И действовали мы также как он — с быстротой и натиском! Точно как в «Приключениях Лукоморских витязей» написано! Мы ее с дедом Голубом уже до семнадцатой страницы дочитали почти самостоятельно, и всё знаем!

Что на это оставалось ответить Ивану?..

Нет, все-таки нет ответов на риторические вопросы.

Не зная, смеяться ему или сердиться, а если сердиться, то на кого, Иванушка выбрал третий вариант поведения.

Он поднялся со стула, обнял дружинников и строгим и торжественным голосом произнес:

— Благодарю вас от имени всего Постола и страны Костей за службу и заботу…

— Ура!!!..

— …Но чтобы это было в последний раз!!! Пообещайте мне!

— Обещаем, — кротко кивнула благовоспитанная пай-девочка Мыська и потупила свои карие очи.

— Ну, да, — невинно хлопая короткими темными ресницами, воззрился на него Кысь. — Само знамо. В последний.

— Вранеж ведь один, — пояснил удивительную сговорчивость друзей Снегирча себе под нос, не заботясь, услышит ли его лукоморец.

Лукоморец услышал и поспешил отвернуться, чтобы не испортить и без того стремящийся к нулю воспитательный эффект абсолютно непедагогичной улыбкой.

Убедившись, что разведгруппа королевича Кыся в полном составе отправилась к месту постоянной дислокации — под крылышко матушки Гуси — Иван прикрыл за собой дверь, прислонился к стене коридора и на минуту задумался.

Дети обманывать не могли.

Значит, обманывал Вранеж, утверждая, что не знает, где городские деньги.

Но ведь он поклялся!

Он дал честное слово!..

Что сказала бы на это Сеня?

Ну, если опустить, что он легковерный дурень и растяпа?

Наверняка, она посоветовала бы прижать лукавого голову к стенке и вытрясти из него правду.

Так он и сделает.

Только прижимать Вранежа к стенке он будет не руками, а неоспоримыми доказательствами и свидетельскими показаниями. Говорят, если взяться за дело умело, от этого бывает даже больше пользы, чем от грубой физической силы.

Вранеж в этот час посетителей явно не ждал.

Не то, чтобы он вообще знал, сидючи в подземелье, какой сейчас час, или время суток, если на то пошло дело, или ждал посетителей, но в другие, приемные часы.

Он просто спал, свернувшись на куче соломы под волчьей шубой очень большим и упитанным калачом, и когда звук шагов Иванушки донесся до его слуха, разжалованный управитель делами города вздрогнул, моментально приоткрыл глаза в щелочки и настороженно заморгал.

— Г-господин Вранеж? — осторожно начал разговор Иван, не ни малейшего имея представления, как человека можно назвать вруном в лицо и при этом его не обидеть.

— Нет, — перестали мигать и враждебно вперились в гостя щелочки, сразу став похожими на бойницы.

Каков вопрос, таков ответ.

Царевич это тоже понял и больше настаивать на дополнительной идентификации личности не стал.

— Я все знаю, — просто сказал он.

— Кто был дедом девятого мандарина Вамаяси по материнской линии? — тут же поинтересовался голова.

— Что?.. — и без того небогатый опыт Ивана в проведении допросов и уличений, наткнувшись на колючую издевку чиновника, исчез с тихим хлопком, словно воздушный шарик.

— Ты же только что сам сказал, что все знаешь, — ехидно напомнил тот.

— А-а… Я не знаю, — насупился Иванушка. — Про деда. Но зато я знаю, где вы прячете деньги города…

Бойницы медленно расширились едва ли не до размеров городских ворот и застыли в таком положении.

— …И на это раз вы меня не обманете, и вывернуться вам просто так тоже не удастся, — сухо и твердо договорил царевич и сурово сжал губы.

И старый лис, интриган и делопут Вранеж вдруг понял шестым чувством, проворно пришедшим на замену некомпетентным пяти первым, что это правда.

Не глядя на позднего посетителя, он неуклюже выбрался из-под своего одеяла, сел, прислонившись спиной к шершавой холодной стене, подтянул колени к подбородку[54] и поник на них головой.

— Чистосердечное признание облегчает чувство вины, — более мягким тоном с еле различимой ноткой сочувствия напомнил ему Иванушка.

— Да… да… — мелко и часто закивал Вранеж, и по щеке его скатилась и утонула в клочковатой небритости крупная, дрожащая, как холодец на барабане, слеза. — Да… Я сожалею… О, боги свидетели! — как я сожалею!..

И он уткнулся в коленки, и в пароксизме раскаяния попытался пробуравить в них лбом дыру.

Попытка, как и предполагалось, не удалась, и через минуту голова головы оставила ноги в покое и снова уставилась слезливым взглядом в гостя.

— Я был неправ, о, ваше юное искреннее высочество… Я только сейчас начинаю понимать, как глубоко и отвратительно я был неправ!.. Но вам не понять, вам, который ни минуты не был знаком с царем Костеем, который ни дня не жил с ним в одной стране, который ни недели не трясся в страхе за свою жизнь из-за неосмотрительно оброненного слова или взгляда! Да что там жизнь! Если бы жизнью всё и ограничивалось!.. Ваши солдаты из умрунов могут вам поведать немало интересного. Для многих в этом царстве жизнь после смерти только начиналась… И спаси боги наших врагов от такой жизни! Вам, бесшабашному пришельцу из далекой страны, никогда не мерещился жуткий лик покойного царя в лице каждого говорящего с вами, в вашем собственном отражении в воде, в легком движении теней в пустой комнате!.. Может, вы не поняли, но он был колдун, и он был бессмертен! Бессмертен, со всеми вытекающими отсюда последствиями, прекраснодушный царевич! И кто меня может обвинить, если при первой же представившейся мне возможности слабый, пугливый, нервный Вранеж решил сбежать из этого ужасного места, куда глаза глядят! Обеспечив свою приближающуюся старость, конечно… за казенный счет… грешен, грешен я тут, ничего не скажешь… Но кто на моем месте поступил бы иначе?.. Назовите это пунктиком, блажью, сумасшествием — как хотите! — но как я боялся… ваше отважное высочество… и сейчас боюсь… его возвращения…

— Но Костей мертв. Это совершено точно, — с болезненным состраданием взглянул Иванушка на бледного, потерянного, жалкого Вранежа. — Правда, сам я этого не видел, но люди, которым я доверяю как себе…

— Ага, ага!.. Вот оно!.. Слова, слова, слова!.. — страдальчески поморщился раньше высокопоставленный, а теперь глубокопосаженный чиновник.

— Но это верно!

Голова кивнул.

— Да… Может быть, это и верно… Но ваше неустрашимое высочество должно простить старого глупого Вранежа с его нелепыми страхами… Тридцать лет я был всего лишь его слугой… и это сломало меня. Но теперь, проведя столько времени в своей собственной темнице, я сознаю, что поступал плохо, что корысть обуяла меня, лишила здравого смысла… и раскаиваюсь. И, чтобы не быть голословным, готов передать всё нажитое непосильным трудом Постолу.

— Правда? — просиял Иванушка.

— Да, конечно правда, молодой человек, — невесело усмехнулся заключенный. — В моем возрасте от лжи легко устать. Но… у меня есть одна крошечная, нелепая просьба… об одолжении… или, скорее, о милости…

— Пожалуйста, говорите, — ободряюще кивнул лукоморец.

— Не ведаю, простится ли беспомощному трусливому старикану его дурацкая слабость…

— Да?..

— Я знаю, что Костея больше нет… но годами наживаемые привычки умирают только вместе со стариками, юноша… Мне стыдно признаться, но я по-прежнему всего боюсь и никому не верю… Кроме тебя, должен добавить… да… кроме тебя… Ты — необыкновенный человек, не такой, как мы все, и никого равного, или хотя бы подобного тебе я в жизни своей не встречал.

— Ну, что вы… — если бы факел сейчас вдруг погас, в подземелье было бы светло от вспыхнувших алым щек Ивана. — К чему комплименты…

— Это не комплименты, — впервые за весь вечер с абсолютной честностью возразил чиновник. — Отнюдь.

— Вы… э-э-э… что-то хотели попросить, если я не ошибаюсь? — смущенный царевич сделал неловкую попытку вернуться к более комфортной теме.

— Попросить? — опомнился Вранеж. — Да… попросить… Пожалуйста, ваше высочество… Пойдем сейчас со мной, пока моя слабость вновь не поборола меня. Я отдам вам всё. До единой старой монетки. До последнего крошечного камушка. Честное слово. Но я прошу… нет, я умоляю, я заклинаю вас об одном. Пока я не передам вам казну, ни одна живая душа не должна знать… ни одна… поймите… мне страшно… мне просто страшно… постоянно кажется… мерещится… мнится… в каждом лице… в каждом движении… в каждом голосе… сердце замирает… холодеет… Костей… проклятое имя… проклятые времена… проклятый страх…

Не задумываясь, Иван кивнул, и под всхлипывающее бормотание заключенного потянулся к стене за ключом, чтобы открыть камеру.

— Да, конечно, конечно. Я всё понимаю. Вам очень тяжело, и это действительно мужественный поступок с вашей стороны…

— Исключительный юноша… исключительный… исключительный…

* * *

Когда Кысь, Снегирча и Мыська вернулись в детское крыло, все воспитатели уже разошлись по домам, а в самом центре спальни, окруженный четырьмя десятками постолят, восседал с раскрытым толстым томом на коленях дед Голуб.

— …веселым пирком — да за свадебку. И я там был, мед-пиво пил. По усам текло, да в рот не попало, — закончил чтение учитель и бережно, почти благоговейно закрыл книгу и принялся застегивать регулярно начищаемые и смазываемые фанатами «Приключений Лукоморских витязей» тугие медные застежки.

Заслышав легкий скрип открывающейся двери, дружинники и сочувствующие мгновенно оторвались от культового произведения и впились нетерпеливыми вопросительными взорами в запыхавшуюся троицу.

«Ну, как?»

Те самодовольно ухмыльнулись и подмигнули.

«Все в порядке!»

Ребятня заулыбалась.

Старик справился с тугими застежками и перевел взгляд на скромно пристроившихся в задних рядах опоздавших.

— А вас где сегодня носило, сорванцы?

— Да так… по делам, — уклончиво пожал плечами Кысь.

— Это какие у вас могут быть дела в пол-одиннадцатого-то ночи? — нахмурился сурово учитель.

Мыська поняла, что тему обсуждения надо быстро менять.

— А вот скажите пожалуйста, дед Голуб, — выглянула она из-за голов товарищей и нашла глазами сердитые очи старика. — Почему все приключения, и вообще все интересное случается так далеко от страны Костей?

— С чего ты так решила? — опешил старик.

— Правда, правда! — с энтузиазмом поддержала ее моментально оживившаяся аудитория.

— Сколько вы нам книжек перечитали?

— И вечером, и на уроках…

— Да уж штуки три… с половиною… задумчиво отозвался дед. — Не меньше…

— Вот! Целых три! Да еще и с половиною!

— А происходило все где?

— Вот!

— То в Шантони, то в Лукоморье, то в Бхайпуре, то еще непонятно где…

— А в стране Костей — ничего!

— Нет такой книжки!

— Ни одной!

— А раз книжки нет, то и ничего, стало быть, не случается! — обиженно подытожила детвора.

— А вот и нетушки, малышата мои хорошие, — с хитрецой прищурившись, заулыбался тонко Голуб. — Вот тут вы и ошибаетесь, огольцы мои. Если книжки нет, это значит только то, что ее еще не написали, а вовсе не то, что ничего не происходит.

Публика на минуту притихла, задумавшись над новой концепцией.

— А что такого вообще когда-нибудь происходило в нашем царстве, что его стоило бы записать? — мыслительный процесс Кыся первым пришел к финишу и потребовал награды.

— У-у-у… — лукаво усмехнулся дед. — За века нашей истории чего только не было… На земле и под землей… И если оно нигде не записано, то в памяти народа-то такие истории хранятся все равно. И называются они предания, или сказы.

— А в них про приключения есть? — оперся тощими ручками на коленки и подался вперед Векша.

— Про приключения — есть.

— И про волшебство? — недоверчиво склонила голову Воронья.

— И про волшебство.

— И про путешествия? — загорелись глазенки Стрижика.

— Конечно.

— РАССКАЖИ-И-И-ИТЕ!!!.. ПОЖА-А-А-АЛУЙСТА!!!..

Детскому хору в четыре с лишком десятков голосов старый учитель противопоставить не смог ничего.

Хоть и попытался.

— А спать тогда когда? — притворно нахмурился он.

— Без нас не начнут! — нетерпеливо отмахнулся Кысь.

— Потом спать!

— Как расскажете!

— А вставать завтра рано, не выспитесь?

— Ну, и что!

— Пускай!

— Не рассыплемся!

— Не впервой!

— Поди, выспимся!..

— …потом!

— Ну, пожа-а-а-алуйста!..

И старик, рассмеявшись, сдался.

— Ну, хорошо. Уговорили, короеды. Расскажу. Упомянул я что-то про подземные да наземные приключения, и вспомнилось мне сразу предание старое про полное опасностей путешествие одного молодого рудокопа под землей, и как он с тремя подземными мастерами встретился. Хотите послушать?

— Хотим, дед Голуб, конечно хотим! — еще больше оживилась ребятня при словах «опасности», «приключения» и «путешествие», и сон, разбитый наголову и окончательно поверженный, с позором бежал из спальни, не оглядываясь.

— Тогда слухайте сюды, малышата, — начал дед. — Старые люди говорят, жили в нашем царстве два друга. Оба рудокопы были. И отцы их рудокопами был, и деды, и прадеды — все в земле-матушке ковырялись-долбились, а из нужды так и не выбились. Скопили вот как-то друзья денег, и купили у хозяина — то ли графа, то ли барона, а, может, и у самого царского управителя — разрешение в заброшенной шахте, где серебро когда-то добывали, вдвоем счастья попытать. Заплатили ему, и опять без гроша остались. Одна надежда теперь — на старую шахту. Да она не то, чтобы шахта — так, дыра глубокая в горе. Как ее начинали — вроде признаки все были, что место богатое, изобильное, да не успели толком начать, как оскудела она — всю руду как корова языком слизнула, осыпаться стала часто — вот и оставили ее. Подземные мастера на хозяев шибко гневались, старики говорили. Что-то не по-ихнему было сработано, не по правилам, вот и серчали, серебра не давали, и работать не дозволяли.

— Да кто такие эти подземные мастера? — снова не выдержал Кысь, но Голуб только загадочно усмехнулся в белые усы и продолжил, как будто не слыша вопроса:

— А друзьям тем, говорю, нечего терять было, вот они и рискнули. А поскольку шахта та не шахта, так, забой узкий, то работать там они сговорились по очереди. День один — ночь другой. Вот в первый день один-то друг пошел породу рубить, а его через сколько-то времени и завалило. Лежит он под обвалом, думает — последний час его пришел. И вдруг видит: откуда из темноты подходят к нему три старичка в шахтерских касках, ростом с тебя, Векша, не больше.

— А чего такие маленькие-то? — подозрительно нахмурился паренек.

— А маленькому по забою удобней ходить, — авторитетно разъяснила Воронья, у которой отец был шахтером, пока не застудился в полузатопленном забое прошлой зимой и не стаял за неделю.

— Верно говоришь, девчоночка, — согласно кивнул Голуб и продолжил: — Один — в красной каске и с бородой цвета начищенной меди, другой — в желтой каске и с бородой, будто ярое золото, а третий — в каске белой, а борода у него серебристая, только что в темноте не светится. Подходят к нему и спрашивают, стало быть: «Чего ты, парень, в нашей горе делаешь?» «Серебряную руду добывать пришел.» «А известно ли тебе, что это наше заповедное место, и гостей незваных нам тут не надобно?» «Известно», — вздохнул рудокоп. — «Да не от хорошей жизни я сюда подался. Совсем нищета заела». Покачали головами старички и говорят: «Ладно, вставай уж. Хватит прохлаждаться. Мы тебя из завала выведем.» И глядит парень — а он уж не придавленный, только кучи породы со всех сторон от него насыпаны. «А куда ж мне идти?» — только хотел он спросить, как вдруг видит — и глазам своим не верит: в стене забоя дверь открывается, а за дверью — хоромы! Вошел он — и остолбенел: под ногами вместо пола деньги навалены — золотые, серебряные, да медные, а вокруг украшения, да статуи да утварь всякая — так самоцветами, златом, серебром да медью начищенной и горит, так и блещет.

— Ох, красота-то какая!.. — восторженно полуприкрыв глаза, словно это не сказочного шахтера, а ее лично слепило и восхищало сияние подземного клада, пискнула Куничка.

— Так там же темно, как он всё это разглядел-то? — недоверчиво склонил голову набок Кысь.

— А там факела в медных кольцах по стенам горели, — уверенно, точно сам там недавно был, сообщил Голуб. — Столько, что светло там было, будто в июльский полдень.

— А дальше что? — жадно вытянул тонкую бледную шею Летяга. — Они же его вывести обещали?

— Всему свое время, — размерено успокоил его старик. — Налюбовался парень на сокровища такие несказанные, и предлагают ему тут мастера взять, чего душа пожелает. Поклонился им рудокоп, поблагодарил за щедрость, и поднял с пола одну золотую монетку, одну серебряную и одну бронзовую. «А что так мало берешь», — спрашивают его мастера, — «коли для тебя и медяк — деньга большая?» «Незаработанного богатства мне не надо», — отвечает паренек. — «А по одной монетке я взял, чтобы вас, хозяев, отказом не обидеть и каждого почтить. Да и на гостинцы матушке моей да сестричке младшенькой хватит. На золотой ботинки да кожушки им новые к зиме куплю, да козу с козушками сторгуем. На серебряную денежку — пряников, леденцов, мурмеладу да сахару к чаю. А на медную монетку — по ленте красной, да по зеркальцу. Да еще и историю мою диковинную им расскажу.» Ничего не сказали на это мастера, но по лицам их было видно, что одобрили они его выбор. Открылась тут в другом конце зала другая дверь, и увидел он за ней коридор длинный. Снял парнишка со стены факел, и пошел…

* * *

Прижимаясь к стенам домов и оградам, озираясь то и дело, болезненно вздрагивая от каждого ночного стука и шороха и не переставая дрожать всей грузной тушей ни на секунду, Вранеж быстрыми нервными шагами вел Ивана к своему дому по безлюдным и бесснежным улицам Постола.

— Уже сейчас… уже скоро… уже подожди… будут тебе… мои денежки… мало не покажется… — возбужденно бубнил он себе под нос, оградившись воротником от упорно держащегося за его спиной лукоморца.

— Что вы говорите? — переспрашивал царевич, когда случайный порыв встречного ветра доносил бормотание головы до его слуха.

— Говорю, всё сейчас отдам… — полуоглядывался тогда он, подобострастно скалясь. — За всё рассчитаюсь. Хорошему человеку ничего не жалко.

— Это не мне, это городу, — строго говорил Иванушка, бывший управляющий хихикал, как от забавной шутки, и ускорял шаг, прижимая к груди светильник-восьмерку.

— И городу достанется… Всем достанется… Я не жадный…

Белый дом Вранежа выделялся на фоне черной ночи огромным мутно-серым пятном, словно привидение того щеголя-дома, который был построен бесконечно долгие годы назад для жизни и развлечений каким-нибудь веселым графом или романтичным виконтом. Былая достопримечательность столицы, больше похожий на произведение кондитера, чем каменщика, загрустивший дом умер вместе с хозяевами пятьдесят лет назад, оставив после себя, как моллюск, только тусклую печальную оболочку, сумрачно взирающую на мир слепыми, зашоренными ставнями окнами.

Как тать, Вранеж, не глядя, прошмыгнул мимо парадных ворот и повел царевича вдоль ограды к черному ходу.

У калитки он остановился, порылся в кармане шубы и выудил кованый ключ сантиметров в двадцать в длину.

Заботливо смазанный замок открылся беззвучно.

— Вот, проходите, высочество… ваше… — чиновник отступил, слегка изогнул жирный стан и вытянул руку в сторону сереющего в глубине двора дома.

— Спасибо.

Иван сделал несколько шагов по не видимой во тьме мощеной тропинке и нерешительно остановился. Послышалось ему, или и впрямь справа и слева, почти одновременно, во мраке зародилось утробное рычание, больше похожее на отзвуки отдаленного, но торопливо приближающегося камнепада?

— Что это?.. — лукоморец обернулся в поисках консультации у хозяина, и тут же из ночи материализовались и набросились на него черными молниями четыре громадных волкодава.

С радостным лаем, словно после долгой разлуки увидали, наконец-то, любимого родственника, и исступленно крутя хвостами словно пропеллерами, исключительно живые и чрезвычайно здоровые псы закинули на плечи лукоморца массивные лапы и полезли целоваться.

С изумлением Иванушки размерами могло померяться только аналогичное чувство хозяина любвеобильных зверей.

— Ты… Вы… Кусать?.. Это… как?.. Это?.. Эй!.. Вы чего?..

— Фу, кыш, кыш!.. Кыш, кому говорят!.. Хорошая собачка, хорошая, только облизывать меня не надо!.. Кыш, отойди, потом, кому говорят — потом!..

— ПОШЛИ ВОН, ИДИОТЫ!!!

Яростный рев Вранежа сделал бы честь целой стае волкодавов.

Смущенные псы быстро опустились на все лапы, оставив гостя в покое, робко попались проделать ту же операцию с непонятно отчего разъярившимся хозяином, но в свете волшебного светильника увидели выражение его лица и передумали.

Обманутые в лучших чувствах, друзья человека огорченно переглянулись, пожали плечами и понуро отправились патрулировать другой конец усадьбы.

— А… про собачек вы мне… ничего не говорили… — рассеяно заметил Иванушка, утирая рукавом с физиономии следы бурной собачьей радости.

— А… чего про них… говорить… они же… н-не кусаются… с-собаки… — процедил Вранеж таким тоном, что на мгновение царевичу показалось, будто тот сам готов сию минуту броситься вслед удалившимся барбосам и лично перекусать их всех.

Почудилось ему, или в голосе головы сквозило, как ураган через разбитое окно, разочарование?

Хотя, если бы он доверил свое имущество сторожевым псам, а они бросились лобызаться с первым встречным, еще неизвестно, что бы почувствовал он.

— Вот для воров сюрприз бы был, — пошутил Иван, чтобы отвлечь хозяина от неприятных размышлений.

— И для воров тоже, — прорычал глухо голова и, не говоря больше ни слова, потопал к черному ходу.

От двери для прислуги ключ у него тоже был, и стучать и будить весь дом, как опасался Иванушка, им не пришлось.

Пройдя, не останавливаясь, мимо череды закрытых дверей — то ли чуланов, то ли каморок слуг, они завернули за угол и оказались перед лестницей, ведущей вверх.

— Нам туда, — коротко мотнул нечесаной головой Вранеж и, не дожидаясь реакции лукоморца, пыхтя, отдуваясь и придерживаясь рукой за перила, пошел вперед.

— Эй, вы! Стойте! Руки вверх! Стерлядь… то есть, стрелять будем!.. — донесся снизу дробный топот подкованных сапог и грозные окрики, когда они уже почти поднялись до второго этажа.

— Делом своим займитесь, болваны! — не останавливаясь и не оборачиваясь, рявкнул чиновник в пролет, и грозный топот, достигнув подножия лестницы, смущено перешел в неуверенное топтание на месте.

— Хозяин?.. Это вы, хозяин?..

Голова раздраженно фыркнул, не удостоив бдительных слуг иным ответом, и молча продолжил свой путь к раскулачиванию.

«Хм-м…» — мысленно нахмурился Иванушка, снова прокручивая в памяти рассказ Кыся. — «Что-то я не припомню, чтобы речь шла о чем-то подобном… Они же обнаружили деньги в подвале… И даже вход в него был с этажа первого… Да и странный бы это был подвал, если бы в него заходили со второго этажа… Или он хочет сначала показать мне что-то еще?.. Награды? Картины? Семейные реликвии? Интересно, у него есть семья? Я ведь даже не поинтересовался… Как неловко… Надо будет внимательно посмотреть и не торопить его, а то получится ужасно бестактно… Подумает, что меня кроме денег в нем ничего не интересует. Я не должен быть таким корыстным и бесчувственным. Ведь он раскаялся, признал свою неправоту, захотел помочь нам после стольких лет службы Костею… Это мужественный поступок, достойный уважения. Значит, в нем еще оставалось что-то доброе и человечное, что бы Сеня ни говорила. И своей заботой и пониманием я должен протянуть ему руку помощи, показать, что у него есть друзья, которые его поддержат в трудную минуту и оценят его решение… И мало ли, что он мне всё равно не нравится. Предрассудок это. Необоснованная предвзятость. Дурацкий каприз. И мне должно быть стыдно.»

Восхождение их закончилось на третьем этаже.

Перешагнув через свернутую колбасой дорожку неразличимого в темноте цвета, они повернули налево, миновали несколько комнат с негостеприимно заколоченными дверями и, наконец, остановились у самой последней.

Покопавшись в нагрудном кармашке кафтана, Вранеж извлек маленький медный ключик, привычным движением прижал дверь коленкой, открыл замок и повернул вниз изогнутую кокетливой волной ручку.

— Прошу, — угрюмо проронил он и, не оглядываясь по сторонам, решительно двинулся к дальней стене.

Комната наверняка служила кабинетом если не чиновнику, то предыдущим хозяевам дома.

Она была небольшой — квадрат метров в пять со сторонами из застекленных книжных шкафов от пола до потолка и массивным и неприступным, словно крепость, письменным столом посредине — и абсолютно не походила на хранилище сколько-нибудь заслуживающей упоминания суммы.

Может, Вранеж вкладывал все деньги в книги?

Но это не очень удобно: монеты портили бы форму фолиантов и постоянно выпадали…

Тогда где же они?

И, любопытно, что за книги держит у себя градоначальник?

Едва удерживаясь от соблазна позаимствовать у головы светильник и отправиться изучать содержимое полок, Иванушка остановился у стола и стал наблюдать за действиями хозяина.

Тот остановился, коротко глянул на него из-за плеча как из окопа, ни слова не говоря, открыл дверцу самого маленького шкафа и принялся водить толстыми пальцами по горбатым корешкам, приговаривая:

— Вторая полка, пятая слева… Раз… два… три… четыре… пять… Так… есть… Седьмая полка, восьмая справа… Раз… два… три… Есть… Девятая полка… средняя… Так… Ага.

И не успел Иван понять, что произошло, как шкаф заскрипел, с надсадным кряхтением рывками пополз куда-то вбок, и исчез в стене.

А на его месте остался чернеть провал.

Голова повернулся к царевичу и гордо расправил плечи.

— Мой тайник. Ни одна живая душа, кроме меня, не знает о нем. Признаюсь, пришлось немного потрудиться, чтобы это было именно так… Но оно того стоило. Хотя… я вас не спросил… ваше высочество… Откуда вам-то о нем стало известно?

— Слухами земля полнится, — уклончиво ответил Иванушка и, надеясь, что вид у него скорее многозначительный и таинственный, чем удивленный[55], двинулся к призывно манящему рукой хозяину.

Дальше была узкая лестница, уходящая, казалось, не только в подвал, но и в самое сердце земли, еще одна дверь — дубовая, обитая железными полосами, еще один замок с ключом размером со столовую ложку из сервиза великана и — наконец-то! — хранилище.

Точно такое, каким его Иван и представлял: сводчатый каменный каземат, заставленный и заваленный теряющимися в темноте сундуками, коврами, статуями, драгоценной утварью…

Странно улыбнувшись, Вранеж подошел к ближайшему ларю и театральным жестом с грохотом откинул крышку, демонстрируя единственному за все эти годы гостю свои сокровища, словно родитель — ребенка-вундеркинда, с любовью и гордостью, прошибающей слезу.

— Вот… Иван… Это всё — моё… — растроганным шепотом, сглотнув комок в горле, проговорил он, медленно переходя от сундука к сундуку.

— Вы хотите сказать, что всё это вы отдаете обратно стране и Постолу, — мягко поправил его лукоморец.

— Что?!.. А, да, конечно… Отдаю… Как и хотел.

— Тут… довольно много…

— Ха, — самодовольно усмехнулся чиновник. — Я эти тридцать лет время зря не терял. Чем выше риск, тем больше награда. Моё правило номер один. Но и это еще не всё, милый юноша.

— Не всё?

— О, нет. Там, в конце этой комнаты, есть особый тайник. Но я хочу, чтобы ты открыл его своими собственными руками. За все свои усилия, направленные на помощь простым людям Постола, ты не заслуживаешь меньшего.

Иванушке стало мучительно стыдно за свою безотчетную антипатию к такому душевному и доброму человеку.

— Ну, что вы… На моем месте… все…

— Ну, уж нет, Иван. Давай все останемся на своих местах, — почти веселая улыбка расползлась по пухлым губам Вранежа. — Всегда знать свое место и место других — правило номер два. А такие люди, как ты, и вовсе заслуживают особого обращения. Идем, я покажу тебе.

Подземное хранилище, показавшееся сперва во мраке бесконечным, оказалось гораздо меньше, и кончилось, не успев толком начаться.

Они остановились метрах в пяти от задней стены. Управляющий, разжалованный, но загадочно воспрянувший духом при перспективе расстаться в одну ночь с наживаемым десятилетиями добром, услужливо поднял светильник повыше, освещая ее.

— Видишь, на уровне груди в самой середине стены слегка выступает камень? — указал он на едва заметную неровность кладки.

— Д-да, — осторожно кивнул царевич, прищурился, склонил голову так и этак, разглядел, в конце концов, и закивал более энергично. — Да, да! Вижу!

— Нажми на него три раза не очень сильно, и сделай шаг назад, — сладко улыбаясь, словно объевшись сгущенки, голова свободной рукой для наглядности продемонстрировал в воздухе нужные действия.

— И что там будет? — Иван вскинул на него невинный взгляд, в котором робко застыло восторженное ожидание сказки.

— Сюрприз, — ласково взглянул на него тот. — И я не хочу вам его испортить… ваше уникальное высочество.

— Спасибо вам большое, господин Вранеж. Вы сами не знаете, как важно для всех нас то, что вы сейчас сделали, — благодарно улыбнувшись, лукоморец сделал несколько неспешных шагов к поджидавшей его стене в сладком предчувствии чуда…

И повалился вниз.

* * *

«Что там за шум?..»

«Ну-ка, ну-ка… А-а… Человек.»

«Опять кого-то сбросили?»

«Нет, сам спрыгнул.»

«Шутник ты, братец…»

«Какой вопрос — такой ответ.»

«М-да… Давненько у нас живой души тут не было…»

«Пойдем, поглядим?»

«Пойдем, пойдем…»

Что это?..

Кто-то куда-то упал?..

Надеюсь, не ушибся?..

А кто это гово…

Люди!.. Где?.. Где они?..

И где я?

Иванушка открыл глаза, и едва не вскрикнул от неожиданности: он лежал на большой груде человеческих костей разных размеров, конфигураций и назначений, а перед самым его носом стояли три старика в странных полукруглых ребристых шлемах, в передней части которых горело по толстой белой свече. Ростом они были с трехлетнего ребенка, и были бы похожи друг на друга как братья-близнецы, если бы не цвет бород и подобранные им в тон каски. Рыжебородый старик носил каску красную, старик с бородой цвета свежей соломы — желтую, а цвет головного убора седобородого деда было под слоем грязи и пыли не разобрать, но царевич рискнул бы и поставил сто рублей, если бы они у него были, на белое.

«Ну, и кто тут к нам в гости незваный пожаловал?» — строго прищурил соломенные брови старичок в желтом шлеме.

— Я?.. К вам?.. В гости?.. — проявил чудеса сообразительности Иван, недоуменно хлопая белесыми ресницами. — Из…вините… Не помню… Вообще-то, меня городской голова… бывший… Вранеж… к себе в дом пригласил… обещал показать, где спрятаны деньги и ценности…

«И ты, как про деньги да ценности услыхал, задрав штаны бежать кинулся», — неодобрительно закончил за него рыжий дед.

Иванушка хотел гневно опровергнуть невысказанное обвинение симпатичных, в общем-то, пенсионеров в корыстности и сребро-, а также злато- и самоцветолюбии, но врожденная честность заставила его прикусить на языке едва зародившийся ответ и пристыжено кивнуть. Ведь именно за несказанными сокровищами привел его в свое потайное подземелье раскаявшийся градоначальник.

«Чистосердечное признание не освобождает от наказания», — сурово нахмурил брови и непреклонно изрек седобородый.

— Наказания?! — не столько возмутился, сколько изумился Иван. — За что?!

«За жадность», — в голос приговорили старички.

— За… что?!.. За… Но я никогда… Никто не может назвать меня… Я вовсе не… Это несправедливо!!!

«Несправедливо?» — недовольно переглянулись деды.

«Что он имеет в виду?»

«Никто еще не называл нас несправедливыми!»

«Выкрутиться хочет, хитрюга.»

«Зная, кто мы такие?»

«Люди… Лукавое алчное трусливое племя, что с них взять.»

«Соврут — недорого возьмут, это верно.»

«А, может, он и впрямь не врет?»

«А коровы летают!»

— Извините, что прерываю… — вежливо, но твердо вклинился в обсуждение своего и своих соплеменников морального облика царевич, — но мне хотелось бы указать на некоторые неточности в ваших умозаключениях. Во-первых, я не знаю, кто вы такие. А, во-вторых, не все люди — обманщики. Подавляющее большинство — искренние, правдивые и благородные! А то, что вы огульно осуждаете всех из-за промахов немногих, характеризует с невыгодной стороны вас самих! Посмотрите, даже Вранеж, уж на что был личность неприглядная, а и то устыдился своих дел, осознал ошибки и захотел отдать честно наворованные сокровища городу! А вы говорите — алчные!.. Да как вам не стыдно!..

«Тихо, тихо, тихо, вьюноша!»

«Ишь, раскипятился, как трехведерный самовар!»

«Ты на нас-то не кричи, да не поучай — мы на свете…»

«В мире, ты хочешь сказать.»

«Ну, да… Со светом тут негусто… В мире мы подольше твоего уж, поди, существуем.»

«Это нам тебя поучать надобно.»

«Получше некоторых, небось, знаем, кто лжец, кто храбрец, а кто жулик и пустозвон.»

Иван неохотно замолчал, обиженный, но непереубежденный.

— Вот и смотрите хорошенько, прежде чем незнакомого человека охаивать, — сурово буркнул напоследок он.

Старички усмехнулись, снова переглянулись, словно читали по глазам друг друга неизвестно какие мысли, пожали плечами, кивнули и… пропали.

Такого от них Иванушка ну никак не ожидал.

Он приподнялся, походя удивившись, что после падения с такой высоты у него ничего не сломано и даже не болит, покрутил головой сначала направо-налево, потом — на все триста шестьдесят градусов, на случай, если коварные деды задумали играть с ним в прятки, или шаловливый сквозняк просто задул их свечки и оставил всех впотьмах…

Нет.

Тишина кругом.

Никого и ниче…

Дверь!

Там, шагах в десяти от него, где секунду назад, он мог бы поклясться, была абсолютная и кромешная тьма, появился подсвечиваемый изнутри контур чуть приоткрытой двери!

Не мешкая, царевич вскочил на ноги и бросился к своей находке, пока она не передумала и не исчезла бесследно, как загадочная троица, но, похоже, на этот счет можно было не волноваться. Дверь дожидалась его со стоическим терпением, словно всю свою дверную жизнь она провела именно в этом месте и в этом качестве, и ближайшие несколько сотен лет менять свои планы не собиралась.

Не удосужившись нащупать ручку, если она и была, что не факт, лукоморец просунул пальцы в брызжущую светом щель и потянул на себя. Дверь неожиданно легко подалась, он по инерции сделал шаг вперед, споткнулся обо что-то, бросившееся ему навстречу, упал, хотел подняться — и остолбенел.

Он оказался в огромной круглой пещере. На стенах в бесчисленных кольцах — то у самого пола, то на уровне груди, то выше головы, словно раскаленные угольки, рассыпанные беззаботной рукой, горели факелы. Своды ее нависали над головой, тяжелые и неприветливые, но не в сводах счастье, решил Иванушка, потому что пол пещеры был усыпан содержимым, казалось, всех кладов на Белом Свете, и если одной-двух монеток или драгоценных камней тут недоставало, то исключительно по той причине, что места для них уже не нашлось.

Попирая мечущую искры и позвякивающую у него под ногами волну, уронившую его минуту назад, он вышел на середину самого странного хранилища драгметаллов и предметов роскоши в мире и осмотрелся. Золотые, серебряные, медные деньги расстилались по невидимому полу пещеры, находящемуся, не исключено, в нескольких километрах под ним, звонким разноголосым ковром. На них вальяжно развалились доспехи, изукрашенные эмалью, сканью, чернью и самоцветами. Выйти в них на турнир не разрешил бы ни один король на свете, так как их блеск и великолепие навсегда ослепили бы тех соперников хозяина этого костюма, которые еще не поумирали при виде него от зависти[56]. Между рыцарской одежкой была навалена посуда из золота и серебра такого размера и веса, что пользоваться ей по прямому назначению смогли бы только великаны или слаженные команды обжор-силачей.

Иванушка ошеломленно огляделся: мебель из золота, оружие из серебра, ночные вазы из серебра, цветочные горшки из золота, статуи из золота, кареты из серебра, птичьи клетки из серебра, птицы из золота, украшения из золота, посуда из серебра… И всё это переливалось, сияло, слепило, горело всеми цветами радуги драгоценных камней, манило, напевало, дурманило, звало, умоляло взять в руки, посмотреть, потрогать, согреть своим теплом и никогда больше не расставаться…

Слегка ошалевший и расфокусированный взгляд Ивана остановился на полузасыпанном перстнями и ожерельями блюде, больше похожем на щит стеллийского тяжелого пехотинца[57]. По дну его вился, теряясь в недрах денежных гор, замысловатый вычурный орнамент.

Услужливое воображение царевича моментально дорисовало недостающие детали: дымящаяся жареная картошка с грибами и луком, соленый огурец, расплывающаяся горка сметаны…

Голодный желудок вспомнил, наконец, что последний прием пищи состоялся еще утром, где-то в восемь[58], вздрогнул, болезненно съежился и кисло забурчал на своего хозяина, требуя или немедленно покормить, или прекратить провокации.

Лукоморец выбрал последнее, сглотнул слюну, бросил еще один, поверхностный взгляд на абсолютно несъедобное великолепие, пробрался не без усилий к стене, достал факел, чтобы пойти поискать в коридоре, откуда только что пришел, какую-нибудь другую дверь, желательно ведущую наружу…

И не нашел даже той единственной, что впустила его сюда.

«Выбирай», — шепнул ему на ухо смутно знакомый голос.

— Что выбирать? — тупо разглядывая монолитную до неприличия стену там, где еще несколько минут назад была дверь, уточнил Иван.

«Что бы ты хотел из всего этого взять», — терпеливо, словно маленькому ребенку, пояснил другой голос.

Царевич догадался, что это нашлись его старички.

Он оглянулся, почти рассчитывая снова их увидеть, но народу в его самой дорогой на Белом Свете камере одиночного заключения не прибавилось.

— Вы где? Пропали? — насупившись, поинтересовался он.

«Здесь, здесь, не радуйся», — ехидно утешил его третий голос — похоже, седобородого дедка.

— Во-первых, мне чужого не надо, — угрюмо скрестил руки на груди Иван. — А во-вторых, узникам сокровища ни к чему.

«А если мы тебя выпустим?»

И словно в ответ на эти слова в стене напротив из ничего образовалась новая дверь.

Иванушка радостно рванулся к открывшемуся пути к свободе, но покачнулся и неуклюже растянулся на монетном полу, словно ноги его пустили корни, пока он стоял.

Дверь, воспользовавшись его замешательством, проворно сгинула.

«Ишь, какой шустрый. Сначала выбери, потом пойдешь», — пожурил его голос — скорее всего, рыжебородого.

Выбирать?

Они это серьезно?..

Сколько еды можно на это все купить! А, может, еще и на ткани портным, кожи сапожникам, шерсть шерстобитам, нитки ткачам и прочие товары останется?..

У Ивана перехватило дыхание от открывшихся перспектив, и он заметался по залу, осматривая все заново, повнимательней и с сугубо утилитарной целью. Конечно, при равном весе золотая посуда и разные прочие предметы роскоши, прошедшие через руки искусных мастеров, стоят дороже простых монет, но крестьянам за мясо и овощи и купцам за зерно блюдо размером со щит не отдашь, тем более, что их много, а блюдо одно… А вот если взять, к примеру, вон тот золотой горшок… для цветка… если предположить, что пальма или, скорее, дуб — это тоже цветы… не фиалку же сажать в пятнадцатилитровую лоханку… и насыпать в нее золота… то зиму Постол проживет припеваючи, и еще деревням на ремонт мостов и дорог останется.

Ничтоже сумняшеся, Иванушка разгреб груду серебряных ножей и вилок, отодвинул инкрустированный перламутром дуршлаг, переставил изукрашенное жемчужными фигурами рыбок корыто, откинул в сторону серебряную, покрытую перегородчатой эмалью стиральную доску черного дерева и вытянул наружу приглянувшуюся посудину. При ближайшем рассмотрении она весьма кстати оказалась ведром с витой, усыпанной топазами, но очень крепкой ручкой.

Лукоморец рассеянно скользнул взглядом по куче загадочной хозяйственной утвари, попытался представить себе простую деревенскую девушку в собольей душегрее, поутру направляющуюся с двумя золотыми ведрами на платиновом коромысле к срубу колодца из красного дерева, чтобы постирать парчовые портянки супруга в жемчужном корыте на серебряной стиральной доске… Но не смог, отмахнулся от этой нелепой мысли и стал крутить драгоценную посудину в руках, попутно пробуя оторвать ручку. Лучше сейчас, чем по дороге.

Расчленить золотую бадью не вышло, чем он и остался очень доволен.

Выбирать? Пожалуйста.

Словно крестьянин на переборке овощей, он присел и принялся деловито и сосредоточено вылавливать золотые монеты из медно-серебряного окружения и кидать их в ведро.

Но что это? То ли барабанная перепонка зачесалась, то ли комар-пискун в атаку пошел, то ли…

«Не подавай виду, что слышишь меня…», — едва различимые слова прозвучали не то в ухе, не то прямо в мозгу. — «Я хочу тебе помочь…»

— Вы… То есть…

«…Вы кто?»

«Неважно. Слушай меня. Чтобы все для тебя кончилось благополучно, ты должен сейчас взять три монеты — одну золотую, одну серебряную и одну медную.»

— За…

«…То есть, зачем?»

«Бери, и не задавай глупых вопросов!»

«Но это вовсе не глупый вопрос. Я вправду не понимаю, почему я должен…»

«После испытаний, если сейчас все сделаешь как надо, получишь три полных кошелька золота, серебра и меди, упрямый мальчишка! А если возьмешь это дурацкое ведро, то ты пропал!»

«Но мне надо больше, чем три кошелька! И только золото! Хотя, конечно, серебро и медь нам нужны тоже, но золото сейчас важнее!»

Ответом ему было неприязненное, почти враждебное молчание.

«Послушайте!.. Дедушка?.. Вы где?» — не прекращая ни на минуту наполнять ведро певучим драгметаллом, напомнил о себе потерявшемуся благожелателю Иванушка.

«Здесь, здесь,» — через полминуты неохотно отозвался тот же, но уже далеко не такой дружелюбный голос, словно жалея, что вообще заговорил с подопытным. — «Не надо было мне с тобой общаться. Но поначалу ты показался мне славным добрым малым… Сослепу, наверное. Братья правы. Ты ничем не лучше, чем большинство из вас. Давай, продолжай в том же духе. Нагребай, торопись. И не жалуйся потом, что тебя не предупреждали.»

«Извините, дедушка… вы что, подумали, что я…» — опешил Иван и даже выронил ведро. — «Вы что… вы решили, что это… что мне… что для меня… Но это ведь не так! Я вовсе не такой!.. То есть, вы меня неправильно поняли! Эти деньги нужны не мне — это для всех людей там, наверху! Мне самому отсюда не надо ни копейки! Ни гроша медного!»

«У тебя там и нет и ни копейки, и ни единого медяка», — сухо прошелестел голос и растаял в тишине, обдав потерявшего на мгновение дар речи царевича презрительным холодом.

И Иванушка почему-то был уверен, что он больше не появится, и что бы он теперь ни сказал, будет использовано против него.

Ну, что ж. По крайней мере, в одном голос был прав. Надо торопиться — там, наверху, наверное уже утро, и его хватились и ищут… Хотя Вранеж, скорее всего, уже поднял тревогу, и вот-вот приведет в свой коварный подвал на помощь людей с веревками и лестницами, они спустятся и найдут его…

Интересно, в чем заключаются испытания, о которых упомянул старичок?

Наверное, в беге. Или плавании. Или придется куда-нибудь карабкаться. Как иначе ведро с деньгами может помешать ему преодолеть их препятствия?

Между делом, ведро наполнилось.

Царевич встал, осторожно оторвал посудину от глухо звякнувшего монетного пола — ручка слегка прогнулась, но выдержала — и обвел глазами сокровищницу.

Справа от него, полуприкрытая золоченым с перламутровой инкрустацией секретером из черного дерева, появилась новая бродяга-дверь, судя по виду — родственница безвестно исчезнувшей. Хотя, принимая во внимание легкомысленное поведение предыдущей, это вполне могла оказаться она сама.

Наверное, это намек, подумал Иван и, перекосившись под тяжестью наполненной до краев с горкой золотыми монетами бадьи, двинулся навстречу обещанным испытаниям с высоко поднятым над головой факелом.

По прошествии десяти минут и почти километра ровной гладкой дороги никакого намека на обещанные испытания все еще не было, и Иванушка уже начинал волновать, не проскочил ли он чего-нибудь, по рассеянности не заметив, как вдруг дышащие клаустрофобией стены темного узкого коридора отпрянули, и перед его изумленным взором открылся новый зал, поменьше предыдущего.

Только наполняли его в этот раз не сокровища, а рабы. Потому что другого названия для прикованных к полу людей, между которыми прохаживались уродливые черно-золотые надсмотрщики с плетями, придумано еще не было.

Дальше все произошло неожиданно и одновременно.

Потухшие глаза сутулого безбородого старика-невольника нечаянно встретились с Ивановыми.

Царевич изумленно выдохнул: «Медьведка?!..».

Свистнула и опустилась на плечи министра полезных ископаемых плеть.

Полетело, истерично звеня о каменный пол коридора вырвавшимися на свободу монетами ведро.

Черный меч мрачной молнией сверкнул в руке лукоморца, и кто-то яростно закричал: «Ах вы… негодяи!!!..»…

Когда Иванушка пришел в себя, то на узком, то и дело осыпающемся карнизе под потолком сидели, съежившись, словно страусы в клетках воробьев, не только растерявшие свои кнуты и самоуверенность рабовладельцы, но и их нервно позвякивающий обрубками цепей живой товар.

Иван вдруг понял, кто кричал, пристыжено опустил оружие и покраснел.

— И… извините… Я вас… не очень напугал?..

— Сумасшедший!..

— Развели тут!..

— Пускают, кого попа…

— Я не с вами разговаривал, — гневно зыркнул лукоморец на мгновенно притихших работников кнута и подошел поближе к стене, вглядываясь в лица людей. — Медьведка?.. Вы где?.. С вами все в поряд… Воробейник?! Коротча?! Барсюк?! Комяк!.. Вы… вы все!.. Тут!.. Но… Что произошло?!.. Как вы здесь оказались?!.. Кто эти… — слово «уродцы» пришло ему на ум, смущенно потопталось, и пристыжено пожав плечами, удалилось, и Иван честно сделал еще одну попытку назвать отвратительных чумазых карликов как-нибудь по-другому. — Эти… эти… эти…

«Уродцы», видя полное отсутствие достойных конкурентов, осмелев, оттолкнуло «уродов», на цыпочках прокралось назад и снова выглянуло и украдкой помаячило бьющемуся в муках поиска лукоморцу.

— Эти, — упрямо отверг единственного кандидата и договорил тот.

— Э-э-э… долгая история, Иван… — болезненно поморщившись, покачал головой министр стеклоснабжения.

— Мы… спуститься-то можем? — нерешительно подал голос Воробейник.

— Да, конечно, вы теперь свободны! — спохватился царевич. — Спускайтесь, я разрублю кандалы, и мы пойдем искать выход…

Министры, словно только и ждавшие Иванова разрешения, дружно посыпались на пол как переспелые яблоки и совсем заглушили и без того негромко, с ядовитым отвращением произнесенную кем-то невидимым фразу: «И чего ведь только люди ни сделают, лишь бы денег не платить…»

И Иванушка ничего не услышал, и продолжал:

— …Но если кто-нибудь вздумает пойти за нами, — многозначительно обвел он грозным взором безмолвно взирающих на происходящее черно-золотых существ под сводом пещеры, — то пусть имеют в виду, что мы сумеем дать отпор.

На то, чтобы срубить остатки цепей и собрать обратно в помятое золотое ведро почуявшие волю монетки ушло не больше получаса, и Временное Правительство царства Костей во главе с младшим братом лукоморского царя гуськом двинулось на поиски пути наружу.

Первая же попытка выяснить, как все-таки постольцы оказались в таком ужасающем положении, больше напомнила Ивану то ли допрос партизан, то ли ловлю обмылка в шайке. И он, рассудив, что если они на Белый Свет выберутся, то потом будет достаточно времени, чтобы разузнать о постигшем их бедствии, а если нет — то тем более, оставил намерения что-либо выяснить на ходу.

Тяжеленное ведро с почти неприличным, смутившим его облегчением он передоверил странно молчаливым и тихим министрам, и теперь уже они ковыляли, по очереди сгибаясь дугой под его весом, а царевич просто пошел вперед, с мечом в одной руке и факелом — в другой, освещая и разведывая дорогу.

* * *

— …Долго ли, недолго ли шел наш рудокоп, вправо ли, влево, вверх ли, вниз — про то неведомо, а только попал он в другой зал, поменьше…

Голуб сделал драматическую паузу и обвел маленькими подслеповатыми глазками затаившую дыхание аудиторию. Оставшись довольным эффектом, производимым повествованием, он одобрительно кивнул, откинул со лба длинные седые волосы, сухо откашлялся в кулак и неторопливо продолжил:

— А посредине — кто бы мог подумать! — за ногу цепью прикованный, сидел его друг, с которым они работать вместе уговорились! Рядом с беднягой стояло странное существо, безобразное, как смертный грех. Кожа у него вроде золотом под низом отблескивает, а сверху — все сажа да копоть, ровно головешка обгорелая из печки вылезла. Охаживает оно того, второго приятеля, плетью почем зря, и ухмыляется во всю пасть. «Отпусти его, не мучай», — попросил рудокоп. «Дай золотой — отпущу», — ухмыляется тварь. Парень и размысливать не стал — тут же отдал. «На дворе лето,» — только и сказал, — «Без ботинок пока девчонки мои походят. И кожушки до зимы, поди, еще справим. А от коз — одни проказы.» И пошли они — с товарищем теперь уже — дальше. Долго ли, коротко — доходят они до развилки…

* * *

То, что впереди есть кто-то живой, Иван сначала услышал: зубодробительный храп, рокочущими волнами перекатывающийся по узкому коридору подземелья, донесся до его слуха сразу же, как только они завернули за угол. Он замер, словно налетел на него будто на каменную стену и, не поворачиваясь, сделал министрам нетерпеливый жест рукой немедленно остановиться.

К несчастью, это была та самая рука, в которой он держал меч.

Шедший впереди Комяк взвизгнул и еле успел отскочить назад, и отделался рассеченной полой тулупчика.

Но, увлеченный спасением своей жизни и здоровья, он всей упитанной трактирщицкой спиной налетел на Барсюка.

Застигнутый врасплох Барсюк пошатнулся, повалился навзничь и приземлился на ноги министру каменных стройматериалов.

Тот покачнулся и, пытаясь сохранить равновесие, извернулся и ухватился за выпирающее вверх плечо Коротчи.

Второе плечо которого было утянуто вниз золотым переходящим ведром.

Не ожидавший подобной прыти от товарища по кабинету, министр канавизаци сдавленно ахнул, взмахнул и так едва не отрывающейся конечностью, очерчивая в воздухе окружность…

В самой высшей точке которой ведро выскользнуло из тонких разжавшихся пальцев и золотым снарядом понеслось над головами изумленных костеев, обильно посыпая их шрапнелью монет.

Пролетев половину кабинета и задев на излете вскользь макушку министра даров природы, бывшего мастера-зеленщика, ювелирное изделие бадья со звонким грохотом хлопнулось на пол. Оставшиеся деньги вылетели из него и устремились прочь, словно тараканы, вырвавшиеся из ловушки.

На мгновение в спертой атмосфере подземелья повисло молчание, пока все участники мизансцены набирали в грудь воздуха…

На второй секунде прорвало всех и сразу.

— Лови их, лови!..

— Где ведро?..

— Ой, простите, пожалуйста, я имел в виду…

— Вон покатилась, вон, вон!..

— Ох, рука моя, рука…

— Да их тут, вон, половина просыпалась!..

— Где ведро?..

— Я только хотел сказать…

— Ты же меня чуток не раздавил!..

— Куда складывать-то?..

— Посвети сюда!..

— Там был какой-то очень подозрительный шум, и я…

— А глядите, одна мне за шиворот завалилась!..

— Ведро где, ведро, говорю?..

— Ты на деньге стоишь, подвинься…

— И за пазуху одна попала…

— Ведро у кого?..

— Посвети, пожалуйста, сюда.

— Хорошо…

— Да руками прямо нагребай, руками!..

— Ведро давай!..

И только когда шум и гам переполоха, вызванного падением золотого запаса, немного спали, Иванушка, увлеченно собиравший беглый капитал в получившее вторую травму и теперь формой больше напоминающее базарную кошелку ведро вдруг осознал, что храп прекратился.

Смутно обеспокоенный сим фактом, он повернулся, чтобы найти и подобрать выроненный в суматохе меч…

И встретился глазами с самым громадным саблезубым тигром, о каком когда-либо читал.

Потому что зоологи всего Белого Света, после многочисленных экспедиций и изысканий давно и единогласно сошлись во мнении, что саблезубые тигры должны быть переданы в ведение палеонтологов.

Стараясь не думать о том, сколько зоологов и палеонтологов отдали бы полжизни, чтобы сейчас оказаться на его месте[59], и как жалко, что рядом нечаянно не оказалось хотя бы одного, царевич судорожно сглотнул ставшим отчего-то вдруг сухим горлом и сделал крошечный шажок назад и вбок. Исключительно на тот маловероятный случай, если огромная, светящаяся серебром скотина просто шла своей дорогой, пока, к своему не менее огромному удивлению, не обнаружила ее заблокированной ползающим на коленках кабинетом министров славного города Постола.

Случай действительно оказался маловероятным, потому что при виде смятения Ивановых чувств тигр прищурился, словно прицеливаясь, ухмыльнулся, продемонстрировав знаменитые зубы во всей красе, и сделал шаг вперед — по направлению к лукоморцу.

Иванушка, не придумав ничего иного, снова попятился, из последних сил цепляясь за отбивающуюся и удирающую со всех ног надежду на мирный исход нежданной встречи, и вдруг будто наткнулся на невидимый барьер: сзади испуганно охнул сначала один костей, потом второй, третий…

Возможно, тигр был и без того настроен атаковать, но именно четвертый ох послужил ему сигналом.

Ожившее ископаемое испустило низкий рев, от которого зубы зачесались и перевернулась, нервно нырнув за грань устойчивости, только что наполненная бадья, и присело, сжавшись для прыжка. Иван, не теряя больше ни мгновения, кинулся вперед, ударил наотмашь факелом поперек серебристой морды раз, другой, третий, выкрикивая что-то несвязное и сердитое, протиснулся между странно холодным шерстяным боком опешившего тигра и стеной и бросился бежать.

Где-то совсем рядом должен валяться его меч.

Дай мне только найти его, и тогда, зловредное животное, мы еще поглядим…

Где-то тут…

Где-то совсем близко…

Где-то…

Да где же?!..

Интересно, говорили ли что-нибудь и когда-нибудь философы по поводу поиска черного меча в темном коридоре?..

Вспомнить что-нибудь подходящее к поводу он не успел, потому что в спину ему врезался дом, или гора или весь Белый Свет почему-то посчитал его единственно возможной и надежной подушкой безопасности при своем падении, и царевич, не успев ни вскрикнуть, ни как-нибудь по-иному выразить свое к этому факту отношение, полетел вперед в клубке собственных рук и ног, теряя факел, дыхание и ориентацию в пространстве.

Мимо него — оказавшись почему-то на потолке — промелькнул и пропал из виду злосчастный меч, где-то сбоку и снизу сверкнули холодные серебристые глаза хищника и отливающие сталью оскаленные клыки, откуда-то из соседнего измерения донеслись полные ужаса вопли постольцев…

Стена прервала падение, а, может, полет Ивана, и он рухнул бесформенной кучей на неровный каменный пол, уже не пытаясь понять, где там у всего остального мира верх, где низ, а где сам этот мир. И единственное, чего ему хотелось — это чтобы его оставили в покое хотя бы на пять минут, а лучше — на неделю, а еще чтобы в ушах перестало звенеть, в голове — кружить, а перед глазами появилось что-нибудь, кроме разноцветных огненных искр размером с яблоко, играющих в догонялки.

Может, если бы он поведал о своем желании тигру, он бы и прислушался.

Что-то мягкое и одновременно острое тронуло его за плечо, зацепило за одежду будто крюками, подняло в воздух и шмякнуло спиной и затылком о стену.

Так…

Ноги — там…

Голова — здесь…

Всё остальное — в середине…

Ну, наконец-то…

Теперь я знаю, где у вас тут верх…

А где тигр?

И, словно отзываясь на его мысли, в лицо тут же пахнуло холодом — неживое, с металлическим привкусом, дыхание заставило Иванушку разлепить глаза и попытаться сфокусировать взгляд на пылающей нереальным молочным светом оскаленной пасти, истекающей ртутью слюны в полуметре от него.

Это ты?..

Ну, чего тебе еще?..

Съесть хочешь?..

Ну, съешь, съешь…

Только отвяжись…

Зверь удовлетворенно ухмыльнулся, разжал когти, выронил добычу и придавил громадной, как подушка лапой.

Ивану стало смешно.

Он что, всерьез думает, что я могу убежать?

Тигр подозрительно прищурил серебристые глаза, явно не разделяя веселости своего ужина, и уже склонил над ним массивную лохматую голову, примериваясь, с чего лучше начать — с шейки или грудинки — как вдруг взвыл, подпрыгнул, и в мгновение ока перед лукоморцем вместо головы оказался хвост.

— Факелом его, факелом!..

— По мордàм его, по мордàм!..

— Осторожно!..

— Погоди, я меч тут где-то видел!..

— Ищи скорее!..

Хвост дернулся вверх и вперед…

— Ага!.. Вон о-о-о-а-а-а-а!!!..

— Барсюк!!!..

—..а-а-а-ах…

Барсюк?!

Ивана словно пружиной подкинуло и, не соображая, что делает, он изо всех оставшихся сил повис на удаляющемся на добивание пухлого отважного министра коммерции хвосте.

Ощущение было такое, словно он обнял ершик для мытья очень грязных бутылок.

Не исключено, что из-под смолы.

— Эй, ты! Вернись! Немедленно! Я здесь! Ты!.. Глупое животное!.. Ископаемое!.. Атавизм!..

Интересно, как можно пообидней обозвать саблезубого тигра?

— Матрас! С зубочистками!

Обиделся тигр, или побоялся за свою кошачью красу, но хвост в руке Ивана рванулся, и царевич оказался на четвереньках, нос к носу с ископаемым атавизмом и его полуметровыми зубами из нержавейки.

Царевич попятился.

В спину ему[60] уперлась твердая холодная стена.

Панический взгляд направо, налево…

— Р-р-р-р-р-р-р-а-а-а…

А-а-а, пропади земля и небо!..

И Иванушка обеими руками оттолкнулся от холодного свинцового носа гигантской кошки и метнулся туда, куда в последний раз глянули его глаза — в неровную темную дыру слева.

Стальные зубы тигра лязгнули — ровно капкан слоновый сомкнулся — в районе левой пятки царевича, отхватывая каблук и половину увязавшейся за ним подметки. Иван отчаянно рванулся, оттолкнулся свободной ногой и локтями, ввинчиваясь в узкий, негостеприимно чернеющий лаз, тигр — вслед…

И внезапно тесный проход за спиной лукоморца наполнился отчаянным ревом и воем, вдребезги разбивающим барабанные перепонки и заставляющим мелкие камушки, пыль и песок грязным, скрипящим на зубах дождем посыпаться с потолка.

Царевич экстренно утроил усилия и ускоренно прополз еще несколько метров, пару раз едва не пробив стену загибающегося колесом коридора лбом, как вдруг почувствовал — шестым ли чувством, задним ли умом — что сзади него пустота.

Бестигринное пространство.

Не веря своей догадке, он прополз еще метра два, насторожено застыл, готовый стартовать в любое мгновение…

Ничего.

Тогда он попробовал оглянуться, экспериментальным путем обнаружил, что ширина лаза не превышает ширину человеческого тела, с трудом развернулся, добавив к прежнему сотрясению мозга несколько шишек и синяков, и с леденящим восторгом узрел метрах в семи от себя исполинскую кошачью голову и часть мускулистой лохматой груди.

Без всего остального.

Голова оглядела изменившую курс жертву злобным белесым взглядом, оскалилась и громоподобно зарычала.

Откуда-то издалека, снаружи, там, где, теоретически, оставался остальной тигр, донеся яростный скрежет стальных когтей о неподатливый камень.

Дыхание Ивана перехватило от радости.

Застрял, голубчик!

В слабом серебристом свете жесткой звериной шерсти Иванушка пошарил сначала на полу, потом, не найдя искомого, обратился к стенам, и, наконец, нашел под низким нависающим потолком, расшатал и взвесил в руке тяжелый камень размером с человеческую голову.

А вот теперь мы поговорим в спокойной атмосфере взаимопонимания.

Не выпуская из рук свое оружие возмездия, он неуклюже, обдирая локти и коленки, подполз почти вплотную к бессильно рычащей и скалящейся башке, прицелился, замахнулся…

И опустил камень, чувствуя себя последним идиотом.

Не могу.

Жалко.

Иванушка вздохнул, отшвырнул в сторону бесполезную каменюку, уселся по-тамамски, скрестив ноги, и подпер, поморщившись, ободранную щеку кулаком.

— Ну, и чего с тобой делать будем, полосатый? — уныло поинтересовался он у тигра.

Но тот, если даже и имел на этот счет какие-нибудь соображения, ничего не сказал, лишь неприязненно что-то прорычал, сверкнув плотоядно серебристым глазом и продемонстрировав все четыре десятка зубов, размером от перочинного ножичка до армейского меча.

— Ушел бы ты по-хорошему куда, что ли… — грустно вздохнул Иванушка, любуясь помимо воли мощной серебряной кошкой. — Или уснул крепко, чтобы мужики тебя отсюда вытащить могли… Или… или… Или!!!

— Ай!..

Набив еще одну шишку и почти вывихнув плечо, царевич ухитрился извернуться и засунул руку в карман штанов, нащупывая конфискованный у лукоморской дружины королевича Кыся мешочек с наговоренной солью.

Зубами и ногтями Иванушка быстро развязал белый полотняный узелок размером с грецкий орех и вытряхнул на ладонь горку крупных грязно-белых кристаллов.

Плененная кошка впилась в нее глазами и низко, почти в инфракрасном диапазоне, предупреждающе зарычала сквозь стиснутые челюсти.

— Не шуми, не шуми, — ободряюще кивнул зверю Иван. — Я понимаю, что ты предпочел бы меня, и без соли, но кому сейчас легко? Ну-ка, будь хорошей кисой, открывай ротик… А-а-а-а…

Идея быть хорошей кисой поразила саблезубого до глубины его полосатой души, перевернула его мировоззрение и принципы, и от неожиданности и новизны концепции он подавился своим рыком, вытаращил глаза и на несколько секунд распахнул пасть…

Через пять минут тигр уже пытался вылизать лицо и руки Ивана.

Через десять минут бригада министров совместными усилиями кое-как вытянула благодушно жмурящегося хищника за задние лапы и хвост из лаза, и еще столько же отбивалась от его неуклюжих, но искренних заигрываний и попыток умыть всех своим шершавым как терка[61] языком.

Пока постольцы общались с фауной подземелий, царевич с факелом придирчиво осмотрел широкий коридор, возникший слева от них: пол его был гладкий и ровный, но всё время шел под уклон — сначала мягко, почти незаметно, но очень скоро резко, как горка, проваливался вниз и терялся во тьме. Пол же клаустрофобического лаза, в который его загнал тигр, хоть и неровный, плавно тянулся кверху.

Это и оказалось решающим в выборе дальнейшего маршрута. И с одобрения абсолютного большинства Временное правительство страны Костей попрощалось с лениво валяющейся на спине с поджатыми лапами и упоенно мурлыкающей гигантской кошкой, встало на четвереньки и поползло к свободе.

И никто не услышал, как у них за согбенными спинами бестелесный голос гневно прорычал: «Колдовство!.. Жульничество!.. Все они такие, я же говорил!..»

* * *

— …И что с ними случилось дальше, деда? — потянула за рукав остановившегося перевести дыхание и хлебнуть водички из кувшина старика Воронья.

Голуб крякнул, утер усы подолом длинной застиранной рубахи, погладил девчушку по черным волосам ежиком и неторопливо, поставленным тоном и голосом опытного сказителя продолжил:

— Поглядел тут наш парнишка — и обомлел. У стены у самой чудовище огромное лежит, спит. Само вроде кошки, только ростом с медведя, в темноте серебряным светом светится, и зубы у него из пасти торчат стальные — что твои мечи. Слева от него коридор вниз идет, широкий, хоть на коне проезжай, а справа, вверх, поуже. Зверю в него не протиснуться, а человеку — самое то, хоть и на карачках. Только мимо зверя просто так не пройти. «С сухариками чай мои девчонки попьют, неча зубы сластями портить», — махнул тогда рукой рудокоп, достал серебряную монету и бросил ее в широкий коридор. Зазвенела она, запела, обратилась человеком и помчалась под укос… Вскочил зверь невиданный — и за ней бросился. А они с приятелем зря не мешкали — в узкий коридорчик нырнули, и были таковы…

— А откуда рудокоп знал, что туда, под уклон, надо монету бросить, что она человеком обернется, и что чудище за ней погонится, а не на него скокнет? — недоуменно захлопал длинными черными, словно припорошенными угольной пылью ресницами Крысик.

— Так, наверное, его мастера надоумили, — тут же нашел ответ Кысь, и в поисках подтверждения своей версии перевел взгляд на старика.

— Да уж не иначе, Кысь, не иначе, — степенно согласился Голуб, поднял руку ко рту, скрывая зевок, огладил старательно пегую бороденку и продолжил:

— Ну, так вот, ребятушки. Проползли они немного, потом коридор, слышь-ко, расширился, и повыше стал, так, что человеку в рост идти можно и за макушку, что она на потолке останется, не беспокоиться. И все вверх он поднимался, и вверх, и вверх… Повеселели тут наши друзья — коли ход всё кверху идет, так уж наверняка скоро их на Белый Свет выведет! И вот идут они дальше-идут, и вдруг — ух ты, ах ты! В конце коридора вдруг арка как по волшебству возникла, а из нее бьет-слепит свет дневной, настоящий, не свечной, не факельный! Обрадели приятели — слов нет! Кинулись бежать. Немного им оставалось уже, и вдруг видят: из свода тоей арки появилась плита медная и спускаться начала. Того и гляди, перегородит выход наглухо, и оставаться им в горé век вековать!..

* * *

— Она закрывается!!!..

— Быстрей, быстрей!!!..

— Торопись, Коротча!!!..

— Ведро… тяжелое… собака…

— Дай помогу!..

— Ай!!!.. Набросали тут камней!..

— Вставай, вставай, живее!!!..

— Погодите, не спешите! — перекрывая испуганные выкрики министров, под сводами коридора прозвенел голос Ивана. — Если даже она закроет выход, я смогу ее прорубить!

Но выкрик его произвел эффект обратный желаемому: деловая и политическая элита Постола, пыхтя и задыхаясь от непривычного способа перемещения, только прибавила ходу. Сможет, не сможет — бабка надвое сказала, а век вековать в сантиметрах от свободы — вы это уж сами как-нибудь.

В забеге победила молодость и физическая подготовка: первым у финишной плиты оказался Иван. Не теряя времени, он отшвырнул ненужный более факел, выхватил меч и для эксперимента рубанул наискосок по споро опускающейся преграде, уже достигшей уровня его груди.

Кусок меди толщиной сантиметров тридцать, шириной в метр и длиной в полметра едва не прибил второго финишера — министра охраны хорошего самочувствия, но бывший мастер-целитель рухнул на коленки и успел пронырнуть в образовавшееся окно, и слиток отборного цветмета рухнул на землю перед самым носом третьего призера — министра ковки и литья.

— Добрый кусок… — не обращая внимания на ободранный нос, кузнец на мгновение задержался в проходе и успел подхватить свалившийся ему на голову трофей.

Прижимая обрезок плиты к груди словно долгожданного ребенка, Воробейник отбежал на несколько шагов и погрузился в изучение структуры меди, примесей, цвета, среза и боги кузнечные знают чего еще, как в медитацию, забыв сразу и обо всем.

Следующим у арки оказались сразу двое, и пока они сначала отталкивали друг друга, а потом, словно спохватившись, принялись друг друга пропускать вперед, плита опустилась почти до пояса, и Иван снова атаковал ее, и куски гулкой меди полетели во все стороны, поражая и правых, и виноватых в нарушении правил этикета.

После успело проскочить еще трое, когда плита, словно спохватившись, что те, кого она была призвана удержать, нахально сбегают, прибавила темпа и стала расти быстрее.

— Ведро!.. Передавайте ведро!.. — выкрикнул царевич, уже без перерыва рубя медного противника, но все же не в силах удержать его выше, чем в метре от земли.

— А ты?.. — застыл в недоумении рядом с лукоморцем главный купец в обнимку с золотым запасом страны Костей.

— После вас!.. Скорей!.. Ведро!.. Пока!.. Не просыпали!..

Куски меди шрапнелью летели в разные стороны, но столпившиеся у выхода костеи уже даже не уворачивались, просто закрывая руками лица и головы и, подпрыгивая и переминаясь с ноги на ногу от волнения, выжидали, пока очередь на спасение дойдет до них.

Под аркой ящеркой прошмыгнул костлявый мусорщик, обдав ожидавших сзади градом медных обрезков из-под ног.

— Коротча! Держи!

Барсюк изогнулся, сложился чуть не пополам и торопливо сунул в руки только что выползшему на белый свет министру канавизации государственную казну.

— Скорей!..

Разошедшаяся не на шутку бесконечная плита уже не просто росла — она падала, и отверстие, которое Иван мог удерживать, сужалось с каждой минутой. Руки его занемели от ударов, плечи отказывались повиноваться, пот заливал глаза, и сквозь стиснутые от напряжения зубы вырывалось уже бездумно лишь «скорей, скорей, скорей…».

Остается четыре человека…

Рубить, махать, сечь, кромсать, дробить…

Не успеваю…

Трое…

Быстрей, быстрей, быстрей, не успеваю, опускается, опускается!..

Двое…

КРАК!!!

Меч!!!!!!..

Время вдруг испуганно замерло, словно пораженное всей невероятностью и ужасом случившегося, и огромными обиженными глазами Иванушка с отчаянием уставился на рукоять с торчащим неровным огрызком чудесного вороненого клинка в пару сантиметров.

Меч…

Плита!!!!!..

Краем глаза царевич успел заметить сжавшегося в ужасе перед стремительно опускающимся монолитом грузного Комяка, бросился к быстро уменьшающейся полоске тусклого ноябрьского света, рухнул на колени и подставил плечо.

— Быстрей, быстрей, я держу ее!!!..

— А ты?!..

— БЫСТРЕЕ!!!..

Министра постоялых дворов и туризма дважды упрашивать не пришлось. Он неуклюже опустился на четвереньки и скоро-скоро, по-собачьи, засеменил к проходу и протиснулся в угрожающе сужающееся отверстие.

Один…

— Иван?.. Выходи?..

— …бы…стре…е…

— Но?..

— …бы…стре…

Последнему костею — однорукому министру транспорта — пришлось почти ползти, протискиваясь под неумолимой преградой и едва не задевая сражающегося с ней лукоморца, чтобы выбраться наружу.

Неуклюжие, трясущиеся руки постольцев подхватили его за подмышки и вытянули наружу.

Все…

И всё…

— Иван, выходи!..

— Выходи, скорей!..

— Мы поможем!..

— Хватай!!!..

— Тащи его!!!..

— …позд…

С леденящим душу звуком медная плита опустилась лукоморцу на грудь, закрыла проем и стала могильной.

* * *

— …Ой, нешто не успели? — нервно пискнула девочка с тоненькими косичками, едва высовывающимися из-под застиранного выгоревшего платочка.

— Да как не успели? Успели, все успели, — успокаивающе погладил ее по головенке Голуб и продолжал: — Наш-то парень пуще прежнего рванул, вперед вырвался, а приятель-то споткнулся, упал да приотстал. Посмотрел рудокоп: сам-то он выскочить успевает, а вот друг его запаздывает. Выхватил он тогда третью монету и засунул в щель между плитой и аркой. Заскрежетала плита, замедлилась чуток, на мгновение ока, на воробьиный носок, а друг его как раз подбежать-то и успел, да под нее поднырнул. Оба они на свободу и выскочили, как один. «Так ты, выходит, без денег совсем остался?» — спрашивает его товарищ. «А что деньги? Не жили богато — нечего и начинать.» «А как же коза, мурмелад, подарки матери с сестрой?» «Хорошая история — тоже подарок!» — смеется парень. — «Живы остались — уже счастье!» И только он хотел спросить у друга, как тот в неволе у горного духа оказался, как товарищ-то его и пропал, ровно в воздухе растаял!

— В смысле, совсем? — недоверчиво уточнила Воронья.

— Совсем, птичка, совсем, — усердно закивал старик. — Словно снежинка на сковородке.

— Так… как же… Они что, ненастоящие были? — захлопал короткими ресницами чернявый мальчонка.

— Морочные? — уточнил его сосед.

— Так, поди, это подземные мастера морок навели, вот что! — озарило Кыся.

— Точно они, больше некому!

— А я так с самого начала так и подумала, что дело тут нечисто, — приговорила сурово Мыська.

— И я! — поддержал ее Векша.

— И я тоже! — донеслось со всех концов проницательной аудитории. — И мы!

— А то откуда ему вдруг там взяться, второму товарищу-то? — рассудительно повел острыми плечиками Крысик. — Засыпало-то его одного!

— Наверное, я разумею, это кто-нибудь из мастеров лично был? — предположил лопоухий мальчишка с щербатой улыбкой.

— Или волшебство ихнее? — загорелись глазенки Векши.

— Не иначе, — с видом главных экспертов царства по вопросам волшебства закивала ребятня. — Без волшебства тут не обошлось, это как пить дать.

— Ну, а дальше-то что-нибудь было, дед Голуб? — вопросительно взглянул на старика Кысь. — Или тут вся сказка и сказывается?

— Ну, отчего же, — усмехнулся старик. — Конечно, было. Видится нашему рудокопу дальше, будто подошли к нему все три мастера, вложили ему в руку что-то, и пропали, словно и вовсе не бывали. А паренек как в себя пришел, глядит — лежит он у входа в свою шахту, а в кулаке сжимает три кошелька, с золотом, серебром и медью. Удивился он тут, само знамо, обрадел, побежал домой — мать порадовать да сестру, и другу такое чудо рассказать. А его-то товарищ как про деньги услыхал, то все дела бросил, в шахту прибежал, киркой пару раз махнул, и кучку породы на себя живехонько обрушил. Засыпало, вроде. Лежит, глаза закрыл, ждет. Случилось тут всё, как друг его рассказывал. Но как попал второй приятель в зал с сокровищами, так от ума и стал. Зачем ему три жалких кошелька, подумал он, ежели тут такое богатство под ногами валяется? Схватил ведро…

— Простое?

— Конечно золотое, Крысик! Откуда там, у хозяев, простое возьмется? Там, поди, простое потруднее сыскать, чем у нас в чулане — серебряное, — улыбнулся старик. — Ну, так вот. Выкопал он из кучи сокровищ ведро золотое, да не какое попало, а с витой ручкой, топазами усыпанной, да полное тое золотое ведро золотых монет и нагреб. Выпускайте меня, говорит. Ничего на это мастера не сказали. Открыли пред ним дверь. Пошел он, довольный. В следующем зале увидел друга своего, который ему про трех мастеров рассказал — в неволе, на цепи прикованного. И ни монетки за него не отдал, только отмахнулся, как от мухи, да дальше поспешил. Идет, думает, как бы ему чудовище серебряное, не затратив ни денежки, обмануть, в узкий лаз незаметно проскочить, пока оно десятый сон досматривает. Подходит к развилке — а зверь-то и не спит. Набросился на него, и никакие деньги не помогли — сожрал, одно ведро с золотом и осталось. А приятель его стал жить-поживать — радости да счастья наживать.

— С деньгами-то радости нажить — невелика премудрость, — авторитетно хмыкнул Кысь, хоть у самого денег отродясь в руках не было, и первый раз увидел он их только недавно, на картинке в какой-то книжке на уроке.

— Ну, это ты зря, мудрец, — хитро прищурился дед. — Настоящая-то радость и деньги вместе редко ходят, друг друга стерегутся. Вот, про это и сказ есть… но не в этот раз, — вскинул он ладони, словно защищаясь от оживившейся при слове «сказ» ребятни.

— Ну, де-е-еда Голуб, — капризно захныкала любимица старика Воронья. — Де-е-еда…

— Ну, нет, сорванцы, — непреклонно покачал лысой головой старик. — На сегодня рассказов с вас хватит. Спать, спать, спать. А то меня матушка Гуся на арбалетный выстрел к вам больше вечером не подпустит. Да и меня в сон клонит уже давненько, по правде-то говоря… Так что, разлетайтесь по кроватям, воробьятки — и доброй ночи.

— Доброй но-очи… — сонно, вразнобой протянула ребятня и, зевая и хлопая слипающимися на ходу глазами, потянулась в указанном направлении.

* * *

Здравствуй, дорогой дневничок. Извини, если разбудил, но у нас, у людей, принцип такой — сам не сплю, и другим не дам. Тем более что скоро утро и всё равно вставать.

Ночка сегодня выдалась — врагу не пожелаешь.

Только прилег, прибегает стражник городской, из бывших дворцовых, и как оглашенный орет, что разбойники грабят хлебный склад. Хорошо еще, успел ему рот закрыть, пока Ивана не разбудил. Сам, естественно, резко бросаю спать, одеваюсь на ходу и бегом за ним. По дороге подобрали Кондраху и еще троих, полуодетых, но до зубов вооруженных, взяли коней (тоже в одних подковах), и к месту совершения преступления против национального достояния поскакали.

Не доезжая метров пятьдесят спешились, смотрим — ворота открыты, у дверей — две телеги, над воротами — факел, сторож пришибленный у стены сидит, искры считает, которые у него из глаз сыплются, и на всё ему… всё равно. Только поближе подобрались, в засаду залегли, посмотреть, сколько их там, как видим — с другого конца склада такое же скрытное шевеление идет. Ну, думаю, конкуренты. Только чьи — татей или наши? В темноте-то не разобрать. Потом пригляделся — во главе отряда того кто-то здоровушший, вроде медведя, и в лапе у него, вроде, шестопер отблеснул. От сердца отлегло: Спиридон со своими.

К тому времени мы уже любителей дармовщинки человек двадцать пять насчитали, пока они мешки к своей телеге носили.

Многовато будет для нас, двенадцати.

А потом мысля умная в мою голову пришла (дверью ошибившись, не иначе), да, как ни странно, еще и вовремя.

Мы же в темноте-то не людей, а ходки считаем!

Кондрахе сказал, тот согласился и дал нам команду в атаку, пока расхитители не ожидают.

Рванули.

Конкуренты во главе со Спиридоном, нас увидав, тоже.

Они факел с косяка сорвали, мы светильники Находкины зажгли — и внутрь всей толпой заломились. Сюрпризик получился грабителям — закачаешься.

С мешками на спинах как стояли, злодеи, так под ними и сели.

Десять человек всего оказалось.

Спиридон — парень добрый, бить их не стал, сказал, что сразу повесит, прямо на воротах, как врагов народа.

А они на нас — глаза квадратные (хотя, если припомнить, то они у них сразу при виде нас такие получились, и стараться особо не пришлось). Вы чего, говорят, какого такого народа? Мы — сами народ, в смысле, евойные мстители. Мы царя Костея грабим, чтоб он тем хлебом, что ему не достанется, подавился. Тут форма и размер очей и у нас меняться начали. И выдали мы им пролитьинформацию, в смысле, лекцию про международное положение и прочие новости, включая прогноз погоды. А они нам — что первый раз такое слышат. Спирька им ни в какую не верит, говорит, вор должен висеть, особенно после того, сколько он с мужиками за ними бегал под дождем и снегом и по каким буеракам. Те кулаками себя в груди лупят и на жалость давят. Мол, не виноватые они, жизнь у них тяжелая, детство трудное, пряники деревянные, и вообще по случаю смены власти им амнезия причитается. В смысле, помилование.

И тут, пока перепирались, сторож снаружи очухался и орать начал. Сначала думали, что это у него по поводу ограбления сигнализация запоздало сработала. А потом слышим — он «Пожар!!!» голосит. Выскочили наружу…

Ёшкин трёш кедрова мама!..

Пять складов полыхают!

Сначала дернулись было все открывать, но вовремя сторожила вспомнил, что хлеб только в двух остался, в остальных — паутина.

Паук, конечно, тоже животное полезное, хоть и несимпатичное, но хлеб нужнее, и поэтому что спасать споров не было.

Разделились, кинулись ворота ломать, зерно выносить, глядим — а разбойнички-то наши с нами бок о бок работают! Позже выяснилось, что только один сбёг, да и то в город, на помощь звать. Потом вернулся, с подмогой.

Всю ночь провозились.

Склады те сгорели к ёшкиной кошке, с ними еще два, тоже пустые, а зерно уцелело, всё вынесли.

Уделались, как черти полосатые. Едва ноги до управы дотащили, ни есть, ни пить, ни спать — ничего не хочется, просто сесть и сидеть, ручки сложив и очи вылупив, словно баба на чайнике.

Кондраха по дороге предложил разбойникам должность городских пожарных-трубочистов. В последнее время гореть частенько стало, особенно в старой части. Дрова появились, трубы от сажи старой не чищены, вот и полыхает, почем зря.

Мужики даже думать не стали — тут же согласились.

А что, хороший способ выдумал наш Кондрат. Чтобы избавиться от двух проблем, науськай одну заняться другой. Надо будет запомнить, может, когда и пригодится.

За всю ночь только одна добрая новость. Дом Вранежа тоже сгорел. Свиньи и куры разбежались, кто поймал — тот молодец.

* * *

Почти неподъемные волокуши, нагруженные тушами и их комплектующими, глухо царапали замерзшую землю, оставляя в буром слое павших листьев безобразные черные борозды. Выдыхая мутные облака пара сквозь стиснутые от напряжения зубы, охотники из последних сил тянули тяжеленный груз и ждали команды «привал».

Серафима, крякнув, поправила на занемевшем, бесчувственном плече мешок с мясом для детского крыла, заодно пощупала, на месте ли еще само плечо, и, получив обнадеживающий результат, вгляделась в метки на стволах:

— Ничего, мужики, потерпите еще чуток… Дорога уже совсем рядом. К ней выйдем — тогда и передохнем.

— Если раньше не передóхнем, — хохотнул обросший густой бородищей и ставший почти неузнаваемым бывший младший стражник Зайча.

— Что-то слаб ты стал, Заяц, — подначил его охотник сзади, впряженный в другие носилки. — Так тебя самого, глядишь, на волокуши скоро уложить придется лапками кверху.

— Кто слаб?! — притворно, но очень грозно возмутился Зайча. — Это я слаб?! А вот сейчас я тебе покажу, Борзай, кто из нас двоих едва ноги волочит! А ну, догоняй!

И — откуда силы взялись! — парень ринулся вперед, как беговой конь при звуке хлопушки, и мелкий хруст мерзлых листьев да сучки под носилками слился в сплошной захлебывающийся треск.

— Врешь, не уйдешь! — выкрикнул Борзай, гикнул, свистнул, подсунул большие пальцы под плечевые ремни, и понесся под улюлюканье и выкрики оставшихся позади товарищей вдогонку за Зайчей.

— Айда за ними, мужики! — поправил лямки упряжи и прибавил ходу третий в колонне. — А то этих бегунов не останови — так они город проскочат, не заметят!

— Давай, давай, Еноша, прибавь ходу!

— Э-эх, с зайцами да борзыми поведешься, так и еноты галопом забегают!..

— А ну его, этот привал! Так глядишь, потихоньку и до города дойдем, без передыху! Чай, дальше всё под горку будет, да под горку!

— А и верно! Чего уж тут осталось-то! Прибавь шагу, мужики!..

— Прибавь шагу!..

— Веселей, Бобрак! Чай, домой идешь, не на службу!..

— И-эх, зал-летные!..

— Поскакали!..

Но без остановки до города им дойти так и не удалось, потому что за первым поворотом дороги они нашли клад.

Если под кладом подразумевать скрытые кем-то ценности, то то, что они увидели, могло называться именно этим словом, и никаким другим.

Прямо поперек дороги лежала гора разбитых сундуков, из которых вытекли и застыли, покрытые матовым налетом утренней изморози, золотые, серебряные и медные ручьи.

А сверху все это богатство заботливо прикрывала опрокинутая на бок карета.

О том, что лошади предпочли свободу благосостоянию, говорили оборванные постромки и полное отсутствие конского духа в округе. А после беглого обхода места ночного ДТП Серафима пришла к выводу, что и дух человеческий, кто бы ни был его хозяином, по зрелому размышлению решил присоединиться к лошадиной точке зрения.

Следов вокруг — ни на дороге, ни в лесу, конечно, не было и в помине, но когда охотники общими усилиями, кряхтя, ухая и поминая недобрым словом не справившегося с управлением кучера поставили экипаж на колеса, стало ясно, что гладкий булыжник или крутой поворот вряд ли стали причиной аварии.

Бок кареты и дверца, смотревшие до тех пор в набрякшее очередным холодным дождем свинцовое ноябрьское небо, были разбиты в щепки, словно в них саданули не очень тяжелым, но чрезвычайно подвижным тараном.

— О-го-го… — с испуганным благоговением округлил глаза Еноша. — Не иначе, как кабанчик тот приложился…

Отряд охотников, словно по волшебству забыв о годовом бюджете большого города, рассыпанном у них под ногами, ощетинился стрелами и рогатинами.

— Эй, хозяин! — больше для очистки совести, чем в ожидании отклика крикнула, приложив ко рту руки рупором Серафима.

— Да какой уж тут хозяин, — нервно всматриваясь в ставший вдруг чужим и недобрым лес, пробормотал Борзай. — Он, поди, после такой встречи, куда ехал, уже пешком прибежал.

— А чья это карета, не знаете? — не рассчитывая на ответ, всё же поинтересовалась она. — Честно говоря, не думала, что в городе вообще остались кареты. И те, кто на них обычно раскатывает, кстати, тоже.

— Да как не знать, — переглянулись охотники. — Градоначальника Вранежа это карета, ваше высочество.

— Вон, черный лак — тройное покрытие, вороненые стекла, можно поднимать, можно опускать — внутри ручка специяльная, — стал загибать пальцы Тетеря.

— Четырехдверная, ручной тормоз, два фонаря — дальнего и ближнего света, на крыше — особый фонарь, сине-красный, всепогодный… — с азартом подхватил Зайча.

— Запятки на два лакея, усиленный расширенный багажник на восемнадцать сундуков, — тыкал пальцем в перечисляемые достоинства Хорьх.

— Двойной обод и спицы из настоящего черного дерева, рессоры — шатт-аль-шейхской стали, на заказ деланные!.. — мечтательно затуманился взор Борзая.

— Да и герб Постола на целой дверке нарисован, с той стороны, видали? Гора и река. Его герб, Вранежа, — закончил ряд отличительных признаков градоначальницкого экипажа Еноша.

— Вранежа? — непонимающе воззрилась сначала на них, потом на изуродованное транспортное средство Серафима. — А при чем тут Вранеж? Он же… Он ведь… С тех самых пор, как… как… Неужели сбежал?!.. Проворонили!!! Или?..

Нет.

Всему свое время.

В том числе, дурным вестям.

Ее взгляд оценивающе пробежал по медным копям, рудникам серебряным и золотым россыпям на сером неровном булыжнике: беглый голова явно не любил путешествовать налегке.

Всё до копейки Костей на войско забрал.

Честное слово.

Ага.

— Ну, что ж… Будем считать, что была команда «привал», — разведя руками, обратилась она к мужикам. — И теперь наша задача — ликвидировать утечку капитала, загрузить всё обратно и дотолкать колымагу до города.

Но скоро только сказка сказывается.

Расколотые падением с усиленного расширенного багажника восемнадцать сундуков годились теперь только на растопку, в шапки, карманы и за щеки такое количество благородного и не очень металла распихать было и думать нечего, и перед группой спасения золотовалютного запаса Постола встал глупейший вопрос ценой в несколько медяков: где взять новую тару?

После почесываний в затылках и потираний подбородков охотники, хоть и разными путями, пришли к одному и тому же выводу: надо идти в город за новыми сундуками, или, на худой конец, ящиками.

И тут Серафиму осенило.

— Надо под сиденьями посмотреть! В карете и у кучера! Может, там мешки какие завалялись!

И, не дожидаясь одобрения коллектива, она устроила быстрый обыск интерьера экипажа.

— Ну, как? Есть чего? — вытянул шею Зайча, пытаясь заглянуть под протертое пышными градоначальничьими формами сиденье.

— Пять жареных куриц, горшок сметаны, головка сыра и три каравая белого хлеба, — огласила весь список царевна разочаровано.

Если бы еще полчаса назад ей бы сказали, что это — единственное чувство, которое способны у ней вызвать пять жареных куриц, горшок сметаны, головка сыра и настоящий белый хлеб без отрубей и опилок, и что всё это богатство она будет готова с восторгом променять на два десятка самых прозаических мешков, она бы рассмеялась этому человеку в лицо[62].

Охотников же содержимое рундука навело на совершенно адекватные мысли, и с языка самого молодого и вечно голодного Тетери уже было готово сорваться предложение объесть подлого казнокрада, как в руке у ее высочества вдруг появился нож.

— А я чё… я ничё… я просто так… — испуганно заморгал парень при проявлении такой способности к чтению мыслей, и внезапно обнаружил, к собственному изумлению и полной конфузии чувств, что всё это кулинарное великолепие оказалось в его объятьях.

— Чтоб не мешалось, это можно съесть, — сообщила ему и остальным оживившимся мужикам царевна. — А я пока срежу обивку с сидений, стенок и потолка: вот нам и мешки!

Дальше дело пошло как по маслу.

Используя обломки сундуков как совки, охотники нагребли монеты словно гальку в распростертый на булыжнике бархат и замшу, связали в узлы и затолкали в раздетую и лишенную остатков былой роскоши карету. Оценивающе поглядев в салон и почесав в затылках, под самый ободранный потолок вслед за капиталом мужики упихали и несколько упирающихся окорочками туш со своих носилок. Хоть чуть-чуть меньше на себе тащить — и то веселее.

— Что дальше? — вопросительно взглянул на царевну Борзай, привязывая ремнем пострадавшую дверцу к рульке вольготно развалившегося на оголенных пружинах заднего сиденья кабанчика.

— Дальше потребуется один человек на козлы — работать ручным тормозом на случчего, один останется мясо караулить до возвращения народа, а остальные будут изображать парадный выезд эрцгерцога на именины императора.

— Что-что будут делать?.. — озадаченно захлопал глазами Тетеря.

— Тарантас толкать, — просто пояснила она.

Без отдельных намеков и объяснений, как-то само собой все поняли, что сама Серафима не будет входить ни во вторую, ни в третью группу. И когда оставленный караульщиком Еноша пристроился под разлапистой елочкой и попытался спрятать за поднятым воротником от ледяного ветра покрасневшие свежемороженые уши, парадный выезд городского управделами уже медленно, но неотвратимо двигался к распростершемуся под горкой городу.

Девять охотников, уцепившись за что ни попадя, не глядя нащупывали ногами в мостовой щербины, упирались в них носками сапог, натужно, на «раз-два», толкали неподъемный, неповоротливый экипаж, попутно впервые в жизни сочувствуя нелегкой участи лошадиного племени.

Перегруженное средство транспорта одышливо скрипело натруженными рессорами, скрежетало чем-то металлическим под днищем, постукивало треснувшим ободом, щелкало осями и, грузно переваливаясь с боку на бок на выбоинах, тяжело катилось по дороге, не спеша набирать ход.

Серафима с видом бывалого капитана на мостике боевого галеона положила одну руку на рукоятку тормоза, поднесла другую за неимением подзорной трубы козырьком к глазам и стала вглядываться в малолюдные, окутанные матовой морозной дымкой улицы Постола, расстилающиеся у них под ногами.

Похоже, этой ночью добрым горожанам снова скучать не пришлось: в низкое серое небо вяло поднималось грязными кляксами несколько дымков на окраине, пара-тройка в кварталах ремесленников и один — вот забавно! — почти в центре Нового Постола. Интересно, чему там гореть? Ведь дома бывшей знати необитаемы. Ну, да невелика потеря. Одним дворцом больше, одним меньше… С горящими складами и жилыми домами никто, наверное, этого пожара и не заметил. А вот с сажей в остальных трубах города надо что-то делать… Может, теперь, когда пастухи пригоняют овец на продажу и охотники немного высвободились, попросить их… попросить их…

Ну-ка, ну-ка, ну-ка!..

Ага!

Наконец-то!

Колымага Вранежа прибавила ходу!

А то уж, я думала, мы в город только к вечеру такими темпами доберемся.

Какой лукоморец не любит быстрой езды!..

Старый рыдван междугороднего сообщения после десяти минут отчаянных усилий людей кажется, понял, что он него требуется, примирился с мыслью, что его упряжка теперь находится не спереди, а по бокам и состоит не из четверки породистых вороных, а из девяти вспотевших бородатых мужиков, и согласился выполнять свои прямые обязанности.

Вздыхая и скрежеща всеми сочленениями на колдобинах, приседая и подскакивая на напряженных до предела рессорах, карета стала потихонечку ускоряться, и внезапно почувствовала, как ровная доселе дорога медленно уходит у нее из-под колес вниз, к Постолу.

— Ско-рей. Ско-рей. Ско-рей, — торопливо застучали по булыжнику двойные обода.

— Э-ге-гей!.. — не удержались от ликующего восклицания кони. — Пошла, пошла, залетная!.. Шевели колесами!.. Скоро дома будем!..

Будто поняв слова людей, экипаж приободрился, скрипнул всем корпусом и стал весело набирать скорость.

Город Постол радостно устремился ему навстречу.

То, что скорости набралось слишком много, гораздо больше, чем было бы надо, кони и кучер поняли слишком поздно.

— Перестаньте толкать!.. — встревожено оглянулась назад царевна, туда, где еще несколько минут назад располагался двигатель кареты в девять человеческих сил, но никого не увидела.

Охотники, отчаявшись угнаться за экипажем, судя по всему, вообразившим себя чем-то бесколесным, из далекого будущего, с твердотопливным трехступенчатым двигателем, попадали и бессильно остались лежать в живописных позах несколько метров назад.

— Тормози, высочество, тормози!.. — задыхаясь и кашляя, поднял голову и отчаянно выкрикнул Зайча из положения «на локтях лежа поверх головы Тетери». — Мы ее удержать не можем!..

Но и не дожидаясь совета, Серафима вцепилась в рукоятку тормоза и, что было сил, рванула ее на себя.

— Ах, чтоб тебя!!!..

Изукрашенная резьбой костяная ручка, возомнив вдруг себя отдельным произведением искусства, отделилась от рычага и осталась у нее в руках, а распоясавшийся тарантас восторженно подпрыгнул на выбоине, чем-то звонко хрустнул, брякнул, звякнул и понесся вниз, туда, где его ждал родной сарай.

— Пры-ы-ы-ы-ыга-а-а-а-ай!!!.. — донеслось истошно из-за спины царевны, но и в этой подсказке она не нуждалась.

— Прыгать надо было, пока она стояла, — мысленно отмахиваясь от незваных советчиков, сосредоточено пробормотала она, приподнялась, словно жокей в заезде, на полусогнутых над жестким кучерским сиденьем и вцепилась обеими руками в передок.

Дорога из Постола — или в Постол, кому как — шла узкой серой каменной рекой, утопленной меж двумя высокими берегами, густо поросшими лесом и спутанным колючим кустарником, в котором стыдливо притаились пузатые живописные глыбы с плешинами лишайника.

И сейчас все это пейзажное великолепие, словно взбесившись, проносилось мимо нее со скоростью набитой до отказа кареты, метеором летящей под гору.

Исход так неожиданно начавшегося путешествия был бы печален и ожидаем, если бы не одно «но».

Эта дорога, кроме недостатков в виде щербин и негостеприимных человекоубийственных обочин имела и достоинство, пусть одно, но большое: она была абсолютно прямая.

Словно граница, прочерченная добросовестным, но неизобретательным государем, булыжная лента спускалась с горы текучей линией и точно также, не дрогнув, входила в город. Там она вливалась в аккуратно, словно по трафарету очерченные кварталы Нового Постола и терялась среди точно таких же ровных булыжных товарок под нависающими переходами и ажурными арками.

На которых, если забраться на крышу беглого экипажа и вовремя подпрыгнуть, можно было с комфортом повиснуть и подождать, пока всё самое интересное закончится без ее участия.

— Пры-ы-ы-ы!.. — слабо донес издалека нечаянный порыв ветра.

— Щаз, — едва заметно кивнула царевна и впилась взглядом в приближающиеся дома.

Арок впереди пока не было.

Зато, заслышав приближающийся грохот, повернулись в ее сторону и застыли на месте трое прохожих.

— Раз-зой-ди-и-и-и-ись!!!.. С доро-о-о-о-оги-и-и-и-и!!!..[63]

Прохожие взвизгнули и прыснули в разные стороны, как тараканы из-под тапка, а первая безлошадная самодвижущаяся повозка в мире, гулко и грозно громыхая по камням, промчалась мимо, обдав их упругой воздушной волной и острыми кусочками льда из раздавленной лужи.

— Арки, арки… Да где же эти несчастные арки, от которых неба не видать, когда их не надо?!.. Раз-зой-ди-и-и-и-ись!!!.. Раз-зой-ди-и-и-и-ись!!!..

Стайку детишек как ветром сдуло с проезжей части.

— Раз-зой-ди-и-и-и-ись!!!..

Тарантас пролетел пятый перекресток, снова подскочил на выбоине, угрожающе качнулся влево, выпрямился, и, казалось, всё снова прекрасно обошлось…

Как вдруг под днищем внезапно что-то предательски сочно хрустнуло, и он просел.

Серафима пятой точкой или шестым чувством поняла, что натруженной задней оси с секунды на секунду придет бесславный конец.

Арка!!!

Никогда в жизни царевна ни одному архитектурному излишеству не радовалась самозабвеннее.

— Раз-зой-ди-и-и-и-ись!!!.. Раз-зой-ди-и-и-и-ись!!!..

Отряд гвардейцев, переходящих улицу перед долгожданной аркой, кинулся врассыпную на тротуары… а за ними рванул тощий кривобокий мужичок.

Оставив поперек дороги ручную тележку с большущим облезлым комодом размером с лукоморскую печку.

— А-а-а-а-а-а-а-а-а!!!..

БАМ-БАХ-ТРЕСЬ-ХРЯСЬ-Х Р У С Ь!!!!!!..

— …а-а-а…

Улица на мгновение исчезла в грохоте фонтана из мяса, щепок, колес и денег.

А когда всё осело и стихло, ошеломленные Наум, Захар, Кондрат, Прохор и держащийся обеими руками за сердце мужичок отлепили себя от стены дома и на негнущихся ногах приблизились к месту столкновения неопознанного катающегося объекта с приданным мужичковой дочери. С осторожным ужасом склонились они над бездыханными, обезглавленными и окровавленными телами жертв страшного ДТП, проглядывающими из груды бесформенных обломков…

— П-пульс надо п-поискать… п-пульс… — заикаясь и зажимая теперь уже рот, сдавлено посоветовал гвардейцам кривобокий и мягко повалился в обморок.

— Л-лестницу надо п-поискать… л-лестницу… — раздраженно поправил его недовольный глас с неба.

Или, всё-таки, с арки?

Возвращение с небес на землю для Серафимы было безрадостным.

Россыпи разноцветных монет с веселым гомоном собирала в дождавшиеся своего часа сундуки городской казны ребятня из детского крыла. Тут же трудились, очищая туши от щепок и мусора, добровольцы, случившиеся в городской управе, когда кривобокий мужичок, лишившийся комода, прибежал туда за подмогой.

Неподалеку с долей разочарования и сожаления наблюдала за происходящим Находка. Она так спешила помочь, что впопыхах забыла закрыть на замок дверь своих апартаментов. Результат не замедлил сказаться, а, вернее, объявиться: через три минуты после начала работы на место катастрофы прикосолапил довольный своею сообразительностью и предприимчивостью Малахай, и с этого момента единственной работой октябришны стало не давать ему мешать работе других.

И только гвардейцы стояли рядом с ней, сконфужено переминались с ноги на ногу и старательно избегали глядеть ей в глаза.

Они только что закончили излагать события прошедшей ночи.

— …И с тех пор Ивана абсолютно никто не видел? — угрюмо уточнила она.

— Нет… совсем никто… Мы всех переспрошали… Макарша на себе волосы клочками дерет, говорит, это он его прокараулил, не углядел, не уследил…

— Кстати, о «прокараулил», — запоздало спохватилась царевна, скрепя сердце отодвигая пропавшего супруга на второй план. — Вранежа вы отпустили, или сам удрал?

— Вранежа?!..

— Понятно, — мрачно поджала губы она. — Сначала Иван, теперь еще и этот гусь…

— Вранеж сбежал?!

— Ну, если никто ему вольной не давал…

— Да кто ему!..

— Да кто его!..

— Да кому он!..

— Демоны его задери!..

— Постой, а откуда ты знаешь, что он утек?.. — прервал поток красноречия друзей Кондрат.

Царевна обвела театральным жестом следы аварии.

— Это была его карета, ребята. И его деньги. Мы с охотниками их сегодня на горке нашли. Правда, ни лошадей, ни кучера, ни хозяина нигде рядом не было…

— Демоны задрали? — с робкой надеждой воззрился на нее Прохор.

— А у него сегодня ночью дом сгорел, — ни с того, ни с сего вспомнил вдруг Захар.

— Поджег и сбежал? — нахмурилась Серафима.

— Сбежал и поджег? — предположил Наум.

— Сбежал, поджег и сбежал, — сурово вывел окончательную версию происшедшего Кондратий.

— Но где же тогда может быть Иван, где?!.. Интуицией чувствую, что это как-то связано, но как, как, как, как?!..

— Ваше высочество Серафима?..

Царевна почувствовала, как кто-то несмело, но настойчиво потянул ее за рукав сзади.

Она раздраженно оглянулась, и на уровне плеча встретилась взглядами с тремя парами серьезных детских глаз.

— Ваше царственное высочество, надо говорить, — с негодованием прошипела единственная среди них девочка на своих друзей и сделала попытку изобразить реверанс, держась за подол нового армячка.

— Да, то есть, ваше царственное высочество, — быстро отпустил ее рукав и поправился курносый мальчишка.

— Мы хотели… — заговорил было третий.

— А теперь про погоду надо, — так же сердито цыкнула на второго невежду девчонка и, не сводя преданного взора с озадаченной царевны, с выражением продекламировала:

— А погода сегодня холодная, ваше царственное высочество. Скоро конец ноября, как — ни как. Снег должен уже вовсю лежать…

— А он все никак не уляжется, — степенно присоединился к светской беседе курносый. — Смотрю я, небо темное, смурное, а ни шиша нету…

— Может, хоть сегодня снег пойдет? — нерешительно предположил парнишка с поцарапанной щекой.

— Какой снег? При чем тут снег? — непонимающе сморгнула Серафима и перевела встревоженный взгляд с одного знатока придворного этикета на другого, потом на девочку. — Вы что-то про Ивана знаете, так?

— Да… То есть, нет…

— Мыська хочет сказать, что мы видели его высочество Ивана после того, как все в управе разошлись, — пояснил курносый мальчик.

— Но мы не знаем точно, куда он ушел… — развел руками его поцарапанный товарищ.

— Но нам кажется…

— Скорее всего…

— Хотя мы не знаем точно…

— Потому что он ничего про это не говорил…

— Это просто мы думаем, что он думал, вы не думайте…

— А точно мы и не знаем никак…

— ЧТО?!

— Что он хотел пойти в тюрьму поговорить с Вранежем, — расстроено завершила девочка, повернулась уйти с чувством выполненного долга[64], и мальчишки потянулись за ней.

Гвардейцы вскинулись.

— Откуда?!..

— Кто?!..

— Как?!..

— Когда?!

— Тихо, тихо, Кондрат, Захар, прекратите! Вы же их так только перепугаете! — укоризненно замахала руками на солдат как на драчливых мальчишек Находка.

— Но мы должны!..

— А мы не боимся!..

— Что?.. Что эти пострелята опять наваракосили? На минуту отвернуться нельзя!..

Это подоспели дед Голуб с матушкой Гусей.

— Ничего…

И тут Находка, последние несколько минут недоуменно вглядывавшаяся в лицо тощей пигалицы с косичками, точно вспоминая нечто важное, наконец это важное вспомнила, и с пытливо заглянула Мыське в лицо:

— Как дела у тебя в новом доме? Собаки твоего отчима теперь ведут себя хорошо?

— Так это вы?!.. Вы знали?!.. В мешочке был не… То есть, это вы нарочно?.. В смысле, специально?.. — вытянулась и заиграла недавними моральными страданиями Мыськина физиономия.

Из всего мини-разговора попечители бездомных постолят уловили только три ключевых слова.

— В твоем новом доме?!.. — глаза деда увеличились в диаметре размеров на пять.

— Какие собаки? Какого отчима?!.. — посоперничать с ними могли только изумленные очи старшей воспитательницы.

Мыська втянула голову в плечи и густо покраснела.

— Мы сейчас все объясним! — поспешно пришел на выручку боевой подруге Кысь.

— Мы же как лучше хотели!.. — беспомощно обвел отчаянным взглядом озадаченно-суровую аудиторию Снегирча.

— Мы же для всех старались… — прошептала девочка.

— Вот и хорошо, — с холодным неподвижным лицом снайпера, замершего у прицела, обвела всех стальным взглядом Серафима, и пальцы ее сжались и закаменели на рукоятке меча. — Тогда мы сейчас отойдем в сторонку, и вы расскажете всё быстро, с начала и по порядку.

Серафима, Находка и четверо гвардейцев застыли у закопченных, местами еще дымящихся руин некогда роскошного белого особняка.

Малахай жалко ссутулился и, горестно вздыхая и отфыркиваясь, прижался к хозяйкиным ногам, уткнув черный мокрый нос в колючую шерсть юбки.

Черная копоть…

Провалившиеся черные перекрытия, продавленные безжалостно изломанными огнем бугристыми черными балками…

Вонзающиеся вопиющими об отмщении одинокими перстами в серое небо черные каминные трубы…

Безобразные черные проплешины, выгоревшие в бурой пожухлой осенней траве…

Горький черный запах гари, расползшийся и отравивший собой всю улицу, всю землю и весь воздух вокруг…

Черный день.

Черное время.

Черное место.

Живых здесь быть не могло.

С неба, как замерзшие слезы холодного бога, стали медленно падать огромные белые снежинки.

— Ваше высочество…

— Серафима…

Октябришна и солдаты заговорили одновременно, толком даже не зная, что хотели сказать — утешить, убедить, подбодрить, или отвлечь, но только чтобы разбить, порвать это безжизненное черное молчание, которое гнело, сжимало, давило на них словно огромная обугленная балка. Но царевна яростно вскинула на них блеснувший то ли сталью, то ли слезами взгляд, и голоса нерешительно смолкли.

— Сейчас мы возвращаемся. К тому месту, где нашли карету. Ищем следы. Любые. Я уверена. Разгадка там.

— Мы с тобой, — быстро кивнули гвардейцы.

— А я вернусь в управу, травки разберу, чайку вскипячу, бульончика сварю с корешками, чтобы, когда его высочество вернется с мороза, хворать не вздумали и согрелись незамедлительно, — прижимая замершие руки к груди, плавно, нараспев, словно читая заговор, проговорила ученица убыр.

— С-спасибо… — сглотнула что-то и отвернулась царевна. — Н-надо спешить.

— А я сейчас айда к конюшням бегом, пока вы подойдете, мы пятерых коней заседлаем! — Прохор с места в карьер, не хуже любого скакового жеребца, бросился вперед.

— Шестерых! — гневно выкрикнула ему вслед Серафима, и тот кивнул на бегу, услышав и признав оплошность.

— Побежали! — махнула она гвардейцам, и те, повинуясь сигналу, кинулись за Прохором по пустой, морозно-звонкой улице.

— Стой, ты куда!!!.. — испуганный вскрик Находки заставил их оглянуться.

Принял ли Малахай команду царевны на свой счет, или были у него иные соображения, но именно в этот момент смирно сидевший косолапый вскочил, чихнул, фыркнул и бросился в зияющий темный провал парадного так, словно за ним гнались все гигантские кабаны Белого Света.

— Малахай?.. — приотстал Кондрат.

— Вернись, придавит!.. — панически взвизгнула октябришна и, пренебрегши своим собственным предупреждением, подхватила в горсть юбку, взлетела по парадной лестнице и пропала в дверях.

«Находка!!!» и «Помоги ей!!!» прозвучали почти одновременно, и, благодарно кивнув царевне, Кондрат развернулся на сто восемьдесят градусов и помчался к пожарищу за октябришной и ее шалопутным медвежишкой.

* * *

— …и с тех самых пор лежит, ровно мертвый…

— Он?!..

— Да нет, нет, Серафимушка, живой он, дышит, и не обгорел нисколечко, что само по себе невероятно… ведь в самом пепелище нашли… Просто… ну, как спит… Почти сразу, как вы на гору ускакали, от сгоревшего дворца Кондратий прибежал за каретой… Говорит, медведь ваш его отыскал… Чудо какое-то… В смысле, что нашли, чудо… А если подумать, то и звереныш этот чудо тоже…

Пауза.

Тишина.

Кто-то склонился над ним…

Рука осторожно, медленно, словно боясь спугнуть трепещущую на ветру бабочку, потянулась к его щеке…

Прикоснулась…

— Ванечка…

Горячая тяжелая капля плюхнулась ему на нос.

Потом, почти сразу, еще одна — на лоб.

— В… В… Ванька…

— Се… Се…Се?..

— Ваньша!!!

— С-сеня?..

— А как ты догадался? — хитрый игривый голос, словно и не было этих двух соленых капелек, и дрожащей руки не было.

Веки его дрогнули, и из едва видных щелочек из-под коротких белесых ресниц блеснули на нее серые удивленные глаза.

— Ага, так нечестно, ты подглядывал! — изображая капризное недовольство, прищурилась его дражайшая супруга, но через секунду, отбросив все игры и шутки, под протестующий дуэт Находки и Щеглика накинулась на своего благоверного и чуть не задушила его в объятиях.

— Ваньчик!!!.. Ванюшик!.. Ивашечка!.. Живой, живой, живой…

Недоуменно хмуря брови и моргая, Иванушка ухитрился выглянуть одним глазом из подмышки пришедшей в экстаз супруги и вопросительно оглядел собравшийся вокруг места его упокоения… в смысле, отдохновения, кабинет министров в полном составе и почти всех гвардейцев.

— Всё… в порядке?.. — просипел он спекшимся от долгого простоя горлом мучавший его вопрос. — Золота… на что хватило?.. Там ведь еще и бадья… была…

— Бредит… — озабоченно покачал лысеющей головой Щеглик.

— Я не бредю!.. То есть, не брежу!.. — хриплым шепотом возмутился царевич, и Серафима, наконец, отпустила его отдышаться и хлопнулась на край кровати рядом с ним.

— Конечно, не бредишь, какие разговоры! — успокаивающе погладила она его по руке. — А про что конкретно ты не бредишь, я прослушала?

— Про то ведро с золотыми монетами, которое мы с постольскими министрами вынесли из подземелья, — немного успокоившись, пояснил Иван. — И оно, кстати, тоже было золотое.

— С витой ручкой, топазами усыпанной? — припомнив старую шахтерскую сказку, невольно усмехнулся министр полезных ископаемых Медьведка.

— Вот-вот! — обрадовался Иванушка. — Точно! Вы запомнили! А они говорят — я брежу!.. бредю…

Медьведка поперхнулся набранным в грудь воздухом.

— Но… ваше высочество… — осторожно приблизился к страдающему от неведомого заболевания или просмотренной травмы Щеглик. — Ни мы, ни вы никогда не были ни в каких подземельях… А вас нашли на пожарище дома Вранежа. В самом центре.

— Вранежа?..

Взгляд лукоморца остановился, будто устремился куда-то внутрь черепа, что-то выискивая там, выглядывая, высматривая, нечто знакомое, но очень важное…

Все замерли.

— Вранежа… — повторил едва ли не по слогам Иван. — Вранежа… Так ведь это он привел меня к себе, сказал, что в подвале у него спрятаны деньги, украденные им у Костея… и что он хочет отдать их городу… Мы спустились… Там действительно было несколько сундуков… с монетами… как он обещал… А потом… Он сказал, что в конце подвала есть потайной ход… в секретное хранилище… и надо только нажать камень на стене… Я подошел… и… и…

— Вранеж сбежал вместе с челядью и деньгами той ночью, когда ты пропал, — тихо проговорила царевна. — А дом его сгорел дотла. Наверное, они сами его и подожгли. Перед побегом. Чтобы никому не достался.

— Чтобы следы скрыть, — угрюмо поджал губы Кондрат.

— Но… я не помню никакого пожара!.. — робко попытался сопротивляться показаниям свидетелей Иванушка. — Там были подземелья… сокровища… какие-то уродцы… Они держали вас в цепях! — впился он взглядом в Коротчу, призывая его в свидетели. — Потом серебряный тигр… Коридор… длинный и узкий… и арка с медной пли… той.

Теперь он вспомнил всё.

— Так я не умер?.. — изумленно оглядел он скучившихся вокруг его кровати костеев. — Там… плита… опустилась… и…

— Конечно, нет, — мягко, как малышу, начитавшемуся на ночь страшных сказок, прошептала ему на ушко Серафима. — Тебе это всё приснилось. Дыма надышался. Или орясиной по макушке приложило.

— И… мы не были в подземелье?..

— Нет.

— И ведра… не было?..

— Нет.

— И золота?..

— И золота.

— А меч? — встрепенулся он. — Я там сломал меч!..

Сенька покрутила головой, нашла на полу около кровати ножны с торчащей из них знакомой рукояткой и потянула за нее — меч вышел легко и полностью, матово отблескивая вороненой сталью, как новый.

— Но… но… — Иванушка сосредоточенно наморщил лоб, заморгал, поднял к глазам руку, словно желая отогнать наваждение…

И замер.

— Что?

— Что случилось, ваше вы…

— Вот.

Лукоморец не без усилия разжал судорожно сведенные в кулак пальцы и показал жене то, что лежало на ладони.

— Что это? — пришедшие навестить больного костеи сдвинулись, едва не стукаясь лбами, чтобы рассмотреть…

— Золотой ключ. Серебряный камень. Медный зуб, — четко проговорил царевич.

Руки потянулись к миниатюрным предметам, рассыпавшимся по ладошке, но Серафима успела первой.

— Желтый ключ. Белый камень. Красный зуб, — бесстрастно поправила она супруга, разглядев поближе его трофеи.

— Они все каменные, просто покрашены, — подтвердил Воробейник, которому удалось подобраться к странным вещицам ближе остальных.

— Откуда они у вашего высочества? — с любопытством посмотрел на Ивана Барсюк.

— Каменные?.. — растерянно переводил взгляд с одного человека на другого Иванушка, словно не слыша вопроса. — Каменные?… Но… они были настоящие!.. А старички сказали, что это — золото, серебро и медь… Для Постола… И страны Костей…

— Какие старички? — насторожился Медьведка.

— Какое золото? — насторожилась Сенька.

— Слушай, Иван, — осторожно склонился к нему Кондрат. — Ты можешь прекратить говорить загадками и рассказать всё по порядку?

— Как?.. Еще раз?..

— …И смотрю — из стены выходят те самые старички, и за то, что напрасно плохо обо мне подумали, извиняются, и говорят, что теперь знают, в чьих руках их подарки пользу людям принесут. И дает мне желтобородый дед золотой ключ, седой — серебряный слиточек, а рыжий — медный клык… или зуб… А дальше я ничего не помню. Ни как из подземелья выбирался, ни пожара, ни как вы меня отыскали.

Когда повествование царевича было завершено, в комнате повисла напряженная тишина, звенящая, клубящаяся и светящаяся такими возможностями и горизонтами, что ни в одной сказке не сказать, ни в генплане геологоразведки не описать.

Набрался духу или просто собрался с мыслями и разорвал ее первым Воробейник.

— Но это же небылица есть такая… старая… про двух рудокопов… А вся эта история ее шибко напоминает… Правда, Медьведка?

— Почему это небылица? — вместо просимой поддержки взял и обиделся тот. — Сам ты — небылица! А это — истинная правда. Про трех подземных мастеров у нас все с пеленок знают. Только редкий рудокоп их встретит. Слышать, или помощь от них принимать — это да, это бывает, хоть и не часто. То об обвале они предупредят, то о затоплении, или о рудном газе, чтобы рудокопы убежать успели. Вот мой дед, помню, рассказывал одну историю длинную…

— Ты лучше вспомни, железная душа, не рассказывал ли тебе твой дед, что их подарки, вроде этих, означать могут, — не слишком любезно прервал его воспоминания остроносый Коротча.

— Нет, — не задумываясь, помотал головой рудокоп. — Не рассказывал. Ничего подобного. Они в загадки никогда не играли. Понравился им человек — наградили деньгами. Не понравился…

— Ну не может же быть, чтобы старички просто так Ивану эти штучки дали, после стольких-то мытарств!

— Погодите, погодите… — наморщил вдруг лоб министр угля. — Красный зуб… К северу от Постола… у тропы углежогов… есть скала одна красноватая… как сейчас помню. По форме на этот камешек шибко похожа. Да вы, поди, и сами там бывали? Мы, углежоги, ее Красным Зубом называем.

— И что? — непонимающе уставился на него Макар.

— А километрах в двадцати-тридцати на закат в горах большой родник есть! Желтый Ключ! — почти радостно воскликнул министр теплоснабжения, бывший главный лесоруб. — Их там много рядом, и они быстро объединяются, и речка получается, Ключевая!

— А белый камень? Кто-нибудь, может, видел такой где?.. — умоляюще, с заново вспыхнувшей надеждой оглядел постольцев Иван.

— Белый камень?.. — напряженно задумались те. — Белый камень…

— Дом Вранежа, кажется, единственный в Постоле из белого камня был построен, — неуверенно проговорил хмурый старик в синем, потертом почти до прозрачности армяке — министр капитального и временного строительства. — И когда я маленьким был, помню, его еще отец с артелью, и не только они, белокаменными палатами называли…

Костеи пожали плечами и переглянулись.

Может, и есть такая скала.

И родник такой имеется.

И дом прихлебателя царя Костея и впрямь единственный в городе белый был.

А дальше-то что?

И тут слово взял молчавший доселе в задних рядах учитель дед Голуб.

— А еще старые люди сказывали, что давным-давно под Новым Постолом шахта была серебряная. Только потом ее затопило, да обвал пошел за обвалом — не угодили чем-то подземным мастерам те рудокопы. Вои и бросили ее наши предки да забыли. Так, я думаю, может, твое лукоморское высочество в ее старый шурф провалилось? Что в подвале Вранежевом оказался, когда дом строили? А иначе откуда там трем подземным мастерам было взяться? Они ведь по всяким подвалам, погребам да глупым Вранежевым подземельям-то не ходят — лебеди в лужах не плавают…

* * *

Здравствуй, дорогой дневничок.

Вроде, с прошлого раза не много времени прошло, а новостей у меня накопилось столько, что не знаю, вспомню ли все сейчас, чтобы записать.

Начну-ка я в хронологическом порядке. То есть, с той истории, когда Иван сходил к Вранежу в гости.

Когда Серафима и парни помчались искать следы кареты, повалил такой снежище — словно снегохранилище прорвало. И, естественно, ничего они не нашли — ни следов, ни людей, ни, тем более, кабана, который на ту карету напал. Впрочем, последнее, я бы сказал, к счастью.

Которое не заставило себя ждать.

На следующий же день министерство полезных ископаемых отправило лучших рудознатцев на Красный Зуб и Желтый Ключ, пока все окончательно снегом не занесло и пройти можно. А сами господин министр Медьведка полезли в руины Вранежева дворца вход в шахту искать. И представь — нашел-таки, когда полпожарища разворошил! Тут ему шахтеры на скорую руку клеть соорудили, подъемник, и он самолично в провал тот опустился, от нетерпения едва не подскакивая. Через час дал сигнал поднимать. Вытянули его — он и минуты на роздых не взял, в пляс пустился. На головешках чуть ногу не сломал, отделался трещиной и вывихом, и сейчас с костылями по городу шкандыбает с таким видом, будто это он серебряную шахту отыскал, а не Иван. А рудокопы наши свое железо позабросили, и прямо посреди Нового Постола устье шахты оборудуют по всем правилам, как будто так и надо!

Плавильщики тоже как с цепи сорвались: печи погасили, совещание на три дня устроили, орут друг на друга, руками машут, схемы чертят, на пальцах высчитывают да дедовские предания перетряхивают — придумывают, как серебро выплавлять. Семь раз ученый диспут до рукоприкладства доходил. Три раза Щеглика вызывали носы вправлять. Двое у нас в гошпитале лежат с черепно-мозговым сотрясением.

Ох, и опасное, оказывается, ремесло — металлургия…

И это они еще не знают, что полчаса назад экспедиторы вернулись с родника и из леса — и тоже с золотым песком и медной рудой!

Может, не говорить им сразу, подождать, пока хоть эти плоды дискуссии заживут?

Кстати, эту руду я сам видел и в руках держал — каменюка как каменюка, мимо прошел бы, и если никого огреть не надо, так и не заметил бы. А Хвилин (министр плавок, или как там его для важности по-новому обозвали), Воробейник и Медьведка как увидели, так и от ума стали.

Да уж…

Сойдешь тут с ума…

Не было ни гроша — да вдруг серебряная шахта, золотая речка и медный рудник!

Не обманули, стало быть, нашего лукоморца подземные мастера.

В смысле, не приснилось ему всё приключение.

Сказка, да и только!

И еще, пока не запамятовал: когда Медьведка серебро на пожарище искал, нашел подвал — продуктовый склад Вранежа. К счастью, в целости и сохранности.

Побывал я там.

Поглядел своими глазами.

Всё в точности, как Кысь со товарищи описывали.

Ну, что я, культурный интеллигент столицы, могу сказать по этому поводу?

ВОТ ГНИДА!!!!!!!!

Если он всё еще где-нибудь живой — чтоб он подавился!!!

Кхм.

Ладно, ну их, шакалов, к веряве.

Продолжим.

Во-вторых, еще одна новость, и тоже замечательная.

Городской рынок открылся.

Из северных деревень стали приезжать крестьяне с продуктами, с кожами, с шерстью, с птицей живой и битой, овец пригоняют на продажу, коз, коров. Из южных — от октябричей — вчера пришел обоз с рыбой вяленой, грибами сушеными и медом. Все, что на топоры-косы-гвозди выменяли. Купчики наши отдохнут вот, железяки соберут, и снова туда собираются. Шибко хорошо торговля идет, говорят.

А еще сегодня после обеда купчина Хверапонт из Хорохорья большущий обоз с зерном привел, как договаривались. Рожь, пшеница, и гречихи два воза. И, клянется, еще один через неделю прибудет, тоже уже оплаченный — его брат приведет. Спрашивал новых амулетов, согласился посидеть, подождать. А как деньги, реквизированные у Вранежа, увидал, да про серебряный рудник услыхал — так вообще растаял, будто масляный, и моментом стал лучшим другом костейского народа. В поставщики царского двора стал набиваться. А то в толк, чудик, не возьмет, что ни двора у нас в Постоле, ни царя. Иван не хочет, говорит, морально не готов, и права не имеет, а насильно только замуж можно выдать — царем не сделаешь.

Вот, кстати, подумаешь об этом — и иногда даже обида берет. Достанется же кому-то такое царство «под ключ» за просто так!

Ну, и в-третьих, самое необычное.

Дед Голуб — кладезь преданий старины глубокой, в библиотеку не ходи — утром в присутствии Ивана обмолвился, или нарочно сообщил, что скорее, что раньше в Стране Костей обычай был первого декабря праздновать праздник старинный. День Медведя называется. В это день, наши предки считали, медведь в берлогу ложится, и новый год начинается. И устраивали костеи в День Медведя ярмарку превеликую, с каруселями, скоро… скомо… скромо… мохами? и прочими забавами — в основном, на потеху детишкам, но и себя не забывали. Только из наших, современных костеев, по понятным причинам никто не припомнил не только какие именно такие прочие забавы в этот список входили, но и что такое ярмарка вообще.

И тогда Серафима изрекла, что если настоящую костейскую ярмарку организовать не представляется возможным, то они могут организовать настоящую лукоморскую. И предложила всем — и гвардейцам, и деду Голубу — собраться сегодня, как стемнеет, во дворце на горке и всё как следует обсудить.

А потом первый раз за полмесяца выспаться до обеда на настоящих кроватях под настоящими одеялами, если кто-то еще помнит, что это такое.

Я — нет.

И, кстати, о потемках — за окном уже сумерки опускаются, надо дописать скорее, да бежать.

И не забыть спросить у лукоморцев, как эти скоромохи правильно пишутся.

И кто они такие.

* * *

Волшебные восьмерки, подвешенные за ниточки на фамильных подсвечниках ушедшей династии костейских царей, хоть и покачивались на забредшем невзначай гуляке-сквозняке, но сияли ярко и ровно, освещая обитый выцветшим малиновым шелком кабинет, малиновые бархатные портьеры с золотыми кистями, стыдливо лысеющий ковер и большой овальный стол посредине.

На лицах восемнадцати человек, собравшихся в этот морозный ветреный вечер за сим шедевром безвестного краснодеревщика, на всеобщее обозрение были представлена вся гамма выражений — от изумления и мечтательной улыбки до сосредоточенной суровости и нетерпения.

Третий час без перерыва в царском дворце на холме шло заседание оргкомитета ярмарки, посвященной празднованию Дня имени Медведя, как гласила надпись на бумажке, приколотой на двери со стороны коридора.

Надпись сопровождалась требованием загадочной администрации не беспокоить, и все слуги, еще остававшиеся во дворце, покорно и с благоговейным трепетом обходили этот отрезок коридора стороной, и даже другим этажом, если могли.

Творение Макара — алые, подтекающие жидковатыми чернилами буквы на стильном черном пергаменте, прикрепленном к двери всаженным почти по рукоятку кинжалом, производило нужное впечатление даже на неграмотных.

— …Ага, записываю… — пробормотал Иванушка, внося в колонку под названием «Развлечения» последнее предложение оргкомитета — «Качели и карусели, украшенные лентами». — Что еще?

— Еще?.. — Серафима и Находка задумчиво переглянулись, гвардейцы пожали плечами, а Кондрат уставился в воображаемую точку, находящуюся внутри его черепной коробки, честно стараясь придумать новое развлечение для никогда им не виденной ярмарки.

Медвежонок под столом обреченно вздохнул, понял, наконец, что этим вечером людям не до него, и пошел извлекать из сего грустного факта максимум удовольствия, в смысле чего-нибудь погрызть.

— Ну да, еще, — нетерпеливо кивнул царевич и обмакнул перо в чернила.

— А разве того, что мы уже придумали, мало? — удивилась Серафима.

— Да нет, не мало, конечно, но у меня такое впечатление… — он сделал рукой неопределенный жест, — что мы что-то упустили из виду… Что-то, что обычно для наших ярмарок, а для костеев — диковинка… Ну, Сеня, вспоминай, что еще на ярмарках бывает?

— Качели мы записали, — старательно начала загибать пальцы Серафима. — Столбы с призами — тоже. Комнату смеха. Жонглера кинжалами на лошади — то есть, меня. Скоморохов. Лабиринт. Бои мешками, бег на ходулях, борьба вслепую и прочие соревнования. Ученого медв… Кстати, где он?..

Царевна подскочила и закрутила головой, заглядывая под стол, стулья у стены, пытаясь обнаружить лохматого разбойника прежде, чем он нанесет непоправимый ущерб обстановке дворца или, что еще хуже, себе. Хотя шансов на последний вариант почти не было: за время своего пребывания среди людей косолапый успел сжевать несколько пар сапог вместе с подковками, три мебельных гарнитура, седло со стременами и потником, два тулупа, ухват, четыре каминных экрана, пять дверей, шесть подоконников, дюжину портьер и ковров, недожеванных молью, а свечи с подсвечниками считали уже десятками.

— Малахай!!!.. — сдвинул брови и прорычал сердито Кондрат. — Быстро иди сюда! Вот я тебе сейчас, обормоту, задам!

Никто, конечно, ни на секунду не поверил в эту грозную сердитость, включая самого топтыгина, и гвардеец, возмущенно ворча и тщетно скрывая улыбку, был вынужден отодвинуть кресло и отправиться на просторы дворца в поисках своего шкодливого подопечного.

Улыбка расползлась и по всей физиономии Серафимы, пальцы разогнулись, мысли разлетелись, словно бабочки, выпорхнувшие из кулака неуклюжего ловца.

— Кхм… О чем это мы?

— Об ученых медведях, — ухмыляясь, напомнил Захар.

— А, ну да… — царевна махнула рукой и устремила взор на супруга. — У тебя же все записано, чего еще десять раз перечислять одно и то же! Давай на этом сегодня закончим! Спать охота — страсть!

— Нет, — упрямо мотнул головой Иван. — Мы что-то забыли. На наших ярмарках всегда были качели, карусели, медведи, скоморохи, столбы, состязания и… и… и… Вспомнил!..

Лицо Иванушки осветилось радостной детской улыбкой, словно увидел он перед собой нечто хрупко-воздушное, сияющее добрым волшебством, переполняющее счастьем и восторгом, затмевающее все заботы и обиды…

— Мы забыли кукольный театр! — упоенно скрипя пером по пергаменту, возгласил он. — Когда я был маленьким, я всегда с нетерпением ждал представления кукольного театра! Какая же это ярмарка без него! Детям понравится, я уверен!

Лицо Серафимы также на мгновение приобрело отстраненное мечтательное выражение ребенка перед афишей кукольного представления, но быстро посерьезнело.

В восхищениях новой идеей она была осторожна.

— У нас нет ни одной куклы, Вань.

— Их можно сделать!

— У нас нет пьесы.

— Придумаем! Вспомним что-нибудь! Это обязательно должна быть сказка, причем веселая, и чем смешнее, тем лучше!

— Ты знаешь так много смешных сказок? — охладила его пыл царевна. — Всё, что приходит на ум лично мне, так это про богатырей, царевичей, царских дочек, подвиги, странствия, и… и еще подвиги… короче, слишком много подвигов. Не для постольских детей, ты же сам говорил. Если, конечно, мы хотим, чтобы славный Постол был одним куском на следующее утро.

Иван объяснений не попросил, потому что слишком хорошо знал, что его жена имела в виду. «Выехал на поле бранное Еруслан-богатырь биться с чудо-юдиным войском, махнул направо мечом — стала улица, махнул налево — переулочек. Отсек он чуду-юду голову и сделал из нее пресс-папье»…

При таком руководстве к действию дружина королевича Кыся и кандидаты в нее от города камня на камне не оставит, это к бабке не ходи.

Но ведь было огромное количество и иных сказок!..

— А помнишь сказку про дурака, который лошадь березе продал? По-моему, очень забавно! — загорелись глаза Иванушки.

— Ага, особенно когда он своих братьев в реку в мешках кинул, — саркастично кивнула Серафима.

— Кхм… Ну, тогда… тогда про лисичку с лаптем!

— Она же всех обманула! Мне, например, зверей всегда было жалко.

— Или что-нибудь про вора Митроху… Это уж точно уморительно! Как он в сено завернулся, чтобы в конюшню к боярину попасть, и про кувшин, и про сапоги…

— Ты имей в виду, что Кысь со товарищи потом в это играть начнут, — снова прервала полет воображения супруга царевна. — Непедагогично.

— Эх, жаль дед Голуб не пришел… — грустно вздохнул Иванушка.

— У него прострел случился в обед, — виновато развела руками Находка. — Говорит, дернула его верява с детишками играть во взятие огненного замка дружиной какого-то не то царевича, не то королевича… Он в защитниках был — парик из пакли соорудил, рога присобачил настоящие, лосиные, и хвост конский к армяку пришил. С мечом деревянным по стенам бегал и в трубу трубил — сам как лось. Правда, защитил — не защитил, сказать не могу. Но что теперь разогнуться, бедненький, не может — это надолго. Я, конечно, что смогла, сделала, и Щеглик тоже, но дня два полежать ему все одно придется.

— Да ладно, мы и без него сейчас сказку вспомним, — уверенно пробасил Фома и в поисках подтверждения своей правоты воззрился на Ивана.

— «Солнце, Месяц и Ворон Воронович»? — не захотел подвести его тот.

— Не зрелищно, — упрямо мотнула головой Сенька.

— «Спящая красавица»?

— Не оригинально.

— «Семь Симеонов»?

— А где там смешно?

— Ну, хорошо, а ты что предлагаешь? — отложил перо в сторону обиженный Иван.

— Я?.. — таким вопросом она была явно застигнута врасплох. — Я?.. Хм… Когда я была маленькой, мне нравилась сказка про умную Дуню…

— Не знаю такой, — всё еще дуясь, покосился на нее Иванушка.

— Ну, это как брат на заработки ушел, а ее по дому хозяйничать оставил, и сказал ей дверь караулить, а она сняла дверь с петель и пошла гулять, а еще она у всех горшков зачем-то днища повышибала и на палку их нанизала, и… и…

— И что?.. — восхищенных шепотом выдохнула Находка, и глаза ее округлились с предчувствии чуда.

— А дальше я не помню, — с виноватой гримасой неохотно призналась царевна. — Но там было очень смешно, правда! Я перечитывала ее раз двадцать! Но мне тогда было пять лет…

На Иванушку, который только «Приключения лукоморских витязей» перечитывал двадцать раз за год, причем каждый год, и это не считая остальных «Подвигов», «Походов», «Странствий» и прочих «Путешествий», цифра впечатления не произвела, но остальные с сожалением закачали головами.

— Наверное, это была очень смешная сказка, — расстроено проговорила Находка и вздохнула. — А у нас все сказки только про леших, да водяных, да зверей… Они, конечно, интересные, но ничего смешного в них нет.

— Какие, например? — с веселым любопытством взглянул на нее подоспевший Кондрат.

Мохнатый хулиган был пойман в Зеленом зале, оторван от разжевывания ноги неосторожно деревянной статуи, изображающей кого-то очень сердитого с толстой книгой наперевес, препровожден под арест в чуланчик, и его опекун мог, наконец, вернуться к обсуждению дел государственной важности.

Находка потупилась, зарделась, но стала послушно загибать пальцы:

— Почему рыбы в воде живут, почему грибы не цветут, почему комары мух не кусают, куда у кур руки подевались, отчего…

— Руки?! У кур?! — в один голос расхохоталось почтенное собрание.

— Ну, вы даете!..

— Да рази ж у них руки когда были?..

— Ну, и куда они подевались, по-вашему?..

— Так это же сказка, — с терпеливой улыбкой напомнила октябришна.

— Расскажи? — попросил Кондрат и лукаво заглянул окончательно покрасневшей ученице убыр в лицо.

— Так она для детей…

— А мы чем хуже? — уморительно надулся Спиридон.

— Ты — ничем! — толкнул его в бок Макар, и тут же получил ответный тычок.

— А сам-то!..

— Расскажи, Находка! — стали просить все. Проблема отсутствующих куриных рук, кажется, заинтриговала народ не на шутку.

Находка вздохнула, собралась с мыслями, первой и главной из которой было, что теперь ей не отвертеться, и начала повествование.

— Давным-давно куры жили самостоятельно, и были у них вместо крыльев руки. Все птицы смеялись над ними, что они не похожи на них, что не умеют летать и не могут переселяться на зиму в южные края. Но зато курицы были очень работящими: они строили себе на зиму теплые удобные курятники и делали запасы: рыли червей, заготовляли семена и плоды, ловили и засушивали насекомых… Но вот однажды увидел кур человек и подумал, что неплохо бы ему иметь у себя дома таких птиц: никуда не улетают, не уплывают, не убегают, когда надо — всегда под рукой. Пришел человек к старосте-петуху и говорит: «Айдате ко мне на двор жить. Что вам в диком лесу делать?». «Но в лесу у нас курятник», — отвечает староста-петух. «А я вам такой же на дворе построю, даже лучше!» «Но в лесу у нас запасы!» «Если ко мне пойдете, я о вас заботиться буду, еду вам приносить три раза в день, каждый день!» «Нет», — говорит петух. — «Нам и тут хорошо. От добра добра не ищут. Не пойдем мы к тебе на двор жить». Но это был очень хитрый человек. Он покачал головой и зацокал языком: «Ой-ой-ой… Как мне вас, бедных, жалко…» «Это почему?» — удивились куры. «Так ведь тут над вами все смеются, что у вас крыльев нет, и никто поэтому с вами дружить не хочет». Понурились куры: правда это. «А ты что сделать можешь?» — стали они его спрашивать. «А я вам помогу», — говорит человек. — «У вас крыльев потому нет, что вы все время трудитесь. А вот если бы вы ничего не делали, только на насесте сидели, да по двору гуляли, то у вас бы перья выросли, руки в крылья обратились, и стали бы вы летать, как все птицы». Подумали куры, и согласились. Построил человек курятник, как обещал. И кормить их стал три раза в день, да так щедро, что в лесу они такого и во сне не видали — тоже слова не нарушил. И куры довольны, целыми днями только и делают, что на насесте сидят, да по двору гуляют: ждут, пока у них перья расти начнут. И тут человек не обманул — стали перья расти, и постепенно руки их стали крыльями, как у всех птиц. Осень наступила, стаи птичьи потянулись на юг. Обрадовались куры — вот, мол, теперь и мы с ними полетим. Вышли они на двор, взмахнули новыми крыльями… Да выше забора, дальше корыта улететь и не смогли. Растолстели они от безделья да обильной еды, что не заработали, ослабели, обленились. Теперь у них и крылья есть — да лететь нет сил. Так и остались они у человека жить-поживать, ему, хитрецу, да его семейству на радость.

— И впрямь, очень интересная сказка, — одобрительно кивнул Захар.

— И поучительная, — подхватил Кондрат.

— Ага… Только не смешная… — слегка пожав плечами, как бы извиняясь, признала Находка. — Я же говорила…

— А если нам смешную сказку придумать самим? — осенило вдруг Ивана, и он обвел победным взглядом оргкомитет. — Например, про дурака. Который все путал.

Гвардейцы осторожно переглянулись, и на лицах их зародились и стали шириться и расплываться озорные улыбки.

— Жили-были три брата. Двое старших умные, а третий — дурак, — начал Иванушка.

— И пошли они как-то раз… в другую деревню… на заработки… — нерешительно предложил Кузьма и вопросительно посмотрел на товарищей, не имеют ли они чего против заработков их общих героев по другим деревням.

— А они что, жили бедно? — встревожился за братьев Терентий.

— Да нет, — пожал плечами Кузьма. — Нормально они жили. Просто им надо было корову купить, вот они деньги и копили. На корову ведь просто так не скопишь. А если еще и с теленком…

— Это точно, — согласно закивал Прохор. — А ведь еще им и лошадь не помешала бы… со сбруей… и с телегой…

«…со сбруей… и с телегой…» — дописал строчку Иванушка.

— Ну, ты даешь! Да откуда у простых крестьян деньги сразу и на корову с теленком, и на лошадь, да еще со сбруей и с телегой! — возмутился Назар. — Так даже в сказках не бывает!

— Эт точно, — со вздохом признал правоту друга Прохор и невесело обратился к Ивану:

— Вычеркиваем лошадь, стало быть. В следующий раз купят.

Тот послушно вычеркнул неровной линией несостоявшуюся покупку и подвел итог непростой жизненной ситуации трех братьев:

— А дурака хозяйничать оставили.

— На свою голову! — заулыбался в предвкушении неразберихи Спиридон.

— И… наказали ему сварить похлебку из картошки, капусты и морковки! — на мгновение задумавшись, выдал Панкрат.

— И покормить очистками свинью! — вступил Макар.

— Насыпать зерна курам, чтобы поклевали? — предложила Серафима.

— А гусей выгнать на речку… — робко подсказала Находка.

— Прибить спинку скамейке во дворе…

— И наколоть дров! — сразу понял, куда клонит Фома, Наум.

— Подмести избу, а сор вынести во двор! — лукаво улыбнулся Кондрат.

— Собаку, если в огород полезет, посадить на цепь, а овечку постричь! — дуэтом закончили Захар и Кузьма.

Иванушка склонился над чистым пергаментом и только успевал записывать. Перо его так и металась по листу, брызжа блестящими, как синие бусины, капельками чернил, а царевич усердно помогал и ему и себе языком, отчего подбородок и даже язык очень скоро покрылись крошечными синими точками.

Но никто не замечал таких мелочей, когда на глазах у всех рождалось новое диво — их общая сказка.

«…и поставил он варить очистки, а овощи вывалил в корыто хрюшке. Потом выгнал кур на берег реки и стал загонять в воду, чуть всех не перетопил. Куры разбежались. Тогда он вернулся во двор, насыпал на землю зерна гусям и стал ругать их, что они не хотят его клевать. Махнув рукой на глупых птиц, он принялся подметать двор, а мусор носить в дом. Потом он взялся приколачивать поленья друг к другу, а когда гвозди кончились, порубил скамейку на дрова. Но пока он возился с молотком, овечка зашла в огород. Дурак увидел, схватился за голову и быстрее посадил ее на цепь. После чего принялся стричь наголо собаку.»

— Замечательная сказка у нас получилась! — царевич вывел последнюю букву, поставил точку и оторвался от записей.

Лицо его сияло.

— По-моему, очень смешно! — улыбнулся Лука.

— Ага! — поддержал его Никанор. — Особенно когда он кур в воду загонял!

— И овечку на цепь сажал!

— Представляешь, она там, бедная, на цепи: «бе-е-е… бе-е-е…»

— Вот умора!..

— А, по-моему, не смешно, — мрачно надула губки Серафима. — Ведь братья-то, когда вернутся, наподдают ему по первое число, а что в этом смешного?

— М-да… Жалко дурака-то… — всерьез запечалился Захар, словно речь шла о его хорошем знакомом или родственнике. — Ведь как пить дать, наподдают.

— Я бы точно наподдавал, — пробасил Фома.

— Тогда… тогда… — Иванушка задумчиво почесал в макушке кончиком пера, и русая прядь окрасилась в радикально синий цвет. — Тогда надо сделать так, чтобы он оказался молодцом! Всё исправил, например…

— Или совершил что-нибудь похвальное…

— Ага, совершит он!..

— Уже насовершал!..

— Ну, тогда чтобы так получилось, что это похвальное произошло само по себе.

— Это как?..

— Ну, чтобы то, что он натворил, обернулось к пользе, — пояснил царевич.

Друзья приумолкли и неуверенно запереглядывались: такой тарарам к пользе обратить — уметь надо…

— А что, если в дом ночью пришли воры? — пришло вдруг в голову Находке.

— Молодец! — обрадовался Иванушка, и отдохнувшее перо снова забегало по пергаменту.

«…Так проработал он до вечера, умаялся, посмотрел кругом — сесть не на что, в доме грязно, в чугунке не похлебка, а помои, всё нехорошо, все недовольны. Кроме свиньи. Запечалился дурак и ушел спать на сеновал, а дверь открытой оставил. А ночью гроза началась, звери и птицы испугались и в дом побежали. Свинья в подпол забралась, собака — на сундук, куры на печку, гуси над притолокой на полке примостились, овечка с цепи сорвалась и спряталась под лавку.

А когда совсем стемнело, на двор прокрались воры. Глядят — дверь открыта, кругом ни души, обрадовались. Думают, хозяев нет, и в дом вошли…»

— И первым делом — в печку полезли, похлебку пробовать! — выкрикнул с дальнего конца стола Егор.

— Да зачем им в печку лезть, они же воры?

— Так они же глядят — хозяев дома нет, значит, отдохнуть можно, перекусить… Целый день воровать, поди, тоже умаешься!

— Да и похлебку из очисток задействуем, — поддержала его Серафима.

«…и первым делом полезли в печь. Видят — чугунок. Попробовали — чуть не подавились!..»

— Как они видят, у нас же ночь на дворе? — не понял Игнат, и перо зависло в воздухе.

— Щупом они чугунок нашли, щупом, — нашел простое объяснение феномену Спиридон.

Иванушка подумал, кивнул, зачеркнул что-то, и накарябал сверху: «нашли на ощупь».

— Вот теперь дело, — согласились все.

После этого сказка быстро стала приближаться к своему логическому завершению.

Поклеванные, покусанные, облаенные и обхрюканные воры сбежали, поклявшись перестать воровать совсем. Споткнувшись о цепь овечки, они выронили уже где-то раньше наворованные деньги. А в доме, оказалось, хранилась шкатулка со сбережениями на корову. Братья на утро вернулись, обнаружили, что финансы целы и еще даже прибыло, обрадовались, и не стали дурака ругать. А на следующий день поехали на ярмарку и купили и корову с теленком, и лошадь со сбруей, и еще на телегу осталось.

— «…вот и сказке конец, а кто слушал — молодец», — теперь уже неспешно вывел красивым почерком внизу листа Иванушка и с гордой улыбкой окинул взглядом коллектив соавторов. — И кто сочинял — тоже молодец!

— Полдела сделано, — удовлетворенно откинулась на спинку кресла царевна и откинула волосы со лба. — Осталось за малым: сделать декорации и кукол, найти артистов и отрепетировать.

— А чего артистов искать? — весело качнул лобастой головой Захар, — Мы сами — артисты!

— И репетовать будем сами! — поддержали его все.

— И декорации сами сошьем и сколотим, — с энтузиазмом закивала Находка. — Я шить могу! Только размеры надо, и материю…

— А сколотить — к нам обращайся, — выпятил грудь Панкрат.

— А я знаю, кто может кукол сделать, — удивил всех Иванушка. — Дед Голуб как-то упоминал, что в учении у последнего кукольных дел мастера два года провел! Я утром с ним поговорю!

— Вот и завертелась наша карусель, — довольно выдохнула Сенька и рывком поднялась на ноги. — А теперь можно и на боковую. Завтра нас ждут — не дождутся великие дела.

— Дождутся! — радостно заулыбались все и повалили к выходу.

Иванушка широко и со вкусом зевнул, зажмурился, дунул на свечку, и та, распространяя в моментально нахлынувшей темноте приятный аромат горелого фитиля и горячего воска, погасла.

— Во сколько завтра встаем? — спросил он у жены.

— Во сколько добрые люди разбудят, — сонно пробурчала Серафима. — Это во-первых. А, во-вторых, почему завтра? Сейчас, наверное, уже не меньше двух. То есть, уже сегодня. Давно и бесповоротно.

Вздохнув, Иван признал правоту супруги по всем пунктам, включая и то, что люди добрые со своими делами, как правило, даже до семи часов ждать не желают, а поэтому им осталось на сон и прочий отдых, в лучшем случае, часов пять, и стал нащупывать во тьме спиной подушку.

— Спокойной ночи…

— С-спокойной… н-ночи…

— Тс-с-с!!!.

— Что?..

— Тихо, не возись, говорю… Мне кажется, или…

Благодушная мирная темнота за дворцовой оградой в один миг вдруг взорвалась истеричным ревом трубы и заполошным барабанным грохотом, которые было, наверное, слышно не только в Постоле, но и на заимке Сойкана.

И весь этот шум едва умудрялся заглушать звон стали о сталь.

— Враги!.. — Иван скатился с только что найденной подушки, прихватив с собой на пол простыню и одеяло, и походя завалив на лопатки прикроватную тумбочку вместе со всем ее содержимым и грузом.

— Чтоб им повылазило!.. Не могли напасть утром!.. — последовала за ним, но, главным образом, за одеялом, супруга.

— Где…

— …мои…

— …штаны…

— …свечка…

— …носки…

— …меч…

— …сапоги…

— …куртка…

Стук-стук-стук.

— Ваши высочества?.. Вы уже спите?..

— Он издевается? — прекратив на секунду поиски меча-свечки-штанов-сапог-курток и обращаясь голосом великомученика в гремящее раскатами музыки боя пространство, полюбопытствовала царевна.

— Это я, Карасич! Из караула на воротах! — нервно пристукивая в дверь при каждом ударном слоге, продолжал, оставаясь в неведении относительно происходящего в царских покоях, стражник.

— Что случилось, Карасич? — оставив попытки найти впотьмах хоть что-нибудь, из того, что было действительно необходимо сию секунду[65], Иванушка предпринял новую авантюру — поиск двери.

Через несколько минут искомое открылось без участия Ивана, и большой факел осветил встревоженное лицо едва не подпрыгивающего от волнения караульного.

— Ваши высочества! — чуть не плача заголосил он в смятении, узрев перед собой насупленный лик полуодетого лукоморца. — Ваше высочество!.. Там такое… такое…

— От-ставить «такое»! — Серафима вынырнула из-за плеча полностью готовая ко всем ночным сражениям, какие только на свою вражью голову собирался предложить им предполагаемый противник. — Дол-ложить по существу! Кому там жить надоело?

Напугал вид воинственной Ивановой супруги Карасича или успокоил, но стражника словно подменили: он резко кивнул головой, щелкнул каблуками и, как-то ухитряясь перекрывать ни на минуту не прекращающийся уличный тарарам, четко отрапортовал:

— В темноте их там толком не видать, но по предварительным оценкам в отряде человек тридцать-сорок! Кроме того, с ними четыре барабанщика и три трубача!

— Кто бы мог подумать… — не удержалась от комментария царевна.

— Чего им здесь надо? — воспользовавшись светом факела в дверном проеме, Иванушка экстренно отыскал и напялил большую часть предметов своего туалета[66] и поспешил присоединиться к жене.

— И кто командир?

Стражник смешался, побледнел, мучительно сглотнул, словно у него была летальная форма ангины в последней стадии, потом медленно посерел под цвет обоев в коридоре и, наконец, сипло выдавил:

— Он говорит, что он — законный царь страны Костей. И пришел получить то, что принадлежит ему по праву.

Часть вторая

ДЕНЬ МЕДВЕДЯ

Шиву в мешке не утаишь.

Бхайпурская поговорка

Грузный розовощекий человек под метр девяносто ростом в неопрятном синем кафтане, с черными прямыми[67] волосами, едва касающимися плеч, и непроходимой челкой до бровей вошел в зал совещаний вслед за закаменевшим от избытка противоречивых чувств Иванушкой и сразу хищно оценил обстановку[68].

За гостем разношерстною толпой ввалились пятеро незнакомцев из его свиты ростом и самоуверенностью пожиже, груженые книгами и толстыми папками, разрывающимися под натиском пропахшего пылью и временем содержимого.

Шествие замыкали Серафима, Кондрат, Макар, Спиридон и Находка.

Свидетели эпохального события быстро и молча расселись по стульям как птички по веткам, и у блестящего в золотистом свете трех амулетов белым лаком стола остались стоять лукоморская парочка и черноволосый пришелец.

— Я понимаю, ваши высочества, что на слово в наши дни верит только… ха-ха… дурак, извините за выражение, — снисходительно похохатывая, зарокотал он, высыпая на белоснежную полированную поверхность ворох потемневших свитков из пузатого замшевого мешка подмышкой. — Поэтому, чтобы так сказать… ха-ха… соблюсти формальности… и сделать широкий жест доброй… так сказать… ха-ха… воли… разрешите продемонстрировать в вашем лице всему городу и стране… ха-ха… правомерность моих претензий на престол Страны Костей как единственного и законного наследника почившего в бозе, так сказать… пятьдесят лет назад Нафтанаила Третьего… так сказать… Злосчастного… ха-ха…

Иван и Серафима переглянулись с непроницаемыми лицами, снова оборотили взоры на полуночного гостя, с минуты на минуту грозящего превратиться в хозяина, и медленно кивнули.

Впрочем, гороподобный барон Жермон — именно так представился нетерпеливый претендент на костейскую корону — и не ждал их одобрения.

Победоносно напевая себе под нос нечто бравурное и не в тон, он жестом заправского полководца или архивного работника раскатал по столешнице принесенные документы различной степени свежести и сохранности и сноровисто придавил закудрявившиеся края подручными средствами. Убедившись мельком, что внимание аудитории приковано ни к чему иному, как к его превосходительной персоне, барон с видом лауреата всемирной премии на презентации своих трудов принялся тыкать толстым пальцем в бумаги и пергаменты, безжалостно и при любом раскладе обрекающие его на царствие.

— Вот, документ первый — свидетельство о браке девицы Леонилы Требзон, дочери виконта Левопарда Требзона и законной супруги его Жирафли Требзон — свидетельство о их браке вот тут, слева, ничего не прячу — с неким бароном Леопольдом Жермоном. Это мои родители, да будет земля им прахом и пухом. Здесь — не пропустите! — заверенная нотарием копия о рождении у Носера Требзона и супруги его Ехинды Требзон дочерей Инаконды и Жирафли, именно в таком порядке, хоть это и не существенно в рассматриваемом вопросе… ха-ха… что делает их родными сестрами волей капризной судьбы, согласитесь. А вот — извольте засвидетельствовать взглядом, так сказать…. ха-ха…свидетельство о рождении барона Бугемода Жермона, будущего царя этой многострадальной страны… вашего покорного слуги, так сказать… сорок семь лет назад.

— А-а… — только и успел открыть рот в начале вежливого вопроса Иван, как барон Бугемод опередил его и со снисходительной усмешкой подтянул поближе самый большой пергамент, испещренный квадратиками, кружочками и стрелками не хуже генерального плана столетней кампании.

И всё это геометрическое великолепие красовалось на фоне тщательно прорисованного — вплоть до птичек и гусениц — раскидистого дерева неизвестной породы.

— Понимаю-понимаю и спешу предвосхитить ваш немой вопрос! — самодовольно и несколько глуповато заулыбался барон, как человек, на голову которому нежданно-негаданно свалилось целое царство. — Вот это, как вы уже, без сомнения, успели догадаться — мое семейное древо. Растение роскошное, обширное и бурно плодоносящее… так сказать… ха-ха… Взгляните сюда.

Сарделькообразный палец барона ткнул в район дупла с выглядывающей из него изумленной совой с хроническим косоглазием.

— Вот здесь абсолютно визуально видно, что матушка моя Жирафля Жермон, Требзон в девичестве… вот она… приходится двоюродной сестрой Газелии Требзон, дочери Инаконды Требзон, которая… в смысле, Газелия, естественно… следите за стрелочкой… быстрота и ловкость рук… удачно вышла замуж за покойного Нафтанаила, став ему любимой супругой в году… э-э-э… не суть важно.

— А про то, что любимая, где написано? — с любопытством слишком неподдельным, чтобы быть неподдельным, вытянула шею над семейной гордостью Жермона Серафима.

— А-а-а… Естественно, этого здесь нет… — несколько скованно хмыкнул барон, настороженно покосившись на царевну. — Но это гордо передавалось из уст в уста в нашей семье как непреложная истина…

— Из первых уст, — донельзя довольная объяснением, сладенько заулыбалась Сенька. — Так сказать. Ха-ха.

— Ага, — обрадованный понятливостью иноземной царевны, бурно закивал Жермон. — И таким образом, это совершенно логично делает меня, единственного отпрыска славного семейства Жермонов и единственного живущего родственника супруги усопшего так удач… в смысле, так неудачно, царя Нафтанаила его прямым и неоспоримым наследником.

— И… что бы вы хотели? — Иванушка взглянул на барона с тихим отчаянием ребенка, расстающегося с найденным на помойке, вылеченным, выхоженным и выкормленным из соски щенком, у которого вдруг отыскался законный хозяин.

Тот удивленно посмотрел на лукоморца, словно ожидая и не получая продолжения забавно начавшегося анекдота, потом — слегка натянуто — расхохотался сам.

— Конечно, вступить во владение страной по всем правилам. Если у вас нет вопросов, то сейчас разойдемся по спальням: где гостевые комнаты — вы уже, я полагаю, узнали… А утром начнем подготовку к моей коронации. Я рассчитываю провести ее ну, скажем… дня через два.

— Так скоро? — растерянно вскинула брови Серафима. — А как же зарубежные гости, послы, дары?..

— Зарубежные гости у меня уже имеются, — благодушно окинул лоснящимся взором лукоморскую чету Жермон. — Послы прибудут в свое время, а дары… Я обязательно подберу вам какой-нибудь миленький сувенирчик на память о нашей благословенной, хотя, увы, и не очень обеспеченной стране — это я обещаю.

— Да я не это имела… — начала было царевна, но барон Жермон ее не слушал.

— Эх… везет же некоторым заурядным царствам с монархами… — думая уже о чем-то о своем, о царском, он скользнул по лукоморцам рассеянным взглядом, заложил руки за спину и походкой пританцовывающего бегемота приблизился к окну. — И за что этой провинциальной дыре выпало такое счастье, как я?..

На улице, словно дожидались этого момента, трубачи и барабанщики грянули свою сумбурную, но бодрую какофонию.

Иванушка, чувствуя, что от него что-то ожидается, если и не вступившим уже мысленно в права владения государством Жермоном, то собравшимися группами поддержки, деликатно откашлялся, причесал волосы пятерней и чужим деревянным голосом произнес:

— Разрешите поздравить ваше величество с сим знаменательным событием в жизни вашей и вашей страны. Надеюсь, более достойного наследника престола Царство Костей не видело с момента его основания. И его народ будет благоденствовать в лучах заботы и участия своего великого правителя.

Из рядов придворных барона Жермона донеслись жидкие, но прочувствованные хлопки. Ряды друзей лукоморцев, с сомнением поколебавшись несколько секунд, к ним вежливо присоединились.

В конце концов, презумпцию невиновности еще никто не отменял.

— Да, благодарю, благодарю, дорогой царевич, за теплые слова, — повернулся к публике Жермон. — Вы, по моим источникам, как могли, подготовили столицу к пришествию полноправного монарха…

— Спасибо, — склонил голову Иванушка.

— …Хоть и не слишком умело, — с некоторым сожалением закончил фразу барон. — Ну, да молодо-зелено, какие ваши годы.

— Почему это — неумело? — ревниво нахмурилась царевна.

— Ну, возьмем, к примеру, городскую управу. Это государственное заведение, присутственное место, так сказать… А вы устроили в ней верява знает что.

— Приют, больницу и школу, — добросовестно подсказала с места верява.

— Вот-вот, — строго закивал барон Бугемод. — И поэтому моим первым указом я весь этот дурдом оттуда выдворю. Во-первых, школа. Ну, зачем этой шпане школа? Они должны учиться ремеслу, если хотят жить в моей стране как достойные граждане. Водовозы, дворники, возчики, мусорщики — есть много прекрасных профессий! А выучатся грамоте, начнут книжки читать, думать, сравнивать… Вы же начали создавать сами себе, вернее, мне, огромные неприятности своими же руками!.. А эта ваша, с позволения сказать, больница?..

Серафима хотела прокомментировать высказывание насчет того, кто кому и какими руками чего делает, но больно прикусила губу, скрипнула зубами и промолчала.

То, чего они так долго и страстно желали, свершилось.

У царства нашелся хозяин.

Радоваться надо.

По идее.

Сенька вопросительно прислушалась к внутренним ощущениям в поисках пресловутой радости, но та отчего-то стушевалась, ссутулилась и стыдливо поспешила спрятаться за спину своих более кислых товарок.

Ну, что ж… Не хочешь — как хочешь.

Если разобраться, царю не надо радоваться. Царя надо любить.

Или уважать?

Или бояться?

Серафима украдкой покосилась на готового раздуться как воздушный шар и воспарить под потолок от переполнявшего его ощущения собственной значительности барона Бугемода и мученически поморщилась.

Ни любить, ни уважать, ни бояться этого царя ей отчего-то не хотелось.

То, чего ей действительно больше всего сейчас хотелось, могло на корню сгубить лукоморско-костейские отношения на веки вечные, и поэтому она еще раз поморщилась — недовольно — но, стиснув зубы и кулаки, от действий и комментариев мужественно воздержалась.

Царь — так царь.

Сбылась мечта идиота.

— …И тут, ваши высочества, с вашей стороны вышел огромный просчет. Я бы даже сказал — почти фатальный, — не прекращал разливаться соловьем шестьдесят второго размера Бугемод, уже не заботясь, слушает его кто-нибудь, или нет. — И, кроме того, я обратил внимание, что после целых двух недель за рулем моего государства, так сказать, у вас не возникло даже зачатков армии, полиции и налоговой систе…

— Разрешите доложить, ваши высочества?

Дверь распахнулась, и в зал одновременно со стуком вошел Карасич — глаза задумчивые, лицо белое в красных пятнах, пальцы впились в древко алебарды — не разжать.

— Конечно, докладывай, — напряженно кивнул Иванушка.

— Пять минут назад к воротам дворца прибыл человек, который говорит, что он — законный царь страны Костей, и пришел получить то, что принадлежит ему…

— САМОЗВАНЕЦ!!!..

От неожиданного толчка в бронированную спину стражник вместе с докладом и алебардой отлетел в сторону и приземлился на тощие коленки опешившего старичка из Жермоновой свиты. А в комнату яростно ворвался и злобно оглядел ее в поисках требующегося самозванца низкорослый человечек в безобразном рогатом шлеме и вороненых доспехах с золоченым изображением вепря, из оскалившейся пасти которого торчали, загибаясь в разные стороны, три пары зловещих кривых клыков[69].

Подмышкой у ворвавшегося топорщилась охапка свитков.

— Ты!!! Наглец!!! Посмевший на мгновение вообразить!!! Что корона Царства Костей может принадлежать такому ничтожеству, как ты!!!

— Хам!!! Нахал!!! Мятежник!!! — палец в рот Жермону класть было явно неразумно. — Худородный выскочка!!! Которого в приличном доме не пустили бы и во двор!!!

— Мерзавец!!!

— Подлец!!!

— Трепло!!!

— Шмакодявка!!!

— Бегемот!!!

— Свинья!!!

— Ах, так?!?!?!

Последнего оскорбления — то ли личности, то ли родовой чести — металлизированный гость снести не смог и, отшвырнув пергаменты возмущенно гудевшей за его спиной свите и проигнорировав заметавшегося в коридоре за спинами старших товарищей оруженосца с фамильным мечом, кинулся на барона Бугемода.

— КРЫСА!!!..

Удар облаченного в кольчужную перчатку кулака пришелся в выдающийся живот Жермона[70].

— От крысы слышу!!!.. — безоболочный кулак барона Бугемода обрушился на кривой уродливый шлем оппонента и погнул забрало, от чего тот стал еще немного кривее и значительно уродливее.

— Господа!.. Немедленно перестаньте!.. — всполошился Иван и кинулся разнимать визитеров, но не тут-то было.

Дальше короткая схватка развивалась энергично, но без комментариев.

Почти двухметровый Жермон ухватил за плечи и при всем своем преимуществе в росте и силе едва сдерживал исступленный натиск мелкого, но свирепого противника. Но — свирепость или нет — руки у одного из бойцов были коротки, а у другого — заняты, и поэтому баталия сначала свелась к неуклюжим пинкам наугад и бесплодным попыткам забодать друг друга, а потом, с досадой обнаружив, что зашла в пат, неохотно и недоуменно сошла на нет.

Иванушка утер лоб рукавом рубахи, перевел дыхание и похвалил себя за выдающиеся миротворческие успехи[71].

Серафима и гвардейцы разочаровано переглянулись — они только начали делать ставки на исход единоборства, количество свороченных скул, расквашенных носов и подбитых глаз.

Придворные противников тоже обменялись взглядами — но уже с облегчением, потому что мучительный вопрос — драться и им тоже, или как, разрешился сам по себе, вдруг и к обоюдному удовлетворению.

— Объявляю перемирие, — сурово оглядев застывших в воинственных позах оппонентов проговорил царевич, и поединщики нехотя и насторожено, так и ожидая от противника нового низкого трюка или коварного подвоха, отступили на полшага.

— Кто вы, и чего хотите? — строго нахмурился царевич в адрес новичка.

— Я — барон Карбуран, и являюсь единственным законным претендентом на корону Царства Костей, что бы это ничтожество ни…

— Сам ты — мелочь пузатая!..

— Это я пузатый?!.. Я?!.. Ах, ты!..

— ПРЕКРАТИТЕ!!! — рявкнул Иван. — Ведите себя как дворяне, а не как дворня!

Спорщики удивленно замолчали — то ли от внезапно прорезавшегося голоса интеллигентного до сих пор лукоморца, то ли обдумывая его призыв, потому что по-другому они вести себя может, и умели, но никогда не пробовали.

— Гхм… Извините… — смутился от неожиданного эффекта и сам Иванушка. — Я не хотел сказать… То есть, я хотел сказать… то есть, я видел у барона Карбурана какие-то документы…

— Да-да, документы! — горячо воскликнул барон. — Вот именно! И там все сказано, как есть!

По мановению кольчужной руки один из придворных нового барона бросился к столу, решительно сдвинул на край семейный архив Жермонов и распростер на всеобщий суд и обозрение вверенную ему[72] драгоценную ношу.

— Вот, всех в свидетели призываю! — Карбуран лихорадочно распластал перед глазами лукоморцев и конкурента свое право на еще час назад никому не нужный престол, яростно тыкая кольчужными пальцами в свидетельства, сертификаты, схемы и развесистое семейное дерево, на скептический взгляд Серафимы больше напоминающее клюкву. — Убедитесь! Мать! Отец! Смотрите сюда! Ее мать! Его мать! Отцы! Вот! Прапрадед! Общий! Для прабабки Акулетты и ее старшего брата Лягуара! У барона Лягуара Орли — дочь! Вторая и любимейшая супруга царя Нафтанаила Третьего Злосчастного! Вот здесь — моя мать Лисиция Ортель! Замужем за моим отцом Кабананом Карбураном! Вот — я! Всё! Вопросов быть не может! Единственный законный претендент на трон — я, Кабанан Карбуран Второй!

— Это на каком таком основании, позвольте спросить? — опасно прищурились и налились кровью черные глазки барона Бугемода. — С какой это стати первенство сына старшей дочери двоюродного брата второй жены стало приоритетным по отношению к сыну младшего сына двоюродной сестры первой жены?

— А с такой, что наследование ведется по мужской линии, по мужской! — торжествующе-мстительно выкрикнул барон Кабанан и победно потряс перед грудью соперника позвякивающим колечками кольчужной перчатки указательным пальцем[73].

— Да с какой это такой поры младшая дочь — мужская линия? — театрально захохотал Жермон и в поисках поддержки оглядел осоловевшую от такого смешения родственных связей публику.

— Да с такой же, что и двоюродная сестра! — лихо парировал Карбуран.

— Да я… — Жермон сначала порозовел, потом покраснел, потом полиловел и бросился рыться в своем заметно похудевшем, но отнюдь не отощавшем замшевом мешке.

— Съел, — презрительно фыркнул Карбуран и обратился к Ивану и Серафиме. — Ну, что? Вопросов по наследнику короны больше нет? И не будет! Да, пока не забыл. Благодарю вас за ту небольшую помощь моей многострадальной стране, которую вы ей походя оказали. Естественно, то, что меня не устраивает, я переделаю первым же указом.

— А вас что-то не устраивает? — невинно полюбопытствовала царевна сквозь сжатые зубы.

— Конечно! — снисходительно усмехнулся барон. — К примеру, ваша больница. Куча заразных простолюдинов лежит в государственном учреждении. На государственных кроватях. Государственном постельном белье. Получает помощь квалифицированных знахарей. Да еще их и корми раз в день!

— Три, — тихим холодным голосом поправил его Иван.

— Три!!! — охнул Карбуран. — Да вы, молодежь, с ума посходили! И сколько они за всё это платят?

— Нисколько, — сообщила царевна. — У них нет денег.

— Нет денег — нечего болеть! — гневно изрек барон Кабанан.

И с этим не смогла поспорить даже Сенька.

Но, кажется, с этим или с чем-либо другим собирался поспорить барон Жермон.

— Сейчас ты у меня сам заболеешь, самозванец, — гулко пророкотал он и ожесточенно хлопнул и распахнул поверх карбурановых документов толстенный замшелый том с названием «Матримониальное право в применении к общему престолонаследию. Прецеденты. Казуистика. Советы софистов.» — Вот! Гляди!..

— Да мне твои писульки — не указ! — презрительно скривился барон Кабанан.

— Да ты и читать-то не умеешь! — ехидно оскалил зубы барон Бугемод.

— Это я-то не умею?! Где написано?! — подпрыгнул Карбуран.

— Читай!!!.. — победно ткнул пальцем в неровные строчки фолианта Жермон.

После двадцати минут поочередной декламации претендентами запутанных, как сто клубков в кошачьем питомнике, родословных, прерываемой ожесточенными перебранками, к которым во все горло присоединились придворные с обеих сторон в полном составе, Иванушка почувствовал, что голова его исподволь превращается в ватно-деревянный композит. И если еще хоть одно словосочетание вроде «шестиюродная сестра троюродного дедушки по мачехе свояченицы» или «племянница шурина свекрови деверя двоюродного брата младшей кузины» коснется его воспаленного слуха, то его душевное здоровье подвергнется печальным и необратимым изменениям.

С почти полностью остановившимся взглядом и мыслительным процессом он незаметно отделился от толпы взмыленных крикунов и тихонько взялся за ручку двери, чтобы в молчаливом одиночестве, пока еще не поздно, пройтись по коридору и попытаться сохранить хотя бы остатки рассудка и здравого смысла…

Дверь неожиданно подалась под его рукой, и он оказался нос к носу с Карасичем.

— Чем они там занимаются? — нервозно поинтересовался стражник, отчего-то не глядя Иванушке в глаза.

— Не могут договориться, кто из них настоящий наследник престола, — плоским чужим голосом проговорил царевич.

Реакция солдата была странной.

— Ну, это просто, — лихорадочно и не совсем адекватно хихикнул Карасич. — Потому что как раз сейчас к вам поднимается один дворянин…он только что прибыл… и он говорит, что настоящий наследник престола — это он.

Из-за угла показался худой чернобородый человек в зеленом, предшествуемый охапкой туго скрученных свитков толщиной с него самого. Следующая за ним свита то и дело неуклюже сталкивалась друг с другом и со стенами и спотыкалась через шаг, потому что дорогу им мешала видеть зажатая в дрожащих от напряжения руках небольшая — книг на сто — библиотека, которую они зачем-то решили с собой прихватить. То ли чтобы было, что интересненького почитать, пока их повелитель будет выбивать себе трон, то ли пред Иванушкой предстал весь юридический раздел домашнего книгохранилища вновьприбывшего дворянина.

И почему-то лукоморец больше склонялся ко второму предположению.

— Дорогу барону Дрягве! — выскочил из-за хозяйского плеча и сипло пискнул щуплый прыщавый оруженосец с зачитанным, рассыпающимся на ходу кодексом подмышкой.

Как ни тихо это было произнесено, в комнате за спиной Иванушки мгновенно воцарилась зловещая тишина.

Которая через мгновение взорвалась хором из дюжины голосов:

— САМОЗВАНЕЦ!!!..

Драку в это раз удалось предотвратить и сразу перевести в пергаментно-бумажное русло, и слова, от которых у лукоморца темнело в глазах и в мозгах, снова полетели в оппонентов с яростью и скоростью отравленных стрел.

Стол, стулья, и даже пол казавшейся еще час назад вместительной комнаты быстро покрылись в несколько слоев прямоугольными хлопьями документального снега и полуметровыми сугробами юридических трактатов. И с каждой извлеченной на свет бумаженцией или регистром накал дискуссии быстро повышался, приближаясь к точке белого каления, внутреннего кипения, плавления предохранителей и полного распрямления извилин.

Серафима под сурдинку срезàла у аборигенов и лихорадочно прятала мечи и кинжалы, имевшие все шансы превратиться этим вечером в последний довод несостоявшихся царей.

Иванушка молча страдал.

— …племянница третьей жены!..

— …двоюродный брат младшей сестры!..

— …прецедент наследования!..

— …а при чем тут?!..

— …отречение!..

— …рыбьи перья тебе, а не отречение!..

— …инфант!..

— …кронпринц!..

— …если она — кронпринц, то я — верява!

— …первая жена!..

— …последняя жена!..

— …любимая жена!..

— …и сертификат есть?..

— …кум свата золовки!..

— …семиюродный зять!..

— …брат ее сестры!..

— …дед его бабки!..

— …дочь ее сына!..

— …мать его дитя!..

— …мать ваша!..

И поэтому спорщики не сразу заметили, как приоткрылась дверь, как просунулся в нее, задумчиво глядя перед собой распахнутыми настежь остановившимися очами, Карасич, и, как скорее сам себе, нежели благородному собранию, чужим, отстраненным голосом сообщил:

— Вы, конечно, сейчас будете смеяться… но к воротам дворца явился еще один человек, который говорит, что он — законный царь страны Костей, и пришел получить то, что принадлежит ему по праву.

Оставив в душной тесной комнате четырех претендентов со свитами спорить бесплодно о том, кто из них более близок по крови к которой из жен ушедшего пятьдесят лет назад в лучший из миров Нафтанаила, чтобы занять вакантную должность, лукоморцы, Находка и гвардейцы тихо выскользнули в коридор, прикрыли за собой и яростным ревом благородной дискуссии дверь и устало привалились к холодным мраморным стенам.

— Ну, что? — первой заговорила Серафима, обреченно обращаясь в никуда. — Кто вам больше понравился?

— Ты же знаешь, что на риторические вопросы ответов нет, — убито проговорил Иван, не отрывая взгляда от пола.

— А как вам последний? — поинтересовался Кондрат.

— Думаешь, последний? — непроизвольно усмехнулась царевна. — Может, стоит еще подождать?

— Если я ничего не путаю, то у бедолаги Нафтанаила было только четыре жены, — напомнил Спиридон. — А последний — скользкий тип, вот что я думаю. И я бы на месте первых троих спиной к нему не поворачивался.

Иванушка, ради презумпции невиновности, сначала хотел возразить, что первое впечатление бывает обманчиво, что не пойман — не вор, и что на месте четвертого он бы с первым трем спиной тоже не повернулся[74], но больно уж богатой на невеселые события и неприятные знакомства выдалась эта ночь, и он, устало понурившись, не стал наступать на горло Спиридоновой интуиции.

— Хорошо, что мы не имеем дело с наследованием короны каким-нибудь сулейманским султаном или шахом! — покачал головой Макар. — Я читал, что у них бывает и по триста, и по пятьсот жен, и даже больше!

— Вот уж повезло, так повезло, — безрадостно усмехнулся Кондрат.

— Да нешто они промеж себя не договорятся? — вопросительно обвела друзей огромными серыми глазами Находка.

— Ха, — емко выразила свое отношение к происходящему Сенька. — Договорятся. Когда куры доиться начнут.

— Ты думаешь? — обнадежено поглядел на нее Иванушка.

— А чего ты так обрадовался? — недоуменно воззрилась на него Серафима, обиженная за свой пролетевший мимо цели фразеологизм.

— Я в детстве конфеты ел, назывались «Птичье молоко»…

— Хорошо, скажем по-другому, — несколько брюзгливее, чем хотела (но и у нее ночь была не из романтических) отчеканила царевна. — Когда коровы полетят. Когда деревья ходить начнут. Когда камни заговорят. Теперь понятно?

— Понятно… — разочаровано пожал плечами Иванушка, но тут же встрепенулся. — А, может, среди них рыцарский турнир устроить?

— Рыцарский… турнюр? — не поняла Находка. — А… это что?..

— Состязания знати, — охотно пояснил Макар. Это когда они друг в друга с разбегу на лошадях копьями тычут.

— Зачем?! — ужаснулась октябришна.

Макар честно задумался над провокационным вопросом, но, в конце концов, пожал плечами и неуверенно проговорил:

— Ну… может они других игр не знают?

— А победитель турнюра… то есть, турнира, мог бы стать царем, — закончил мысль царевич, но уже без изначального апломба.

— Ну, уж нет, — решительно покачала головой Серафима. — Сейчас у нас хоть есть четверо претендентов. Ты хочешь, чтобы они друг друга поубивали, и опять не осталось ни одного?

— Но… они могли бы выставить вместо себя поединщиков, — ее супруг не спешил отказываться от казавшейся хорошей еще пару минут назад идеи.

— А какое тогда отношение выигравший будет иметь к престолу? — пожал плечами Спиридон. — С таким же успехом они могут разыграть его в карты.

— Или в шашки.

— Или в домино.

— Или в прятки.

— Ты же сам говорил, тогда, Временному Правительству, что царь должен быть… э-э-э… каким?.. — кинул взгляд с просьбой о помощи на первоисточник Макар.

— Заботливым, — послушно начал загибать пальцы Иванушка, — добрым, ответственным, честным, умным, смелым, образованным…

— А если богатырь одного претендента побьет палицей богатыря другого, то это докажет только то, что у первого мускулы и дубинка больше, — пожал могучими плечами Спиридон — двухметровый бородатый громила, похожий на медведя, но с неожиданно синими глазами, окруженными длинными пушистыми ресницами, и двумя маленькими, чуть продолговатыми черными родинками — на переносице и над правым глазом. — Так что — чешуя это всё, поединщики.

— Вот, например, Спиря мог бы тебя повалить одной левой, — согласно поддакнула Сенька. — Но это ведь не значит, что из него получится лучший царь, чем из тебя.

Иван открыл, закрыл, и снова открыл рот и захлопал белесыми ресницами, растерянно соображая, комплимент ему только что сказала родная супружница, или наоборот, но вдруг замер с разинутым ртом и вытаращенными глазами.

— Что?..

— Что случилось?..

— Ваше высочество?..

— Вань, я же пошутила, хоть это и правда!..

— Иван?..

Иванушка моргнул раз, другой, третий, выдохнул медленно, расплылся в лучезарной улыбке, обвел глазами застывших от волнения друзей и проговорил:

— Я. Придумал.

— Что?..

— Что надо делать. Чтобы на троне оказался действительно самый заботливый, самый добрый, самый ответственный, честный, умный…Ну, из того, что имеем, конечно…

— Что, ваше царственное высочество?

— Давайте пока отправим баронов и графа по домам, а потом я вам всё с самого начала расскажу, — заговорщицким шепотом сообщил царевич и сгреб друзей и жену в одну тесную заинтригованную кучку. — Вы не поверите, но видел я в подвале городской управы одну книгу…

— Ну, почему же не поверим, — попыталась и не смогла скрыть непроизвольную улыбку Сенька.

Отправить по домам гостей, претендующих на роль хозяев, неожиданно для лукоморцев получилось в буквальном смысле.

Сначала высокородные костеи, не спуская убийственных взглядов с конкурентов, наотрез отказались покидать вожделенный дворец, но вдруг Кондрату пришла в голову удачная идея, и он спросил, не было ли у их предков в Постоле домов. Конечно, дом, даже на три-четыре этажа, это не царский дворец, но зато там господа аристократы будут чувствовать себя… ну, как дома.

Господа аристократы задумчиво проглотили зарождающиеся возражения, переглянулись — сначала внутри фракций, потом с противниками, и вдруг согласились. Иметь надежный оплот, где тебя не смогут подслушать, подглядеть, подставить ножку или плюнуть в твой жюльен было и впрямь идеей замечательной.

Иван, окрыленный удивительной покладистостью костейских дворян и проникающийся с каждой прошедшей минутой надеждой на благоприятный для страны исход нашествия кандидатов в монархи, раскланивался, провожая ночных визитеров в близкий путь, гвардейцы и Находка пытались разобраться во дворе, где чья заспанная свита и кони, и всё было чинно и благостно, как вдруг Сеньку как за язык кто-то дернул:

— А, ежели не секрет, ваши светлости, что ж вы раньше-то не появились, когда Костея только уходили? Что сейчас-то изменилось?

Бароны заулыбались, будто услышав забавную шутку, а граф, изящно прикрывая рот кружевным платочком, залился всхлипывающим смехом:

— Ваше высочество… ох, не могу… ох, уморили… У вас потрясающее чувство юмора… «Что изменилось»… ох, насмешили…

— Изменился ландшафт Верхнего Постола, если вы понимаете, что я имею в виду, — гулко подержал его Жермон. — А конкретнее — место, где раньше был дом виконтов Изаров, захваченный позже мерзавцем Вранежем.

— А еще, ходят слухи, будто в лесах… — начал было, но тут же прикусил язык и настороженно зыркнул на других барон Карбуран.

— Да договаривайте, барон, договаривайте, — тонко усмехнулся бескровными губами из густой черной бороды Дрягва. — Мы все об этом знаем. Царство Костей само по себе и Царство Костей с золотыми, серебряными и бронзовыми рудниками — это две большие разницы. За это стоит и побороться.

Претенденты натянуто рассмеялись, рассматривая друг друга с добродушным прищуром, словно из-за приклада арбалета с оптическим прицелом, царевна медленно кивнула, и запоздавшие кандидаты в монархи, махнув лукоморцам на прощанье, помчались в город на розыски фамильных пенатов.

В темноте, за спиной у Сеньки, неподвижно белело страдальчески-изумленное лицо Иванушки.

* * *

— Сеня, смотри, что я нашел! — донеслось приглушенное пылью, книгами и благоговением из дебрей подвала.

— Что? — отозвалась Серафима, утирая холодной рукой с пыльного лица липкие паутинные кружева, незаметно спустившиеся со свода.

Третий час сидения на стремянке в обществе замшелых фолиантов, покрытых старой пылью как суперобложкой, часто написанных на непонятном языке или, что еще хуже, с непонятной целью, заставил нейтральное «что?» прозвучать несколько более раздраженно и капризно, чем она хотела.

Но Иванушка, кажется, не обратил на это внимания.

— Ты не поверишь! Я нашел! Это громадный том, точно, как я и запомнил, только маленько не там, где мне казалось… И называется он — угадай, как?..

Царевна честно задумалась и предположила:

— «Трактат о тотальном, безусловном и абсолютном невмешательстве во внутренние дела иностранных государств?»

Иван обиженно хмыкнул и пробормотал нечто неопределенное, светильник его закачался и начал снижаться и перемещаться к ней.

— Вот, смотри! — скоро оказался он у подножия ее стремянки. — «Сугубо научный труд о тысяче ста одиннадцати способов проведения конкурсов на все случаи общественно-политической жизни»! Тут даже есть специальный раздел о том, какие испытания надо организовать, чтобы правильно выбрать царя! То, что надо! Читай!..

И он торжествующе распахнул пухлый фолиант перед ее носом и ткнул пальцем в первый абзац под замысловато-нечитабельным заголовком, запутавшимся в вензелях и росчерках как сороконожка в кудели.

— «Дефиле в купальниках должно проводиться в хорошо протопленном помещении, дабы пупырышки не портили эстетического вида телес…» — послушно начала читать вслух Серафима.

— Что?!.. Где?!.. Ой… Это не то, не то!.. — переполошился Иванушка и стремительно залистал ломкие страницы, вызывая к жизни пыльные бури общекнижного масштаба.

Наконец, он нашел нужную, снова ткнул пальцем в равно неразборчивый, но очень красивый заголовок и начал читать уже сам, продираясь сквозь замысловатое построение вступительной фразы:

— «Дабы из множества претендентов выбрать достойного правителя державы, который бы стал ея народу отцом заботливым и строгим, и избежать при этом кровопролития, гражданской войны и интриг подковерных, для блага государства зело вредоносных, надобно всем людям добрым показать, что дворянин, на престол всходящий, есть наилучший кандидат на должность сию, и никакие прочие с ним сравниться не могут, и что коронование его есть наивысшее благо для всей страны и всего ея народа…»

Далее книга настоятельно советовала венчать на царствие исключительно персону благородного происхождения, добродетельную, к телесным и духовным нуждам подданных внимательную, умственным развитием выше среднего, а также здоровья крепкого и ликом приятную, дабы недоброжелатели прозвищ срамных не давали и в куплетах на политическую тему на дешевые приемы не рассчитывали.

— Хм… Четыре испытания… — задумчиво помяла подбородок Серафима, когда Иванушка закончил чтение краткого описания царского конкурса. — А они на такое количество согласятся? Да еще тут жюри собирать, очки распределять… Это ж сколько очков…Ты подумай только…

Иванушка рекомендацию принял и в самом деле задумался.

— Может, мы среди них будем что-нибудь другое распределять? — осенило, наконец, его.

— А что другое? — нахмурилась Сенька.

— Н-ну… — нерешительно пожал плечами царевич. — Как насчет слуховых аппаратов? Или костылей?

— Как-то всё это сложно, субъективно и непривычно, — вздохнула Серафима. — Не знаю, как ты, а лично я никогда не слышала, чтобы где-нибудь правителя державы таким замысловатым способом избирали. Турнир, кинжал, стакан яду, векселя к оплате — старые добрые прижившиеся способы осчастливить новым монархом любую страну. Если бы этот… конкурс… был такой уж хорошей идеей, то уж, поди, их бы применяли сплошь да рядом!

— Но это ведь действительно хорошая идея! — не отрывая глаз от книжных строчек, горячо возразил Иванушка. — Гораздо лучше, чем копье в глаз, кинжал в бок, яд в мороженом или долговая яма! По-крайней мере, с точки зрения проигравших.

— Зато, с точки зрения выигравшего, копье в мороженом, или как ты там выразился, безопаснее, — хладнокровно и уверено возразила царевна. — Потому что, если неудачники вдруг не согласятся с результатом, то кровопролития, гражданской войны и тех самых интриг подковерных, которых автор этого творения так хочет избежать, точно не миновать!

Иван грустно вздохнул, признавая правоту супруги, почесал пыльным рукавом кафтана переносицу, отчего ему сразу захотелось чихнуть, но тут его озарила блестящая мысль, и весь чих пропал сам по себе.

Он хитро прищурился на Серафиму и с довольной улыбкой заявил:

— А мы заставим их поклясться, что они безоговорочно признают победителя своим царем!

— Поклясться?.. — недоуменно уставилась на него та.

— Ну, да! — сияя от приятного осознания собственной чрезвычайной сообразительности, Иван радостно кивнул. — Пусть поклянутся, чем хотят!

— И «Честное слово!» скажут? — не унималась отчего-то Серафима.

— Н-ну да, — пожал плечами ее супруг, не понимающий отсутствия какого-либо энтузиазма по поводу такого замечательного предложения, как его. — Если тебе это кажется разумным… и рациональным… ведь они принесут клятву… Но пусть дадут и честное слово.

— И добавят «гадом буду, крест на пузу, нож в спину, век воли не видать»? — уточнила с невинным видом она.

— А… это что — формула какого-то местного мистического обряда торжественного принесения клятвы? — удивленно вскинул брови Иванушка. — Никогда о таком не читал…

Серафима возвела очи горе, испустила обреченный вздох и оставила всякую надежду пробиться при помощи простого сарказма к такому атрофированному рудименту атавизма в голове ее мужа, как здравый смысл.

Пожалуй, открытый текст в этом безнадежном случае может сработать лучше.

Полной уверенности, естественно, не было, но попытаться стоит.

— Ванечка, миленький, да как же ты не понимаешь, что, принеси они хоть сто пятьдесят клятв, обещаний или обетов, но если победитель их не устроит, то никто и глазом моргнуть не успеет, как твои кровопролития, гражданские войны и интриги подковерные обрушатся на бедное царство как из волшебного рога изобилия!..

— Сеня, — мягко взял за руку жену Иванушка. — Твое неверие в лучшую сторону человеческой натуры меня иногда удивляет. Они же благородные люди, и…

«Ха! Благородные! Не знаю, в каком смысле ты сейчас это слово употребил, но слышал ли ты когда-нибудь, чтобы кровопролития, гражданские войны и интриги организовывались булочниками или сапожниками?» — хотела положить его на обе лопатки и тем самым завершить спор царевна, но вдруг ей пришла в голову мысль получше.

— Хорошо, — быстро согласилась она. — Но только давай договоримся, что им придется собственноручно подписать эту клятву.

— Но зачем?.. — с удивлением начал было возражать царевич, но Серафима его опередила.

— А вдруг кто-то позже скажет, что не помнит, о чем поклялся? И захочет, так сказать, освежить в памяти текст? — и она так искренне захлопала глазами, что сомнения в ее чистосердечности сразу закрались бы у всякого.

Кроме Иванушки.

Он помолчал, обдумал сказанное, пришел к выводу, что это действительно еще одна неплохая идея за сегодняшний вечер и улыбнулся.

— Вот видишь, Сеня! Если хорошенько подумать, то от твоих подозрений не останется и намека! Ведь в глубине души абсолютно все люди — добрые и благородные!

— Угу, — старательно поддакнула она и прикусила губу, чтобы ненароком не уточнить, что в некоторых людях доброта и благородство всё же скрыты настолько глубоко, что без меча до них и не добраться.

Она уже некоторое время подозревала, что в мире существует многотомный и постоянно уточняющийся список глупых и бессмысленных действий, таких, как ношение воды в решете, надевание рукавичек на уши, охота за комарами с топором, пробивание стен головой…

И она была почти уверена, что убеждение ее возлюбленного супруга в противном неизменно возглавляло этот список.

Покидая подвал с чувством человека, исполнившего долг, но толком не уверенного, что это был за долг, чей, и стоило ли его исполнять вообще, Сенька у самой лестницы споткнулась обо что-то, и под ноги ей шуршащей двухмерной лавиной поехала куча не замеченных ранее в темноте у стенки картин.

— Ой!.. — успела отскочить и не наступить на образцы старинной живописи Страны Костей она. — Вань, смотри!.. Ты их раньше видел?

— Нет, — покачал устало головой Иванушка, обуреваемый приблизительно такими же чувствами, что и его жена. — Как-то не до них было. Пошли?

— Нет, погоди! — у царевны зародилась идея. — Мы самозванцев сегодня где своим предложением осчастливим?

— А-а-а… В-в-в… Н-да, тот зал, и верно, маловат… Ну, тогда есть просторное помещение на первом этаже в южном крыле, может, туда их попросим пройти?

— Вот-вот, я про то же подумала, а еще знаешь, что? Что в нем нет никакой внушительности и солидности, кроме портьер да охотничьих трофеев в простенках между окнами.

— И что ты предлагаешь? — непонимающе уставился на супружницу Иван.

— Да вот хоть живописью его увешать. И нарядно получится, и с намеком. Из прошлого — в будущее. Преемственность поколений и династий. Не посрамите славных имен и деяний ваших предков, и всё такое.

— Н-ну давай, — пожал плечами царевич, в представлении которого как раз портьеры и охотничьи трофеи и являлись воплощением как внушительности, так и солидности. — Сколько штук ты хочешь взять?

— Штук! — негодующе фыркнула Сенька. — Мы об искусстве говорим, об истории, о связи времен, а ты — «штук»!..

— А-а-а… в чем они еще, по-твоему, исчисляются? — осторожно, чтобы не налететь на очередную отповедь, поинтересовался Иванушка.

— В картинах и картинках, конечно.

— А как ты их отличаешь? — уже всерьез заинтересовался Иван.

— Картинки написаны красками, а картины — душой, — поучительно качнула головой Сенька и с азартом, позабыв про бессонницу и усталость, кинулась разбирать живописный затор у них на пути.

Как ей ни хотелось пересмотреть всё, утомление и необходимость спешить брали свое. Маленькие картины, которые на стене без путеводителя не нашел бы и самый заинтересованный взгляд, приходилось автоматически отставлять в сторону, даже не разворачивая предохранявшую их мешковину в пользу собратьев по коллекции покрупнее.

Среди подходящих по габаритному критерию произведений были, в основном, портреты — конные, пешие, поясные, во весь рост, опирающиеся на живописные обломки колонн, мечи или задрапированные мануфактурой тумбочки. Чуть в меньшем количестве были представлены батальные сцены неизвестных сражений, сцены неизменно успешной охоты или рыбалки, яркие балы и еще более яркие турниры. На некоторых холстах — по пожеланию заказчика или по моде времени — над головами персонажей вились тонкие ленточки, на которых неразборчивым, но очень декоративным шрифтом были подписаны их имена, звания или титулы.

После сорокового полотна с очередным розовощеким темноволосым дворянином, опирающимся на поле боя на коня, задрапированного знаменем с колонной в форме рыбы, царевна вздохнула, окинула погрустневшим взором составленные рядом у противоположной стены еще не просмотренные полотна, утерла пыльной дланью вспотевший от усилий и несбывшихся ожиданий лоб и махнула рукой:

— Ладно, хватит. Давай отложим… э-э-э… — она прищурилась, пытаясь разобрать подписи на лентах, — вот этого старенького царя… судя по короне…Корона знакомая, кстати, ее Костей носил… пока не износил… Да как же его там?.. Имя — ну вообще не разобрать!.. Короче, дедка с соколом. Маркизу Ан… Аи… Ап… Ну и почерк у их художников — будто кошка хвостом писала!.. Ладно, не важно… с кошкой и розой… Еще вот эту батальную сцену — кочевники в черном против витязей в белом, начинают и выигрывают… Одну конную охоту на лис… Потом, воина на утесе и с булавой…Баронета… Аш… Эш…Эт… Ет… ладно, без разницы, запомни, что с семью детишками — другого такого больше не видела. Еще возьмем вот этих девушек с корзинками — непонятно, кто они такие, но веселая палитра, и солнышко… так… Парня-виконта с тумбочкой, собаками и усами… Девочку со свеклой… и… и… до… фи… га… Нет, до… фин… та… Да ёшкин трёш!.. До… фи… на… А-а, «Портрет дофина Шантоньского… Шарля… Жоржа… Люсьена… Людовика…» короче, тут его имен еще на три ленточки. Дофин — да и всё.

— А он-то что тут делает? — удивился Иван.

— Жених, наверное, — со знанием дела предположила Сенька. — Предлагался на растерзание какой-нибудь костейской царевне. Лет сто пятьдесят назад, если судить по костюму. Вон, сплошные кружева, да ленты, да шитье золотое по серебру. Пижон. Но, раз не выбросили — в семью вошел. Прихватим франта в бантах. Вроде, внешние связи. Дружба народов. Костеи и шантоньцы — братья навек.

— Мы это вдвоем не унесем, — Иванушка с сомнением оглядел избранную экспозицию вечера и покачал головой, гудящей и разрывающейся от усталости и заботы.

— А мы и не собирались, — успокоила его Серафима. — Во дворец вернемся и Находку, к примеру, попросим. Пусть кого-нибудь прихватит, привезет и всё развесит заодно. А нам еще обращение к твоим конкурсантам готовить надо. И поспать хоть часика три-четыре. Если повезет.

— Не повезет, — уверено заявил провидец Иван.

* * *

Закончив урок рисования у городских ребятишек и с виноватым вздохом облегчения убедившись, что на сегодня его педагогическая деятельность завершена, дед Голуб тщательно стряхнул мел с рукавов, причесал пятерней бороду, тщательно пригладил клочок волос на темечке и несколько торопливее, чем приличествовало оказии, направился на первый этаж навестить матушку Гусю.

Причина?

Причину он собирался изобрести по дороге.

Когда до заветной двери, ведущей в детское крыло, оставалось несколько метров, за спиной у него вдруг раздалось быстро приближающееся предастматическое пыхтение и шлепанье двух пар босых ног по каменному полу.

Удивленный старик оглянулся — и замер.

Прямо на него, словно в лобовую атаку, решительно набычившись и не сворачивая с намеченного курса ни на сантиметр, пер Малахай.

Памятуя непредсказуемый, хоть и незлобный характер воспитанника юной убыр, дед приветливо помахал медвежонку рукой и предусмотрительно прижался к стене, пропуская косолапого, явно направляющегося на поиски своей няньки.

Может, она тоже пошла навестить матушку Гусю?

Это было бы весьма кстати: можно было бы сказать, что встретил Малахая и пошел его проводить, чтоб не напугал кого-нибудь по дороге.

Довольный донельзя своей изобретательностью и счастливым случаем, дед Голуб проворно ускорил шаг и прибыл к огромной массивной двери, отгораживающей беззащитный мир от почти сотни озорных постолят, находящихся на обеспечении Временного Правительства, чуть-чуть вперед медвежки.

— Милости прошу, Малахай Медведевич, к нашему… — взялся он, было, за ручку, но к его изумлению мишук даже не повернул в их с дверью сторону головы, а целеустремленно прокосолапил дальше.

— Эй, ты куда? — развел руками дед, но вопрос, как и следовало ожидать, остался без ответа.

И Голубу ничего не оставалось делать, как в соответствии с заявленной причиной сопровождать медвежонка до конечной цели его путешествия.

К изумлению старика, цель эта отыскалась очень скоро: в конце коридора, там, где располагалась потайная библиотека, случайно обнаруженная лукоморским царевичем, дверь была нараспашку, а под короткой лестницей горел свет!

Находка в библиотеке?

Не знал, что она умеет читать.

Малахай Медведевич при виде открытой двери воспрянул духом, энергично потянул черным мокрым носом, заговорщицки оглянулся на Голуба, и вдруг как припустил во весь опор — так, что черные пятки только засверкали!

«Соскучился, поросенок», — была первая умильная мысль старика.

Мысль вторая подскочила и выпрыгнула вперед, словно испуганный заяц: «Так он же там такими темпами всё вверх дном перевернет!!!»

— Постой, погоди!.. — крикнул, умоляюще вытянув руки вслед улепетывающему медвежке Голуб.

Но тот то ли не понял, то ли был просто не в настроении стоять и годить, но при звуке человеческого голоса за своей мохнатой спиной рванул вперед, что было медвежачьих сил, кубарем скатился по лестнице, пронесся через освещенную зону и пропал в темноте.

— Малахай, стой!.. — забыв ради бесценных фолиантов в подвале, что ему уже давно не двадцать лет, и даже не три раза по двадцать, и что Находка и Щеглик велели ему провести в постели со своим прострелом еще пару дней[75], старик помчался вслед улизнувшему у него из-под носа бурому шкоднику. — Малахай!..

— Малахай?.. — столкнулся он у подножия лестницы с озадаченной запыленной октябришной в окружении элитной гвардии Кыся и нескольких десятков, если не сотен картин в различной степени развернутости.

— Где Малахай? — встревожилась Находка.

— Там!.. — задыхаясь, ткнул дрожащим пальцем в темноту старик. — Как дунул мимо меня — ровно конь скаковой, а не медведь!.. Боюсь, как бы чего там не…

Но Находке, мучительно и стыдливо переживающей каждый изгрызенный ее приемышем стул, каждую изодранную портьеру, каждый раскуроченный шкаф, ничего не надо было объяснять.

— Малашка!.. — грозно наморщила лоб и сердито выкрикнула она. — А ну, выходи сей же час, шпаненок толстопятый! Где ты?

Звуки сворачиваемого метрах в десяти от них стеллажа и лавины рушащихся на толстопятого шпаненка древних книг были ей ответом.

— Вот я тебе задам, фулюган!..

И, позабыв про свое занятие, дружина Кыся под предводительством Находки взяла наизготовку светильники-восьмерки и рысью двинулась осуществлять операцию «Перехват».

* * *

Умник, который придумал пословицу про ловлю черной кошки в темной комнате, никогда не пытался поймать бурого медведя в темной библиотеке размером с половину футбольного поля.

Сначала, заслышав грохот разрушения, все ринулись на звук и очень быстро оказались перед покинутым, еще клубящимся пылью завалом из двух стеллажей и стольких же сотен беспомощно навалившихся друг на друга и нервически шелестящих страницами книг.

Старик охнул и кинулся поднимать и отряхивать старинные тома и трясущимися руками расправлять им загнувшиеся листики, словно это были малые дети, но тут откуда-то слева раздался новый шум, треск и стук фолиантов, дождем падающих на разошедшегося мишука и пол.

— Малахай, ко мне иди! — отчаянно выкрикнула Находка, но проказливый мишка не собирался сдаваться так скоро и испортить всем, включая себя, удовольствие от новой игры — догонялок.

Он пробурчал что-то задорное себе под нос, стряхнул с себя пыль веков и зашлепал пятками в невидимое во тьме право.

Тогда Кысь, Снегирча и Мыська с одним светильником и Находка с дедом Голубом в компании второго разбились на две группы и стали обходить неуловимого разбойника и первый завал по флангам.

Но тот то ли каким-то шестым медвежьим чувством разгадывал все хитрые маневры своих перехватчиков, то ли маневры эти были настолько хитры, что разгадать их мог даже полугодовалый медвежка, но раз за разом все переходы, перескоки, перелазы и сидения в засаде заканчивались одинаково: криками «Ура! Вот он!» и попытками схватить то друг друга, то ускользающую под не к месту подвернувшимся стеллажом черную когтистую пятку.

Количество перевернутых стеллажей перевалило за десяток, низверженных и раскиданных книг — за несколько сотен.

Покрасневшую и едва не плачущую от бессилия и стыда за косолапого разбойника Находку утешал дед Голуб.

Приобняв октябришну за худенькие плечики и освещая им дорогу, он говорил, что всё могло быть гораздо хуже, что Кондратий мог принести ей с охоты слона, если бы слоны тут водились, и тогда бы за те полчаса, что они тут бегают, лавируя между устоявшими под натиском маленького медвежонка стеллажами, слон бы уже давно нашелся, потому что ни одного вертикального стеллажа стоять бы в подвале не осталось.

Дружинники Кыся, в экстазе, что такое скучное занятие, как поиск каких-то рисунков внезапно превратилось в предел мечтаний каждого человека одиннадцати лет — охоту на дикого зверя в таинственном подземелье — разбежались, и их восторженные выкрики то и дело разносились по испуганно замершему книжному лабиринту:

— Здесь нет!..

— И здесь тоже!..

— Нашла следы в пыли!!!..

— Куда ведут?

— На меня… Старые, наверно…

— Вот! Еще один стеллаж вверх кармашками!..

— И пыль не осела?!

— Осела…

— Слышу стук справа!

— Вперед! Направо!

— Направо! Вперед!

— Не уйдешь!!!..

— Ушел…

— Следы!!! Вижу следы!!! Вон там, слева! Свежие!

— Откуда знаешь?

— Там, в темноте, только что что-то мелькнуло! Это он!

— Это я…

— А вон там?

— А там он!!!

— В погоню!!!

— Ур-р-ра-а-а-а-а!!!..

— Окружа-а-а-ай!!!..

— Руки вве-е-е-ерх!!!..

— У него не руки, у него лапы!

— Какая разница, всё равно пусть сдается!

— Будет знать, как в библиотеке хулиганить!

— Дедушка Голуб, Находка, вот он, мы его нашли!!!

— Загнали!!!

— Прижали!!!

— Попался, теперь точно не сбежишь!

— Да он и не сбегает больше никуда…

— Ну-у… Так не интересно…

— Где он, где?

— Идите на наши голоса! Чтобы нас было всё время слышно, надо петь, я читал!

— А я не умею петь…

— А я умею! Но песен никаких не знаю…

— А я, по-вашему…

— Вот вы где, — с облегчением вздохнули старик и октябришна, завидев при свете волшебного светильника растерянную дружину, безоговорочное торжество которой было подпорчено таким нелепым фактом, как незнание рифмующихся слов, которые можно было бы тянуть под музыку.

Смущенно препираясь, они окружили редким частоколом[76] смирно привалившегося к стене посреди поверженных книг и манускриптов мишука. Если не знать наверняка, что данный косолапый охламон принадлежит к гордому роду бурых медведей, под толстым слоем пыли и паутины его с легкостью можно было принять за полярного.

С самым скромным и смиренным видом провинившийся топтыгин моргал смущенно-невинными глазками и сосредоточенно разглядывал свои лапы, будто это и не он только что устроил в священном месте — библиотеке — такой тарарам и погром с переворотом, какие бедному хранилищу книг отродясь не снились и в кошмарном сне.

— Ах ты, морда нахалюжная! — скрестив руки на груди, Находка решила выплеснуть накопившееся, не дожидаясь другого случая. — Да как тебе не стыдно, вредитель! Ворвался, как оглашенный, куда тебя не звали, нашкодил, устроил тут не разбери поймешь что! Сколько раз я тебе, шалопаю, внушала…

— Постой, Находка, — тихо тронул за рукав ученицу убыр дед. — А это… за его спиной… за стеллажом… краешек выглядывает… ведь, вроде, дверь какая-то?

— …что порядочные медведи так не… Что? Где? Там? — октябришна сделала шаг поближе к стене, подняла светильник и с удивлением повернула раскрасневшееся сердитое еще лицо к старику. — Да… Кажется, дверь…

— Я ее раньше не видел… — недоуменно покачал головой Голуб.

— А, может, там клад?! — загорелись глазенки у дружинников.

— Клад, говорите? — почесал в затылке старик. — А вот поможете мне отодвинуть это сооружение — и узнаем.

Вспыхнувших надеждой на продолжение приключения постолят долго уговаривать было не нужно, и через десять минут тяжелый стеллаж был разгружен сверху донизу — книги с него бережно перенесены в сторонку[77], после чего общими усилиями сдвинут, и доступ к загадочному ходу оказался открытым.

Замка на странной двери не было — лишь заржавленная щеколда удерживала черную от времени дубовую дверь.

Скрипнув тягуче застоявшимися от десятилетий безделья петлями, она открылась, и перед изнывающими от нетерпения и предвкушения тайны ребятами предстала…

— Еще одна библиотека?!..

— И верно… Да не простая…

— А чего ж в ней сложного? — разочарованно повел плечом Снегирча. — В этой хоть книжки есть, а там — мешки со сверченными бумажками да сверченные бумажки без мешков — вот и весь интерес.

— Это не бумажки, Снегирча, — не веря своим глазам, благоговейно покачал головой Голуб. — Это — пергаменты. На таких раньше писали книги, летописи — да всё, что нужно было записать важного, потому что для неважного выделанная по-особому телячья шкура дороговато обходилась.

Дружинники постояли, переминаясь с ноги на ногу и осмысливая сказанное учителем, пока не созрел естественный в таком положении вопрос:

— А как узнать, что важного в этой записано?

— Прочитать, — улыбнулся уголками глаз старик и сделал первый шаг в новую комнату.

Он осмотрелся, наугад протянул руку, вытащил из ближайшего замшевого мешка плотно скрученный свиток, осторожно развернул и при свете услужливо поднесенного октябришной светильника погрузился в чтение.

Но далеко не уплыл.

— Но это… — изумленно оторвался он от текста после пары просмотренных строчек. — Это же… это даже не старокостейский!.. Это самый настоящий древнекостейский язык!.. На нем не говорят уже более шестисот лет! Семисот, скорее!

— И что там написано? — искренне заинтересовалась Находка.

— Н… н-не знаю… — растерянно поднял на нее взгляд старик. — Я, конечно, смогу разобрать, но мне нужно время, и словарь… Когда-то отец пытался научить меня древнему языку, но — увы мне! — тогда у меня на уме были совсем другие вещи. А сейчас я, боюсь, забыл едва не больше, чем знал.

— Твой отец был древним костеем? — распахнул ошарашено и без того огромные глазищи Снегирча.

— Ну, не такой уж я и старый, — весело расхохотался Голуб. — Нет. Мой отец был главным архивариусом, профессором анналогии. Это наука об анналах. О хрониках. Архивах. Летописях, то есть, — поспешил пояснить он, перехватив непонимающие взгляды своей аудитории.

— Значит, теперь нам нужно искать словарь древнекостейского языка? — практично перешла к деталям Мыська, оглядываясь на разруху за спиной и оценивающим взором прикидывая, куда бы она, на месте канувшего в неизвестность библиотекаря, поставила бы такой словарь.

— Да. Он наверняка тут найдется… если прибрать и расставить всё по местам… И тогда я смогу перевести эти документы и мы узнаем, что же такое важное хотели нам поведать наши предки. Для начала я возьму в свою комнату, к примеру, весь этот куль, а потом посмотрим, как пойдет работа.

Дед осторожно снял кажущийся невесомым мешок с полки…

И чуть не уронил.

— Да он тяжелый! — ошарашено воскликнул он, едва успевая подхватить его второй рукой, не выпуская развернутого ранее пергамента. — Чего они туда насовали? Подержи-ка, Кысь…

Вложив в руки мальчику первый выуженный им свиток, дед с любопытством засунул руку внутрь, но вдруг вскрикнул, выдернул ее обратно и с недоверием и ужасом уставился на растопыренную пятерню.

Ладонь его была располосована, будто ударом меча, а из глубокой ровной раны сильными толчками выходила алая кровь.

Старик чуть не взвыл от страха:

— Я же мог их все перепачкать!.. Все пергаменты!.. Чернила могли потечь!.. О чем эти остолопы только думали, когда бросали в один мешок с бесценными документами какой-то дурацкий нож!..

Не переставая честить на все корки беспечных предков и игнорируя попытки ученицы убыр захватить его руку, чтобы остановить кровотечение, дед Голуб опустил мешок на пол, один за другим осторожно вытянул все оставшиеся свитки, отогнул его края и гневно заглянул на дно.

В свете двух волшебных светильников в мешке холодным пепельным светом сверкнула корона.

Корона из стали, зубцы которой были остро отточены, словно кинжалы.

* * *

Дверь комнаты деда Голуба открылась одновременно с коротким стуком в косяк, и на пороге возникли яростно спорящие Иван и Серафима.

— …А я говорю, что лучше бы поспали! Подумаешь, какая-то бутафорская корона с заостренными зубчиками! И сейчас выяснится, что это всего лишь половина волчьего капкана, или какой-нибудь древнекостейский способ подкладывать кнопки на стул!

— Сеня, нет! Там был мешок с документами, с хрониками, если дед Голуб правильно понял, а это не место…

— Вань, кстати, о месте: когда я была маленькой, я подкладывала кнопки отцу на трон! Во время приема послов! А тут — какой-то жалкий кулек с бумажками!..

— С пергаментами.

— Да какая разница?!..

— Погоди, Сеня. Давай сейчас всё узнаем из первых уст…

— А спать вообще вредно…

— Извините, дедуш… ка…

Старик близоруко согнулся над почти чистым листом бумаги на усеянном его исчирканными собратьями столе и что-то исступленно писал, время от времени то бросая взгляд на расстеленный лист пергамента перед собой, то нетерпеливо перелистывая в поисках чего-то толстый фолиант слева, и даже не услышал, что теперь у него есть компания.

— Кхм. Дедушка Голуб? Можно войти? — Иван остановился в дверях и снова, погромче и подольше постучал в гулкий косяк.

— А?.. Что?.. — старый учитель оторвался от своих трудов, повернул в сторону гостей лицо, на котором всё еще отражались страсти и события мира, в который он был только что погружен, и радостно улыбнулся. — Иван-царевич! Ваше высочество! Проходите, проходите! Как я рад, что вы пришли! Это что-то невероятное!

— Да, я Серафиму чудом уговорил, сам не верю, — с готовностью согласился лукоморец, в глубине души немало удивленный, что такой недавний знакомый, как дед Голуб, смог оценить всё величие его подвига — убедить своенравную супругу пойти туда, куда она идти не хотела.

Но дед быстро рассеял его иллюзии.

— Нет, я имею в виду — анналы! Раньше всё это жило в памяти народа в искаженном виде, как изустные предания, сказки, суеверия, но это… это… Оказывается, это всё…

— Сказки, предания и суеверия записанные? — ворчливо подсказала Сенька, упорно не желающая признавать свое поражение.

— Да!.. То есть, нет! Конечно же, нет! Это всё наша история! Вот, к примеру, стальная корона, на которую мы сегодня наткнулись тоже каким-то чудом! В народе существовала легенда, что в незапамятные времена у царя страны Костей была железная корона, и кто чужой к ней притронется — лишался пальцев! Все думали, что это какая-то магия, или сказка, или ревностная жестокость самого царя, но гляньте — она реальна! И то, что моя правая пятерня всё еще присоединена к остальному мне — это диво уже Находкино! — и дед радостно помахал перед лукоморцами кистью, добросовестно замотанной в несколько пестрых тряпиц, что сделало ее похожим на самодельную куклу.

— Они остры, как бритвы! — с сумасшедшим энтузиазмом истинного исследователя, полжолжил дед, словно речь шла не о его руке, и не о руке вообще, а о какой-то ненужной деревяшке. — Представьте себе, в рукописи говорится, что эту корону носила вся династия царей нашей страны до самого покорения ее кочевниками! Ну, а дети степей — они как сороки, всегда любили все красивое и блестящее. Под их влиянием этот поразительный артефакт был оставлен, и одному из царей в году пятнадцатом от начала ига — они сохранили местную царскую фамилию, видите ли вы, хоть и номинально! — была сделана корона иная — золотая, с самоцветами, как у всех! А старая, стальная, была позаброшена-позабыта как нечто недостаточно ценное для сокровищницы, не слишком красивое для коллекции, но то, что просто отправить в переплавку или выбросить было всё-таки жаль. Кто-то — наверное, один из царских архивариусов — положил ее в этот мешок и написал, что, может статься, еще придет день, когда сгодится и она.

— Посмотреть-то можно? Раз уж пришли? — заинтригованная, хоть и ни в какую не желающая в этом признаваться, Серафима капризно покосилась на учителя.

— Да, конечно! Только осторожнее!

И дед Голуб, покопавшись в шкафу у стола, бережно извлек из пропахших пылью и древоточцами недр обещанную стальную диковину и протянул царевне.

— Тяжелая… — бережно взвесила она в руках колюще-режущий головной убор из превосходной оружейной стали. — И острая… до сих пор… Если такую подложить на стул… Кхм… Не удивительно, что при первой возможности цари Костей поспешили перейти на что-нибудь полегче и помягче.

Иванушка опасливо принял корону у нее из рук и с любопытством осмотрел при свете волшебного светильника-восьмерки, подвешенного к пустому подсвечнику на столе у старика.

— Простая… без украшений… рельефов… вставок…надпи…

— Там что-то есть! — поднырнула внезапно под локоть супруга Сенька и, рискуя здоровьем, ткнула пальцем во внутреннюю сторону обода в обход Ивановой ладони. — Там буквы!

— Где?! — вытянули шеи мужчины.

— Так не видно, а если наклонить, то они тень отбрасывают! — Серафима азартно вытянула из несопротивляющихся пальцев Иванушки артефакт и поднесла к свету. — Вот! Дед Голуб, что там написано?

Порывшись в словаре, почесав в лысинке, подергав бороду и помычав что-то под нос, помахивая для вдохновения в воздухе пальцем в опасной близости от переводимого объекта, старик минут через пять, полуприкрыв глаза, торжественно продекламировал:

— «Корона Царства Костей не украшение, но тяжкая ноша достойнейшего. Получи ее с честью и по праву. Носи с умом и не считай за должное. Расстанься по своей воле и свой срок.».

— Царь страны — ее ум, честь и совесть, — с невеселой усмешкой тут же перефразировала надпись Сенька. — Эх, древние костеи… Ваши бы пожелания — да хоть какому-нибудь бы богу в уши.

— Да брось, Сень… — неуверенно повел плечами Иванушка. — Всё еще наладится и будет хорошо… Вот увидишь…

— За что я тебя люблю, Вань, так это за твой непроходимый оптимизм, — грустно ткнулась лбом ему в щеку она.

* * *

Восторга, как Серафима и предвидела, среди претендентов на престол их предложение о проведении конкурса не вызвало, но всё равно победило как единственное в своей категории, и жюри из глав гильдий городских ремесленников под председательством лукоморской четы было автоматически сформировано в этот же день.

Торжественное подписание клятвы на специально сооруженном помосте на Базарной площади и оглашение заданий в присутствии народа было назначено на завтра.

Конечно, до этого пришлось долго и терпеливо объяснять претендентам, что это за клятва и зачем она нужна, но через полчаса, когда упорствовать в непонимании было уже неприлично[78], бароны и граф пожали плечами: мол, что на это они могут возразить — уже всё возражено, и нехотя одобрили Иванову идею.

— Замечательная мысль, царевич… так сказать… на удивление замечательная… не ожидал от тебя… — едва не похлопывая покровительственно Ивана по плечу, дышал ему в самое ухо утренней луковой похлебкой с креветками барон Жермон.

— Я прихожу к выводу, что если все остальные твои идеи такие же остроумные, Иван Лукоморский, то обиженных, сдается мне, у нас не будет, — тонко ухмыляясь, с готовностью соглашался с ним граф Брендель.

— Это надо в Лукоморье родиться, чтобы до такого додуматься! — потрясал в воздухе указательным пальцем, тонким и кривым, как черенок дизайнерской ложки, барон Дрягва.

— А клятва должна быть короткой и емкой, как удар кулаком, — наставительно гундел из зарослей своей бороды барон Карбуран. — И чем короче — тем лучше. Клянусь, мол — и всё. Нечего тут антимонии разводить.

Из-за ажурного чайного столика, оккупированного единолично глыбоподобным «Сугубо научным трудом», из-за сплетенных перед лицом пальцев, с непроницаемым выражением наблюдала за ними Серафима и делала выводы свои.

И самый первый и главный из них: зря они всё-таки ее послушались, и в список состязаний не включили турнир.

Первым пунктом.

Отравленным оружием.

Если бы выбирать из этих четырех кандидатов царя доверили ей, то царство Костей так и осталось бы без монарха.

— Я… то есть, мы все постараемся, чтобы на престол Станы Костей взошел самый достойный, — Иванушка смущался и розовел то ли от похвалы, то ли от чего-то незаметного и еле ощутимого, но выводящего из равновесия, как заноза в подсознании, а вельможи всё благодушно-лицемерно улыбались, кланялись и расточали наивному простаку-иностранцу замысловато-ядовитые комплименты.

Издевательски-вежливо попрощавшись с лукоморцами, настороженно раскланявшись с конкурентами и не глядя продефилировав мимо Спиридона и Кондрата — почетного караула у дверей — стадо баронов и их придворных помпезно прошествовало в коридор.

Граф Брендель, лилейно улыбнувшись Ивану и его супруге, тоже собирался последовать за земляками, как вдруг взгляд его остановился на картине, повешенной Находкой у входа.

— Ах, какая прелесть!.. — восхищенно всплеснул он мягкими наманикюренными ручками. — «Девочка со свеклой»!.. Маркиза Волчина Дормидон!.. Мальчиком я был знаком с ее внучкой… Вся была в бабулю.

— Такая же красивая? — галантно уточнил Иван.

— Нет, так же любила свеклу, — хихикнул граф. — Древний род, но прервавшийся, к сожалению. Ну-ка, а там у нас что? О-о!.. Не может быть!..

Словно лесной пожар от дерева к дереву, перебегал граф от полотна к полотну, без труда читая замысловато переплетенные буквы на ленточках и экзальтированно восторгаясь каждой новой картиной.

— Сражение армии под командованием Нафтанаила Второго с ордой кочевников!.. О-о, как они в том бою были разбиты, как разбиты!.. Я наших, конечно, имею в виду. С тех самых пор на протяжении нескольких сотен лет имя «Нафтанаил» считалось приносящим несчастья царям нашей страны, и не без основания! Именно после захвата царства караканскими номадами произошло разделение нашего народа на северных костеев, оставшихся под оккупантами и смешавших кровь, и южных, ушедших на юг, где до этого обитали считанные сотни подданных нашей страны. До этого-то все наши предки без исключения были рыжими и веснушчатыми, как сейчас — отсталые обитатели южных лесов.

— Они там замечательно живут, — сухо заметил Иван.

— Живут? — добродушно рассмеялся граф. — Скорее, водятся. Не платят налогов, не признают верховного правителя… Дикие люди! Забудьте про них, скоро это будет…

Брендель едва не сказал «моя проблема», но предусмотрительно прикусил язык и переместился к следующему холсту.

— А что у нас здесь?.. Так-так-та…

Что у них было здесь внезапно заинтересовало и самих лукоморцев, потому что эту картину они тоже видели в первый раз.

На фоне лохматых пальм, василькового моря и лазурного неба на белом песке, поставив ногу на вымученно улыбающуюся во все три сотни зубов зеленоватую[79] акулу, позировал стройный босой смуглый юноша среднего роста. Из особых примет у него имелась короткая черная бородка, ржавая кривая сабля в руке, полосатая матросская рубаха и штаны до коленок. Над головой морячка вилась веселенькая бирюзовая ленточка с такими же веселенькими бирюзовыми буквами, складывающимися в веселенькие бирюзовые слова: «Солнечный привет со знойного побережья Синего моря! Скучаю и думаю о тебе! Любимому батюшке-царю от любящего сына».

Но не это заставило заносчивого потомка графского рода Бренделей замолкнуть на полуслове и испуганно зыркнуть в сторону усердно изображающих образцово-показательный почетный караул гвардейцев.

На переносице и над правым глазом у безымянного голубоглазого любящего отпрыска неизвестного монарха страны Костей красовались две маленькие черные, чуть продолговатые родинки.

— Надо же, а у нас похожая картина есть! — радостно удивился Иванушка неожиданному произведению курортного искусства. — Василий с матушкой лет двадцать назад тоже ездили в те края! Он рассказывал, как это рисуется: где-нибудь в тенистом саду — потому что на открытом месте простоять столько времени не сможет никто — установлен такой раскрашенный щит, в нем — прорезь для лица, к нему приходишь каждый день, часов по восемь позируешь, и через месяц картина готова. И то, что всё остальное, кроме тебя — не настоящее, почти не заметно! Вот, обратите внимание: этот царевич наверняка выше ростом, чем его изображение! Смотрите: он поглядывает куда-то вниз. Это оттого, что ему приходится наклоняться, чтобы просунуть лицо в овал! С Васей было точно так же! Он так умаялся, пока… пока… А… что случилось?

— К-кажется… я задержался… — нервно кинул быстрый взгляд на невозмутимо застывшего с алебардой на плече Спиридона граф. — Мне пора. Идти. До встречи. Завтра.

— Д-до свидания, — удивленно кивнул Иванушка и проводил недоуменным взглядом поспешно удаляющуюся в окружении свиты маленькую тщедушную фигурку. — Сень, что случилось-то? Я его чем-то обидел? Но — честное слово! — я не хотел!.. Я же не сказал вроде ничего такого…

— Ты?.. — рассеянно отозвалась царевна, не отрывая глаз от задорной фигуры бородатого курортника, попирающего терпеливую рыбу. — Да при чем тут ты?

— А при чем тут кто? — упорствовал в непонимании озадаченный супруг.

— А ты посмотри хорошенько.

— Ничего особенного, — пожал плечами Иванушка после минуты пристального изучения полотна под разными углами. — Пальма как пальма. Море как море. Акула почти как настоящая. Хотя я настоящую не видел, если честно… Царский сын тоже обыкновенный. Немножко на Спиридона похож. Сабля…

— Вань! Разуй глаза, какая сабля?! Царевич на картине на Спиридона не просто похож — у него глаза голубые, борода такая же, если Спирю подстричь, и родинки точно там же, что и у него!

— И что из этого следует? — заинтересовался дискуссией и покинул свой почетный, но более не актуальный пост Кондрат.

— Чем это там кому моя борода не понравилась? — с грозным шутовским возмущением присоединился к компании и герой обсуждения, и с любопытством уставился на портрет.

— Не знаю, — изобразила на лице высшую степень недоумения Серафима. — Но Бренделя твое сходство почему-то так встревожило, что он всё бросил и убежал как кипятком ошпаренный.

— Дурью мается ваш граф, — снисходительно хмыкнул Спиридон басом и отошел к окну наблюдать за отъездом последнего претендента. — Мало ли кто на кого похож. Да он, наверное, вспомнил что-нибудь важное, вот и поспешил. Будет он себе мозги кочкать из-за какой-то бестолковой картинки! Чешуя это всё.

— А откуда она вообще здесь взялась? — спохватилась Серафима.

— Ваше царственное высочество? — в открытую дверь просунулась робко рыжая голова, а спустя секунду и пониже — вторая, бурая с черным подвижным носом и маленькими хитрыми глазками.

— Находка! Малахай! Идите сюда! Вот ты, Находка, наверное, знаешь. Как этот шедевр всех времен и народов, — Серафима во избежание неясных моментов указала на «Солнечный привет» — попал к тебе в руки?

Октябришна сначала засмущалась, потом нахмурилась, вспоминая, но быстро просветлела:

— Так вы ж сами его велели принести!

— Его?..

— Ну, да! Этот… шедевр всех народов! Я ведь точнёхонько всё запомнила, что вы мне отыскать велели! — гордо сообщила ученица убыр и стала загибать пальцы, перечисляя:

— Старичка-царя с соколом, даму с кошкой и розой, солдат на конях — черных и белых, охотников с лисами, богатыря с булавой, барина толстого с семью дитями, девушек с корзинками, усатого парня с собаками, девочку со свеклой… и… и… этого… — она замялась и кивнула в сторону картины. — Дофина. Только вы его зачем-то обратно завернули и чуть не в самый дальний угол убрали. Кое-как мы его нашли. Я сначала подумала, может, вы раздумали ее вешать, но раз сказали…

И тут Серафиму посетила одна интересная мысль.

— А ты знаешь, кто такой дофин?

Октябришна смутилась и порозовела.

— Не знала я… Но я в управе Макара встретила, у него спросила, и он сказал, что это рыба такая большая, которая в теплых морях ловится. А еще она тем славится, что утопленников из воды достает. Правда, зачем — не знамо ему было. Может, чтобы на суше съесть?.. И картинку, кстати, мне тоже он нарисовал — говорит, в книжке какой-то он тую рыбу видел, и запомнил, какая она из себя. Вот мы с Мыськой и ее друзьями с этой-то картинкой ее и отыскивали.

И для документального подтверждения своей поисковой эпопеи девушка выловила в кармане сарафана и предъявила на всеобщее обозрение клочок оберточной бумаги с изображенным на нем не то рваным ботинком, не то рубанком с крошечными косыми глазками и роскошным рыбьим хвостом.

— Вот, дофин! — радостно сообщила она и победно обвела друзей искренним взглядом серых глаз. — Правда, похож?

* * *

На следующий день на площади и вокруг, запруживая давненько не знавшие такого оживления улицы, собрался весь город.

Самые хитрые пришли за три часа до назначенного действа и только за тем, чтобы обнаружить, что их опередили наихитрейшие, которые прибыли с первыми лучами солнца и остановили самых хитрых метрах в двадцати от вожделенного помоста. Просто хитрым, пришагавшим за два часа до начала, от площади оставался неширокий ободок, вплотную примыкающий к заброшенным дворянским дворцам, а предусмотрительным, появившимся всего лишь за час, достались боковые улочки и дальние подступы.

Впрочем, предусмотрительные оказались еще и сообразительными, и большинство их, обойдя квартал-другой, собралось на Господской улице, по которой должно было прибыть благородное собрание. Если уж не удастся толком увидеть подписание и оглашение, то хоть на проезжающих кандидатов в цари и легендарных лукоморцев насмотреться можно будет вдоволь.

Тем, кто умудрился втиснуться на площадь, пока кроме флагов, драпирующих грубые доски и заколоченных, запущенных дворцов, особо любоваться было нечем, и народ скучал, мерз и отсчитывал минуты до заветного времени.

Наконец, часы на башне пробили полдень, и толпа на Господской улице взорвалась нетерпеливыми криками: «Едут!.. Едут!..»

От резиденции градоначальника, едва видимой в конце прямой, как стрела, улицы и впрямь отделилась кавалькада со знаменами, трубачами и многочисленным эскортом и бодрой рысью направилась к месту подписания клятвы.

Боевой клич зрителей с Господской подхватила сначала вся площадь, потом он перекинулся на боковые улочки, и добрые горожане как по команде повернулись на север, привстали на цыпочки, и по толпе прокатилось взволнованное «Видно?.. Видно?.. Видно?..»

— Подъехали!!!..

— …подъехали!.. подъехали!.. подъехали!..

И впрямь подъехали.

Остановились.

Посмотрели.

Вытянули шеи.

Посмотрели.

Приподнялись на стременах.

Посмотрели еще.

— Надо было оцепление поставить вокруг помоста… — первым прервал глубокомысленное молчание Иван, потому что сказать тут было больше нечего.

Зрители на Господской смутились, растерялись, почувствовали себя каким-то непонятным образом виноватыми и попытались расступиться перед всадниками. Но дальше благих намерений дело у них не пошло: ни назад, ни в бок сдвинуться было невозможно, а чтобы уйти совсем и пропустить самое интересное за последние пятьдесят лет, одного смущения и чувства абстрактной вины было мало.

— Вот и первое задание, — довольно ухмыльнулся барон Карбуран, взвесил в руках тяжелую плетку и оценивающе, как волк на овец, оглядел толпу через плечо Ивана.

— Какое? — недоуменно оглянулся тот, и барон расплылся в сладенькой ухмылочке.

— Добраться до помоста, никого не подавив, конечно.

Иванушка кивнул.

Серафима поморщилась.

Пауза затягивалась.

— Кхм… — откашлялся царевич и вежливо воззвал к собравшимся: — Добрые горожане!.. Не могли бы вы расступиться так, чтобы мы могли проехать к центру площади? Пожалуйста?

Доброе слово и зеваке приятно, и добрые горожане честно еще раз попытались расступиться, а также отойти, раздвинуться, раздаться и даже просто отклониться, если уж больше ничего не выходит, но не вышло и это, и толпа, коллективно пожав плечами и испустив тяжкий вздох, снова замерла и с интересом приготовилась наблюдать развитие событий.

Положение из неловкого плавно превращалось в глупое.

— Может, проведем церемонию здесь? — нерешительно оглядел претендентов и виновато погладил большой деревянный ларец, выглядывающий из седельной сумки, Иван. — Или объедем и попытаемся пробиться по другой улице?

Бароны презрительно оскалили зубы.

Граф фыркнул.

— А зачем так далеко ходить? — мило улыбнулась Серафима, направила лошадь к заколоченному окну заброшенного дома-дворца — как раз на уровне седла — и подергала неровную серую доску.

Ржавые гвозди, вколоченные прямо в ставни, глухо заскрипели, застонали, доска чуть подалась, но устояла.

— Ты куда? — забеспокоился супруг.

— Залезем через окно, найдем балкон, а дальше — как по плану, — повела она плечом, оценила одним взглядом специалиста масштаб предстоящих разрушений и потянула из ножен меч.

Потом передумала и царственным жестом ткнула в доживающую свои последние минуты раму.

— Спиридон, Кондрат — очистите парадное для благородной публики, пожалуйста.

Гвардейцы подъехали к окну, деловито, словно занимались этим, по крайней мере, два раза в день с перерывом на обед, подсунули под полусгнившие доски древка алебард, и над благоговейно притихшей толпой полетели хрипы и трески ломающихся ставней.

На лице Иванушки отразилась внутренняя борьба нежелания заходить в чужой дом без разрешения хозяев и чувства долга.

С перевесом в пол-очка в дополнительном раунде победил долг, и царевич смирился.

— Добро пожаловать, — неловким жестом указал он на открывшийся проем — узкий и высокий, увенчанный стрельчатой аркой, больше похожий на бойницу, чем на отверстие в стене, предназначенное для обозревания красот улицы.

Претенденты брезгливо скривились и выжидательно уставились друг на друга.

Слово взял барон Силезень.

— Я — наследник рода Дрягв, если вы помните, молодые люди! — возмущенно надул впалые щеки и встопорщил бороду щеткой барон. — Мы согласились на этот ваш… фарс… но всему есть пределы! И я не намерен лезть в чужой дом как тать… через… окно! Дворянское достоинство для меня превыше всего в любой ситуации! А это… это… это уже не просто фарс — это какой-то балаган!.. Цирк!.. Сумасшедший дом!..

— Очень жаль, — Серафима изобразила всем своим видом неизбывную печаль и исподтишка подмигнула воздержавшимся дворянам. — Значит, церемонию и всё остальное придется проводить без вас…

— Очень жаль, — радостно закивали те и веселым табунком направились к зияющему затхлым полумраком оконному проему.

Барон Силезень заскрипел зубами, но дворянское достоинство проиграло амбициям нокаутом на первых же секундах и, едва дождавшись, пока Кондрат и Спиридон окажутся внутри, отталкивая соперников, он устремился вперед.

Толпа на Господской зааплодировала: она явно получала больше, чем рассчитывала, и была этим счастлива.

По сигналу Серафимы большая часть процессии осталась на улице, а в дом протиснулись претенденты, лукоморцы, Находка, двое гвардейцев и по знаменосцу, трубачу и барабанщику от каждого кандидата в цари.

Больше старый дом мог с непривычки и не выдержать.

Втянув вслед за хозяином за руки последнего солдатика — пухлого коротышку-барабанщика с несчастным лицом из свиты Жермона, гвардейцы двинулись вперед разведывать путь к ближайшему балкону, а остальные остались топтаться на месте и с любопытством оглядываться.

— Да… не устаю удивляться… жили же наши предки!.. — восхищенно выдохнул Дрягва, жадно впитывая огромность зала, призрачную роскошь покрытой толстым слоем пыли и плесени мебели, высокие потолки с лепниной, огромную, будто именинный пирог короля, позолоченную люстру на тысячу свечей[80] в центральной розетке и исполинский — как парадные ворота дворца — камин у дальней стены.

— Клянусь своим замком, в этой комнате поместится половина моего заново обретенного городского дома!.. — восторженно постучал себя в бронированную грудь кулаком Жермон.

Старые латы, последний писк оборонной моды более чем полувековой давности, отозвались глухим звоном, словно побарабанили по полупустому ведру с картошкой.

С потолка посыпалась пыль и сухие мухи.

— И весь ваш замок, — издевательски покривил тонкие бескровные губы Брендель, как бы нехотя оторвавшись от рассматривания роскошного некогда убранства почти бескрайнего зала. — Нет, милейший Жермон. Ваши предки так никогда не жили. Не вводите в заблуждение непосвященных…

Иван и Серафима переглянулись: «Ага, это про нас!»

— …Род Жермонов, рассказывал мне дед, всегда любил пустить пыль в глаза, — пренебрежительно растягивая слова, Брендель многозначительно стряхнул с плеча мумифицированные останки большой зеленой мухи и целенаправленно продолжил компрометацию соперника в глазах жюри, — и на пирах, балах и охотах, не задумываясь, спускал все те немногочисленные деньги, что успевали заработать их крестьяне и ремесленники.

— А мой дед рассказывал мне, что ваши предки, записные скупердяи, во время наших пиров и балов таскали со стола заморские плоды и южные вина и уносили за пазухой и в рукавах домой, потому что они скорее удавились бы, чем разорились на их покупку! — не остался в долгу милейший барон.

Карбуран и Дрягва раскатисто и гулко расхохотались, захлопали себя по тощим ляжкам и затрясли головами, словно более смешной шутки они не слыхали за всю свою жизнь.

Брендель побелел от злости, скрипнул зубами, рука его потянулась к рукояти меча, рука Жермона — тоже, но ссору с членовредительством успела предотвратить Находка.

— Как тут было красиво, наверное, когда здесь жили люди!.. — не замечая готовых изрубить друг друга в салат противников, мечтательно протянула она, щелкнула пальцами, и в воздухе повис, медленно вращаясь и переливаясь, шар из теплого бело-желтого света размером со средний арбуз.

Полумрак нервно съежился и отступил в дальние углы, оставляя поле боя за ученицей убыр и ее светильником.

— Смотрите, тут фигурки у стен стоят!.. И не деревянные, как в замке, а медные!.. и каменные тоже есть!.. — удивленно восклицала Находка, неспешным, благоговейным шагом передвигаясь от статуи к статуе вдоль стены и заколоченных окон. — Люди ровно настоящие… Только пыльные и не шевелятся…

Ожидающая принесения присяги группа, состоявшая процентов на восемьдесят из видавших виды циников, мысли которых еще минуту назад были заняты совсем другим, словно заразилась искренним восхищением деревенской девушки и, как заколдованная, двинулась рассматривать творения старых мастеров и удивляться вместе с ней.

Самым последним шел и удивлялся граф Брендель.

«Что здесь делает верява? Сдается мне, что эти лукоморцы что-то со своей клятвой не договаривают. Не нравится мне всё это, ох, не нравится. С Сорокопутом бы посоветоваться, да поздно…»

— …Интересно, кому этот дворец принадлежал до того, как покойный Бессмертный воцарился в Стране Костей? — заложив руки за спину и склонив голову набок, Иван, словно в музее, прохаживался от статуэтки к картине, от картины к истлевшему гобелену, от гобелена к мозаике и утешал себя мыслью, что бывшие хозяева не выставили бы на всеобщее обозрение ничего такого, что не хотели бы показывать посторонним глазам, и что вовсе он не вторгается незваным гостем в чужую жизнь, а просто заглянул с неофициальным дружественным визитом, а хозяев не оказалось дома.

— Какому-нибудь герцогу, барону или виконту, — пожала плечами Серафима, внимательно разглядывающая в этот момент скульптурную композицию, изображающую схватку медведя и кабана. — А что?

— А, может, это тоже был дом графов Бренделей? Или баронов Дрягв? — меланхолично улыбнулся Иванушка.

При этой мысли выражение лиц костейской знати изменилось как по мановению волшебной палочки: из отстраненно-ленивых они превратились в алчно-хищные, глаза оценивающе сверкнули, руки сами собой растопырились в защищающем добро и частную жизнь жесте…

— А вот, посмотрите! — Находка первая добралась до конца зала и остановилась перед камином. — Здесь на стенке из гипса вылеплен какой-то зверь на щите! Может быть, это ихний герб?

— Где?.. — моментально позабыв о красотах и чудесах обстановки, гости с почти неприличной скоростью зашагали к камину: несмотря на долгие пятьдесят лет и смену поколений, геральдику и генеалогию всех древних родов страны изгнанные дворяне царства Костей знали как алфавит.

Но любопытство и желание освежить в памяти уроки детства были тут не причем, всё было гораздо проще и приземленнее: каждому из четырех претендентов не терпелось объявить и этот дворец своей законной собственностью.

Конечно, в преданиях их семей о нем никогда и ничего не упоминалось, но если дом невзначай принадлежал родственному роду, который не успел унести ноги от узурпатора или даже сообразить, что их надо бы унести…

— Вон, над верхним краем, — золотистый шар поднялся, куда указывала его хозяйка, и послушно осветил пыльный геральдический барельеф-щит размером с настоящий.

Серафима заинтересованно проследила взглядом, куда показывал шар и палец Находки, и увидела идущего на задних лапах пружинистой походкой и добродушно улыбающегося во всю пасть медведя в огромной развесистой короне, больше похожей на шутовской колпак. Вдобавок к тому, что лесной великан предавался такому легкомысленному времяпрепровождению, в передних лапах он еще зачем-то нес кайло и какую-то заостренную палочку. Не исключено, чтобы выковыривать из бревен муравьев. А кайло… чтобы высекать себе на зиму пещеры?

— Он вам знаком? — с замиранием сердца задал вопрос Иван.

Наконец-то тьма времен отпрянет, и забытый хозяин дворца, сгинувший, может, в смутное время после смерти старого царя, снова обретет свое имя…

— Да, — со странным самодовольством кивнул барон Карбуран. — Мы его все знаем.

— Это городская резиденция царского дома страны Костей, — с не менее удовлетворенным видом продолжил Жермон.

— И, стало быть, по окончанию состязаний она станет принадлежать одному из нас, — высказал мысль соперников барон Дрягва с таким умиротворением, что только слепоглухонемому было бы еще непонятно, кого он считает стопроцентным победителем в этих испытаниях.

— Царского дома? А вы уверены? — уточнила, вдруг заинтересовавшись, Серафима. — Может, медведь был в гербе нескольких родов?

— Нет, — не задумываясь, замотал лысой головой Карбуран. — Медведь с кайлом и резцом — символами южной и северной частей царства — был гербом и государства, и царского рода Медведей. Они основали нашу страну семьсот семьдесят с чем-то…

— Семьсот восемьдесят три, — с уничижительной любезностью не замедлил подсказать Брендель.

— Да, я и говорю, — с открытой неприязнью зыркнул в его сторону барон и продолжил: — Они были основателями, и их родовой герб стал гербом страны. Остальные роды не могли иметь медведя на гербе.

Дворяне согласно закивали.

Дрягва сделал знак знаменосцам, и они послушно развернули знамена, демонстрируя иноземным гостям изображения на них.

— Смотрите: на моем гербе — винтокрылый селезень, у Бренделей — алмазный крот, у Карбуранов — бородавочник с шестью клыками, у Жермонов — саблезубый барсук… А покровителем рода Медведей был горный медведь. Есть предание, что в числе их предков и вправду был самый настоящий медведь, и поэтому царский род никогда не охотился на медведей. Сказки это или просто выдумки придворных лизоблюдов-летописцев — доподлинно не известно, но любой отпрыск царского рода действительно мог спокойно зайти в пещеру или берлогу к настоящему голодному, раненому или бешеному медведю и выйти живым и невредимым.

Серафима вспомнила обрывок медальона, найденный в пещере, и озадаченно нахмурилась.

— Но я слышала, что один из братьев этого вашего злосчастного Нафтанаила… не упомню его прозвание… погиб во время охоты на медведя?..

— Нафтанаила Злосчастного, — любезно подсказал барон и кивнул, соглашаясь. — Это верно. Мой отец рассказывал, что приблизительно за месяц до узурпации трона Бессмертным, откуда ни возьмись, появился огромный свирепый медведь, который стал нападать на всех без разбора. Царь Нафтанаил поначалу снарядился сам, чтобы разобраться с нежданной проблемой, но едва ноги унес, да еще и пострадал. Злые языки поговаривали, что не медведем, а корягой, на которую напоролся, улепетывая от своего тезки. Но мы не будем в нашем благородном кругу повторять подобные сплетни, сплетни они или не сплетни.

— Не думаю, что в тот раз он действительно собирался охотиться на это чудовище, если верить легендам о дружбе рода Медведей с этими милыми зверушками, — пробасил Жермон. — И уж, тем более, никто не ожидал, что его поход так закончится.

— Через неделю, чуть оправившись от раны, Нафтанаил Третий послал младшего брата с отрядом охотников уничтожить разбушевавшегося зверя, — продолжил излагать события давно минувших дней Брендель. — Чем это закончилось — вам известно. То, что… как бы поточнее выразиться… один Медведь пострадал, а другой погиб от лапы медведя… все восприняли как чрезвычайно дурной для династии знак.

— Дурной! Ха! Да все стали говорить в открытую, что династия Медведей проклята, если их собственный покровитель обернулся против них! И что проклятие с царя может перейти и на всё царство, как это и случилось, в конце концов! — сердито и прямолинейно уточнил деликатную формулировку коллеги Карбуран. — Мой отец был на той охоте! И он рассказывал, что чудовище, расшвыряв их будто тряпичные куклы по своей пещере, набросилось на брата царя, словно только его и ждало! Назовите-ка это хорошей приметой, а!

— И это при том, что за год до этого сын и последняя, четвертая супруга Нафтанаила Третьего — из рода Бренделей, заметьте! — скончались в один день от неизвестной хвори, а за полгода до того средний брат упал с башни Звездочетов! — снова подхватил нить повествования граф.

— А за год до смерти жены и ребенка жестоко простудился и истаял за неделю его отец — старый Аникан, не забыли? — напомнил барон Бугемод.

— Считают, то, что он вдруг остался один, без родных и близких, окончательно подкосило бедного государя, и через неделю его не стало, — с постным выражением на узком бледном лице закончил изложение новейшей истории державы Дрягва.

— Как это всё печально… — сочувственно пробормотала царевна, одновременно прикидывая, что из упомянутой эпидемии летальных исходов было вызвано кознями Костея, а что — естественным ходом вещей.

Костей выигрывал со счетом, как минимум, пять — ноль.

— А вот и Кондратий! — с некоторым облегчением воскликнул Иванушка, с облегчением выныривая из омута сумрачных преданий прошлого. — Всё в порядке?

— Да, следуйте за нами на третий этаж, — махнул рукой гвардеец. — Балкон мы отыскали. Мы увидели над дверями надпись «Место общения с верноподданными», выглянули в щель между досками узнать, что бы это могло такое быть, и — на тебе, как на заказ… Но он оказался очень узким, хоть и длинным, поэтому, боюсь я, всем придется выстроиться очень плотно в одну шеренгу, иначе не поместитесь.

— А где твой этот… второй? — с неприязненным подозрением оглядел зал и не обнаружил Спиридона Карбуран.

— Кажется, у вас, умрунов, это так называлось? — презрительно скривив верхнюю губу, уточнил Дрягва.

— А имена ваш брат ходячий покойник получил лишь недавно? — снисходительно усмехнулся Жермон.

Иванушка гневно набрал полную грудь воздуха, чтобы дать отповедь высокородным хамам, но Кондрат опередил его.

— Спиридон остался на балконе, — с несокрушимой серьезностью сообщил солдат. — Сказал, что царем выбрали его, и теперь стоит там, улыбается, машет руками, отвечает на приветствия. Ему из толпы бросают цветы, приготовленные для вас, и поднимают детей для благословения.

— Что-о-о?!?!?!.. — выкатило дикие очи и взревело дурным голосом костейское дворянство.

Серафима прыснула.

Известие о загадочном любителе синеморских курортов, бессовестно похожем на их Спирю, как видно, было донесено мнительным Бренделем до не менее нервных конкурентов в срок.

Иванушка, задавив в корне улыбку как неполиткорректную, взглянул на командира своей гвардии с молчаливой укоризной.

Находка же невозмутимо уточнила:

— Но в ноябре уже нет цветов, Кондрат!

— А в горшках?

Тут не выдержал и Иван.

— Если бы в моей гвардии был такой солдат, как этот, — скрежеща зубами, прорычал барон Карбуран, — его шкура была бы уже натянута на барабан!

— А если бы в моей стране был такой царь, как вы, — сладко улыбнулась ему Серафима, — я бы устроила в ней революцию.

И не успел Карбуран открыть рот для протеста, как тут же, без перехода, она продолжила самым светским тоном, каким в высшем обществе переходят с обтекаемого как отравленная торпеда комплимента к приглашению на ужин:

— Давайте пойдем, милейший барон. Народ — ваш народ — нас заждался. И, кстати, знаменосцы, трубачи и барабанщики по протоколу должны появиться первыми, поэтому прибавьте ходу, ребята. Мы за вами. И заодно договоритесь, что будете играть. Лучше, конечно, что-нибудь классическое.

И, оставив Карбурана кипеть и плеваться кипятком, она немного ускорила шаг и ловко пристроилась рядом с Жермоном.

— А скажите пожалуйста, драгоценный барон…

Пропустив делегацию вперед, граф Аспидиск пристроился в хвосте, чтобы без помех с высокой точки спокойно обозреть палаты, которые, без малейшего сомнения, скоро будут принадлежать ему по праву. С высокомерной ухмылочкой он повернул голову и окинул взглядом собственника оставшийся за спиной и видимый еще через широкие распахнутые двери зал приемов с его пыльным великолепием и затянутой в паутину историей и величием…

И не заметил под ногами ступеньку лестницы на второй этаж.

Заслышав грохот, треск, звук падающего тела и сопровождавшие его идиомы, первой мыслью Иванушки было, что упал кто-то из солдат но, оглянувшись, к своему изумлению и ужасу увидел, что это было его сиятельство и нижняя часть балюстрады мореного дуба, причем кто есть где, так просто и сразу разобрать было невозможно.

Царевич метнулся было на помощь падшему Бренделю, но его и неуклюжих из-за своей громоздкой ноши солдат из графского отряда музыкантов опередил Кондрат. Он мигом слетел с вершины лестницы вниз и стал быстро, но аккуратно извлекать графа из груды деревяшек, еще минуту назад бывших гордостью и красой главной лестницы царского дворца.

— У вас все в порядке, ваша светлость? — видя, что в порядке далеко не все, на всякий случай все же поинтересовался Кондрат.

— Болван!.. — прошипел граф, морщась от боли, но еще больше — от унижения и ярости при виде злорадных физиономий баронов, даже не пытающихся скрыть свои эмоции. — Как я могу быть в порядке!.. Ты что, слепой?.. Мои руки все в занозах!.. На ладони царапина, а кровь из нее так и хлещет! Наверняка, останется шрам! Идиот!.. В порядке!.. По-твоему, это называется «в поряд…»

Граф осекся на полуслове, вздрогнул, легкая тень новой мысли промелькнула по его лицу и тут же поспешила укрыться за мученической улыбкой.

— Извини меня, солдат… Я был неправ… — простонал Брендель, полуприкрыв светящиеся предательской радостью глаза. — Просто очень неприятное и неожиданное падение… задевающее мое достоинство… и положение… поэтому вырвалось… но я не это хотел сказать… Спасибо за помощь — вот что я имел в виду…

Кондрат удивился, но извинения, философски пожав плечами, принял, и хотел уже было идти указывать дорогу дальше, как…

— Ай!.. Нога!.. — страдальчески ахнул Брендель, едва сделал шаг вперед, и тут же ухватился за своего спасателя, позабыв про бессчетные занозы и так и хлещущую из раны на ладошке мелкими капельками кровь, и повис на нем. — Моя нога!.. Я сломал ногу, не иначе!.. Проклятая лестница!..

— Может, сделать носилки? — Иван был уже тут как тут.

— М-м-м-м…

— Давайте, я посмотрю вашу ногу, ваша светлость! — подоспела Находка.

— Нет… Ни в коем случае… Я… свое здоровье… доверяю только своему… э-э-э… знахарю…

Умирающий лебедь по сравнению с графом сейчас показался бы задорным петухом.

— А, может, отправим вас домой? — сказала волшебные слова Серафима.

— Нет-нет! Я смогу идти! — слова царевны произвели эффект ведра целительного эликсира.

Но тут же пострадавший спохватился, срочно вошел обратно в роль, вцепился мертвой хваткой в Кондрата и испустил душераздирающий стон.

— Я пойду… безусловно… если только мне позволят… на кого-нибудь… опереться… — закончил на похоронной ноте он и закатил очи.

Бренделю тут же с готовностью протянули свои руки его солдаты, но он, проигнорировав предлагаемое содействие, умоляюще взглянул на Кондрата.

— Ты не мог бы?.. Обещаю — я заплачу!..

— Если вы пообещаете мне не платить, то я, безусловно, помогу вам, — подставил надежное плечо тот, и граф, тщательно не замечая издевательских шепотков конкурентов, продолжил путь к первому свиданию с предполагаемыми верноподданными в специально отведенное для этого место.

Лишившись проводника, растерявшаяся поначалу процессия скоро выяснила, что по оставленным в пыли первопроходцами следам дорогу можно найти и без его участия, и уверенно двинулась в путь.

Когда они добрались без дальнейших приключений и травм до обещанного балкона, Спиридон как раз закончил отдирать деревянные щиты, закрывавшие от стихий и вандалов витражные двери дворца, и теперь сосредоточенно оттаскивал их в сторону, под соседний подоконник.

Согласно выработанному по пути альтернативному плану, на балкон под овации собравшихся костеев сначала вышли невозмутимая Серафима и смутившийся донельзя Иван, за ними — заробевшая вдруг Находка.

После краткой приветственной речи Иванушки, объяснившего особо несообразительным, по какому поводу, собственно, они тут сегодня собрались, из четырех дверных проемов, ведущих на балкон, полились божественные звуки «Танца маленьких лебедей» в исполнении четырех барабанов и горнов, и на всеобщее обозрение выступили сами музыканты и такое же количество суровых знаменосцев.

Развернув свои знамена так, чтобы всем стали видны гербы их хозяев, они застыли с чувством выполненного долга, словно мраморные изваяния.

Наступил самый ответственный момент.

На балкон, в настороженную тишину размером с площадь, решительно шагнули барон Жермон, барон Дрягва, барон Карбуран и, сопровождаемый и поддерживаемый сочувственно-внимательным Кондратом граф Брендель.

Оказавшись, как и намечалось, между своим барабанщиком и знаменосцем, костейские дворяне остановились и скрестили на груди так и чешущиеся помахать по-царски руки.

Иванушка откашлялся, поставил на ограждение не покидавший его и успевший привлечь немалое внимание и еще больше версий ларец, поддел ногтем защелку и откинул крышку, ударившуюся о перила в повисшей выжидательной тишине со звонким деревянным стуком.

Осторожно, словно в аквариум с сытой пиарньей[81], опустил он обе руки, ухватил там нечто тяжелое, и медленно и бережно извлек, наконец-то, на всеобщее обозрение.

— Это — знаменитая стальная корона монархов Страны Костей, которой короновались все правители до завоевания царства кочевниками. Она была обретена чудесным образом накануне, и о подлинности ее свидетельствуют древние пергаменты с летописями, найденные с ней вместе…

Сенька коротко шепнула что-то супруга на ушко, он быстро кивнул головой и торопливо добавил:

— …А также надпись, выгравированная внутри этого артефакта. Она является напутствием царю и гласит: «Корона Царства Костей не украшение, но тяжкая ноша достойнейшего. Получи ее с честью. Носи с умом. Расстанься по своей воле.».

Жермон, стоявший из претендентов ближе всех к Ивану, изобразил на лице живейший интерес и протянул к находке руку, едва не опрокинув подвернувшегося под нее знаменосца.

— Какая интересна… АЙ!!!..

Еле сумевший оттолкнуться от стены затылком и плечами и принять относительно вертикальное положение знаменосец в одно мгновение снова был уронен на пол, и на этот раз — основательно и безнадежно.

— Я порезал руку!!! — ярость, обида, неверие, изумление и восхищение смешались в громоподобном голосе барона как ингредиенты коктейля[82]. — Проклятье!.. Я действительно порезал ей руку!.. Смотрите!.. У нее зубцы острые, как кинжалы!.. Неужели это и впрямь она?!.. Не может быть!..

Претенденты, расположившиеся чересчур далеко, чтобы своими глазами увидеть древнюю диковину, существовавшую для них уже несколько сотен лет только в преданиях, вытянули шеи, стали толкать своих знаменосцев, чтоб подвинулись — но в пустую.

— Не пихайтесь, не пихайтесь, потом поглядите, на всех хватит, не убудет, — как торговка на рынке, осадила их решительным жестом Серафима, и дворяне сдались. — Так, встали, подровнялись, воротники поправили, приняли торжественное выражение ликов…

Дождавшись, пока удивленные претенденты исполнят в точности ее указания, она по-хозяйски продолжила:

— Дальше по протоколу у нас принятие клятвы. Слушаем внимательно и молча — два раза повторять не будут. Готовы? Иван, зачти.

Так же плавно и опасливо, как доставал, царевич опустил корону обратно в ларец, медленно извлек из него руки, пересчитал два раза пальцы, с облегчением вздохнул, передал его на сохранение супруге, а сам потянулся к выглядывающему из правого кармана кафтана кожаному чехлу.

Там оказался обыкновенный пергаментный свиток.

Лукоморец развернул его нервно дрожащими руками[83] и стал громко читать слова составленной им клятвы[84], строчка за строчкой.

«Я, претендент на престол царства Костей по праву наследования, перед лицом своего народа торжественно клянусь, что ежели, по завершении двухнедельного срока, выйду победителем в испытаниях и стану монархом моей любезной державы, то стану править справедливо и мудро, дабы во всех концах страны не осталось ни обездоленного, ни обиженного. Дворян же, испытания со мной разделивших, я обещаю держать в почете и уважении, титулу их приличествующих, и о жизни их заботиться как о своей собственной. Но ежели нарушу я это обязательство, то пусть разделю незамедлительно их судьбу. А ежели паче ожиданий на престол страны моей взойдет другой, то клянусь во всем повиноваться ему как суверену моему, а о жизни его заботиться, как о своей собственной. Но ежели нарушу я это обязательство, то пусть разделю незамедлительно его судьбу. Состязаться же обещаю честно, и даю священный обет, что не причиню вреда соперникам своим ни мыслью, ни словом, ни делом — ни я, ни люди, верные мне или оплачиваемые мной. Но ежели нарушу я это обязательство, то пусть разделю незамедлительно судьбу обиженного мной[85]. В чем недрогнувшей рукой и подписуюсь.»

Совершив короткое, но ответственное путешествие на дальний конец балкона и обратно, свиток через несколько минут вернулся обратно в руки Ивану в целости и невредимости.

Тот, бегло скользнув глазами по подписям, хмуро кивнул, сделал попытку улыбнуться, не получилось, бросил, помахал историческим документом в воздухе, подсушивая чернила, и нервно откашлялся, готовясь объявить задания.

— Погоди, дай-ка мне на пять сек.

Не дожидаясь реакции со стороны супруга, Серафима потянула пергамент, и он оказался крепко зажатым у нее в пальцах.

— А-а-а?..

Царевич недоуменно взглянул на нее, потом повернулся к людям и снова откашлялся, но супруга опередила его опять.

— Вы все, благородные претенденты на престол царства Костей, добровольно подписали текст клятвы, — зазвенел над площадью сталью голос Серафимы, и дворяне непроизвольно вздрогнули, сами еще не зная, почему. — И это значит, что вы с ним целиком и полностью согласны. Поэтому то, что сейчас произойдет, является простой формальностью, лишь закрепляющей уже принятое вами по собственной воле.

Если бы в ноябре еще были мухи, сейчас было бы слышно, как они летают.

Но мухи спали, и поэтому ничто не заглушило восклицание ошарашенного Иванушки:

— Но?..

Серафима, не говоря больше ни слова, протянула свиток Находке. Та расправила его на парапете, полуприкрыла глаза и, сбивчиво шепча короткие слова на чужом языке, провела правой рукой над листком.

— Э-э-э?!..

— Тс-с-с!!!..

Над пергаментом вдруг вспыхнуло фиолетовое сияние, и чернильные строки взорвались ослепительными золотыми лучами, от которых пасмурный осенний день устыдился своей серости и неприглядности и виновато съежился, попытавшись втиснуться в самые темные и узкие переулки.

Она провела второй раз, и пергамент почернел как уголь, и только золотые буквы ровно сияли в тусклом дневном свете, озаряя всю площадь.

Третий — и на глазах у изумленной и испуганной публики — под балконом и на балконе — тонкий пергаментный листок превратился в гранитную плиту.

И как по команде стальная корона в открытом ларце запылала ослепительным белым светом.

Толпа ахнула.

Иван отшатнулся.

Серафима подпрыгнула и чуть не выронила шкатулку вместе с содержимым на головы чужих верноподданных под балконом, со всеми вытекающими последствиями в виде травм, контузий и преждевременных коронаций.

Но вовремя взяла себя в незанятую руку, сглотнула испуганный комок в сухом горле и ровным, низким, завораживающим голосом хорошего рассказчика продолжила, как ни в чем не бывало, обращаясь к ошеломленным, ошарашенным претендентам, пораженно замершим где-то справа.

— Вы все сейчас стали свидетелями проявления одной из самых древних и опасных магий на земле. И теперь всё, что было здесь написано, закреплено в ваших судьбах навечно, и вы не можете изменить ни клятву, ни клятве. Если, конечно, не хотите, чтобы написанное сделалось явью. Но я знаю, что вы дворяне честные и благородные, и нарушать данные вами же слова у вас и в мыслях не было. Поэтому — спасибо за внимание. Передаю слово лукоморскому царевичу Ивану. Если, конечно, он еще может говорить. И, я надеюсь, что то, что он всё же может сказать по этому поводу, он скажет когда-нибудь потом, а не сейчас.

Последние два предложения Серафима, лукаво улыбаясь и косясь на потерявшего дар речи супруга, произнесла вполголоса, только для его ушей.

Претенденты с негодованием загомонили, но протестному их гомону недоставало конкретики. Отрицать сказанное царевной и написанное в клятве, да еще и перед сотнями и тысячами жадных глаз будущих подданных значило распрощаться с надеждой на престол.

Такую подножку со стороны доброй и доверчивой лукоморской четы они никак не ожидали.

По крайней мере, трое из них.

Четвертый же — поцарапанный и усаженный занозами, ссадинами и синяками граф, неуловимо и тонко улыбнувшись, поднял правую руку с несгибающимися пальцами и обратился к народу:

— Не могу сказать про остальных, видя их непонятное неудовольствие, но лично я ни в мыслях, ни на словах не отрекаюсь от своей клятвы, и вся магия в мире не в состоянии поколебать моей в том решимости!..

Толпа одобрительно взревела.

Дважды проигравшие бароны зло замолкли.

— Так давайте же забудем про этот пустяк и выслушаем, какое задание приготовили вашему будущему правителю люди из Лукоморья! — предложил Брендель.

Бароны отметили «пустяк», толпа — «будущего правителя», Серафима — «людей из Лукоморья», и Иванушке, пришедшему к этому времени в себя после непонятной выходки супруги с несанкционированным использованием одной из самых древних и опасных магий на земле, ничего не оставалось делать, как снова откашляться[86], сказать «э-э-э», и более-менее твердым голосом проговорить:

— Во время первого испытания благородные претенденты на корону Царства Костей должны будут показать, что они являются людьми образованными, много знающими и знания свои использовать умеющими. Во втором испытании участники должны будут доказать свою отвагу, упорство и искусство тактика и охотника, устранив угрозу добрым жителям Царства Костей от гигантского вепря, третирующего страну уже полмесяца. Третьим заданием будет развлечь верноподданных своей страны — так мы найдем претендента, пекущегося больше остальных о досуге и настроении своего народа. А последнее, четвертое испытание, выявит самого заботливого суверена: добывший за день наибольшее количество дичи для прокормления горожан и гостей столицы во время празднования Дня Медведя выиграет его наверняка. А в субботу, первого декабря, в День Медведя, состоится торжественное и принародное подведение итогов и коронация нового государя Страны Костей.

— Битва же титанов интеллекта назначается на завтра, и будет проводиться в Большом зале дворца ровно в полдень, в присутствии жюри из ваших покорных слуг, — подхватила Серафима, окидывая церемонным взглядом себя и супруга, — и кабинета министров Временного Правительства, которых в настоящее время мы не видим по той причине, что они застряли где-то в переулке, но которые к завтрашнему дню, надеюсь, оттуда выберутся.

— Но вы и так их все знаете, — успокоил затихшую и ловящую каждое слово с балкона аудиторию Иванушка.

— Правила и регламент первого конкурса все заинтересованные лица могут выяснить сегодня до двух часов дня во дворце у канцлера Макара, — деловито-противным голосом завершила оглашение Серафима и махнула трубачам и барабанщикам дворян: — Всё. Играйте отступление.

* * *

Седьмой час подряд Сенька, Иванушка и дед Голуб ускоренными темпами изучали всемирную историю, географию, традиции и обычаи всех, кого только порождал Белый Свет, заморские страны — чем дальше за море, тем страннее; войны, знаменитых людей (часто эти самые войны развязывающих и завязывающих, как шнурки на ботинках), этикет и предсказания.

То есть, темы, настоятельно рекомендованные «Сугубо научным трудом», без знакомства с которыми любой монарх должен был с позором признаваться профнепригодным и сурово направляться на повышение квалификации или на получение новой профессии — как повезет с подданными.

Семь тем, по шесть вопросов в каждой.

И сейчас, после почти полного рабочего дня, если не принимать во внимание, что это была уже рабочая ночь, третья по счету, оставалось придумать еще четыре.

Дед Голуб, задумчиво подперев лысую, как глобус Белого Света до Большого Эксперимента[87], голову бессовестно дремал с открытыми глазами.

Лукоморцы, пыхтя и чихая, с глухим стуком передвигали по длинному столу и открывали уже наугад тяжеленные тома.

— Чего у нас не хватает? — листая ломкие желтые страницы тома в черном кожаном переплете с такой скоростью, что старика, если бы он не спал, хватил нервный тик, устало поинтересовалась Серафима.

— Одной истории, одной географии и двух этикетов, — не поднимая носа от страниц другого фолианта, пробормотал Иван. — Вот, смотри. Кажется, я нашел один этикет. «Когда благородному дворянину, идущему с дамою по улице, дорогу перебегает черная кошка, кто должен поплевать три раза через левое плечо?»

— Кошка? — рассеяно продолжая переворачивать страницы в поисках триста пятьдесят первой, как указано в оглавлении, предположила Сенька.

— Зачем? — оторвался от книги Иван и озадаченно уставился на супругу.

— Чтоб не пнули? — предположила та, не отрываясь от своего увлекательного занятия.

— Ты уверена? — на всякий случай уточнил царевич, после двух часов изысканий на тему придворного, семейного, посольского, застольного, уличного и прочих видов этикетов не уверенный уже ни в чем. — А тут ничего не говорится…

— Странно… Триста тридцать девять… Всем известно, что кошки принадлежат… триста сорок один… семейству верблюдообразных, подвид плюющихся… триста сорок три… триста сорок пять…

— Сеня, я же серьезно тебя спрашиваю!.. — жалобно взвыл Иванушка и в изнеможении обрушился челом на разворот своего тома, вызвав к жизни пыльную бурю, которой позавидовала бы любая пустыня Узамбара.

— Триста сорок семь… триста сорок девять… Ёшкин кош!!! Выдрана!!! Чтоб им всем, кто так с книгами обращается!!!.. — с чувством пожелала царевна, сердито захлопнула фолиант и грохнула его на стол с такой силой, что дед Голуб подскочил.

Правда, не проснулся.

— Ты что-то говорил, Вань? — повернула в сторону мужа голову она. — Извини, я не расслышала.

Иван повторил вопрос.

— И кто же? — с любопытством поинтересовалась супруга.

— Если исключить кошку, то кавалер, — победно сообщил Иван. — Потому что он находится слева от дамы, так как меч у него пристегнут слева, и в том случае, когда плевать станет дама…

— А если он левша? — практично уточнила Сенька.

— Тогда, по логике, дама… — неуверенно проговорил Иванушка.

— А по этикету?

— М-да… — на глазах скис Иван, тяжело вздохнул и обреченно выговорил: — Ладно, поищем что-нибудь другое.

Но перед тем как снова углубиться в дебри этикета, царевич вспомнил нечто, беспокоящее его с момента оглашения заданий на площади.

— Сень?

— М-м?

— А куда вы с Находкой плиту дели?

— Плиту?..

Серафима тупо уставилась в очередной манускрипт, словно пытаясь вычитать там, что имел в виду е супруг под загадочным термином «плита».

— Ну, да! Ведь пергамент с клятвой и подписями дворян превратился в плиту у всех на глазах посредством применения ужасной и древней… или древней и ужасной? — магии! Ты ж сама так сказала, помнишь? Так вот куда…

— Ах, это!.. — сообразила, куда клонит муж и, с облегчением улыбнулась Сенька. — Так ведь нет никакой плиты, Ваньша.

— Что?..

— Нет, и не было. Иллюзия это. То бишь, оптический обман зрения. И магии никакой там не было — ни древней, ни ужасной. Такое не только ученице убыр, но и самой убыр, наверное, не по силам. Нет, я имею в виду, что магия как таковая, конечно, была. Отвода глаз. Надо же было этих… индюков… как-то впечатлить… а лучше — припугнуть. Вот мы с Находкой и договорились устроить небольшой фейерверк с преображениями.

— То есть, ты хочешь сказать, что все эти твои «если ты его ударишь, то и у тебя будет синяк» по сути ложь?

— Н-ну… Почему сразу — «ложь»? Я бы назвала это художественным вымыслом. Психологическим давлением. Выдачей желаемого за действительное. Ведь, согласись, было бы неплохо…

— То есть, ты хочешь сказать, — пораженный до глубины души Иванушка отложил том «Этикета на все случаи жизни и смерти» и со страдальческим удивлением воззрился на супругу, — что ни в чем не повинные честные люди…ведь даже то, что они тебе… в смысле, нам… не нравятся, еще не причина, чтобы…

— Ва-ань. Одна история, одна география и два этикета. И времени не меньше двенадцати. И отнюдь не пополудни, — Сенька сделала попытку увильнуть от лекции по защите презумпции невиновности как абстрактного понятия.

— Сеня, ты не права, — строго проговорил Иван.

— Ну, хорошо. Одиннадцать-тридцать. Ты доволен?

— Но ты же прекрасно понимаешь, что я не про это!

— Давай не будем начинать снова, а? Ты меня всё равно не переубедишь. А я — тебя. Давай погодим до Дня медведя и точно узнаем, кто из нас был прав, а кто не очень. У нас ведь правда еще одна история, одна география и два этикета. И, откровенно говоря, третий и пятый вопросы по знаменитостям мне не очень нравятся. И ответ на первый вопрос из предсказаний абсолютно непредсказуем. Надо бы поменять.

— Ну, хорошо, давай работать, — припертый к стенке настырным чувством долга, сдался Иван.

— Давай. Я смотрю географию дальше. Ты — этикет?

— Угу…

— Поскакали… Ха! Вот, гляди, забавный вопрос! Как называется эпилятор для русалки?

— Что? — тупо уставился на нее супруг.

— Рыбочистка! — победно сообщила царевна и широко улыбнулась в предвкушении одобрений и восхищений.

Но дождалась только страдальчески-недоуменного взгляда.

— Это ты хочешь отнести к географии, истории, или…

— Зануда ты, Вань, — скорчила она ему страшную рожу. — Ладно, проехали, ищем, ищем… Дай, пожалуйста, вон ту книженцию, у тебя слева на полу должна лежать в районе правой пятки.

Иванушка послушно уложил на стол перед Сенькой увесистый фолиант, и снова было нырнул с головой в свой огромный, как камень из крепостной стены том, но вспомнил еще что-то, снова нахмурился и поднял на супругу взгляд.

— Сень?

— М-м?

— А корону тоже Находка… засветила?

Серафима замерла.

— И ты это заметил?

— Заметил?! — возмущенно вытаращил глаза Иван. — Заметил!!!.. Да я едва не ослеп!.. Вы могли бы хоть предупредить!..

— Находка клянется, что корону она не трогала.

* * *

В день первого испытания кандидаты в цари-батюшки прибыли загодя.

Бросив коней на попечение единственного не занятого на лесозаготовках или охоте дворцового стражника — Карасича (он же по совместительству конюх и мажордом) и уткнувшись носами в книги и свитки, методом проб и ошибок претенденты двинулись[88] по отведенным им комнатам для отдыха и последних приготовлений к битве гигантов мысли.

Свита старательно следовала примеру суверенов и упорно не отводила взгляда от страниц, даже если некоторые из придворных просто искали на них знакомые буквы.

К заветному времени подготовка была завершена: шпаргалки сложены гармошками и рассованы по секретным местам, ладони, запястья и штаны под полами камзолов исписаны мелким неразборчивым почерком, а барон Жермон умудрился даже засунуть под жилет почти не заметный на фоне его обширного живота трактат об известных заморских предсказателях при знаменитых персонах[89].

Кабинет министров, разодетый в блестящие (в некоторых местах) выходные костюмы, прикрывая шапками наиболее очевидные заплаты и пятна, торжественно прошествовал в зал состязания. Ожесточенно толкаясь и переругиваясь — никто не хотел сидеть в первом ряду — они расположились на собранных по всему дворцу мягким золоченым креслам с темно-синей обивкой, сложили на коленках руки и с лицами, скорее, подсудимых, чем судей, уставились в пол в ожидании конкурсантов.

Те не заставили себя ждать: ровно в двенадцать, с последним ударом часов на башне Звездочетов, белые с вездесущей позолотой двойные двери снова распахнулись и, толкаясь, пихаясь, щиплясь, пинаясь и исподтишка обзывая знакомых из команды соперников обидными прозвищами, в зал устремились вырвавшимся из запруды горным потоком будущие цари и царедворцы.

Иванушка тихо порадовался, что ранее они догадались прикрепить на спинки предусмотрительно расставленных на расстоянии семи метров друг от друга островков кресел листочки с именами, иначе не миновать бы сейчас им миниатюрной гражданской войны.

Претенденты вальяжно, с видом всемирно признанных эрудитов, лично написавших все книги Белого Света — психическую атаку им проводить никто не запрещал — расселись в самом удобном кресле своего островка и закинули ногу на ногу. Остальные дворяне, игнорируя приготовленные для них стулья, дружно сгрудились за спинами суверенов — то ли для поддержки, то ли, подобно не выучившим уроки школьникам, норовя скрыться с глаз своего господина. Фланги укрепляли суровые знаменосцы, горнисты и барабанщики.

Убедившись, что броуновское движение среди конкурсантов улеглось, Иван откашлялся, сделал шаг вперед и, нервно кося обеими глазами по очереди в бумажку с речью, торжественно объявил состязания открытыми.

После него слово взяла царевна.

— На этой доске, — Серафима для наглядности повернулась в пол-оборота и ткнула указкой в наспех покрашенный фанерный щит два на три метра с прикрепленными к нему листками, — расположены названия тем и номера вопросов. В каждой теме их по шесть. Их светлости благородные участники состязания по очереди выбирают тему и номер вопроса…

Их светлости благородные участники вытянули шеи и, словно впервые видя, впились глазами в перечень тем, рекомендованных «Сугубо научным трудом»: история, география, традиции и обычаи, заморские страны, войны, знаменитые люди, этикет и предсказания.

Терпеливо дождавшись, пока костейская знать убедится, что темы все те же, что были известны накануне, и что никакого подвоха нет, она невозмутимо продолжила:

— …А царевич Иван его зачитывает. На размышление — минута. Вот песочные часы, чтобы не было споров. Тот, кто знает ответ, поднимает руку…

— Разрешите прервать вас, ваше высочество, — не вставая со своего кресла, въедливо прервал Сеньку Брендель. — Может, в Лукоморье традиция и такова, что высокородные претенденты на престол своей могучей страны говорят, предварительно подняв руки, как какие-нибудь школяры. В Царстве же Костей обращению монарха — пусть даже будущего — всегда предшествуют фанфары и барабанная дробь. Это, если можно так выразиться, и есть наша традиция и обычай.

Коллеги графа энергично закивали, соглашаясь.

— Барабанная дробь и фанфары?.. — не веря своим ушам, переспросила царевна, окинула оценивающим взглядом полупустой зал с акустикой Большого Лукоморского театра, живо представила, как это всё будет происходить, дрогнула, хрюкнула, но вовремя могучим усилием воли изобразила на лице вежливое понимание, чтобы ненароком не наделать раньше времени международных осложнений.

Но пока она изобретала необидный и приемлемый для дворянского самолюбия отказ, ей на помощь пришел Иванушка, не осознавший до конца всю глубину, широту и количество последствий и потому еще в состоянии адекватно общаться.

— Если вашим светлостям угодно обставить свои ответы именно так… — вежливо склонил он чуть на бок голову.

— Да, — важно подтвердил барон Жермон.

— Нам всем так угодно! — горячо взмахнул рукой барон Дрягва.

— Замечательно! Я всецело уверена, что от сего обычая мы получим бездну незабываемых впечатлений! — наконец-то пришла в себя, примирилась с неизбежным и абсолютно искренне сообщила Серафима.

И тут же продолжила с деловитой серьезностью:

— В таком случае, чьи фанфары с барабанной дробью прозвучат первыми, тот и отвечает. Я вас правильно поняла, ваши светлости?

Светлости снова благообразно закивали, украдкой пряча в рукавах предательски вываливающиеся свитки-шпаргалки, и Серафима довольно улыбнулась.

— Напоминаю так же, что у каждого благородного претендента есть по три подсказки — помощь советника, помощь свиты и возможность спросить у любого человека в этом зале. Кроме нас с его высочеством Иваном Симеоновичем, конечно. Готовы? Тогда начнем! И право первого выбора предоставляется…

Претенденты напряглись, готовые вскочить и оспорить первенство любого, кроме себя.

— Тому, кто первым заявил права на корону. Барон Жермон, слово вам.

Против такого принципа спорить было бесполезно, и костеи сдались, неохотно проглотив недовольство и протесты.

Перекинувшись парой коротких слов со своим советником, пристроившимся, как и у всех, за самой спинкой кресла на манер дрессированного попугая, барон Бугемод вставил в глаз монокль на золотой цепочке с мутным слюдяным стеклом — фамильной реликвией лет трехсот от роду[90] — и провозгласил, купаясь в исторической значительности момента и прикидывая, в каком свете и какими выражениями он будет рассказывать об этом детям и внукам, держа их на коленке, сидя на троне:

— Я выбираю тему «Войны»! Вопрос номер шесть!

Иван торопливо порылся в разноцветных пергаментных карточках перед собой, выудил нужную, и с выражением зачитал:

— Перед знаменитым сражением под стенами Карфадона, завершившим Ардосские войны, элитная гвардия Стеллы и ополченцы бебриков поменялись щитами. Зачем они это сделали?

Ответственный за часы — им был назначен Кондрат — ловко перевернул песочный секундомер, и время пошло.

Но далеко уйти оно не успело, так как почти одновременно претенденты ткнули кулаками в бока своих трубачей, и зал приемов вскипел и взорвался оглушительной какофонией фанфар под истеричный аккомпанемент четверки барабанов.

Почти все присутствующие[91], словно долго и тщательно репетировали, хором ойкнули, ахнули, взвыли, втягивая головы в плечи, и прижали ладонями уши, будто те грозили отвалиться, вырвись из раструба или из-под палочки еще хоть один, раскалывающий на части застигнутые врасплох мозги, звук.

И только раззадоренные претенденты среди безумного грохота и воя колотили кулаками по подлокотникам кресел и беззвучно разевали рты, вопя: «Громче!!!» и «Я первый!!!».

Ошалевшие и оглушенные музыканты старались во всю, трубили и стучали, и несколько решающих секунд было отнюдь не ясно, что же лопнет первым — барабаны или барабанные перепонки.

В ужасе задребезжали и треснули стекла в окнах.

Задрожали древние стены.

С потолка на людей посыпалась напуганная лепнина, пыль, люстра, штукатурка…

Один кусок розетки мстительно и очень метко огрел фанфариста Бренделя по трубе.

Другой пробил семидесятилитровый полковой барабан Карбурана.

Золотой рожок люстры, не побоявшись перед всеми признаться, что он латунный, оглушил трубача Жермона, который, падая, уронил на фанфариста Дрягвы своего барабанщика.

И весь музыкальный ад, нота за пронзительной нотой, долгожданно и нестройно сошел на нет.

Жюри, не веря чудесному избавлению, чихало за своими столиками и пыталось протереть запорошенные очи не отнимая рук от ушей.

Дрогнувшие претенденты вместо «Громче!!!» и «Я первый!!!» еще несколько раз хрипло выкрикнули по инерции «Прекратите!!!» и «Перестаньте!!!» и растерянно замолчали.

Свиты, как свитам и полагается, молча страдали за спинами своих суверенов.

Серафима озадаченным взглядом обвела баронов и графа, смущенно откашлялась, невинно похлопала густыми ресницами и наивежливейшим образом обратилась к благородной публике:

— Прошу извинить мою рассеянность, ваши светлости… но я, к сожалению, не расслышала, кто из вас был готов отвечать первым. Может, имеет смысл повторить эту попытку?

Граф, как последний лукоморский школяр, поднял дрожащую руку.

— Я… — сиплым шепотом сообщил он.

И пока обставленные на крутом повороте соперники возмущенно надували щеки и набирали воздух в пропыленные легкие, он встал и величественно произнес:

— Всем известна пресловутая стеллийская хитрость, вошедшая в поговорки. Поэтому ответ прост: щиты этих… бедриков…

— Бебриков, — любезно поправил Иван.

— Вот я и говорю: ведриков, — благосклонно кивнул граф Брендель, — были лучшего качества. Поэтому под каким-либо предлогом, предположим, побрататься, они и предложили обмен.

— Ответ неверный, — невозмутимо сообщила Сенька. — Еще идеи есть?

— Тогда я знаю! — подскочил Жермон и обернулся на сто восемьдесят градусов. — Советник, подсказывай!

— Я… не знаю… — сдавлено просипел советник и жалобно побледнел.

— Свита?.. — побагровел и прорычал барон.

Свита нервно переглянулась, вздохнула, как сонм святых под топором палача, и отважно зашептала наперебой господину на ухо свои варианты ответа.

Дослушав до конца, барон Бугемод сосредоточенно похлопал глазами, кивнул и довольно воззрился на жюри:

— Мы посовещались, и я решил, что в Забугорье есть традиция: после потешного боя отряд на отряд во время турниров участники меняются кольчугами с гербами с отрядом противника, на память. Так и здесь: не зная, останутся ли они в живых после штурма, они захотели получить сувениры сразу!

— И это неправильный ответ.

— Значит, причина одна: у этих, вторых… ополченцев… щиты были украшены драгоценными камнями, и стеллийцы так решили их выманить, — алчно поблескивая маленькими черными глазками, с готовностью предположил Карбуран.

— Увы, и это не так.

Претенденты притихли, но, вспомнив вдруг, что трубили, требуя права первого ответа все четверо оркестров, как один приподнялись, повернулись и уставились на стушевавшегося отчего-то Дрягву.

— А вы как думаете, господин барон? — поддержала их Серафима.

— Кхм… — смутился Дрягва. — Я… я думаю… я тут подумал… и пришел к выводу…что пришло время выбрать подсказку…

Свита барона во главе с советником за его спиной хором мучимых в аду душ испустили жалобный стон.

Барон осекся, растерянно огляделся по сторонам, как утопающий в поисках соломинки, но кстати вспомнил о подсказке третьей.

— …Человека в зале.

— И кого же? — поинтересовалась Серафима.

Жюри под пронзительным испытующим взглядом Дрягвы заерзало и срочно, хотя и безуспешно, постаралось уменьшиться до размеров фарфоровых фигурок на каминной доске.

Выбора больше не оставалось.

Кроме…

— Вон того, с часами, — ткнул он пальцем в застывшего в позе образцового часового рядом с песочным хронометром Кондрата.

— Меня?!.. — изумился он и едва не выронил порученный ему ценный прибор.

— Да, тебя, — нетерпеливо кивнул барон. — Ты вопрос помнишь?

— Д-да, — нервно замялся и смутился гвардеец. — Но… я не знаю ответа. Я… не читал… и не слышал…

— Предположи хоть что-нибудь! — сочувственно шепнул ему Иванушка. — Подумай! Ну же! Это же очень простой вопрос!..

Кондратий наморщил лоб, потер подбородок, почесал за ухом, то ли действительно размышляя, то ли стараясь потянуть время, но, в конце концов, сдался и беспомощно пожал плечами.

— Я не знаю… я не уверен… — замялся он под сверлящим взглядом барона Силезеня, — но мне кажется… То есть, если бы я был на месте стеллийцев… То я бы сделал это, чтобы враг принял гвардию за ополчение и решил, что это и есть слабое место в построении… И рассчитывал на легкую победу…

— Ответ засчитан!!! — восторженно выкрикнул Иван, и радостно продемонстрировал костеям текст ответа на той же пергаментной карточке, во избежание возможных пересудов и кривотолков. — И его светлость барон Дрягва получает первые очки!

Кондрат в состоянии полуступора взял мел, и на выкрашенной зеленым фанере, закрепленной на камине у себя за спиной, изобразил под именем барона кособокие очки «а-ля кот Базилио».

И состязание, призванное раскрыть костейскому обществу все грани интеллекта и эрудиции будущего монарха, понеслось.

— Вопрос шесть, тема «Традиции и обычаи народов Белого Света»! — выкликнул Жермон.

— Опишите и объясните погребальные обычаи племени чаганаков!

— Ча… во?.. — ударилась об грудь челюсть барона.

— Ча-га-на-ков, — любезно повторил царевич. — Погребальные обычаи. Опишите и объясните.

— А-а… А.

Барон Бугемот захлопнул рот и украдкой покосился на соперников — сначала направо, потом налево: не собираются ли они перехватить у него вопрос.

Соперники перехватывать ничего не собирались — они усердно делали вид, что пришли сюда исключительно для того, чтобы поглазеть на убранство зала, особенно на люстру и багеты, и ни про какие вопросы, обычаи и, тем паче, каких-то там чегонадов и слышать не видели.

Выбор у барона был небольшой: попытаться рискнуть и наплести чего-нибудь, в расчете, что предел знакомства самих организаторов с этими… чингачгуками… — это их умение выговаривать заковыристое название с первой попытки, или отказаться от ответа.

Но чего же медлит его группа поддержки?

Что с того, что свои подсказки он уже так неосмотрительно израсходовал?

А где же верность долгу, эрудиция, предприимчивость, изобретательность?

Для этого он им книжки давал читать из фамильной библиотеки, для того сюда тащил, для того деньги им платит… когда вспомнит…

И тут, как бы в ответ на невысказанные горькие мысли, за его спиной раздалось вороватое шуршание пергамента, еле слышный вопрос «что это?» и не менее тихий ответ: «пироги»…

Если бы перед бароном не стояла непростая дилемма, он бы это и не услышал, но слух его, обостренный суровой необходимостью, искусно и своевременно уловил подсказку.

Пироги?..

Пироги…

Хм.

Пироги.

Ему показалось, что он вспомнил что-то, прочитанное ему кем-то и когда-то во время лихорадочной подготовки к состязанию, почесал в бородке, крякнул… и решил рискнуть.

— Всем и каждому известно, что обычаи этих… этой… этого своеобразного племени… отличаются замысловатостью и непонятностью, — осторожно начал Жермон, и мгновенно почувствовал на себе завистливые взоры соперников.

Одно это стоило того, чтобы попытаться. И он, высокомерно выпятив губу в адрес конкурентов, размерено продолжил повествование, и не слышал, как сзади с чувством глубокого удовлетворения старший советник, укрывшись за плечом младшего советника, тайком, но с аппетитом человека, не кормленого все два проведенные в библиотеке дня, поедал пирог с капустой и грибами.

— …К месту захоронения своих усопших че… чи… ча… часто… приплывают… на лодках особенной формы, за сходство с костейским народным блюдом названные «пирогами»… А обитают они в степях. Южных. Поскольку племена эти недалекие, в смысле, отсталые, то выкопать яму, чтобы зарыть своего покойника, у них ума не хватает, и потому вместо этого они всем племенем насыпают на него кучу земли. А так как у них в степях водятся… икай ты… какой ты… икоты… койоты!.. в большом количестве, то, чтобы они не разрыли могилу, насыпать приходится очень много земли, так, что получается… баран… бархан… круган… большой холм. Круглый. Раскопки, проводимые искателями сокровищ, показали еще один их странный обычай. Рядом с покойником они… дикари, то есть… кладут ржавые мечи, битую грязную посуду, истлевшую одежду, кости животных, рваную сбрую, поломанные украшения — всё, что не нужно им больше в быту. Это наводит на мысль о том, что у них существует еще одна погребальная традиция: избавляться от хлама только в день похорон, чтобы не засорять степь. Засыпав умершего, они принимаются поминать его. А так как сидеть во время… клизмы… призмы… тризмы… погребального пира… у них считается чем выше, тем почетнее, а помост в степи сколотить не из чего, то пируют они на насыпанном холме. Это подтверждает древняя былина. «Князь Егер и Ольна на холме сидят… та-та-та, татата, татата… они вспоминают прошедшие дни…» В смысле, время, проведенное в обществе усопшего.

— А потом? — заворожено вопросил Иванушка.

— Потом?.. — встревожился барон Бугемод. — А потом… они снова садятся в свои пироги… и уплывают. Всё.

— Восхитительно! Невероятно! Невообразимо! — слегка ошалело поморгала и покачала головой Серафима и, не дожидаясь, пока его эрудированное превосходительство раздуется от гордости как воздушный шар, добавила: — Но неверно. Ваше высочество, зачти правильный ответ, если тебя не затруднит.

— Во-первых, в южных степях больших рек нет, поэтому карачаганаки перемещаются исключительно верхом. Кроме того, к их погребальным обрядам это никак не относится.

— Если, конечно, кто-нибудь не свалится с коня и не сломает себе шею, — вскользь уточнила Серафима — поборница справедливости.

— Во-вторых, — игнорируя поправку, продолжал чтение Иван, — они всё же роют своим умершим могилы. Но обычай их таков, что на могилу покойного каждый член племени должен бросить пригоршню земли. А поскольку численность кочевых племен очень высокая, то и высота погребального кургана получается соответственной. В-третьих, битая посуда и ржавые наконечники для стрел, дырявые сапоги и тому подобные вещи кладутся в могилу, дабы святотатцы, разграбляющие захоронения, думали, что ничего стоящего они здесь не найдут. А всё самое лучшее, что умершему когда-то принадлежало, закапывалось в секретном месте тайком ночью членами семьи за день до похорон. Местонахождение имущества сообщалось покойному на ухо при опускании тела. А тризны проводят на вершинах холмов потому, что по природе своей карачаганаки чрезвычайно недоверчивы. Наученные горьким опытом, в каждом прохожем и проезжем они видят археолога…

— Осквернителя захоронений, — быстро пояснила Сенька, заметив замешательство на и без того не слишком счастливой физиономии Жермона.

— …и всем своим поведением демонстрируют, что вовсе это не погребальный холм, а самый простой, иначе бы они на нем не сидели, — гладко завершил Иван.

— Переходим к следующему вопросу!

— Приметы и суеверия — третий! — уверенно объявил Карбуран, не сводя злорадного взгляда с пристыжено побагровевшего и притихшего Жермона, и тут же мстительно добавил, словно хлестнул: — Надо показать… как надо!..

— Как надо надо показать! — не задумываясь и истово поддержала его Сенька. — Как надо, показать надо! Надо так надо, как показать, так надо! Так надо, а так — не надо! И не надо, так не надо, а надо — так надо! И как показать, надо показать! А если не надо — так и не показывать! Тонко подмечено, ваше превосходительство!

— Д-д-да?.. — после минутного размышления неуверенно моргнул барон Кабанан, самодовольство и напыщенность с которого за это время незаметно слетели и пропали в неизвестном направлении. — Д-да. Точно. Это я и хотел. Сказать. То есть. Вопрос. Давайте. Да.

— У туземцев Аоао есть поверье, что раньше он был человеком и жил в деревне, но потом не захотел работать и ушел в лес, — отчетливо выговаривая каждое слово, и старательно глядя исключительно в карточку, зачитал выбранный вопрос Иванушка. — О ком речь?

— О разбойнике! — не задумываясь, выпалил ответ одновременно с вытянувшейся вверх рукой барон Кабанан.

— Нет… — покачал головой Иванушка. — Речь вообще идет… э-э-э… не о человеке.

— А разбойник разве человек?! — возмутился Карбуран. — У меня только за этот месяц украдено племенных коровы — три! Скаковых лошади шатт-аль-шейхской породы — три! Три воза картошки семенной!.. Три…

— Еще варианты? — Сенька обвела глазами претендентов, грустно призадумавшихся об имуществе, уведенном разбойниками у них самих.

Рука Дрягвы нерешительно дрогнула и оторвалась от коленки на несколько сантиметров.

— Его светлость барон Силезень! — подбадривающе кивнула царевна.

— Я… это… не помню точно, как они называются… — напряженно подергивая черную перламутровую пуговицу камзола на животе, едва слышно пробормотал барон. — Но если это слово не «разбойники»… то тогда… как-то похоже на… э-э-э… гамадрилы… или…

— Орангутанги! — с облегчением выдохнул Иванушка. — Но ответ принят! И его светлость барон Дрягва получает первые очки!

— …или мадригалы… нет, маргиналы… — по инерции продолжил бубнить Силезень, но, к счастью, окончание его победоносного ответа было заглушено своевременными восторженными воплями свиты, и не достигло ушей ни соперников, ни жюри.

— Тема «Войны», вопрос первый! — гневно алея оттого, что праздник раздачи очков проходит мимо него, выкрикнул Брендель.

— После известного морского сражения в лукоморско-отряжской войне, закончившегося полным потоплением отряжского флота, лукоморской короной была отчеканена медаль, которой были награждены все участники этого сражения[92]. На ней был изображен тонущий отряжский корабль и написано только одно слово из трех букв. Како…

Иван не успел договорить — в воздух взметнулся лес рук: претенденты и их свиты как один страстно возгорели желанием немедленно ответить.

Тронутый, пораженный и польщенный таким неожиданным и глубоким знанием лукоморской истории, царевич вопросительно глянул на супругу:

— Кто был первый, Сень?

— А какая разница? — неожиданно прыснула она.

Иван удивленно моргнул, недоуменно перевел взгляд с царевны на орду знатоков и опешил.

Щеки дворян пылали как дрова в камине, глаза изучали что-то очень маленькое и ускользающее на полу, а все руки прямо у него на глазах юркнули за спины и сомкнулись там надежным замком[93].

Все, кроме запоздавшей одной.

— Барон Жермон? — с робкой надеждой сделал шаг вперед Иванушка. — Ваша светлость, кажется, были готовы ответить?..

Отпираться было бессмысленно, и барон Бугемод, словно жулик, застуканный на месте преступления, вспыхнул, как пожар мировой революции, засунул предательскую руку подмышку, стыдливо втянул хронически нечесаную голову в плечи и уныло выдавил:

— Был…

— Совершенно правильно! — едва не прослезился Иванушка. — Слово, выгравированное на памятной медали — «Был»!!! И его светлость барон Жермон получает первые очки!!!..

Через три часа вопросы закончились. Закончился и первый этап отборочного состязания. Под именем Жермона гордо красовались четверо очков, Карбурана — трое, столько же было у Дрягвы, и на этом фоне вопиюще выделялся результат Бренделя — единственные корявенькие маленькие очечки[94].

Жюри, недолго и лишь для проформы посовещавшись, вынесло вердикт[95], гласящий, что на первом месте находится его светлость барон Жермон, второе делят бароны Карбуран и Дрягва, а многоуважаемый граф расположился на почетном последнем, что совсем неплохо, если руководствоваться старинным стеллийским принципом «Главное не победа, а участие».

Что думал и чем руководствовался в этот момент сам многоуважаемый граф, в озвучивании посторонних не нуждалось. Осыпаемая под злорадными взглядами более успешных коллег самой отборной и изысканной бранью, его свита держалась от своего повелителя на таком почтительном расстоянии, насколько это было возможно, не проходя сквозь стены и не присоединяясь к свитам других дворян.

* * *

Две утомленные фигуры, кутающиеся в тулупчики, промокшие до костей своих владельцев под неожиданным ноябрьским ливнем, тяжело поднимались по центральной лестнице городской управы на третий этаж.

— …А я тебе говорю, зря мы идем, — недовольным шепотом приговаривала, вытирая мокрым рукавом мокрое лицо, Серафима. — Кысь нас, бедняга, перед резиденцией Жермонов сколько караулил — часа три, не меньше, да мы пока сюда добрались — двенадцатый час ночи уже на дворе-то, совесть поимей! Говорила ведь я: не надо было с баронами к Жермону идти, а ты: «с паршивой овцы — хоть файф-о-клок!» И ведь если бы на что хорошее пригласил, а то — на чашку чая! И стояли как лошади пять часов с этой чашкой в обнимку!.. Хоть бы пирожок какой паршивый вынесли! Фуршет, забодай его верява! Книжек начитался! Заставь Жермона этикет изучать…

— Не говорил я про файф-о-клок, — возмущенно и бесцельно оправдывался Иванушка, медленно передвигая усталые ноги со ступеньки на ступеньку. — Я говорил, что этот визит должен благотворно отразиться на налаживании будущих дружеских лукоморско-костейских отношений на межгосударственном уровне…

— Вообще-то я имею в виду, муж, что если тебе не хочется спать, это не значит, что больше никому не хочется спать. Он, наверное, уже девятый сон досматривает давно! В его-то возрасте!

Царевич замедлил шаг, почти убежденный аргументами супруги, но два лишние пролета, уже пройденные усталыми ногами — неужели зазаря?! — мстительно склонили его к продолжению движения.

— Давай, раз уж всё равно на этаж выше поднялись, подойдем к его двери, тихо стукнем, и если сразу не ответит…

— Ну, ладно, — вздохнув, согласилась Сенька при упоминании о бесцельно пройденных ступенях, и зевнула так, что чуть не вывихнула челюсть. — Только стучать будем совсем тихонечко, идет? А потом по-быстрому на кухню — и хоть чего-нибудь пожрать организуем! Сил моих дамских больше нет с вашими международными отношениями!

— Хорошо, — кивнул и тоже не удержался от зевка, сопровождаемого обиженным бурчанием голодного желудка, Иван.

Но, к их разочарованию, стучаться не пришлось вовсе: дверь комнаты деда Голуба была приоткрыта, из щели лился белый свет находкиных амулетов и лихорадочный скрип пера о бумагу.

— Не спит… — обреченно выдохнула царевна и потянула дверь на себя.

— Как замечательно, что ваши высочества соблаговолили почтить вашего покорного слугу своим поздним визитом! — сразу оторвался от перевода и заулыбался всеми морщинками старик.

Работа над хрониками бесчисленных поколений царей родной страны иногда влияла на его вокабуляр самым диковинным образом.

— Добрый вечер, дедушка, — вежливо склонил голову Иван.

— Скорее, спокойной ночи, — разочарованно буркнула Сенька.

— Тогда уж лучше сразу с добрым утром, — хихикнул дедок, осторожно откладывая в сторону перо и бережно дуя на лист бумаги перед собой, исписанный почти до конца плотным неровным почерком.

Серафима скептически оглянула разнокалиберные пергаменты, разложенные и раскатанные в несколько слоев по всем горизонтальным поверхностям комнаты деда Голуба.

— Ну, и чего такого срочного можно в наше время выкопать в пыли веков, что стоит услышать посреди ночи двум усталым наладчикам лукоморско-костейских отношений на межгосударственном уровне?

— О-о, множество и множество любопытнейших фактов, способных повлиять на ход нашей истории! — старик пропустил мимом ушей ехидство, направленное явно не в его адрес, и гордо распрямил затекшие от долгого сидения за столом плечи[96].

Он был не просто рад приходу лукоморцев — он был счастлив до неприличия, и положительно сиял и лопался от нетерпения поделиться с ними последними находками…

Но, увы, законы гостеприимства никто еще не отменял.

— Чаю травяного с бутербродами с маслом и сыром…

— О! — радостно встрепенулась и потерла ладошки царевна.

— …не предлагаю, — быстро закончил дед, — не припас, извините.

— О.

— Но зато можете садиться куда угодно, где вам будет удобно, — радушно обвел он рукой меблировку своих апартаментов.

— Куда-куда садиться? — послушно проследил за широким жестом, но чего-то недопонял Иванушка.

— Куда угодно, — любезно повторил дед, но тут же спохватился: — Только не на летописи, не на рукописи и не на архивы!

Это оставляло на выбор посетителей всего два места приземления: полка для шляп у дверей и антресоли шкафа.

— Спасибо, мы постоим, — по зрелому размышлению отказался Иван.

Сенька же, обворожительно улыбнувшись мгновенно растаявшему от мегаваттов ее обаяния Голубу, сгребла с пола у себя под ногами пару веков костейской истории, положила их на семьдесят лет позабытых событий на диване, подхватила всё и свалила в кучу на тройку неизвестных войн на подоконнике.

— Правда, здорово придумала? — довольно подмигнула она остолбеневшему и онемевшему от таких новшеств в ведении архивного дела Голубу, — Теперь на них точно никто не сядет даже по ошибке! Вань, падай!

Дед тоскливо вздохнул, мысленно махнул рукой на пропавшие в три секунды три дня кропотливой сортировки, снова вспомнил про обязанности хорошего хозяина и выжидательно взглянул на гостей:

— Ну, как прошло первое состязание наших благородных претендентов? Оно ведь сегодня было, ничего не путаю? А то я в обществе этих эпох и эр… которые вы только что так ловко свалили в одну кучу… что-то немного оторвался от действительности.

— Прости, конечно, если чего не так похозяйничали, дедушка, — помрачнела физиономия и царевны, — но за те пять часов, что провели на приеме у победителя — неподражаемого барона Жермона — уходились мы, как сивки на горках: ноги не держат, и слова нехорошие не держатся… А что касается первого конкурса… Аристократия, ешки-матрешки!.. Из сорока двух вопросов ответили на одиннадцать! Из них — три ответа Кондрахины, два — свита подсказала общими усилиями, еще два — советники присоветовали, а остальные… ох, лучше не напоминай.

— А вы над чем сейчас работаете? — вежливо поинтересовался Иванушка, галантно прикрывая тыльной стороной ладони зевок.

— Я… я… я…Я вспомнил!!! Вспомнил, что хотел поглядеть!!! Но где же он?.. Ох, ворона старая — опять куда-то задевал!.. Хотел ведь поближе положить, чтобы вам показать — и на тебе!.. — сокрушенно хлопнул себя по тощим ляжкам старичок и вдруг бросился и зарылся в белые горы своих записей, как ныряльщик в волну. — Сейчас, сейчас, сейчас…

Исписанные и чистые листы полетели во все стороны из-под его торопливых рук будто брызги, но старик не обращал на них внимания.

— Где-то видел, где-то видел… где-то видел… А в словаре?.. Так, так, так, так… Ага, есть!.. Нет, не то… А где тогда?.. А на тумбочке?.. Где-то было, где-то было, где-то было… А под столом?.. Где-то было…

— По-моему, это надолго, — шепнула Серафима и силой усадила обратно на диван порывающегося пособить в поисках неизвестной пропажи супруга.

— Может, всё-таки найдется?.. — с надеждой предположил Иванушка.

— А, может, мы завтра зайдем? — начала исподволь движение в сторону двери она, но Голуб, уловив тревожный сигнал, резко вынырнул из пергаментной кипы, глотнул относительно свежего воздуха, молекулы кислорода в котором еще не были замещены на сто процентов молекулами вековой пыли, и испуганно выпалил:

— Нет-нет! Что вы! Ни в коем случае! Я после поищу!

— А, может, всё-таки, и мы… после?.. — прикрываясь ладошкой, во весь рот зевнула Сенька и ткнулась головой в плечо мужу. — Ну, чего такого срочного у тебя может быть на ночь глядя? Еще одну корону нашел, или меч-кладенец и сапоги-самоходы в придачу?

— Вообще-то, я пригласил вас, чтобы сообщить потрясающее известие, — мгновенно выбросив из головы самовольную ускользающую мысль, дрожа и ломая пальцы от радостного возбуждения, выпалил старик известие, жегшее ему язык целый день без перерыва. — У царства! Костей! Есть! Законный! Наследник! Престола!

— Четыре, ты хотел сказать, — жалобно окинув его слипающимися глазами, снова звонко зевнула Серафима. — Этой новости уже три дня, дед. И впрямь, здорово ты от нашей эры приотстал-то среди своих бумажек…

— Нет, не четыре! — взвился старик, словно царевна наступила ему на собрание хроник правления Нафтанаила Второго. — Не четыре, девушка! А один! Один, и юридически неоспоримо легитимный, а не какой-то там десятый брат шестой сестры троюродной жены отставного лакея!

— Что?!.. Не может быть!!!.. — подскочили с диванчика, взметая вокруг себя пергаментно-бумажную бурю, лукоморцы, но старик на этот раз даже не обратил на это внимания.

Он встал со стула, скрестил вымазанные чернилами руки на впалой груди, придавив седую с фиолетовыми прядями бородку, и торжествующе ухмыльнулся, словно это он сам, лично, и был тем наследником.

— Может!

— Где написано?..

— Как его зовут?..

— Где его найти?..

— Кто он?..

— Почему скрывается?..

— Когда…

— Тихо, тихо, тихо, гости дорогие, — вскинул сухонькие ладошки цвета «канцелярский камуфляж» старичок, будто защищаясь от стремительного потока вопросов, обрушенного на него гостями. — Не спрашивайте меня ни о чем. Больше я всё равно ничего не знаю.

— Как?!..

— Ну, кроме ответа на ваш первый вопрос, где написано, конечно. Вернее, знал. До вашего прихода, — несколько ворчливо сообщил он и, осторожно маневрируя по заваленному пергаментами паркету как по минному полю, добрался до подоконника и снова углубился в поиски.

На этот раз гости следили за ним с вниманием голодающих за раздачей хлеба.

Всего через пять минут нужный период истории был отыскан, бережно расправлен, любовно разглажен и торжественно водружен на стол для всеобщего обозрения, одобрения и восхищения.

— Вот, поглядите — почти шесть веков, а как сохранился!..

— Про что там? — жадно вперилась нетерпеливым взором в незнакомые буквы Сенька.

— Дословно сейчас не прочитаю, в словарь придется лезть, да это и не нужно. Главное, что нам необходимо знать, то, что при смене царя на престоле Медведей всегда, неизменно и неотвратимо появлялся гигантский кабан…

— Первый раз слышу, — недоверчиво покачало головой царевна.

— Костей правил всего лет пятьдесят, горожане не забыли бы… — растерянно поддержал ее Иванушка, но дед Голуб, не слушая их, договорил, упрямо мотая головой при каждом слове:

— …до того, как страну захватили кочевники.

— Кочевники?.. Но при чем тут?..

— Ты бы еще сотворение мира вспомнил, — разочаровано выпятила нижнюю губу и хмыкнула Сенька.

— И вспомню, если понадобится! — воинственно выставил вперед жидкую бороденку Голуб. — Но пока в такие дебри углубляться не будем. Я прочел, полагаю, едва ли двадцатую часть от того, что мы нашли, может, и того меньше, и о многом судить еще рано. Но одно сказать могу твердо. Около пятисот лет назад то, что происходит сейчас, было обычным явлением при смене правителя династии Медведей.

— А разве она никогда не прерывалась?.. — нахмурился Иван.

— Нет. Нафтанаил Злосчастный — прямой потомок того самого первого монарха, Мечеслава Великого, который положил начало этой династии почти восемьсот лет назад. Не могу объяснить пока как, но появление нашего переросшего поросеночка связано с восхождением на престол нового Медведя как дым с огнем! Причем именно Медведя по крови, а не какого-нибудь там кума пятой сестры третьей жены! Чуете?

Лукоморцы, ошеломленные новостями полутысячелетней давности, сосредоточенно примолкли, переваривая услышанное и пытаясь так и сяк примерить его на пошедшую вразнос современность.

Наконец, Иван задумчиво взглянул на самодовольно наблюдающего за ними старика.

— То есть, граф и бароны не могли вызвать…

— Нет, — решительно мотнул бородой Голуб. — Не могли. Только настоящий Медведь.

— Но кто он?

— И откуда ему вдруг взяться?

— И о чем он раньше думал, пока мы конкурс на замещение не объявили?

— И чем сейчас занимается?..

— А вот этого я, ваши высочества, не знаю, — неохотно признал существование границ своего всеведения дедок.

Бережно, почти нежно отодвинув гору свитков от стены под окном, дед Голуб нагнулся и, кряхтя, обеими руками, поднял с пола небольшое бревно.

— Вот, поглядите, семейное древо царского рода, — сообщил он.

— Я полагала, это… кхм… фигура речи?.. насчет дерева?.. — заморгала Серафима, переводя недоуменный взгляд с извлеченного объекта на старика, а с того — на супруга.

— Оно огромное, не правда ли? — с гордостью улыбнулся дед, положил бревно снова на пол, поверх всего, что на нем было — Иванушка едва успел отпрыгнуть — и принялся его разворачивать.

То, что они приняли за кусок ствола, оказалось громадным пергаментом, склеенным из множества шершавых, побуревших местами желтоватых листов.

На котором, впрочем, и впрямь изображалось дерево.

Семейное.

Под которым прикорнул со счастливым видом, естественно, медведь.

Окинув беглым взором бесчисленные имена, стрелочки, крестики и прочие значки — инструменты генеалогии — царевна присвистнула.

— Это ж год разбираться надо, кто тут и с кем…

— Если изучать все линии — то да, — кивнул старик. — Но нас интересуют только потомки Аникана Четвертого, отца Нафтанаила Третьего, единственного наследника предыдущего правителя. Вон они, там, слева, на самой верхушке кроны, где почти кончаются листья. Видите?

Чтобы разглядеть анатомию фамильного растения Медведей, не наступая на него, лукоморцам пришлось залезть на диван, переместиться по нему почти к окну, встать на колени и в позах жирафов на водопое склониться над древним артефактом.

— Ага, вижу, вон он, — наконец подтвердила нахождение искомого Сенька и ткнула пальцем в направлении обведенного золотым ободком овала вверху.

— Аникан Четвертый, — с трудом разбирая замысловатый старинный шрифт, прочел во всеуслышание Иванушка. — Женат на… виконтессе… Лебедыне Изар… Сыновья… четверо… Нафтанаил… Мечеслав… Незнам… Ага, а вот старший… тоже Аникан… Умер в шестнадцать лет?..

— Угу, как проклятие какое, — вскользь заметил старик, кивнув на раскидистое, хоть и продырявленное местами небрежным обращением дерево Медведей. — Поглядите: где-то с половины дерева старшие сыновья царей умирают, не дожив до восемнадцати. Брат отца Аникана — Незнам — умер в семнадцать. Брат его деда — тоже не старшего сына — в шестнадцать. Его брат — старший и единственный — в семнадцать с половиною…

— Не везет, — отмахнулась Серафима от еще одной семейной тайны угасшего, казалось, рода, и впилась горящим взглядом в одинокий крохотный кружочек над именем Злосчастного.

— Первый и единственный сын Нафтанаила Третьего Алексан умер в возрасте трех лет, — скорбно проговорил, не глядя на пергамент, дед Голуб — В один день с матерью, за год до отца и двух дядьев.

— А, может, он?.. — нерешительно предположил чудо царевич. — Ему бы сейчас пятьдесят четыре было…

— Этот период описан в самом новом, последнем свитке, — кивнул в направлении шкафа дед. — Меня в это время здесь не было, но местные, кто постарше, еще помнят. Захворали они странной болезнью, промучились полгода, да и угасли оба в один день. Похороны пышные им устроили. Первый царский советник Костей распоряжался.

— Кто бы сомневался… — процедила сквозь зубы царевна. — Он распорядился…

В комнате повисла угрюмая тишина.

— Ну, а братья царя? — с усилием отогнал мрачные призраки прошлого Иван и вновь сделал попытку ухватить за хвост надежду. — Может, из братьев кто-то мог выжить?

— Старший из них, Незнам, упал с башни Звездочетов. Младшего, Мечеслава, задрал на охоте медведь… — уныло пожал плечами дед.

Серафима вздохнула.

Ни тот, ни другой способ окончания жизненного пути вариантов для чудесного спасения не оставлял, как бы ни хотелось.

— А, может, у кого-то из них был… э-э-э… внебрачный сын? — неуверенно предположил Иванушка и с сомнением обвел взглядом застывших Серафиму и Голуба.

— Если даже и был, то об этом вестимо только его отцу, — беспомощно развел руками дед. — На государственных документах бастардов не рисуют.

— М-да… — грустно вздохнул царевич. — Так мы его никогда не найдем…

— Не найдем… — безрадостно согласился старик.

— Ну, почему не найдем? — ухмыльнулась внезапно Сенька, и в глазах ее заплясали веселые чертики. — Найдем. Если у отца его спросим. Где, говоришь, Медведи своих родичей хоронили?

— В семейном склепе. В подземельях дворца на горе, — глянул на нее непонимающе Голуб, и вдруг глаза его расширились от ужаса: — Ваше высочество никак их откапывать собралось?!..

— Откапывать? — отпрянула оскорбленная царевна. — Откапывать?!.. Фи, дедушка, откуда у тебя такие мелкоуголовные наклонности? С покойниками можно ведь и без этого поговорить. По душам.

* * *

Назавтра, первый раз выспавшись за все прошедшие три дня сразу — то есть, ближе к вечеру — Серафима позавтракала[97], собралась с мыслями, в очередной (-цатый) раз отказалась от группы поддержки в лице благоверного, Находки, Малахая, Спиридона, Кондрата, Макара и всей остальной гвардии, случившейся на тот момент в городе, и направилась в подземелье северного крыла дворца, туда, где, по словам деда Голуба и по разведданным Карасича, должно было располагаться место последнего упокоения сотен поколений Медведей.

Под землей было тихо, душно, холодно и пыльно.

Гулкие своды низкой многотонной каменной крышкой нависали над головой, наводя на мысли о близости последнего пристанища мертвых, тщете всей земной суеты и убедительности и неизбежности клаустрофобии.

Впрочем, торжественно-мрачный настрой немного страдал[98] от молчаливого нашествия назойливых обитателей всех подвалов мира. Кучи загадочных, забытых, разбитых, поношенных, потертых, вышедших из моды или просто надоевших вещей, обломков бушевавших когда-то наверху войн, перемен и столетий, были свалены по углам, у стен, а то и прямо посреди прохода — в зависимости от добросовестности и исполнительности слуг, которым сия операция была когда-то поручена[99]. И, обходя кружным путем по выщербленному полу очередную бесформенную груду, ощетинившуюся не то скелетом сенокосилки, не то занявшим круговую оборону столовым гарнитуром, царевна уже несколько раз порадовалась, что понадеялась на ночное зрение, которое ей давало кольцо-кошка, и оставила подсвечник в коридоре.

«Этих разгильдяев-лакеев… которым, наверняка, было простым костейским языком сказано… аккуратно сложить всё ненужное… где-нибудь в сторонке… ать!.. зараза!.. нашему Граненычу бы в помощь… когда он свою заградительную линию под стенами Лукоморска для Костея устраивал… Это не склад вторсырья… чтоб вас… всех… ой!.. деревяшка паршивая… Это… лабиринт… какой-то… с полосой препятствий!.. ой… Как же они своих царей-то… по таким тропкам партизанским… кренделями… носили-то?.. Ой-ёй-ёй… у-у-у… ох… м-м-м… Не удивлюсь… если некоторых до склепа… и не донесли… и если разгрести одну или несколько этих кучек… то… ой-п-р-с-т!.. м-м-м… ёшкин-трёш-едрёна-МАМА!..»

Но, как кончается всё на Белом Свете, закончился и так и не пригодившийся хлам у сгинувшего царского рода, и самозваный, но навязчивый лабиринт, и подвал и, через какие-то сорок минут после спуска в сердце дворца. Сенька предстала перед огромной дубовой двустворчатой, окованной фигурными железными полосами дверью.

К которой со стороны юго-восточного крыла вела широкая, ровная, как стол, выложенная полированным черным мрамором дорога с аккуратными гранитными бордюрчиками, а вдоль нее — такие же черные витые колонны, увешанными гроздьями пыльных медных ламп в виде печальных медвежьих голов.

Если бы неподалеку вдруг обнаружились еще и скамейки, коновязи, ларьки с прохладительными напитками и будка городового, она бы не удивилась.

Помянув добрым тихим словом Карасича, она откашлялась, смахнула рукавом с физиономии и ушей прилипчивую паутину и пыль, и потянула на себя дверь за медное кольцо, торчащее из пасти медведя-ручки.

Скрежетнув и скрипнув — скорее, для порядка и ожидаемого эффекта, чем от старости или плохого ухода[100] — та подалась, и медленно и скорбно, со скоростью, приличествующей любой уважающей себя двери в ее положении, приоткрыла простому смертному кратчайший путь в беспросветный, затхлый, затянутый паутиной мир безмолвия и смирения.

Простая смертная приняла соответствующее оказии постное выражение лица, мельком подумала о вечном[101] — для нужного настроя — и бодро шагнула по стоптанным черным ступеням вниз, к последнему общежитию монаршего семейства страны Костей.

Лестница, выложенная полированным черным мрамором с барельефами из угрюмых медвежьих голов от ступенек до потолка и напоминавшая больше каменный мешок, чем средство перемещения из пункта А в пункт Б, полого и неспешно вела вниз, изредка переламываясь и меняя направление. И чем глубже спускалась Сенька, тем неотвязней становилось впечатление, что брюзгливо оскалившиеся головы провожали каждое ее движение неприязненными взглядами и осуждающе покачивались за ее спиной. И только стиснув зубы и кулаки, и целиком сосредоточившись на спуске, могла она удержаться от того, чтобы не оглянуться и не показать им язык.

Единственное, чего ей не хватало сейчас для полного счастья в загробном мире, не сдержав нервного смешка, подумала царевна — это поссориться с элементом архитектурного украшения.

Цоканье подкованных каблуков Серафиминых сапог ритмично и звонко надкалывало законсервированную тишину столетий, но странно быстро пропадало, словно устыдившись своего неуместно-шумного вторжения в царство вечного мрака и покоя.

Назойливо пахло вездесущей пылью, веками и тленом.

Сенька поежилась — не столько от холода, сколько от удушающей, гнетущей и грозящей вот-вот раздавить атмосферы, сдалась, и непроизвольно начала ступать исключительно на цыпочки.

Только тот, кто когда-либо пытался спускаться на цыпочках в почти полной темноте по скошенным ступеням черной полированной лестницы, недружелюбно и неотрывно следящей за тобой сотнями каменных глаз, поймет буйную вспышку радости лукоморской царевны при виде самого обыкновенного саркофага.

Не то, чтобы он мог похвастать выдающимися художественными достоинствами или экзотическим материалом, но сам факт его долгожданного наличия означал конец бесконечной человеконенавистнической лестнице, способной довести до самоубийства записного оптимиста в солнечный день, а также смену ландшафта, непродолжительную, но приятную беседу и благополучную разгадку тайны внезапно объявившегося наследника.

Спонтанная и бурная радость только усилилась, когда Серафима углядела у подножия объекта ее отрады съежившуюся полупрозрачную фигурку, приткнувшуюся в ногах каменного изваяния.

Какая удача!

Первый встречный саркофаг — и сразу обитаемый!

Вот сейчас-то мы все точки над и-краткими и расставим…

— Эй, хозяин? — неслышно ступая по инерции на цыпочках, Сенька подошла сзади к застывшему в непонятной позе призраку и пару раз стукнула по гранитной домовине над его головой.

Эффект это произвело самый неожиданный.

Призрак подскочил, словно увидел привидение, не оглядываясь, с душераздирающим воплем проскочил сквозь надгробие и кинулся прочь.

— Э-э-эй?.. Ты куда?.. Постой!.. — нерешительно и без особого убеждения крикнула ему вслед царевна, в глубине души чувствующая, что если бы они поменялись местами, то ситуация имела бы гораздо больше смысла.

По крайней мере, для нее.

Но пугливый дух призыв ее то ли проигнорировал, то ли не услышал и ходу — а, вернее, лету — не замедлил.

— Да постой же ты, кому говорят!.. — блуждать еще несколько часов меж бесхозных и молчаливых надгробий ей отнюдь не улыбалось, и она, лавируя среди островков преграждавших ей дорогу саркофагов, бросилась в погоню.

— Постой!.. Погоди!.. Мне только поговорить надо!.. Пару слов!.. Не бойся!.. Я тебя не трону!.. Честное слово!.. Да вернись же ты!.. Вернись, кому говорят!!!.. Эх-х-х… В-верява тебя забери…

Отчаянный Сенькин слалом, как ни спешила она, как ни торопилась, не шел ни в какое сравнение с прямолинейным, очертя голову, бегством робкого призрака и, не прошло и минуты, как она потеряла его из виду окончательно.

А заодно и направление, в котором находилась такая родная, такая добрая, приветливая и знакомая лестница.

Теперь со всех сторон, на сколько хватало глаз, ее окружали суровые и безмолвные острова, атоллы и архипелаги надгробий, памятников и саркофагов угасшей династии иноземных царей.

Мраморные, гранитные, медные и бронзовые изваяния царей, цариц, царевичей и царевен всех возрастов и калибров сидели, стояли и лежали вокруг нее со скорбно-скучающим видом и не обращали на заблудившуюся гостью с поверхности ни малейшего внимания.

Но этот-то факт Сенька как раз могла вполне перенести без потерь.

Чего — или кого — ей сейчас отчаянно не хватало, так это изображаемых ими постоянных обитателей.

Например, чтобы спросить дорогу назад.

Задумчиво поджав губы и сморщив лоб, она экстренно попыталась припомнить, что ей было известно о привидениях.

Оказалось, не так много.

С первой попытки вспомнилось только, что призрак остается слоняться возле места упокоения своего человека в случае насильственной смерти. Второй мозговой штурм извлек из подвалов памяти еще две причины: муки совести или оставшиеся недоделанными важные для преставившейся оболочки дела.

Это означало, что умерших своей смертью Медведей, а также Медведей порядочных и Медведей, умевших рационально спланировать свой рабочий день, рассчитывать застать тут не приходилось.

Но попытаться всё же стоило.

И царевна, откашлявшись и изобразив на физиономии соответствующее неофициальному деловому международному визиту выражение, собрала волю и пальцы в кулак, подошла к ближайшему памятнику — грузному бородатому гранитному монарху, наспех присевшему на краешек сиденья монументального трона — и вежливо постучала ему в сапог.

— Извините, дома есть кто-нибудь? — добрым проникновенным голосом поинтересовалась она.

Молчание было ей ответом.

— Ну, ладно. Я в другой раз зайду, — вежливо пожала она плечами и в несколько шагов переместилась к соседнему мемориалу: благообразная дружелюбная бронзовая старушка на канапе в окружении десятка таких же благообразных и дружелюбных волкодавов.

Никого из которых, впрочем, также не оказалось на месте.

Далее последовали лежащий худощавый мужчина в обнимку с длинным широким мечом, приподнявшаяся на цыпочки и мечтательно вглядывающаяся во мрак дебелая девица, сутулый старик на пеньке с кошкой на плече, еще одна старушка — в доспехах и с тем же мечом, что и ее прилегший отдохнуть сосед, матрона с ткацким челноком и почти готовым ковром из гранита, юноша, невесело склонившийся над расколотым щитом… Менялись сюжеты, позы и компания, варьировался материал, но неизменной оставалась реакция.

А, точнее, ее полное отсутствие.

Следующим по курсу монументом был очередной отпрыск рода Медведей, сосредоточенно изучающий на садовой скамье поднесенный почти к самому носу толстый том, украшенный россыпью звезд и астрономических символов. Слева от него лежала подзорная труба и куча свитков. Справа — астролябия[102].

Вспомнив, для чего, собственно, она сюда заявилась, Сенька для очистки совести стукнула три раза коротко памятнику в коленку и задала сакраментальный вопрос:

— Дома кто есть?

Ответа — сюрприз, сюрприз — не последовало, но, бросив вскользь взгляд на табличку на постаменте, она прочитала покрытые патиной угловатые буквы: «Незнам».

— Незнам он… А кто тогда знам? — ворчливо буркнула она, облизала костяшки пальцев, сбитые в кровь от непрерывного стучания по предметам, для того не предназначенным, тяжело вздохнула и окинула грустным взором покрытое мраком уходящее в бесконечность пространство склепа.

Какой по счету был этот саркофаг?

Пятидесятый?

Восемьдесят пятый?

Сотый?

Она бы не удивилась.

— Ничего, если я на твоей скамейке немножко посижу?.. — скорее себе, чем книгочею проговорила царевна, подпрыгнула и стала устало устраиваться поудобнее на раскинутой по скамье поле кафтана погруженного в самообразование памятника. — Не бойся, твоему наряду хуже не будет. Тем более что такие уже полвека, наверное, как не носят, если не больше. Впрочем, мне до твоей одежки дела нет. У меня к вам дела поважнее. Да только ходишь-ходишь тут у тебя по соседям, стучишь-стучишь, а никто не открывает. Будто это мне одной надо. А это, между прочим, в ваших же, костеев, интересах. Мне всего-то пару вопросов задать — и лежите себе дальше на здоровье. Или что ваш брат там поделывает в тихие часы досуга…

— Каких… вопросов?.. — вдруг прошелестело на грани слышимости со стороны то ли царевича, то ли его фолианта.

От неожиданности Сенька закашлялась и прикусила язык.

Показалось?..

Или не показалось?

— А… кхм… э-э… уважаемый?..

Ешкин трёш!.. Как там его звать-то? А то еще обидится… На табличке там что написано было?..

Там было…

Царевна замерла.

Ду-у-у-у-ура!!!!!..

Кафтан, вышедший из моды пятьдесят лет назад!!!

Подзорная труба, или как там они называются, если смотрят в них не на врага, а на небо!!!

Книжка со звездами!!!

И имя — Незнам!!!..

Это же брат Нафтанаила Злосчастного!!! Который полетел с башни Звездочетов!!!

— И-извините… — сглотнула пересохшим от волнения горлом Сенька. — Я вас долго не потревожу… Я только хотела узнать… у вас дети были?

— У меня?.. — испуганно прошептал бестелесный голос, словно оглядываясь. — Нет, не было… Да я и неженатый вовсе был…

— А… как бы это… поделикатней выразиться… помимо жены?

— Да что ты такое говоришь, девица? — то ли смутился, то ли рассердился призрак — словно ветром холодным дунуло.

Минус один, сосредоточенно отметила Серафима и перешла к следующей части допроса.

— А у брата вашего… младшего… дети были?

— У брата-то?.. — повторил за ней собеседник и замолчал.

«Точно обиделся», — решила Сенька.

Оказалось, считал.

— В том году, когда моя любимая кобыла двойней ожеребилась, старший у него родился… Потом в год, когда засуха стояла — дочка… Когда комета в небе ползимы висела — второй сын… Еще через год, аккурат под День медведя — третий… Потом через полтора годка — еще одна дочь… И через год — близняшки.

Если бы у духа были пальцы, он, наверное, загибал бы их сейчас.

Потому что возбужденная и ошалевшая слегка от такого поворота дела Серафима, не стесняясь и не доверяя памяти, делала именно так.

Сын, дочь, сын, сын, дочь, близняшки…

Семеро?!..

— Близняшки — двойня? — уточнила на всякий случай она.

— Четверо, — было слышно, как дух расплылся в сентиментальной улыбке.

Девять?!?!?!..

Да уж…

Удалой Мечеслав, в отличие от братьев, времени зря не терял.

Он ведь был неженат, если ничего не путаю?

— То есть, все дети… э-э-э… от разных девушек? — автоматически поинтересовалась царевна.

— Да что ж ты такие вопросы-то неприличные задаешь всё?! Как тебе не совестно, глаза твои бесстыжие! — вспылил и возмущенно взвился призрак.

Причем взвился в буквальном смысле: из макушки неподвижной бронзовой фигуры вдруг вырвался столб белесого тумана, мгновенно сформировавшийся в высокую растрепанную полупрозрачную фигуру, яростно подпирающую бестелесные бока бесплотными кулаками.

— Жена у него была, жена законная, понятно, не то, что у вас сейчас — что попало, видать, делается, раз такую срамоту спрашиваешь!..

Но не успела царевна решить, огрызаться ей или оправдываться, как откуда-то сзади, и спереди, и справа — почти одновременно — загремел и рванулся в ее направлении торжествующий рев нескольких глоток:

— Ага!!!..

— Нашел!!!

— Держи!!!

— Хватай!!!

— Не уйдешь!!!

— Лови, лови!!!..

Своды склепа содрогнулись.

Одним прыжком Сенька оказалась на полу и с мечом в руке — пользы против привидений от него никакой, но на душе спокойней — готовая к обороне…

Три огромных, взбудоражено размахивающих кулаками призрака с трех сторон неслись к ней через пространство и время, неистово выкрикивая замысловатые выражения — фольклорное наследие многовековой костейской культуры.

Мгновение ока — и они зависли над буйной Сенькиной головушкой, готовые громить, рвать и метать…

— Нашелся, самозванец!

— Ишь, где скрываться удумал, прохвост!

— Хватило же наглости!

— Ничего, от нас не убежишь!..

С изумлением и немалой толикой облегчения царевна неожиданно обнаружила, что центром внимания трех громил являлась вовсе не она.

Новые призраки, радостно ухмыляясь и растопырив руки, окружили тоскливо втянувшего голову в плечи и даже не пытающегося сбежать Незнама.

А он-то чем им насолил?

— Ну, что, негодяй? Думал, от нас спрятаться здесь можно? — самодовольно усмехаясь и подмигивая соучастникам, поинтересовался седой старик в собольей шубе.

— Раньше думать надо было! — гневно раздувая щеки, выкрикнул высокий призрак в старомодном длиннополом кафтане. — А сейчас — продолжаем!

— Чем мы давно не занимались?

— Охотой на кабана!

— Нет, рыбалкой!

— Надоела твоя рыбалка!

— А твоя охота…

— Тихо, ребятишки! — щелкнул невесть откуда появившимся кнутом старик. — К веряве охоту! И рыбалку туда же! У нас сегодня скачки!

Незнам съежился и, казалось, стал раза в два меньше.

— Слышал, ты?

— Слышал… — даже не прозвучало — пронеслось заблудившимся сквознячком в воздухе.

— И чего стоим? — грозно скаля зубы, рыкнул упитанный призрак в блестящем нагруднике и шлеме.

— А ну, преображайся быстро!

Очертания Незнама на мгновение расплылись, и на глазах изумленной Сеньки на его месте появился белый полупрозрачный скакун в полной сбруе.

— Моя очередь! — радостно завопило милитаризованное привидение и кинулось к коню. — Отойди, Незнам! Сейчас он у меня попрыгает!

Незнам?!..

В смысле?..

Или это другой?

— С чего это твоя, Нафа? — недовольно скрестил руки на груди призрак в кафтане. — Он в моем памятнике прятался, значит, я и начну!

— А в мое время молодые люди уступали старшим! — то ли всерьез, то ли для поддержания неразберихи и добавления масла в огонь оживленно пророкотал бородатый старик.

— Ну, ба-атя!..

Нафа?..

Нафтанаил?..

Батя?..

— Ну, ладно, Незнам, не выдумывай — Нафе начинать, — хохотнул старикан. — Ты в прошлый раз последний в кабана копья метал. Садись, сынуля! Помчались наперегонки!

Как это так — «помчались»?!

Я их полдня искала, а они — «помчались»?

— Эй, погодите, погодите! — вкладывая меч в ножны, выступила из тени соседнего надгробия Сенька. — Можно вас на пару слов?

Иноходец, его всадник и два призрака застыли в немой сцене, словно походя создав очередную скульптурную композицию.

— А это еще кто тут затесался? — суров сдвинув брови, первым нарушил потрясенное молчание старик.

— Разрешите нижайше отрекомендоваться досточтимым представителям почтеннейшего и уникального в своем роде…. древнего рода многоуважаемых и непревзойденных правителей… милостиво соблаговоливших соизволить… даровать импровизированную, строго конфиденциальную и в высшей степени приватную аудиенцию тет-на-тет… партикулярным экспромтом… — чувствуя, что ее велеречивое приветствие, сделав несколько мертвых петель, благополучно завязалось узлом, Сенька срочно томно потупила очи и изобразила нечто, напоминающее не то реверанс, не то упражнение дыхательной гимнастики бхайпурских йогов для нижней чакры.

А пока потрясенные привидения не оправились от увиденного и услышанного, она плавно продолжила:

— …И пожелать всем доброго дня… хотя, не исключено, что и вечера. Царевна Лукоморская Серафима к вашим услугам. Проходила мимо и решила заскочить на пару секунд по важному делу. Жизненно-важному, даже не побоялась бы этого слова.

— Можно ли полюбопытствовать… сиречь поинтересоваться… у вашего глубокоуважаемого… высочества… что же Лукоморью понадобилось в наших невеселых краях? — обреченно чувствуя безнадежность всяких попыток переплюнуть или хотя бы сравняться с иноземной гостьей в красноречии, всё же сделал робкое усилие, учтиво поклонился и обвел полупрозрачной рукой подвал призрак в кафтане.

— Я хотела бы поговорить с сыновьями Аникана Четвертого — Нафтанаилом, Незнамом и Мечеславом, — оставив игры дипломатов супругу, деловито перешла к сути визита Сенька.

Старик в шубе хмыкнул.

— С Нафой и Незнамом — нет ничего проще. Они перед вами, девица Серафима. Равно как и их отец Аникан Четвертый. Собственной персоной. А вот с Мечеславом мы и сами очень хотели бы побеседовать.

— А разве он не похоронен в фамильной усыпальнице?.. — удивленно захлопала глазами Сенька.

— К нашей глубочайшей скорби, нет.

— Вместо него сюда спустили этого мужика!..

— Выскочку!..

— Самозванца!..

— Наглеца!..

— Не виноват я…

— Вруна!!!

— Я не при чем тут, ваши величества, медведем клянусь, чтоб меня верява забрала!!!..

— Молчи, изменник!..

— Ты и Мечика, наверное, убил!..

— У-у, мерзавец!..

— Был бы ты жив — я бы тебя!..

— Погодите, погодите, погодите… — замахала на них руками и взялась за медленно начинающую гудеть от призрачного крика голову царевна. — Если я всё правильно поняла, то вы хотите сказать, что Мечеслава здесь нет, а вместо него похоронили этого… как тебя звать-то хоть, бедолага?

— Олешка, ваше высочество, — несмело поклонился дух, под шумок выскользнувший из-под увлеченного разговором седока и вернувший себе человеческий облик. — Бортник я. Из Неумойной. Я ведь не вру. Вы спросите там — меня все знают…

— Ты с царевичем Мечеславом знаком был? — задумчиво оглядывая разряженного в царские одежды пчеловода, спросила Серафима.

— Никак нет, вашвысочество! Не был, медведем клянусь! Забери меня верява, если я вру! — горячо затряс головой тот. — Вы ж сами подумайте! Откуда нашему брату брата царского знать?!

— А как на его место тогда прокрался? Рассказывай, охальник! Всю правду говори! Я своими глазами видел, что Мечика хоронил! Настоящего! — гневно набычился и сжал кулаки Нафтанаил. — Мне ли брата не признать!

— Да разве ж я скрываю правду-то, вашвысочество? — жалобно глянул на Сеньку, словно призывая ее в свидетели, Олешка. — Я ж ничего и не думаю скрывать! Только вы мне все эти годы слова сказать не давали ведь! И спрашивать не спрашивали! Только шпыняете да гоняете!..

— Кончай болтать, дело говори! — нахмурился Аникан.

— Так ведь я и говорю, — беспомощно оглянулся на царевну Олешка, перехватил грозный взор Медведей и поскорее затараторил:

— Я ведь к царским родичам и близко не подходил никогда, и знать не знал, и ведать не ведал… И как попал сюда — не представлю до сих пор… Помню только, что иду я по лесу недалече от нашей деревни, силки проверяю… ой, то есть, грибы собираю, хотел сказать!.. и слышу нежданно-негаданно где-то впереди далеко рев, да крики, да рык… Сначала громко, а через минуту вроде как затихать стали… Наверное, зверь лесной кого-то подрал, думаю. Побежал поглядеть — нельзя ли вещичек каких… ой, то есть, можно ли помочь кому, хотел сказать!.. Ну, кроме зверя, конечно. Бегу по тропинке это я, бегу… и вдруг натыкаюсь на спину чью-то. Оборачивается на меня этот мужичишка… И вдруг в очи мне красным как полыхнет!..

— И что?

— И всё.

— Что — всё? — подозрительно прищурился Аникан.

— Всё — всё, — развел руками бортник. — Не помню больше ничего. Как топором отрубило. Очнулся потом — а я уже здесь…

— А что за человек там был?

— Дворянин?

— Военный?

— Охотник?

— Д-да нет… — сконфуженно покосился на товарищей по подземелью Олешка. — Не помню я… Правду говорю — не помню… Медведем клянусь… Чтоб меня верява…

— Стоп, — вскинула ладошки Сенька, и глаза ее вспыхнули зарождающимся озарением. — Стоп. Оставь в покое медведя. И веряве ты не нужен, не уговаривай. Ты лучше мне такую штуку скажи, брат Олешка. Почему ты его «мужичишкой» назвал?

— А как его еще назвать-то? — снисходительно хмыкнул рослый бортник. — Маленький, лысенький, тщедушный, в каком-то балахоне черном застиранном… И глаз один. Так что он точно не охотник, ваши величества. С одним глазом какая уж тут…

— Костей, — в один голос, будто репетировали неделю, выдохнули Медведи и Серафима.

— Что?.. — испуганно осекся Олешка.

— Это был Костей, колдун, — начиная понимать то, что теперь она понимает гораздо меньше, чем до визита в семейное убежище Медведей, медленно проговорила царевна. — Ты сам сказал: красная вспышка. Его магический Камень был красным. Он убил тебя Камнем Силы и чарами заставил всех поверить, что ты — это и есть царевич Мечеслав.

— А где тогда брат? — встревожено подались вперед Незнам и Нафтанаил.

— Где мой сын?!.. — схватился за сердце Аникан.

— Это нам и предстоит выяснить, — сурово насупилась и решительно поджала губы Сенька.

— А получится ли, девица? — обеспокоено заглянул ей в лицо Незнам.

— А вот это уже второй вопрос, — честно призналась она. — Но будем стараться. Это я вам обещаю.

— Мы чем-нибудь помочь можем? — отважно выпятил полупрозрачную, обтянутую броней грудь Нафтанаил.

— Естественно! — сделала большие глаза царевна.

— Чем?

— Приказывай!

— Выведите меня отсюда…

— Прошу! — проворно обойдя замешкавшуюся молодежь на повороте, галантно предложил ей руку старый царь, указывая другой вперед.

— Благодарствую, — снова и с таким же успехом[103] попыталась изобразить реверанс Серафима и приняла руку, хоть и стоило ей немалого труда не проходить сквозь нее и, заодно, сквозь своего кавалера.

Сыновья Аникана Четвертого, на ходу поправляя облачения и усы, важно пристроились по бокам почетным эскортом и были уже готовы тронуться в путь, как Серафима вдруг выпустила только что обретенную с таким трудом царскую длань и многозначительно и демонстративно покосилась в сторону замершего нерешительно в сторонке пасечника.

— Погодите, пять сек, ваши величества. А не создалось ли у вас такое впечатление, что мы упустили из виду еще кое-что? А, вернее, кое-кого?

Медведи остановились, оглянулись, переглянулись и опустили глаза.

— Ступай, чудо, — смущенно чуть поморщившись, Аникан негромко озвучил решение сконфуженно топчущегося в полуметре от пола семейного совета. — Займись своими делами. Или приляг, отдохни. И… прости нас. Пожалуйста. Что вот так, не разобравшись… А если скучно станет — заглядывай… По-соседски… В прятки поиграем…

— Да ладно уж… чего там… ваши величества… всякое бывает… — незлобиво улыбнувшись, пожал плечами Олешка, низко поклонился Сеньке, развернулся и неспешно поплыл во мрак.

Когда Сенька вернулась в мир живых, на улице уже стемнело, зажглись звезды и половинка луны. С блаженным удовольствием втянув полную грудь ледяного ночного воздуха, она пробежала глазами по темным окнам дворца в поисках покоев, отведенных ими под кабинет, не нашла, но обижаться не спешила. Если свет не горел с этой стороны, значит, он горел с той: Иван спать завалиться без нее не мог по определению. Оставалось только отыскать в восьми крыльях царского дворца ту одну-единственную комнату, где ее благоверный занимался чем-то общественно-полезным[104].

К счастью, мимо с отрешенно-безоблачным выражением человека, каждый шаг которого приближает его к долгожданной кровати и ночному отдыху, в тесном круге света устало догорающего факела проходил Карасич.

Царевна мстительно усмехнулась, весьма кстати припомнив, что за нерадивым хранителем дворцового порядка имеется маленький должок за сегодняшнюю прогулку по подземной полосе препятствий, и решила расплату не откладывать.

— Равняйсь-смирна! — весело выкрикнула она, и эхо радостно поддержало ее, ликующе заскакав по пустому двору.

Стражник ойкнул, подскочил, споткнулся, выронил факел и приземлился на четвереньки прямо у Сенькиных ног.

— Вольна! — довольная неожиданно достигнутым эффектом, скомандовала царевна.

Но расчет еще не был окончен.

— Карасич, привет! — подхватила с подмороженного булыжника факел Серафима и любезно вручила торопливо принявшему вертикальное положение солдату. — Где Иван, знаешь?

— Э-э-э… Ваше высочество?.. Ф-фу… Здравия… желаю… — не совсем искренне отозвался солдатик. — Его высочество с Макаром чегой-то пишут в хозяйственной части… по хозяйственной части… там… Спокой…

— А это где? — невинно округлив глазки, поинтересовалась она.

— Туда, и потом туда, — подробно растолковал служивый. — Спокой…

— Туда куда, и потом куда туда? — недоуменно сдвинув брови, уточнила Сенька.

— Ну… туда, потом сюда, а потом туда, туда, так, так, еще раз туда, и снова сюда, — исчерпывающе объяснил Карасич, вычерчивая факелом в ночи план-карту всех «туда, сюда и куда». — Спокой…

Но Серафима, действующая по принципу «сама не сплю, и другим не дам», ласково улыбнулась едва успевшему захлопнуть разрывающийся в зевке рот стражнику, и даже не попросила — сообщила ему:

— Ты меня проводишь.

Кинув тоскливый взгляд в сторону казармы, где тщетно ожидала его прибытия мягкая постель и мятая пижама, Карасич сказал «так точно», прозвучавшее в его устах как «а куда мне бедному-несчастному деваться», и они пошли.

Минут через пятнадцать местонахождение загадочной хозяйственной части было установлено, и царевна мягко переступила порог подсобного помещения, использовавшегося раньше ключником или младшим экономом как штаб-квартира.

За незамысловатым кухонным столом, покрытым исписанными листами бумаги, сидел с пером в руке Макар и под диктовку Иванушки писал.

— …за подотчетный период прошедшего времени… было заготовлено… двадцать кубометров дров… на душу населения… одна десятая кубометра… подсолнечного масла…

— Подсолнечное масло не измеряется в кубометрах, — решительно покачала головой Сенька.

— А в чем тогда? — растерянно оглянулся на нее Макар.

— Ну… не знаю, — небрежно пожала плечами царевна. — В бочколитрах?

— Сеня, ты вернулась! — радостно бросился к ней Иван. — Ну, как всё прошло? Успешно? Рассказывай, что узнала!..

— Ну, я пошел? — уже почти не прячась, с чувством оплаченного долга сладко зевнул Карасич. — Спокой…

— Слушай, парень, раз уж ты тут, слетай, будь добр, в кабинет его высочества за бумагой? А то у меня кончается, а мы здесь так заняты, так заняты, а?.. — обратил на него бездонно-честные глаза Макар.

Кинув один, но долгий и кровожадный взгляд на вальяжно откинувшегося на спинку стула гвардейца, Карасич пробурчал что-то обиженное себе под нос, прихватил факел и скрылся в темноте коридора, не закрыв за собой дверь.

С выполнением Макарова поручения солдатик намеренно не спешил: чувство неоплаченного долга было теперь знакомо и ему. Неспешно поднялся он на третий этаж, неторопливо прошествовал в противоположное крыло восьмиугольного дворца, медленно взял с подоконника стопку чистой бумаги, взвесил в руках, скроил зверскую рожу в адрес некоторых халявщиков, которые думают, что если они принадлежат к элитному отряду самого Ивана-царевича, то могут гонять остальных куда хотят как мальчишек на побегушках и собирался уже в обратный путь, как коварная мысль пришла ему в голову[105].

Солдатик расплылся в шкодной улыбке, взял из увесистой пачки верхний листок, а остальное тщательно подровнял и аккуратно положил на место.

Макар послал его за бумагой, так?

Кто скажет, что один лист — это не бумага?

Правда, после того, как он передаст его канцлерскому (или канцелярскому?) превосходительству доставленный заказ, главной заботой будет своевременно оттуда удрать…

Но это уже второй вопрос.

Ухмыляясь и довольно похмыкивая, словно любимая бабушка не умерла и оставила ему наследство, молоденький стражник весело зашагал обратно, по дороге продумывая все детали операции «Бумажка».

Чтобы шутка полностью удалась, соображал он, надо войти в подсобку, когда Макар будет занят своей писаниной. Тогда он не сможет сразу вскочить и надавать ему по шее, как иногда грозится. А когда вскочит, то пойдет за своей бумагой сам, как миленький, потому что его, Карасича, там уже и близко не будет.

Оставив факел за углом, чтобы раньше времени не выдать своего присутствия, стражник на цыпочках приблизился к так и не закрытой никем двери, вытянул шею, затаил дыхание и прислушался.

— …младший сын Аникана Четвертого пропал без вести, и это дело рук Костея, это к бабке не ходи! — донесся до него возбужденный голос Серафимы.

— Ну, почему сразу «без вести»? — с сомнением возразил Макар. — Может, его тот медведь сожрал без остатка, хоронить было нечего, вот Костей и попросил этого Олешку помочь.

— Помочь! — фыркнула Сенька. — Ты так говоришь, будто он поинтересовался, не хочет ли бортник оказаться на месте царского сына, и тот не смог устоять!

— Да это я так сказал, для красного словца, — смутился гвардеец. — Что я имел в виду, так это то, что если в склепе нет этого… как его…

— Мечеслава, — подсказал Иван.

— Вот, его самого. Если в склепе нет Мечеслава, это еще не значит, что он уцелел.

— А если он всё-таки уцелел, — дотошно подытожил усиленно старающийся остаться хладнокровным и беспристрастным царевич, — то сразу возникает целая куча вопросов. Например, как это у него получилось, где он прятался всё это время, где он сейчас, чем занимается, почему не открылся после смерти узурпатора…

— Ой, Вань, а давай, ты свой список «кто, где и почему» на десяти листах потом составишь, а? — нетерпеливо прервала супруга Серафима. — Сейчас нам надо просто решить, жив он или нет.

В подсобке наступила непродолжительная тишина, вскоре нарушенная скрежетом передвигаемого по каменному полу стула и мерными шагами.

— Я тут подумал, — прозвучал вдруг почти у самой двери тихий задумчивый голос лукоморца, и Карасич едва не подпрыгнул от неожиданности, — и пришел к выводу, что Мечеслав и вправду мог остаться в живых. Бастардов ведь у братьев не было?..

— Не было, — авторитетно подтвердила Серафима.

— Двое из них умерли точно?

— Точнее не бывает, — сообщила царевна.

— Вот видите! — с ликующим торжеством математика, доказавшего теорему, до сих пор доказательств не имевшую, начисто позабыв свои потуги на непредвзятость и беспристрастность, воскликнул Иванушка. — А дед Голуб уверяет нас, что без настоящего Медведя гигантский кабан бы не появился! Значит, третий остался жив!

— Дед Голуб пускай сначала объяснит, почему этот кабан не появлялся последние пятьсот лет, или сколько там вы говорили, хоть и Медведей в царстве было хоть отбавляй! — упрямо не сдавался Макар.

— Почитает еще свои летописи — и объяснит, не переживай, — не дрогнула царевна под напором маловерных. — К чему я всё это время клонила, други мои любезные, так это что надо бы съездить кому-нибудь в эту Неумойную и поговорить с аборигенами. Насколько я поняла со слов Олешки, деревня там почти рядышком, может, старики в тот день чего видели, или слышали, или догадывались… Раньше-то понятно, чего молчали, а сейчас бояться некого. По сусекам поскребут, по амбарам пометут — и все вместе, глядишь, чего-нибудь полезного да и вспомнят… Может, и сообразим тогда, где нашего блудного царевича искать. Правда, сейчас ему за семьдесят уже, поди… Но раз кабан завелся, значит жив, курилка!.. И я предлагаю… предлагаю…. Вань?.. Ва-ань? Ку-ку? Алё, ты где? Ты меня слушаешь? О чем задумался-то?

— Ой, Сень… Извини, пожалуйста… Не сердись. Знаешь, мне вот только что в голову пришло… Идея одна… То есть, мысль… Помнишь ту картину? Ну, портрет неизвестного царевича с акулой?

— Ну?

— Так, может, на ней действительно Спиридон изображен?

— В смысле?

— Ну… могло же быть так, что Костей не дал Мечеславу умереть, а сделал из него… э-э-э… умруна… Как бы… на память… Из извращенного чувства превосходства, проистекающего из хронического мультиполярного комплекса психосоматической неполноценности?

— Оставил на сувениры, — мрачно усмехнулась царевна на фоне неистового скрипа пера по бумаге[106].

— Вот-вот. Вы же его лучше меня знали… Ему ведь могло прийти такое в голову?

— Мягко сказано, — оторвавшись от конспектирования, угрюмо фыркнул гвардеец. — Только об этом и думал целыми днями, вражина.

— Ну, вот! А тут… Ну не верю я в такие совпадения! — оставив высокий штиль, в сердцах пристукнул кулаками по столу Иван, — Схожесть ведь с картиной невероятная! Если его побрить и причесать, конечно… Но, самое главное, родинки! Точь-в-точь! И на тех же местах, что и у царевича на портрете! Конечно, эта версия не объясняет появление кабана, но зато становится понятно, где Мечеслав был эти пятьдесят лет, и почему про него ничего не было слышно!

— Хм… — почесала в затылке Серафима.

— Хм… — присоединился к ней Макар.

— Думаете, я ошибаюсь? — обиделся Иванушка. — Или выдумываю?

— Да нет, Вань, ты чего… — рассеяно отмахнулась от подозрений супруга царевна. — Не в этом дело.

— А в чем тогда?

— А в том, что испытания у нас в самом разгаре, если ты забыл… Кстати, завтра — или, уже сегодня?.. в шесть утра встреча у управы, помнишь?.. А еще собраться надо, и хотя бы сделать вид, что поспали… Слушай, а может, лучше там спать заляжем? Чтоб утром через полгорода не тащиться, а?.. Так, погоди, о чем это я?..

— О том, что через неделю с небольшим среди претендентов выявится победитель, который и станет новым царем по нашим же правилам, — пасмурно проговорил Иванушка. — Но это при условии, что мы раньше не докажем, что Спиря и есть тот задранный — а, вернее, не задранный… или недозадранный?.. нет, не додранный… Короче, недоеденный пятьдесят лет назад медведем царевич.

— Ну, насчет правильности твоего предположения еще думать надо и думать… — осторожно протянула Серафима.

— Да-а… Доказательства нужны… — вздохнул Макар. — Где-юре, где-факто…

— Но где взять-то?

— А вот для этого я и предлагаю после второго испытания наведаться в Неумойную! Тамошние старожилы просто обязаны что-то знать! Вот было бы здорово, если бы они и впрямь подтвердили, что пропавший Мечеслав — на самом деле наш Спиря! — оживленно воскликнул Иванушка.

— Или помогли отыскать настоящего царевича, сколько бы лет ему ни было, — хмуро подытожила Сенька. — Может, я, конечно, и ошибаюсь, но мне кажется, что для страны кто угодно будет лучше, чем эти стервятники…

Потрясенный, ошарашенный солдатик, начисто позабыв и про незавершенную шутку, и про поручение, и про давно спланировавший на другую сторону коридора листок, с пылающими щеками и трясущимися от волнения руками попятился до угла, где из последних сил догорал позабытый факел.

Подумать?!..

Подумать?!?!?!

Да чего тут думать!!!

Думать тут нечего!!!

Всё сходится!!!

Это же и ежу ясно: гвардеец царевича Ивана Спиридон и в самом деле настоящий царь!!!

Ну и ну!..

Ну и дела!..

Это ж рассказать кому — не поверят!..

Рассказать…

Если я прямо сейчас это никому не расскажу, то точно или лопну, или взорвусь, или с ума сойду, чтоб меня верява съела!

Спиридон — царь!..

Бывает же такое!

Невероятно!

Кому бы рассказать, кому бы рассказать, кому бы…

Жукан же, сапожник, которого попросили помочь ему, Карасичу, в карауле сейчас на воротах!

Хотя, караулит он, как же, знаю я его… Дрыхнет, поди, уже во всю.

А вот сейчас-то я его и разбужу! Небось, до утра потом с выпученными глазами простоит!

А завтра матери скажу, и сеструхам, и тетке Утятишне — вот рот-то откроет! — и… и… и Галчинке. А то всё глядит на меня как на дармоеда: все мужики работают, а я, мол, только щеки надуваю да каблуками перед начальством щелкаю…

Сразу зауважает, чай!

И в гости, может, пригласит…

А еще можно рассказать дядьке Комарину — он нам в прошлом году взаймы репы давал, и бабке Лошаде — она с бабушкой-покойницей подружка была, и плотнику Лещаку — он забор матери помогал поправить, когда тот от урагана завалился, и…

К вечеру следующего дня о том, что гвардеец Спиридон есть ни кто иной, как чудом переживший покушение Костея царевич Мечеслав, не знал только он сам.

* * *

Утром, едва первые лучи холодного солнца коснулись ржавых крыш Постола, четыре отряда охотников — разодетых по последней моде пятидесятилетней давности и вооруженных до зубов, ушей и макушек всем, что хотя бы теоретически могло нанести вред несокрушимому и легендарному кабану — собрались у городской управы, за полчаса до назначенного срока.

Возбужденно храпели кони, псы хрипло рычали на натянутых, словно нервы претендентов, сворках, охотники гарцевали на скалящих зубы почище псов скакунах, перебрасываясь отрывистыми сухими фразами…

Откуда-то издалека и слева вдруг гулко и раскатисто громыхнул то ли ранний воз, то ли запоздалый гром.

Дворяне притихли на мгновение, кони выгнули шеи, собаки потянули носами, и все с любопытством уставились туда, откуда донесся неожиданный звук.

— А я недавно… читал… — осторожно выговорил малознакомое слово барон Бугемод, — что в некоторых частях света бывает поздняя осенняя гроза… практически зимняя…

Конкуренты заинтересовались и навострили уши, хоть и не подали виду.

— Аборигены Суверенных островов… или Суеверных?.. верят, что это — особо важная примета, — припоминая прочитанное два дня назад перед первым испытанием, медленно проговорил барон, наслаждаясь всеобщим вниманием и уважением. — Знамение свыше, так сказать… Считают, что оно предрекает великие события. И кто первый его услышит — может загадывать желание. И оно обязательно сбудется.

— И что, действительно сбываются? — недоверчиво прищурился граф.

— Смотря какое желание загадаешь, — тонко усмехнулся новоявленный знаток обычаев дальних стран. — Но, думаю, всем понятно, какое желание загадаю сейчас я…

— При чем тут ты, Жермон? Гром услышал первым я, — с самодовольной ухмылкой сообщил всем вокруг Дрягва. — Мне и желание загадывать.

— Почему это тебе? — неприязненно нахмурился под волчьим малахаем с пучком фазаньих перьев Карбуран. — Я первый повернул в сторону грома голову!

— А, по-моему… — раздраженный, что такая важная информация, как стопроцентное исполнение желаний прошла мимо него, начал брюзжать Брендель, но осекся.

Потому что в проеме стройной, покрытой замысловатой лепниной на общественно-политические темы арки, за квартал от томившихся в ожидании отмашки на старт охотников, медленно перебирая копытами, показалась упряжка из пары измученных белых лошадей, утомленно влекущая за собой старую облупленную карету.

А за ней, устало перебирая тяжелыми копытами — четверка гнедых тяжеловозов, запряженная в самый большой арбалет на колесах, который только можно было вообразить на трезвую голову.

— Что это?.. — передумал ворчать и вместо этого совершенно неожиданно для всех, и для себя в том числе, совершенно искренне удивился Брендель.

Жермон, окрыленный внезапно обрушившейся на него, как гром с пресловутого зимнего неба, репутацией всезнайки и завзятого книгочея, важно прищурился, разглядывая загадочное явление, продумывая веский и авторитетный ответ…

Но в этот самый момент раскидистое осадное орудие, влекомое гнедыми, зацепилось своим краем за край арки и встало намертво.

Утомленные тяжеловозы, не желая искать другого повода для отдыха, мгновенно переглянулись, не исключено, что перемигнулись, пожали могучими плечами и смиренно сдались, понурив хитрые морды.

Возница на передке лафета покачнулся, встрепенулся от полусонного ступора, спешно продрал мутные очи и оголтело защелкал в воздухе кнутом над склоненными конскими головами, звучно изрыгая страшные эпитеты. Его помощник отчего-то принял их на свой счет[107], моментально скатился с лафета, подхватил утреннюю песню шефа и, не забывая вплетать в нее новые куплеты, кинулся к самовольно занявшему оборонительную позицию орудию. Не придумав ничего иного, он принялся раскачивать тяжелую станину вправо-влево, то ли намереваясь расшатать арку, то ли надеясь, что арбалет, упрямо переживший дорогу, развалится хоть здесь, и тогда проблема устранится сама по себе.

Понаблюдав за борьбой человека с машиной еще с полминуты, возница решил, наконец, к какой из сторон присоединиться, неуклюже сполз с козел и, зябко похлопывая себя по плечам и бокам, на негнущихся ногах направился к полю боя: не вытащу, так хоть согреюсь.

Процессом извлечения/протискивания/доламывания арбалета сбежались любоваться все восемьдесят дворян, столько же коней и сорок собак.

Арка содрогалась и крошилась на головы ретивой команде штукатуркой, раствором и обломками камней[108], но не сдавалась.

Костеи — благородные и не слишком — первые полминуты упивались действом молча, но потом их прорвало. Добрые и не очень советы, пожелания и комментарии, один другого заковыристей, так и сыпались на незадачливых артиллеристов, и те не знали, продолжать ли им сражаться с непокорным орудием, или бросить всё и сбежать от стыда подальше.

Но, увлекшись нежданным развлечением, никто, кроме одного-двух[109] человек не заметил, что облезлая карета с неопознанным полустершимся животным на дверцах неспешно остановилась недалеко от них. И на серый утренний свет, не дожидаясь помощи съежившегося и, скорее всего, окоченевшего на запятках бородатого лакея, выплыла непотопляемым дредноутом неизвестная дама двухметрового роста и веса ему под стать, в потрясающей воображение и устои мировой моды широкополой шляпе из черного соболя с белыми меховыми цветами, оранжевыми меховыми же фруктами и чучелом настоящего тетерева.

Тем одним, который даму заметил гарантировано, был барон Бугемод.

— Ба!.. — только и сумел обреченно проговорить сразу съежившийся и уменьшившийся в габаритах и напыщенности Жермон. — Ба…

— Здравствуй, Мотик, — проговорила дама звучным мелодичным голосом, привыкшим повелевать и способным, наверное, перекрыть любой грохот на поле боя, где застрявшее чудо инженерной техники могло когда-то употребляться. — Не ожидал, наверное, увидеть здесь и в такую рань бабушку Удава, мой мальчуган?[110]

— Ба…бушка?.. Зачем ты здесь? — округлив глаза, страшным шепотом, разносящимся по всей улице, лихорадочно затараторил барон с высоты своего коня. — Претенденты на престол сейчас отправляются на охоту за гигантским кабаном, и…

— И любимая ба Мотика привезла ему то, без чего это ваше мероприятие превратится в охоту гигантского кабана за претендентами на престол, — с величавым достоинством прогудела старушка и довольно ткнула в сторону подарка черным веером из крашеных павлиньих перьев.

— ЭТО?!.. — челюсть Жермона медленно отвисла, очи выкатились, руки опустились, выронив поводья. — Это… ты… мне?!..

— Тебе, малыш, — нежно прокурлыкала вдовствующая баронесса, неофициальный, но общепризнанный матриарх рода Жермонов, любовно окидывая увлажнившимся взором героическую фигуру Бугемода. — Как я счастлива, что успела к тебе вовремя, что мы нигде не сломались и не застряли!..

Жермон нервно подскочил в седле и бросил людоедский взгляд на безуспешно бьющихся вокруг арбалета, словно мухи об лед, слуг бабушки Удава.

— Но, ба!.. бушка… Мне вовсе не… — начал было робко он, но тут же осекся, потому что вдруг осознал, что теперь семьдесят девять пар заинтересованных глаз были устремлены на него: рейтинг сентиментального шоу встречи бабушки и внука молниеносно побил даже такой невиданный аттракцион, как застрявшее посреди столицы в арке Искусств осадное орудие.

Первым нужные слова нашел Брендель.

— Нам что-то не сказали, любезнейший барон, и мы вместо охоты отправляемся на войну? — невинно похлопав глазками, кивнул он в сторону накрепко застрявшего в проеме неуступчивого архитектурного сооружения военного монстра.

— И теперь вы пытаетесь прихватить с собой еще и осадную башню? — ехидно поддержал Бренделя Дрягва.

— А где будете делать подкоп под кабана, уже решили? — надул щеки и фыркнул Карбуран.

— Нет, он будет брать его штурмом, лестницы идут со следующим обозом! А из арбалета он будет бить уток! — предположил граф и залился мелким дребезжащим смешком, словно подавая сигнал остальным.

И три четверти охотников демонстративно, но от души расхохотались в адрес медленно заливающегося багровой краской Жермона.

Еще четверть искренне жалела, что такая роскошь им не доступна.

Баронесса выдвинула вперед нижнюю челюсть, распахнула веер и обвела предающуюся веселию братию взглядом наводчика пресловутого арбалета за оптическим прицелом.

Потом разящий наповал взор был переведен на внучка.

— Мотик? — музыкальным сопрано проинтонировала бабушка, вскинув домиком выщипанные и подведенные угольком брови, и барон понял, что мосты к отступлению только что были не просто сожжены, но смешаны с органическими удобрениями и разбросаны по дальним полям и огородам.

— Смейтесь, смейтесь, милейшие, — презрительно задрал нос и оттопырил нижнюю губу барон. — Хорошо смеется тот, кто стреляет последним. Спасибо, мадам: вы прибыли очень вовремя! Замечательный экземпляр! Кому, как не нашему роду, знать, как надо избавляться от назойливых вредителей!

И, довольный своей многозначительной отповедью таким назойливым вредителям, барон Бугемод обратил высочайшее внимание на безуспешно пытающихся протиснуть арбалет пятьдесят шестого размера сквозь арку сорок четвертого, с пламенно речью:

— Эй вы, болваны, прекратите! Да объедьте вы ее по другой улице, раздери вас верява, вы же его так сломаете! Сомик, проводи их, да поживей!

Оруженосец барона торопливо проглотил, едва не подавившись с летальным исходом[111], ухмылку, кивнул и поскакал к обвисшим в изнеможении на орудии горе-артиллеристам.

— Разворачивайтесь, разворачивайтесь, деревенщины, раздери вас верява!..

Убедившись, что семейная реликвия передана в надежные руки, старушка извлекла из складок собольей шубы резную коробочку красного дерева с инкрустацией из слоновой кости, нажала длинным крашеным ногтем скрытую защелку и откинула крышечку.

После этого на свет из того же кармана появилась длинная, изящно изогнутая ореховая трубка.

Не обращая внимания на окружающих, баронесса с удовольствием набила чашечку курительной смесью. Лакей с дымящимся трутом подскочил незамедлительно, и через полминуты бабушка Удава уже задымляла окружающую атмосферу с выражением отрешенного блаженства на морщинистом лике.

Графа Бренделя, судя по ехидному выражению его хитрой мордочки, происходящее только что вдохновило на еще один потрясающе остроумный комментарий, но лишь он собрался его сделать достоянием общественности, как двери управы распахнулись, и в морозное утро дружным, хоть и не совсем стройным отрядом высыпало жюри под предводительством лукоморской четы.

Серафима раздавала избранным наблюдателям последние указания, Иван — сухие пайки.

— …на запад иду я, Барсюк и Воробейник, на юг — Кондрат с Коротчей и Медьведкой, на север — Спиридон, Комяк и Хвилин…

— А что делают в жюри эти… э-э-э… военные?

— Они не в жюри. Они рядом. Страхование от несчастных случаев на охоте, я бы сказала…

— …тут хлеб и вареное мясо, а здесь мяса не хватило, и положили рыбу… вяленую… и хотели еще по луковице положить, но лук тоже кончился… а вчера днем из Стеллы хурму привезли… задешево… и вот мы тут посовещались и я решил… только она не совсем зрелая… так сказать… но зато по пять штук!..

Скрученные бумажки с названиями сторон света были извлечены из иванова кармана и на глазах претендентов брошены в шапку Спиридона.

Тот старательно свел края своего малахая вместе, яростно затряс его, словно рассчитывал растрясти бумажные трубочки на молекулы, но через минуту — то ли передумал, то ли решил, что цель достигнута — снова раскрыл.

Четыре бумажки, прижавшись друг к другу, жалкой кучкой лежали на дне шапки.

— Прошу тянуть жребий, — торжественно пригласил Иванушка.

Четыре руки как четыре голодные кобры метнулись к малахаю, столкнулись над целью, и дошло бы дело до рукоприкладства, если бы не Сенька.

— В алфавитном порядке, господа претенденты, в алфавитном берем!

Руки и их обладатели замерли, впав в ступор.

В алфавитном?..

Это как?

Если бы не один из самых просвещенных людей царства Костей того времени, граф Брендель[112], такое необдуманное заявление могло отложить отбытие охотников на неопределенное время, но он справился, и всего через пять минут претенденты на трон страны Костей узнали, что Брендель идет на восток, Карбуран отправляется на запад, Дрягве достался юг, а Жермон при поддержке затерявшейся пока на соседних улицах артиллерии ищет удачи на севере.

Иванушка, смутно чувствуя, что от него моментом требуется нечто большее, нежели бутерброды с зеленой хурмой, взобрался на коня и произнес небольшую, но запутанную речь, призванную вдохновить участников на охотничьи подвиги.

Закончил он ее традиционным пожеланием:

— …И, как говорится, ни пуха вам, ни пера!..

Но тут же, подобно кабану из засады, выскочила и обезоружила его одна, но предельно логичная мысль.

Они же на кабана идут охотиться, при чем тут перья?..

Тут же, непрошено, автоматически и мгновенно, всплыл и сорвался с языка запасной вариант:

— В смысле, я хотел сказать, ни хвоста, ни чешуи…

Какая чешуя?!.. Это же кабан!!!

А что у них, у кабанов, там бывает?..

Хм…

— То есть, конечно, ни уха, ни рыла!..

На такой мажорной ноте закончилась официальная часть проводов удалых охотников, и остающиеся в городе члены жюри дали отмашку стартовать.

Время пошло.

Спящий город разбудили и заставили вздрогнуть и перевернуться в своих и чужих постелях голоса четырех серебряных рогов, и охота на исполинского вепря началась.

Четвертый час отряд барона Бугемода продирался сквозь редколесье и кустарник северного склона Кукушкиной горы.

Там, где отряды остальных дворян проскакали бы на полном ходу и не заметили преград, фамильное осадное орудие Жермонов не могло равнодушно пройти мимо ни одного дерева.

Чтобы его охотничья партия продвигалась по лесу хоть со сколько-нибудь значительной скоростью, впереди нужно было бы пустить семь-десять артелей лесорубов-стахановцев. Но лесорубов не было и, яростно скрипя зубами и проклиная все горы, деревья и кусты вместе взятые и каждый по отдельности[113], благо времени у него для этого было предостаточно, барон с тоской окидывал блуждающим взором открывающуюся перед ним картину.

Может, в другое время и при других обстоятельствах ноябрьский лес, припорошенный еще не начавшей таять под бледным дневным солнцем хрусткой морозной крупкой, и вызвал бы у него иные чувства, но только не сейчас, когда один и тот же вид нагло и назойливо мозолили ему глаза на протяжении несколько часов, а окружающие его сосны и осины он уже начал узнавать в лицо.

Еще немного, чувствовал барон, и я начну с ними здороваться.

Или, что самое ужасное, они со мной.

В сорока метрах за его спиной, уже почти невидимая (если не поворачиваться в ту сторону и не вглядываться хоть сколько-нибудь пристально) лежала дорога. Впереди — вся Кукушкина гора, вообще-то больше напоминающая перевернутое блюдце, но для него сейчас — высокая и неприступная, как самый несговорчивый пик самой удаленной горной страны.

С мыслями и чувствами человека, почти законный престол которого со скоростью сорок метров в полдня уплывает у него из-под носа, Жермон наблюдал за отчаянной, но безрезультатной возней расчета с бабушкиным подарком.

Если бы сейчас выражение его лица увидел кабан, то тут же скончался бы от разрыва сердца.

Но, к несчастью для барона и к счастью для кабана, встреча их откладывалась на неопределенное время, и злополучному Бугемоду оставалось только свирепо оглядывать окрестности и бессильно кипятиться в собственной желчи.

Кони в упряжке орудия рыли копытами землю, пытаясь дать задний ход и выпутаться из зарослей шиповника, возникших перед ними будто из-под земли. Егеря, переквалифицировавшиеся в артиллеристов, безнадежно сыпали проклятьями, уже почти не стесняясь присутствия хозяина. Собаки на одной сворке, оставив всякую надежду на хоть какое-нибудь продолжение так замечательно начинавшейся охоты, сбились в кучу под сухой сосной и оттуда сверлили душераздирающими укоризненными взорами хозяев. Остальные охотники свиты, не смея покинуть своего господина надолго, шагом катались вокруг и старательно делали вид, будто так оно и должно быть, и что если бы охота проходила по-иному, то они бы страшно удивились.

Короче, время неумолимо приближалось к обеду.

Устав слушать уханье и недовольное бурчание пустых со вчерашнего дня желудков, члены жюри обменялись понимающими взглядами и, решив, что даже если охотничья партия совершит героический прорыв и продвинется за час еще на пять метров, то догнать их все равно будет несложно, развели костерок.

С сомнением и неоднократно осмотрев со всех доступных сторон и обнюхав доставшийся им сухой паек, они насадили на прутики и пристроили над огнем черствый черный хлеб вперемежку с глазастой вяленой рыбой и бледно-оранжевыми кусочками твердокаменной хурмы.

Каждое их движение сопровождалось косыми завистливыми взглядами команды Жермона.

Были ли томные взоры в адрес чужой трапезы перехвачены бароном Бугемодом, созрела ли вдруг стратегия, настаивавшаяся всё утро, или бурным течением отпущенного времени размыло и унесло благоговение перед несгибаемым матриархом рода, но Жермон хлопнул в ладоши, энергично потер руки — перчатка о перчатку — и торжественно, во всеуслышание объявил:

— Скоро обед…

Поднявшийся оживленный гомон, впрочем, умер через секунду, когда последовало продолжение речи:

— …а, кроме меня, его еще никто не заработал. Сборище бездельников и дармоедов, ничего не смыслящих в охоте — вот кто меня окружает.

— Но, ваше превосходительство…

— Молчи, Выдрень, и слушай, — сурово сдвинул кустистые брови барон. — Сейчас вы разобьетесь на три отряда, поделите собак и отправитесь искать след. Возчики займутся приготовлением еды на всех. Через два часа я жду вас на этом месте с докладами. Вопросы есть? Нет? Так валите отсюда, раздери вас верява, не стойте, как пни!!!

Пять минут спустя вокруг упрямого арбалета не осталось никого, кроме барона, его оруженосца Сомика, орудийного расчета — возчика и двух лохматых парней глуповатого вида, и нетерпеливо поглядывающих на свой неспешно поджаривающийся обед членов жюри.

По распоряжению Бугемода оруженосец и возчик тоже развели костер, подвесили над огнем двадцатилитровый котел, извлекли из дорожных мешков бурдюки с водой, почищенные овощи, порезанной мясо и занялись приготовлением охотничьего рагу[114].

Сам же барон, натура деятельная и праздности не переносившая в принципе, спешился, встал рядом, скрестил руки на груди и принялся руководить процессом.

Учитывая его настроение, бедным поварам не удалось сделать правильно ни одного движения. Дрова в костре были не той породы, не того размера и степени сухости. Котел был подвешен то криво, то косо, то высоко, то низко, то вверх ногами. Воды в него было налито то слишком мало, то слишком много. Овощи крошились то слишком крупно, то слишком мелко. Картошку бросили вперед морковки. Мясо положили слишком рано. Посолили слишком поздно. Упустили в котел ложку. Половник. Шапку. Уронили в рагу целую луковицу. Просыпали на землю приправы. Собрали их вместе с травой, листьями и землей. Встали не тем боком не с той стороны…

Когда затравленные кашевары, истерично вздрагивающие при каждом баронском вдохе, уже всерьез обдумывали, прыгнуть им в этот котел самим, или сунуть туда его превосходительство, энергичному барону пришла в голову новая мысль, и он вдруг и сразу потерял к ним всякий интерес.

Разве приготовление какой-то еды — достойное занятие для будущего правителя целой страны?

Настоящего царя, каким, без сомнения, он собирался стать через полторы недели, должны волновать настоящие дела государственной важности: охота, маневры, войны и… и…

И слегка расфокусированный взор предавшегося мечтаниям барона упал на то, чего старательно и целенаправленно избегал последние несколько часов.

Охота, маневры и война.

Охота и война…

Жермон застыл с задумчиво-озадаченной физиономией, чувствуя, что идея притаилась где-то рядом, и не желая спугнуть нечастую гостью в незнакомом помещении…

И тут его озарило понимание всей провидческой гениальности вдовствующей баронессы.

Охота как война!!!

За гигантским кабаном не надо гоняться как за простой свиньей! Найти его — даже не половина дела, а всего лишь десятая часть. Главное — убить, а если слухи о его размерах правдивы, простой рогатиной это будет сделать невозможно.

Значит, его надо найти и загнать под выстрел арбалета!

Вот каков был план бабушки Удава!

Но не был ли он испорчен за время, проведенное в пути? Не расшатались ли крепления? Не ослабли ли канаты? Не заклинивает ли лебедку?

А в городе?.. Его же едва не разломали в этой дурацкой арке!..

Действовать надо было немедленно.

— Эй, вы! — властно уперев левую руку в бок, правой он махнул артиллеристам, предусмотрительно спрятавшимся от высочайшего неудовольствия под елочкой и несколько самодовольно наблюдавшими за суровыми испытаниями кашеваров. — Ваша машина исправна?

— Исправна, ваше превосходительство, — обреченно вздохнув, выбрались они из укрытия и склонили головы.

— Проверьте и покажите, — распорядился Жермон.

— Прямо здесь? Так ведь лес кругом, — недальновидно попытался образумить хозяина один из парней.

Не исключено, что если бы вся баронская свита думала день и ночь, без перерыва на обед и сон, они и смогли бы придумать что-нибудь, что разъярило бы Бугемода быстрее и сильнее.

Но вряд ли.

— Болваны!!! Остолопы!!! Безмозглые чурбаны!!! Тупицы!!! — возопил Жермон, обращаясь к равнодушно сереющему сквозь кроны деревьев небу. — А где, по-вашему, мы будем стрелять в кабана?!.. В Постолке?!.. В городе?!.. У тебя в огороде?!..

Под безостановочным градом язвительнейших вопросов и предположений касательно всех аспектов их рождения, жизни и умственных способностей, артиллеристы вскочили и кинулись готовить арбалет к залпу с такой скоростью, будто кабан уже несся на них сквозь кусты и подлесок.

Жюри перестало отплевываться от горячей, вяжущей рот хурмы с запахом подгоревшей вяленой рыбы и, как один, принялись заинтересованно следить за суетой вокруг осадного деревянного чудовища.

— …Крути, крути давай, на полную, не лодырничай, раздери тебя верява! — не терпящим возражений сердитым басом командовал барон расчетом.

Оба парня, пыхтя и обливаясь не по сезону потом, как заведенные вертели рукоятку лебедки, натягивающую канат-тетиву. В направляющем желобе уже покоилась, уставившись в небо, стрела — толстенный кол, обожженный для твердости с острого конца: отпускай защелку и стреляй. Арбалет, несмотря на возраст, отсутствие боевых заслуг и дальнюю дорогу находился в полной готовности к чему угодно.

Удовлетворенный проверкой Жермон облегченно выдохнул, с утомленным, но счастливым видом откусил от зажатого в кулаке расстегая половину[115] и отошел на шаг, первый раз за день со спокойной душой любуясь подаренным дальновидной бабушкой супероружием.

Хвилин, Комяк и Спиридон, еще десять минут назад ускоренно дожевавшие из своего обеда то, что было съедобно и медленно — то, что съедобно не было[116], сплоченным гуртом подошли к машине и теперь с видом ведущих экспертов оборонно-нападательной промышленности ходили вокруг, разглядывая простой надежный механизм, простукивая дубовые балки и попинывая массивные колеса.

— А что, завалит такая кабана? — степенно поинтересовался мнением приятелей Комяк и, задумчиво прищурившись, пощелкал ногтем по басовито загудевшему канату.

— По-моему, завалит, — сделав еще один круг и заглянув зачем-то под лафет, уверенно вынес вердикт Хвилин.

— А, по-моему, нет, — неожиданно прищурился, склонил голову набок и стал делать руками загадочные размашистые жесты Спиридон.

— Это почему еще?! — закашлялся, чуть не подавившись осетринным заливным барон, и с неприязнью и подозрением хмуро уставился на солдата.

— Да потому, — снисходительно пожал могучими плечами гвардеец. — Стрела у вашего баронства вот так торчит, торчмя, и стало быть, полетит она вот такочки, горкой…

Поискав глазами, где бы воплотить свои мысли во что-нибудь материальное, он повозил ногой пятьдесят шестого размера по земле, расчищая площадку соответственных габаритов, подобрал рядом палочку и принялся чертить.

— Вот, глядите. Вот это арбалет….

В замороженной пыли появилось не сравнимое ни с чем[117] изображение.

— Вот стрела на этой штукуёвине лежит. Если тетива натянута до отказа, как сейчас, и ее отпустить, то она полетит где-то вот так…

— Ну? — нетерпеливо нахмурился Жермон и раздраженно оглянулся. — И кто мне там в ухо пыхтит?

— Простите, ваше превосходительство!.. — испуганно отпрыгнул возчик, которому места в первом ряду вокруг импровизированного планшета не хватило.

— …а вот это — кабан… — бессовестно соврал Спиридон, продолжая рисовать.

На самом деле больше всего существо, возникшее на земле, походило на дыню-мутанта на четырех огурцах.

— …Наши, кто его видел, говорят, что в холке он метра три будет…

— У страха глаза велики! — отважно хмыкнул из-за спины барона Сомик, не выдержав искушения и оставив неспешно закипающий обед без присмотра.

— Я погляжу, какие у тебя, парень, глаза станут после того, как он тебе под зад пятаком наподдаст, — сурово вступился за друзей Спиря. — А сейчас я не про это вам талдычу, а про то, что ежели кабан будет стоять здесь, а стрела полетит так… то ему подпрыгнуть надо будет, чтобы под острие попасть!

— Хм… — сжал квадратный подбородок в пятерне барон. — Хм. Хм. Хм… Да кто мне там в ухо пыхтит!..

Дальше события развивались сумбурно, но энергично.

Все оставшиеся на прогалине приняли живейшее участие в регулировке арбалета, обсуждении углов, траекторий, скоростей и особенностей сопротивления материалов и диких вепрей. Барон, оруженосец, трое членов жюри, двое артиллеристов и возчик ошалело, с горящими неземным огнем рационализаторства и изобретательства очами носились от орудия к росшей не по минутам, а по секундам проплешине со схемами и, уже почти не взирая на чины и ранги, орали друг на друга:

— …так она у тебя мимо пойдет!..

— …выше, выше поднимай!..

— …кто мне пыхтит в ухо?!..

— …а ежели он бегом помчится?..

— …а коли свернет?..

— …угол положе надо, тебе говорят, дубина стоеросовая!..

— …сам стоеросовая!..

— …да кто мне там всё время в ухо пыхтит, а?!..

— …навесом, навесом надо попробовать!..

— …крути, крути ту штукуёвину, мало еще!..

— …если он отсюда, скажем, приближаться станет, то надо поправку взять…

— …ага, на ветер!..

— …нет, на дурака…

— …да какой идиот мне опять пыхтит в ухо?!.. Меня это бесит!..

Едва не стукаясь склоненными головами, люди склонились над новым чертежом в мерзлой пыли.

— … да кто там опять пыхтит в ухо?!.. Еще раз кто хоть рядом дыхнет — получит в зубы!..

— …совсем прямо нельзя — в дерево попадет!..

— …калидор искать надо, калидор!..

— …на метку выводи, вон та эту…

— …на эту?..

— …на какую, на какую?..

— …отвянь, потом покажем…

— …ага, давай, расстояние вроде подходящее…

— … в ухо не пыхти, дубина, последний раз говорю!..

— …а если натяжение ослабить?..

— …куда еще — и так прямая наводка!..

— …на метку?..

— …да на нее, на нее…

— …на какую, на какую?..

— …да отвянь, говорю…

— …а если приподнять еще?..

— …вскользь пойдет…

— …не пойдет так, пошли, нарисую, как надо!..

— …ерунда, не так надо…

— …чешуя!..

— …опять пыхтишь, болван?! Да сколько можно!.. Ох, предупреждал я, раздери тебя верява!!!..

Раздраженно, словно его оторвали от самого важно на Белом Свете занятия, Жермон сжал кулак, размахнулся и, не глядя, ударил тупоумного пыхтельщика, несмотря на все предупреждения, снова нахально расположившегося у него за левым плечом.

Кулак скользнул по чему-то мокрому и горячему, застрял вдруг, и вся рука взорвалась острой раздирающей болью.

Барон охнул и гневно обернулся, готовый рвать и метать — естественно, клочки своего зарвавшегося обидчика…

И застыл.

Он обещал дать в зубы тому, кто будет у него пыхтеть под ухом — и сдержал свое обещание.

Прямо перед его носом его же руку держали, медленно сжимая, самые огромные зубы, которые он когда-либо в своей жизни видел или воображал.

И принадлежали они колоссальному бурому, с грязной тусклой свалявшейся шерстью медведю.

Мутные, полубезумные, наливающиеся кровью глаза недобро вперились сверху вниз в побелевшую, как первый снег, физиономию Жермона, смрадное дыхание облаком зловонного пара ударило в нос подобно ковшу золотаря, а над постаравшейся вдавиться в плечи буйной баронской головой многозначительно зависла громадная, размером с бревно, лохматая когтистая лапа.

— Развери… тебя… дерява… — только и смог выдавить остолбеневший барон Бугемод перед тем, как совершил деяние, настоящего охотника — ни за престолом, ни за кабаном — не достойное.

Он лишился чувств[118].

Группа баллистической экспертизы, отвлеченная от тонких расчетов неожиданно накрывшим их телом барона, недовольно подняла головы, и…

— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!..

…бросилась врассыпную с низкого старта с такой скоростью, что медведь опешил, ошалело моргнул и, не выпуская руки Жермона из пасти, сел.

Порыв шального ветерка налетел вдруг со стороны дороги, в ноздри задремавшим было лошадям ударил запах зверя, и обуянные первобытным ужасом, кони взвыли, взвились на дыбы и рванули, что было сил.

Иноходцы барона и его оруженосца скрылись из виду почти мгновенно, побив личным примером теорию, что живое существо не может развить скорость от нуля до трехсот километров в час за две секунды.

Ездовым лошадям потребовалось на тот же самый подвиг на две секунды больше — постромки, всё-таки, были новые, из моченой бегемотовой кожи.

Внезапный треск, визг и топот толчком вывели медведя из ступора — и прямиком в ярость. Проревев сквозь сомкнутые зубы что-то похожее на «деряваразвери», он поднялся на задние лапы, свирепо ударил передними воздух, будто незримого врага, покачнулся, потерял равновесие, упал на все четыре лапы и, неистово рыча, принялся топтаться на месте и исступленно мотать мохнатой башкой.

Забыв при этом выпустить барона.

Обмякшее двухсоткилограммовое тело злосчастного претендента на костейскую корону летало вправо-влево, словно тряпичная кукла, изредка задевая деревья, а лесное чудовище с каждым взмахом огромной головы все свирепело и свирепело, и безумный хриплый рев, казалось, уже заполнил до отказа лес, и громадными, сдирающими кожу волнами начал стекаться и заливать город.

Было ясно, что еще несколько секунд — и бедному барону придет конец.

Но тут из-под откоса, без кровинки в лице, но с мечом в сжатом до судороги кулаке выскочил Спиридон и с отчаянным воем, едва не заглушившим медвежьи рулады, бросился на опешившего от такой наглости гигантского зверя.

Тот подавился своим рычанием, недоуменно попятился, отступая на несколько шагов, остановился, упрямо мотнул бароном…

Почти двухметровая фигура Жермона в краткую секунду промелькнула мимо острия стрелы.

Сталь замкá вспыхнула ослепительным зеленым огнем, разлетаясь на куски, и кол — прямой наводкой — точно ударил в ту самую загадочную метку, куда так тщательно нацеливали его несколько минут назад артиллеристы.

Разбрасывая горящие ветки и уголья.

Двадцатилитровый котел с медленно подгорающим рагу, подброшенный вонзившимся в кострище бревном, подлетел, кувыркаясь, и смачно плюхнулся под задние лапы остервеневшего монстра, щедро выплеснув ему в тыл то содержимое, которое еще не успело прилипнуть к его стенкам.

Чудище взвыло дурным голосом, и, выплюнув недогрызенную жертву, очертя башку ринулось в лес, ломая, сметая и круша всё на своем пути.

* * *

— …Ну, а дальше? Что было дальше? — Серафима и Иванушка, переглянувшись напряженно, с одинаковыми мыслями в голове, в один голос поторопили Спиридона с окончанием рассказа о катастрофически окончившейся для барона охоте.

Потрясающую весть о случае на охоте лукоморцы, жюри и конкуренты Жермона узнали только когда вернулись в город вчера вечером, после двух дней бесплодных попыток отыскать в окрестных лесах под дождем, изредка прекращающимся, чтобы смениться снегом, хоть какие-нибудь следы злонравного свина.

Раненого барона в тот же день привезли в город и устроили в его особняке под присмотром бьющейся в истерике бабушки[119], придворных знахарей, придворных шепталок, придворных травников, придворных аптекарей, придворных костоправов и просто придворных придворных. Запеленатый в гипс, как куколка очень большой и очень уродливой нелетающей бабочки, барон Бугемод лежал в беспамятстве, и все подробности позавчерашнего происшествия были известны широкой публике исключительно со слов разбежавшейся в самый кульминационный момент свиты и членов жюри.

Окончание же истории знал только один человек[120], которого и интервьюировали сейчас в бывшем кабинете градоначальника в городской управе.

— Дальше?.. — задумчиво и хмуро, словно еще раз переживая обрушившиеся на их головы события двухдневной давности, повторил гвардеец. — Преследовать мы, естественно, медведя не стали. Как вы, наверное, уже догадались. Оруженосца сняли с елки и в город за каретой послали. Не на руках же бедолагу тащить. Потом вернулись бароновы охотники… Тоже картина еще та была. Одной стороной морды лица изображают героизм, а другая счастьем светится от того, что их в тот момент с нами не было. Потом, когда карета прибыла, погрузили его лакеи со знахарем придворным тихонечко и поехали легонечко. Вот и весь сказ.

— А арбалет? Почему он выстрелил? — вскинул на друга озабоченный взгляд Кондрат.

— А верява его знает… — попытался поднять плечи выше ушей и скроил недоуменную мину Спиря. — Замóк я отыскал потом, всю поляну обползал, куски собирал, пока карету ждали. Так вот: он не просто сломался. Как мечом его разрубило. Ивановым, конечно, не каким попало. Там же сталь была — о-го-го! Хвилин, министр наш плавок, или как там его Серафима обозвала, объяснил, что это — усталость металла. Явление природы такое металлургическое. Может, он и верно устал? Вон, в какую даль орудие-то таскали: от зàмка у верявы на задворках до города, потом туда… Да и, раз умный человек такое говорит, значит, наверное, так оно и есть?..

— А ты сам-то как мыслишь? — Макар с любопытством патологоанатома поднял глаза от заполняемого на лету событиями последних двух дней дневника.

— Сам-то? — переспросил Спиридон, подумал с пару секунд, хмыкнул и махнул рукой. — Чешуя это всё — устал, надоело, голова болит… На десять кусков ведь сразу разнесло! На десять, мужики!.. И бабы… то есть, ваше высочество… конечно… я хотел сказать… Как Находка ручку приложила, вот о чем я!

— Ее не там было, — моментально встал на защиту октябришны Кондрат. — Она деду Щеглику в больничном крыле помогала — в городе эпидемия простудная.

— Да нет, ты чего, я ничего!.. — немедля сдался и принялся оправдываться Спиридон. — Просто говорю, что… А, вообще-то, между нами, какая разница, почему его разорвало? Главное ведь, что если бы арбалет не выстрелил, то и барону пришел бы конец, и мне до кучи. Если бы не драпанул вовремя.

— М-да… — глубокомысленно изрекла Серафима, подведя итог утреннего заседания городского совета в зауженном составе[121]. — Уж да уж… Куда уж… нам уж… уж… А медведь-то, кстати говоря, и впрямь большой был?

Спиридон честно задумался над вопросом, сосредоточенно сведя брови к переносице и подперев щеку ладошкой размером с обеденную тарелку и, наконец, промолвил:

— Конечно, я вашего кабана живьем не видывал… Но если то, что вы расписали, хоть в половину правда, то мой медведь вашему подсвинку как раз под стать. И, если уж на то дело пошло, то вы точно уверены, что тогда именно на кабана напоролись?.. А то, как говорится, у страха…

Но, при виде мгновенной и стремительно выходящей из-под контроля цепной реакции Кондрата и Сеньки, со всеми соответствующими разрушительными и членовредительными последствиями, гвардеец прикусил язык, нервно сглотнул и поспешно пошел на попятную вместе со стулом, уперся спиной в шкаф и поторопился оправдаться, пока волна народного гнева не накрыла его сим предметом мебели и не сплясала на месте его упокоения джигу:

— Да нет, нет, вы чего, ребята, ребята, не надо, я же пошутил!.. Просто я имел в виду, что не может же такое совпадение быть, чтобы два гиганта одновременно в наших лесах объявились!.. Это ж неспроста, вот что я имел в виду!.. Может, это тоже какая-нибудь примета, как дед Голуб про свинью говорил!.. Ребята, ребята!.. Только не ногами! Только не по голове!

— Проницательный ты наш… — слегка удовлетворенная демаршем, но всё еще не успокоившись, царевна отложила трехкилограммовую чугунную чернильницу и нехотя отобрала у Кондрата стул. — С дедом мы про трудности перевода потом поговорим. А сейчас у нас на повестке дня еще два похода.

— Какие? — встревожился Иванушка.

— К ложу болящего барона и в Неумойную, конечно.

— Чур, я в деревню! — подскочил царевич.

Сенька, с языка которой те же самые слова запоздали сорваться всего на пару секунд, скорчила кислую мину, вздохнула и грустно кивнула.

— Ладно… Договорились… Если совесть тебе позволяет… Остается узнать, где это благословенная обитель пчеловодов находится, и — вперед…

— Ну, это просто! — легкомысленно махнул рукой Макар. — В шкафу я видел карту центральной части страны Костей!..

После двадцатиминутного и всестороннего[122] изучения произведения картографического искусства размером три на четыре метра задача уже не казалась совету такой простой.

— Ну что, нашел?.. — то и дело, не отрывая глаз от коричнево-зеленых просторов, спрашивали они друг у друга, и с завидной и тревожащей регулярностью получали один и тот же ответ:

— Не-а…

Первым не выдержал Спиридон.

— Да сколько можно эту Неумойную искать! — рассерженно грохнул он кулаками по столу, и все подскочили. — Нет ее тут! Нету, и весь сказ!

— Может, призрак твой чего напутал? — с сомнением покосился Макар на царевну.

Сеньке оставалось только пожать плечами.

— Да что он, не знает, в какой деревне жил?..

— А, может, это карта неполная? — поднимаясь на ноги и отряхивая коленки, предположил Иванушка. — Вот ты, Сеня, тогда про мужиков из Соломенников рассказывала. А этой деревни я тоже здесь, между прочим, не видел.

— А, может, они потому на карте не отмечены, что маленькие слишком? — здраво предположил Кондрат, с кряхтением выбираясь из-под стола.

— И что теперь?..

Совет почесал в затылках и погрузился в раздумья.

Первая дельная мысль пришла в голову Спиридону.

— Ну, это просто! — торжествующе повторил он жест Макара. — Посылаем кого-нибудь на улицу, берем за шкворник любого местного, и он всё нам ясно и четко объясняет! Как оно?

— Действуй, — сладко улыбнулась Серафима не ожидавшему такого поворота гвардейцу, и тому ничего не оставалось, как с сомнением ухмыльнуться в ответ и отправиться претворять свою идею в жизнь.

Откровенно говоря, по дороге от стула к двери Спиридон на ходу внес поправки в свой гениальный план. Зачем далеко ходить, мокнуть, мерзнуть и поскальзываться, если с недавних пор в коридорах управы абсолютно непуганых местных было гораздо больше, чем на улице?

И поэтому с первым шагом за порог глаза его цепко забегали вокруг, выглядывая будущего проводника.

Много усердствовать им не пришлось.

Потому что первое, на что упал его взгляд, была распростертая на затоптанном полу прямо перед их дверью тощая патлатая фигура[123].

Аккуратно прикрыв за собой оружие против шпионажа, Спиридон приблизился к барахтающемуся на спине длинноносому незнакомцу, бережно сгреб его за грудки и ласково придал ему вертикальное положение.

Ноги того при этом зависли в полуметре от пола.

— Подслушиваем? — с обворожительной улыбкой пещерного льва перед началом обеда поинтересовался он у искомого аборигена.

— Я?.. Н-нет, н-нет, ч-что вы!.. — не особо убедительно соврал тот, прижимая обеими руками к груди увесистый кожаный мешочек и безуспешно стараясь сдуть с лица плотной портьерой завесившие его волосы.

— Значит, подглядываем, — пришел к логическому выводу гвардеец, потому что «принюхиваемся», «ощупываем» и «облизываем» отпадало по определению.

Патлатый понял всю тщету возможного отрицания очевидного, по крайней мере, пока его ноги и пол не встретятся снова, и пристыжено кивнул.

— Я т-тут… это… п-проходил… з-значит… — неуверенно начал оправдываться он. — Я т-тут… это… б-больницу… и-ищу… Мне т-там… э…

— Отнести? — предложил Спиря и нежно встряхнул аборигена так, что у него клацнули, откусив, к счастью, только конец предложения, зубы. — Что-нибудь отпилить, отрезать, оторвать?

— Нет!.. — панически встрепенулся исцеленный чудесным образом от заикания длинноносый. — Я уже передумал!.. Мне пора!..

— Куда это тебе пора?

— Я тороплюсь!.. Честное слово!..

— Ну, раз торопишься… — с насмешливым сожалением пожал могучими плечами гвардеец и разжал пальцы.

Патлатый с глухим стуком обрушился на пол.

Смахнув, наконец-то, летучим жестом пряди маслянистых волос с красной, как помидор, физиономии, он сердито вскинул глаза на своего собеседника и обмер, потеряв заодно и дар речи.

— Ну, что ж ты такой неустойчивый-то? — с укоризной попенял ему Спиря, подхватил его одной рукой за шкирку и поставил на ноги. — Видать, точно тебе в больницу надо, раз ты…

— Нет!!! — вдруг нашел и язык, и слова патлатый. — Не надо! Уже не надо! Всё отпало!

— Что отпало?! — испуганно бросился оглядывать пол вокруг аборигена Спиридон.

— Необходимость, — пряча за спину нервно задрожавшие руки, пробормотал он. — А ты чего спросить хотел, что ли, служивый? Так спрашивай, спрашивай! Я тебе всё расскажу!

Спиридон при виде такой резкой смены настроения недоуменно повел плечом, но возражать не стал.

— Слушай, мужик. Ты знаешь, где у вас тут расположена деревня под гордым названием «Неумойная»?

— Что?!.. — выкатил глаза длинноносый, будто солдат только что спросил, в курсе ли он, что у него на голове начало расти дерево. — Как?!..

— Ну, вот… И этот не знает… — разочаровано вздохнул и отвел взгляд великан.

И не заметил, как глаза патлатого вспыхнули на мгновение инфернальным огнем и тут же поспешно закрылись, чтобы не выдать хозяина.

— Нет, ну почему же, знаю, — быстро взяв себя в руки, вкрадчиво проговорил он. — Как же не знать-то? А тебе зачем, служивый?

— Да съездить туда надо. По делам.

— А ты не ведаешь, где она, и тебя надо проводить, — быстро догадался длинноносый.

— Можно сказать, что и так, — уклончиво ответил гвардеец.

Абориген опустил очи долу и тонко улыбнулся.

— Ну, что ж. Изволь, провожу.

Спиря, неожиданно для самого себя, отчего-то вдруг решил не злоупотреблять любезностью аборигена.

— Да ладно уж, не надо провожать-то, — скромно двинул покатым плечом он. — Объясни на пальцах, да и достаточно.

Но патлатый не сдавался.

— Да нет уж, провожу, провожу. Во-первых, я все равно в ту сторону собирался. А во-вторых, без меня тебе ее не найти.

— Это что за деревня такая, что туда дороги нет? — изумился солдат.

— Да есть туда дорога, — поспешил успокоить собеседника патлатый. — Есть. Только она с другой стороны к ней идет, не от города. И чтобы от Постола туда попасть, надо по лесу идти.

— Долго? — забеспокоился Спиридон.

— Да нет, часа три… четыре… Да и смотря каким ведь шагом, — развел руками, не выпуская мешка, длинноносый, но тут же ровно спохватился. — Да ты не волнуйся, служивый, это же по нашим меркам совсем рядом! Оглянуться не успеешь, как на месте окажемся! За полдня обернемся! Ужинать уже в городе будешь!

— Понятно, — кивнул гвардеец. — Уговорил.

— Так когда выходим, служивый? — елейно улыбнулся и сощурил глазки в приторной угодливости абориген.

— Выхóдите когда? — задумчиво переспросил на свой лад Спиря. — А вот сейчас с Иваном его высочеством поговорю. Как он готов будет, так и выхóдите сразу.

— С Иваном?!..

Попытки завести по дороге к лесу светскую беседу с аборигеном, представившимся Жуланом, закончились для Иванушки полным провалом.

На личные вопросы тот отвечал неохотно и односложно. А все разговоры умудрялся свести к одному: зачем такому именитому человеку, как наследник лукоморской короны, идти самолично в какую-то мухами засиженную деревню по холодному, грязному, кишащему диким зверьем лесу, и не лучше ли было бы послать по такому пустяковому поводу какого-нибудь тупого солдафона, каких в дюжине двенадцать, вроде вон того здоровенного лба сзади них, бездельника и дармоеда, которого, наверняка, проще отравить, чем прокормить.

Царевич на провокации не поддавался, и возвращаться или посылать вместо себя куда-либо других вежливо, но без объяснения причин не соглашался. Зато не слишком вежливые слова, но с детальными объяснениями причин, а также следствий, выводов, результатов и обстоятельств, реальных и вероятных, то и дело доносились со стороны бездельника и дармоеда. Но Жулан, пораженный, очевидно, острым приступом избирательной глухоты, не реагировал на них никак, и лишь упорно продолжал гнуть свою непонятную линию перед Иваном[124].

Так, в дискуссиях, размышлениях и комментариях, аккурат к тому времени, когда Иван в семнадцатый раз отказался отправить вместо себя «ну хотя бы вон этого громилу», а Спиридон покончил с обсуждением вслух добродетелей третьего колена родни Жулана и перешел к четвертому, маленький отряд отъехал километра на три от города и остановился у ничем не примечательного поворота.

— Отсюда до Неумойной ближе всего, — хмуро заявил Жулан, неуклюже, как собака с забора, слезая с предоставленного напрокат коня на покрытую мягкой бурой листвой землю.

Иванушка тоже спешился.

Проводник смахнул с лица длинную, давно не мытую прядь, задрал голову, прищурился, хоть солнце и было надежно укрыто толстенным слоем спутанных, скомканных серо-синих туч, если вообще было там, и придирчиво осмотрел небосвод, насколько хватило глаз и шеи.

— Снег скоро пойдет, как пить дать, — угрюмо сообщил он, снова переводя взгляд на царевича и потирая ладонью почти вывихнутую шею. — Метель, говорю, намечается. Собаку хозяин не выгонит, не то, что приличному человеку по буеракам таскаться. Пусть захребетники бы вон толстомордые шли, а вашему высочеству…

— Жулан, — с упреком прервал его Иван. — Конечно, мы благодарны вам за то, что вы вызвались проводить меня до Неумойной… Но эти непрекращающиеся намеки на… э-э-э… нестандартную фигуру Спиридона…

— Завистник, — мстительно пробасил из-за Иванова плеча[125] солдат, обретя, наконец, поддержку лукоморца. — Недомерок. Не в коня корм.

— …Вы ведь его совершенно не знаете! — не обращая внимания на ремарку подзащитного, с праведным жаром продолжал лукоморец. — А о человеке нельзя судить только по его внешности! Если бы вы познакомились поближе, я уверен, вы бы изменили о нем мнение!

Костей в ответ на такую нотацию вспыхнул и торопливо опустил очи долу, пробурчав что-то себе под нос, а торжествующее хмыканье гвардейца было прервано укоризненным «это касается и тебя, Спиря».

Восстановив, таким образом, справедливость, Иванушка вручил поводья своего и костеева коней Спиридону, наказал ему передать Серафиме, что все идет замечательно и по плану, ободряюще глянул на проводника и первым шагнул под жидкую сень разоблачившихся на зиму тощих веток.

То ли раздетый озябший лес подействовал на аборигена угнетающе, то ли небо, медленно, но неумолимо меняющее над их головами цвет с серо-синего на темно-фиолетовый, но, едва из виду скрылась дорога, Жулан недовольно насупился, нахохлился и замолк окончательно.

Откровенно говоря, ни природа, ни погода, ни ее перспективы разговорчивости не прибавляли и Ивану.

Ледяной пронизывающий ветер с острым запахом снега раздраженно подталкивал их в спины, а заодно навевал мысли о том, как приятно будет идти обратно, особенно если к ветру решит присоединиться и мокрый снежок.

Обледеневшие хрупкие листья тоненько похрустывали под ногами. Утрешняя изморось, дождавшись своего часа, ласково осыпалась за поднятый воротник. Ссутулившаяся узкая спина костея, обтянутая черным козьим тулупом — единственный реальный объект в отстраненно-печальном лесу — назойливо маячила в метре от Иванова носа.

Шел третий час пути.

— А смотрите-ка, ваше высочество! — остановился вдруг прямо перед ним Жулан и почти торжествующе ткнул пальцем в вязаной перчатке в сторону какого-то дерева слева от себя. — Смотрите, какой ужас!

— Где ужас? — живо заинтересовался Иванушка.

После двух часов пути по съежившемуся перед неминучей метелью хмурому лесу даже неизвестный ужас представлялся не более чем приятным разнообразием.

— Эта ольха! — с готовностью пояснил проводник. — Поглядите, как похож ее ствол на искаженное в неземных муках человеческое лицо!

— Да?.. — осторожно поинтересовался лукоморец, склоняя голову то так, то этак в стремлении увидеть хоть что-нибудь, кроме обыкновенной корявой коры и разветвленных ветвей, каких был полон этот лес, да еще с полсотни соседних.

— Да! — горячо подтвердил Жулан. — Да! Вот видите? Эта ветка будто нос. Те сучки — глаза вытаращенные. Дупло — распахнутый в крике отчаянном перекошенный рот. Вот морщины коры, ровно его слезы. А ветви — словно руки, воздетые в мольбе о пощаде к небу! Как на куски его заживо режут! Ну? Ну? Ну?..

— А-а-а… а-а-а… Ага!!! — обрадовался царевич. — Вижу, вижу!!!

— А вон еще одно! Ровно старик безутешно рыдает! Эдак его перекосило! Уж не просто так, поди! Поди, были, были причины! Пришла беда, откуда не ждали!.. — с театральными подвываниями предположил Жулан. — Ну, как, похоже? Похоже?

— Где?.. — тревожно уставился на дерево Иванушка.

— Вот, вот, Вот так и вот так! А это — пальцы, в муке скрюченные! — с непонятным мрачным удовольствием показал сходство проводник. — Терпит он, наверное, страдания небывалые, не иначе!

— А-а, отсюда смотришь, так и верно, похоже! — обрадовался Иван. — Замечательно! Восхитительно!

Абориген кинул на него странный нервный взгляд и перебежал к следующему экспонату.

— А вот тут снова — как чудище неведомое пасть щерит на жертву невинную, и лапы тянет — сейчас сцапает, и сожрет! — зловеще оскалив редкие зубы и протянув к Ивану тощие ручки в овчинных рукавицах, энергично проиллюстрировал сказанное Жулан.

— Точно!.. — восторженно заулыбался Иванушка. — Точно! Как есть похоже! А еще?..

— Что — еще? — тупо уставился на него проводник.

— Еще что на что тут похоже? — нетерпеливо пояснил лукоморец. — Вон та осина, к примеру, на что может быть похожа?..

— Да при чем тут осина!.. — возмущено отмахнулся костей, но от Ивана просто так было уже не избавиться.

— Хм-м… Так зайти… так поглядеть…отсюда присмотреться… ветки… ветки… Нет… ветки, как ветки…

— Я это говорю к тому, что…

— …А ствол? Ствол… ствол… нет… не получается… даже сучков нет… Ну, так не интересно.

— Я имею в виду, что это место…

— …Нет, не выходит… Ну-ка, а вон та береза на что похожа?..

— Ну, при чем тут береза, царевич?!.. Я это всё к тому говорю, что это нехоро…

Но Иван, с головой погруженный в новую забавную игру, его не слышал и не слушал.

— Нашел, нашел, нашел!!! Смотрите, вон та береза на толстую бабку в сарафане смахивает! И с коромыслом!.. Вон у ней голова, вон руки…

— Что я хочу сказать…

— …а трещина в коре — словно рот улыбающийся!..

— …это очень дурное…

— А вон та сосна… похожа на скомороха пляшущего! С погремушками! И в колпаке шутовском!..

— А, по-моему, эта сосна больше смахивает на убегающего в страхе охотника! — перестал пытаться что-то втолковать не обращающему на него внимания Ивану и обиделся вдруг Жулан. — И не колпак это, а волосы его стоят дыбом, оттого что он узрел нечто…

— Нет, что вы, что вы, на скомороха похоже больше! А вот, глядите, та береза — словно девочка птичек с руки кормит! А изморось на ветках — как ленточки в косах!..

— Нет, это отвратительное чудовище тянет свои щупальца к…

— А вот та кривая елка напоминает парусную лодку!..

— Притаившегося монстра!..

— А то дерево — мужика с удочкой!

— Нет, собаку на задних… тьфу ты! Это — чудище лесное кровожадное, человекоядное!..

— А вон там… вон там… на что же это похоже?.. На коня гарцующего! А если вот с этой стороны зайти…

— Отвратительный демон рвет на части невинного…

— А вон те деревья — видите, слева четыре — будто танцующие придворные раскланиваются! Кавалер рукой вот так делает, приглашает!.. А второй словно шляпу уронил!.. — и, не зная удержу, царевич весело побежал вперед.

— Нет, это извивающиеся от жутких мук люди! А такие деревья в одном месте — чрезвычайно зловещее пред… — слабо полетело ему вослед, но не долетело и упало метрах в трех от упоенно несущегося к очередному косоствольному и кривоветочному лесному обитателю царевича.

— Дурная примета, отвратительное место, удачи три года не будет!.. — сделал еще одну попытку костей.

Иванушка остановил свой восторженный бег, обернулся на раздраженно нахмуренного проводника — запыхавшийся, довольный и розовощекий, и с легким укором проговорил:

— Жулан, ну как так можно, всегда видеть во всем только самое мрачное и плохое? Ваша система ценностей нуждается в принципиальной переоценке, пока вы окончательно не превратились в мизантропа, социопата и пессимиста!

— В кого?.. — беззвучно открыл рот и потрясенно вытаращил глаза проводник, насмерть пораженный в самые лучшие свои намерения. — В кого?..

Ах, вот твое лукоморское высочество кем нашего брата считает?!..

Анизотропом с лопатой[126]!

Песьей миской!

Да в приличном обществе таких слов, поди, даже в голове не думают, не то, что вслух не произносят!

А он!..

Мало того, что ему мои личные ценности покоя не дают, так он еще и обзывается как попало последними словами!.. Думает, я деревня, темнота, не пойму, чего он имел в виду! И это за все, что я ему хорошего сделал!..

Ну, или хотел сделать.

Но это, практически, одно и тоже!

Ну, всё.

Терпение моё кончилось.

Не хочет понимать добрых намерений — как хочет.

И костей, разгневанно фыркнув, побежал догонять лукоморца.

— Послушайте, ваше высочество, — нетерпеливо дернул он за рукав царевича, разглядывающего с пылом творчества в восхищенных очах корявую осину с многообещающе раздвоенным стволом. — Тут мы с вами сейчас и распрощаемся.

— П… почему? — мгновенно потерял нарождающийся образ и растерянно заморгал светлыми ресницами царевич.

— Так мы пришли уже, почитайте, — пожал узкими плечами Жулан. — Идите сейчас всё прямо, не сворачивая, во-он туда, и дальше, дальше, — указательным пальцем проиллюстрировал инструкцию проводник, — и наткнетесь на вашу деревню. Если уж вам ее, не жить — не быть, посетить приспичило.

— А вы?..

— А я… у меня с деревенскими… недавно… э-э-э… размолвка вышла… так сказать… И зарекся я туда ходить.

— Но скоро метель начнется, — нерешительно напомнил Иван, кивнув вверх, в направлении неспешно набухающего синевой небосвода.

— Тем более мне спешить надо, — усмехнулся Жулан. — А на обратном пути о вас местные позаботятся. Вы не беспокойтесь на этот счет. Они в этом отношении… так сказать… безотказные. Еще никого просто так не отпускали.

— Да? Ну, тогда спасибо вам, Жулан! И счастливого пути! — благодарно улыбнулся Иванушка, повернулся и быстрым летящим шагом поспешил к затерянной в лесах деревушке с чумазым названием — золотому ключику к тайне, фамилии и домашнему адресу пропавшего наследника.

* * *

Метель обрушилась на бедного, ничего не подозревающего лукоморца, словно кирпич с ясного неба. Одну секунду следов атмосферных осадков какого-либо рода не было и в помине, а в другую, словно, перешагивая через корягу, он зацепил невидимую сигнальную нить, радостно взвыл поджидавший его в засаде ветер и высыпал на него со скоростью курьерской тройки несколько десятков кубометров[127] мокрого жалящего снега. И не успел Иван ни опомниться, ни отмахнуться, ни сказать «ничего себе!», как вокруг все закружило, запуржило, закрутилось, засвистело, и Белый Свет, не сказав последнего «прости», пропал из залепленных пригоршнями снега глаз Иванушки.

Опыта лесных переходов в сложных погодных условиях у царевича не было, поэтому стратегию, тактику и прочие ухищрения приходилось вырабатывать на ходу.

А, точнее, стоя, уткнувшись лбом в дерево неизвестной породы, прикрывшись одной рукой от вездесущей и всепроникающей пурги, а другой отыскивая под слоем налипшего снега глаза, рот и нос.

Пункт первый проблемы — кто виноват — Иван пропустил не раздумывая. Погодные катаклизмы и атмосферные явления во всех их проявлениях никогда не были его коньком.

Поэтому он сразу перешел к пункту второму: что делать.

Вариантов у него было несколько.

Первый — остаться на месте и переждать.

Второй — идти вперед, в деревне, раз уж до нее, по словам Жулана, осталось совсем немного.

И, наконец, третий — вернуться, как бы ни было обидно и досадно.

Первые минут двадцать царевич склонялся к идее номер раз. Но после того как в пятый раз пришлось откапывать себя из растущего как на дрожжах сугроба, мнение его несколько изменилось, и он стал всерьез обдумывать вариант второй. По зрелому размышлению, второй вариант стал казаться ему идеальным и беспроигрышным, но при одном условии.

Если бы он знал, где это «вперед» конкретно находилось.

Поэтому, уныло вздохнув пригоршней любезно подброшенного ему под нос бураном снега, он принял к исполнению единственный оставшийся, пораженческий, вариант.

Тщательно развернувшись на сто восемьдесят градусов, он закрыл лицо обеими рукавами от ледяной круговерти и бесславно побрел сквозь волглые сугробы туда, откуда пришел.

Долго ли, коротко, когда Иванушка уже на полном серьезе начинал гадать, избрали ли уже где-то там, на Большой Земле, костеи царя, сменилась ли зима весной, и вышла ли замуж его разлюбезная Серафима второй раз, отгоревав по сгинувшему без следа супругу положенный год, голова его уперлась во что-то твердое и, судя по глухому стуку, деревянное.

После непродолжительного озадаченного ощупывания версия «дерево» отпала, как сухая ветка: таких плоских, широких и ровных деревьев в природе не существовало, это было известно даже Ивану.

Когда вся важность этого открытия дошла до царевича, изнемогающего от бесконечного блуждания среди снега, ветра и коварно выпрыгивающих прямо перед его носом деревьев, он радостно ахнул, заглотив при этом еще пару пригоршен снегопада, и лихорадочно зашарил руками по остановившей его доске в поисках щели[128]. Усилия его были вознаграждены сторицей: под дрожащей от возбуждения рукой, откуда ни возьмись, возникла холодная железная загогулина.

Ручка!!!

Это ворота!!!

А если там злая собака?

Но обессиленный Иванушка, даже не остановившись на этой мысли, тут же отмахнулся от нее: чтобы в такую метель найти его, собаке потребуется времени не меньше, чем ему на поиск этого дома. Если она вообще согласится покинуть сейчас свою конуру ради такого пустяка, как банальное покусание заблудшего гостя.

Пошевелив выгнутую волной ручку, лукоморец обнаружил два очень важных факта.

Первый — что это не просто ворота, а калитка.

Второй — что кроме этой ручки, встречного ветра и сугробов в закрытом состоянии не удерживало ее ничто.

Впрочем, одного последнего фактора вполне бы хватило, чтобы остановить вторжение какого угодно незваного гостя, грустно понял Иван после десяти минут попыток сдвинуть весь собравшийся во дворе снег своим отнюдь не богатырским плечом.

Виновато вздохнув и жалобно попросив прощения у ничего не подозревающего хозяина этого дома, он неохотно вытянул из ножен меч.

Через минуту проход во двор был свободен.

Проваливаясь выше колена в тяжелые мокрые снежные завалы, лукоморец на ощупь, по дерзкому принципу, что хоть куда-нибудь, да приду, стал пробираться вперед.

К его удивлению, принцип сработал на сто процентов, и спустя несколько минут голова его с новым деревянным «бумом» нашла дверь в дом.

Поразмыслив несколько секунд, можно ли считать этот «бум» стуком, Иванушка, на всякий случай, собрал волю и пальцы в кулак и, перед тем, как ворваться в самое волшебное место на земле, где не было ни снега, ни холода, ни ветра, быстро стукнул три раза в косяк.

Волшебное место непосвященными именовалось сенями.

Уронив что-то деревянное, жестяное, железное, керамическое и стеклянное с оглушительным грохотом и звоном, Иванушка резво развернулся, злорадно захлопнул дверь прямо перед носом сунувшегося было за ним ветродуя, и оказался в полной темноте, блаженной темноте без единого дуновения, и где единственным источником снега оказался он сам.

Что теперь?

Если хозяева и не обратили внимание на его троекратный стук в дверь, то пятнадцатикратный гром и бряк в сенях услышал бы и спящий вечным сном, не говоря уже о просто спящем, или даже глухом.

Конечно, они решат, что в дом забрались воры, или дикий зверь, или еще что-нибудь столь же неприятное и далекое от истины…

Пугать невинных людей царевичу отнюдь не хотелось. И он, набрав в легкие побольше воздуха, что было сил прокричал самое вежливое, что смогло прийти ему в ветром продутую и снегом занесенную голову:

— Приятных сновидений! Ничего, что я без стука? Я тут ваши ворота разрубил!

Молчание было ему ответом.

Испугались?

Упали в обморок?

Спрятались?

Вооружаются?

Или просто нет никого дома?

Подождав еще с полминуты, он извлек из кармана жестяную восьмерку, сжал в кулаке три раза, и яркий свет озарил широкие мрачные сени.

Если бы не видел своими глазами, Иванушка ни за что бы не поверил, что один человек, не сходя с места и единственным ловким движением руки может произвести такой роскошный разгром.

Медленно заливаясь краской стыда, он сделал попытку запихнуть самые вопиющие свидетельства и улики под лавку, припавшую на две подломившиеся по средине ножки[129], стряхнул остатки метели с одежды и шапки, постучал сапогом об сапог, сбивая налипший снег, и нерешительно потянулся к скобе двери, ведущей в жилую часть дома.

— Не бойтесь, это я, — не слишком уверенный в правдивости своего высказывания, попросил он тишину в доме.

Но ответа не дождался.

Ну, что ж. Не стоять же ему тут до утра.

И он, снедаемый целой стаей оживших и разыгравшихся вдали от метели предчувствий, позабыв и про долгую дорогу в сугробах, и про маленькую неожиданность в сенях, взялся затрепетавшей вдруг рукой Иванушка за отполированную корягу забавной формы, исполняющую обязанности дверной ручки.

Интересно, кто здесь живет? Крестьянин? Охотник? Лесоруб? А, может, хозяин этого дома — какой-нибудь благообразный и мудрый долгожитель, отличавшийся в молодости любопытством и сохранивший хорошую память до сих пор? Тот самый необходимый свидетель, который расскажет, что случилось полвека назад в их лесу и — кто его знает! — укажет на Спиридона как на пропавшего царевича? Ведь бывают же на свете чудеса! Вот было бы замечательно, если бы наш Спиря вдруг оказался братом царя! Всё сразу бы встало на свои места!.. И все. Не будем тыкать пальцем, как любит выражаться Сеня. Хотя, скорее всего, я слишком мало знаю местное дворянство, и моя вина, что не сумел пока разглядеть в них ничего доброго, искреннего[130], достойного уважения…Конечно, оно в них есть!.. Это есть в каждом человеке!.. Наверное… Должно быть… По идее… Кхм.

Ну, да ладно. Чего это я — всё о грустном, да о грустном… Сейчас самое главное, что я, наконец, добрался до этой Неумойной. И что все тайны скоро раскроются.

И он, преисполненный великих надежд и ожиданий, потянул на себя дверь.

— Х-хозяева?.. Д-добрый день?.. Можно войти?..

Взору его предстала небольшая, едва ли раза в полтора больше сеней горница. У противоположенной стены стояла заправленная домотканым покрывалом кровать с выводком подушек-погодок, взгромоздившихся друг на друга и притаившихся под вышитой накидкой. Рядом — широкая лавка, обеденный стол, семейство табуреток под полками с домашней утварью, и окованный наискось железными полосками синий сундук. Почти у самого входа прилепилась приземистая беленая кухонная плита…

— Сюда, сюда, все сюда… Живой… Живой пришел…

Призрачный беззвучный зов пыльным шелестом облетел всех в один миг.

— …живой…

— …живой…

— …наконец-то…

— …хорошо…

— …давно не было…

— …свежих душ…

Несыти грязными рваными тенями заскользили по неподвижному ночному воздуху к крайней избе, откуда донесся слышный только им черный, дрожащий от радостного возбуждения шепот.

Сколько листьев опало и выросло, сколько талой воды утекло, сколько морозов протрещало с тех пор, как к ним приходил последний живой…

Если бы они сами были живыми, они бы вспомнили такое чувство, как голод, но у несыти нет рта, нет желудка, нет тела.

И поэтому чужая кровь и плоть им не нужна.

— …что…

— …что…

— …что он делает?..

— …где он?..

— …идет, идет…

— …подходит…

— …подходит…

— …скоро он?..

— …скоро уже?..

— …скоро?..

— Скоро.

У живого не было ни единого шанса.

Никто еще не уходил из их деревни, с тех пор, как…

Ни один глупый грибник, ни один любопытный охотник, ни один заблудившийся дровосек, а сколько их было поначалу, пока не научились они осторожности, какая жалость…

Все они приходили, чтобы скоротать ночь, а оставались до конца жизни.

Переступив невидимую границу, обратной дороги они лишались. Теперь, куда бы злосчастный путник ни пошел, ждало его одно. Весна ли, лето ли, осень, утро ли, день ли стояли на дворе — в сотне метров от деревни незваного, но долгожданного гостя всегда встречали внезапная метель, сугробы и темнота.

Блуждания…

Холод…

Усталость…

Дом…

Растопленная печь и сон.

Долгий сон.

Последний сон.

Для всех.

До рассвета продержаться не удавалось еще никому.

И этот живой ни чем не отличается от других.

Растопить старую плиту и заснуть в ее блаженном тепле — вот всё, что мог теперь он сделать.

Всё, что ему сделать оставалось, чтобы попасть в горячие нетерпеливые объятия их, несытей.

* * *

В покоях болящего барона Бугемода пахло сушеными, толчеными, печеными, мельченными, мочеными и кипячеными травами, всем ассортиментом бхайпурских благовоний сразу, и жженой печенью лемура вперемежку с квашеной тиной, копченой паутиной и сероводородной глиной.

Травник, ароматерапевт и знахарь, бросая убийственные взгляды друг на друга, поспешно собрали инструменты своего ремесла, коряво поклонились и боком-боком, толкаясь, пихаясь, и не упуская возможности наступить друг другу на ноги, вывалились в коридор через заднюю дверь: хозяйка приказала.

Но не внезапно проснувшаяся медицинская грамотность вдовствующей баронессы Удавии Жермон послужила им сигналом к столь торопливой эвакуации от постели злополучного барона.

Отнюдь.

Просто одновременно с захлопнувшейся за целителями дверью черного хода открылась дверь парадная, и в опочивальню барона Бугемода вошли барон Дрягва, барон Карбуран и граф Брендель.

Яростно косясь друг на друга, и в то же время, стараясь держаться друг от друга как можно дальше, словно воздушный шар от ежа, конкуренты-претенденты церемонным шагом приблизились к роскошному двуспальному одру болезни Жермона, рассредоточились, и горестно потупились.

Старая баронесса Жермон, по непонятной причине чувствуя себя музейным экскурсоводом в зале мумий, подошла к подушке залитого в гипс и арматуру внука и дрожащей рукой смахнула с его кокона невидимую пылинку.

— Мотик? — ласковым басом прошептала она. — Ты спишь?

Жермон открыл глаза и страдальческим затуманенным взором уставился на висящую у него перед носом сушеную летучую мышь, замотанную в аир болотный, вымоченный в забродившем экстракте волчьих ягод, и утыканную курящимися пахучими палочками, что делало ее похожей на мишень после тренировки большого отряда очень метких лучников.

При внимательном осмотре становилось видно, что старательные лучники имели возможность потренироваться еще и на вяленой ящерице, фаршированной полынью, жареной с девясилом жабе, бланшированной в соке белены сосновой гадючке, и еще на десятке подобных амулетов, ускоряющих заживление, сростание, рассасывание, затягивание, восстановление и просто темп жизни.

Стараясь не дышать слишком глубоко[131], барон Дрягва скорбно сложил на животе худые руки, и с тщательно отрепетированным дома перед зеркалом выражением сочувствия на худом лице склонил голову.

— Как вы себя чувствуете, ваше превосходительство?

— Что-нибудь болит? — с постной миной подключился Карбуран.

— Что-нибудь не болит? — с тайной надеждой присоединился Брендель.

Его превосходительство безмолвно ответило посетителям мутным мученическим взглядом — единственным доступным ему средством коммуникации, пока не будет снят гипс с челюсти.

— Тебе чего-нибудь хочется, Мотик? — заглянула в исцарапанное компрессами и припарками лицо бабушка Удава.

Барон Бугемод натужно замычал, вытаращил глаза и яростно замигал в направлении источника силы, здоровья и зловония перед своим лицом.

— И вот так весь день, — печально развела руками баронесса. — Чего-то хочет, а чего — не поймем. Уж и кушать приносили, и пить, и музыкантов звали, и песельников, и шута, и книги любимую вслух читали… «О вкусной и здоровой пище народов Белого Света»… Ничего не радует. Вот знахарь наш обещал к концу недели настой тропического гуано достать, говорит, очень от неизвестных расстройств организма помогает.

— И витаминов в нем много, — с видом знатока одобрил Дрягва.

— И запах совершенно другой, — внес свою лепту в медицинскую дискуссию Карбуран.

— И вкус, — поддержал Брендель.

Барон закрыл глаза и протяжно застонал.

Костейская знать переглянулась и застыла в недоумении.

Чего ж при таком уходе и лечении еще в жизни человеку хотеть? Лежи и болей в свое удовольствие!..

Дверь за их спинами с грохотом распахнулась, послышался стук отваливающейся штукатурки и отпавшей ручки, после чего последовала непродолжительная возня, закончившаяся беспомощным призывом:

— …так я же объявить должен!..

— …я сама объявлюсь. Иди, не кричи, хозяина побеспокоишь. Доброго вам здоро… Ф-фу-у-у-у-у!!! А чем это у вас так воняет? Вы в вентиляции смотрели, как заехали? Мне кажется, у вас там кошка сдохла. Или стервятник какой…

Дворяне оглянулись, толком не зная, зачем, потому что и без объявления бесцеремонно отодвинутого обратно в коридор дворецкого было понятно, кто почтил раненого своим визитом.

— …или несколько стервятников… — в пространство уточнила Сенька, деловито вытряхнула на пол из медного блюда на туалетном столике у изголовья постели мешанину из обугленных насекомых, курящихся палочек и дымящихся белесых трав, и вывалила в освободившуюся посудину из принесенного мешка кучу звонкой, нежно-оранжевой хурмы.

— Ваше высочество!.. — округлила глаза баронесса.

— Ну, что вы, не стоит благодарности, — одарила очаровательной улыбкой бабушку Удава царевна. — Это его превосходительству от наших высочеств. Жутко полезные. От всех болезней. Правда, пока они немножко недозрелые, но месяца через два… Да чем это у вас так воняет?..

И тут пытливый взор ее наткнулся на первый источник смрада.

— Да вас тут еще и отравить хотят! — с ужасом воскликнула она, прихватила салфеткой курящуюся мышь, проворно распахнула окно и отправила комбинированное лекарственное средство в последний полет.

— Это вам враги постарались, — с авторитетным кивком заверила она присутствующих, настороженно потянула носом, но результатом осталась недовольна.

— Ваше высочес… — попыталась что-то сообщить старушка, но не успела.

— А-а!.. Да тут, оказывается, еще!.. А я-то думала!..

С азартом охотника, напавшего на долгожданный след, Серафима выискивала рассованные повсюду, как мины замедленного действия, амулеты и вышвыривала их на улицу один за другим.

Выудив последний из-под кровати, она запулила им в белый свет как в копеечку, отряхнула руки, жизнерадостно глянула на прослезившегося от счастья Жермона, и втихомолку ему подмигнула.

Раненый барон больше не являлся претендентом на костейскую корону, а ничего личного против него Сенька не имела. Конечно, истории были известны случаи, когда больной выживал, несмотря на старания врачей, но к чему так рисковать…

— Итак, что это было? — повернулась она к баронессе и требовательно уставилась ей в переносицу. — Вы уже повесили этих злодеев?

— Каких злодеев? — встревожилась старушка.

— Которые это подбросили, конечно, — пожала плечами царевна.

— Но это не злодеи! Это врачи!

— Ага, дело врачей-убийц, знаю-знаю!

— Да каких еще убийц, ваше высочество?! Наш травник…

— А-а-а, травник-отравник!

— Нет!!!.. — бабушка Удава покраснела и бессильно замахала пухлыми руками на Сеньку как на осу. — Нет, нет, и нет!!! Это никакая не отрава!!! Это лекарства! Дорогущие!..

— Были, — исподтишка подлил масла в огонь Брендель.

— Лекарства?! — жалостливо вскинула брови домиком Серафима. — Вы отстали от жизни, ваше превосходительство. Так уже полвека никто не лечит.

— Но наши лекари…

— Отправьте их куда-нибудь подальше, желательно за океан, — доброжелательно посоветовала Серафима.

— Чтобы учились? — догадалась баронесса.

— Чтобы не слишком скоро вернулись, — шкодно ухмыльнулась царевна и перевела взгляд на благодарно моргающего барона Бугемода. — Ну, так как поживает наш герой?..

Чувствуя, что в подавляющем большинстве у Жермонов ей рады не больше, чем жуку-древоточцу в музее деревянного зодчества, долго засиживаться Серафима не стала.

Игнорируя кислые физиономии Дрягвы, Карбурана, Бренделя и бабушки Удава, она пооткрывала настежь все окна[132], предложила в лечении помощь Находки, получила вежливый, но энергичный отлуп, еще раз пожелала больному скорейшего выздоровления и откланялась.

Претенденты, вдовствующая баронесса и блаженно заснувший на свежем воздухе барон Бугемод остались одни.

Сообразив, что остались почти наедине с противниками, дворяне закосили и неуютно заерзали.

Матриарх рода Жермонов неторопясь открыла любимую табакерку, сосредоточенно набила любимую трубку сушеными листьями, достала щипцами уголек из камина и, пыхтя словно паровая машина на грани апоплексического удара, закурила.

— Некоторых моя привычка шокирует, — блаженно пустив несколько колец под потолок, скромно пробасила шепотом баронесса, — но мне она помогает думать. Конечно, игра на виолончели оказывает то же воздействие на мои мозговые процессы, но Мотик спит, и поэтому остановлюсь на том, что потише. Ведь нам есть, над чем поразмыслить, любезные господа, не правда ли?

— Не понимаю, для чего лукоморцам предлагать его превосходительству свою веряву? — тихим задумчивым голосом произнес граф и методично обвел недоумевающим взглядом по очереди всех присутствующих, включая задремавшую под канапе борзую.

— Может, ее волшебство помогло бы скорее вылечить Мотика? — неуверенно предположила баронесса, отказавшая царевне под давлением безмолвного и безликого, как бетонная плита, общественного мнения, и теперь начинающая об этом жалеть.

— Волшебство! Ха! — презрительно фыркнул Карбуран. — Наелись мы этого волшебства при Костее! Хватит надолго!

— Но, к счастью, его больше нет, а заодно мы избавились и от его оравы колдунов, — узкими бескровными губами улыбнулся Дрягва. — Развелось их при нем, как крыс. Набежало со всех краев, наверное. Когда я буду царем…

Под мгновенно вспыхнувшими жаждой крови взглядами соперников он осекся, тонко усмехнулся и поправился:

— Если я буду царем… Я запрещу всякую магию под страхом смерти.

— Имеет смысл такое решение, — хмуро кивнул Карбуран, неохотно соглашаясь. — Имеет смысл. Ненавижу необъяснимое.

И сочувственно уставился на неподвижную мумию барона Бугемода.

В комнате повисла напряженная тишина.

Первой нарушила ее баронесса.

— Любезный барон?.. Вы… имеете в виду?.. — едва слышно прошептала она и смахнула с накладных ресниц невидимую слезу.

— Да-да, именно. Замок вашего… э-э-э… замечательного… арбалета. Именно его, и ничто иное, — мрачно подтвердил барон. — На десятки кусков разлетелся. Вдруг. Просто так. Ни с того, ни с сего. Нежданно-негаданно. С бухты-барахты.

Исчерпав свой небогатый запас идиом, Карбуран замолк и выжидательно уставился на собеседников.

— Ваше превосходительство полагает, что это… была… магия? — с отвращением выговорил нечистое слово Дрягва.

— Да что же еще, барон! — неожиданно вскипел Кабанан. — И это бедному Жермону повезло еще, что стрела попала не в него!..

— Но вы забываете, ваше превосходительство, что пострадал-то наш уважаемый барон Бугемод далеко не от стрелы, — торопливо вмешался в уходящий куда-то без него разговор граф.

— И что? — неприязненно уставились на него оба барона.

— А то, что, милейшие мои противники, кажется, не в курсе последних городских слухов, — многозначительно пошевелил напомаженными бровями надушенный и напудренный не хуже хозяйки дома граф Аспидиск.

— Слухов?..

Даже невооруженным глазом по лицам баронов стало видно, как включились и заработали на полную мощность их мыслительные и аналитические способности.

Бабушка Удава нахмурилась и сосредоточенно запыхтела трубкой.

— Слухов, — сухо кивнул Брендель, не дожидаясь сомнительных плодов тяжелого и неблагодарного труда. — Насчет одного из бывших умрунов Костея. Который теперь больше не умрун.

— С-с-с?..

— Да, Спиридона, — любезно подсказал Карбурану граф.

— Мотик рассказывал, что портрет царевича, очень похожего на этого Спиридона, ваша светлость видела во дворце, — быстро оглянувшись, не проснулся ли барон Бугемод, гулко прошептала баронесса. — Но это ведь еще ничего не доказывает?..

— Не доказывает, доказывает!.. — язвительно скривил рот граф. — А что теперь весь город считает, что этот Спиридон есть который-то из братьев Нафтанаила, вам никто не говорил? И им, чтобы трепать языками, доказательства не нужны!

— Что нам болтовня черни! — презрительно фыркнул Карбуран и воинственно подбоченился. — Мы подписали договор, мы проходим испытания…

— Ваше превосходительство, не будьте… наивным!.. — брюзгливо прервал его Брендель. — А если этот солдат и вправду окажется царевичем? Испытания или нет, у него одного прав на престол больше, чем у нас всех вместе взятых!!!

— Сам вы… наивный!.. — побагровел от обиды барон. — Какая-то глухая бабка брякнула какому-то слепому дедке, а вы уж и поверили, что этот лапоть Спиридон — царевич!

— Слухи — они слухи и есть, — подозрительно быстро сдал свою прежнюю позицию Брендель.

— Ну, а я что вам го…

— А я опираюсь на факты, ваше доверчивое превосходительство! — победно улыбнулся граф Аспидиск с позиции новой, укрепленной, хорошо вооруженной и готовой к защите и обороне хоть в течение ста лет. — От чего пострадал наш достопочтенный Жермон? Ну-ка, напрягитесь, вспомните!

Недоумение, осознание, понимание и негодование волнами цунами прокатились по взволнованным физиономиям баронов и бабушки Удава.

— Ага! До вас дош… вы поняли, то есть! Медведь! На него напал невесть откуда взявшийся медведь! Не волк, не рысь, не этот треклятый кабан, а именно медведь, заметьте! И именно на него — не на лошадей, не на прислугу, не на это самодельное жалкое жюри — а на единственного среди них претендента на корону! На лидера среди нас — подчеркну это!

— Вы хотите сказать… что если этот Спиридон — и верно Медведь… то он мог позвать медведя…

— Не просто мог, а позвал! — беспристрастный обличитель коварного заговора торжествующе оборвал задрожавшего от переполнявших его эмоций Дрягву. — А потом сам же и прогнал! Когда решил, что бедный, мужественный Жермон уже мертв! Ну, как вам это? Каково, а?!

— Невероятно… — прошептала бабушка Удава.

— Возмутительно! — набычился барон Кабанан.

— Выходит, он рассчитывает, что если нас не станет… — скривился барон Дрягва.

— Так кто из нас следующий? — шелковым голоском поинтересовался Брендель.

— А если мы объединим наши голоса и подадим лукоморцам протест? — пришла в голову матриарху рода Жермонов практичная мысль.

— Против чего, матушка? — фыркнул Карбуран. — Против нападений медведей на людей? У нас нет доказательств! Домыслы его… светлости… к делу не подошьешь!

— Да и откуда вы знаете, милейшая баронесса, что они не стоят за желанием этого ничтожества занять наш трон? — присоединился к возражению оппонента другой барон.

— Но если они хотели, чтобы этот… Спиридон?.. стал монархом, зачем нужно было затевать всю эту неразбериху с состязаниями? — недоуменно повела затянутыми в норковый палантин гренадерскими плечами бабушка Удава.

— А вот в этом и вся загвоздка! — хищно прищурившись, поднял вверх указательный палец Брендель, и аудитория его испугано притихла. — Портрет обнаружился только в тот день, когда они объявили нам задания! А это значит, что официально отказываться от своих слов им было поздно!

— А неофициально? — тупо уточнил Карбуран.

— А неофициально, ваше превосходительство, они могли дать ему лицензию на наш отстрел и отлов, — мрачно изрек граф и медленно обвел пасмурным взглядом своих слушателей.

— А, по моему мнению, царевич производит впечатление простоватого, но честного человека, — с сомнением нахмурила выщипанные в ниточку брови баронесса Удавия.

Бароны переглянулись и неохотно кивнули: приписывать Ивану коварство и хитрость было всё равно, что пририсовывать змее копыта.

— Но его жена!.. — спохватился Брендель. — Уж ее-то в бесхитростности не обвинишь, согласитесь, дама и господа!

Дама и господа поразмыслили еще раз — совсем недолго — и пришли к выводу, что тут согласиться просто необходимо.

— Не знаю, как вам, любезный граф, дражайшие бароны, а мне эта девица сразу не понравилась, — баронесса осуждающе поджала подведенные свекольного цвета помадой тонкие губы и строго уставилась на Карбурана, отчего тому сразу захотелось проверить, не смят ли у него воротник, нет ли пятен на одежде, и не растрепалась ли прическа.

Баронесса же, не замечая или игнорируя дискомфорт воинственного барона, с целеустремленностью ядра с лазерным наведением, сурово продолжала выговаривать:

— …никаких манер. Никакого лоска. Никакого почтения. Себе на уме. И муж у нее, помяните мое слово — подкаблучник. И ждать, таким образом, от них можно чего угодно.

— Надо держать ухо востро, — задумчиво проговорил граф Аспидиск, нервно тиская тонкими ухоженными пальцами тщательно выбритый узкий подбородок.

— Надо держать ухо востро… — в голос угрюмо повторили за ним бароны.

— Надо было… — скорбно вздохнула бабушка Удава.

* * *

…Узорная чугунная дверца плиты была призывно открыта, а на металлическом листе у поддувала, куда обычно любят падать разыгравшиеся озорные угольки, в готовности лежали четыре полена и лист бересты формата А4.

Бери и используй по назначению.

Узрев их, Иван радостно встрепенулся, сгреб с пола… и зайцем выскочил в сени.

Все поленья идеально подошли по длине, и трансплантация ножек раненой упавшей полкой скамейке прошла без осложнений.

На бересту же он косолапо сгреб ногой осколки и черепки каких-то бутылок и горшков, на той полке, очевидно, до сего рокового вечера обитавших, только что замененные переломанные ножки, приоткрыл входную дверь и, посомневавшись мгновение, выбросил всё наружу. После полуминутного сомнения за берестой в пургу последовала и сама сбитая стремянкой и треснувшая пополам полка.

Чего не видишь, о том сердце не болит.

Покончив со скрытием следов вторжения, Иван отряхнул об полушубок руки, посмотрел на ставшие влажными ладони, снял полушубок, вытряс его над отчего-то все еще покрытым мелким мусором и разноцветными лужами полом и повесил на освободившийся гвоздь, несколькими минутами ранее удерживавший покойную полку. На второй гвоздь была водружена шапка, после прогулки под мокрым снегом больше напоминающая выловленную из реки по окончании недельного плавания кошку.

За ночь должно обсохнуть, удовлетворено подумал царевич, с чувством выполненного долга вытер руки об штаны и прошел в горницу.

Хозяева, как он и подозревал, все еще не появились.

О том, чтобы уйти, не могло быть и речи: буря бушевала за окном так, что только ставни дрожали, да в трубе завывало на разные жуткие голоса.

Оставалось ждать. А за каким иным занятием, кроме сна, ожидание летит незаметно?

И Иванушка, мужественно не глядя на сказочно мягкую и удобную кровать, положил меч на табуретки, присел на край широкой лавки, стянул с ног сапоги, носки, и в поисках чего-нибудь, пригодного на роль подушки, окинул вопросительным взглядом комнату.

На одной из полок внимание его притянул как магнит толстенный фолиант размером с четверть стола, в коричневых потертых корочках, втиснутый между щелястой деревянной ступой и пыльной бурой бутылью с сургучной пробкой.

Так ведь ничего лучше и придумать было нельзя!

Обрадовано, он соскочил со своего ложа, шлепая босыми ногами по некрашеным доскам, подошел к полке и бережно, словно усталую птицу с ветки, снял с полки увесистый том.

Коряво нацарапанные на обложке угловатые чернильные буквы сообщили название неумойновского бестселлера: «Заметки и памятки по лечению пчелиных хворей, роению, медосбору, постройке ульев, поиску медоносов, защите от ос и протчая, протчая, протчая. Начато дедом Свиристелом в году, когда снег стаял в середине февраля».

Судя по виду книги, знаменательному сему событию было не менее сотни лет.

В своей жизни любознательный лукоморец прочел немало книг о ремеслах и их применении в обыденной жизни. Как выращивать на Луне сухофрукты, как исправить косоглазие у золотой рыбки, как построить воздушный замок, как найти шапку-невидимку, если она невзначай затерялась, как заштопать кольчугу и как сделать скрипку, если под рукой не оказалось ни дерева, ни струн, ни клея, а очень надо…

Про пчел Иванушка до сих пор знал только то, что они а — кусаются, б — живут в ульях, и в — делают мед. То, что они болеют, теряются[133] и требуют защиты, было для него если не откровением, то удивительной новостью.

И он аккуратно расположил фолиант на столе, взгромоздился с поджатыми ногами на одну из табуреток, положил перед собой светящуюся восьмерку и погрузился в чтение.

— Он не разводит огонь!..

— Он испортил дрова!..

— Он вышвырнул бересту!..

— Он не ложится спать!..

— Это неправильно!..

— Так не должно быть!..

— Что делать?!..

Голоса несытей были близки к панике.

— Спокойно, спокойно… Через час забегает наш голубок… — прошелестел, перекрывая взволнованный гомон, скрипучий низкий голос, и галдеж мгновенно стих. — Подойдите поближе…

Порыв непонятно откуда взявшегося ледяного ветра взъерошил растрепанные волосы Иванушки, пробрался под теплое насиженное место и коварно цапнул за голые пальцы.

— Ой, — сказал и неохотно отвлекся от изучения первых признаков узамбарского пчелиного гриппа царевич.

Разожги огонь…

Рассеяно оглянувшись и не увидев источника загадочного голоса, он переключил внимание на пол, быстро нашел и натянул на затекшие ноги покрывшиеся хрупкой ледяной корочкой носки и закостеневшие отчего-то сапоги. Ощущение, конечно, было не из приятных, но потерпеть внезапный каприз окружающей среды надо было всего-то пару минут.

Если бы не обогревательный амулет молодой ученицы убыр, всё могло бы обернуться гораздо хуже.

И царевич, не замечая выросшего по углам избы десятисантиметрового инея и сосулек над головой, вернулся на облюбованный табурет и снова погрузился в увлекательный производственный роман из жизни насекомых.

Но не надолго.

Минут через десять новый порыв холодного ветра перевернул тяжелую желтоватую страницу из самодельного пергамента и заставил Ивана поднять голову.

И ахнуть.

В темном углу между кроватью и сундуком, там, куда не падал свет Находкиной восьмерки и куда, казалось, пряталась темнота, когда наступал день, что-то шевельнулось. Словно сгусток мрака ожил, обрел тело, и, не исключено, что заодно и когти с зубами, и сжался в пружину, приготовившись к смертельному прыжку.

Разожги огонь… Разожги огонь…

Царевич сполз с табуретки, сжал в пальцах светильник и, не отрывая глаз от непонятного движения, шажок за крошечным шажком двинулся вперед.

— Кис-кис-кис-кис-кис-кис-кис!..

Ожившая тьма испуганно вздрогнула, метнулась под кровать и растворилась в простом отсутствии света.

— Кис-кис-кис?.. — вопросительно заглянул под нависшее покрывало лукоморец, но кроме пары серых от времени берестяных коробов и зарослей паутины ничего не обнаружил. — Ну, вот…

Он выпрямился, и шеей вдруг почувствовал, что сзади к нему вплотную подступило и ласково дыхнуло леденящим страхом нечто — с полным комплектом наточенных, начищенных и готовых к употреблению клыков, щупалец, присосок, жал и прочих инструментов своего ремесла.

Иванушка застыл.

Разожги огонь… Разожги огонь… Разожги огонь…

— Т-там… к-кто?.. — одними губами прошептал он.

То ли немыслимый монстр не был настроен на беседу, то ли просто не расслышал, но ответа не последовало.

Чтобы предпринять вторую попытку, надо было собраться с моральными силами, а это было не так просто, как могло бы показаться.

Для этого надо было собраться с моральными силами.

«И долго вы еще так стояли?» — внезапно даже не представил, а почти услышал Ваня ехидный голос одной насмешливой девицы по имени Серафима, и сконфужено покраснел.

Осторожно, стараясь не поворачивать голову, пристыженный Иван попробовал выглянуть из-за плеча, но вовремя понял, что единственное, к чему может привести это упражнение — хронический вывих глазного аппарата. К тому же, неожиданно пришла ему в голову здравая мысль, озвученная почему-то снова голосом Сеньки, если бы чудовище за его спиной хотело на него прыгнуть, оно уже могло бы это сделать раз семнадцать с половиною. Может, оно всего лишь желает поиграть в прятки? Или в догонялки?[134]

И, не дожидаясь, пока его богатая фантазия предложит на эту тему новые варианты, он судорожно вдохнул, мысленно попрощавшись с ненаглядною супругой, развернулся, готовый к бою на что угодно…

И оказался лицом к лицу с всё той же темнотой и пустотой.

Почти разочарованно обвел Иванушка обиженным взглядом ставшую вдруг сразу неинтересной и нестрашной комнату, прислушался к ревматическим скрипам старого дома, к рассерженно-нервическому завыванию ветра в трубе, будто выпевающего «разожги огонь, разожги огонь», пожал плечами и вернулся к книжке.

В углах, за печкой и под кроватью могло теперь твориться что угодно: нашествие монстров, война, землетрясения, наводнения — окружающий мир для него перестал существовать.

Ведь в манускрипте Свиристела он как раз добрался до самых увлекательных страниц: что делать, если рой диких пчел за время твоего длительного отсутствия решил поселиться у тебя в сенях.

— Не помогло!..

— Ему не холодно!..

— Он не испугался!..

— Дураки только ничего не боятся…

— Какая разница — дурак, не дурак! Он должен замерзнуть, растопить печку и лечь спать!!!..

— Откуда только этот грамотный свалился на нашу голову!..

— У нас нет голов.

— Это у тебя нет. И при жизни не было.

— Это ты про кого говоришь?!..

— Вот видишь: сам дурак, раз не понял.

— Это ты мне?!

— Нет, ему!..

— Да тихо вы!!!

— Нет, это он ду…

— Замолчите вы, оба!!!

— А что, мы молчим…

— А он читает всё…

— У-у, враг!..

— Такого еще не было.

— Еще никто не уходил.

— Но он не может уйти просто так!..

— Что у нас тут — постоялая изба?..

— Проходной двор?..

— Время идет…

— Что делать будем-то?..

— Есть у меня одна мысль.

«…некоторые самоуверенные всезнаи, аки сороки чирикающие и вдумчивому размышлению сие затруднение подвергнуть не спешащие, могут посоветовать разбить оконное стекло и бросить в горницу горящую овчину, дабы пчелы, унюхав запах дыма, впопыхах покинули жилище…»

…а ежели вот сейчас вот хозяин домой вернется…мудрый благообразный долгожитель с ревматизмом и полиартритом… с метели…с мороза…

«…глаголю вам, что сие решение — пустая и опасная блажь. Связка мокрых еловых веток вперемежку с сухими, собранными с завязанными глазами левой рукой в полночь в первое полнолуние после Дня медведя — вот надежный и безопасный источник дыма и единственно верное средство…»

…замерзший… уставший…

«…научно доказано, что при применении сего проверенного способа всего пять из десяти домов сгорают, в то время как…»

…а в доме — холод… до костей пробирает… зуб на зуб не попадает…

«…в то время как…»

…вот она… благодарность твоя… за кров… за приют… за тепло… за воспоминания…

Иванушка сбился со строки, словно спринтер, оказавшийся вдруг на дорожке с барьерами, оторвался от грубых шершавых страниц рукописи, озадачено нахмурился и напряженно прислушался к далекому, едва ощутимому, но упорно свербевшему у него в мозгу странному голосу.

…старик бы, небось, тебе печку протопил… жарко-жарко… спать уложил… всё бы сделал… не поленился… лишь бы дорогому гостюшке угодить…

То ли температура в горнице внезапно поднялась градусов этак на двадцать, то ли по иной причине, но царевич вдруг почувствовал, как щеки его запылали, а глаза опустились и уперлись в темную гладкую столешницу.

…а ты… самолюб… в книжку уткнулся… самому тепло — и гори оно всё синим пламенем… так?..

Наверное, это был голос совести.

Иван живо представил себя на месте неизвестного мужичка, прорвавшегося сквозь завывания и завихрения метели, добравшегося чудом и кружными путями до дома и обнаружившего в родных стенах незваного гостя, взгромоздившегося с ногами на его табуретку, читающего без спроса взятую книгу, не взирая на бородатый иней по углам и свисающие с подоконника сосульки…

Он бы на месте мужичка как минимум обиделся.

Как максимум — сказал бы что-нибудь колкое и язвительное.

Если бы смог придумать.

Но он бы постарался.

Хотя… С другой стороны… Чего тут еще придумывать?

И царевич решительно встал, нежно закрыл том, подошел к плите, опустился на колени и осторожно, как в пресловутые сени с оккупировавшим их приблудным роем, заглянул в приоткрытую дверцу.

Как он и ожидал, впрочем, внутренности маленькой печки ничем не отличались от внутренностей дома: там было темно до черноты, пусто и холодно.

Самому Иванушке печи топить никогда не приходилось, но теоретическое представление об этом несложном занятии у него имелось. Не так давно, когда они с Агафоном вернулись из Лукоморска к бабушке Серафимы, он мельком видел, когда подметал в сенях пол, как в пылающий желто-оранжевым пламенем огромный зев лукоморской печи специалист по волшебным наукам уверенно бросал толстые поленья и тонкие чурбаки, а почти прозрачный горячий дым горным потоком, презревшим гравитацию, радостно уносил оранжевые искры в трубу.

Воображение его тут же дорисовало недостающий элемент: аппетитно булькающий на шестке чумазый чугунок с похлебкой, сковородку со шкворчащим мясом, горшочек истекающей маслом каши, источающий неземные ароматы румяный каравай…

Иван сглотнул голодную слюну, сурово выбросил из мысленной картины некстати прокравшийся туда ужин мечты, и сосредоточился на процессе.

Да, как он и думал, все предельно просто.

Огонь и дрова.

Огонь…

Взгляд его, будто сам собой, остановился на кресале, лежащем на плите.

…и дрова.

Целенаправленно не думая о том, каким образом и ценой достанется ему этот десяток деревяшек, лукоморец поднял воротник рубахи и твердой походкой направился в сени.

Сырой насквозь полушубок и шапка ему под стать были сняты с гвоздей и напялены в мгновение ока почти без вздоха и оха.

Щелкнула задвижка, распахнулась дверь — и в сени тут же ворвались ночь и зима, завывая и заметая сугробами пол и Ивановы сапоги. Но царевича, нацеленного на доброе дело, словно ядро с лазерным наведением, таким пустяком с верного пути было не сбить. И, прикрывшись левой рукой от миллионов крошечных ледяных метеоритов, азартно хлещущих по лицу и не отнимая правой руки от шершавых боков избы, он двинулся, шаг за шагом, по стеночке, куда и глаза его не глядели.

Бревно… Бревно… Бревно… Сруб… Поворот… Бревно… Бревно… Бревно… Бревно… Доска. Поворот. Доска… Доска… Доска… Снова доска… Бревно… Ой, кончилось… Кругляш… Сруб?.. Еще кругляш… И еще… Дрова!!!

Уткнувшись носом в стену из щетинистых спилов разного диаметра, Иванушка вытянул обе руки и стал ощупывать возникшую перед ним так кстати поленницу, неуловимо пахнущую сыростью, снегом и давно распиленным деревом.

Направо и налево, насколько хватало рук, простирался один и тот же тактильный пейзаж: тюльки, тюльки, тюльки и снова тюльки… Тюльки побольше, тюльки поменьше, тюльки средних размеров, тюльки плотно прильнувшие друг к другу под укрывшим их снегом…

Не вытащишь.

Тогда он привстал на цыпочки и взялся нащупывать мокрыми, медленно коченеющими пальцами верхний край великой дровяной стены.

Усилия его были скоро вознаграждены свалившимся едва не на голову чурбаком.

Обрадованный успехом, лукоморец наступил на падшую тюльку, вытянулся и еще энергичней зашарил по невидимому верху поленницы, цепляя наугад чурбаки и скидывая их вниз.

Бух.

Бух.

Бум.

Ой!..

Бац.

Бам.

Ай!..

Хватит.

Восемь штук, остановился Иванушка и задумался.

Интересно, восемью чурками печь протопить можно?

Впрочем, этот вопрос перешел в разряд академических приблизительно через полминуты, когда царевич опытным путем обнаружил, что на сгиб одной его руки умещаются только четыре из них. Конечно, для увеличения грузоподъемности можно было задействовать и руку вторую, но рисковать оторваться от путеводного забора и заблудиться во дворе или, что еще хуже, невзначай снова оказаться на улице или в лесу, он не стал.

Четыре так четыре.

Если что — схожу снова.

И, не прошло и пяти минут, как, проделав полный трудностей, ветра и мокрых сугробов обратный путь, Иван оказался в наполовину заметенных снегом сенях.

Ну, после такого похода дальше всё покажется простым и предельно неинтересным, с облегчением вдохнул и выдохнул царевич без риска захлебнуться пургой, и занялся протопкой маленькой печки.

Втиснув кое-как все четыре чурки в узкую дверцу плиты, Иванушка опустился перед ней на колени и ловко выколотил из кресала целый фейерверк ярких и сочных искр. Несколько из них — скорее, по теории вероятности, чем по какой-либо иной причине — даже попали на колючие кругляши в проеме дверки. Но, падая на волглые тюльки, искорки, вопреки всем представлениям и ожиданиям, моментально гасли и пропадали без следа.

…растопка!..

…береста, щепки, ветки!..

Растопка?..

Береста?..

…береста на растопку!!!..

Ах, береста…

Иван вспомнил о так неосмотрительно вышвырнутой в метель бересте и болезненно поморщился.

Щепки и ветки?

Хм… может, в сенях остались… э-э-э… какие-нибудь щепки… от чего-нибудь?

Щепок в сенях не осталось.

Критически обозрев разнообразный и абсолютно не горючий мусор на полу, Иванушка вздохнул. Или придется выковыривать чурбаки из печи и проверять, нет ли среди них березовых, или…

Другого «или» не оставалось, и он, понуро натянув полушубок и нечто, в прошлой жизни, не исключено, именовавшееся шапкой, распахнул дверь и побрел по стеночке в буран.

Из принесенных четырех чурбаков березовых не оказалось ни одного.

Недолго поразмыслив, нельзя ли употребить на растопку осиновую кору, и экспериментальным путем придя к неутешительному выводу, что нельзя, царевич отправился в третий поход в непогоду.

Три, как он давно и подозревал, цифра счастливая.

Потому что среди очередной четверки чурок оказалась одна, раньше принадлежащая березе.

С широкой неконтролируемой улыбкой лукоморец проворно ободрал ее как липку, утолкал чурбаки подальше, сложил перед ними в кучку бересту и снова взялся за кресало.

Береста помялась, поломалась, ссылаясь на то, что ее мокрая тюлька от других мокрых тюлек ничем не отличается, но, в конце концов, потихоньку-полегоньку, разгорелась.

Довольный Иван уселся перед открытой дверцей печи по-тамамски и приготовился долго и самозабвенно созерцать долгожданный огонь…

Под понятием «долго» он подразумевал час или два.

«Четыре минуты» в его понимании описывали совсем другой промежуток времени.

Но четыре минуты — это всё, что он за свои усилия получил, ибо ровно через четыре минуты, прогорев до конца и слегка подкоптив один из чурбанов, береста превратилась сначала в кучку теплой золы, а потом, очень скоро — в кучку золы холодной.

…тюльки!..

…тюльки поколи!..

…чурбан…

Поколоть чурбан?..

С жалобным видом заглянул Иванушка в зев плиты, высветил притаившиеся в глубине ее так надежно утолканные еще несколько минут назад чурбаки и на всякий случай оглянулся: нет ли поблизости еще какой-нибудь печи?

Но другой печи не было, и пришлось ему, чихая и кашляя от поднятого облака пепла, совать руку по плечо в дверку и вытаскивать злосчастные дровешки обратно.

То, что заколачивалось пинками, проявило злопамятство и обратно просто так вылезать не собиралось.

Но не на того напало, и через полчаса все четыре чурбака, перемазанные в золе и саже, как и сам Иван, были извлечены на свет белый и перенесены в сени.

Где-то там он видел топор.

Откровенно говоря, колоть дрова он никогда не пробовал, но общее представление имел, и ничего сложного в процессе этом не усматривал.

Возможно, ему стоило присмотреться еще раз.

Разрушения, которые могли причинить бедному крестьянскому дому абстрактные землетрясения, наводнения, ураганы, переезды и нашествия сотен неприкаянных роев, не шли ни в какое сравнение с разгромом, устроенным за двадцать минут наследником лукоморского престола при помощи простого топора и четырех чурбаков.

Стены сеней выглядели так, словно по ним палили из катапульт.

Свежеотремонтированная скамья протянула новые ножки под тяжестью отлетевшей тюльки с застрявшим в ней топором и прицепившимся к нему Иваном.

Кадушка, притаившаяся в самом темном углу и до последнего надеявшаяся на благоприятный исход предприятия, по форме теперь напоминала больше дизайнерское кресло, если бы какому-нибудь дизайнеру пришло в голову произвести мебель с таким количеством торчащих вверх острых и длинных щепок.

Разрубленное пополам коромысло было не различить на фоне расплющенных ведер.

На стене не выжило ни одной полки, как бы высоко, далеко и хорошо не были они прибиты — для разошедшегося в трудовом азарте царевича не было ничего невозможного.

Гордо собрав с пола то, что осталось от четырех тюлек, Иванушка, давя подметками сапог бренные останки стекло- и прочей посуды, плавающие в лужах вытекшей из пробитой бочки воды вперемежку с подмоченными сугробами, отнес плоды своего труда в горницу и запихал обратно в плиту.

Конечно, поленьями это назвать было сложновато, даже приняв ударную дозу дурман-травы, но гореть оно обещало славно.

Голос совести пытался сказать ему на разные голоса еще что-то, но утомленный, но довольный собой царевич только отмахивался от него, как от беззубой пчелы: вот-вот, с минуты на минуту, должна была произойти первая в его жизни растопка печи.

Самостоятельно и чрезвычайно просто.

Вот только за березовой чуркой к поленнице сейчас схожу…

Как и в прошлый раз, только третья ходка принесла кусок ствола березы.

Удар кресала, один, другой, третий, четвертый, пятый…

Сноп искр…

И берестечко так и зарыдало.

Щепки, стружки, опилки и пульпа в плите закоптились, затлели, загорелись…

И дым веселыми серыми клубами повалил в комнату.

…трубу!!!..

…трубу открой!!!..

…болван!!!..

…открывай!!!..

…скорей!!!..

…время проходит!..

…открой трубу!..

Открыть трубу?..

А разве она закрыта?..

Задыхаясь и кашляя от едкого дыма и краем слезящегося покрасневшего вмиг глаза замечая, что огонь в печь снова угас, Иванушка бросился в сени и для начала открыл дверь в метель.

Что там подсказала его интуиция? Открыть трубу?

Конечно, он над трубами многих изб видел железные крыши разных фасонов на тонких стоечках, или на кирпичах, но что они, оказывается, открываются и закрываются при каждой топке печи, он не предполагал.

И тут ему пришла в голову вторая, пугающая мысль, заставив напрочь позабыть удивление первой.

Как он сейчас, в такую круговерть, должен лезть на крышу, чтобы открыть эту трубу?..

И стоит ли протопка какой-то глупой печи таких жертв?

Может, хозяин и не вернется сегодня вовсе!

И не холодно ему будет!

И вообще он дрова экономит, и раньше января начинать топить не собирался!..

Интересно, где у него тут лестница?..

— …куда?!..

— …куда он лезет?!..

— …трубу открывать, куда еще!..

— …я же говорил: дурак!..

— …разобьется…

— …а ну, все хором: ищи заслонку в горнице! Три-пятнадцать!..

— …и-щи!!!..

— …за-слон-ку!!!..

— …в гор-ни-це!!!..

— …и-щи!!!..

— …за-сло-нку!!!..

— …в гор-ни-це!!!..

— …И-ЩИ!!!..

— …ЗА-СЛОН-КУ!!!..

— …В ГОР-НИ-ЦЕ!!!..

— …ну, наконец-то…

— …услышал?..

— …мертвый бы услышал!..

— …говорю же, болван!..

— …чья бы корова мычала, твоя бы молчала!..

— …а чего это ты против меня?..

— …цыц!!! Где он ее ищет?!..

— …сбоку ищи!!!..

— …у трубы сбоку, лопух!!!..

— …штучка черная плоская!..

— …да не это, сюда чугунки ставят!!!..

— …от трубы сбоку, от трубы!!!..

— …торчит!..

— …черная!..

— …сбоку!..

— …ф-фу… нашел…

— …ТЯ-НИ!!! ТЯ-НИ!!! ТЯ-НИ!!!

— …у-умничка…

— …а теперь живенько за березовой чуркой к поленнице, бересту обдираем, печку растапливаем, и баюшки…

— …вот молодец!..

— …успели…

* * *

На улице быстро темнело, и с сим фактом ничего не мог поделать даже незаметно начавшийся тяжелый и липкий снегопад, ибо в отсутствии системы городского освещения как класса свежевыбеленные им дороги были ничуть не светлее черных.

Поняв всю тщетность своих усилий, снегопад расстроено вздохнул южным ветром, вытряхнул одним порывом остатки снега из своего тощего мешка, и перешел в мелкий моросящий дождик.

Зябко втягивая в воротники покрытые одинаковыми барсучьими малахаями головы, четверо угрюмых здоровяков с плохо скрываемыми под армяками с чужого плеча мечами и палицами нерешительно остановились на углу Купеческой и Уматного переулка.

Редкие, но постоянные прохожие с опаской косились на них, сжимали покрепче в карманах кошельки и непроизвольно переходили на другую сторону.

— Этак мы каши не сварим, Суслень, — хмуро констатировал очевидный факт один из четверки и вопросительно уставился на товарища, судя по выражению лица, соответствовавшего величине мышечной массы — начальника.

— В смысле? — проявил чудеса сообразительности тот.

— В смысле, что эти пижоны городские шум поднимут, как пить дать.

Подумав немного над сказанным и согласно кивнув своим мыслям, на командира выжидающе воззрились и остальные двое верзил.

Тот, кого назвали Сусленем, озабоченно скривил толстые губы, пересеченные шрамом, почесал под малахаем и кивнул в зияющий чернотой провал переулка.

— Я вспомнил. Там подъезд есть заколоченный. С навесом. Если ничего не путаю. Можно там его подождать.

— А если он другой дорогой пойдет? — встревожился первый.

— За два квартала в обход, что ли? — пренебрежительно хмыкнул командир отряда. — Через Уматный он попрется, никуда не денется. Давай, быстрее шевелись, а то уже скоро должен пройти!

И, подгоняемые нетерпеливыми взмахами облаченной в шубенку длани, заговорщики снялись с натоптанного места и поспешно втянулись в узкий проем переулка, стряхивая налипшие на плечи и рукава соцветья влажных снежинок размером с блюдце.

— Мешок под голову у тебя, Жеребок? — обернулся на почти не видимого во мраке сообщника Суслень.

— Нет, у меня только мешок под деньги, — сострил тот и заржал.

— Если мы принесем его превосходительству эту башку, то одного мешка для денег тебе может и не хватить, — вспомнив о приятном, довольно заухмылялся Суслень. — Последний законный царь нонче дорого стоит.

— А наш что же — незаконный, по-твоему, будет? — обиженно буркнул здоровяк слева.

— Ясен пень, тоже законный! — быстро поправился командир. — Только тот… Стой!.. Там, впереди, кто-то есть!..

На темном фоне черной стены, под едва выделяющимся в последних осколках света обещанным навесом что-то шевельнулось.

Затрещали отрываемые пуговицы армяков, и в считанные секунды наружу были извлечены и взяты наизготовку так тщательно скрываемые орудия быстрого получения денег мешками.

Под навесом послышалась похожая возня и звон стали.

— Засада? — стиснул рукоять меча и свирепо набычился Жеребок.

— Сейчас разберемся, — недобро взмахнул ощетинившейся шипами палицей командир и настороженно сделал шаг по направлению к непредвиденной помехе.

— Проходите, не задерживайтесь, — неласково встретил его незнакомый голос, вспыхнула чужая лампа, и осветила четыре угрюмых небритых физиономии под одинаковыми волчьими треухами.

Суслень быстро прикинул маршрут намеченной жертвы, вспомнил, что в относительно коротком и абсолютно узком Уматном других подъездов нет, что противоположный конец зажатого между домами переулка выходит как раз на Иноземную, куда, по данным разведки, их намеченная жертва и собиралась, и решил, что проходить и не задерживаться этим вечером придется всё-таки другой стороне.

— Слушайте, мужики, давайте по-хорошему договоримся, — демонстративно поигрывая не видимыми под армяком мускулами и очень хорошо заметной в свете лампы палицей, проговорил он. — Валите отседова, пока целы. У нас тут дело есть.

— А у нас чего, игрушки? — осклабился бородач с фонарем и показал незваному гостю кистень. — Мы тут ждем кое-кого. Вот дождемся, сделаем чего надо, и тогда хоть ночуйте тут. Если духу хватит. Понятно объясняю?

Из-за его спины, выронив на расколотые временем и непогодой плиты крыльца небольшой кожаный мешок, высунулся еще один бородач — с коротким тяжелым мечом.

Мешок?!..

«Ждем»?!?!..

«Если духу хватит»?!?!?!..

Это кого они тут ждут?!?!?!?!..

От нехорошего предчувствия сердце Сусленя споткнулось и пропустило удар.

То же зловещее подозрение охватило и его команду.

— Эт кого еще вы тут караулите, шантрапа? — возмущенно сделал шаг вперед с мечом наперевес Жеребок, с ужасом чувствуя, как его вожделенные мешки обещанных его превосходительством денег уменьшаются и тают прямо на глазах. — А ну, взяли ноги в руки, и пошли отсюдоть, пока…

— Ты у меня сам сейчас свои ноги в кармане унесешь!..

— Да я тебе!!!..

— Да я тебя!!!..

— У нас приказ барона!..

— А у нас кого, по-вашему?! Коня в тулупе?..

— Бей их, братцы!!!..

— Вали конкурентов!!!..

— От кокурента слышу!!!..

И два отряда, скрежеща зубами и яростно завывая, как по сигналу накинулись друг на друга.

— …я те дам, мои денежки тырить!!!..

— …нет, мои!!!..

— …это ты меня кукарентом назвал?..

— …вот тебе, вот, вот!!!..

— …а-а-а-а-а-а-а!!!..

— …ах, ты так?!..

— …получи, получи, получи!!!..

— …я… те… дам… получи!..

— …ох…ох…ах…

— …два мешка цельных!!!..

— …вот тебе «кортурент», на!!!..

— …уйх…

— …ах…ах…ах…

— …я…те…дам…мои…и-и-и-и-и…эх!..

— …ах…ах…ах…

— …это вы сами кутаренты тут все!!!..

— Эй, мужики, вы чего тут творите? С ума посходили? А ну, взяли свои манатки и разбежались!

— …я…те…дам…посходили!..

— …я…те…дам…разбежались!..

— …уйди, дурак, пока цел!..

— …крунтурент клёпаный!..

— …ойх…

— …отпусти его, ты, чокнутый!.. Убьешь ведь!..

— …да пошел ты в пень!..

— …а-а-а-а…кха…кха…а…

— …прекратите!..

— …кран… ту… рент…

— …а-а-а-а-о-о-о-у!!!..

— …ах, так вы драться!..

— …я…те…дам…драться…

— …а-а-а-а-а-а!!!..

— …ну…са…ми…на…про…си…лись… ой!..

— …а…а…а…

— …ай…

— …ой, ой, ой, ой…

— …ах…

— …ох…

— …ух…

— …х-х-х-х-х…

Последний шипящий звук вырвался из чьей-то груди, словно из проткнутого шарика, призрачным дуновением растворился среди дождинок, и со всех сторон останки подъезда и враждующих окружила холодная черная тишина.

Чудом не разбившаяся лампа испугано прижалась к полусвороченному столбику перил и нервным мигающим огоньком освещала неподвижное, медленно промокающее поле боя, или побоища, что было точнее.

Но вдруг одна из поверженных фигур издала низкий стон, шевельнулась, и, словно не совсем понимая, что делает, нерешительно перевернулась на бок. Раскачиваясь, будто под ним ходуном ходила палуба корабля, а не блестел растопленным снегом жесткий булыжник, первый оживший участник сражения с усилием приподнялся на четвереньки и тут же ткнулся лбом в выщербленные ступеньки.

— Ох, башка моя башка… — страдальчески промычал он, облапил корявую колонну подъезда и попытался принять вертикальное положение, не отрывая вышеупомянутой башки от блаженно-холодных камней. — Лучше б они ее сразу оторвали… гады паразитские… чем она так трещать теперь будет полмесяца… Вот и делай людям доброе дело… разнимай их… после этого… Через пень их да в колоду… к веряве…

Постояв несколько минут у крыльца в обнимку с предметом архитектуры, Спиридон начал медленно и рывками приходить в себя. Ощупав голову и с некоторым облегчением убедившись, что явных дыр в ней не обнаружилось, он соскреб с перил пригоршню липучего влажного снега и приложил ко лбу.

Сразу стало мокрее и холоднее, но не легче.

Разочарованный гвардеец окинул обиженным взглядом начинающие подавать признаки примитивной жизни распростертые тела под ногами, махнул рукой на трусливо запропавшую куда-то шапку, подхватил в качестве компенсации морального ущерба лампу, дал близлежащему головорезу прощального пинка и, жалуясь на отсутствие справедливости в мире и отражаясь от облезших стен Уматного, решительно побрел прочь.

* * *

Не снимая принявшей форму его головы шапки и промокшего насквозь полушубка, Иванушка в изнеможении опустился на пол рядом со стремительно нагревающимся боком плиты, привалился к нему максимально возможной поверхностью себя, закрыл глаза и умиротворенно замер.

Как хорошо…

Как уютно…

Огонь в плите гудит…

Убаюкивает…

Уходился я чего-то за сегодня…

Умаялся…

— …засыпай…

— …засыпай…

Конечно, можно бы и на скамейку прилечь… но у печки приятнее… хоть и на полу… тепло по телу разливается… веки тяжелеют… благодать… славно поработал… придет хозяин — удивится… обрадуется… в доме тепло… как… как… как у печки…

— …спи крепко…

— …спи сладко…

— …мертвым сном…

— …спи…

…плита… потрескивает… дрова… топятся… то есть наоборот… топятся… дрова… а потрескивает… плита… нет… опять не так… хотя… какая разница… наслаждение… и так… неземное… с холода… к печи… к огню… к огню… вернется… хозяин… к огню…

— …скорей!..

— …все сюда!..

— …наконец-то!..

— …он наш!!!..

Блаженно улыбаясь, Иванушка стремительно и незаметно для себя стал соскальзывать, словно по обледеневшей крыше, из полусонного состояния, когда уже не разобрать, бодрствуешь ты на самом деле, или это тебе всего лишь снится, в настоящий, долгий и глубокий сон.

— …давайте…

— …уже…

— …начнем…

— …тихо!.. Еще несколько секунд…

— …скорее бы…

— …теперь ему никуда не деться…

…как мило… всё обернулось…

…как славно…

…вернется… хозяин…

…зайдет… в дом…

…а тут печка…

…огонь…

…тепло…

…светло…

…чурки…

…валяются…

…кругом…

…лужа… в сенях…

…обломки… в луже…

…осколки…

…обрывки…

…сажа…

Печку заново белить нужно…

Пол разрублен…

Дверь треснула…

Лампа разбилась.

Отчего-то.

Масло вытекло.

С каждой новой мыслью о произведенном в пылу колки дров погроме в сенях и кавардаке в горнице густое, непроницаемое туманное облако сна беспомощно съеживалось, редело, растворялось и сгорало, как при свете летнего солнца.

А царевич начинал медленно сгорать от стыда.

Короб придавило шайкой, которая после прямого попадания тюльки стала больше похожей на лейку.

На что стала похожа лейка, после того, как он на нее наступил, было лучше не упоминать.

Лопата продырявила решето.

Решето наделось на хомут.

Хомут лежит в луже маслянистой и подозрительно пахнущей воды.

Вода пропитывает веник и пучки лекарственных трав.

Травы…

Травы после такого обращения, наверняка, пригодны только для приготовления отравы, подавленно признал полное и безоговорочное поражение Иванушка и растерял остатки сна.

— …спи, спи, спи, спи!!!.. — сколько угодно могли надрываться наперебой в панике загадочные голоса.

Он их не слышал.

Растирая кулаками затекшую спину, лукоморец, кряхтя, поднялся с пригретого места, и с решительностью сильномогучего витязя, идущего на смертный бой, отправился восстанавливать конституционный порядок в лежащих в руинах сенях.

— НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е-ЕТ!!!!!!!..

На то, чтобы навести хоть какое-то подобие порядка, ушло больше времени, чем он предполагал.

Не обращая внимания на визгливые голоса, вплетающиеся в завывания ветра на улице, царевич подметал, отскребал, мыл, чистил, тер, отковыривал и драил, не взирая на свистящие, как пули у виска, мгновения, минуты и часы.

Прогорели дрова в печи.

Вытянуло в трубу сначала угар, а потом и тепло.

Почернели угольки.

Слежалась воздушная зола.

И только когда, отскребая мечом въевшееся пятно неизвестной этиологии[135], он прорубил насквозь пол, Иванушка остановился, утер пот со лба и обвел критическим взором многострадальные сени.

Если бы ему захотелось выбросить или вычистить из них еще хоть что-нибудь, то пришлось бы отдирать доски настила, снимать с петель двери и разбирать избу по бревнышку.

Интересно, это можно отнести в категорию «чисто»?

Подобрав отрубленный кусок доски, он распахнул дверь и недрогнувшей рукой выбросил его в пасть пурге во двор, стараясь не думать о том, что найдет там хозяин, когда начнет разгребать сугробы, и что при этом скажет. И сколько раз.

К его вялому удивлению, буря мглою небо крыла, вихри снежные крутя, уже без прежнего энтузиазма, а тьма, вместо угольно-черного колера дымохода, отчего-то приобрела цвет застиранных портянок.

Утро скоро, рассеянно подумал Иван, и вдруг впервые по-настоящему ощутил, как же он всё-таки устал, и что если сию секунду он не пристроится где-нибудь, где на него не наступит пришедший спозаранку хозяин, то упадет и заснет прямо там, где стоит.

— …спать…спать…спать… — запели вкрадчиво и сладко пропавшие было в шуме и грохоте наведения нового порядка голоса. — …растопи печку и спатеньки…баю-баюшки-баю…ложись уже хоть где-нибудь…разожги огонь…быстрей, быстрей, быстрей, быстрей…и спать…спать…спать…

Медленно и неуклюже, словно знаменитый утюг из города Чугуева вверх по реке, проплыла и утонула в глубинах бессознательного одна-единственная оставшаяся бодрствовать мысль.

«Замечательная идея…Обе из них…Или все три?..»

Неуклюже, но без потерь расколов пару чурбаков прямо в горнице, царевич под умильное пение загадочных доброжелателей засунул их в плиту, использовал щепу на растопку и в изнеможении опустился рядом с полуоткрытой в радостно заскакавшее пламя дверцей.

— …закрывай глаза…живой…спи…засыпай…огонь горит…время идет… но теперь всё будет хорошо… — плотоядно нашептывали уже прямо на ухо таинственные голоса.

Перед глазами Иванушки всё закачалось, закружилось в медленном вальсе и стало куда-то уплывать…

…спи…спи…спи…

Веки под тяжестью земного притяжения опустились — не поднять…

…спи…спи…спи…живой…пока…

Голова будто наполнилась войлоком…

…спать…

Спать… спать… спать…

…ты будешь наш…

Черные бесформенные тени сгрудились, собрались вокруг обмякшей фигуры, и напряженно замерли в ожидании момента, когда обессиленный усталостью и бессонницей живой окончательно и навеки соскользнет в мир снов и сновидений. В их мир.

Полцарства за поспать…

Хоро…шо…

Спа…ть…

Мир померк, потускнел и стал растворяться вокруг него, как кусок рафинада в кипятке.

Иван с необъяснимым облегчением почувствовал, что тоже растворяется, исчезает и вливается в окружающее его приветливое многоголосое пространство, с жадным нетерпением ожидающее встречу с ним.

Теперь… всё будет… хорошо…

…живой сдался!..

С…с…па…

…теперь он наш…

Теперь… он… наш…

…наш, наш, наш, наш!!!..

Да наш… наш…

Или… ваш…

Или… еще… чей…

…он наш!!!..

А он… это… кто?.. Кто-то… тут есть… разве… кроме меня?..

С легким… паром…

Нет…

С добрым… ночем…

Нет…

С спокойным… утром…

Нет… Как-то… по-другому?..

С… с… сдраствуйте… вот как…

Мы… знакомы…

Вы — наш…

А я… я…

Чей я?..

Царевич моргнул, не открывая глаз, и непонимающе нахмурился: что-то здесь было не так.

Усилием воли, которого Серафиме хватило бы, чтобы навеки отказаться от бананов в шоколаде, он остановил дезинтеграцию времени-пространства-вещества в одной отдельно взятой голове, стиснул зубы, кулаки, сосредоточился, и в мозгу его медленно сгустились, оформились и выкристаллизовались два слова.

Два очень важных волшебных слова.

Кто?.. я?..

Потом слова, будто прорвало незримую плотину, сначала по капле, а потом струйкой, ручейком, потоком хлынули в сконфуженное и испуганное сознание.

Что… происходит?..

И… что это… значит?..

И кто это… всё время… бормочет?..

И почему вдруг стало… так темно… холодно… и жутко?..

И отчего запахло дымом… гарью… тленом?..

Все чувства и инстинкты Иванушки, до сих пор то ли занятые чем-то другим, более развлекательным, то ли убаюканные коварными голосами, внезапно встрепенулись, отряхнулись, спохватились и завопили наперебой, заглушая друг друга.

Содержания послания царевич так и не понял. Но понял смысл.

И содрогнулся.

Как же он раньше не заметил, не понял, не ощутил?!..

Надо бежать отсюда, бежать срочно, пока не поздно!..

И, не раздумывая больше ни мгновения и разбирая дороги, он рванулся вперед, к двери, как не бегал никогда в своей жизни…

То есть, рванулся бы, если бы смог.

Несыти не отпускали своих жертв так легко. Вернее, если быть точными, они не отпускали их никак.

И Иванушка, не разлепляя век и не выпуская светильника из сведенных пальцев, повалился на пол и сделал попытку ползти.

Поползновение его не прошло незамеченным: приумолкшие было в умиротворенном предвкушении голоса возвысились, словно дирижер их невидимого хора взмахнул палочкой, и зашлись от брызжущей яростью и отчаянием ненависти.

…стой!!!..

…куда?!..

…живой!!!..

…он же должен спать!!!..

…мы ж захватили его!!!..

…спать!!!..

Последнее прозвучало как команда.

Команда, которой, к бескрайнему Ивановому изумлению, послушались его руки и ноги, и всё остальное тело, уронив озадаченную голову лбом об порог и даже не извинившись.

— Ой… — сказала голова и рефлекторно распахнула глаза.

Потеряна ли была Находкина восьмерка под пути, или прижата к полу забастовавшим туловищем, но взгляд его встретил лишь пронизывающий ледяной холод и густую чернильную тьму вокруг…

Которая плотоядно улыбнулась и любовно прильнула к поверженному лукоморцу.

…спать…спать…спать…

Шепот мрака проник, казалось, в каждую пору, в каждую клеточку его тела, лишая воли, разума, свободы, и закружившаяся отчего-то голова бессильно склонилась на полустертый порог как на самую мягкую подушку.

…спи…

…нет… надо… надо…

…спать…

…нет… надо… бежать… бежать… скорей…

Но сама мысль о том, что он сейчас сможет не то, что бежать, но хотя бы ковылять спотыкающимся шагом подгулявшего инвалида казалась даже не смешной — нелепой.

…спать…спать…

Да…

Спать…

Спать…

Слов, что выпевались злыми голосами, было уже не разобрать: они слились в одну тяжелую, давящую, лишающую чувств и рассудка мелодию.

Удушливый, тошнотворный запах нежити, горящего дерева и еще чего-то, о чем Иван знать бы не захотел и за все сокровища Белого Света, усилился, загустел и медленно, но настырно принялся заполнять весь мир. Участок у порога, потом середину горницы, потом сени, после перетек под кровать, заливая короба и сундук, стал просачиваться через щели в окнах на улицу…

Весь мир горит…

Пускай…

Надо спать…

Пусть горит всё синим пламенем…

Или желтым…

Или красным…

В полосочку…

И Неумойная…

И лес…

И Постол…

И…

И…

Сенька.

В Постоле Сенька.

Иванушка ахнул, дернулся, вскочил — но задел коленом об порог и неуклюже повалился ничком — только искры из глаз посыпались, да в голове ржаво зазвенело, как в пустом баке, растворяя мысли, усыпляя, лишая воли…

…ты не уйдешь… не уйдешь…не уйдешь…

Я не уйду…

Не уйду…

Не…

Сенька!..

Предупредить…

Спасти…

Сенька… Сенька… Сенька… Сенька…

И морщась от немыслимых усилий, мотая гудящей головой, в которой под бешеным натиском неистовствовавших голосов рассыпались в пыль, растворились, рассеялись все мысли, кроме одной, этой, самой главной, Иван снова выбросил вперед локти и потянул за ними непослушный корпус…

…спать!!!.. немедленно!!!..

Он уронил голову на пол.

Спать…

Немедленно…

Наконец-то…

Как славно…

Жар горящего позади дома ударил во взмокшую спину раскаленным до бела молотом.

Тепло…

Спать…

Спа…ть…

…наш!!!..наш!!!..наш!!!..

Наш… наш… наш… да…

Нет!..

Сенькин!

Вперед.

Сенька.

Спасти.

Новый бросок подарил ему всего несколько сантиметров и многотонную, расплющивающую усталость, будто он только что обогнул ползком полсвета — ни шевельнуться, ни двинуться, ни вздохнуть…

…усни…забудь…забудь…спи…забудь…

Уснуть… Забыть… Забыть… Спать… Забыть…

Что забыть?

…Сеньку забудь…

Сеньку?!..

Забыть?!..

Вперед!

…идиотидиотидиотидиот!!!!!!..

..сам дурак!!!..

Рывок… Не слушать голоса, отбросить их, отстранить, отгородиться, отшвырнуть, отмести, изгнать!..

…расслабься…

Ха!..

Еще рывок…

Похоже, кто-то зловредный, пока он в последний раз растапливал плиту, удлинил сени метров на триста и всё еще трудится над этим проектом со скоростью десять метров в секунду…

…нет конца…

Нет конца…

…не добраться…

Не добраться…

…не успеть…

Не успеть…

…не спастись…

Не спасти…

Нет, спасти!!!

Да, да, да, да, да!!!..

Отвоевывая у бесконечного коридора сантиметр за сантиметром, Иванушка все полз, и полз, и полз, не видя конца и края, ни входа, ни выхода, но уже не мозгом, а всем существом своим чуя, что если он не выберется из этого проклятого дома…

…не выберется…не выберется…не выберется…

Дверь!..

Там же дверь!!!..

Дверь, открывающаяся вовнутрь…

А вот это — конец. Дальше ползти не имеет смысла.

Мне ее никогда не открыть…Всё напрасно…

Прощай… Сенька…

Но голоса, вместо того, чтобы злорадствовать, отчего-то взвыли свирепо и отчаянно, и от неожиданности царевич, вместо того, чтобы остановиться и покорно отдаться на волю злой судьбы, как собирался еще полминуты назад, сделал еще один рывок вперед…

Если бы эпохи и эры назад внезапная усталость и сонливость, навеваемая теряющими терпение несытями, не одолела его, он бы, выбросив на улицу отрубленный нечаянно кусок пола, прикрыл бы дверь.

Если бы он прикрыл за собой дверь, ему бы пришлось сейчас тянуться к ручке, чтобы открыть ее.

В его состоянии это было всё равно, что тянуться к Мюхенвальду, или тянуться к звездам с намерением ухватить парочку…

Но дверь осталась открытой.

И щека Иванушки, вдруг и сразу после последнего броска, вместо жесткой исцарапанной доски встретилась с жесткой царапающей снежной коркой.

Улица!!!

…улица!!!!!!!!..

Еще вперед, и еще…

Воздух перед ним внезапно будто загустел до консистенции свежеприготовленного цемента…

…нет!!!!!!!!!..

Да, да, да, да…

…не-е-е-е-е-е-е-ет!!!!!!!!!!!!!!!!..

Да!!!!!!!..

Уже не соображая, что — «да», и что — «нет», и зачем ему нужно срочно вперед и никуда больше, Иванушка стиснул зубы, уцепился провалившимися сквозь наст пальцами за неожиданно нащупанный под наметенным сугробом порог, и кинулся с головой в разверзшуюся перед ним сияющую первым солнечным лучом пропасть…

Лукоморец проснулся, потянулся, сладко зевнул, открыл глаза, и зевок его застыл на половине: над головой его, беззаботно подчеркивая полное отсутствие потолка, а также стен, окон и прочих архитектурных предрассудков, светило солнце. А вокруг однообразным чумазым пейзажем раскинулось пепелище, пронзаемое одинокими остовами чумазых печей.

— Ну, ничего себе, протопил печку… — потрясенно выдавил ошеломленный Иванушка, обводя жалобно расширившимися очами обугленный ландшафт. — Как же это я так?.. Что же это я так, а?.. Что ж теперь делать-то?.. Ой, я же не хотел… Я же нечаянно… А люди?..

И тут воспоминания о событиях прошлого вечера — и прошлого дня — вспыхнули и взорвались в памяти как вулкан в ночи.

Огонь!..

Голоса!..

Смрад, заполняющий мир!..

Сенька!..

Сенька?.. Где…

Сенька в безопасности. Должно быть.

Ведь мне это всё приснилось?..

А пожарище?

И если эти… голоса… не пускали меня и хотели усыпить, то как я спасся?

И зачем это им было нужно?

И где весь тот снег, который намело за вчера?

Растаял?

Так сколько ж это я проспал?!..

А эти… голоса?.. Где они?

Иванушка отбросил рассуждения, сосредоточился и напряженно, не без дурных и болезненных предчувствий, прислушался к своим ощущениям: чувство необъяснимого панического ужаса, испытанное им вчера, так быстро не забывалось.

Но нет.

Кроме чувства голода и изумления, других чувств у него на текущий момент не наблюдалось.

Или?.. Что-то еще?..

Спокойствие?..

Умиротворенность?..

Безмятежность?..

Это после вчерашнего-то?!

Да как ей… ему… им… всем… не стыдно! Как обманчиво, оказывается, бывает первое впечатление!

Странно это всё и непонятно… Нечисто, даже можно сказать.

Находку бы сюда — она бы живо сообразила, что к чему. А я…

Всё еще не понимая, что произошло с ним, с домом и со всей деревней за ночь[136], царевич поднялся, отряхиваясь от пепла, пожал плечами, нашел удивленным взором в нескольких шагах от места своей ночевки волглый полушубок и ощетинившуюся слипшейся шерстью шапку. Чуть поодаль, завалившись под обгорелое бревно и почти неразличимый на фоне золы, лежал в черных ножнах черный меч.

Так и не в силах пока отыскать хоть какой-нибудь край, с которого можно было бы начать обдумывать происшедшее, Иван озадаченно покачал головой и с застывшим выражением хронического недоумения на лице принялся одеваться: несмотря на Находкин амулет и неожиданное солнышко месяц всё же был далеко не май.

Подпоясавшись, он нагнулся поднять оружие и вдруг заметил, что рядом с рукоятью, под головешкой и слоем гари что-то тускло блеснуло.

Ноги?..

И руки?..

Или лапы?..

Иванушка протер о штаны замысловато изогнутый кусок желтого металла сантиметров в десять и всмотрелся, поворачивая его то так, то эдак.

Всё-таки лапы.

Верхние и нижние.

И туловище.

А в верхних — палочка… и молоток?..

В памяти моментально всплыл кусок золотой фигурки медведя, найденный Сенькой как-то раз в пещере, и герб в заброшенном доме, куда они залезли в день оглашения условий состязания претендентов.

Резец и кайло.

Символы единения южной и северной части страны Костей — в лапах другого символа.

Сердце Иванушки взволновано забилось при этой мысли, а возможные последствия сей находки накинулись на него, как бездомный рой на чужие сени.

Если это — и вправду вторая половина царского герба с груди Мечеслава, то означать это могло только одно: он тут был! Его перенес сюда Костей, и спрятал, чтобы в Постоле не узнали, что брат царя жив! И потом узурпатор, или сам Мечеслав обронил оставшуюся часть… А если еще принять во внимание необыкновенное сходство Спири с портретом… или портрета со Спирей?.. короче, и то, и другое, равно как и эта фигурка, обнаруженная именно здесь, подтверждают Спирино законное право на престол!..

Или не подтверждают?

Или подтверждают, но не очень?

Или… или…

Нет.

Такие размышления лучше идут в компании друзей.

Одна голова — хорошо, да дура, или как там любил говаривать низложенный монарх Вондерланда?

Значит, надо попробовать найти дорогу домой.

Но прежде — осмотреть всё вокруг: глядишь, еще что-нибудь полезное или интересное обнаружится.

К некоторому Иванову разочарованию ничего полезного и, тем более, интересного в сгоревшей деревне больше не нашлось.

Головешки, почерневшие камни фундаментов и кирпичи обрушившихся труб, клочья бурой шерсти, зацепившиеся за поваленный обгорелый забор, обломки, осколки и черепки неизвестного происхождения…

Деревня не спешила расставаться со своими секретами.

Философски решив, что и одного секрета с него на сегодня достаточно, и жадничать нехорошо, Иванушка спрятал полмедведя в карман, задрал голову так, что шапка едва снова не отправилась в золу, уставился на солнце и принялся проверять географию логикой.

Жулан сказал, что Неумойная расположена к северу от Постола.

Значит, Постол расположен к югу от Неумойной.

Солнце встает на востоке.

Если сейчас утро, то восток — там, а Постол… Постол… Постол — там.

Так.

А если день?..

Если сейчас день, то солнце должно быть высоко.

А оно сейчас высоко, или будет еще выше?

Ладно, предположим, что сейчас день. Тогда всё получается еще проще. Солнце тут, Неумойная тут, Постол — в той стороне.

А… если вечер?..

Хотя, я бы до вечера вряд ли проспал бы…

Или проспал бы?

И еще вопрос: а это точно Неумойная?..

И говорил ли Жулан про эту деревню, или про настоящую Неумойную, в случае, если это — не она?..

Кхм…

Придя таким образом к неутешительному выводу, что теперь потерялась не одна деревня, а целых две, плюс столица, а заодно и он сам, царевич поступил просто: поднял воротник, затянул потуже пояс, лишая права голоса недовольно напомнивший о себе желудок и двинулся, куда глаза глядят.

Неизвестно, сколько бы проблуждал царевич по лесу в поисках Постола, настоящей Неумойной или, на худой конец, просто востока, встав правым боком к которому можно было бы определить и все остальные части света, но поисково-спасательная экспедиция в составе Серафимы, Макара, Фомы и Сойкана нашла его первой.

Вернее, если быть совсем точным, первым нашел его Сойканов пес Рык, впервые в своей охотничьей собачьей жизни выступающий в роли какого-нибудь избалованного потерявшимися туристами заграничного сенбернара.

С утра пораньше его разбудили, не покормив, как всегда перед охотой, сунули под нос кучу человеческих сменных шкур и, когда он нанюхался их до одури, сказали знакомое слово «искать».

Недолго подумав, Рык пришел к единственно логичному выводу: сегодня у них вечером в меню будет не заяц, не тетерев, и не кабан, а носитель этого запаха.

Подивившись странному выбору хозяина и его соплеменников, пес махнул хвостом, потому что не мог пожать плечами, сказал «гав», что означало «ну, раз вам так этого хочется, то, так и быть, отыщу, но есть будете его сами», и бодро затрусил вперед.

Дичь в этот раз попалась неуловимая: пришлось побегать целый день, носом то по ветру, то в землю, то к старым головешкам, то от них — мало ни одной собаке не покажется, устал, как бобик, но с Рыком не сравниться ни одному толстомордому сенбернару, это и ежу понятно.

Добыча нашлась под развесистым кустом шиповника, когда солнце уже клонилось к закату. Она сосредоточенно объедала переспелые ягоды с голых колючих веток и не заметила его приближение.

Тут Рык задумался.

Если бы это была белка, он бы загнал ее на дерево.

Если бы заяц — погнал бы с лаем на хозяина.

Если б медведь — тьфу, тьфу, тьфу три раза через левое плечо! — то зашел бы с тылу, пока хозяин разбирался бы с передней частью.

На кого больше похож этот?

Применив метод исключения, пес остановился на медведе.

Хотя, стоило ему зарычать и клацнуть зубами у него за спиной, на дерево он взлетел не хуже белки.

А уж оттуда свалился прямо ему на шею и, презрев все правила поведения приличной добычи, принялся обнимать его и тискать, восторженно приговаривая «как я рад тебя видеть».

Кусаться при таком безудержном проявлении самой искренней симпатии показалось бестактным даже старому охотнику Рыку, и он попробовал сначала просто уворачиваться, а когда не вышло — заскулил жалобно, надеясь, что неуемная добыча намек поймет, отвяжется и поведет себя более предсказуемо.

Знал бы, что кончится тем, что на скулеж прибежит хозяин с охотниками, и все они уже в восемь рук наперебой кинутся обнимать и тискать по очереди то его, то выслеженную им добычу — потерпел бы лучше.

Правда, потом, когда они принялись кормить найденыша, половина запасов перепала ему, Рыку, и это примирило старого пса и с такой нелепой и неудачной охотой, и с беготней, от которой, того и глядишь, сам лапы под кустом оставишь, и с объятиями, от которых кости еще неделю трещать будут.

А хозяин с охотниками, окружив со всех сторон свою добычу, хоть она и не собиралась, по-видимому, убегать, отправились домой.

— …Это ж надо додуматься, ваше высочество, это ж надо сообразить головой-то пустой! — вытаращив глаза, словно не веря своим собственным словам, и для иллюстрации сказанного пристукивая костяшками пальцев по лбу, прочувствовано вещал Сойкан. — В Неумойную пойти!!!.. Это ж каким бол… большим простофилей, я хотел сказать… это ж каким олухом царя небесного надо быть, чтобы в Проклятую деревню по своей воле припереться!!!.. Прийтить, то бишь, звиняйте!..

Иванушка споткнулся о собственную ногу и остановился, как вкопанный.

— Проклятая деревня?!.. Та самая?! — потрясенно воззрился он на Серафиму.

— Угу, — смутно чувствуя за собой непонятную вину, кивнула она, но тут же принялась жарко оправдываться: — Да только откуда ж нам это было знать-то, что она и есть та самая Проклятая?! Олешка ведь и слова про то не проронил, морда бесстыжая!..

— Так, может, она еще цела была, когда он… того… с царем Костеем повстречался? — резонно предположил Макар.

— Хм… может… так-то… — по зрелому раздумью признала несправедливость обиды царевна.

— А Жулан этот ваш, — неожиданно вступил в разговор до сих пор молчавший Фома. — Он что, тоже пятьдесят лет назад умер и только вчера воскрес?

— Жулан?.. — в первый раз с тех пор, как расстались, вспомнил Иванушка своего загадочного проводника, и устыдился своего эгоизма. — С ним всё в порядке? Он вернулся? Прорвался через метель?

— Через какую метель? — непонимающе уставился на него Сойкан.

— Через вчерашнюю, — недоуменно хлопая белесыми ресницами, пояснил Иван, но по выражениям лиц друзей быстро догадался, что понятнее им отнюдь не стало.

И любезно решил им помочь:

— Я имею в виду метель, которая только сегодня утром… кон…чи…лась… А где же снег?

— Какой снег? — на всякий случай оглянулся Макар.

— Слушай, друг милый, — ласково взяла его под локоток Серафима. — Перестань народ запутывать, и расскажи всё по порядку. Какая метель, какой снег, и — самое главное — куда делся этот твой Жулан.

— А тебе он зачем?

— Еще не решила, — со вздохом призналась Сенька, но недобрый блеск хищно прищуренных глаз явно ограничивал судьбу незадачливого проводника, попадись он ей под горячую руку, всего несколькими, но крайне неприятными вариантами.

— Сеня, ты не права, — поспешил вступиться за отсутствующего аборигена Иванушка. — Он, скорее всего, просто заблудился. Или неправильно нас понял. Ну не думаешь же ты, что он мог специально привести незнакомого человека, который ему ничего не сделал, в Проклятую деревню[137]!..

— А, кстати, отчего эту деревню Проклятой называют? — снова полюбопытствовал гулко разносящимся по лесу басом Фома. — Чего-то я не понял. Ну, побывали мы там, когда тебя искали. Сойкана, вон, пришлось чуть не на руках туда тащить — упирался, как бык перед бойней. Если бы вовремя не ухватили — сбег бы к веряве лысой, еще и его бы искать пришлось. Или нас. Ну, и пришли мы туда… Удручающее зрелище, конечно — пожарище и всё такое… Но ничего особенного.

— Ничего особенного?!.. — едва не хором возмущенно воскликнули царевич и охотник.

— Да до нас ни одна живая душа оттуда не возвращалась!

— Да… да… Да смотрите, что я там нашел!

— Где?!..

Все по очереди повертели в руках полмедведя, взвешивая, разглядывая в лучах заходящего солнца ювелирно проработанные детали, и качая головами.

— Ну, половина это от того, моего, — признала без колебаний Сенька. — Ну, и что? Это ничего не доказывает.

— Это доказывает, что брат Нафтанаила Злосчастного после той охоты, когда он погиб, был в Неумойном! — гордо выложил на всеобщее обозрение плоды умозаключений Иван.

Всеобщее обозрение оказалось пристрастным и неблагоприятным.

— Это может доказывать, что кто-то из деревенских нашел эту половинку в пещере или рядом и принес домой, — осторожно предположил Макар.

— Или что обе половинки были найдены где-то в другом месте, а кто-то потом потерял первую в пещере, а вторую — в деревне, — развила его мысль царевна.

— Или что золотого медведя потерял вовсе не тот царский брат, которого вы ищите, а кто-то раньше. Может, за сто лет до него. Или за триста, — пришла свежая идея на ум Сойкану.

— Или еще кучу разных вещей, — подытожил дискуссию, больше напоминающую разгром, Фома. — Но пока мы не найдем что-то, на чем ясным языком написано, что Мечеслав — это и есть наш Спиря, никто нам не поверит. Я бы на их месте не поверил.

— Да ты и на своем не веришь, — обиженно буркнул Иванушка, спрятал половинку вместе с потухшими надеждами обратно в карман, и ускорил шаг.

— А вот тут ты прав, — вздохнула Серафима и, в упор игнорируя слезливую жалобу пробегавших целый день по бездорожью ног, последовала его примеру. — Завтра у нас третье испытание с утра, так что в городе до ночи надо быть — кровь из носу…

* * *

Утро трудного дня третьего испытания изобретательности, предприимчивости и воли к победе оставшихся претендентов началось для наученных горьким опытом организаторов задолго до рассвета.

Когда сонное солнце, потягиваясь и позевывая в своей перине из синих туч, еще только переворачивалось с боку на бок и раздумывало, стоит вообще сегодня появляться на небосклоне, гвардейцы, стражники, пожарные и охотники, призванные по такому случаю из своих лесов, уже оцепляли подходы и подъезды к трибуне для важных персон и к зоне соревнования.

Центр площади — размером двести метров на пятьдесят — был еще со вчерашнего дня огорожен невысоким, но крепким заборчиком. В дальних его концах плотники устроили небольшие воротца шириной метра в полтора. Еще один забор — необъяснимый и загадочный — делил выгороженный пятачок вдоль ровно напополам, своим существованием нарушая гармонию ровного пространства и порождая среди возбужденных горожан и гостей столицы самые невероятный слухи о роде развлечения, для которого потребовалось так странно перегораживать абсолютно нормальную площадь.

Как бы ни роптали оторванные от просмотра цветных широкоформатных снов служивые люди, при свете факелов занимающие, поеживаясь, свои позиции, благородное их возмущение перестраховщиками из Лукоморья пропало без следа, когда первые зрители предстоящего представления начали появляться на Дворцовой площади всего на несколько минут позже них.

Вторые прибыли, когда живой коридор к стратегически важным пунктам был почти готов.

Третьи пришли сразу с восходом и заняли узкую кромку площади вдоль дворцов — больше места им не оставалось.

Через два часа, когда пепельный предутренний воздух сначала порозовел, а потом стал голубовато-прозрачным, с трех улиц, впадающих в площадь, почти одновременно грянули фанфары, заколотились барабаны, и кортежи трех оставшихся претендентов на престол страны стали неспешно-торжественно вливаться в так предусмотрительно оставленные проходы.

По Господской же улице, без всякой помпы, шума и грома, кто верхом, а кто пешком, на площадь испытаний в это же время прибыло жюри.

Появление каждой из четырех партий было встречено радостным топотом подмороженных ног о холодный булыжник и ликующими криками.

В отличие от моментально приосанившихся и кинувшихся намахивать руками в окна карет претендентов, Сенька иллюзий на предмет этих возгласов не питала: какими бы мыслями ни тешили воспаленное самолюбие костейские дворяне, народ приветствовал не желающих променять меховую шапку на железную, а окончание многочасового ожидания и подмороженной скуки.

Чинно и благородно претенденты с супругами и ближайшими придворными рассаживались в первых трех рядах вип-трибуны, в порядке выступления.

Первый ряд занял барон Дрягва с супругой и десятком разряженных в его цвета придворных, второй ряд был оккупирован бароном Карбураном с таким же сопровождением, третий — графом Бренделем и меланхолично погруженной в себя вдовствующей баронессой Жермон. Четвертый, пятый и шестой ряды отошли в полное и безоговорочное распоряжение кабинету министров и Ивану с Серафимой.

— Ну, что, уже десять часов. Вроде все пришли? — окинула цепким взглядом притихшую трибуну и забитую людьми площадь царевна. — Можно начинать?

— Д-да. П-пожалуй, — нервно сглотнул Иванушка, поднялся с пригретого было места, сухо откашлялся и стал зачитывать наизусть и с выражением придуманную за время вчерашних одиноких блужданий по лесу вступительную речь.

Потом речь основную.

Потом завершающую.

Потом наступила очередь Дрягвы.

— Вань, — слегка склонила набок голову Сенька и сочувственно заглянула в глаза хмуро усевшемуся на безнадежно остывшее сиденье супруга.

— М-м?.. — рассеянно отозвался тот, всё еще глядя куда-то внутрь себя.

Она ткнулась холодным носом в ухо супруга и прошептала:

— Ты никогда не замечал за собой, что похож на ракушку?

— Что?!.. — вытаращился в изумлении царевич.

— А вот сейчас — на рака, — невольно ухмыльнулась она.

— Сень, твои шуточки…

— Во-первых, с моими шуточками всё нормально, — твердо сообщила царевна супругу. — А во-вторых, знаешь, почему ты напомнил мне ракушку? Я читала, что, когда в нее попадает мусор, она раздражается и начинает покрывать ее перламутром. И чем больше мусоринка, тем больше перламутра наматывает на нее ракушка, чтобы та ей не мешала. Вот так и ты. Чем больше тебя раздражает что-то, чего ты не хочешь признать, тем больше ты придумываешь разных слов, чтобы убедить себя и других в обратном. Но и у тебя, и у раковины под гладким блестящим слоем всё равно в серединке остается колючий, чужой сор.

Иванушка понурился.

— Это… так всем заметно?..

— Всем — не знаю. А мне заметно, — сочувственно сжала его руку Сенька.

— Но мы ведь должны этим заниматься… Чтобы всем было хорошо… У нас ведь нет выбора, правда? — уныло прошептал он.

— Ты про этих трех? — снова усмехнулась она. — Действительно нет. Да и когда четверо было, всё равно не было.

— Да нет, я… про вообще… Царь в стране должен быть…а никому ведь не докажешь, что Спиридон…

— Тс-с-с! — торопливо прихлопнула ладошкой его рот царевна. — С ума сошел!.. Не здесь же!..

А тем временем речь барона Силезеня приближалась к концу.

— …чего жаждала всегда душа народа? Народных песен! И сегодня полувековые ваши грезы и чаяния, наконец, сбудутся. Ведь чудесная встреча с прекрасным ожидает вас с минуты на минуту. Незабываемые впечатления от необычных, новых ощущений после краткого свиданья с глубоким возвышенным искусством, выкристаллизовавшемся из глубины седых веков, будут переполнять вас долгие дни, и заставят томиться в стремлении вновь испытать прекрасную встречу с чудесным! А теперь внимайте: Лунь Баян собственной персоной!

Сложив пергамент с речью, барон сделал широкий жест рукой, довольный собой, и сел на скамью в объятья волчьей шубы и щебечущей от восторга супруги.

Народ же, то ли напряженно переваривая только что услышанное, то ли в благоговейном ожидании чудесной встречи с прекрасным[138], затих. Было лишь слышно, как где-то вдалеке, на городской управой, каркают кто в лес, кто по дрова, на триста тридцать три голоса чуждые глубокому возвышенному искусству вороны.

И вот — о дивное мгновенье! — воротца слева распахнулись, и на площадь выбежал слуга со скамьей в руках. Следом за ним, положив одну руку на плечо мальчонке лет семи, величественно шествовал высокий седовласый старик в белом расстегнутом полушубке и с гуслями подмышкой.

Если бы кто-нибудь из присутствующих задумал вместо того, чтобы внимать музыке, заняться живописью, то искать иного воплощения архетипа сказителя им бы и голову не пришло. Высокий, суровый, с развевающимися на ветру длинными белыми волосами и бородой, слегка близорукий[139] жилистый старик мог позировать сотням живописцев, задумавшим увековечить в масле, акварели или пастели свою идею музыканта из народа.

Суетливо выровняв скамейку на округлых булыжниках, слуга так же торопливо удалился, прихватив мальчика, но оставив певца — один на один с притаившейся за заборчиком аудиторией.

Лунь невозмутимо поклонился на все четыре стороны, сел, не забыв подогнуть под себя белую меховую полу, и без дальнейших задержек и вступлений тронул струны.

— Это что-то из «Лебединого озера», — с видом знатока заявила баронесса Карбуран после первых трех аккордов.

— Сольфеджио, — уточнил граф Брендель.

— Арпеджио, — снисходительно покосился на оппонента Дрягва.

— Адажио, — внесла ясность бабушка Удава.

— Аллерго, — полуприкрыв глаза, прошептала восторженным басом графиня Тигресса.

— Стаккато си бекар, — ухмыльнулась в кулак Сенька.

— Ты это серьезно говоришь?

— А разве я когда-то что-то несерьезно говорила?

— Н-ну…

— Божественно, божественно!

— Великолепно!

— А петь он когда будет?

— Кабанан, молчите, это же балет, его не поют!..

— А что его делают?

— Танцуют!

— А когда он будет?..

И тут странная музыка оборвалась.

Сказитель откашлялся.

— Ну, вот… Настроил, вроде…

На вип-трибуне воцарилась неестественная тишина, нарушаемая лишь чьим-то сдавленным в кулаке, но так полностью и не задушенным смехом.

Старик нахмурился, прислушался, явно не понимая такой необычной реакции на самую обычную процедуру, но пояснений, естественно, запрашивать не стал.

— Песнь о битве сильномогучего богатыря Лосины Ершеевича с поганым ханом караканским Чичибаем Маметовичем. Внемлите! — звучным густым голосом объявил Лунь, и слушатели притихли и приготовились внимать.

— Обожаю народные былины про битвы и подвиги! Это так увлекательно, аж дух захватывает! — дрожа от нетерпения, прошептал на ухо супруге Иванушка и впился восхищенным взором в певца. — Словно сам всё переживаешь!..

— Угу, — рассеянно согласилась с ним Серафима, подняла воротник и засунула руки в рукава: по-видимому, тоже приготовилась внимать, а заодно и переживать.

Старик размашисто ударил по струнам, и площадь окатили захватывающие внимание и воображение, неслыханные доселе в стольном городе Постоле звуки.

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ой, как взошло да солнце да красное,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ой, озарило да землю да сонную,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ой, да вставал богатырь да с постелюшки,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Завороженные ритмом, люди начали, сами того не замечая, притопывать в такт подмерзающими от долгого стояния на месте ногами, превращая древнюю народную балладу в очень медленный, хоть и еще более всенародный, степ.

…Ой, да натягивал на ножку да левую,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ой, сапожок да из шкуры драконища,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ой, да натягивал на ножку да правую,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Приблизительно минут через двадцать Лунь благополучно миновал оба сапога, рубаху, кольчугу, наручи, шлем, плащ, платок любимой девушки, на который ушло не меньше пятнадцати куплетов, меч, и добрался до левой перчатки.

К этому времени вип-трибуна уже дрожала и покачивалась от коллективных притопываний и подпеваний[140] в унисон каждому «ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…», и белесый парок вился перед приобретшими слегка отстраненное выражение лицами официальных лиц.

Простая публика реагировала так же.

Когда герой поднял с сырой матери-земли щит, аудитория встрепенулась и радостно выдохнула: вот сейчас начнется самое интересное!..

Ха, как сказало бы ее лукоморское высочество.

Старик, не отводя взгляда со струн и не переводя дыхания, плавно перешел ко второй части своего музыкального урока истории:

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ой, как взошло да солнце да красное,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ой, озарило да землю да сонную,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ой, да вставал хан поганый с постелюшки,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Серафима никогда не думала, что снаряжение обычного поганого караканского хана может состоять из такого количества предметов, которые, к тому же, надо в соответствующем порядке надеть, натянуть, напялить, намотать и нахлобучить.

«Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да, ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…» — тянул Лунь, и она ему вторила, уже не столько смущенно, сколько рефлекторно прикрывая рот руками: «А-а-а-а-а…».

— Сеня, прекрати зевать, — с укоризной попенял ей, оторвав мутный расфокусированный взор от медленно входящего в раж народного артиста, супруг. — Ты подаешь… а-а-а-а… дурной пример…

— А сам-то, — обиделась Серафима, откинулась поудобнее на спинку кресла, принесенного предусмотрительными членами жюри из управы, и прикрыла глаза.

Лицо ее тут же расслабилось и приняло безмятежно-блаженное выражение.

— Сеня, что ты делаешь!!! — шепотом ужаснулся Иван.

— Слушаю, — чужим потусторонним голосом отозвалась она. — Чтобы получить максимальное удовольствие от… а-а-а-а-а… музыки… надо перекрыть доступ зрительным ощущениям… И тогда можно будет наслаждаться чистым искусством в чистом… а-а-а… виде…

— Понял, — грустно вздохнул Иванушка и, мужественно подавив зевок, туманным от подступающего сна взором тупо уставился на сказителя. — Только храпеть не вздумай… пожалуйста…

Но Сенька его уже не слышала.

Счастливая…

Ну, конечно, мы ж вчера во сколько вернулись? Даже во дворец не пошли — так уходились… за полночь уж, поди, было изрядно… Поспали всего часов несколько… если не минут… разве ж можно ее винить… никто и не заметит… наверное… справа Медьведка сидит… у него плечи… широкие… и сам он… такой же… слева от меня… Комяк… с животом… хорошим… ничего не видно… а слева я… сижу… я… слева… сижу… от кого-то… сижу… я…

Не спать!!!

Иван сердито ущипнул себя за руку, вполголоса ойкнул и виновато огляделся — не заметил ли кто его минутной слабости.

Слабости его никто не заметил.

Спящие вообще очень редко что замечают.

Слева от него, колыхая хорошим, всё загораживающим животом, посапывал Комяк. Справа от Сеньки выводил рулады носом Медьведка. Впереди безжизненно уронили головы на плечи друг друга Воробейник и Коротча.

Оглянуться назад Иванушка побоялся, а вместо этого перевел взгляд на аудиторию, поднявшуюся сплошь да рядом в пять, а кто и в четыре утра, чтобы занять места получше.

Видели ли вы когда-нибудь хоть одного зомби?

А несколько тысяч, причем собравшихся в одном месте?

Теперь лукоморец мог с легкостью их представить.

Как в ступоре, сбивчиво притопывая и не в такт подвывая, толпа зрителей ходила неровными волнами новообразовавшегося Сонного моря, словно настоящее имя певца было не Лунь Баян, а Кот Баюн.

Иванушка почувствовал, как щеки его медленно, но верно покрываются жаркой краской.

Именитый гусляр старается, поет для нас, а мы…

Как стыдно, как стыдно…

А-а-а-а…

А, кстати, он ведь еще поет?..

…Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ой, как зашло да солнце да красное,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ой, да затмило да поле да бранное

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ой, поле бранное, да окаянное,

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а…

Ой-дари-дари-дари-дари-дари-да-а!..

Пальцы старика пробежались в последний раз по струнам и белыми птицами взлетели и картинно замерли на уровне подбородка.

Аудитория перестала раскачиваться и застыла в неуверенности: засыпать ли ей теперь окончательно, или всё же придется просыпаться?

Старик недовольно сдвинул лохматые брови и недовольно зыркнул в сторону трибуны, потом на слушателей перед собой.

— И чего молчите?

— А из чего у него сапоги-то были пошиты, говоришь? — выкрикнула замотанная до бровей то ли в кружевную шаль, то ли в недоеденный молью платок, бабка из первого ряда — скорее чтобы угодить артисту, чем из настоящего любопытства.

— Что?.. — оторопело опустил руки и вытянул шею Лунь.

По огорошенному его виду было понятно, что ждал он явно не этого.

— Обувка, говорю, из какой кожи у богатыря стачана была? Хром знаем, юфть знаем, кирзу знаем… — начала методично загибать пальцы неугомонная старушка.

— Кирзу?.. — растерянно повторил певец.

Иван понял, что надо спасать положение.

— Браво, браво! — неистово захлопал он в ладоши, умудряясь одновременно пнуть Коротчу, ткнуть Воробейника и лягнуть супружницу. — Бра-во!.. Бра-во!.. Бра-во!..

— Чего?

— Уже?

— Ай-ай! Ай-ай!

— Я те попинаю любимую жену…

— Из-ви-ни!.. То есть, бра-во!.. бра-во!.. Кри-чи! Те-все!

— Бра-во!.. — нестройным, но рьяным хором под аккомпанемент такого же качества аплодисментов поддержали его выведенные из состояния ступора министры.

— Молодец! Молодец!.. — подхватили мальчишки на карнизах.

— Ура!.. — заорала стража.

— Постарался!.. — выкрикивали разрумянившиеся тетки в первых рядах.

— Ну, мастер!.. — одобрил откуда-то с галерки густой бас.

Не зная, что положено кричать в таких случаях, люди стали выкликать, что Бог на душу положит. Но один, другой, третий костей, глядя на усердствующую трибуну, стали тоже бить в ладоши, и через полминуты рукоплескания, в значительной мере усиленные смутным чувством вины, гремели над площадью, заглушая разнобой народных пожеланий и комментариев.

— Бра-во! Бра-во! — в двадцать пять глоток скандировало просвещенное жюри, намекая добрым горожанам, что неплохо бы выучить нужные слова.

— Бравый!.. — на лету подхватил один за другим и грянул в тысячи глоток сообразительный народ. — Бра-вый!..

Довольный Лунь скромно поклонился, не вставая с места, потер озябшие руки, на минуту задумался, разглядывая небеса, и снова коснулся струн.

— Повеселее чего-нибудь!.. — выкрикнула какая-то простая душа из народа перед тем, как над импровизированной концертной площадкой вновь зависла тишина.

— Да уж неплохо бы, — пробормотал Комяк.

— Глас народа — глас Божий, — донесся до Иванушки справа сонный голос.

Но певец принципиально не стал отступать от согласованного с меценатом репертуара.

— Лирическая народная песня «Уж сама ли я по воду да пойду». Музыка народная. Слова народные, — торжественно объявил Лунь.

Аудитория, подумав и не найдя толкования непонятному слову, характеризующему предстоящую песню, отчего-то решила, что желание ее будет исполнено, и разразилась спорадическими благодарными хлопками.

— Щас споет, — донеслось тоскливое предположение справа, сопровождающееся звуком, похожим на спрятанный в рукаве зевок.

И музыкант не обманул ожиданий.

Ой да ли, ай да, ой да ли, ай да,

Наша река глубока-широка да.

Ой, глубока да, ой, широка да,

Ой да ли, ай да, ой да ли, ай да.

Ой да ли, ай да, ой да ли, ай да,

Серая утица да к бережку плывет да.

Ой да, утица, ой да, плывет да,

Ой да ли, ай да, ой да ли, ай да…

К тому моменту, когда Лунь дошел до обещанного похода за водой, прошло не менее получаса, за которые аудитория имела неповторимую возможность ознакомиться с флорой и фауной вышеуказанной реки. Кроме серых утиц, оказывается, по ней еще плавали сизые селезни, рыжие гуси с желтыми гусынями, и белые лебеди с белыми же лебедками[141]. Над рекой летали синие чайки со своими чайниками, черные скопы со своими скопцами, стрекозы со стрекозлами, и бабочки с бабами. Под поверхностью обитали счастливыми семейными парами серебряные уклейки, полосатые окуни, зеркальные карпы и пучеглазые раки.

С крайней неохотой Лунь — похоже, завзятый рыболов и охотник — оторвался от перечисления под нескончаемые «ой да» и «ай да» животного мира глубокой-широкой речки и перешел к изложению размышлений неизвестной девушки, стоит ли ей идти за этой самой водой в такую даль, когда вот-вот должен завалиться в гости ее милый.

Кончилось всё тем, что милый в гости всё-таки пришел, и пошли они за водой уже вместе, что было, с одной стороны, практично — ведь принесут-то они воды в два раза больше[142], но с точки зрения гигиены и охраны здоровья абсолютно неприемлемо: столь густо населенный водоплавающей птицей водоем лучше ей было бы и оставить.

Впрочем, такие глубокие выводы делать под конец песни был уже мало кто в состоянии: снотворное действие баллады о Лосе Ершеевиче было усилено и продолжено на совесть.

Первым, кто крикнул «браво», в этот раз оказался Коротча, которому, совершено случайно, с последним аккордом песни на плечо упала голова самого стойкого слушателя — Хвилина.

Выкрик его подхватили и поддержали сначала выведенные из состояния медитативной дремы министры, а за ними и встрепенувшаяся, спохватившаяся толпа — правда, с меньшим апломбом по сравнению с прошлым разом.

Лунь сделал вид, что не заметил и не обиделся.

Третья песня повествовала о дальних странствиях. А конкретно — о нелегком пути костейского торгового каравана за три пустыни, за три моря, в Вамаяси, Узамбар и Бхайпур, и включала долгий перечень экспортируемого и импортируемого товара и даже расценок на местных базарах.

Сильная ее сторона была в том, что она могла послужить неплохим учебником начинающим купцам по основам международных коммерческих отношений.

Слабая ее сторона заключалась в этом же. Ибо чтение учебника нараспев под гусельные переборы могла произвести на неподготовленного слушателя только один, зато вполне предсказуемый эффект.

Через час, по окончании песни единственный не погрузившийся в ступор член жюри и, не исключено, что и всей аудитории — министр коммерции Барсюк — отбросил грифель и записную книжку, приподнялся с места и завопил «еще раз!», что было мочи.

— «Еще раз» на языке искусства будет «бис», — любезно подсказал ему Иванушка.

— Бис!!! — быстро поправился купец. — Бис!!! Про сколько давать на лапу смотрителю Субботнего рынка столицы Вамаяси — как ее там — бис, и расписание переправы через Сейберский залив тоже бис, можно два раза! И пой помедленнее — я записываю!..

Впрочем, непартикулярная реакция простодушного купчины была быстро заглушена более традиционными аплодисментами и разнобоем пожеланий и эпитетов из толпы — чуднОе иноземное слово, не успев укорениться, к концу третьего часа напрочь забылось.

Певец невозмутимо принял причитающиеся ему почести, поклонился на все четыре стороны, и чинно прошествовал вдоль загадочного забора к услужливо распахнутым в конце импровизированной концертной площадки воротцам навстречу тупо протирающему глаза мальчишке-поводырю.

Следом за ним уже бежал со скамейкой слуга.

Третье испытание барона Дрягвы было завершено.

Иванушка спохватился и, вспомнив протокол, вскочил на ноги, сконфужено подавил предательский зевок, и во всеуслышание объявил:

— А сейчас его превосходительство барон Карбуран представит на суд уважаемого жюри и народа, что он приготовил для развлечения и досуга добрых граждан страны Костей!

Принявшее низкий старт при первых словах вступительной речи, одновременно с последними словами царевича его превосходительство возбужденно сорвалось с места и заторопилось вниз, гулко топоча подкованными сапогами по деревянным лесенкам и приводя всю шаткую конструкцию в наводящее на недобрые мысли движение.

— А он чем нас развлекать будет? — вопросительно глянул на лукоморца Комяк.

— Оказывается, я пение не люблю… — смущенно пожал плечами Коротча.

— Еще одного сказителя с тренькой я тоже не перенесу, — жалобно поддержал его Воробейник.

— А забор вдоль площади это он ставил, или его светлость Брендель? — спросил Щеглик.

— Вообще-то он.

— А зачем?

— Ну… может, он скоморохов пригласил… или… укротителей зверей… — несмело предположил программу следующего испытания Иван. — Или акробатов…

— На заборе? — уточнил Щеглик.

— Да чего гадать — сейчас всё скажут, — Комяк кивнул в сторону добравшегося до середины площади и вставшего в позу оратора барона.

— Он, часом, не петь собрался? — опасливо поинтересовался Медьведка.

— Сдается мне, что так легко в это раз мы не отделаемся, — пробормотала Сенька.

Барон Карбуран с видом человека, над которым когда-то жестоко пошутили, сказав, что он обладает животным магнетизмом, обвел хищно прищуренным взглядом застывших в ожидании второй серии на вип-трибуне дам и величественно выкатил грудь колесом[143].

Колесико получилось так себе, как от детского самоката, но барона это не смутило. Он подбоченился, откашлялся, скосил левый глаз в пришпиленную к ладони перчатки пергаментную шпаргалку и, честно оглядывая оком правым притихших за забором зрителей и рискуя заработать хроническое косоглазие, стал выкаркивать хриплым то ли от волнения, то ли от простуды голосом:

— Я, барон Кабанан Карбуран… как будущий монарх сей благословлен… благословен…ной… державы… в знак заботы об увеселении и досуге своих добрых подданных… представляю вам излюбленную и самую популярную забаву всех посвященных… про…священных… про…свещенных… королевских дворов Забугорья… рыцарский турнир! Обещаю… что в случае моего избрания на престол… сделаю сие время…перевождение… время…при вождении… время…провождение… вре-мя-пре-про-вож-де-ни-е… верява тебя задери!.. кхм… Короче, я, Кабанан Карбуран, обещаю сделать эту потеху постоянной при своем дворе, как единственную достойную такого выдающегося царя, как я!

Успев самодовольно зыркнуть в сторону соперников и с чувством глубокого удовлетворения зафиксировать их перекошенные физиономии, он махнул рукой, и отлетевшая мумифицированным мотыльком на легком ноябрьском ветерке шпаргалка послужила сигналом к вступлению трубачам и барабанщикам.

Грянули горны, зарокотали литавры, прыснули с окрестных крыш с паническими воплями вороны, и из боковых улочек на импровизированное ристалище с обоих его концов вылетели бок о бок по три гордых рыцаря, при доспехах, длинных турнирных копьях, жизнерадостно раскрашенных в яркие разноцветные полоски, и не менее аляповато разрисованных щитах.

Народ, не успев толком испугаться, что под замысловатым некостейским словом «турнир» им попытаются сейчас впарить еще один концерт, дружно ахнул, охнул и затаил дыхание.

Ничего, что шесть комплектов лат были собраны в срочном порядке по всем чуланам, чердакам и кладовкам фамильной крепости Карбуранов, что недостающие части были заменены наскоро выкованными и согнутыми на коленке жестяными пластинами, а части достающие доставали носящих их скороспелых рыцарей в самых неожиданных и нежных местах. И то, что копья были выстроганы два дня назад из первых попавшихся в недобрый для них час деревцев, и в руках поединщиков оказались впервые в жизни, тоже было неважно. И был отчаянно-пустяковым даже тот факт, что щиты благородных воинов — капитана охраны, старшего егеря и четырех придворных льстецов подходящих габаритов — были лишь накануне конфискованы у баронской стражи и разрисованы геральдическими животными в самых неожиданных видах бароновым поваром.

Любимое перевождение времени лучших королевских домов Забугорья — вот что имело главное и единственное значение.

Сейчас они увидят то, что никогда не видели.

И народ, разинув рты и позабыв заткнуть уши, уставился в сотни пар благоговеющих глаз на огороженную площадку.

Сейчас, сейчас…

Сейчас.

Переодетые в диковинных рыцарей карбурановы придворные, принимая походя картинно-героические позы, почти одновременно достигли середины площади, напыщенно поклонились друг другу и, демонстративно не поворачивая голов в сторону благоговеющей толпы, чинно разъехались, втихомолку упиваясь всеобщим вниманием и обожанием.

Едва они достигли концов ристалища, капельмейстер — в недалеком прошлом камердинер — подал жезлом знак, и производимый при помощи музыкальных инструментов шум[144] резко оборвался.

Но не успела публика удивиться, оценить и насладиться нежданной передышкой, как с трибуны почетных гостей на поле предстоящей брани выступил сухопарый старик в невообразимой шляпе, украшенной пучком фазаньих перьев, которых экономному писарю хватило бы на год. Строго оглядев засмущавшихся под его суровым взором зрителей, он демонстративно-медленно раскатал свиток с большой красной печатью и, не глядя в него, провозгласил неожиданно глубоким басом:

— В первом круге турнира по воле его превосходительства барона Карбурана состоятся три честных и бескомпромиссных поединка, которые отсеют слабых и неудачливых. Во втором круге одолевшие соперников бойцы сразятся друг с другом. И в третьем два самых достойных и доблестных рыцаря в равной схватке выявят сильнейшего. После чего победитель турнира выберет королеву любви и красоты среди собравшихся дам в лице супруги его превосходительства барона Бизонии Карбуран…

Распорядитель турнира замолчал, и аудитория замерла в ожидании продолжения.

Которого не последовало.

Не проронив больше ни слова, старик деловито скатал свой пергамент[145], сосредоточенно кивнул собравшимся и важно удалился.

Не зная, что в таких случаях ожидается от нее, публика на всякий случай зааплодировала.

Не зная, что в таких случаях ожидается от него, старик развернулся и вышел на бис.

Заслушав во второй раз программу турнира, народ одобрительно закивал, засвистел, захлопал…

Распорядитель скромно принял сии признаки одобрения на свой счет и зачел ставшие хитом сезона четыре предложения в третий раз, что, в свою очередь, было встречено бурными продолжительными аплодисментами, местами переходящими в овации.

Если бы новоиспеченная звезда не перехватила украдкой кровожадный взгляд своего хозяина и не подавилась первым же словом на четвертом выходе, не известно, сколько бы оборотов продолжался этот процесс.

Но, наконец, дошел черед и до рыцарей.

И на ристалище, перегороженное вдоль барьером[146], с противоположных концов под захлебывающуюся какофонию фанфар выехала первая пара поединщиков.

Экзотические фигуры иноземного вида витязей дышали мужеством и готовностью биться не на жизнь а на смерть до первой крови за благосклонность королевы турнира.

Задрапированные наспех перешитыми из портьер парадными уборами лошади дышали нервно и неровно.

Надежды остальных двух претендентов при виде такого размаха и великолепия дышали на ладан.

Распорядитель, бросив пришибленный взгляд на барона, почти вприпрыжку выбежал на средину ристалища со свитком подмышкой и, не разворачивая его, скороговоркой и наизусть протараторил:

— Благородный рыцарь сэр Боборык вызывает на поединок благородного рыцаря сэра Козяблика, дабы поразить его!

Горнист у подножия трибуны затрубил и оборвал протяжную серебряную ноту, лошади воинственно заржали, бойцы с лязгом опустили забрала, и благородный сэр распорядитель, роняя на ходу то шляпу, то пергамент, резво помчался к спасительному краю.

— А что, уважаемый господин министр керамики и санфаянса, — проникнувшись духом момента, задумчиво вопросил соседа министр хлебобулочной промышленности, — как вы полагаете, поразит благородный сэр Боборык?..

Министр хлебобулочной промышленности, в прошлом мастер-пекарь, зыркнул сурово на обоих поединщиков, нахмурился и приговорил:

— Я так полагаю, уважаемый господин министр Скворчуха, что оба они паразиты. За всю свою жизнь, поди, и дня не рабатывали.

Благородные же рыцари, за всю свою жизнь и впрямь не проработавшие и дня, теперь словно решили наверстать упущенное за одну минуту. Грозно выкрикнув в ведра шлемов гулкие, но невнятные боевые кличи, они неистово пришпорили коней и, яростно потрясая копьями, понеслись вдоль разделяющей их хлипкой преграды навстречу друг другу или славе — как получится.

Собравшийся народ хором ахнул и схватился за кто за сердце, кто за голову, кто за соседа…

То, что копьями надо не потрясать, а стараться попасть в щит противника, сэр Боборык и сэр Козяблик вспомнили слишком поздно.

В панике бросив растерянный взгляд сначала на барона, потом на приближающегося со скоростью очень быстрого и хорошо разбежавшегося коня противника, благородные рыцари отчаянными усилиями стали стараться укротить трехметровые копья, одновременно лихорадочно соображая, как конкретно можно ими попасть в щит, повешенный отчего-то с противоположного бока оппонента.

Сэр Козяблик сообразил быстрее.

«Кто сказал, что нужно попадать именно в лицевую сторону щита?!» — осенило его.

За считанные метры он ловко вычислил замысловатую траекторию движения своего оружия, руки и коня, обрекающие щит противника на растерзание, а самого оппонента — на верное поражение, покрепче вцепился в древко, прицелился…

Но при составлении уравнения победы пренебрег одной переменной.

Вернее, постоянной.

И за несколько метров до встречи со спарринг-партнером, к своему неописуемому, но короткому изумлению, сэр Козяблик внезапно почувствовал, что неведомая сила вырывает его из седла и упругой рукой швыряет вперед, к победе…

Сэр Боборык соображал гораздо медленнее.

И поэтому он не успел даже понять, что случилось, и что же такое огромное, тяжелое, железное в него врезалось, когда вдруг оказался на земле и на краткую секунду увидел небо в алмазах…

А случилось именно то, что должно было случиться, если пятиметровым копьем долго на всем скаку размахивать, а потом срочно попытаться навести его на цель: тяжелый окованный наконечник коварно уткнулся и застрял между штакетинами, приколоченными не на страх, а на совесть, в три гвоздя, гордыми важным заказом постольскими плотниками.

Если бы барон Карбуран задумал не рыцарский турнир, а турнир прыгунов с шестом с лошади в длину на точность приземления, сомнений по поводу победителя не возникло бы ни на мгновение.

Сейчас же его превосходительству пришлось озадаченно призадуматься не на шутку, и даже свист, топот и громовые аплодисменты восхищенных зрителей не смогли вывести его из этого нехарактерного состояния.

Следовало ли объявить победителем этого поединка Козяблика, который первым вылетел — причем в буквальном смысле — из седла, или Боборыка, который покинул седло последним, но был выбит, хоть и таким экзотическим способом, Козябликом?

Впрочем, прибежавший посыльный быстро сделал вопрос исключительно академическим: по словам его личных знахарей, ни один из благородных сэров по причине сотрясения контузии головного мозга продолжать состязаться на этой неделе сможет только в шашечных турнирах. И лучше в поддавки.

Карбуран скрипнул зубами, сверкнул очами, рыкнул, и в сердцах отвесил подателю дурных вестей увесистую оплеуху.

Придворные, знакомые с характером барона, шарахнулись и вытянулись в струнку, готовые к бурному и затяжному потоку гнева, запрудить который было под силу только одному, но еще наукой не обнаруженному средству…

И вдруг оно нашлось само.

Взгляд барона, готового рвать, метать и кидаться с голыми руками на всех своих рыцарей одновременно, невзначай упал на расплывшиеся в злорадных улыбках милые лица конкурентов.

Ах, так?!..

Не дождетесь!

— Продолжайте! — махнул рукой распорядителю Карбуран, излучая позитив и оптимизм во всех направлениях[147] в почти смертельных дозах.

— Мудрое решение, ваше превосходительство, — с готовностью состроила приторную гримаску в поддержку мужа баронесса. — Я всегда говорила, что нет худа без добра.

— Да? — с отвращением покосился на нее барон Кабанан, не спуская со сведенных судорогой щек заклинившей улыбки.

— Да, да, — горячо закивала она. — То, что в первой паре выигравшего не оказалось… это наверняка к лучшему. Это… приближает самое интересное… последний поединок, то есть… и определение победителя…

Насколько баронесса оказалась близка к истине в своей попытке успокоить и поддержать третьего проигравшего в первом сражении — своего супруга — она не могла и предположить.

Во втором поединке сэр Вороник попал копьем в шлем сэра Сыченя, а тот — щитом — по ушам скакуну своего противника. Оба в седле усидели и, казалось, дело идет ко второму заходу, но у лошади Вороника на этот счет вдруг появилось свое, особое и ярко выраженное мнение.

Она встала на дыбы, на всю площадь прокляла с выражением[148] тот день и час, когда согласилась участвовать в рыцарском турнире, и постановила, что ее следующее место работы будет связано исключительно с искусством.

Например, с цирком.

Репетиции она решила не откладывать в долгий ящик, а взбрыкнула, закусила удила, закатила глаза и понеслась сломя голову по периметру ристалища — только искры из-под копыт.

Всадник, по понятным причинам, постарался ее переубедить доступными средствами. Но упрямая кобыла ни древко копья, ни кулак, ни шпоры не посчитала достаточно весомыми аргументами и, ко всеобщему восторгу, программа турнира быстро расширилась до джигитовки: иноземный богатырь, теряя снаряжение и вооружение, словно осина листья на ветру, попеременно то сползал с конской спины в различных направлениях, то чудом вскарабкивался обратно, с каждым разом оказываясь в седле в новой и всё более интересной позе, нежели прежде. Надо ли добавлять, что при этом все маневры сопровождались виртуозным лавированием разгорячившейся лошади между толпой пытающихся ее поймать конюхов, стражников, слуг и просто доброхотов из городских.

Конец представления был предсказуем, особенно, с самого начала, рыцарем нелепого образа сэром Вороником: при очередном повороте на девяносто градусов он, наконец-то, окончательно вылетел из седла и встретился с разделительным барьером, стойко принявшим на себя удар.

К разочарованию публики, сам рыцарь такой стойкостью похвастать не смог, и был унесен, чтобы присоединиться на телеге скорой знахарской помощи к неподвижной и молчаливой компании товарищей по оружию из первой пары.

К страдальческому удовольствию[149] барона Кабанана, у него наконец-то появился первый финалист.

Был дан сигнал начинать третьей паре.

Вернее, даже два.

Официальный — серебряная нота горна, и неофициальный — свирепо сжатый кулак исподтишка.

Памятуя печальную судьбу своих предшественников, третья пара — сэр Сорокан и сэр Волчуха — начала осторожно.

Осторожно пришпорили они своих коней, осторожно навели друг на друга копья и осторожной трусцой осторожно устремились в атаку.

Проникшись, по-видимому, идеями своих всадников, кони в десяти шагах друг от друга осторожно замедлились и не менее осторожно остановились.

По трибунам прокатился осторожный смешок.

— Назад, назад, всё с начала!!! — позабыв про осторожность, свиток и шляпу, на ристалище выскочил с вытаращенными глазами и растрепанной прической испуганный распорядитель турнира.

Словно на вырвавшихся из загона кур замахал он руками на благородных сэров, растерянно и безуспешно пытающихся достать друг друга копьями с вставших, как вкопанные, коней.

— Назад, верява вас раздери!!! Быстро!!! Да не туда!!! С другой стороны!!! С другой стороны, болваны!!!..

Рыцари, презрев сталь доспехов, умудрились втянуть головы в плечи, торопливо развернули коней, потом развернули еще раз, и еще, и поскакали на исходные позиции.

— Это… — распорядитель растерянно оглянулся на зашуршавшие увеличивающимися в громкости смешочками трибуны горожан, с трепетом — на застывшую в ледяном гневе трибуну барона, и бессильно привалился спиной к барьеру.

Это провал.

Это конец.

Это позор.

Но надо было спасать положение.

— Это… уважаемая публика… добрые горожане… и горожанки… и маленькие… э-э-э… тоже горожане… — отважно начал он спасательную операцию, — вы имели возможность лицезреть… сиречь, наблюдать… то бишь, поглядеть… э-э-э… репетицию… то есть, подготовку… к… э-э-э… к настоящему сражению…

Публика ахнула.

Ободренный такой неожиданной реакцией на свою импровизацию, старик приободрился и вдохновлено пустился в дальнейшие объяснения.

— В некоторых… отдельно взятых… э-э-э… экзотических странах… существует обычай… сиречь традиция… то бишь, принято… перед поединком… доблестным рыцарям… проводить репетицию… сиречь демонстрацию… то бишь, показ… своей силы и ловкости… и доблести, конечно…

Добрые горожане, горожанки и маленькие горожанчики вскочили со своих мест, закричали, загомонили… Подскочил и заорал что-то невнятное даже сам барон.

Изумленный непредсказуемо-шумным успехом, распорядитель довольно крякнул, собрался с мыслями, сосредоточился на мгновение и уверенно продолжил:

— …Дабы внушить таким образом противнику… что…

Что же хотели внушить противнику некоторые рыцари в отдельно взятых экзотических странах, так и осталось невыясненным, потому что в этот момент с обеих сторон от него заржали жеребцы, загрохотали копыта и железо, и старик с ужасом обнаружил, что находится между двух поднявшихся на дыбы коней, с которых медленно, но неотвратимо сваливаются на булыжник ристалища два последних участника турнира.

— Так он же сам сказал: с другой стороны!.. — были последние слова сэра Сорокана перед тем, как их заглушил отчаянный взрыв всенародного веселья.

Надо ли говорить, что первый рыцарский турнир закончился так же, как и начался.

Доблестный победитель, сиречь финалист, то бишь, единственный усидевший в седле сэр Карамар, выглядывая краешком заплывшего глаза из-за перекошенного забрала искореженного богатырским ударом шлема, попытался вручить на кончике копья цветочную корону королевы любви и красоты сначала барону, потом барабану его музыканта, и, в конце концов, бабушке Удава[150].

Под протестующие крики королевы турнира, которую сэр Карамар безуспешно силился оторвать от земли, чтобы водрузить на коня для совершения круга почета, всеобщим решением жюри было единогласно признано, что третье испытание для его превосходительства Кабанана завершено, и что через два часа, согласно расписанию, должно начаться представление, подготовленное его светлостью графом Бренделем.

Подготовка третьего увеселения началась незамедлительно после объявления такового.

Не успел Иванушка договорить, как с одной из боковых улиц, борющихся за право не называться переулками, по огороженному оцеплением коридору на площадь выехали подводы, груженые досками.

— Интересно, что задумал граф? — тихо под нос пробормотал царевич, с любопытством оглядывая запруженное телегами и продуктами деревообработки еще несколько минут назад свободное пространство.

— Что-нибудь строить собирается, — проницательно предположила Серафима.

— Что? — не унимался супруг.

— Ну… — сделала еще одно умственное усилие Сенька. — Может, детский городок? Карусели? Или виселицы?

— По-твоему, это развлечение?! — возмущенно воззрился на нее Иван.

— По-моему нет, — умиротворяющее повела плечами царевна. — Но о вкусах не спорят, ты же это сам сколько раз говорил. И вообще, не нервничай, посиди, подожди. Через два часа всё сами узнаем.

— Да, ты права… — откинулся на спинку кресла лукоморец, поглядел на завозившихся со свертками и фляжками министров, и пошарил рукой под сиденьем. — Бутерброды хочешь?

— С чем? — оживилась и напрочь позабыла про готовящееся где-то далеко развлечение царевна и радостно потерла руки. — Люблю повеселиться, особенно пожрать…

— Не знаю, — осторожно развернул тряпицу и заглянул внутрь пергаментного свертка Иван. — Находка сделала…

— Да ладно, хоть с чем, давай мою половину, — благосклонно снизошла Сенька и, не дожидаясь реакции мужа, активно вступила в процесс дележа.

— Ты с Макаром перед уходом сюда поговорить хотела, новости узнать, — старательно пережевывая холодную лосятину из супа, положенную на черный хлеб и ломтик вездесущей хурмы, проговорил Иван. — Успела?

— Угу, — не утруждая себя долгими речами, кивнула Серафима, занятая аналогичным действием.

— И что новенького? — не унимался Иванушка.

Царевна вздохнула, проглотила то, чем был набит рот, запила теплым травяным чаем из засунутой в шубенку фляги — прототипа термоса — и принялась излагать, что же нового случилось в Костейском царстве за время отсутствия сначала Ивана, а потом и ее самой.

— …а, в-четвертых, сегодня утром я еще и к Находкой успела заскочить, и побеседовать на бегу про твоих привидений. Она говорит, что у них, в Стране Октября, таких несытями называют. И берутся они не абы откуда, а только если много людей сразу лютой смертью гибнут. Это вроде проклятия какого. Не совсем, конечно, но близко. А еще вокруг того места деревья становятся такие… страшные всякие… кривые-косые… Если подробности тебя интересуют — сам с ней пообщайся. Меня она уже на второй минуте объяснений запутала. Ну, так вот. Насколько я всё-таки поняла, души этих людей, если их никто не проводил в загробное царство по всем правилам, оказываются привязанными к месту смерти, и потом всех прохожих и проезжих завлекают, с пути сбивают, и норовят их по своим же следам на тот свет отправить.

— Это как? — недопонял Иванушка.

— То бишь, как сами погибли, то и другим устраивают. Твои, значит, во сне ночью во время метели сгорели… мир их останкам… кошмар, правда… — неуютно поежилась Сенька. — Хотя даже это их кровожадности не оправдывает. Гнобили бы лучше того, кто спичку бросил, чем к честным людям приставать.

— А как же я вырвался?

— А вот тут я тебя поздравить могу, Вань. Ты не только вырвался, но и их освободил от проклятия. А как… Тут Находка наша опять всего и кучу наобъясняла, но мне некогда было толком слушать, и поэтому запомнила я одно. Что ты, вроде как сделал то, чего они не смогли. А что конкретно?.. Тебе виднее. Вспомнишь — скажешь.

— А… это простой пожар был, или?..

— Не знаю, Вань. Придумывать нет смысла, а спросить уже не у кого. Призраки твои разлетелись, деревня скоро лесом порастет… Что было, то так и осталось неведомо.

— М-да… — загрустил Иван. — Значит, так и не узнаем, видел ли кто из деревенских Мечеслава…

— Тс-с-с-с-с!!!..

— Ой… — воровато и виновато оглянулся по сторонам царевич, но, похоже, никому до них дела пока не было, и он перевел дух и продолжил: — А еще новости есть, Сень? Повеселее что-нибудь?

— То есть, еще веселее? — хмыкнула притихшая было Серафима, усмехнулась и лукаво покосилась на супруга. — Как не быть! Вот, слушай. Вчера вечером Кондраха, Проша, Кузя — ну, короче, охототряд Бурандука весь — вернулись. С одной стороны довольные, а с другой — все в тоске, то бишь в печали, — сообщила Сенька, сглотнула голодную слюну и, презрев заинтересованный и молящий о продолжении взгляд мужа, впилась зубами в свой позабытый на время сухой паек, и впрямь успевший засохнуть на ветру.

— С какой стороны довольные? — уточнил Иван, повертев в уме абстрактную человеческую фигуру так и эдак, но так и не вспомнив, какая конкретно сторона, по мнению современной науки, была больше подвержена радости, а какая — наоборот.

— Довольные они с той стороны, что нашли логово того кабана, — прояснила экзистенциальную дилемму Сенька. — А злые — что эту свинью ничего не берет. Три рогатины они об него обломали. Кондраха сдуру вплотную сбоку подобрался, даже ножом в брюхо потыкал — ровно в стену кирпичную. Как он его с землей не сровнял — до сих пор не понимает. Полушубок клыками разодрал, и руку до локтя… Находке опять работа… Из лука пытались в глаз попасть — Бурандук всё похвалялся, что со ста шагов белку в глаз бьет…

— И попали? — с замиранием сердца, позабыв жевать, спросил Иванушка.

— Ха! — мрачно сообщила царевна. — Может, конечно, у белки глаз размером больше, чем у этого борова — я не проверяла. Но, по-моему, и Кондраха с Макаром тоже так считают, когда целишься в белку, она ведь не пытается насадить тебя на клыки и втоптать в лесную подстилку. В этом главная разница.

— И чем все кончилось? — уже понимая, что хэппи-энда не предвидится, всё же поинтересовался царевич.

— А кончилось тем, что они всей честной компанией бежали от него километр по бурелому, как кони скаковые, побросав всё, пока не догадались врассыпную кинуться. А потом еще три часа друг друга по лесу собирали, от каждого треска да стука шарахаясь. Так что, старушка Жермон была права, когда свою баллисту — или как она там по военному правильно называется — внуку притащила. Только не в коня корм оказался, а так бы — самое то…

— Надо что-нибудь придумать, — озабоченно нахмурился Иван.

— Угу, — снова усердно жуя, согласилась Серафима. — Надо. Только со вчерашнего дня всей артелью думают, и ничего в голову не идет.

Иванушка, быстрее супруги справившись со своей половиной, прислушался к внутренним ощущениям и стыдливо украдкой пошарил рукой в похудевшем узелке.

Результат был неутешительным, и он, грустно допив последний чай из своей фляги, уставился на носки сапог, чтобы горящим голодным взором не смущать супругу и не лишать ее аппетита[151].

Не замечая и не ценя жертвы мужа, царевна доела весь полдник до последней крошки, удовлетворенно откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза, улыбнулась и промолвила традиционное «гут».

— Угу, — настал черед Иванушки оказывать своей половине немногословную поддержку.

Насытившись, Сенька сразу стала добрей и разговорчивей, и на неподготовленного Ивана обрушился второй выпуск новостей за два дня.

— …Ты не поверишь, Вань! Да что ты — и Макар, и министры, которые ему сказали, сами диву даются! В городе завелся какой-то маньяк, который скупил в лавках все кружки, рюмки, чарки, стаканы — деревянные, оловянные, керамические… Все! В лавках кончились, так мужики говорят, что он даже по домам ходил, у народа выпрашивал!

— Зачем?

— Так маньяк же! — удивленно глянула на него царевна, словно само это слово объясняло всё, включая цель анонимного приобретателя.

— А, может, коллекционер?

— А какая разница?

Царевич честно задумался, но супруга, не дожидаясь ответа, махнула рукой и увлеченно продолжила информировать его о том, о сем, о пятом, о десятом…

— …а еще наш Спиря позавчера с кем-то подрался, — через полчаса добралась она и до последнего пункта. — Вернее, они там и без него хорошо справлялись, а он непонятно с какой балды разнимать полез. Ну, и накостыляли друг другу… И ему заодно. Оба глаза у бедолаги заплыли, как у вамаяссьского посла. Что ни шаг, то ох на ахе. Находка ему компрессов да примочек налепила, мазями намазала — не то, что человек неподготовленный, кабан бы тот увидел — так и то со страху бы копыта откинул. Пришлось им с Карасичем на сегодня поменяться — тот в оцепление пошел, а Спиря дворец караулить остался.

— А ты уверена, что это случайно? — Иван встревожился вместо того, чтобы посмеяться, как рассчитывала Серафима.

— А что ж они, по-твоему, специально его поджидали, чтобы драться начать? — насмешливо хмыкнула она. — Конечно, случайно. Если ты думаешь, что он — это… э-э-э… как бы поосторожнее выразиться… не совсем он… это не значит, что так же думает еще кто-то. Кому лишний конкурент — в горле ёж. В конце концов, у нас имеется соглашение, подписано оно четверыми, и он не в их числе, а, значит, если не докажет своих прав до Дня Медведя, то может не беспокоиться вовсе. Ни он, ни тот, кто выиграет. И не думай, пожалуйста, что мне это нравится больше, чем тебе… Но доказательств нет, и где еще их искать, я ума не приложу. Точка[152].

— Может, ты и права, — невесело пожал плечами Иванушка и устремил рассеянный взгляд на творящиеся на площади перемены. — Скорее всего, ты права. Но я всё равно попрошу наших гвардейцев, чтобы они его больше одного не оставляли. Так. На всякий случай.

За сегодняшний день площадь успела побыть концертным залом и ристалищем. Теперь же, на первый взгляд, на второй и даже на третий, она медленно, но верно превращалась в столовую.

Доски с нескончаемых подвод с грохотом сгружались графскими слугами на звонкий булыжник площади, и там за них с рвением принимались постольские плотники. Не покладая ни рук, ни молотков, без устали сбивали они длинные доски вместе и пристраивали их на высокие и низкие козлы. Высокие — столы. Низкие — скамейки. Забор, ограждающий зону соревнования, и барьер в первую очередь были разобраны на составляющие, и тоже возродились в виде бесконечных и однообразных столов и скамей.

Люди, подобно вышедшей из берегов реке, незаметно заполнили всё свободное пространство между столостроителями и только и ждали, пока будет готова очередная скамья, чтобы набиться на нее до отказа. Счастливчики, уже сменившие нервное стоячее положение на комфортное сидячее, оживленно перешептывались, строя самые одинаковые гастрономически-кулинарные предположения.

Пир на весь мир — вот что ожидает их безо всякого сомнения, постановил коллективный разум и желудок к моменту появления с Полковой улицы последних трех телег с пиломатериалами и гвоздями.

Вот это граф.

Удивил, так удивил.

— Путь к сердцу народа лежит через желудок… — с меланхолической усмешкой разглядывая самый огромный обеденный зал на Белом Свете, проговорила Серафима. — Ну и хитрюга этот Брендель. Знает, чем взять оголодавшего аборигена. Вот тот самый случай, когда величина народной любви будет прямо пропорциональна длине меню. Просто и эффективно.

— Ну, я бы не сказал, что так уж просто, — покачал головой Коротча, с плохо скрываемым сожалением разглядывая занятые не им скамьи. — Это ж сколько мяса надо нажарить, хлеба напечь, картошки наварить, рыбы насолить, масла насбивать, огурцов намариновать, или чего они там еще накашеварили…

Министр канавизации захлебнулся слюной и замолчал, пожирая глазами готовые вот-вот покрыться невиданными яствами пустые столы.

С последним ударом молотка, загнавшего последний гвоздь в последнюю скамейку, на площадь выехал на белом коне и в белом горностаевом плаще сам затейник.

— Добрые мои… горожане, — сладким голосом обратился он к собравшимся, и те, совершенно справедливо рассудив, что чем скорее закончится официальная часть, тем скорее начнется развлечение, взорвались аплодисментами.

Но так легко от графа отделаться было нельзя.

Дождавшись, пока добрые горожане выдохнутся или сообразят, что настолько коротких официальных частей не бывает даже в Лаконии, граф благодушно откашлялся и начал с начала:

— Добрые мои… горожане. Долгие годы под железной пятой проклятого узурпатора принесли вам бесчисленные и немыслимые страдания. В угоду прихоти горстки прихлебателей самозванца вас безжалостно лишали самого простого и необходимого каждому человеку. У вас отняли праздники. У вас вырвали из рук свободу. Вас оставляли без еды и воды. Даже самый обычный хлеб превратился для вас в роскошь!.. Как помыслю об этом — сердце сжимается в комок!..

Граф Аспидиск остановился, утер краем кружевной манжеты сухие глаза, сглотнул комок — наверное, тот самый, в который превратилось его сердце — и продолжил крещендо:

— Но не хлебом единым жив человек!.. И сегодня я хочу вернуть вам сразу всё, что украл у вас жестокий эксплуататор — праздник, свободу и хлеб! В одном из его проявлений, если быть совсем точным, но это мелочь. Что же это такое, о чем я веду сейчас речь, вы с минуты на минуту узнаете сами! И — я уверен — чистая радость открытия озарит искренними улыбками ваши суровые чела!..

Народ, со всё возрастающим недоумением и сомнением выслушивавший пламенный спич Бренделя, с облегчением перевел дыхание, когда его светлость торжественно подняла руку вверх, привстала на стременах, и величественно взмахнула белой перчаткой.

По такому сигналу могли двинуться в бессмертие под развернутыми знаменами и с барабанным боем армии. Мог решаться вопрос чьей-то жизни и смерти. Могло падать покрывало с только что отстроенного замка.

Но в Постоле произошло только то, что со всех впадающих в нее улиц и улочек вдруг и одновременно устремились на площадь гремящим колесами и копытами потоком очередные телеги.

Взволнованный люд ахнул, как завороженный привстал с мест, стараясь поскорее если не увидеть, что же такого нажарил-напарил для них граф, то хотя бы унюхать…

Безрезультатно.

На телегах стояли серые ряды ни чем не примечательных и не пахнущих пятнадцатилитровых бочонков и корзины, доверху наполненные кружками самых разнообразных калибров, мастей и форм.

На каждой кружке красной краской была грубо намалевана стилизованная корона, а под ней — вычурная заглавная «Б».

— Что это?.. — выразил всеобщую озадаченность кто-то из-за ближнего к графу стола.

— Это и есть настоящее веселье и радость! — по-настоящему весело и радостно объявил Брендель и подал знак слугам. Те похватали бочонки и корзины и понеслись между столами, расставляя и раздавая инструкции:

— Бочки без разрешения не трогать… Кружки не больше одной на рыло… Бочки без разрешения не трогать… Кружки не больше одной на рыло… Бочки без разрешения не трогать… Кружки не больше одной на рыло…

— Добрые мои горожане, — обратился к притихшей аудитории граф, едва не источая слезу от умиления собственной щедростью и прозорливостью. — Пейте, не жалейте! Веселитесь от души! Это — хлебное вино, оно для счастья вам дано!

— Я поэт, зовусь я Брендель от меня вам в ухо крендель, — кисло прокомментировала призыв графа Аспидиска Серафима и выжидательно уставилась на мужа. — Что скажешь?

Иванушка смутился столь прямой постановке вопроса.

— Н-ну… Рифма не очень… оригинальная… но в общем…я бы сказал…

— Какая рифма?! — возмутилась Сенька. — При чем тут рифма?! Я тебя про сам факт спрашиваю! Ну не паразит ли!..

— Кого поразит? — заинтересовался министр канавизации, некстати вспомнив предыдущего конкурсанта.

— Кого? — переспросила Серафима и мрачно хмыкнула. — Всех. Дайте только время.

— Сколько? — не унимался бывший мастер-золотарь.

— Я полагаю, полчаса при нашем раскладе будет вполне достаточно, — загадочно предрекла царевна, засунула руки в рукава и хмуро уставилась на происходящее внизу, и подножия вип-трибуны.

А тем временем пробки из бочонков были выбиты, краны вставлены, и первая прозрачная жидкость полилась в осторожно поднесенные кружки.

Первые носы недоверчиво зависли над загадочной субстанцией под кодовым названием «хлебное вино» и придирчиво втянули незнакомый запах.

Похожие разговоры вспыхивали и разгорались то тут, то там, то ближе, то дальше…

— Что это?..

— Пахнет… чем-то…

— Противным…

— Граф сказал, это пьют?..

— Может, пошутил?

— Дворяне не шутят. У них чувства юмора нет.

— А давайте попробуем!..

— А давай, пробуй.

— А чего сразу я-то?!

— А чего бы и не ты-то?

— Сконил?

— Я?!.. Да вот раз плюнуть мхе-кхе-кхе-кхе-кхе!!!.. А-а-а!.. Ох-х!!..

— И чего?!..

— И как?!..

— Ну?!..

— Ну-ну!!!.. Кха… Сам ты — ну!.. Кхой!.. Гадость распоследняя, вот чего!!!

— А ты на дармовщинку чего хотел?

— Забесплатно уксус сладкий!

— Забесплатно?! Да чтоб я такое пил, да еще и веселился после этого, это он мне еще приплачивать должен!..

То тут, то там, то ближе, то дальше раздавался натужный кашель, фырканье и звук отодвигаемых по шершавым доскам кружек.

— Ну, благодарствуй, ваша светлость, повеселил — хоть стой, хоть падай, — встал с полупоклоном с крайней скамьи старичок в синем армяке и пегом треухе, затянул потуже пояс и решительным шагом направился с площади.

За ним последовал его сосед, потом другой мужичок — из-за стола напротив, потом еще один, и еще…

— Стойте, стойте, вы куда?!.. — панически метнулся наперерез утекающему человеческому ручейку граф. — Вы же не выпили!.. Совсем ничего!..

— Ваша светлость смерти нашей желает, али как? — остановился и брюзгливо прищурился на него мужичок в треухе.

— Ах ты!!!.. — вскинулся было Брендель, но, видя недоброе внимание к происходящему со стороны остальных развлекаемых объектов, быстро взял себя в руки. — Нет, что ты, что ты, мужичок… Просто вы не поняли, как правильно надо это пить, вот в чем всё дело…

— А ты самолично покажи, — донеслось ехидное из толпы.

— А мы поглядим…

— Развлечемся…

Граф крякнул, зыркнул, скрипнул зубами, но проглотил оскорбление своей без пяти дней царской персоне[153].

Из кармана полушубка изящным жестом, словно тренировался три дня, извлек он миниатюрный серебряный кубок[154], по его сигналу слуга наполнил ее из ближайшего бочонка наполовину, и граф поднял ее над головой и выкрикнул:

— Я пью эту чару за мой народ!

И, так и не услышав комментария Серафимы «врешь, тебе столько не выпить», выдохнул и одним махом опрокинул водку в горло.

— Х-ха!.. — выдохнул он и уткнулся носом в рукав. — Х-м-м-м!.. Смотрите! Совсем не страшно! Ох, славно!.. По жилам пошла! По сухожилиям! До костей пробирает!.. Несколько рюмок — и вы позабудете про печали, холод и усталость!

Отток народа с площади приостановился.

Оставшиеся за столами еще раз с сомнением сунули носы в свои кружки, пожали плечами, дружно выдохнули и последовали графскому примеру.

— Ах!..

— Ох!..

— Ой!..

— Ёж-моёж-через-кочерыжку!..

— А где ж веселье-то?..

— А вы еще по одной! — тут же жизнерадостно предложил граф и снова подал личный пример. — Я пью эту чару за то, чтобы самый достойный дворянин возглавил мою любимую страну!

Народ переглянулся, пожал плечами, но выпил по принципу «сказал „А“ — скажи и „Б“». Раз уже вознамерились получить все тридцать три с половиной удовольствия, так уж на полпути останавливаться как-то нелепо.

— Ну, как?.. — напряженно уставился Брендель в слегка закосившие глаза ближайшего к нему тонкошеего парня лет восемнадцати.

Парень икнул, утер рукавом нос и прислушался к ощущениям.

— Дак это… теплее вроде на улице стало… это…

— Ага, теплее! — поддержали его откуда-то слева. — Ажно щеки загорелись!..

— Огонь по жилам пошел, чуете?..

— Ага ты… пошел…

— А давайте еще по одной, мужики!

— А бабы чего, не давайте?!..

— И ты, Мышаня, давай! Эх, хорошая ты тетка!..

— Подхалимничаешь, кум!..

— Кто, я?!.. А давай почелуемся!..

— А вот я тебе мою бабу почелую, почелую, охальник, кружкой-то по репе!..

— Это ты меня?.. Это я тебя!..

— Эй, вам наливать?

— ДА!!!

— За его… за графскую светлость!.. Чтобы ему в жизни везло!.. И жену хорошую!..

— Он женат, дурик!

— Ну, тогда бабу, как Мышаня!..

— Да я тебя!..

— Нет, это я тебя!..

— За графа!!!..

— Ура-а-а-а!!!..

Неразличимая в тихо спускающихся сумерках среди бесконечных покачивающихся голов Мышаня невпопад захихикала о чем-то о своем, о женском, но окончание семейной сцены на трибуне услышать так и не удалось: тумаки, ругань и ржание соседей веселой тройки быстро потонуло в похожем шуме со всех сторон.

Зато на вип-местах тревожно завозились министры, и источник волнения так и оставался бы для лукоморцев загадкой, если бы минут через десять после начала всеобщего оживления Коротча не высказал всеобщее мнение.

— А вот я тут подумал, ваши высочества, и задался вопросом.

— Давай, валяй, — рассеяно махнула рукой Сенька, не сводя угрюмого взора с происходящего на площади.

— Вот пение мы своими ушами слушали, так?

— Так, — согласилась она.

— На лыцарей своими глазами смотрели, так?

— Так, — подтвердила она и непроницаемо уставилась на министра канавизации в ожидании завершающего аккорда.

— А третье испытание мы как оценивать будем, ежели даже не в понятиях, чего у них там происходит и по какой причине? — хитро прищурился мужичок и склонил голову набок в ожидании ответа.

Что и следовало доказать…

Серафима вздохнула, сделала большие глаза и беспомощно развела руками:

— Не такой возможности, мастер Коротча. Это всё равно, что чай с сахаром вприглядку пить.

Министры воодушевленно засмеялись.

— Ну, так я полагаю, мы тоже сходить, попробовать должны? — приподнялся вопросительно министр каменных стройматериалов и робко кивнул в сторону быстро раскочегаривающегося веселья.

— Выходит, должны, — снова развела руками царевна и приглашающе махнула в сторону застолья:

— Сходите, поглядите, попробуйте. Да только вы, пока тут сидели, тостов пять пропустили. Вы уж нагоните, не забудьте.

— Не забудем!.. — восторженно воскликнул министр мясопродуктов, и весь кабинет, словно по давно ожидаемой и отрепетированной команде рванулся вниз по ступенькам в гущу гульбы.

— И что ты, по-твоему, им насоветовала, Сеня? — укоризненный голос мужа прозвучал неожиданно прямо в ухо.

— Как — что? — притворно удивилась царевна. — Догнать и перегнать, конечно.

— Но зачем?! Ты же представляешь, что будет с ними — со всеми, я имею в виду! — утром?!..

— Ну, во-первых, не учи ученого. Будет им утром судный день с доставкой на дом, это к веряве не ходи. Но ведь каково развлечение, такова и оценка. Или ты хочешь, чтобы они, не испробовав Брендельского шшастья, ему пятерок наставили?

— Нет, — быстро согласился Иванушка.

— А во-вторых, Вань, ты лучше представь, что будет тут, да и по всему городу, через час-два. Когда вся честная компания, не жрамши весь день и толком накануне не спамши, назюзюкается по самые уши?

Иван побледнел.

Наверное, представил.

— А что будет, когда они все кто где обнимался или морду соседу бил, там и спать повалятся? Или, того хуже, по всему городу расползутся? А ведь не май-месяц на улице-то.

Иванушка решительно поднялся и, ни слова не говоря, заспешил вниз по лесенке.

— Вань, ты куда? — кинулась Сенька за ним.

— Это надо немедленно остановить! Прекратить!

— Как?!

— Я скажу им… я расскажу…

Вместо ответа Серафима ухватила его за рукав и ткнула пальцем в народ:

— Смотри внимательно!

— Ку?..

И вдруг Иван подпрыгнул, едва не слетев с последней ступеньки, и схватился за сердце: Сенька заорала за его спиной дурным голосом, что было мочушки.

— Ты что?!.. Что случилось?!.. Что с тобой?!..

— Со мной? — кисло улыбнулась супруга. — Ничего. И с ними тоже ничего. Ты видел? Видел? Кроме тебя на мой вопль никто и не дернулся.

— Ну и?..

— Ну и то. Что тебя теперь никто не услышит, хоть ты искричись тут весь до посинения. А по одному ты их как раз к утру обойдешь. И это при условии, что они вообще будут твои слова помнить.

— Ты права… — расстроился и поник головушкой Иван. — Но что же тогда делать?..

— Будем готовить морги и лазареты, — скорбно провещала царевна.

— Что?!?!?!..

— Шу-у-утка. Есть у меня одна идея. И час-два времени.

Веселье на площади продолжалось и набирало силу и размах.

Где-то танцевали на столах.

Где-то под столами.

Где-то дрались.

Где-то целовались.

Где-то пели нестройным хором про сильномогучего богатыря Лосину Ершеевича, ужасно перевирая слова, особенно «Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да».

Где-то плакали.

Где-то наклюкавшиеся романтики, взгромоздившись на косых, как диагональ, собутыльников, изображали рыцарский турнир, вместо копий тыкая друг друга в расстегнутые груди указательными пальцами вытянутых рук. Герольды дудели в кулаки и барабанили кружками по скамейкам.

Где-то министры-жюри в полном составе наперебой искали среди луж и кружек на столе бланк протокола, чтобы выставить гениальному графу по пять пятерок от каждого, но вместо этого находили то чьи-то шапки, то удивленные помятые физиономии, то сапоги.

Где-то кричали «брафа Гренделя на сцарство» и «корону мне, корону». Впрочем, первый лозунг за своей сложностью в произношении был скоро отброшен, и путем естественного отбора остался только второй, но и тот сильно эволюционировал с каждым выкриком: кому-то нужна была корона, кому-то корова, а кого-то устраивала и простая ворона.

При сгруженных в переулках с телег горах и горках серых безликих бочонков — для продолжения банкета — стояли в карауле графские слуги. Они зябко постукивали ногу об ногу, напевая «Ай-да не ой-да, да ой-да не ай-да» и безнадежно мечтая присоединиться ко всеобщему блаженству.

Сам «браф Грендель», то ли устыдившись деяния рук своих, то ли просто устав от воплей поддатых верноподданных, организовав факелы, куда-то с площади пропал, оставив алкогольное действо в руках первого советника — тщедушного крикливого старичка с тростью и в полушубке и роскошном малахае из чернобурки.

Между столами шмыгали лоточники со всеми продуктами, которые наспех смогло собрать министерство торговли и коммерции, распространяя их по неумеренным ценам среди тех, кто еще был в состоянии что-то понимать и, самое главное, платить.

* * *

Городскаярезиденция баронов Дрягв возвышалась посреди недавно очищенного от накопившегося за полвека мусора двора безмолвная и погруженная во мрак.

Издалека, с Дворцовой площади, доносился разухабистый шум и гомон попойки века и неразборчивые, но настойчивые крики «Д-даешь к-корову д-драфу К-кренделю!».

Здесь их показательно игнорировали.

Приказав возвращаться домой еще на этапе раздачи кружек, барон Силезень поспешно отужинал и лег почивать в чрезвычайно дурном расположение духа.

Что черни задушевные песни! Что им петушиные бои, устроенные глупым воинственным Карбураном! Им только подавай напиться на халяву, да побольше, побольше!.. Обидно.

Кроме того, немало для ухудшения самочувствия сделало и угрюмое подозрение, что вопрос о победителе этого этапа даже не стоит[155].

Слуги и придворные, осязая шестым чувством, или пятой точкой плохое настроение господина, разбежались по своим комнатам и каморкам, погасили огни и затаились.

Дворец барона погрузился в тяжелые беспокойные сны.

Ничем не примечательный человек в ничем не примечательной одежде и с ничем не примечательным шестопером за поясом терпеливо ждал напротив в кустах, пока шевеления в доме утихнут, и погаснут последние огни.

Полчаса, сорок минут…

На втором этаже в последний раз мигнула и потухла лампа.

Наконец-то.

Теперь — когда все уснут.

Полчаса…

Сорок пять минут…

Час…

Пора.

Человек зябко поднял воротник, поправил за спиной тощий мешок, быстро пересек разделяющую место его засады и дворец Дрягв дорогу и беззвучно перелез через ограду.

Второй этаж.

По водосточной трубе, глухо звякнувшей под его ногами, осторожно добрался он до узкого карниза и опасливо, боком-боком, заскользил к нужному окну.

Пятое от трубы направо.

Вот и оно.

Лезвие ножа было просунуто в щель между половинками рамы, и защелка, удерживающая их вместе, тихонько поднялась и безответственно вышла из своего гнезда по первому требованию незнакомца.

Вот что значит — хороший эконом в доме, усмехнулся про себя ночной визитер. Всё смазано. Ничего не скрипит, не отваливается и не падает.

Мечта, а не дом…

Едва не зацепившись шестопером за край рамы, незваный гость медленно перелез через подоконник, с удовольствием ощутил под ногами густой ворс ковра, и при скудном свете мелких звезд и криворогого месяца взглядом отыскал во мраке покоев широкую кровать под балдахином с вышитыми золотом винтокрылыми селезнями.

Удовлетворенно кивнув, он вынул из переплетения ремней у пояса шестопер и на цыпочках покрался к изголовью…

* * *

Кошарик служил графу чуть не с самого рождения, и уже сорок пять лет. За сорок пять лет верной службы, можно было подумать, его светлость могла бы вознаградить своего верного прислужника таким пустяком, как назначение на этот вечер в виночерпии, а не засовывать его как какого-нибудь мальчишку в караул в темном холодном переулке с очень подходящим моменту названием Уматный.

Ну что тут охранять?!

Бочки?

Да кому они нужны!

Суслёха и один бы справился!..

Вдвоем-то тут что делать, а?

И за что такая обида служивому человеку от власть предержащих?.. Служишь им, служишь… Как собачонка… А они… М-да-а… Нет в жизни справедливости.

Притопывая по мерзлому булыжнику, похлопывая себя по плечам облаченными в шубенки руками и уныло припевая «Ой да ли, ай да, ой да ли, ай да»[156], Кошарик ходил вдоль составленных у стены бочонков, то и дело останавливаясь и завистливо разглядывая площадь, где, казалось, происходит сейчас самое главное и приятное событие всей столичной жизни за последние полвека.

Поскорее бы кончились охраняемые запасы — и, может, будет и ему кружечка счастья от его светлости графа Бренделя, станет и ему легко, тепло и светло, как летним утром в выходной…

— Дя-аденька, дай хле-ебушка, — внезапно потянули его за рукав и от воздушных мечтаний.

— Нет у меня хлеба, — не глядя на попрошайку, отмахнулся Кошарик, и снова умильно, как кот на сметану, уставился на площадь.

Гундосый противный голос — словно проклятый мальчишка специально тренировался сделать его гнусавым и мерзким на грани человеческих возможностей — не унимался.

— Ну дя-аденька-а-а!.. Тогда де-енежку да-ай!..

— Да нет у меня!.. — в сердцах повернулся слуга к маленькому спиногрызу, замахнулся зажатой в кулаке палкой, но мальчишка с неожиданным проворством подскочил к нему вплотную, поднырнул под руку, сдернул с головы шапку и бросился бежать.

— Стой!!! Стой, кому говорят!!! Ах, ты!..

Кошарик кинулся за пацаном.

— Не уйдешь, подлец!..

Тот, на удивление, бежал не слишком быстро, стабильно держась метрах в трех впереди. Решив, что воришка ослаб или болен, караульщик радостно прибавил ходу, рассчитывая настигнуть и схватить нахаленка уже через пару шагов…

Но тот внезапно оглянулся на бегу, показал ему язык, и ловко свернул направо в темный переулок.

— Сто…

Мягкий, но точный удар встретил его в темноте и погрузил в легкость, тепло и свет быстро и без участия алкоголя.

— Готов? — прошептал детский голос.

— Как супчик, — заверил его голос мужской. — До утра отдыхает. Сейчас свяжем на всякий пожарный голубя, и за вторым дуй.

— Кондрат, затаскивай его в дом — освобождай место для следующего, — скомандовал голос женский.

— Серафима, а почему вам с Иваном не нравится то, что происходит сейчас на площади? — выполнив поручение, вернулся Кондрат. — По-моему, в этом нет ничего плохого. Всем ведь весело, все счастливы?.. Это ведь только Костей говорил, что подданные должны работать и бояться, а пьяный не может ни того, ни другого. Но сейчас-то люди отдыхают!

— Эх, Кондраша, Кондраша… Поколение, загубленное сухим законом… А ты знаешь, что алкоголь — это яд?

— Да?!

— Да. С одной-двух-трех-четырех рюмок, конечно, ничего страшнее похмелья не случится, но если перестараться… Утром можно и не проснуться. Особенно с непривычки. А у вашего брата ее нет.

— Но Брендель назвал это развлечением! — возмутился то ли поступком графа, то ли мыслью о том, что такое веселье — и всё зря, Панкрат.

— Это он не подумавши ляпнул. Не пили — нечего и начинать, — хмуро резюмировала антиалкогольную лекцию царевна. — А нам теперь расхлебывать. Кысь? Где ты?

— Здесь, вашвысочество!

— Сколько там этажей бочонков, разглядел? Пять, шесть?

— Пять. Но в длину кучка метра четыре. На одну телегу не уйдут, а на две — пожалуй, — важно сообщил свое мнение мальчик.

— Хорошо. Значит, зелье вывозим в лес, выливаем, чтоб в городе его духу не было.

— А бочки? — поинтересовался хозяйственный Панкрат.

— С бочками делайте, что хотите, но чтобы на глаза в ближайшие месяца два они никому тут не попадались. В таком количестве, по крайней мере.

— Ясно. Не попадутся.

— Ну, что, Кысь, неси второго?..

Через несколько минут к сослуживцу на полу заброшенного дома таким же манером присоединился Суслёха, и настал черед главного этапа операции «Пьянству — бой».

Распорядитель, окинув соколиным глазом положение на столах, нахмурился и сердито повернулся в сторону Уматного:

— Эй, вы, там — сюда еще три бочонка тащите, бегом, бегом, дармоеды!..

Дармоеды свое название оправдывали полностью: даже при звуке гневно возвышенного советничьего голоса, во второй раз приказующего немедленно притащить добавки, в переулке никто и не шелохнулся.

— Уснули они там, что ли? — раздраженно прорычал себе под нос первый советник Собыль. — Или нажрались? Ну, вот я им сейчас устрою…

К его немалому удивлению, перед грудой бочонков никого не оказалось.

Если не считать тощего замурзанного мальчишку, нахально попросившего у него пять золотых и бутерброд с колбасой и икрой.

Но пока ошарашенный такой наглостью Собыль соображал, дать малолетнему бесстыднику отповедь или подзатыльник, зарвавшийся малец решил удовлетвориться его шапкой, после чего ленивой трусцой побежал в темноту.

Три минуты спустя господин первый советник оказался, наконец-то, в компании разыскиваемых сторожей.

Хоть и не узнал об этом до утра.

А еще через десять минут из черного хода заброшенного дома уверенно вышел тщедушный старичок, одетый в полушубок из чернобурки, с роскошным малахаем в тон на голове, и чрезвычайно недовольным выражением лица. Изящно перекинув трость из левой руки в правую, он твердой походкой направился на площадь, а через нее — сначала к Ювелирному переулку, потом к Мясоедовскому и, наконец, к Ажурному.

И везде тоном, не терпящим возражения, отдавал караульщикам не распитых еще бочонков один приказ: прихватить по бочке, присоединиться к пирующим на площади, ни в чем себе не отказывать, а утром доложить ему, что народ про его светлость говорил.

Наверное, это был единственное распоряжение за долгое время, которое сторожа выполнили с радостью, расталкивая друг друга и вприпрыжку.

Когда двое из Ажурного смешались с буйной толпой на площади, из темноты навстречу застывшему у бочек распорядителю выступила Серафима.

— Ну, как? Уговорил?

— Уболтал, — рассмеялся мелким дребезжащим смешком дед Голуб — лицедей со стажем. — А где богатыри наши былинные?

— Терёха, Егорша, Игнат, сюда, загружаемся быстро! — кликнула царевна в темноту, и та отозвалась лошадиным фырканьем и звоном подков по мостовой.

— Ну, давайте, грузите, ребятушки, — похлопал Егора по могутному плечу в районе локтя — выше не доставал — старый актер. — А мне еще в Уматный к контуженым нашим заскочить надо — с советником одежкой обратно поменяться, грим смыть, да на место голубков наших оттащить с Кысем со дружиною.

— Спасибо, дед! — улыбнулась Сенька и помахала вслед быстро удаляющейся фигурке вязаной перчаткой.

С площади доносились несвязные обрывки перевираемых песен, мелочных ссор, неистового хохота и бессмысленных потасовок.

Клиенты явно созрели.

Наставал черед третьей стадии операции.

Царевна прошмыгнула под окнами какого-то дворца мимо пирующих постольцев и гостей столицы и оказалась на Господской улице. Там ее уже ждали.

— Ну, как, всё готово? — взволновано спросил Иванушка.

— Готово, — удовлетворенно кивнула она. — А вы готовы?

— И я готов, — подтвердил звучный густой голос.

— Ну, благодарим за понимание, уважаемый Лунь Баюн…

— Баян, — снисходительно поправил сказитель и принял гусли в боевое положение. — Пойдем, что ли?

— А что у нас… у вас… в репертуаре? — на ходу полюбопытствовала царевна.

— Героическая эпическая былина «Смерть витязя». Небольшая, но торжественная.

— Что, совсем небольшая? — заволновалась на всякий случай Сенька.

— Всего тысяча двести тридцать семь куплетов.

— С припевами? — не унималась по инерции царевна.

— После каждого куплета, — успокоил певец.

— Гут, — успокоилась Серафима.

Через пять минут после начала вечернего концерта на сказителя обратила внимание около четверти гуляк.

Через десять минут — еще половина.

Через пятнадцать площадь приумолкла, если не считать подвываний в несколько сотен глоток не в тон и не в такт, коллективных сморканий в рукава и дружных всхлипываний, местами переходящих во всхрапывания.

Через тридцать минут после начала даже самые стойкие слушатели медленно уплыли в страну похмельных снов.

Разгульная жизнь на Дворцовой площади остановилась.

Началась жизнь разумная.

Разбивались простоявшие десятилетиями заколоченными парадные дворцов. Спящие мертвецки пьяным сном горожане сначала перетаскивались, а потом и перевозились на телегах в приемные залы, где их уже поджидали растопленные воспитанниками детского крыла камины и постели из портьер и гобеленов. Ближе всех к камину в царском дворце занимали почетное теплое место двое графских слуг и распорядитель, освобожденные от пут, но из мира грез пока не вернувшиеся.

Гвардейцы, стражники, охотники, пожарные и, конечно, Иван с Серафимой трудились не покладая рук, не отдыхая ног и не разгибая спин.

Через полтора часа последняя жертва Бренделя была перенесен под крышу ближайшего дворца и уложена в ряд с собутыльниками. Министры, золотари, купцы, сапожники, пекари, кузнецы, рудокопы, колесники, слуги претендентов — все оказались равны перед хлебным вином, Лунем Баяном и уставшими донельзя и наплевавшими на ранги спасателями.

Еще несколько часов ушло на то, чтобы превратить столы и скамьи в дрова для дворцовых каминов. Впрочем, к счастью для спасателей и для спящих на полу, после рыцарских турниров, плясок и драк некоторые предметы уличной мебели уже начали свой путь к растопочному материалу, и им оставалось только намного помочь.

Закончив работу, спасатели и детвора выскочили из теплых, но пропитавшихся сивушными парами перегара помещений на свежий холодный воздух, обессилено опустились на ступеньки парадных и вздохнули с облегчением.

Все, кроме Ивана и Серафимы.

Они-то знали, что кроме вечера и ночи бывает еще и утро…

* * *

Оглашение результатов третьего конкурса пришлось перенести с десяти утра на час дня по техническим причинам: членов жюри сначала долго не удавалось найти среди залежей похмельных тел, потом они были никому не кабельны[157], а потом, когда контакт установить всё-таки удалось — просто нетранспортабельны. И посему пришлось долго их обливать, умывать и отпаивать холодной водичкой, холодную же водичку прикладывать на полотенцах к больным головушкам, и только после этого, осторожно, как неразорвавшиеся бомбы, переводить под белы ручки короткими перебежками, от куста к забору, от забора к канаве, в управу. Дорогу на холм до дворца, водичка или не водичка, они бы не пережили.

И поэтому сразу, как только пред затуманенными вселенской несправедливостью министерскими очами предстал первый претендент — его светлость граф Аспидиск — господа министры поспешили переложить всю мерзость утреннего бытия с больных голов на здоровую.

Проще говоря, граф за третий конкурс получил ноль очков.

Если бы математическое образование позволяло страдающему и мятущемуся кабинету министров, то и минус пятьсот было бы далеко не пределом, но даже этот незамысловатый ноль жестоко отбрасывал пораженного, лишившегося дара речи Бренделя на безнадежно последнее место.

Оба барона получили по пять очков, разделив первую позицию как на этапе, так и на всем состязании.

Забыты и прощены были и заунывные былины, и неуклюжие рыцари: по сравнению со страшной утренней болезнью на пять тянуло что угодно.

Подбодренные бароны и убитый новостями граф покинули зал заседаний управы сразу после подписания протокола и направились к ожидающим во дворе новостей свитам.

Брендель злобно косился на конкурентов, Карбуран лучился благодушием, и лишь Дрягва, на удивление, не выражал ожидающихся от него эмоций.

На узком лице его отражались попеременно и с виду совершенно беспричинно то сомнение, то ярость, то испуг, то подозрение, то еще с десяток необъяснимых и зачастую неподлежащих идентификации в полевых условиях чувств.

Наконец, когда до парадного оставался всего один пролет широкой, покрытой зеленой с золотыми полосами дорожкой, лестницы, он забежал вперед, остановился, развернулся, обвел диким взглядом оппонентов, с ненавистью зыркнул на спускающуюся позади них пару Ивановых гвардейцев, и с усилием выдавил:

— Господа… Я предлагаю… навестить сейчас… бедного Жермона. Поделиться… так сказать… новостями…

— Жермона?..

— Сейчас?..

— Да!!!.. — отчаянно прошипел барон Силезень и, не сводя одного глаза с солдат, остановившихся на пролет выше них поболтать, принялся усиленно мигать глазом вторым, то ли демонстрируя развившийся у него вдруг нервный тик, то ли на что-то намекая.

— У вас глаз дергается, барон, — холодно сообщил Дрягве граф и сделал попытку обойти назойливого конкурента — если не в конкурсе, так хоть на ступеньках. — Приложите компресс или ударьтесь об угол.

— Нам надо поговорить на нейтральной территории!!! — стиснул кулаки и взвыл отчаянным шепотом барон. — Немедленно!!! Срочно!!! Сейчас же!!!

— Да что случилось, Силезень? — набычился и недовольно нахмурился Карбуран. — Что за истерика? Что за тайны? Что за ерунда?

— Тебе, Кабанан, это, безусловно, ерунда! А сегодня ночью… кто-то… — колючий настороженный взгляд в сторону гвардейцев, потом вправо, влево, вверх, вниз. — Кто-то разбил мою вамаяссьскую грелку!..

— …И вся голова была разбита вдребезги? — недоверчивым контральто переспросила матриарх рода Жермонов под взволнованных взором безмолвного, закованного в гипс внука, и рука ее автоматически потянула к себе через стол красно-белую табакерку.

Подумать тут было над чем.

Экстренное собрание претендентов происходило на составленных полукругом мягких креслах, у одра болезни злополучного охотника и в присутствии его благородной прародительницы. Гостеприимная баронесса предложила гостям чай или полный обед из двадцати блюд — на выбор — но, потянув носами и вдохнув непобедимые остатки былых ароматов знахарской деятельности, посетители внезапно почувствовали себя сытыми до такой степени, что были даже не способны проглотить ни капли.

— Да!!! Вдребезги!!! И подушка с одеялом уже начинали тлеть!.. — горячо взмахнув сухонькой ручкой, подтвердил барон Силезень.

— От углей? — уточнил Кабанан.

— Естественно! Уж не думаете ли вы, что убийца был еще и поджигателем? — саркастично фыркнул Дрягва.

— Он никого не убил, — ровным голосом заметил Брендель.

— Не по своей вине!!! — гневно выпучил глаза лишившийся таким ужасным способом сразу целой кучи имущества, а, заодно, и покоя с душевным равновесием, барон. — Если вам неизвестно, то это была терракотовая грелка в рост человека, и в постели, прикрытая одеялом, она создавала впечатление, что там кто-то спит! И этот кто-то — не вы, уважаемый граф! Ничем иным ваше идиотское хладнокровие я объяснить не могу! И если бы я не задержался в будуаре супруги дольше, чем планировал…

Под ставшими мгновенно заинтересованными взглядами дворян барон недоуменно смолк, потом отчего-то вспыхнул, как майский вечер, и возмущенно затараторил:

— У нее закатилась камея под комод, мы его отодвигали, пришлось сначала вынуть все ящики, он дубовый, не сдвинуть с места, оказалось, за ним в плинтусе мышиная нора, я стал тыкать туда подсвечником, и попал… попал… Меня пытались убить, а единственное, что вас интересует, это есть ли мыши у меня в доме!..

— Никто злоумышленника не видел, милый Силезень? — сочувственно похлопала его по нервно дернувшейся руке и перевела разговор в деловое русло баронесса.

— Вся прислуга дрыхла, как пьяная, — с отвращением скривилась несостоявшаяся жертва насилия, и мрачно умолкла.

— И он не оставил никаких улик? — полюбопытствовал граф, сделав вид, что проглотил тонкий намек на толстые обстоятельства.

— Оставил! — встрепенулся барон. — Оставил! Этот мерзавец имел наглость оставить на подоконнике жирный грязный след своего сапога! Правого! Во-о-от такой!

И он раздвинул ладони, иллюстрируя размер.

Размер дворян впечатлил.

— Наверное, он ростом метра два будет, если не больше, — задумчиво покачала головой старушка Жермон. — Мой покойный супруг, да будет земля ему пухом, носил такие же, а ведь он был ростом не меньше меня… М-да… Какая жалость…

— Что барон Буйволино скончался? — уточнил Дрягва.

— Нет, милый, я не об этом. Хотя, старика, безусловно, жаль, да упокоится его кроткая душа в мире, но я имела в виду ваш ковер. Наверное, такими-то ножищами он вам его весь изгадил? По собственному опыту знаю, какая это морока — чистить ковры после того, как какая-нибудь свинья — ничего личного, любезный Кабанан! — прошлась по ним в сапогах с улицы. Хотя, надо отдать им должное, и покойный Буйволино, и покойный сынок наш Лепольдушка, и Мотик всё понимали после первой взбучки. Но сколько возни прислуге!.. Сколько нервов!..

Дрягва на секунду задумался, но тут же отмахнулся:

— На ковре-то как раз следов заметно и не было. Наверное, ворс слишком густой и высокий. Да это и не важно. Главное, есть этот след, и еще один, хоть и несколько другого рода. От удара шестопером по изголовью кровати. Видно, он так старался, что один раз промахнулся… Если бы я не стал доставать эту благословенную брошку, а отложил до утра, как…

— Шестопером? — насторожено прищурился и вытянул шею граф.

— Если бы отложил до утра, как… как… А что? — прервался на полуслове барон Силезень.

— Я, без сомнения, не желал бы оклеветать невинного… так сказать… — многозначительно протянул граф Аспидиск с видом человека, давно и безнадежно одержимого именно таким намерением, — но не напоминает ли вам это кого-нибудь?

— Это ты о чем?

— Это ты о ком?

— Дражайший граф?..

Оба собеседника и бабушка Удава одновременно и изумленно приподнялись с мест и напряженно уставились на Бренделя.

— Шестопер, огромный рост, стремление покончить еще с одним из самых вероятных претендентов на костейскую корону… — терпеливо стал перечислять граф, методично загибая холеные пальцы.

— Не может быть!.. — ахнула и всплеснула пухлыми руками баронесса.

— Ты имеешь в виду… — хищно прищурился Карбуран.

— Ты имеешь в виду… — схватился за сердце Дрягва.

— Нет, что вы, что вы, я вовсе не имею ничего в виду! Я не делаю никаких выводов, вы меня неправильно поняли, — скромно потупился и вдруг заюлили граф. — Я ведь вовсе не хочу… я могу ошибаться, вы меня понимаете?.. И доказательств ни у кого нет… Если они есть вообще… Но задавая себе вопрос, бывают ли такие совпадения…

— Совпадения?! Ха! Совпадения! А мне сдается, что это всего лишь предлог! — с грохотом вскочил, уронив кресло, барон Кабанан, словно хотел схватить за грудки его увертливую светлость. Но, вовремя вспомнив, что находится на нейтральной территории, неуклюже сделал вид, что всего лишь возжелал поправить на самой мягкой части спины смявшиеся при сидении складки камзола.

Баронесса недоуменно подняла выщипанные в ниточку брови домиком и обвела вопросительным взглядом гостей, застывших в таких позах и с таким видом, словно пружины в креслах кто-то коварный внезапно превратил в иглы.

— Предлог, ваше превосходительство? — так и не дождавшись пояснений, пробасила бабушка Удава. — Какой предлог?

— Какая-то блажь… — начал было говорить Брендель, но рассерженный Карбуран стремительно перебил его.

— Нет, не блажь! А предлог! Для отвода глаз! Ваше превосходительство! Открою вам тайну! Мои люди наблюдали за этим солдафоном, которого тупая чернь возомнила братом Нафтанаила! И они доложили, что он ведет себя так, словно ему наплевать и на корону, и на высокое происхождение! Потому что он мужлан и идиот! А это значит только одно!

— Что? — нахмурилась аудитория.

— Что это кто-то из нас… то бишь, из вас… — Карбуран вперился тяжелым многозначительным взглядом в графа, потом в барона Дрягву, — или водит других за нос… или сам стремится покончить с конкурентами!

— Водит за нос?! — истерично взвизгнул Дрягва.

— Покончить с конкурентами?! — искренне возмутился Брендель и вскочил с благородным намерением вызвать обидчика на дуэль.

Или — быстро вспомнив репутацию барона Кабанана как отчаянного фехтовальщика — отодвинуть свое кресло подальше[158].

— Ну же, господа, господа, успокойтесь, успокойтесь, господа, — подобно большой доброй наседке приподнялась, замахала на спорщиков палантином размером с параплан и добродушно закудахтала бабушка Удава. — Этого ведь просто не может быть, господа. Вы же давали магическую клятву у всех на глазах…

— Насколько нам известно, эта клятва может быть пшиком, царская парочка — авантюристами, а рыжая девчонка — самозванкой! — разъяренно прорычал Карбуран.

— Сам ты — самозванец! — то ли выступил на защиту отсутствующей октябришны, то ли просто высказал давно перезревшую и наболевшую мысль Дрягва.

— Ах, это я?!.. Это ты!!!.. Ты!.. Ты!.. — в этот раз его превосходительство не стал делать вид, что вскочил с места с какой-либо иной целью, нежели ухватить оппонента за фамильные кружева и парчу и трясти, пока у того не выпадут все зубы.

Барон Силезень тоже это понял, испугано отшатнулся, попытался закрыться от разбушевавшегося соперника руками…

И нечаянно попал ему локтем в скулу.

— Ой… — сказал Дрягва.

— Ой… — сказал Карбуран.

— ОЙ, — сказали в голос бабушка Удава и Брендель.

Потому что прямо на глазах у них подбитая скула барона Карбурана стала наливаться радужным синяком и опухать.

И как зеркальное отражение — скула барона Дрягвы.

Судьба Спиридона была предрешена.

Когда благородное собрание разъехалось по домам, элегантно раскланявшись с таким видом, будто каждую секунду было готово вцепиться друг другу в глотки, Удавия Жермон осталась одна.

Несколько минут она постояла у дверей, рассеянно скользя взглядом по картинам и статуям на тему неизменно успешной охоты и отдохновения после нее, которыми их далекие забытые предки сочли нужным украсить холл городского дома, потом выбила на мраморные плиты пола трубку о каблук, и повернула голову в сторону застывшего поодаль в почтительном ожидании долговязого нескладного лакея.

— Сверчуха, найди и приведи ко мне в кабинет оруженосца Мот…барона Бугемода… Сомика, по-моему. Я хочу его кое о чем расспросить.

— Сию секунду, ваше… превосходительство!.. — не успев толком договорить, слуга вприпрыжку помчался на розыск.

Бабушка Удава ценила в прислуге рвение. Прислуге же, лишенной этого качества, приходилось его срочно вырабатывать.

Как правило, в процессе поиска другой работы.

После долгой беседы усталый, сконфуженный и запуганный мальчик был отпущен с приказом смотреть в оба и держать язык за зубами, а из кабинета главы рода до полуночи доносился запах едкого дыма курительной смеси и душераздирающие звуки мучимой умелыми руками виолончели.

* * *

Спиридон разочаровано захлопнул дверь пустой комнаты, ставшей в последние три недели Ивановым кабинетом в управе, нахмурился и озадаченно уставился себе под ноги, размышляя.

Здесь его нет, в больнице нет, в детском крыле нет, у Находки нет, школа закрыта, в конюшне ему, вроде, делать нечего, кабинет министров и в дневное время палкой не соберешь, в приемной Макар один заканчивал выпроваживать засидевшихся просителей, во дворец он, вроде, не собирался…

Может, действительно уже спать ушел? Полдвенадцатого, всё-таки, на дворе полчаса назад пробило…

В такую-то рань?!

Усмехнувшись своей мысли — сколько еще человек в городе могли подумать то же самое про полночь? — он развернулся и неспешной походкой побрел к лестнице. Заглянуть еще раз к Макарше, что ли, хоть новостей узнать? И пень с ними, с делами — до утра погодят. Не заваливаться же к Ивану в такой час домой.

Снова невольно хмыкнув — кто еще облупленную холодную комнатку в городской управе, с престарелым диваном и подагрическим шкафом, опирающимся на кривоногий стол, мог назвать домом? — он засунул замерзшие руки в карманы и стал медленно спускаться.

На лестничной площадке, почти сливающиеся с густой тенью, не разбиваемой прибитой на первом этаже Находкиной восьмеркой, нерешительно толклась плотная молчаливая кучка человек в пять, может больше.

Ну, и ходатай пошел, пока за ручку не выведешь — сами дверь не найдут, ночевать здесь останутся, настырные, покачал головой Спиря, вздохнул и походкой вышедшего на тропу войны тигра направился к ним.

— Так, мужики, дружно повернулись, руки в ноги — и повалили отседова, контора закрывается, — не терпящим пререкания тоном проговорил он и сделал нетерпеливый жест рукой. — Тыгыдыч-тыгыдыч.

Но несанкционированное собрание проваливать, как было рекомендовано, не спешило, а вместо этого исторгло из своей середины невысокого коренастого бородача.

Бородач зашел недоуменно косящемуся солдату в тыл…

— Ну, и чего ты вокруг меня хороводы водишь? Сказал — вываливайтесь, значит…

— Бей его! — приглушенно, но свирепо рявкнул бородач, и первым подал пример.

Доселе смирно стоявшая кучка взорвалась.

При свете далекого светильника, в руках злодеев, накинувшихся на опешившего на мгновение Спирю, сверкнул широкой ассортимент колюще-режущего оружия, и даже самому тупому оптимисту стало ясно, что одним битьем тут дело не ограничится.

Конечно, в рукопашной один на один, двое на одного, и даже трое на одного Спиридону среди гвардейцев равных не было, не говоря уже о штатских лицах более хлипкого сложения. Но, во-первых, нападавших было шестеро, во-вторых, вооружены они были за десятерых, а руки солдата были слишком заняты отбиванием сыпавшихся со всех сторон ударов, чтобы потратить даже пару секунд, необходимых, чтобы выхватить свой меч.

Удары ножами и кулаками сыпались направо и налево, тяжелая тишина спящего здания оглашалась сдавленными несвязными выкриками, охами, стуком и — время от времени — треском, сопровождающимся хриплыми завываниями.

— …врешь…

— …бей…

— …на! На! На!..

— …ах-х-х-х…

— …получай!..

— …о-о-о-о-о!!!..

— …ай!..

— …вали его!..

Яростная, душная толпа нахлынула на оглушенного Спиридона, повалила его на пол, накрыла собой, покатилась кучей-малой по ступенькам, пересчитывая лесенки, ребра и зубы, и вдруг половина ее поднялась — один за другим — и кинулась прочь. Потом вернулась, подхватила оставшуюся половину, и снова бросилась наутек, к распахнутому парадному, во двор и в темень ночи.

Над неподвижным гвардейцем, всё еще сжимая в синем кулаке ажурную чугунную чернильницу, склонился Макар.

— Спиря?.. Спиря?.. Ты живой?.. Что случилось, Спирь?..

— М-м-м-м…

— Воды?..

— В-воды… это «в-в-в-в-в»… — едва приоткрыв заплывший в щелочку глаз, прошевелил распухшими губами солдат. — А «м-м-м-м»… это М-м-м-макар…

— Дурак ты, Спирька! — нервно фыркнул канцлер, — и шутки у тебя дурацкие! Встать можешь?

— С-сейчас… п-проверим… П-подмогни…м-маленько…

Макар осторожно подхватил подмышки друга и нежно поставил его на ноги.

— Отпускаю?..

— М-м-м-м…

— М-м-м-макар?

— М-м-м-м-н-не надо…

— «Н-не надо» — это «н-н-н-н», — ворчливо передразнил его канцлер, и тут же получил в ответ рассеянное «сам дурак».

— Понятно, — покорно вздохнул он. — Тогда обхвати меня за шею — и двинули к Находке. Доковыляешь?

— П-по крайней мере… умру… п-при попытке… — усмехнулся разбитыми губами Спиридон. — Ну, п-поскакали…тыгыдыч-тыгыдыч…

Поверхностный осмотр у ученицы убыр показал, что длинный тулуп Спиридона из грубой дубленой овчины этого вечера не пережил. Но если бы не он, то этого вечера не пережил бы его владелец.

Дальнейшие исследования подтвердили, что шестерка злоумышленников махала ножами и кастетами рьяно, но малоэффективно, и объект их нападения отделался парой треснувших ребер, вывихнутой кистью левой руки, порезами — многочисленными, но неглубокими, а также подбитыми глазами, рассеченной губой, резаной раной на лбу и очередным сотрясением, полученным, скорее всего, при нестандартном спуске с лестницы.

— Ты приляг, полежи, Спиренька, тебе сейчас ходить нельзя, — Находка ласково заглянула в полусонные от снадобий и лечебной магии глаза гвардейца. — До утра полежишь — и всё пройдет.

— Не, мне некогда… мне идти надо… Чего я тут тебе мешать стану…

— Да не мешаешь ты мне, что ты такое придумал!

— И не уговаривай, солнышко… И спасибо тебе… Возни-то со мной… Вот оденусь сейчас — и пойду…

— И не думай!

— Нет, пойду…

— М-да-а-а, голубь… — покачал головой Макар, закончив обозревать отмытого, замотанного в чистые тряпицы и замазанного разноцветными мазями товарища. — Ты, прямо, не человек, а тесто Роршаха… Извини, конечно, но если бы я не подоспел, то уходили бы они тебя, как горки — Сивку…

— Мог бы и пораньше подойти… — буркнул Спиридон, кособоко сидя на кушетке и печально разглядывая снятую с него часом ранее почти по кускам рубаху — в состоянии немногим лучше тулупа, и тоже единственную.

— Так ведь когда позвали — тогда и подошел, — развел руками Макар.

— Кто позвал? — удивилась октябришна. — Неужто дед Голуб из-за своих свитков, наконец, выглянул?..

— Да нет, — покачал головой канцлер. — Мужик какой-то незнакомый заскочил, проорал, как ошпаренный, что Спирю внизу убивают, и сгинул.

— Проситель какой задержался, поди? — предположила Находка.

Макар пожал плечами.

— Не знаю. Я его днем не видел. Видел, так запомнил бы, наверное. Волосы у него длинные, распущенные, как у бабы… женщины. Местные так не носят.

— Волосы?.. — что-то звякнуло в гудящей и пульсирующей, словно звезда перед взрывом, голове Спиридона, но он был слишком слаб и одурманен анестезирующими наговорами Находки, чтобы придать этому значение. — Да хоть лысый…

— А за что это они тебя так, Спиренька? — стиснула руки и с состраданием поморщилась октябришна, наблюдая за безуспешной пока попыткой пациента потрогать шишку на затылке.

Глядя на лицо гвардейца, можно было подумать, что он разрезает самого себя на кусочки.

Тупым ножом.

— Не знаю… Послал я их… домой… не слишком любезно…Вот, поди, и окрысились… Но, понимаю, в ухо бы дали, если уж такие обидчивые попались… А имущество-то зачем портить? — оставив в покое затылок, Спиридон вернулся к мрачному рассмотрению бренных останков рубашки.

— Да найдем мы тебе другую одежку, дурень! — сердито выдернул у него из рук рубаху, дорвав в процессе, Макар. — А вот шкуру другую не купишь. Ты их точно нигде раньше не встречал?

— Не встречал… — поёжился от холода, закрыл глаза и невнятно промычал Спиридон. — Но еще встречу…

И повалился головой на коричневую меховую подушку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась свернувшимся на кушетке калачиком, чтоб не путаться под ногами, Малахаем.

Но для измученного солдата это уже не имело никакого значения.

Спать…

* * *

— …И он точно не знает, кто это был?

Макар покачал головой.

За спиной царевны приоткрылась дверь кабинета Макара, а в образовавшуюся щель попыталась просунуться чья-то голова.

— Можно?..

— Технический перерыв! — сердито рявкнула Сенька, и голова испуганно втянулась в коридор, чтобы не получить дверью по лбу.

— Сеня, как тебе не совестно, простого человека так обижать! — с укоризной посмотрел Иван на супругу.

— Простого — совестно. Но он-то ведь не простой! — округлила честные очи Серафима. — Это доверенное лицо графа Бренделя с жалобой на воров, похитивших в ночь третьего состязания его водку, и требованием немедленной компенсации наличными из городской казны. Причем количество пропавшего каким-то загадочным образом удваивается с каждым его приходом.

Иван снова нахмурился, но в этот раз лишь потому, что устыдился своих мыслей[159].

Серафима отмахнулась от винно-водочных забот, перевела хмурый взгляд с Ивана на канцлера Макара, мрачно поджала губы и развела руками.

— И, кстати, о Спире говоря. Я предлагаю до выяснения обстоятельств прикрепить к нему охранника. А лучше несколько. Начнем с Кондрата?

— Ушел за своим кабаном на следующее утро после пьянки Бренделя.

— Назар?

— Тоже.

— Панкрат?

— Там же.

— Хорошо, поступим проще. Кто из наших свободен?

— Я, — с проблеском надежды на побег из бюрократического плена управы поднял руку Макар.

— Еще кто?

— Можно?.. — та же голова боязливо приоткрыла створку двери и вопросительно взглянула на первого попавшегося.

Первым попавшимся на его голову оказалась первая попавшаяся.

— Перерыв!!!

Дверь быстро захлопнулась.

— Так кто еще, говоришь? — вспомнила предмет разговора Сенька.

— Фома… с ними. Лука… с ними. Никанор… с Сойканом.

— Медведя ищут?.. — вопросительно взглянул на него Иванушка.

— Ищут. Пока не нашли. И, кстати, чтобы долго не перечислять, кто где, все, кто не с Бурандуком, ушли с Сойканом за медведем или с Лайчуком за дичью к коронации. Остался, как всегда, я, — Макар сделал паузу, чтобы наделить с лихвой оскорбленным взглядом обоих лукоморцев, — ну, и наш больной.

— Значит, начнешь охранять его ты, — вздохнул Иванушка.

Макар просиял, отшвырнул перо и вскочил на ноги, едва не перевернув стул.

— Ты куда?!

— Спирю охранять!

— А посетители?

— Подождут! Спиря важнее, чем какой-то там графский крючкотвор!

— Э, нет, — покачала головой царевна. — Пусть он с тобой тут сидит в приемные часы.

— Так он же своей жуткой рожей всех жалобщиков распуга… — удивленно вскинул брови Макар, но тут до него дошло, что же он такое сказал, и лучезарная улыбка озарила его измученное делопроизводством лицо. — Замечательная идея, Серафима! Гениальная! Сейчас бегу за ним, и если проснулся — тащу сюда!

— После обеда его буду караулить я, — продолжила планирование Сенька, — а вечером тебе придется с ним в одной комнате спать…

— Так он же храпит, как лошадь!..

— …А утром за него возьмет ответственность Иван. Потом ребята вернутся — перехватятся.

— Но не можем же мы его охранять всю жизнь, — встревожено прошелся по кабинету, заложив руки за спину, царевич.

— А не надо всю жизнь, — усмехнулась Серафима и, походя, с силой прикрыла робко начавшую было приоткрываться дверь. — Перерыв, сказано же!!!

И — потише:

— До коронации покараулим — и всё в порядке будет.

— Ты тоже думаешь, что тот, кто сядет на трон, угомонится и оставит вероятного наследника Нафтанаила в покое? — с облегчением взглянул на нее Иванушка.

Супруга одарила его странным взглядом, но вслух произнесла другое.

— Нет, я так не думаю. А думаю я, что когда мы поедем домой, то заберем Спирю с собой. И наша задача сейчас — чтобы он до этого момента дожил.

Дверь снова дрогнула.

— Ваши высо…

Сенька, бормоча нечто непечатное, занесла ногу для пинка, и остановилась.

В образовавшуюся щель нерешительно просунулось незнакомое, но очень испуганное лицо.

Лицо человека в ливрее Карбуранов.

— Что случилось? — проговорили в один голос Иван, Макар и царевна.

— Ее превосходительство баронесса Бизония Карбуран… просила вас посетить ее в городском доме рода Карбуранов… как можно скорее… по делу государственной важности… — несчастным голосом сообщил слуга и, подумав, что даже это может не заставить лукоморских отпрысков царской крови сдвинуться с места, добавил от себя: — Пожалуйста…

Когда Иван и Серафима поднялись на второй этаж в кабинет барона, все претенденты на костейский престол были уже в сборе.

За огромным, как осадная машина, письменным столом под портретом основателя рода, если верить ленточке, вьющейся над головой свирепого коротышки в вороненых доспехах, сидела знакомая им по третьему состязанию дама, несостоявшаяся королева любви и красоты Бизония Карбуран.

Состоявшаяся королева всего вышеперечисленного стояла рядом с ней и, приобняв одной рукой за затянутый ажурной серой шалью плечи, другой гладила ее по голове.

У правого фланга стола, приобняв за плечи себя, в гордом одиночестве стоял граф Брендель.

У левого фланга, не менее гордый и одинокий, патрулировал пылающее жерло камина барон Дрягва.

На обтянутой зеленым сукном столешнице лежал один-единственный предмет — свиток со сломанной красной сургучной печатью.

— Доброго утра, — осторожно пожелал всем Иванушка, не уверенный в цели их визита, и обвел еще раз, более внимательным взглядом, всех присутствующих.

Так и есть. Первое впечатление оказалось обманчивым.

В сборе были почти все претенденты на костейский престол.

— А его превосходительство барон Кабанан… задерживается? — уточнил он, хоть и предчувствие энергично стало делать ему совсем иные намеки.

— Доброе утро, ваши высочества, — прокатился по комнате неровный и быстро смолкший шепоток.

— Ну же, деточка, рассказывай, — пробасила шепотом на ушко вздрогнувшей баронессе Карбуран бабушка Удава.

— Вчера вечером, — послушно начала дрожащим голоском женщина, — часу в десятом, в ворота дома постучали. Лакей сказал, что прискакал какой-то посыльный, спрашивает Кабанана… барона Кабанана…Супруг отправил меня спать, сказал, что всё расскажет завтра… И больше я его не видела…

— Что?!.. — вытаращили глаза лукоморцы.

— Он пропал… уехал… внезапно… с этим посыльным… но через час, по словам привратника, прибежал какой-то человек и оставил для меня письмо… сказал, что от него… Вот это… — баронесса кивнула на желтоватый свиток перед собой.

— Печать его? — цепко прищурилась Сенька.

— Его печатка…и почерк его…

Баронесса растерянно замолчала.

Пока царевна раздумывала, прилично и тактично ли будет спросить, что же в письме, и зачем их позвали, если то, что в письме, не ихнего ума дело, молчание нарушила Удавия Жермон.

— Зачтите послание супруга гостям, ваше превосходительство, — гулким эхом прокатился по углам кабинета ее сочувственный шепоток.

— Да, конечно, конечно, — очнулась от ступора баронесса Карбуран, развернула пергамент и срывающимся голосом прочла:

— Дорогая Бизония. Только что я получил известие о том, что шестиюродная бабушка по матери моего двоюродного брата, герцогиня Алиса Банион, скончалась в возрасте ста трех лет, не имея прямых наследников, и оставила мне преуспевающее герцогство на берегу Эгегейского моря (главный город — мегаполис на семьдесят тысяч жителей, два больших порта, сто миллионов золотом ежегодного дохода, среднегодовая температура плюс двадцать пять по Ремуару, до ближайшей столицы Забугорья — пять дней езды). Но некие дальние родственники по линии ее сводной троюродной тетки претендуют на то, что по праву принадлежит мне. Поэтому вступить в права наследования нужно немедленно, дорога каждая секунда. К сожалению, курьер с депешей добирался слишком долго, поэтому времени терять не могу ни минуты, уезжаю немедленно, пишу это письмо, сидя в седле. Отказываюсь от участия в состязаниях, удачи всем, прибуду на место — напишу сразу же.

Твой Кабанан.

И баронесса, не в силах больше сдерживаться, разрыдалась.

— Ну же, милочка, ну же, возьми себя в руки, не бойся, не мучай себя, всё непременно будет хорошо, — успокаивающе заворковала бархатным контральто над заливающейся слезами дамой матриарх семьи Жермонов.

— Я… не боюсь… — сквозь слезы и кружевной платок всхлипнула баронесса Бизония. — Это я… от гордости… Мы прожили вместе… почти двадцать лет… а я и не предполагала… не предполагала… что Кабанан… знает такие слова, как «мегаполис»… и «среднегодовая температура»… и кто такой… Ремуар…

— Ну, что ж… — ломким от плохо скрываемой радости голосом проговорил барон Дрягва, оперся на край стола и возбужденно затарабанил тонкими пальцами по столешнице, выбивая из зеленого сукна маленькие клубочки пыли. — Я полагаю, наш дорогой Кабанан поступил мудро. Лучше герцогство в руках, чем царство… э-э-э… чем царство.

«Уведенное из-под носа», — хотел продолжить он, но решил в честь такого замечательного дня быть великодушным к выбывшему, хоть и отсутствующему, сопернику.

— Мои поздравления, герцогиня, — с непроницаемым лицом склонился граф перед погруженной по самые брови в огромный носовой платок баронессой Бизонией.

Бросил ее супруг соревнования или нет, он всё так же оставался на последнем месте, и даже полная и безоговорочная победа в последнем конкурсе не давала ему ни малейшего шанса на вожделенную стальную корону.

— Б-благодарю премного… — выглянула из-за кружевного барьера свежеиспеченная герцогиня.

— Дороги сейчас не слишком безопасны, ваше сиятельство, — сделала шаг вперед Серафима. — Взял ли ваш супруг с собой достаточно охраны?

Баронесса Карбуран вздрогнула и забыла плакать.

Вместо этого она нахмурилась, сложила губки дудочкой, словно принялась что-то срочно про себя считать и подсчитывать.

Счет закончился быстро и, похоже, не в ее пользу.

— Он уехал в компании посыльного душеприказчика герцогини Банион. Остальные слуги и охрана на месте…

— А когда его превосходительство собирал в дорогу вещи, разве не мог он лично сообщить вам такие приятные известия? — продвинулась еще на шаг царевна.

— Ве…щи?.. — побелевшими губами прошептала Бизония. — Он… не собирал… никаких вещей…

— Откуда ты знаешь, деточка? — нахмурилась бабушка Удава.

— Наши комнаты расположены рядом…а Кабанан… он такой неуклюжий… он даже ящик комода не может выдвинуть, не уронив… — голос баронессы сошел на нет.

— Он взял на дорогу денег? — уперлась в стол и уставилась тревожным взглядом в лицо хозяйке дома Сенька.

— А этого я… не знаю… — жалобно захлопала испуганными глазками баронесса. Карбуран. — Деньгами… в нашей семье… распоряжается… супруг…

— Разрешите вашему покорному слуге полюбопытствовать, к чему это ваше высочество клонит? — оперся на стол и враждебно уставился на Серафиму Брендель. — Не иначе, как вы… нафантазировали себе… что барон Кабанан был… похищен?

— Похищен?!.. — тоненько пискнула баронесса Карбуран.

— Не я это первая сказала, — холодно пожала плечами царевна.

— Ну, это уж полная чушь, ваша светлость, — снисходительно хмыкнул Дрягва, усердно поправляя манжеты, и старательно не глядя ни на графа, ни на Сеньку. — Как вы представляете себе похищение взрослого дворянина из собственного дома, где по одному его знаку готовы сбежаться десятки солдат и слуг, да еще так, чтобы этого никто не заметил? И, к тому же, письмо-то ведь настоящее! Баронесса?..

— Д-да… — почти беззвучно кивнула Бизония, сосредоточенно тиская в бледных пальцах ни в чем не повинный платочек. — Его почерк… его печатка…

— Ну, вот видите! — торжествующе возгласил Дрягва.

— …И если Кабанан действительно считал, что надо торопиться… он мог сорваться с места в ночь даже без сменных сорочек… Он всегда был такой… порывистый… независимый… волевой…

— Это точно, — кисло подтвердил граф.

— …И он может постоять за себя не хуже всякого солдата! — уже на более оптимистичной ноте завершила баронесса Карбуран.

— Ну, что ж, — примирительно пожала плечами и улыбнулась кандидатке в герцогини Серафима. — Я за него рада. И за вас. Примите наши поздравления, и не смеем вас больше задерживать.

* * *

Утро последнего — четвертого — состязания выдалось на удивление солнечным.

Небесное светило, словно перепутав времена года, или возжелав на прощание перед зимними метелями да буранами взглянуть на покидаемую до весны землю, расчистило небо от туч, разметало облачка в клочки, и теперь взирало на мокрый, замерзший город и его обитателей с не меньшим восторгом и удивлением, нежели они на него.

Люди, собравшиеся на площади проводить двух оставшихся конкурсантов на охоту, казалось, позабыли о цели своего прихода. Они, бездумно и блаженно закрыв глаза, подставляли бледные лица едва ощутимым, почти нереальным лучам осеннего солнышка, улыбались ни о чем, а если и переговаривались — то шепотом, как в храме, или в лесу, чтобы не нарушить, не сломать этот хрупкий, волшебный миг, именуемый солнечным ноябрьским утром.

К десяти часам, как и было условлено, на Дворцовую площадь по коридорам из предприимчиво расставленного оцепления, естественно, с разных концов — хоть и жили на одной улице — прибыли барон Дрягва и граф Брендель.

Торжество и приниженность, радость и скорбь, энтузиазм и апатия, надежда и обреченность…

Глядя на лица соперников и их свит, можно было составить трехтомный словарь антонимов за десять минут.

Разряженный в изысканный охотничий костюм цвета фамильного герба, барон Силезень гарцевал впереди придворных на белом мерине, красуясь и раздавая улыбки и воздушные поцелуи, прошеные и непрошеные, направо и налево, будто направлялся не на охоту, а на внеплановую коронацию самого себя.

Граф Аспидиск, закутанный по самый нос в нечто немарковитое[160], угрюмо зыркал на горожан, осмеливавшихся встретиться с ним взглядом, и те, в смятении спотыкаясь, стремительно растворялись в дебрях толпы.

Напутственная речь Ивана, по отмеченному Сенькой принципу ракушки, продолжалась двадцать минут, и могла бы длиться дольше, но супруга, добродушно улыбаясь и дождавшись конца очередного сложносочиненноподчиненного предложения, втихаря наступила ему на ногу, и оратор замолчал.

Было ли это завершением речи с его стороны, или только передышка на еле слышное «ой», Серафима выяснять не стала. С ее точки зрения, никто, даже граф с бароном, не заслуживал такого длинного запутанного спича в такой чудесный солнечный день.

И она просто перехватила бразды правления.

— И в заключение обращения мы бы хотели напомнить уважаемым претендентам следующие два момента, — деловито проговорила она, пригвоздив к седлам строгим взглядом подпрыгивающих от нетерпения дворян. — Во-первых, что каждому из них будет сопутствовать группа из двух членов жюри в сопровождении одного охранника. Во-вторых, что вернуться в город, сюда, на Дворцовую площадь, они должны не позднее одиннадцати часов утра завтрашнего дня. После чего незамедлительно состоится подведение итогов четвертого задания, всего состязания, и подготовка к коронации победителя, которая произойдет в любую погоду послезавтра, на этом же месте. Явка царя обязательна, явка болельщиков — желательна. Вперед. И да победит достойнейший.

Трубачи конкурентов, почувствовав долгим опытом окончание выступления, выхвати и поднесли было к губам рога, как вдруг, из глубины толпы, яростно расталкивая острыми локтями стоящих впереди, к трибуне и охотникам пробилась старушка.

В руках у нее было поднос. На нем — серебряная чара.

Не сводя горящего взора с барона, словно из всех собравшихся на площади для не больше не существовало никого, она подошла к Дрягве, опустилась перед ним на колени и протянула свою ношу.

— Успеха тебе старая Жужелка желает, ваше превосходительное баронство, — прочувствовано проговорила она и подняла поднос еще выше, так, что этот предмет обихода почти стал оправдывать свое название. — Чтоб вы этого самозванца липового побили, самодура надутого, шута горохового, пустозвона тупоголового…

Чем дольше и забористей подбирала бабка эпитеты в адрес конкурента, тем уже становилась физиономия Бренделя и шире — Дрягвы.

— Я требую убрать от меня это… эту… этого… — процедил сквозь сжатые зубы в районе пятнадцатого оскорбления граф. — Немедленно… пока я сам…

— Бабка, бабка, даем тебе еще десять минут, по-быстрому заканчивай, и проваливай, — сердито, но не слишком замахал ей рукой Воробейник.

— Сейчас, сынок, — неожиданно послушно кивнула старуха и перешла к заключительной части напутствия:

— Хотит весь народ наш, чтобы ваше баронство царем нашим батюшкой стали. Потому как лучшего царя нам и придумать нельзя, ни в сказке сказать, ни пером накарябать.

Его баронство расцвело, как хризантема в осеннем саду, а Жужелка с апломбом продолжала:

— Вот, я вашему баронству рюмочку нашу фамильную подарить пришла. Да не пустая она, а отвар составу старинного в ней налит, семьдесят семь трав и корешков в ней, он силы человеку придает, здоровья и удачу подманивает. Хто его выпьет — тому непременно счастье будет скоро. Так сделайте нам несказанную милость, ваше будущее величество, уважьте ваш народ — выпейте за ваше на престол восшествие, и наше процветание.

Супротив такого натиска верноподданнического бреда и неприкрытого подхалимства застигнутый врасплох и не слишком привычный пока ни к тому, ни к другому барон Силезень противостоять не смог.

Самодовольно ухмыляясь в адрес умильно моргающей старухи, примолкшей озадаченно толпы, недоуменно хмурящегося жюри но, в первую очередь, естественно, позеленевшего от злости и зависти конкурента, Дрягва снял с подноса чару и одним могучим глотком осушил ее.

— Стаканчик не выбрасывайте, — напомнила бабка, и барон с покровительственной усмешкой засунул его в карман и похлопал Жужелку по плечу.

— Благодарствуй, старая женщина. Буду царем — не забуду. Обращайся в любое время. Может, даже приму.

— Спасибочки вам, ваше баронство, долгих лет жизни здравствовать, жены хозяйственной и деток побольше, — поклонилась старушка и с кряхтением стала подниматься на ноги.

Иванушка бросился ее поддержать.

— Спасибо, вашвысочество, — появилась и тут же исчезла улыбка помощнику, и бабка Жужелка снова торжественно воззрилась на барона. — Ну, не буду превосходительство задерживать. До свиданьичка вам.

— И тебя туда же, — рассеяно ответил Дрягва, мыслями если уже не на троне, то при исполнении последнего задания.

— Дура набитая, — прошипел сквозь зубы граф, провожая недобрым взглядом неспешно удаляющуюся сутулую спину старухи.

— Глас народа — глас свыше, ваша светлость, — издевательски развел руками барон Силезень и обернулся к свите. — По коням, что ли?

Потом коротко бросил графу: «Успехов не желаю», и команда охотников готового к немыслимому взлету рода Дрягв припустила вскачь, навстречу шарахнувшейся в разные стороны толпе.

Пассажирка скромно стоящей на заднем плане старинной кареты с саблезубым барсуком на дверце коротко стукнула в заднюю стенку зонтиком, и почти мгновенно с запяток соскочил и заглянул в окошко молодой слуга.

— Чего изволите, ваше пре?..

— Найди и приведи ко мне эту старушку, Сомик, — густым контральто приказала вдовствующая баронесса. — Я буду ждать здесь.

— Слушаюсь, ваше…превосходительство!.. — на бегу договорил отставной оруженосец, и тут же затерялся в неспешно разбредающейся толпе.

* * *

— Дан… приказ… ему на запад… ей… в другую… сторону… — ехал в гору по мощеной западной дороге и тихонько мурлыкал себе под нос будущий царь страны Костей его величество Силезень Первый, как барон начал понемногу себя про себя называть для постепенности привыкания.

— За тем поворотом сворачиваем в лес, ваше величество, — заискивающе улыбаясь и проникновенно заглядывая хозяину в ясные очи, проговорил егерь Куликча[161].

— Ну, не стоит так торопиться, дорогуша, — снисходительно усмехнулся барон Силезень, не скрывая довольной улыбки.

— Так я и не тороплюсь! За поворотом мы в распадок заходим, там на север, дубняк, и кабанов — немеряно! — сделал невинные глазки егерь.

Барон от души расхохотался.

— Ай, да Куликча! Хитрее-е-ец, ай хитрец!.. Люблю. Быть тебе через неделю главным царским егерем, помяни мое слово!

— Рад стараться, ваше величество, — скромно потупился мужичок, и в припадке рвения пришпорил коня и выехал вперед — лично проверить, не перенесли ли неизвестные злопыхатели за ночь поворот, не засыпали ли распадок, не выкорчевали ли дубняк.

И поэтому не видел, как его наиболее вероятное величество покачнулось в седле, ухватилось обеими руками за голову и выронило на булыжник карту.

— Ваше величество?.. — встревожено подлетели придворные — кто кинулся за уносимой ледяным ветерком разноцветной бумажкой, кто схватил под уздцы баронского коня, кто под локоток — самого барона[162]…

— Ох… что-то голова… закружилась… — не сводя расфокусированного взгляда с таинственной и постоянно перемещающейся точки где-то внутри своего черепа, барон сполз с послушно остановившегося мерина и, ведомый придворными с самыми сильными и энергичными локтями, на подгибающихся ногах добрался до поросшего молодым лесом и кустами откоса.

— Ваше величество?

— За лекарем послать?

— За знахарем?

— За травником?

— Нет… ничего не надо… всё в порядке… всё хорошо… всё замечательно…

Дворяне шумно перевели дух.

— …где моя норка?

— ЧТО?!?!?!..

— Пи-пи… я мышка… маленькая мышка… мне надо… пи-пи… в норку…

И под округлившимися от ужаса взглядами охотников барон встал на четвереньки и принялся разрывать сухую траву под шиповником.

— В-ваше… в-величество?.. — только и смогли проговорить придворные.

— Ваше величество, вы не мышка, вы — царь! — заботливо склонился над разбрасывающим во все стороны лебеду и мерзлую землю срочно вернувшийся на шум Куликча. — Царь наш, батюшка. А царь не может быть мышкой.

Кажется, на барона это произвело надлежащее впечатление.

Он остановился, поднял голову и жалобно уставился на егеря.

— Не может?..

— Нет, ваше величество, совсем не может, — строго покачал головой коренастый мужичок.

Плечи барона Силезеня печально опустились, и он горько вздохнул.

— Ну, хорошо…

— Вот и славно! — как один заулыбались дворяне и потянулись поднять своего хозяина на ноги, отряхнуть его и продолжить путь к трону.

Но Дрягва, ловко вывернувшись из заботливых рук, нырнул головой вперед в кусты.

— Тогда я — лисичка, я — лисичка!.. За мной гонятся свирепые собаки! Помогите мне, помогите!.. Мне нужно спрятаться!..

Свирепые собаки, вовсе сейчас не свирепые, а сконфуженные и озадаченные не хуже хозяев, пристыжено поджали хвосты и постарались укрыться за частоколом конских ног.

— Нет, ваше величество! Нет!!! — толпа охотников, презрев шипы, кинулась за ним и успела ухватиться за исчезающие сапоги. — Раз-два-взяли!..

Через несколько минут барон был извлечен, посажен на землю, прислонен спиной к сосне и напоен домашним бальзамом.

— Ну, как, ваше величество?.. — с замиранием сердца присел рядом с Дрягвой егерь и заботливо стряхнул с безнадежно запачканного черной грязью зеленого рукава раздавленную красную ягоду. — Лучше?..

Барон изумленно поморгал, уставился мутным взором на окруживших его людей и сделал попытку подняться на ноги.

— Вы не лисичка, вы — царь, наш царь! — хором, наперебой начали просветительскую работу его дворяне. — Наш любимый батюшка-царь! И вам надо ехать на охоту за лисичками, зайчиками, свинками, медвежками, лосиками, белочками…

— Медвежками… лосиками… белочками… — послушно повторял за ними барон, сосредоточенно глядя на свои коленки.

— Да… белочками… — умильно улыбнулся Куликча.

— Так ведь это я — белочка!.. — просветлело озабоченное лицо барона. — Я — белочка, белочка! Я так и думал!.. Я — белочка!..

И, не успели охотники опомниться, как барон стрелой взлетел на сосну.

— Вернитесь, ваше величество!!!.. — вырвался отчаянный крик из двух десятков грудей, но он, казалось, только испугал примостившегося на нижней ветке метрах в трех от земли Дрягву.

Он вздрогнул, загнанно стрельнул глазами, тихо вскрикнул, и в мгновение ока вскарабкался до самой вершины.

Тонкой, юной, хрупкой вершинки, если быть совсем уж точным…

* * *

Сомик обнаружил бабку Жужелку довольно скоро: за углом Иноземской улицы она стояла, воинственно уперев руки в бока, и разговаривала с невысоким длинноволосым человеком с раскрытой книжкой в руках. Вернее, разговаривала она, а длинноволосый одним глазом косил в книжку, другим сверлил ее пронзительным взглядом, и при этом еще и беззвучно шевелил губами — то ли повторяя ее слова, то ли репетируя собственный спич.

Воздух вокруг него и поклонницы Дрягвы начинал тревожно переливаться и густеть.

Заметив, что вынырнувший из-за угла долговязый парень в темно-синей ливрее обрадовано заулыбался при виде старушки[163] и едва не в припрыжку устремился к ней, он сжал тонкие узкие губы в недовольную ниточку, поспешно выудил что-то из кармана и сунул в руку собеседнице. После чего развернулся и едва не бегом удалился с места разговора.

— Ну вот тебе, ни спасиба, ни пошла, — не слишком сердито пробурчала старуха, проворно пряча за пазуху полученный от странного знакомца трофей, сурово зыркнула на вставшего у нее на пути запыхавшегося слугу и сделала попытку обойти его.

Но не тут-то было.

— Бабушка Жужелка, как я рад, что нашел вас! — расплылся прыщавый парнишка в нарядной ливрее в абсолютно искренней улыбке.

— Что ж, радоваться всегда полезно, — уклончиво одобрила старуха, и вдруг, решительно и сильно отодвинув Сомика в сторону, пошла на прорыв.

— Подождите! Пожалуйста! — застигнутый врасплох такой прытью, парень едва успел ухватить прыткую пенсионерку за рукав. — Ее превосходительство баронесса Удавия Жермон хотела бы побеседовать с вами! Она на площади в карете ждет!..

— Со мной? Побеседовать? — склонила голову набок и подозрительно прищурилась старушка, но остановилась. — Это еще на кой пень знатной даме со швеёй балясы точить?

— Она вам сама всё расскажет, пойдемте, — сделал приглашающий жест рукой паренек и умоляюще взглянул на сурово насупленное морщинистое личико Жужелки. — Пожалуйста?..

— Влетит тебе, если меня не приведешь? — усмехнулась она.

— Влетит… — невольно втянул голову в плечи парнишка.

— Ну, тогда ладно, пошли, голубчик, — хмыкнула бабулька и гордо возглавила процессию.

Разговор с фанаткой единственного оставшегося барона привел к полному и бесповоротному ее разоблачению.

Видеть на троне она желала если не лукоморского царевича, то царского брата Мечеслава, обретающегося сейчас под чудным заграничным именем Спиридон. А весь этот концерт с подносом и рюмкой устроила потому, что перед проводами охотников к ней в переулке подошел один мужик, дал серебряную монету и пообещал дать еще одну после того, как она все исполнит, как надо. Поднос, чара и ее содержимое были предоставлены вместе с инструкциями по их поднесению тем же мужиком. Несмотря на дурные предчувствия и противную физиономию, сказала Жужелка, мужик не надул, и после того, как дворяне разъехались, один на север, другой — на юг, или куда им там выпал жребий, нашелся на оговоренном месте и вторую монету отдал, хоть и не сразу.

Иван ли, Мечеслав ли, вздохнула бабка, демонстрируя в подтверждение своих слов извлеченные из-за пазухи две старинные серебряные костейские денежки, а серебро оно и в Узамбаре серебро, тем более что от ее желаний всё одно ничего не зависит.

— А как тот… муж-ж…жчина… — даже постаравшись, бабушка Удава не смогла выговорить простонародный эквивалент данного слова, — выглядел?

— Да обыкновенно выглядел, — недоуменно пожала щуплыми плечиками старушка. — Невысокий, худой… нос длинный, как клюв у грача… лицо узкое, ровно дверью прищемили… Неприятное. Волосня ниже плеч висит, на морду всё время падает… Постригчись не может уж, что ли… Мужик ить всё-таки, не баба…

— А одет как он был?

— В тулуп козий. Черный. Длинный. Вот и весь патрет.

— А что за поднос, какая рюмка была, не разглядели ли вы случайно?

— Случайно? — отчего-то насторожилась Жужелка. — Нет. Случайно — не разглядела. А вот специально — всё запомнила. Поднос тот обыкновенный, деревянный, таких раньше в трактирах да постоялых дворах в дюжине двенадцать было. А вот рюмочка особенная у него была. На ней гравировка уморительная: барсук зубастый в одной лапе кучу ягод каких-то держит, а в другой — большой стакан на ножке.

— Что?! — позабыв про положение и самообладание, сим положением предписываемое, вдовствующая баронесса подскочила на сиденье кареты, едва не пробив головой потолок и напугав до заикания бедную старушку. — Что ты сказала?!..

— П…п…п…б…б…б…б-барсук… со с…с…стаканом…д…д…д…

— Ох, извините, милочка… простите, простите великодушно… — держась одной рукой за сердце, другой — за локоть перепуганной швеи, матриарх рода Жермонов пришла в себя, устыдилась потери выдержки и смущенно приземлилась в месте запуска. — Из себя вышла… Это ж какой-то подлец у меня чару украл! Из фамильного сервиза! Которому цены нет! Ему ж триста сорок семь лет в субботу! Антиквариат! А он!.. Ох, вернусь сейчас домой… Ох, я верну-у-усь… Ну, да это вас не должно волновать, дорогуша. Я с татем сама разберусь, чтоб неповадно впредь было.

— Э-э-это п-правильно… — на всякий случай не сводя настороженных глаз с разгневанной двухметровой дворянки, нервно кивнула Жужелка. — Э-э-это т-только т-т-так с их б-братом н-надо…

— Только так, — сурово подтвердила общую позицию в отношении расхитителей чужой собственности баронесса и вежливо, но быстро выпроводила старушку, одарив на прощание еще двумя серебряными монетами — за информацию и в качестве компенсации морального ущерба.

Надо было спешить домой и искать вора.

Кроме того, у нее на определенный счет стали формироваться не менее определенные идеи, которые требовали обдумывания, взвешивания и рассмотрения в тиши кабинета за любимой трубкой и виолончелью.

И тоже как можно скорее.

* * *

Никто не верил в понятие «солнечный ноябрьский день» до такой степени, что к вечеру тот перестал верить в самого себя.

Часа в три пополудни поднялся ветер, невесть откуда набежавшие тучи за полчаса замазали фиолетовой синевой голубое еще недавно небо, подступил легкий морозец, и повалил редкий, как крылья слона[164], снег.

А на душе у Сеньки было светло и радостно, и хотелось ей петь, танцевать и колотить медведеобразного Спиридона по спине кулаками[165], потому что полчаса назад громадный, лохматый грубиян Спиря признался ей в любви.

В любви к одной очень достойной девушке по имени Ластонька, которая живет недалеко от управы, работает в пекарне под руководством самого министра хлебобулочной промышленности Хруща, и на которой он хочет жениться сразу, как только эта суматоха с выборами монарха уляжется.

Не то, чтобы он выдал это признание добровольно — сначала гвардеец попытался исподтишка улизнуть из-под опеки царевны, и только будучи пойманным в десяти метрах от отведенной ему в управе комнаты, припертым к стенке, взятым за пуговицу на животе и почти утащенным по месту постоянной прописки, был вынужден рассказать всё.

Неизвестно, какой реакции он ожидал, но буйный и абсолютно искренний восторг царевны ошеломили его до такой степени, что он согласился пойти к своей суженой в ее сопровождении.

О чем сейчас, постепенно придя в себя под порывами ветра и снега, начинал потихоньку жалеть.

— …А я говорю, вашвысочество… Серафима… что там было какое-то недоразумение. Чокнутые какие-то собрались, слова сказать не дали — сразу набросились, — неловко втянув перевязанную чистой тряпицей голову в воротник и сконфуженно озираясь по сторонам, словно опасаясь увидеть на лицах прохожих издевательские насмешки над своим нелепым положением охраняемого девицей, упрямо бубнил Спиридон. — И не надо за мной следить никому. Тем более, вам… тебе, то есть… Тоже мне — девку на выданье нашли!.. Разве что в нужник за ручку не водят! Шагу одному ступить не дают! В комнату Макарчу на какой-то крендель подселили, а он храпит, как лошадь!.. И так башка трещит, ребра ноют, руку тянет, ключицу от этого кирпича ломит, так еще от его рулад последнего сну лишился! И перед Ластонькой мне же стеснительно: что я, инвалид какой — ходить со мной везде?!..

— А кирпич с крыши на тебя тоже просто так упал?

— В смысле? — споткнулся и остановился от неожиданности постановки вопроса Спиридон.

— В смысле, почему он на Кондрата не упал, или на Ивана, или на Прохора?

— Так он же это… кирпич… ему до потолка на кого падать!..

— Вот и упал бы на них. Почему на тебя?

— Так рассуждать, вашвысочество, так можно сказать, что и лошадь специально понесла, чтобы меня зашибить!

— Лошадь? — забеспокоилась Сенька. — Какая лошадь?

— Да вчера днем, когда я из управы шел, на Незваном спуске лошадь с телегой понесла, едва за подоконник уцепить успел, подпрыгнул — то снесла бы, окаянн…на…я… А что ты… вы… ты… на меня так смотришь? Скажешь, ее тоже дворяне науськали?

— Четыре, — тихо проговорила Серафима. — Раз, два, три, четыре.

— Чего — четыре? — настал черед Спиридона беспокоиться.

— Четыре раза. За пять дней.

— Да перестань ты выду…

— Спиря, — сурово свела брови царевна. — Сколько раз за то время, пока не прибыли эти стервятники, на тебя падали кирпичи, наезжали лошади и наваливались в темноте полудурки с кистенями или ножами?

— Н-ну… Это… Как бы… Н-не помню… но…

— Вот я говорю, Спирь, что, во-первых, не было это никакой случайностью, во-вторых, что на тебя в самом деле готовились покушения, и, в-третьих, не надо так озираться — поверь мне на слово, что я смогу защитить тебя ничуть не хуже Макара или Ивана.

— Защитить!.. Меня!.. — задетый за больное, Спиридон снова встал посреди тротуара и страдальчески воздел здоровую руку к серому низкому — потянись и достанешь — небу. — Да про то же я вам… тебе… уже второй день толкую!!! На кой пень меня защищать!!! Кому я нужен, чтобы на меня покушаться!!! Кто я такой?!

— Некоторые думают, что ты — последний настоящий наследник престола, — спокойно сообщила Сенька, со скрещенными на груди руками невозмутимо пережидая очередной — десятый за день, не меньше — всплеск эмоций бедного, готового взвыть от самоотверженной товарищеской заботы гвардейца. — И, слушай, Спирь, тебе не кажется, что из тебя бы вышел лучший царь, чем из сливок местного общества?

— Сливки — то, что слили… что на поверхности плавало… — сумрачно пробормотал гвардеец и серьезно глянул на своего сопровождающего. — Нет. Из них, не спорю, цари получатся — не конфетки, но из меня еще хуже.

— А, может, нет? — хитро прищурилась в ответ Сенька. — Может, в тебе скрыт кладезь премудрости и предприимчивости, который только и ждет момента, чтобы пролиться на жаждущих верноподданных благословенным дождем?

Спиридон опешил, и едва не поскользнулся.

— Что… во мне скрыто?..

— Я говорю, может, ты умнее, чем кажешься, — ворчливо повторила комплимент царевна, и солдат вздохнул с облегчением.

— Нет. Я не умнее. Вернее, я умен ровно настолько, чтобы понять, к чему твое высочество опять клонит, и я всё еще говорю нет. Плохим царем я быть не хочу. А хорошего из меня не выйдет. Вот как ты думаешь, почему, скажем, дед Голуб пошел в артисты, а не в кавалеристы, предположим? Правильно. Потому что знал, что если он пойдет в кавалеристы, то получится у него полная эта… э-э-э… обратная сторона живота. А вот артист из него вышел замечательный, если вечер бренделевской пьянки вспомнить. Полезный. А я в государственных делах даже не ноль. Я — два ноля. И я не только не могу — я не хочу. Так что, извини, Серафима Батьковна, прости, родной народ, но никудышных правителей и без меня хватает. Я лучше справным солдатом останусь. Ведь то, что твоя образина смахивает на кого-то другого, еще не значит, что ты этим самым другим можешь стать.

— Человек, если постарается, может всё!

— Да не могу я этим вашим Мечеславом быть, не могу, я же нутром чую!..

— Ерунда. Если ты согласишься, мы за два счета всё вверх ногами перевернем, и свидетелей тебе организуем, которые у колыбели твоей стояли и в лицо тебя запомнили! И пропади оно всё пропадом! Соглашайся!

— Нет!.. Ну не моё это! И всё остальное — дурацкое совпадение, то бишь, случайность! И не говори при мне больше этого слова!..

— Какого из них? — уточнила Серафима.

— На букву «ц», — хмуро буркнул Спиридон.

Но Сенька, раз уж такой разговор зашел, так легко отпускать его не собиралась, и попробовала пробить брешь в обороне противника с другого фланга.

— Ты картину с дельфином, который акула, видел?

— Ну и что? — хмыкнул Спиря. — Карасич, вон, на матушку Гусю похож, так что теперь?

— Он ее внучатый племянник, я спрашивала, — довольно заявила царевна. — А ты не просто мордой лица на тот портрет смахиваешь — там еще и родинки твои одна к одной прописаны! Не бывает таких случайностей, Спиря, не бывает!!!

— Так что моему царскому величеству теперь делать прикажете?!..

— Перестать махать руками, подобрать шапку и идти дальше — на нас, вон, уже люди таращатся — думаю, поди, цирк приехал, и клоуны сбежали. Тебя, между прочим, невеста ждет. Потом договорим. Если надумаешь. Насильно царем не будешь, это даже я понимаю.

Смущенный Спиридон прикусил губу, быстро подхватил с мостовой шапку, незаметно слетевшую с увеличившейся в размерах перебинтованной головы, и стыдливо, искоса глянул на быстро собиравшуюся впереди, на углу Иноземной и Сахарного проулка, толпу.

К своему облегчению, быстро сменившемуся удивлением, а потом и тревогой, он обнаружил, что взбудоражено переговаривающиеся горожане смотрели не только и не столько в его сторону, сколько…

— …в Сахарный!..

— Там!..

— Там!!!..

— Не может быть!..

— Глаз вырву — там он, чесслово! Вот такенный!

— Врешь, поди.

— Сходить бы, поглядеть?..

— Жутко… чевой-то… Душу тянет…Сам иди.

— Нашел дурака!

— Надо этих позвать… охотников… или гвардейцев… или солдат баронских-графских…

— Нельзя же так вот так просто так посреди бела дня… темной ночи… зверье лесное посередь города разводить!..

— Ох, страсти-то, страсти-то какие…

Неладное теперь почувствовала и Серафима.

Бросив своего подопечного на полпути, быстрым решительным шагом приблизилась она к неуверенно переминающейся с ноги на ногу в сгущающихся сумерках толпе[166].

— Что случилось? Что за митинг? — не давая опомниться, начала она опрос разволновавшихся не на шутку свидетелей.

— Ваше высочество!!! Царевна-матушка!!! — обрадовано посрывали шапки опрашиваемые. — Вы как раз вовремя пришлися!!! Там, в Сахарном, медведь сидит!!!

— Кто?.. — опешила матушка-царевна.

— Ведьмедь, глаз вырву, ведьмедь настоящий! — высунулся из-за спины женщины в полосатом тулупчике мальчишка лет девяти. — Я сам видел! Вот такенный, говорю! А никто не верит! А он меня в пять раз, наверно, выше! Или в десять! Или даже в двадцать!.. В подворотне прячется! И орет!

— Что орет? — уточнила Серафима, предварительно добросовестно убедившись, что лесной хозяин двадцати пяти метров росту не маячит над крышами домов Сахарного проулка.

— Воет, то бишь, вашвысочество, — слегка заикаясь — то ли от природы, то ли от нервов, перевела мальчишкина мать, сурово заталкивая своего не в меру говорливого отпрыска обратно за спину — от греха подальше.

— Медведи не воют, — с сомнением покачал головой Сенька. — Может, это собака была?

— Да ведьмедь же, тетенька царевна! — высунулся уже из-за другого бока матери и чуть не плача, сорвал шапку и прижал ее к груди мальчишка. — Ей-же ей, ведмедь! Глаз вырву, сам виде…

И тут, словно в подтверждение слов малолетнего свидетеля, откуда-то из невидимых переходов и проходных дворов Сахарного пахнуло холодным, пронизывающим насквозь беспричинным ужасом, и до содрогнувшейся в унисон толпы донеслось тяжелое низкое ворчание, закончившееся хриплым раскатом рыка.

Пацаненок захлопнул непроизвольно распахнувшийся рот обоими ладошками и моментально нырнул в самое надежное убежище — за мамкину спину.

— Сейчас посмотрим, пацан, что там за ведьмедь у вас завелся, — заговорщицки подмигнув на ходу вытаращившей испуганно очи матери, мимо сдавленно ахнувших горожан, с мечом в руке в переулок устремился Спиридон.

И при виде него такое банальное явление, как громадный медведь в центре города, мгновенно было забыто.

Толпа разом вскипела.

— Это он!

— Он!

— Глаз вырву — царь всамделишный!!!

— Тот самый!

— Царевич Спиридон!!!

— Самолично!!!

— Он с медведем-то с тойным чичас разберется!

— А кабыть задерет его ведмедь?!

— Не боись! Медведь — зверь царский, его не тронет, предание такое, мне бабка сказывала!

— А кабыть таки тронет, тадыть чего?

— Да не тронет, тебе говорят!

— А ну кабыть?..

— Да вот заладил, долдон — кабыть да кабыть!..

— Кабыть тронет — примета плохая, вот чего…

— Стало быть, царь-то наш Спиридон — ненастоящий!..

— И весь род их и впрямь проклят…

— Как граф с баронами талдычат?

— Ага…

— И верно тогда нового царя нам надо, из ихней породы…

— Спиря, стой!!! Медвежатник, ёшкин трёш!!! Стой, кому говорят!!!.. — отчаянно выкрикнула Серафима, выхватила меч, выудила на бегу из-за голенища сапога метательный нож и, что было сил, рванула за охраняемым объектом по булыжнику, скользкому от слежавшегося и начинающего подмерзать мокрого снега.

Как только Иноземная осталась за спиной, на переулок, вопреки всем законам погоды, откуда ни возьмись, стал быстро опускаться рваными неопрятными клочьями серый промозглый туман, словно выпотрошили старую перепрелую перину водяного.

Возбужденно-испуганный гомон толпы позади мгновенно пропал, исчезли быстрые уверенные шаги Спиридона впереди, и только странный булькающий рык всепроникающим горным потоком раскатывался между гладких каменных стен, отражаясь от карнизов и выступов и угрожающе усиливаясь по мере приближения к его источнику.

Усиливалось с проклятым туманом и беспричинное[167], но отупляющее, ослепляющее и позорно сковывающее первоначальную прыть царевны вязкое чувство страха.

Смахнув рукавом тулупчика со лба то ли липкую прядь тумана, то ли холодный пот, Серафима мельком успела подумать, что коварный мальчишка злонамеренно преуменьшил размеры затаившегося в проходном дворе зверя, как белесая муть, словно заполнив предназначенную ей емкость и на том успокоившись, внезапно закончилась.

И она оказалась нос к спине с замершим в нелепой позе и подозрительно молчаливым Спиридоном.

А уж его нос располагался в непосредственной близости к носу исполинского медведя.

Если бы он поднялся на задние лапы и оказался раза в три выше самой высокой крыши Сахарного, Сенька бы не удивилась.

Непонятная апатия вкрадчиво, но быстро окружила и охватила ее, исподтишка вползла во все чувства и мысли и растворила их, словно сахар в кислоте. Воинственно поднятая рука медленно и как-то сама собой опустилась, пальцы безвольно разжались, меч ее упал на мостовую, обледеневшую под внезапным приступом жгучего, пронизывающего холода, и глухо звякнул о валяющийся под ногами меч гвардейца.

Такого не убить…

От такого не сбежать…

Это конец нам всем…

Но этот запах!

Косматое чудовище перестало рычать, прищурилось, будто прицеливаясь, и сделало шаг вперед, потом назад, потом еще два шага, глубоко врезаясь стальными двадцатисантиметровыми когтями в мягкий серый булыжник.

Ну и когтищи…

Махнет — и голова с плеч долой…

Пойдут клочки по проулочку…

Но как же от него воняет-то, ёшкин трёш!

Медведь остановился, словно удовлетворенный образовавшейся дистанцией и многообещающе оскалил пасть размером с устье лукоморской печки, с садистским удовольствием демонстрируя невероятные клыки, каждый размером с ее меч.

Пополам перекусит — и не заметит…

Хорошо…

Мучаться меньше…

Раз — и готово…

Ну, и несет же от него всё-таки! И ведь чем-то родным тянет-то, самое-то главное! До тошноты знакомым! До рвотного рефлекса, практически!

Монстр, оставив дальнейшие попытки впечатлить или запугать своих противников[168], неуклюже поднял лапу с жутчайшего вида когтями и неловко махнул ею в сторону застывшего как изгнанное из музея изваяние гвардейца.

Послышался влажный треск раздираемой, словно бумага, овчины Спиридонового тулупчика, слабый вздох самого солдата, и раздраженное ворчание медведя: целился он явно не в руку.

Ничего…

Следующий мах будет куда надо…

А потом придет и моя очередь…

Кошка сдохла — хвост облез, унесли ее в подъезд, привязали к потолку, и…

КОШКА!!!

ПОДЪЕЗД!!!!!

От него же несет нашими лукоморскими подъездами!!!

От неожиданности Сенька вздрогнула, покачнулась, поскользнулась на ледяной корке и автоматически ухватилась за целый еще рукав отрешенно взирающего на второй замах чудища Спиридона. Выкрикнув отчаянное «Ё!!!..», она попыталась было извернуться, устоять…

Но слишком поздно.

Голова ее сквозь шапку смачно встретилась с булыжником, спина точно накрыла расположившиеся аккуратной кучкой мечи, а ноги в идеальной подсечке выбили опору из-под неподвижного Спири, покорно таращившегося на неотвратимо приближающиеся к его лицу смертоносные когти.

И гвардеец так же безропотно и смиренно, как стоял, солдатиком грохнулся на мостовую.

Медведь тоже не успел ничего ни понять, ни изменить.

Огромная лапа, не встретив на описываемой траектории ожидаемого сопротивления в виде головы жертвы, разрывным снарядом пролетела поверху, ударила хозяина по плечу и вдруг сбила его со всех остававшихся не задействованными трех ног сразу.

Нет, конечно, ноги задние, имевшие более надежную опору, чем передняя часть зверя, попытались сохранить статус-кво, но битва их с выведенной из равновесия грудью и башкой была короткой и неравной. И уже через секунду вся громадная медвежья туша валялась на льду, уморительно-неподражаемо дрыгая всеми четырьмя… нет, шестью… восемью!!!.. лапами и так выражаясь на вполне человеческом языке, что если бы Серафиме больше нечем было сейчас заняться, то она бы попробовала покраснеть.

А в подворотне, за спиной поверженного медведя, стал четко виден прижавшийся левым плечом к стенке человек вполне обычной наружности[169]. Крепко зажмурив глаза, он что-то горячо нашептывал, не сводя глаз с зажатого в пальцах темного томика, едва заметно кивая при этом головой и чуть притопывая в такт.

И что-то торопливо подсказывало Сеньке, что бормотал он явно не сонеты.

Чувство благородного возмущения взорвалось в Серафиминой душе жаждой глубокого морального удовлетворения, или хотя бы мести и крови и, не раздумывая более ни мгновения, она вскинула руку с так и не выпущенным из пальцев ножом[170].

Через долю секунды застигнутый врасплох колдун вскрикнул и выпустил из рук свою книжечку, вдруг разлетевшуюся на десятки хрупких пергаментных страниц прямо перед его напряженно сосредоточенным лицом.

Остатки страха, холода, безразличия и обреченности, оставшись без поддержки, неуверенно замерли, дрогнули, отшатнулись, смешались в одно изумленно-сконфуженное чувство и испарились, как мороженое на сковородке.

А маг, оставшийся вдруг с дрожащими пустыми руками, одним шальным взглядом правильно оценил оперативную обстановку, оттолкнулся от стены, развернулся и со всех ног бросился прочь, подскакивая и подпрыгивая на бегу, как испуганная курица[171].

— Стой, гад!!! — проревела царевна не хуже любого медведя и лихорадочно забарахталась на льду, пытаясь подняться.

Через несколько мгновений, когда, наконец-то, ей это удалось[172], узкая спина обладателя распущенного на листочки фолианта уже мелькала почти в конце длинной, как голенище модельного ботфорта, арки проходного двора.

— Врешь, не уйдешь!!! Шкуру спущу!!! Уши отрежу!!! — громко пообещала вслед ускоренно удаляющемуся труженику оккультный наук Серафима, выхватила из рукава еще один метательный нож и кинулась в погоню.

Неожиданный шум схватки за спиной заставил ее затормозить и остановиться в десяти метрах от только что покинутой неведомой зверюшки[173].

Издалека ей показалось, что таинственное животное так же таинственно пропало, как и возникло, а вместо него появились два человека, которые теперь пытались то ли задушить, то ли запинать третьего.

Третий энергично против этого возражал, но силы были явно неравны.

Сенька взвыла от обиды, что их с Спирей обидчика ей сегодня поймать не придется, наугад запустила в скользящую, падающую, но неуклонно удаляющуюся законную добычу ножом, услышала, как тот зазвенел по камням мостовой далеко впереди удачливой мишени, плюнула с досадой в ту же сторону[174], и кинулась назад.

— У-у-у-у-у-у!!!.. Убью-у-у-у-у-у!!!.. — неистово проревела царевна, и от вызванного эффекта сама едва не споткнулась и не прикусила язык.

То ли акустика в переходе была почище, чем в Большом Лукоморском театре, то ли еще не до конца рассеялось остаточное действие заклинания неведомого мага, но шальной Сенькин вопль, пойманный в арке, усилился, умножился и разросся до размеров пресловутого медведя в считанные мгновения, сбивая с ног, срывая штукатурку с лепнины и циркулярной пилой разрезая барабанные перепонки.

— А-а-а-а!!!!!!.. А-а-а-а-а-а!!!!!!.. А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!!!!.. — и две фигуры в проулке, словно подпружиненные, вскочили и рванули вперед и прочь, так, словно под ногами у них была не обледеневшая корка, а олимпийская гаревая дорожка.

— Стой!.. Стой!.. Стой!.. — отчаянно пытаясь приподняться на колено, третий человек чертыхался и тянул им вслед руки — но тщетно.

— Ну-ка, иди сюда!.. — яростно стиснув зубы и подхваченный с мостовой наугад меч, Серафима бросилась к оставшемуся, полагая, что это один из нападавших на них злодеев, но сегодняшний вечер в ее гороскопе явно был расписан как «полный разочарований».

С тротуара на нее глянула насупленная недовольная физиономия Спиридона.

— Я же их обоих уже в руках держал!.. — отчаянно морщась и безуспешно пытаясь подняться, горько пожаловался он. — Надо ж тебе…вам… твоему высочеству… было так орать!.. Они ж в один секунд от ума стали! Рванулись, как оглашенные! Где уж тут с одной рукой-то удержать!..

— А со второй что? — моментально позабыла про засаду и встревожилась по новому поводу Сенька. — Ключица? Бок? Вывих?

— Да…

— Что — да? — с напором врача-реаниматора со «скорой помощи» уточнила царевна.

— Всё — да… — неохотно признался Спиридон. — И локоть теперь еще… который медведь когтями задел… — болезненно кривясь и морщась, опустил очи долу и нехотя признался гвардеец. — Кстати, куда он подевался?

— Кто? Медведь? — спохватилась Сенька. — Вон валяется. Вернее, всё, что он него осталось.

Спиридон приподнялся неловко на здоровом локте, вытянул шею, вытаращил глаза и художественно присвистнул:

— С дуба падали листья ясеня…

В ответ на непонимающий взгляд царевны он слегка смутился, похлопал ресницами и сконфужено промямлил продолжение:

— Ничего себе, ничего себе…

Но Серафима на его смущение внимания не обратила.

— Ты почему не встаешь? — встревожено нахмурилась она и напряженно уставилась на гвардейца, неуклюже, но изо всех сил пытающегося скрыть факт, что встать-то он и не может.

— Да… нога еще… зачем-то болит… — как можно беззаботнее проговорил он, и даже попробовал легкомысленно махнуть разодранной рукой.

— А точнее? Нога — понятие растяжимое, — встревожено уставилась на Спиридонов сапог, словно человек-рентген, Сенька.

— Вот и растянул… надеюсь…

— Погоди, не шевелись, я сейчас позову на помощь, носилки…

Но помощь уже даже не шла — бежала сама.

Колдовской туман рассеялся уже по всему переулку, словно его и не было, и вся толпа — увеличившаяся в размерах раза в три за время их короткой схватки с ряжеными и неизвестным чародеем — оскальзываясь и толкаясь, помчалась к месту предполагаемого упокоения отпрысков двух царских домов.

— Вашвысочества?..

— Тетенька царевна?..

— Спиридон-батюшка?..

— Вы живые там?..

— Вон они, вон, вижу, вижу!!!..

— Точно, они!!!..

— А ведьмедь где?

— Где медведь?!..

— Так я и спрашиваю, где! Нету ведьмедя-то! Не видать!

— И верно, нету!

— Сбёг, что ли?!

— Да куда ему тут сбечь-то?

— Улятел, наверноть!

— Я ж говорил тебе — не заломает его медведь! Медведь — царев зверь! А ты — «кабыть» да «кабыть»!..

— Дак кабыть бы заломал, тадыть бы и вышлось… А так-то ничевось!

— А мы вам чего баяли, чудаки гороховые!

— От гороховых слышу!..

— Ой! Царевич-то ранетый!..

— Носилки надоть!..

— Носилки!..

Носилок у добрых горожан, разумеется, не обнаружилось, но зато тут же нашлось немало надежный рук и спин, и его недоказанное величество Спиридон Первый был оттранспортирован в управу на растерзание деду Щеглику и его помощникам — торжественно, со всеми почестями, как и положено царской особе инкогнито.

А Серафима, позаимствовав у одного из зевак факел, осталась на месте короткой, но бурной баталии, чтобы попробовать разобрать и распутать еще не затоптанные восторженными монархистами следы нападавших.

И, естественно, первое, на что она обратила внимание, была шкура, оставленная беглым медведем на поле проигранного боя.

Она лежала жалкой драной бесформенной кучей у стены дома и действительно источала запах типичного лукоморского подъезда — неповторимый и устойчивый аромат кипучей жизнедеятельности множества невоздержанных кошек.

Причина сего загадочного явления природы выяснилась скоро и совершено случайно: глянув на внутреннюю сторону шкуры, в неверном свете тихо шкворчащего смолой факела она увидела бирку: «Щкура мед вед истинный кращеный соединенный из щкура кош ка помоечный. Гокти литье из сталь. Зуб литье белий метал. Сделано в Вамаяси».

Недалеко валялась искореженная конструкция из реек и ремней — каркас, придававший двум людям, накрытым шкурой кошкомедведя помоечного, очертания медведя истинного, крашеного.

Тихо вздохнув в память десятков безвестных вамаяссьских мусек, пожертвовавших свои шкуры на этот дурацкий маскарад, она, не отрывая глаз от мостовой, переместилась к тому месту, где видела колдуна за работой.

На жестком черном льду, подгоревшей кофейной глазурью покрывающем округлые серые булыжники, не оказалось никаких следов, кроме царапин от когтей медведя-самозванца, да разлетевшейся по переулку на листики книги. Заклинания ли это были, или простой сборник мудрых мыслей, разбираться на месте она не стала. Старательно собрав всё пергаментно-бумажное, местами изрядно потоптанное изобилие под ногами и в дальних углах, она перешла ко второму оставшемуся недоделанным делу.

Где-то в глубине арки, или в проходном дворе, должен был валяться ее парадно-выходной метательный нож. А, как известно, хорошие метательные ножи на дорогах не валяются.

По-крайней мере, долго.

Надев на палец кольцо-кошку, она незамедлительно двинулась на поиски маленькой, но очень полезной вещички, милой сердцу каждой нормальной девушки.

Где-то там, где-то там, где-то там, где-то тут, где-то тут, где-то здесь, уже почти вот на этом ме… ме… ме…

Чтобы найти это, волшебное кольцо было ни к чему.

Ибо, загораживая выход из арки, распластавшись на спине и неуклюже раскинув руки и ноги, словно потерянная марионетка, лежал очень хорошо заметный в темноте беглый колдун.

Правда, сейчас он никуда не стремился убежать, потому что с бегом, равно как и с другой деятельностью на Белом Свете, для него было покончено навсегда.

Голова его безмятежно покоилась на нижней ступеньке дворницкой.

А метрах в пяти от ног, посредине безлюдной Кривоносовской улицы, валялся Сенькин нож.

Не может быть, чтобы я его так далеко забро… си… ла.

О.

Чу.

Меть.

Он наступил на него, поскользнулся и грохнулся затылком об лесенку?!..

М-да… Бывает еще в жизни справедливость…

Хотя про разгадку покушений на Спирю теперь, похоже, придется забыть.

Покрутив головой, она, к разочарованию своему, не обнаружила на безлюдных темных улицах ни души. А это значит, что и помочь ей оттранспортировать бренные останки в управу[175] было некому. Поэтому ее высочеству ничего не оставалось, как только мысленно сделать отместку на карте города и поспешить к любимому мужу — рассказать об удивительном покушении, его окончании и, если останется время, полистать колдовскую книженцию. Конечно, найти на форзаце надпись вроде «Любимому чернокнижнику А. от многоуважаемого злодея Б.» рассчитывать не слишком приходилось, но питать иллюзии-то еще никто не запрещал…

Как и ожидалось, Иван отыскался у постели Спиридона, мужественно и молча страдающего ранами, старыми и новыми.

Находка, случайно встретив на первом этаже разноголосую процессию, несущую неподвижное, уставшее от бесплодных попыток вырваться тело старого приятеля, не доверила его ни деду Щеглику, ни его аспирантуре, а сразу направила возбужденно гомонящих и несущих какую-то чушь про колдовство и медведей в городе спиридононосцев к себе в комнатушку.

Указав добрым горожанам сперва на кушетку, а потом на дверь[176], октябришна занялась ставшим привычным за последние несколько дней делом.

Тщательный осмотр показал скоропостижную кончину еще одного тулупчика и рубахи, а также ряд нелетальных травм на самом герое-медведеборце: трещину в запястье, сломанную ногу и шишку размером с кедровую в месте встречи затылка с мостовой.

Наказав Макару прихватить кого-нибудь из толпившихся в коридоре зевак и сбегать за покойным злоумышленником, Серафима с благодарностями прогнала по домам остальных и присоединилась к ученице убыр, Малахаю, супругу и закованному в бинты и гипс и медленно засыпающему на почти родной кушетке Спиридону.

— Ну, как он? — взволнованным шепотом вопросила Сенька Находку, указывая глазами, во избежание недоразумений, на раненого.

— Могло быть хуже, — честно ответила оптимистка-октябришна, смахивая покрытыми засыхающим гипсом пальцами рыжий локон с лица. — Конечно, я не знаю, что случится скорее: кончатся у меня бинты или у него места для перевязки и наложения гипса, но я бы на его месте, пока всё не заживет, на улицу носа не казала.

— А вот на-ко им… подавятся пусть… — сонным голосом пробормотал Спиридон, и неуклюже попытался сопроводить свои слова соответствующим жестом, но с коротким охом быстро отказался от этой идеи.

И поэтому просто добавил:

— Они думают… запугали меня…. а не дождутся… мне до потолка… их корона… их трон… и сами они… как ходил… куда хочу… туда и буду… так и буду… ходить… тогда и буду… когда хочу… бу… ду… хо… чу… хо… дить…

— Тс-с-с-с!!! — сделала Находка страшное лицо и замахала на царевну руками. — Пусть спит! Ему спать сейчас надо! Ишь, распетушился…

— Молчу! — беззвучно прошевелила губами Серафима и сделал страшное лицо не раскрывавшему пока рта Ивану: — Тс-с-с-с!!!

Тот удивился, но пожал плечами, покорно опустился на стул у шкафа и безмолвно, хоть и с явным осуждением потыкал пальцем в зажатую подмышкой супруги растрепанную, топорщащуюся страницами и разнообразными бумажками и клочками пергамента книгу.

Сенька покосилась на Спиридона, потом на Находку.

— Спит? — также беззвучно спросила она.

Октябришна на цыпочках подошла к своему пациенту, склонилась, прислушалась к дыханию, и кивнула.

— Тогда рассказываю, — выложила на стол трофей царевна и пустилась в повествование.

Сенькино изложение событий вечера вогнало в сон только Малахая: остальная публика слушала, раскрыв рты и иногда забывая дышать.

Рассказывать то, что было и то, чего не было, Серафима любила, но в этот раз действительность в приукрашивании не нуждалась даже по мнению царевны.

Дослушав историю, Находка квадратными от ужаса глазами воззрилась на черный кожаный кирпич фолианта, а Иванушка отер рукавом перепачканную грязью корочку с неприкрытой опаской и настороженно глянул на название.

— «Самые запретные и ужасные заклинания, когда-либо изобретенные магами Белого Света. Перед прочтением сжечь.»

— Хм, — сообщила всем заинтересованным лицам, что она впечатлена, Серафима.

Иван согласно кивнул, и принялся бережно и аккуратно раскладывать покинувшие свои места листики и возвращать их в книгу согласно нумерации издателя. Колдовская или нет, книга для него всегда оставалась книгой, и требовала соответствующего обращения.

— …Сто семнадцатая… двести сорок девятая… триста третья… девяносто вторая… восемьдесят первая… — сосредоточенным шепотом перечислял он зачем-то номера вкладываемых страниц, в основном из середины или ближе к концу. — Двести четвертая… сто тридцать восьмая… тринадцатая…

— Ой, глядите, там картинка есть! — любопытство пересилило страх, и Находка нетерпеливо вытянула шею и попыталась разглядеть, что же в зловещей и ужасной книге могло быть такого нарисовано.

— Ну-ка, ну-ка…

Царевич обтер о штанину слегка чумазую страницу, и все увидели изображение пухлой руки, торчащей из широкого рукава. Пальцы ее были замысловато изогнуты, и соединялись, как паутиной, многочисленными стрелочками, дугами и полудугами. Под картинкой красовалась надпись красным шрифтом: «Положение кисти правой руки при выполнении упражнения 8. Обратите внимание вашего ребенка, что расстояние между первой фалангой указательного пальца и первой фалангой большого пальца во второй фазе не превышает трех с половиною сантиметров».

— Ну и детки у них!.. — ошарашено покачала головой ученица убыр. — Чему ж они их учат-то, а?!..

Кто такие в ее понимании были эти «они», она не уточнила, но по лицу ее было видно, что, встреться она с «ними», различия в педагогических мировоззрениях обсуждались бы долго, упорно и болезненно.

— А, может, это страница из другой книжки? — предположила Сенька, повернула фолиант к себе, и стала проворно листать.

— Да нет, вроде, всё совпадает… — пожал плечами Иван. — И шрифт, и иллюстрации, и…

— «Занимательная магия»?!.. «Наши руки не для скуки»?.. — добралась до форзаца и фыркнула Серафима.

— Что?.. Где? — потянул на себя учебник Иванушка, не убедившись при этом, что супруга выпустила его из своих цепких рук.

Раздался треск раздираемой окончательно книги, и в пальцах у испугано ахнувшего царевича оказалась обложка, а у недоуменно застывшей Сеньки… еще одна.

— Книжка-змея!.. — вытаращила глаза октябришна.

— Где? — глаза Ивана мгновенно приняли аналогичную форму и загнанной мышью заметались по комнате.

— Вот, — ткнула пальцем в том на столе Находка. — Шкуру скинула.

— А-а… — успокоился Иванушка и принялся пытливо разглядывать старую и прятавшуюся под ней новую обложку.

— Вот теперь всё совпадает, — удовлетворенно сравнила царевна надписи на корочке и внутри книги. — А то…

— Гляди, тут что-то написано! — воскликнул Иван и оживленно ткнул пальцем в правый нижний угол обложки.

Серафима присмотрелась, и тоже увидела надпись выцветшими от времени зелеными чернилами на веселенькой голубой коже переплета: «Сия книга принадлежит великому волшебнику по имени Сорокопут. Кто возьмет ее без спроса, тот останется без носа.»

— Сорокопут! — с горящим взором вскочил царевич с места. — Теперь мы знаем имя того, кто хотел убить Спирю!

— А, может, это не его книжка? — охладила его пыл Сенька.

— М-может… — неохотно признался Иван и осторожно, чтобы не стукнуть стулом и не потревожить тихо посапывающего на кушетке Спиридона и тихо похрапывающего под кушеткой Малахая, опустился назад.

— А если даже это и его «Магия»… что нам это дает?.. — ворчливо уточнила царевна и принялась за вторую часть досмотра: тщательное разглаживание и изучение всех закладок усопшего чародея. — Ну, знаем мы его имя… И что?.. Будем теперь ходить и спрашивать всех и каждого… не знаком ли он с колдуном по имени Сорокопут?.. И не в курсе ли они, почему тот невзлюбил нашего Спирю? Ёш-шкин трёш… Нет ничего. Одни его выписки из книжки, некоторые по два раза… для особо сообразительных, наверное… или вовсе чистые обрывки… Обидно. Такая удача — и всё зря…

— Ну, давай подумаем, кем бы он мог быть, — предложил Иванушка, тоже принимаясь за просмотр отложенных супругой закладок, и тоже ничего не обнаруживая.

— Не думается у меня что-то ничего, — хмуро буркнула Сенька, и сердито оттолкнула «Занимательную магию» на край стола. — Тупость какая-то во всей голове… Наверное, спать охота. Ты не поверишь: с некоторых пор хронический недосып — мое естественное состояние. Всё. Ты как хочешь, Вань, можешь эти писульки хоть наизусть выучить, а я…

— Ваше высочество!.. Ваши высочества!.. — с грохотом дверь распахнулась, и в комнату влетел, запыхавшийся и покрасневший, канцлер управы. — Покойник!!!..

— Ожил?! — подскочили сразу все трое[177], и даже Спиридон тревожно заворочался и заворчал в зачарованном сне.

— Нет! Тьфу-тьфу-тьфу вам на язык! Еще не хватало! — возмущенно затряс взлохмаченной головой Макар. — Но я узнал его! Это тот самый мужик, который позвал меня в вечер, когда напали в коридоре на Спирю!

— Да?!..

Серафима тупо уставилась на Макара, Иванушка же по очереди сначала на нее, потом на Находку, потом на Спиридона, словно тот мог под его ошарашенным взором очнуться и подсказать разгадку сей тайны.

— И зачем?.. — проговорил, наконец, царевич.

Что «зачем», пояснять никому не пришлось.

Зачем он спасал его два дня назад, чтобы попытаться убить сегодня?

— Погодите, это всё как-то неправильно… — опустилась на свою табуретку царевна, легла грудью на стол, положила на сложенные руки, как на подушку, голову и бессильно закрыла глаза — то ли чтобы уснуть, то ли сосредоточиться. — Где-то тут есть что-то очевидное, а мы его в упор не замечаем…

— Давайте привлечем на помощь логистику, — предложил Макар, уселся рядом с царевной и последовал своему совету. — Если колдун сначала спасал Спирю, а потом захотел его убить, это значит, что он передумал.

— Логистично, — согласилась Сенька и даже попыталась кивнуть.

Но куда кивать в такой позе она сразу не сообразила, и поэтому после первой неудачной попытки повторов решила не делать, дабы число Находкиных пациентов без нужды не увеличивать.

— Этим вечером колдун пытался изобразить, что убил Спирю медведь, — продолжил умозаключения друга Иван.

— А-гра-мадный медведь, позволь тебя поправить, — не дожидаясь запрошенного позволения, всё же поправила мужа царевна.

— Аграмадный, — послушно согласился Иванушка и продолжил: — А это наводит на мысль… наводит на мысль… что он был недоволен слухами, что Спиря может быть наследником рода Медведей!

— Недоволен медведь? — серьезно уточнила Находка.

— Колдун, — не менее серьезно ответил Иван.

— А какое его колдовское дело, наследник наш Спиря царский, или псарский? — всё еще в недоумении, нахмурилась и скрестила руки на груди октябришна.

— А вот тут мы подходим к самому главному, — пробубнила царевна из своего полусонного положения. — Что колдуну-то и в самом деле на это с полатей накашлять. А значит надо искать того, кому это родство и впрямь спать не дает.

— А чего их искать-то? — хмыкнул Макар. — Я вам хоть прямо сходу четыре фамилии назову — глазом не моргну.

— Называй, — милостиво разрешила Сенька и приоткрыла один глаз.

— Жермон, — стал загибать пальцы солдат.

— Выбыл самый первый, — тут же отмела кандидатуру царевна.

— Карбуран, — подсказала Находка.

— Уехал или был похищен — что одно и то же.

— Не могли его похитить, — решительно возразила октябришна.

— Почему ты так думаешь? — удивилась царевна до такой степени, что приоткрыла второй глаз.

— Н-ну… — замялась Находка, придирчиво изучая ставшую вдруг безумно интересной столешницу.

— А конкретней? — терпеливо уточнила Серафима.

— Клятва, — обреченно вздохнула ученица убыр с таким видом, словно одно слово объясняло всё, и покраснела.

Но одно слово всё не объясняло, по крайней мере, не лукоморцам и не канцлеру.

— Ты ж сама говорила, что эта клятва, и фокус с плитой — только для запугивания, и толку от них?.. — недоуменно начала Серафима, и Находка сдалась.

— Я с горничной баронессы Жермон намедни познакомилась случайно на базаре… ну, разговорились мы… про то, про се… про четырех царей… И она рассказала мне, что позавчера у них собирались все дворяне, что в цари местные метят… и барон Дрягва поссорился с бароном Карбураном… да ка-а-ак даст ему в скулу кулаком! У Карбурана — синяк сразу! Чуть не с ладошку! Так вот, у Дрягвы тут же точно такой же синяк появился, и на том же месте!

— Не может быть!!!.. — пораженно вытаращили глаза следователи[178].

— Вот и я также сказала… — беспомощно развела руками ученица убыр. — А она ответила, что своими глазами видела, и вторую горничную тут же подозвала — она в соседнем ряду веники покупала, и та поклялась, что видела одинаковые синяки тоже!

— А ты уверена, что это не твои наговоры сработали? — уточнил Иванушка.

— Не мои, — снова вздохнув — на этот раз с сожалением — честно призналась Находка. — Мне такого в жизнь не сделать…

— Это всё корона, не иначе… — задумчиво пробормотала царевна и снова закрыла глаза. — Неспроста она там пыхала, значит, не спроста… Ну, что ж… Тем проще и лучше для нас. И спокойнее, самое главное.

— Спокойнее? — не понял Макар.

— Ну, я имею в виду, что хоть друг на друга они покушаться после этих синяков не станут.

— И это радует… — кисло сообщил гвардеец.

— А, кстати, я ведь действительно на скуле у Дрягвы что-то такое заметил сегодня утром… запудренное… — припомнил Иванушка.

— Значит, не врут служанки, — подытожила Серафима, потом подумала, подумала, и нехотя приняла сидячее положение, хоть и глаз не открыла. — О чем это мы вообще?

— О том, мог ли Карбуран сегодня науськать колдуна на Спирю, — быстро напомнила Находка.

— Ответ — нет. Так?

— Так, — были вынуждены согласиться все.

— Дальше, у нас есть… Дрягва… — вспомнил свежие события на западной дороге Макар и передернул плечами. — Бедняга…

— Но он ведь пострадал не меньше барона Жермона, и, поди, в постели проведет не меньше того, — сочувственно покачала головой Находка.

— Это он сейчас в постели, — дотошно не согласилась царевна. — Но мог организовать убийство ненужного Медведя пока был еще в здравом уме и теле. Да хоть за пять минут до отъезда!

— Верно, — подумала и согласилась группа экспертов.

— И еще у нас есть Брендель, — завершил перечень подозреваемых гвардеец, решительно загнув указательный палец и воззрившись на Сеньку в ожидании комментариев.

— Есть… — неохотно приоткрыла глаза и признала она. — Здоровый, энергичный и счастливый, хотя сам пока не подозревает об этом.

— Итак, подозреваемых двое, — подытожил Иванушка.

— Двое, — согласилась царевна. — И это только предположения. Пойти и конкретно начистить физиономию за нашего Спирю тому или другому оснований всё равно нет.

— А, может, можно без оснований? — с несмелой надеждой заглянул в глаза Серафиме Макар.

— Нельзя, — скрепя сердце ответила она.

Гвардеец пожал плечами и покорился.

Пока.

Рассуждать больше было не о чем.

Друзья переглянулись, посмотрели в окно, и одновременно пришли к одному и тому же выводу: что время позднее, что всё, что их полусонные усталые головы способны были придумать, они уже придумали, и что не лучше ли будет использовать оставшиеся до завтра скудные ночные часы по прямому назначению.

— Спокойной ночи, — пожелали они друг другу, прикрывая ладонями раздираемые зевками рты и тихонько, на цыпочках, направились к выходу.

— А куда ты этого Жулана-то на ночь дел, Макар? — спохватилась вдруг Находка.

— Жулана?!

— Какого Жулана?!

— Где Жулан?!

— Как где? — опешила октябришна под неожиданным напором такого бурного потока изумления и настороженности. — Ты ж, Макар, сказал, что принесли его?.. Или я чего не то услышала?

— Принес… — недоуменно начал было Макар, и вдруг лицо его просветлело в неожиданном понимании. — Да ты перепутала, Находочка! Его же Сорокопутом звали!

— Так ведь, какая разница, Сорокопут или Жулан, — не уступила ученица убыр. — Всем известно, что это такая птичка есть — сорокопут-жулан. Стало быть, что Сорокопут, что Жулан — одно и то же!

— И что это за птичка?.. — полюбопытствовала Серафима уже на бегу к будке охранника при воротах, отданную до утра в распоряжение чародея.

— Обыкновенная… — пожала невидимыми в темноте плечами Находка, резво перескакивая со ступеньки на ступеньку. — Певчая… Но ест мышек… ящерок… насекомость крупную… А еще запасы делает… что сейчас есть не хочет… на сучки накалывает…

— Птичка — что надо… — усмехнулась царевна и прибавила ходу.

Не то, чтобы она слишком торопилась убедиться в почти верной догадке октябришны, а просто надеялась проделать это по-быстрому и успеть добраться до кровати до того времени, когда надо будет уже вставать.

Хоть и программа-максимум на сегодняшнюю ночь была Сенькой выполнена, спалось ей плохо, чтобы не сказать, что не спалось совсем.

Иван тихо посапывал, повернувшись к ней спиной и прижавшись впалой щекой к свернутой в виде подушки шторе — бесконечному источнику самого разнообразного постельного белья в управе, а ей после изобилия дневных событий было не до сна.

Незачем было и в будку бежать как оглашенной, сердито подумала она после первых двух часов, незаметно пролетевших в бесплодных попытках уснуть. Два раза чуть не грохнулась на обледеневшем булыжнике, как дура, и один раз — без «чуть не».

Стоило оно того…

Вторые два часа, проведенные в верчении вокруг собственной оси и закончившиеся бесславным сталкиванием так ничего и не почувствовавшего супруга на пол, также особой плодоносностью похвастать не могли.

Ее сон, похоже, сегодня то ли взял отгул, то ли ошибся адресом. Зато вопросы неугомонно лезли в голову со всех сторон, было их отчего-то гораздо больше, чем ответов, и размножались, они, казалось, в геометрической прогрессии.

Зачем Сорокопут, Жулан, или как там его еще, отвел Ивана, не претендующего на костейский трон, в Проклятую деревню? Он же не мог не знать, что оттуда никто не возвращался уже пятьдесят лет?

Может, поскольку договаривался он со Спирей, он подумал, что Спиря и пойдет? А когда выяснилось, что пойдет не он, постеснялся отказаться?

С одной стороны, скромность и обязательность украшают человека…

Но, с другой, всё становится еще непонятней.

Зачем ему сначала стараться погубить Спиридона, затем спасать его, а потом снова убивать?

А если сам лично он против Спири ничего не имел, а его действительно науськивал кто-то из претендентов?

То бишь, получается, что этот разжигатель хотел сначала убить Спиридона, потом передумал, а сегодня передумал еще раз?

А отчего?

Что-то после первой попытки изменилось, а потом изменилось еще раз, в другую сторону?

Что?

И все ли покушения были организованы этим Сорокопутанным Жуланом? В смысле, его хозяином? Или желавших видеть Спирю в гробу и белых лаптях было несколько?

Кто?

А кто у нас там вообще есть?..

Жермон…

Карбуран…

Брендель…

Кабанан…

Нет, еще кто-то…

Еще раз…

Жермон…

Карбаран…

Кабуран…

Бредель…

Брендель…

И… и… и кто-то еще…

Спать…

Спать…

Спать…

Проклятый колдун…

Проклятый его хозяин…

Проклятая человеческая натура, когда нельзя просто сказать «я очень хочу быть царем, а вон тот мужик очень не хочет, хоть и имеет право, а значит, ну его, путь живет» и успокоиться…

Я становлюсь похожей на Ваньшу…

Ваньша…

Разбудить его на полу, или пусть там досыпает?

Он с тулупом упал?

Ему не холодно?

Не жестко?

Ну, значит, путь дальше спит…Мне бы его проблемы…

Спать…

Спать…

Спать…

Спать?

Ха!..

* * *

На следующее утро дворцовая площадь без десяти минут одиннадцать была тиха и молчалива, словно, вопреки новоявленному, но очень хорошо и быстро укоренившемуся обычаю ни одна живая душа в городе не проснулась сегодня в пять и не пришла занимать самые престижные места поближе к помосту.

После несчастного случая со здоровяком Жермоном сомневаться в случайности этого несчастья никому не приходило в голову.

После скоропостижного отъезда воинственного Карбурана по городу прокатилось удивление, перемежаемое смешками по поводу нежданной удачи оставшемуся лидеру.

Но внезапное помешательство и падение с десятиметровой высоты осмотрительного рассудочного Дрягвы почти моментально вызвало к бурной жизни совсем иные мысли, чувства и предположения.

Один раз — случайность.

Второй раз — везение.

Третий — закономерность.

В пользу кого?

Правильный ответ получал не позднее, чем с третьей попытки даже самый заторможенный подданный страны Костей, и это рождало… страх?

Неприязнь?

Подозрение?

Отторжение?

Ненависть?

Пожалуй.

Но всё это, вместе взятое, как ни крути, сводилось к одному пугающему, леденящему душу, еще кровоточащему слову «колдовство».

Если была магическая клятва, и никто ее не мог нарушить, кроме одного, то что это означало?..

Слухи, поползшие после вчерашнего покушения на предполагаемого брата покойного Нафтанаила Медведя, успокоения в умонастроения горожан тоже отнюдь не вносили.

И в расположение духа членов жюри, если уж на то пошло.

И вот, в утро завершения последнего испытания, превратившегося в пустую формальность, народ стоял, ждал и безмолвствовал.

— А если он не вернется к одиннадцати? — обуреваемый дурными предчувствиями — одно другого дурнее, целый дурдом, а не настроение — выглядывал то в одну неподвижно замершую хмурым людом улицу, то в другую Иванушка.

— Провозгласим Спирю чудесным образом ожившим правителем Мечеславом Каким-то там, и вся недолга, — криво усмехнулась в ответ Сенька и вздохнула. — А вообще, не выдавай желаемое за действительное, милый муж. Никуда он не…

— ЕДЕТ!!! — донесся истеричный выкрик со стороны Иноземной, и в мгновение вся многотысячная толпа подхватила его, как один человек:

— Едет, едет, едет!!!..

Оцепление поднатужилось, поднапружилось, и продавило в массе верноподданных коридор шириной в метр: на большее не хватило ни личного состава, ни сил, ни, в первую очередь, желания.

Захочет, так и в форточку пролезет, кисло прокомментировал пришествие нового царя Захар.

Рысью вылетел на середину Дворцовой площади конный отряд охотников под предводительством Бренделя и дружно остановился перед помостом, эффектно подняв скакунов на дыбы.

Под ногами лошадей вились и скулили от переполнявших их нечеловеческих эмоций псы.

— Без семи минут одиннадцать. Я прибыл, — с непроницаемым лицом доложил граф, достал из седельной сумки и размашисто швырнул к подножью помоста зайца. — А вот и моя добыча.

— Остальное, я полагаю, ваша светлость, едет с обозом? — с таким же непроницаемым лицом уточнил Иван[179].

— Вы переоцениваете мои скромные способности в умерщвлении невинных зверюшек, ваше высочество, — потупил очи и издевательски покривил губы граф. — Всё, что мы добыли — перед вами.

Сотни грудей выдохнули враз свое изумление, разочарование, возмущение, обиду и еще Бог сколько и каких чувств, но Брендель, казалось, был слеп и глух ко всему, происходящему за его спиной.

— А где же наш… без пяти минут монарх? — глянул он сначала на наручные песочные часы, потом на помост, затем в прилегающие улицы — одну за другой.

— Вы имеете в виду господина барона Дрягву? — сухо уточнил царевич.

— Его самого, — согласно кивнул граф. — Его величество барона. Дрягву Великолепного. Силезеня Певчего. Или как там его прозовут в веках восхищенные потомки.

— Его превосходительство не придет, — Иван с усилием сглотнул сухим горлом и, несмотря на то, что больше всего на свете ему сейчас хотелось закричать на бесстрастного, как вамаяссьская стена, графа, или наброситься на него с кулаками, или убежать отсюда, из этого города, этой страны, куда глаза глядят, и забыть всё, как постыдный, нелепый, кошмарный сон, он продолжил ровным бесцветным голосом:

— Вчера он внезапно заболел, и не смог принять участие в четвертом состязании. Поэтому, вынужден вам сообщить, даже при том минимальном объеме добычи, который был предъявлен жюри, вы являетесь победителем объявленных состязаний. О чем мы и доводим до вашего сведения официально. Завтра, в десять часов утра, на этом же самом месте, состоится обряд коронации нового правителя Царства Костей. Примите поздравления.

— И участие, — не преминула вставить Серафима, лучась благожеланием и искренностью в смертельных дозах, как полтонны стронция. — А также приглашение на пир в вашу честь, посильную лепту в приготовление которого вы только что внесли. Всего хорошего, ваше будущее величество.

Удалялся граф с площади под дружные вопли: «Да здравствует Аспидиск Первый».

Все сто двадцать шесть его слуг, стражников и придворных очень старались перекричать друг друга и всех остальных.

Иванушка никогда раньше не думал, что тишина переполненной площади может быть такой же громкой, как и ее рев.

* * *

Дед Голуб склонился над чистым листом бумаги, тщательно выписывая одну ровную округлую буковку за другой, от слова к слову, от предложения к предложению.

Рядом со столом, на табуретке, поджав под себя ноги, с глубоким интересом наблюдала за процессом Воронья.

Терпеливо дождавшись, пока чернила на пере закончатся, и старику пришлось оторваться от работы и потянуться к чернильнице, девочка заглянула в покрасневшие от бессчетных часов за письменным столом глаза учителя и задала вопрос:

— Деда, а деда? А что это вы всё время пишете? Вы взаправду все хроники старинные на нашем наречии переписать решили?

— Что?.. — рука с пером зависла в воздухе, и старик слегка недоуменно взглянул на свою любимую ученицу. — А, ты всё еще здесь, Воронья…

— Здесь, — обиженно надулась девочка. — Вы ж сами велели мне погодить, пока страницу допишете, а сами уже с тех пор пятую строчите.

— А… Ой… Извини, птичка… Заработался…

— Ага, заработались, — ворчливо сложила локти поверх стопки чистой бумаги воспитанница детского крыла. — Тетя верява говорит, что вам на свежем воздухе надо чаще бывать. И питаться вовремя. А то вон совсем на шкилет похожи стали — кожа да кости торчат, и то в разные стороны.

— Да разве ж я… — начал было виновато оправдываться дед, но Воронья не дала ему и шанса.

— Вот, я вам, как человеку, полчаса назад суп принесла — так он уже не то, что остыл — испортился, поди. Кушайте давайте, лучше, дедушка, потом допишете. Бумажки не убегут.

И она сняла с кипы старинных пергаментов на диване жестяную миску, прикрытую треснутой тарелкой, аккуратно отодвинула исписанный лист на столе в сторону, и с не терпящим возражения выражением на худеньком личике водрузила холодный суп перед стариком.

— Вот, пока не покушаете, я не уйду, и покою вам не дам, — словно чрезвычайно заботливая эринния, девчушка подвинулась поближе, выудила из кармана два ломтя каравая, деревянную ложку, и положила их рядом с тарелкой. — На здоровьичко.

— Ну, спасибо… кормилица ты моя… — ласково и слегка близоруко улыбнулся дед и заглянул под исчерченную мелкой паутиной тонких трещин тарелку. — Ох, гляди ты, картошки-то сколько! И мяса шесть кусков! Прямо праздник какой-то!

И тут же обеспокоено перевел взгляд на девочку:

— Аль и впрямь у нас какой праздник, а я запамятовал?

— Не-а, — поспешила успокоить она его, а заодно отвести внимание от собранных по своим тарелкам воинами дружины королевича Кыся картошки и мяса. — Нет у нас сегодня никакого праздника. Пока. А вот завтра — День Медведя! Ну, и коронация намечается…

— Намечается? — сделал большие глаза дед Голуб. — И кого собрались короновать?

— Бренделя-кренделя… — кисло скривилась девчонка.

— Он тебе не по нраву, что ли, птичка? — не забывая уписывать за обе щеки покрывшийся тонкой пленочкой жира обед, сочувственно полюбопытствовал старик.

— Ой, дедушка Голуб, скажете тоже! — фыркнула Воронья. — Да кому он у нас вообще по нраву! Вы слышали, что он нем в городе рассказывают?!..

— И что же?

— Да ничего хорошего! Лучше вы расскажите, куда такую пропасть бумаги переводите.

— Это, птичка, я для вашего же брата с сестрой стараюсь, — ухитряясь не прекращать усердного жевания, проговорил дед. — Это будет самый полный учебник истории нашего государства, со времен первых костеев, что пришли в эти края, и до наших дней.

— Такой огромный?! — с ужасом истинной школьницы Воронья обвела расширившимися глазами погребенный под бумажно-пергаментными завалами научных материалов кабинет старика. А сколько еще в потайной комнате в библиотеке осталось…

— Ну, нет… — засмеялся дед. — Вам, воробьям, столько истории во век не одолеть. Скорее, она вас. Да и ни к чему вам это. Вот, к примеру, кому из вас будет интересно, сколько жареных лебедей подавали каждый день на стол Аникану Первому? Или какого цвета были кокарды на шапках Шестого стрелкового полка Незнама Ученого, и сколько всего тех полков было, да где квартировались? Поэтому я всё внимательно перечитаю, и самое важное и увлекательное — выпишу, а потом еще раз…

И вдруг коридор взорвался оглушительным топотом и криками, и тут же, едва не вколотив в стену стальную шишку-ручку, распахнулась дверь…

Архивы посыпались, Воронья подпрыгнула, чернильница, задетая ее локтем, опрокинулась, старик подавился, пытаясь спасти чистую бумагу, а в комнату влетела, сбивая и перебивая друг друга, запыхавшаяся ребятня.

— Дедушка Голуб!!! Дедушка Голуб!!!

— Кондрат-то!!! Кондрат-то!!!

— Кабана привез!!!!!!!!!!..

— Дедушка Голуб! Кондрат с гвардейцами и с дядькой Бурандуком кабана добыли!!! Того самого!!! — вынырнув вперед, как настоящему королевичу и полагается, четко и звонко доложил Кысь, и толпа сорванцов загомонила, закричала, запрыгала от вырывающегося за переделы маленьких тел исполинского восторга и восхищения:

— Только что привезли!

— Двух часов не прошло, как народ с площади после Бренделя разошелся!

— Это я его первым заметил!

— Бренделя?

— Кондрата?

— Панкрата?

— Назара?

— Кабана!!!

— Не заметь такую махину!..

— Я думал — чего такое по улице ползет огроменное?..

— Его на двух лошадях на волокушах кое-как притащили!!!

— А кони-то, кони, видал? Только что сами из упряжи не выпрыгивали!

— Духа лесного боятся они, вот чего!

— Он не дух, он просто свинья, только большая!

— А ты-то откуда знаешь?

— Дядька Бурандук сказал!

— Не бывает таких свиней, даже больших!

— Ага, тебе лучше знать!

— Если б бывали, то они бы всё время такие вырастали, а эта — в первый раз в жизни!

— А мне дядька Бурандук сказал!..

— Он сейчас на площади лежит!

— Дядька Бурандук?.. — изумленно вытаращил глаза дед.

— КАБАН!!!

— Надо поглядеть, — решительно заявила Воронья, предварительно убедившись, что с супом и хлебом ее подопечный расправился подчистую.

Старик, не задумываясь, кивнул.

— Надо. Поглядеть, и всё подробно записать. Если я пропущу такое событие, потомки мне не простят.

И, не прошло и пяти минут, как, собрав уцелевшие после чернильного разлива листки бумаги и грифель, дед Голуб в сопровождении почетного эскорта уже направлялся на Дворцовую площадь смотреть на поверженного лесного монстра.

Народу на Дворцовой площади набежало — не протолкнуться: такого интереса не вызывало ни одно развлечение, устроенное дворянами, и даже утренний бенефис Бренделя бледнел по сравнению с пришествием великого и ужасного Лесного Хозяина, как успели прозвать его досужие горожане и жители потревоженных им деревень.

Шум и гомон над площадью стоял, как в огромном улье.

— Гляди-ка, он!

— Точно, он!

— Ну, и здоров, свинья!..

— А ты думал!

— Проходите, проходите, не задерживайтесь!

— Поглазели — и дальше идите, остальным тоже охота!

— Раньше приходить было надо!

— Раскомандовался!

— Твой кабан, что ли?

— Да уж не твой ли?

— Проходите, проходите!..

— Не трогайте свинью, говорю!

— Чего встал?..

— Не трогайте сви…

— Да чего ей будет, сынки! Она ж дохлая!

— Если ее все так тискать будут, то она не только дохлая будет, но и лысая!

— Да и пускай лысая!

— Чего ей в шерсти-то, зимовать?

— А на память-то тоже ведь чего надо прихватить!

— А иначе кто ж нам поверит!

— Вообще-то, мы из нее чучело хотели сделать…

— Тоже на память, кстати…

— Ну, хоть шерстиночку, ребятки, ну?..

— Пожалуйста-а!..

— Ай, ладно! По шерстиночке — и дальше двигайте, задние тоже поглядеть хотят!

— Айда, айда, не задерживайтесь!

— Желающих много, а свинья одна!

— Вот спасибо вам, охотнички!..

— А глядите, какие у ей клыки!..

— Целых шесть!..

— А на что ей столько, если подумать? Обычному кабану и двух хватает…

— Э-э-эй!.. Ножовку убрали, и проходим, проходим, не задерживаемся!

— Развелось вас тут, любителей сувениров…

— Бесплатных…

— Ну, пожа-алуйста!..

Прошло не меньше двух часов в нетерпеливом ожидании, прежде чем дружина Кыся и дед Голуб в арьергарде поредевшей, удовлетворившей свое любопытство толпы смогли подобраться к изрядно полысевшему кандидату в первые экспонаты не существующего пока краеведческого музея Постола.

— А, дедушка, привет!

— Кысь, Снегирча, Мыська! Вернулись, что ли!

— Мы учителя поглядеть привели!

— Давно не виделись, старик! Как дела?

— Здравствуйте, ребятки! Ну, молодцы вы, я скажу! Молодцы! Это ж подвиг вы совершили — какого зверя победили! Как же это вы его?.. — заохал, захлопотал перед бурой громадиной старик.

— У охотников свои секреты, — улыбнулся Кондрат и нежно поглядел на неподвижную гору мышц и щетины за своей спиной. — Славная свинка… Голыми руками ее не возьмешь. Сколько повозились мы с ней — так кабанов попроще можно было уж штук полсотни набить!

— Эх, надо было мерную веревку взять! — запоздало спохватился дед Голуб, и захлопал себя по тощим ляжкам, таращась в изумлении и благоговении на гигантские копыта размером с сервировочное блюдо.

— Уже померили, старик, записывай, — щедро махнул рукой Бурандук и стал не спеша, со смаком диктовать:

— Длина от рыла до копчика… четыре метра пятьдесят два сантиметра. Ширина в плечах… метр семьдесят три. Высота в холке… два метра сорок семь сантиметров. Расстояние между глаз… полметра ровно. Размер пятачка… общей суммой двадцать семь рублей тридцать пять копеек.

— Двадцать семь… тридцать пять… — пыхтя и скребя грифелем по положенному на копыто листу, старик вдруг задумался, и оторопело оторвался, недоуменно уставившись на старого охотника. — Это как?..

— Ну, если лукоморские пять копеек взять — они у Кондрата нечаянно в кармане завалялись — то чтобы полностью покрыть всё евойное рыло, понадобится их…

— Понял, — коротко кивнул дед и вернулся к документированию величайшей добычи современности. — Дальше?

— Копыто в поперечине… длина щетины… длина хвоста… количество клыков…площадь ушей… — продолжил гордо перечислять вечно сияющие в памяти величественные цифры старый охотник, и старик с не меньшим удовольствием записывал их, торопливо, но старательно водя серым грифелем по желтоватой бумаге.

Когда Бурандук замолчал с чувством выполненного долга, самоназначившийся летописец новейшей истории страны Костей поставил в конце последнего предложения точку и протянул исписанный лист Воронье на сохранение. Потом критическим взглядом окинул огромную тушу, похмыкал, потискал бороденку, померил что-то растопыренными пальцами в воздухе, и вдруг отошел от гигантской щетинистой горы на десять шагов, уселся на мостовую, положил на скрещенные по-тамамски ноги пачку бумаги и принялся что-то рисовать.

Среди праздных зевак сие явление вызвало интерес, сравнимый с проявляемым к кабану.

— Что?..

— Что это он?..

— Что это он делает?..

— Рисует?..

— Глядите, рыло!..

— И копыта как настоящие!..

— И щетина!..

— Ух, ты!.. Как живой!..

— Какой живой, он дохлый…

— Ну, как дохлый!..

— Эй, Воронья! — не обращая внимания на благоговейные комментарии за спиной, Голуб улыбнулся девочке и помахал рукой в сторону свиной головы. — Встань-ка рядышком, будь умницей!

— Зачем? — всё еще сжимая в руках свернутый в трубочку листок с тактико-техническими характеристиками свина, девочка осторожно подошла, куда ее попросили.

— Я тебя рядом с ним нарисую, для сравнения. Чтобы видно было, какого размера ты, и какого — свинья, — охотно пояснил дед и снова принялся за работу.

Аудитория вокруг ахнула.

Несколько минут — и на рисунке, на фоне привалившейся к стене царского дворца громадной туши появилась невысокая хрупкая девчушка в мешковатых штанах, недоеденным молью платком на голове и коротком заношенном полушубке.

— Похо-о-ожа… — хором восхитился народ.

— Старался, — скромно пожал плечами старик, сдул с картинки невидимые пылинки и попытался подняться.

Но не тут-то было.

— А ну-ка, дед, и меня с кабаном нарисуй! — сутулый мужичок с курчавой бородкой, одетый в ливрею Карбуранов, бережно положил на стопку бумаги тусклую старинную монету.

Серебряную.

Дед поджал губы и покосился на кабана, на денежку, на мужичка…

Ишь ты, какой барин выискался… Нарисуй его!.. Заняться мне больше нечем, кроме как его рисовать. У меня там еще лет четыреста не разобрано, не переведено, а он — «Нарисуй…» На холодных-то камнях сидючи, сам порисуй…

А, с другой стороны, девчонкам юбчонки купить бы не мешало… Хоть самые дешевенькие… А то, пока сами не признаются, от мальчишек их не отличишь — косы-то все состригли…

Или лучше одеяла на зиму?

Или рубашек сменку, хоть несколько?..

На одну денежку, конечно, всем не укупишь, но хоть кому-то на что-то хватит, и то хорошо…

А под зад можно и шапку подложить.

И решение было принято.

— Изволь, нарисую. Вставай, куда хочешь.

Сутулый пристроился рядом с клыками, оперся театрально локтем о рыло и застыл в героической позе заправского истребителя лесных злодеев.

Дед прищурился, зыркнул цепким глазом несколько раз с кабана на бородатого, черканул несколько меток на листе, и яростно принялся за дело.

Рисунок был готов скорее, чем первый.

И тут толпа словно взбесилась

— И меня, и меня, и меня, и нас!..

Со всех сторон деду совали деньги, продукты, вещи…

Откуда ни возьмись, появились два ящика — стул и стол — и дела пошли веселее.

Раз пять кончалась бумага, раз десять — грифель, но запасы быстро возобновлялись ребятами в ближайшей лавке, и работа продолжалась, до ломоты в спине, до сведенных пальцев, до слезящихся глаз…

Дотемна.

Когда ночь окончательно спустилась на город, и любители исторических моментов на фоне себя разошлись, прижимая к груди заветные рисунки, дед Голуб и гвардия Кыся подвели итоги трудового дня.

Искусство живописца принесло детскому крылу семьдесят девять серебряных монет, двести три медных, пять караваев хлеба, восемь десятков яиц, маленький туес меда, низку вяленой воблы, крынку молока, застывшего и ставшего похожим больше на мороженое, плетенку лука, новый пятилитровый чайник, хомут, топор, восемь иголок и бобину желтых ниток размером с большое яблоко, пару сапог, пару подшитых валенок, три пуховые шали, семь овчинных шапок, почти не ношенных, и живую курицу.

Деньги дед Голуб тщательно пересчитал два раза и сложил в одну из шапок для передачи матушке Гусе на хозяйственные расходы, а остальное решили поделить и распределить сразу, как только доберутся до дома.

— Эх, славно заработали… — вздохнул измученный, но довольный донельзя старик. — Когда у человека в жизни вдруг появляется новый чайник с иголками, связка лука с медом и настоящая несушка, чувствуешь, что день был прожит не зря!

Веселая ватага ребятишек, груженная заработанным добром и усталым дедом, двинулась в управу, тепло попрощавшись с пристроившимся среди копыт Назаром.

Его определили караулить тушу ночью: по указанию будущего правителя страны, великанского лесного злодея решили оставить на время коронации в качестве главного украшения и хорошей приметы удачного начала царствования Аспидиска Первого.

* * *

Сказать, что утром в день коронации площадь была забита народом, значит тупо промолчать.

Упасть на мерзлые булыжники мостовой не смогло бы не только пресловутое яблоко, но и семечко от него, а селедки в бочке — притча в тех же языцех — обзавидовались бы сами себе, как им, по сравнению со среднестатистическим костеем на утро Дня Медведя, в своей кадушке было привольно и просторно.

Торжественное явление нового царя народу должно было состояться ровно в десять, а пока добрые и не очень горожане стояли, переминаясь с ноги на ногу на легком декабрьском морозце, и волей-неволей, чтобы хоть как-то занять себя, разглядывали всё, что заслуживало хоть какого-то разглядывания[180].

Мрачной бурой горой возвышался у стены царского дворца крутой кабаний бок, ощетинившийся грязной коричневой шерстью, до которой не смогли допрыгнуть вчерашние любители сувениров. От любителей сегодняшних покойного свина охранял не хуже, а то и лучше, чем самого графа, отряд добывших его охотников. Уши, рыло, копыта и хвост Лесного Хозяина, должно быть в уважении к его сану, были украшены зелено-бело-черными розетками размером с дамские зонтики.

Оцепленная платформа посреди площади, стражники из отрядов всех четырех родственных покойному царю фамилий, охраняющие к ней проезд, стены и окна прилегающих домов-дворцов — всё были щедро задрапировано лентами полотна цвета графского герба. Зеленый, белый и черный, куда ни поверни голову, неотступно бросались в глаза и назойливо напоминали о доблестном Аспидиске Первом даже слепому.

На фасаде царского дворца, принадлежавшего когда-то вымершему роду Медведей, над самым парадным входом висел крот-альбинос на огромном, в несколько окон, черно-зеленом деревянном, обшитом фанерой щите, подвешенном к парапету крыши на двух толстенных канатах.

Естественно, плотно увитых черно-зелено-белыми лентами.

На помосте под навесом зябко ежился и переминался с ноги на ногу, изредка позвякивая медью, оркестр в вездесущей черно-зелено-белой гамме.

Часы на башне, звякнув глухо механикой в своей каменной утробе, методично и звонко пробили десять и, не дожидаясь реакции людей, деловито принялись отсчитывать следующий час.

— Время медведей прошло, наступило время кротов, — замерзшими губами прошептал Кондрат стоявшему ближе всех Прохору.

Тот криво усмехнулся в ответ.

Брендель задерживался.

Может, он посчитал, что поговорка «точность — вежливость королей» к царям не относится. Или, наоборот, не посчитал быть вежливым по отношению к тем, кто его ожидает. Хотя, возможно, у него появилась иная, не менее уважительная причина не прибыть на первое свидание со своим народом вовремя. Но люди, неистово завидуя яблокам, селедкам, но, больше и чаще всех, тем индифферентным идиотам, которые остались дома у растопленной печки, яростно подпрыгивали и топтались на доставшихся им на площади квадратных сантиметрах, клацая в такт зубами, еще двадцать минут.

И только когда те, у кого после многочасового стояния при минус пяти по Ремуару выкристаллизовалось нетерпение или отмерзло любопытство, стали предлагать соседям обидеться и уйти, в конце Господской мелькнуло движение, и не вошедшие на площадь и застрявшие на тротуарах этой улицы горожане закричали нестройное, но долгожданное: «едут, едут».

И торжественная процессия из вереницы экипажей, каждый запряженный не менее чем четверкой лошадей, неспешно вкатилась на площадь.

Первая карета, местами золоченая, местами просто крашенная канареечно-желтой краской, остановилась в аккурат у самой лестницы помоста. Грянула бравурная музыка. С запяток расторопно соскочили два лакея и наперегонки бросились к дверце — один открывать ее, другой откидывать лестницу, выпуская на всеобщее обозрение сначала напыженного, наряженного и напомаженного графа, потом точно такую же, только в шубе подлиньше, графиню, и только затем — Ивана и Серафиму.

У Сеньки был такой вид, словно пригласили ее не на коронацию, а на похороны.

Иван соперничал с ней по части веселости и сосредоточенно не отрывал глаз от булыжника.

Толпа разразилась жиденькими выкриками сомнительного содержания и топотом[181].

Брендели, лучащиеся самодовольством и купающиеся в собственном триумфе, не замечали ничего.

Едва царский экипаж тронулся, как место его тут же заняла карета вторая, тоже с кротом на дверце, но видом похуже, размером поменьше, и с вызывающими жалость и неловкость следами потуг на серебрение. Дверца ее распахнулась самостоятельно, и на землю спрыгнул и проделал какие-то странные, но энергичные танцевальные па Воробейник.

— Эх, скользко, пень твою через колоду! — от души провозгласил он, и публика благодарно оживилась.

— Коротча, спесь не растряси, когда вылазить будешь! — обратился министр ковки и литья в глубину почти серебряного почти ландо.

— Да ну тебя к веряве! — прорычали ему в ответ, и на покрытый ледяной глазурью камень высадился министр канавизации, в точности повторив пируэты и фуэте своего коллеги по кабинету, и даже добавив новые.

— Третий пошел! — весело скомандовал он, и тут же в его рефлекторно сомкнувшиеся объятия выскочил Щеглик — министр охраны хорошего самочувствия.

Коротча повторил свой танцевальный номер на «бис», но уже в паре.

— Так вы лесенку-то изнутрей выкиньте, дуботолы! — крикнул какой-то доброхот из зрителей, и толпа расхохоталась.

Министры, сообщив советчику, что и без беззубых знают, совету всё же последовали, и дело пошло быстрее.

Некоторые, особо ловкие фокусники Лукоморья на представлениях достают из кармана штанов сначала дюжину связанных вместе носовых платков, потом шляпу, шарф, пару валенок, кролика и новое корыто. Но и они поразились бы и перекосились пожизненно от зависти при виде мистической феерии «двадцать пять министров на шести квадратных метрах».

Доверчивый постольский люд номера с шарфом и валенками не видел никогда и, к тому времени, когда последний глава гильдии, он же министр полезных ископаемых Медьведка покидал облегченно приподнявшийся на рессорах на полметра экипаж, толпа забыла повод, по которому она сегодня здесь собралась.

— Браво!

— Бис!

— Вы там что, друг на друге сидели?

— Нет, лежали!

— А еще раз слабо?

— Если ты мое место займешь — хоть сто раз!

— Нашел дурака!

— И искать не пришлось!

— Н-но!!!.. — гневно щелкнул кнутом кучер Бренделей, и посеребренный рыдван, едва не сбив замешкавшегося Комяка, с грохотом сорвался с места.

Дальнейшее прибытие почетных гостей проходило церемонно и неинтересно.

Баронесса Карбуран, баронесса Дрягва, вдовствующая баронесса Жермон, целый табунок спустившихся с гор дворян — не родственников Нафтанаила, все со свитами, с супругами, тетками, дядьями, приживалками и прихлебателями. У всех в руках бумажки с текстом клятвы верности новому государю, сочиненной накануне Бренделем лично, и срочно розданной только сегодня утром со строгим наказом учить наизусть, во избежание разнообразных последствий в самом начале правления[182]…

Речь Иванушки была невыразительна, зато сбивчива и запутанна.

Синдром ракушки, как окрестила его Сенька, работал на все сто.

Раза два Иван поздравил от имени и по поручению костейского народа восходящего на лукоморский престол барона Бренделя, три раза называл его то наследником Мечеслава, то Нафтанаила, то рода Медведей, потом выразил надежду, что народ обманет ожидания правителя, а также горячто пожелал ему успехов и свершений на загадочном внешнеполитическом поприще мировой арены. Раз восемь он просто не добрался до конца начатого несколькими минутами ранее предложения, и даже этого не заметил.

Трудно сказать, что думали об этом остальные гости, и думали ли вообще, но Брендель пребывал на этот счет в святом неведении. Всё его нетерпеливое внимание, весь жадный интерес, все пылающие чувства были сконцентрированы только в одном направлении — на резном ларце с выпуклой, как свод храма, крышкой, покоящемся на одетой в черно-зелено-белый балахон табуретке слева и чуть позади.

После окончания речи, наконец, наступил торжественный момент водружения стального артефакта ушедшего рода на поспешно обнаженную голову едва не подпрыгивающего от нетерпения графа.

— …и право короновать первого правителя династии Бренделей… — провозгласил загробным голосом Иван.

Граф благодушно кивнул и елейно прикрыл глазки и наклонил голову.

— …получает старейшина кабинета министров страны Костей…

Серафима протянула Коротче ларец с короной.

— …его превосходительство министр Коротча…

Министр трясущейся рукой откинул тяжелую крышку, попав при этом себе по подбородку и едва не отправившись в нокаут, и сделал неверный шаг вперед.

— …министр канавизации…

— ЧТО?! — шарахнулся и вытаращил глаза Брендель, словно из ларца неожиданно пахнуло министерским ремеслом.

Царевич подумал, что граф плохо расслышал, и любезно повторил, на это раз помедленнее, почетче и погромче:

— Ми-нистр ка-на-ви-за-ции…

— ЧЕГО?!

— Мастер золотарей и мусорщиков. Глава гильдии ассенизаторов и дворников, — с ледяной вежливостью пояснила Серафима и, справедливо считая, что уж с четвертого-то раза любое объяснение могло бы дойти и до самого сообразительного монарха, махнула рукой супругу: — Давай, продолжай.

Но давать продолжать граф был отнюдь не намерен.

— Да я!.. Да вы!.. Да он!.. — запунцовел и захлебнулся брезгливым негодованием Брендель.

Но, неожиданно почувствовав на себе колючие взгляды тысяч оценивающих глаз его будущих верноподданных, дрогнул и пошел на попятную.

— А… э-э-э… какого-нибудь другого министра для этой цели у вас нет?

— Согласно всемирно устоявшимся традициям, возложение символа царской власти на царское же чело должен производить старейшина, — пожала плечами и деревянно улыбнулась Сенька. — Но, если вас что-то не устраивает…

Граф обрадовался и закивал.

— …то вступление в должность можно и отменить.

— Пусть возлагает!

Ну, что ж…

Никто на это и не надеялся…

Очень-то.

И вообще, кто сказал, что в каждой истории обязательно должен быть хороший конец?

И, если совсем уж долго подумать, то Брендель — это не самое худшее, что могло случиться с государством. По сравнению, например, с караканским игом… или с царем Костеем… даже скользкий самовлюбленный мерзавец-граф…

Остается скользким, самовлюбленным мерзавцем, с чем его не сравнивай. Только уже не графом, а царем.

Мы придумали эти дурацкие соревнования, чтобы получилось как лучше… а получилось…

Ха.

Могли бы и раньше догадаться, куда ведут кривые дорожки, вымощенные благими намерениями.

Ишь, стоит, Сахар Медович: невинные глазки, благостное личико, сладкая улыбочка…

Убила бы.

Если б было за что.

Ну, не нравился он мне никогда, не нравится, и не будет нравиться, но ведь за это голову не рубят, в тюрьму не сажают, и даже из города не прогоняют…

А зря.

— …и право короновать первого правителя династии Бренделей… получает старейшина кабинета министров страны Костей… его превосходительство… министр канавизации… Коротча!..

Коротча передал ларец в руки второму по старшинству министру — Медьведке — и осторожно-осторожно, словно пытался украсть обед у задремавшего в полглаза крокодила, опустил обе руки, нащупывая обод головного убора костейских царей…

Есть!

Острые, блестящие оружейной сталью под неярким декабрьским небом зубцы короны медленно показались над краями ларца.

По сигналу Ивана зарокотали барабаны, грянули фанфары…

Коротча взвизгнул и отдернул руки.

Корона с глухим стуком упала обратно на дно.

Порезался?!..

Все с сердитым ожиданием уставились на его пальцы, но взгляд Сеньки упал на его неестественно белое лицо, вытаращенные глаза, открытый в безмолвном ахе рот…

Встервожено, она проследила за направлением взгляда остолбеневшего министра и замерла.

Что-то шевельнулось у дальней стены?

Или показалось?

Ерунда…

Что там может шевелиться?..

— КАБАН!!!!!!!!!!..

Площадь застыла, повернула головы в сторону ожившей вдруг туши… и взорвалась.

Царь, корона, министры, помост были забыты в доли мгновения: крики, вопли, визг, ор наполнили огромный квадрат, окруженный дворцами, резанули по ушам, по нервам, по рефлексам…

Поднявшийся было кабан покачнулся… и упал в обморок.

Несколько секунд — но и этого хватило, чтобы перепуганная толпа ломанулась прочь, унося ноги, руки и всё остальное, что не было потеряно при бегстве, а гвардейцы навалились на воскресшую вдруг добычу и стали пытаться экстренно разрубить ее на порционные куски.

Как бы ни выглядели шансы на успех первого и второго мероприятия, они оказались весьма обманчивы.

Первая кампания завершилась триумфом.

Те, кто стоял близко к боковым улицам, бросились туда сломя головы с твердыми намерениями оставить между собой и так весело продолжившейся коронацией как можно больше километров.

Тем же, кто оказался прижат к стенам дворцов, деваться было некуда.

Кроме…

— Мужики, отдирай доски!!! — проревел истошный голос кого-то из гвардейцев, но и без этой подсказки солдаты рванулись в атаку на деревянные щиты, полвека прикрывавшие окна ничейных хором.

Окна первых этажей дворцов и домов превратились вдруг в двери, двери — в ворота, и сотни людей с оглушительными воплями и визгом кинулись вовнутрь, давя и сбивая друг друга. Но, к чести постольцев, едва оказавшись внутри и в безопасности, трусы, паникеры и эгоисты моментально вспоминали про оставшихся на улице и принимались рьяно затаскивать в покои и холлы рвущихся под защиту камненных стен земляков.

Пространство вокруг раздраженно завозившегося оглушенного кабана поразительно быстро очистилось до размеров большой комнаты, потом — до зала торжественных приемов, до поля для неизвестной игры в мяч и, наконец, до габаритов Дворцовой площади.

На самой площади остались только старающийся подняться на скользком булыжнике на ноги невредимый свин, поваленные в толкучке, но прворно подбираемые гвардейцами и пинками выпроваживаемые в безопасность сограждане… и помост, забитый застывшей в ужасе и нерешительности знатью.

Люди в домах, быстро осознав свое преимущество и отсутствие угрозы, облепили окна, предоставляющие хоть какой-то вид на площадь на всех этажах, мансардах, чердаках и крышах, и напряжено уставились вниз в ожидании продолжения действа.

И какой дурак сказал, что коронация — это скучно и неинтересно?

Вторая кампания — по устранению внезапной угрозы — закончилась провалом.

С таким же результатом охотники могли попытаться разрубить на порционные кусочки танк.

Кабан разъяренно захрипел, утвердился на разъезжающихся копытах, и маленькие, налившиеся кровью и злобой глазки уставились на отступивших на почтительное расстояние людей, в памяти которых был еще слишком свеж забег недельной давности по лесным дебрям.

Сломанные о непробиваемую шкуру мечи и ножи устилали булыжную мостовую вокруг зверя, словно шелуха от семечек.

Мутные свиные очи принялись отыскивать среди окруживших его приплясывающих человечков первую жертву.

— Бегите, бегите, идиоты! — Иван и Сенька хватали за рукава и пытались стащить с подмосток бестолково топчущихся на месте дворян, но проще было утащить и просунуть в одно из окон сам помост.

То ли в уверенности, что лесное чудище здесь их не достанет, то ли полагая себя выше скудоумных трусоватых простолюдинов, то ли по какой-либо другой такой же весомой причине, но гости уворачивались и вырывались из рук лукоморцев, спотыкаясь о брошенные музыкантами инструменты[183] и падая, но не сдаваясь.

И не сводили при этом преданных глаз с его несостоявшегося пока величества.

А величество тем временем изо всех сил пыталось титулу соответствовать.

Рыча и изрыгая проклятия, Брендель выскочил вперед, растолкав дворян, встал на краю помоста, нашел яростным взглядом окруживших полукругом кабана гвардейцев, взмахнул костлявым кулачком и тоненько взвизгнул:

— Мерзавцы!!! Негодяи!!! Скоты!!! Это вы всё подстроили!!! Вы за это ответите!!! Все!!! До единого!!! Шкуры спущу!!! Головы поснимаю!!! Кишки выну!!! Жилы вытяну!!! Кровавыми слезами плакать…

— Заткнись, ничтожество, — учтиво попросила его Серафима[184], спрыгивая с помоста и многословно жалея вслух, что официальное мероприятие заставило ее в первый раз за целый месяц надеть так ненавидимое ей путающееся под ногами платье[185].

— Что?.. — вытаращил глаза граф.

— Когда говорите, что думаете, думайте, что говорите, — на ходу сквозь стиснутые зубы перевел ему Иван, соскочил вниз и вприпрыжку помчался к тому месту, где среди брошенных шапок и обувки видел сверху потерянную кем-то из героически разбежавшейся графской стражи алебарду.

— Что?.. — еще раз уточнил граф Аспидиск, и тут же вскрикнул: — Мой меч!.. У нее мой меч!.. Моего деда!.. Прадеда!.. Отдай, воровка!.. Вернись!..

Но ни лукоморцам, ни охотникам было уже не до него: когда на тебя в лобовую атаку летит, хрипя и роняя слюни, разяренная пятиметровая свинья с шестью огромными клыками, на свина поменьше внимания обращать перестаешь.

— Разбежались!!! — крикнул кто-то, как будто отважные свиноборцы нуждались в специальной на это команде, и люди прыснули в разные стороны, как растревоженные щукой мальки.

Кабан растерянно остановился, словно решая, за кем первым броситься…

Но это было секундное затруднение.

В самом центре каменной человеческой поляны стояло что-то массивное, пестрое, колышущееся, выкрикивающее сверлящим нежный слух визгливым фальцетом…

— Бегите, остолопы!!! — только и успел проорать кто-то из гвардейцев, как кабан, словно осадное орудие, налетел на вычурную деревянную постройку, и та исчезла в вихре щепок, обрывков ткани и исступленных воплей.

Кабан метался по груде разбитых досок и мусора, в которую превратился гордый недавно еще помост, словно искал там кого-то, от кого зависела его свиная жизнь, и оглушенные, растрепанные дворяне, не придавленные еще обезображенными деревяшками, запоздало разбегались и расползались из-под его безжалостных копыт и клыков.

То есть, те, кто еще мог разбегаться.

Или хотя бы расползаться.

В крутой, яростно вздымающийся бок зверя ударилась и отскочила алебарда. Потом вторая, третья…

— Ты, шашлык недожаренный!.. — откуда ни возьмися, перед самой мордой чудовища возник Кондрат и попытался засадить обломок меча свинье в глаз.

Кабан всхрапнул, мотнул рылом, и гвардеец кубарем отлетел на десяток шагов и поехал спиной по льду.

Свин бросился за ним.

— Иди сюда! Сюда иди! Меня возьми!.. — подскочили к нему с разных сторон сразу трое, во главе с Иваном, но кроме наглого недобитого обидчика, для монстра сейчас не существовало никого.

Буксуя и поскальзываясь, Кондрат ухитрился увернуться от жутких клыков в последний момент, вскочил на ноги и бросился бежать.

Чудовище — за ним.

Все, кто рисковал встать на его пути, так и не смогли отвлечь свиное внимание ни на мгновение. Ни остатки оружия, ни крики, ни оскорбления[186] — ничто не могло свернуть кабана, несущегося, будто одержимый, по пятам за злосчастным гвардейцем. Нитка с иголкой по сравнении с ними казались чем-то несогласованным и разобщенным. Куда бы ни метнулся человек, в расстоянии нескольких шагов за ним мчалось горячее зловонное дыхание зверя. Пару раз гвардеец падал, поскользнувшись, и только чудо уберегало его от острых как копья копыт и разверстой пасти.

Если бы лед не был беспристрастным соперником для них обоих, безумная гонка кончилась бы давно и печально-предсказуемо.

— В парадное, беги в парадное!!!.. — давно потерявший право и лево солдат вдруг почувствовал, как его схватили за рукав, и что было сил дернули вбок. — В парадное!!! Он там застрянет!!!..

— Где?!.. — с загнанным хрипом вырвалось из задыхающейся груди, но неизвестный советчик не отвечал, и продолжал тянуть.

— За мной!!!

И тут Кондратий припустил, как не бегал никогда, и не думал когда-либо, что человеческие ноги вообще способны на такое, ибо в спину его ткнулось жесткое рыло и зубами вырвало клок овчины из уже лишившегося ранее левого рукава тулупчика.

— Быстрей!!!

— Бы-стрей!!! Бы-стрей!!! Бы-стрей!!! — скандировали окна, чердаки и крыши.

— Быстрее-е-е-е-е-ей!!! — вопили гроздьями повисшие на водосточных трубах мальчишки.

— Быстрей, быстрей!!! — орали собраться по поломанному оружию, которых монстр показательно игнорировал последние пять минут.

Кондрат напрягся, рванул за волокущим его за собой спасителем, что было мочи…

И перед самым его носом вдруг выросли ступеньки. Голова по инерции въехала в нижнюю, обледенелый булыжник ударил со всего размаху его в грудь и в живот, и вышиб дыхание. Перед глазами все закрутилось, и последнее, что он увидел, была накрывавшая его поросшая пегой щетиной гора.

— Не-е-е-е-е-ет!!!.. — перекрывая вопли сотен глоток, прорвался над площадью и крышами один отчаянный женский голос.

И тут же — другой:

— Пень тебе в рыло, а не Кондраху!!!..

И из окошка на карниз четвертого этажа, отодрав остатки шелковых, расшитых золотом юбок, выскочила Сенька в черных лосинах, с мечом наперевес и исступленно атаковала черно-зелено-белые канаты, удерживающие разрисованный герб Бренделей.

Несколько ударов, сильных и быстрых, как молния… всеобщих ах… грохот…

И огромный щит обрушился всей своей деревянной тяжестью на голову рассвирепевшей свиньи.

Кабан вздрогнул, недоуменно скосил глаза на пятак, вопросительно хрюкнул и рухнул наземь.

— Ур-а-а-а-а-а-а!!! — взорвалась аудитория.

— Кондрашенька!!!.. — залилась слезами то ли горя, то ли радости на пятом этаже дворца Находка, припав к закованной в гипс руке Спиридона.

— Помогите оттащить!.. — заорал Иван, и гвардейцы со всей площади и зрители с первых этажей кинулись разбирать завал: герб отдельно, свинья отдельно.

Под жестким поросячьим брюхом лежал оглушенный и придавленный, но живой Кондрат.

Когда руки друзей подхватили его и понесли, он очнулся.

— П-поставьте… н-на место… — недовольно пробормотал гвардеец и сделал попытку вырваться. — Что я вам?.. Спиря?..

— А ты стоять-то можешь? — заботливо склонился над ним Наум.

— З-заодно… и п-проверим…

Толпа остановилась и бережно установила пострадавшего на ноги.

— Ну, как? — обеспокоенно поинтересовался Панкрат.

— Б-башка трещит… а так — нормально… вроде… — приложил руку ко лбу, прислушался к остальным ощущениям и должил Кондратий, покачнулся и словно невзначай оперся на руку Ивана. — А что с кабаном?..

Поверженный зверь, про которого в спасательной лихорадке все забыли, лежал неподвижно там, куда его оттащили.

И внимательно смотрел на улизнувшую жертву недобрым красным глазом.

— Живой!!!..

Добровольных помощников как ветром сдуло.

Гвардейцы схватились за бесполезное оружие.

Находка — за сердце.

Спиридон — за костыль.

А кабан шевельнулся, оскалил зубы и, не сводя мстительного взгляда с побледневшего Кондрата, стал пытаться подняться.

— План прежний — за кем он бросится, убегает в парадное, — торопливым шепотом, словно опасаясь, что зверь его подслушает, тараторил Иванушка тихо расходящимся веером гвардейцам.

— Угу, — кивнули головой солдаты.

Кабан тоже кивнул, и издевательски прихрюкнул.

— У-у, параз… — начал было сообщать ему свое мнение Захар, как с Господской улицы донесся душераздирающий вопль — сначала один, потом второй, и через секунду вся аудитория — лоджии, партер, бельэтаж и галерка на крышах подхватила его.

— МЕДВЕДЬ ИДЕТ!!!..

— Что?.. — растерянно заморгал Иванушка, и глянул в поисках объяснений на первого попавшегося[187].

Тот, словно поняв, о чем кричали люди, мгновенно остановился, проворно обернулся и зашарил хищным взглядом по впадающим в площадь улицам.

— Это шутка такая? — растянул разбитые губы в вымученной улыбке Кондрат и нервно сжал в кулаке подобранную минутой раньше пику.

— Ухихикаться можно, — замогильным голосом отозвался Фома.

А кабану, похоже, стало не до шуток.

Щетина на грязном горбатом загривке встала дыбом, глазки прищурились, зубы угрожающе оскалились, в горле зародился сиплый булькающий звук, похожий на рычание, а переднее копыто неровно забило по мостовой, с каждым ударом разбрызгивая секущие осколки льда и камня.

С Господской донесся и окатил замершую в ожидании страшного и невероятного площадь громоподобный вызывающий рев, от которого задрожали стекла, завибрировал воздух и затрепетали зрители.

Кабан всхрапнул, набычил голову и устремился на вызов.

И, как две стихии, как две ужасные разрушительные природные силы, одолеть которые не дано никому, а тем более, простому смертному, звери сошлись в смертельной схватке, словно вся их прошлая жизнь проходила и была подчинена одной лишь цели — дожить, дотянуть, дотерпеть до этого самого судьбоносного момента, когда в одном поединке решится всё, сразу, окончательно и бесповоротно, на веки вечные.

Словно завороженные, замерли люди в дворцах, застыли в благоговении гвардейцы вокруг, затихли даже воробьи под крышами, затаив дыхание взирая на битву двух лесных гигантов.

Медведь был силен, но откормленному сытому борову он был не ровня. И кабан медленно, тяжело, с ранами, кровью и потерями, но одолевал его. Сначала это было с трудом заметно в клубке яростно переплетенных тел, но спустя минуту, две, три стало отчетливо видно, что медведю долго не протянуть.

Когда противники остановились, чтобы перевести дух, и схватка замерла на несколько мгновений, люди сочувственно охнули:

— Тошшой-то какой!..

— Шерсть свалялась…

— Больной он, что ли?..

— Где ж ему свинью-то одолеть!..

— Не выдюжить, бедняге…

Кабан, словно услышав их слова, радостно взрыкнул и кинулся в атаку.

Мишка отступил, поскользнулся, упал, изворачиваясь и скаля грозные клыки, но было поздно: кабан наскочил на него и впился желтыми зубами в мохнатое горло.

Народ вскрикнул, и тут из толпы гвардейцев, исступленно крича что-то яростное, дикое, неразборчивое, выскочил Кондрат. Не помня себя, он бросился на торжествующе оскаленное рыло, что было сил, вонзил в красный, горящий восторженной злобой глаз пику, и повис на древке, загоняя его всё глубже и глубже.

Изумленный кабан разжал зубы, пронзительно взвизгнул — словно гвоздем по стеклу — и неистово замотал башкой, пытаясь освободиться от раскалывающей мозг внезапной острой боли, и вдруг рухнул на бок и отчаянно задергался.

Потом замер.

Из жуткой оскаленной пасти полилась, растапливая лед, черная кровь.

Гвардеец висел на пике, судорожно вцепившись в древко и тяжело, прерывисто дыша, будто это не медведь, а он сам только что схватился со свирепым монстром в беспощадном бою, и ему, а не медведю рвали горло жуткие зубы и громадные бивни…

— Кондрашенька!!!.. — застывшую тишину разорвал отчаянный вопль.

Солдат вздрогнул, оглянулся, и заметил мчащуюся со всех ног к нему Находку, несущихся за ней галопом друзей, но ближе всего — руку протяни, и дотронешься — он увидел поднявшегося на дыбы и нависшего над ним медведя.

Того самого.

Маленькие ушки его были прижаты к огромной башке, сквозь стиснутые оскаленные зубы прорывался отдающийся в костях рев, а в слезящихся, налитых кровью глазах брызгало искрами и металось больное бузумие.

Гигантская лапа занеслась над его головой для удара.

Первого и последнего.

— Нет!!!..

И вдруг медведь взвыл от боли, присел и, позабыв про окаменевшую от испуга жертву, яростно повернулся к посмевшему напасть на него с тыла храбрецу… и опешил.

Смельчаку было от силы полгода, но отваги и доблести ему было не занимать.

При виде озадаченной морды противника, бесстрашный Малахай отцепился от медвежей ляжки, поднялся на задние лапы, угрожающе взмахнул передними и грозно зарычал.

Громадный медведь ошарашено отступил на шаг, затряс головой, и из пасти его стал вырываться глухой рваный рев.

Но так просто от медвежонка было не избавиться. Он подвинулся вперед на три своих шага и яростно зарычал прямо в хмурую морду большого зверя, угрожающе скаля мелкие, но острые зубки.

— Малахай, Кондрат, я иду, иду!.. — задыхаясь и хватая ртом обжигающий холодный воздух, октябришна проехала последние метры на животе и с разгону врезалась головой в переднюю лапу, толщиной и, кстати, жесткостью не уступающий стволу иного дерева.

Лучшая защита — это нападение, пришел к такому же выводу и Малахай, и с новой энергией принялся грызть, кусать и рвать шерсть противника.

Медведь при виде растущего на глазах численного превосходства попятился, ошалело моргнул, словно хотел обиженно протянуть «Так нече-е-естно!», но тут же снова отчаянно взревел и взвился на дыбы.

На передней лапе у него повисла ученица убыр.

— Находка!.. — подскочил Кондрат и схватил ее за талию. — Отпускайся, я держу!.. Скорей!..

Девушка послушно разжала руки, но вместо того, чтобы повиснуть на шее у своего спасителя и ждать перемещения в безопасное место, впилась сверлящим взглядом в глаза чудовища и резко выбросила вперед ладони.

— Стой!!!

И могучий зверь, властелин леса, равному по силе которому теперь не было, замер по ее команде, как вкопанный, а потом тихо опустился на четвереньки, растерянно потоптался, отрывисто бормоча что-то неразборчивое и жалобное, улегся на мостовую, прикрыл глаза, и затих.

Не обращая внимания на пододспевших с оружием людей, на выкрики и ахи из окон, Находка опустилась на лед подле огромной мохнатой головы зверя, обняла ее руками, припала лбом к его лбу, и заговорила, зашептала что-то плавно-певучее на своем, октябрьском наречии.

Из всего переливчато журчащего потока ласковых, успокаивающих, обволакивающих, убаюкивающих незнакомых слов Сенька уловила и поняла только одно, повторявшееся почти постоянно.

Гондыр.

— Гондыр?.. — недоверчиво повторила она шепотом.

Но Иван и Кондрат, стоявшие в ней ближе всех, услышали.

— Это он — гондыр? — с каждой секундой понимающий всё меньше и меньше Кондрат нахмурился, и кивнул в сторону неподвижной бурой горы, с которой обнималась октябришна и к которой прильнул, как к родной, Малахай. — Его так звать?

— Нет. То есть, да. В смысле, нет, — доходчиво объяснила царевна. — Короче, когда мы были в стране Октября… как раз на следующий день, когда мы встретили вас в лесу блудней и отправили на поиск Ивана…

Через несколько минут короткая история с размолвкой убыр и гондыра была рассказана, а местами даже показана в лицах.

Гвардейцы переглянулись.

— А у нас он что делает? — выразил всеобщее недоумение Прохор.

— Проснется — спросим, — пожала плечами Серафима.

А, между тем, чердаки, мансарды, балконы, окна и дверные проемы стали постепенно пустеть: видя, что прямая угроза как будто миновала, на старые позиции неспешно и осторожно стали возвращаться зрители.

И не только.

Груда обломков в центре площади зашевелилась, зашушрала и, выпутываясь из обрывков декораций и строительного мусора, на свет белый показался граф.

Он обозрел театр почти военных действий мутными, слегка расфокусированными очами, и взгляд его остановился на неподвижно растянувшемся кабане, прикорнувшем рядом медведе, обнимающей его девушке, и группе ее поддержки[188].

— Свинью… убили?.. — хриплым то ли от продожительного неиспользования, то ли от не менее продолжительного ора голосом каркнул Брендель и тут же закашлялся.

— Убили, — неохотно повернулся к нему Кондрат.

— А… вторую скотину?

— Это не скотина! Это медведь! — не задумавшись ни на мгновение, рявкнул Кондрат.

— Ты на кого голос повысил, смерд!!! В кандалах сгною!!! В тюрьме!!!

— Ваша светлость… — начал было Макар, но граф не дал ему договорить.

— А вы чего раззявились?! Добейте его! Живо! Пока я вас!..

Из тона графа было непонятно, кого конкретно он требовал добить, но не исключено, что медведь временно отошел на втрой план.

— Послушай, ты…светлость… — Кондрат, которого, несмотря на плохо прикрытое желание Бренделя никто не спешил добивать, недобро прищурился, сжал кулаки и двинулся к обломкам. — А ты кто вообще такой, чтобы нами командовать?!

— Кондраш, потерпи, успокойся… — протянул к нему руку Фома, но было поздно.

Его друг разозлился не меньше самого графа, и ни терпеть, ни тем более успокаиваться теперь не собирался.

— Кондрат, постой, я сейчас всё улажу! — припустил за ним и Иванушка, но гвардеец только отмахнулся:

— Кабана я завалил, медведь меня не тронул, а уж с кротом-то как-нибудь справлюсь.

Иванова гвардия, выбравшиеся вновь на площадь зеваки, вынырнувшие из убежищ министры, опасливо вылезающая из укрытий и обломков знать — все, как ручейки в котловину, стевались к помосту, чуя неотвратимо приближающуюся кульминацию событий.

— Что?!.. — взвился Брендель. — Как ты сказал, подонок?! Кто я?.. Крот?!.. Да будь я — нея, если ты у меня на всю жизнь не запомнишь, что твой царь…

— Кошкин хвост ты, а не царь[189]! — Кондрат, набычившись, пер на графа без малейшего представления о том, что будет делать, когда, наконец, дойдет, но с целеустремленностью десятка суперкабанов.

— Ах так?!..

Его рассвирепевшая светлость рванулась было вперед, чтобы своими руками если не задушить наглеца, то поотрывать у него все пуговицы[190], но вдруг нога графа за что-то зацепилась, и он повалился носом об лед под дружный одобрительный смех густеющей на глазах аудитории.

— Ах, так?!?!?!..

Взбешенный Брендель вскочил на ноги, сыпля проклятиями, которые приличному царю и знать не полагалось, яростно пнул уронившее его монаршье тело препятствие, и из-под расколотой доски на голый булыжник вылетело нечто, напоминающее небольшой ящик.

Из которого на лед с пением вынимаемого из ножен меча выкатилась стальная корона.

— Я вам не царь? — ликующе оскалился граф, метнулся за ней, и подхватил неспешно удаляющийся артефакт дрожащими от нетерпения и возбуждения руками. — Глядите!!! Глядите все!!! Пусть каждая свинья знает, кто теперь в стране хозяин!!! Я!!! Я — царь! А вы — мои слуги! Лакеи! Рабы! И моя воля в этой занюханной дыре — закон!!!..

Торжествующе хохоча, Брендель поднял над своей головою обеими руками царский венец — чтобы все видели — и неспеша, упиваясь долгожданным моментом и пьянея от осознания собственного величия и всемогущества, опустил себе на голову.

И пропал.

Пустая корона, без царя в ней, с тяжелым звоном упала на камни, поплясала несколько кругов, спохватилась, что несолидно, и остановилась.

Толпа ахнула, отшатнулась, и тут же качнулась вперед, чтобы разглядеть своими неверящими уже ничему глазами, видят ли они и в самом деле то, что видят?

Не менее потрясенный Кондрат, а за ним по пятам Иван, Сенька, Макар и вся остальная гвардия кинулись к месту невероятного явления, добежали до бесхозного артефакта, и застыли на месте.

Ибо в середине короны, как в клетке, ползал-тыкался в холодную сталь подслеповатой мордой большой белый крот.

— Так вот какого цвета бывают кроты, пока не запачкаются… — удивленно покачал головой Фома.

— Откуда тут… И где тогда… — слабо начал было Иванушка, и смолк.

Озарение ударило его и остальных свидетелей дива как полмешка кротов.

— Брендель?..

— Это — Брендель?..

— Где — Брендель?..

— Да вон же!..

— КРОТ?!..

— Он превратился?..

— Он действительно превратился?..

— Чудеса-а-а…

— Не может быть!..

— Но почему?!..

— Что случилось?..

— Он же выполнил все условия клятвы!..

— Он же подписывал ее собственноручно!..

— Он же…

— Нет.

— Что?.. — не сразу дошло до Ивана. — Чего нет?

— Я говорю, он не подписывал ее собственноручно, — тихо проговорил Кондрат, не сводя взгляда с беспрестанно и безуспешно пытающегося избавиться от предела своих мечтаний, превратившегося в предел его вселенной, крота.

— То есть как — не подписывал?.. — непонимающе нахмурилась Серафима. — Мы все при этом присутствовали, я, Иван, бароны, их музыканты, знаменосцы… да полстраны там было!.. И… Ты!.. Ты ведь там тоже был, и стоял рядом с ним…

— Да, — сконфуженно втянул голову в плечи гвардеец. — Он ведь тогда с лестницы упал, помните? И сказал мне, что у него рука болит, и что он перо держать не может…

— И он попросил, чтобы вместо него клятву подписал ты?!

— Н-ну да… — виновато втянул голову в плечи Кондрат, и тут же вскинулся и принялся оправдываться:

— Ну, и что тут такого? Я же его имя вписал, как он попросил, не чье-нибудь!..

— Кондрат?.. — легкая рука легла ему на плечо, и солдат обернулся.

— Находка?..

— Кондрат, в магии ведь всё равно, чье имя написано. Важно, чьей рукой. А ты не знал разве?

— Я?.. Да откуда?!..

— Так что же это получается, люди добрые?! — ошеломленно обвел веселым взором вставшую за их спинами нетерпеливым монолитом толпу Макар. — Что граф тут — не пришей кобыле хвост, а четвертым претендентом на корону всё это время наш Кондрат был?!

— Но он же только руку приложил, а заданий-то, как бароны, не выполнял! — протиснулся сквозь передний ряд Коротча.

К нему, пыхтя и работая локтями и коленками, присоединились Воробейник, Комяк, Медьведка и весь почтенный кабинет министров до человека.

— Вот, вопросов он, к примеру, не отгадывал, — попробовал возразить канцлеру Щеглик.

— На три вопроса ответи, второе место! — гордо сообщил всем окружающим Фома[191].

Комяк задумался, вспоминая следующее задание:

— Кабана свинского не…

— А кто же еще его уложил, как не он? — хитро подмигнул Прохор.

— Развлечения… — неуверенно оглядел коллег Воробейник.

— Да если то, что мы сегодня на площади видели, не развлечение первый класс, я остатки помоста с чаем съем! — расхохотался Наум.

— А дичи к пиру он не…

— А ты, начальник пирожков, глаза-то разуй: в ком мяса больше, в зайчишке завалящем, или в том борове? — накинулся на министра хлебобулочной промышленности Егор.

— Так что ж это получается?.. — растерянно оглядел улыбающуюся во все имеющиеся в наличии зубы аудиторию Иванушка. — Что Кондрат в состязаниях участвовал, и все условия выполнил?.. И он может?..

— Нет, не все, и нет, не может, молодые люди, — раздалось сзади авторитное контральто, и в круг вплыла роскошная соболья шляпа с чучелом тетерева на ней, а под шляпой, естественно — вдовствующая баронесса Жермон. — Не все. Я, конечно, ничего не имею против вашего юного победителя свиньи и укротителя медведей, но я вижу, к чему ваше высочество клонит, и хочу напомнить, что случается с теми, кто нарушает условия составленной вами так хитро клятвы.

— А каким таким условиям он, по-вашему, не соответствует? — уперла руки в боки царевна.

— Самому первому, ваше высочество, — снисходительно глянула на нее сверху вниз бабушка Удава. — В первой же фразе подписанной претендентами на престол клятвы вы заявили…

Матриарх извлекла из кармана сначала трубку, потом сумочку, и только за ней — сложенную в четверо бумагу.

— Цитирую, — звучно произнесла она, и все затихли, как тогда, на площади, при подписании присяги.

Баронесса удовлетворенно кивнула и продолжила:

— «Я, претендент на престол царства Костей по праву наследования…» ну, и дальше прочие обещания и условия. Но вы сами постановили, что победитель должен быть не просто абы каким желающим занять освободившееся после узурпатора место, а претендентом. По праву. Наследования.

— Да какая разница… — возмущенно загомонили было гвардейцы, но баронесса сделала нетерпеливый жест и невозмутимо продолжила.

— Нет-нет, вы меня неправильно поняли, молодые люди. Повторюсь, что ничего против этого военного я не имею. По сравнению с белым кротом кто угодно будет хорошим правителем. Но я не хочу, чтобы такой обаятельный молодой человек оказался с нашим Бренделем в одной клетке. Или еще чего похуже.

— И что же теперь?..

На веселый еще пару минут назад круг опустилось неловкое молчание.

Которое нарушил Иванушка.

— И что же теперь получается? — обвел он отчаянным взглядом собравшихся-выбравшихся из-под обломков дворян, министров и друзей. — Что у страны опять нет…

— Кондрат! Ваше царственное высочество! Иван! Ребята! Он очнулся!.. Он пришел в себя!.. Он его узнал, узнал, узнал!!!.. Он его помнит!!!.. Он всё рассказал!!!.. Он прочитал!!!.. — звонкий радостный крик октябришны разорвал натянутую тишину вокруг странной ситуации как старую оберточную бумагу.

— Кто?..

— Что?..

— Кого?..

— Кто узнал?..

— Кто вспомнил?..

— Что прочитал?..

Толпа поспешно откачнулась, сжалась, расступилась, чтбы не сказать, шарахнулась, и по образовавшемуся проходу со счастливой улыбкой на лице к озадаченному не по силам консилиуму по внутриполитическим вопросам проследовали Находка, Малахай, дед Голуб с ворохом свитков подмышкой, и толпой пострелят с такими же кипами в объятиях, а за ними…

За ними на задних лапах, слегка покачиваясь, будто пьяный, или больной, шел огромный, худой медведь с тусклой свалявшейся шерстью и поразительно живыми глазами.

Гондыр.

Человек-медведь.

Истинный Хозяин Леса.

Бабушка Удава, выронив бумажку, проворно отпрыгнула на кучу досок, меньше часа назад еще бывшую помостом, за широкие спины гвардейцев, Иван сделал шаг вперед, Сенька — за ним, Кондрат протянул руки к Находке, но очутился в суматошных объятиях Малахая.

Дед с командой, не спуская на всякий случай глаз с лесного гостя, быстро перебежали к солдатам, и Кондрат с малолетним мишуком с одного бока и с рыжеволосой девушкой — с другого оказался лицом к лицу с гондыром.

Тот остановился перед человеком, опустился на четвереньки, наклонил тяжелую голову и вгляделся в его лицо. Потом вздохнул и отвел глаза, словно стыдясь.

— Прости гондыра, человек… — густым шершавым басом проговорил он и положил голову на землю, у ног солдата. — Обманул злой человек гондыра… а гондыр — глупый… поверил… а не почуял вовремя… сердце своё не послушал… душу свою не послушал… Прости, если сможешь… брат…

— Б-брат?.. — последнее слово почему-то поразило Кондрата больше всего. — Почему — брат?.. Кто брат?..

— Гондыр — медведь-человек. А Медведь — человек-медведь. Гондыр Медведя обидел… убить хотел… плохо это. Стыдно. Позор на весь род гондыров.

— Медведь-человек-медведь? — непонимающе пробормотала Сенька. — Это вроде «товар-деньги-товар»?

— Медведь — это семьи братьев гондыра имя, молодой человек, — перевел в ее сторону умный серьезный взгляд хозяин леса.

— Я д-девушка, — механически поправила царевна.

— Человечица, — поправился и гондыр.

— Расскажи всем, гондыр Батыр, что случилось, когда тот злой человек тебя в стране Октября нашел! — горячо и нетерпеливо зашептала ему на ухо Находка.

— Да, — медленно кивнул гондыр, помолчал, словно собираясь с мыслями, и неспешно продожил: — Гондыр в стране Октября тогда жил. В Светлом лесу. Пришел однажды к гондыру человек. Не наш. Не октябрич. Маленький человек. Без шерсти на голове. Без клыков. И без глаза одного.

— Костей!.. — тревожно пробежало по толпе.

— Костей у него много было, — согласно кивнул Батыр. — Очень тощий. Сказал он мне, что с севера пришел. Что лес у них один нехороший человек вырубить хочет. Лесных жителей убить. Ручьи осушить. И что на него управы нет. Кроме гондыра, никто нехорошего человека убить не сможет. Гондыр пошел с ним. Ночами шли. Одноглазый сказал, чтобы нехороший человек не узнал раньше времени. До пещеры дошли. Одноглазый ждать там велел, пока он нехорошего человека к гондыру не приведет. Еды какой-то оставил. Дурной еды. Гондыр ее поел — сам как дурной стал. Не почуял узы… Ранил того человека — едва его друзья унесли… Гондыр всё как одурманенный был, догнать хотел — не догнал… Потом пришел одноглазый, сказал, что плохо гондыр сделал, что раненого не добил… Но приведет он брата того нехорошего человека. И чтобы гондыр снова не оплошал, сказал, а не то лес погибнет, жители лесные погибнут, жители ручьев погибнут… И еды своей опять оставил…

Батыр замолк, а Находка положила ему руку на плечо и продолжила рассказ за него, тушуясь, сбиваясь, но не сворачивая с пути истины:

— А потом Костей Мечеслава к нему привел, вроде, как медведя добить бешеного, что всех запугал, и брата его, царя Нафтанаила, поранил. Батыр ему всю грудь разорвал одним взмахом… я сама у него эти шрамы видела… когда его мечом ударили…а я лечила…Кондратия, то есть… Мечеслава… вот его, — и во избежание недопонимания, ученица убыр энергично ткнула пальцем в стоявшего рядом притихшего и бледного гвардейца. — Охотники другие разбежались, как зайцы трусливые, его умирать бросили. А потом Костей то ли передумал, то ли еще чего, а в рядошнюю деревню на излечение Мечеслава утащил, спрятал, и Батыра с собой забрал. На деревню ту заклятье наложил, что без его ведома кто из нее уходить будет, ста шагов не пройдет — обратно вернется… А через сколько-то времени Костей снова пришел, и в той избе, где Мечеслава выхаживали, как темнеть стало, заперся. А к утру вся деревня… дотла сгорела… и жители… все… тоже… Все несытями обернулись… А Батыр там остался — то ли жив, то ли мертв — сам не понимал… и сколько времени прошло — не помнил… А недавно вдруг как проснулся… ничего не помнит… ничего не соображает… всё чужое, всё незнакомое… в голове — как пожар лесной. Всё мечется, все гудит, всё пылает, и ничего не понять-не разобрать… И вот встал он тогда, да пошел. Чуял, что тянет его куда-то… что найти кого-то должен… а куда… и кого…

— Это он Мечеслава найти хотел? — сочувственно склонил набок голову Медьведка.

— Нет, он про Мечеслава тогда и не вспоминал даже… Он кабана искал.

— Кабана?.. А при чем тут?..

— А это, когда ты закончишь, девонька, я людям расскажу, — похлопал Находку по руке дед Голуб и встряхнул свои летописи. — Это, и еще много чего интересного, что мы, костеи, за столько времени позабыть успели. А ты пока дальше рассказывай, что тебе… гондыр Батыр… поведал.

— Так я уж почти всё рассказала, — смущенно пожала плечами октябришна и опустила очи долу, не глядя на потрясенно застывшего Кондрата. — Кабана он всё не мог отыскать, потому что тот на одном месте редко оставался. А вот вчера почуял, где он, и тут же в путь отправился. Сегодня, вот, прибыл… И когда Кон… Мечеслав помог ему того борова жизни лишить… он его не признал… И если бы не Малахая заступничество…И как догадался ведь, косолапушка моя проказливая…

Голова медвежонка как специально оказалась у нее под рукой, Находка наклонилась и от всей души чмокнула настойчивый мокрый черный нос, вытерла глаза и продолжила:

— А я его в окошко сразу признала. Все «медведь», да «медведь», а я мигом увидела: не медведь это, а гондыр. Нешто я гондыра от медведя отличить не могу! А этот еще и муками мучался, сердешный… В стране Октября-то их магия с магией Октября-батюшки переплетена-перемешана, как одно единое, а тут нет ее, вот ему плохо и стало. А мое волшебство — оно от хозяина-Октября дается, вот поэтому я и смогла ему помочь… А то бы никак. И сам бы погиб, и людей бы сколько сгубил, страдалец…

— Прости гондыра, брат… — еле слышно прошептал у ног Кондрата Батыр. — Не простишь — жизни гондыру не будет… Совестно… Позорно… Глупый гондыр… глупый… глупый…

— Да что ты, Батыр, не думай даже… — пробормотал наследник рода Медведей, опустился на колени, обнял громадную лохматую, покрытую репьями, струпьями и засохшей кровью голову гондыра и прижался к ней щекой — словно пропавшего родича встретил.

Гондыр заскулил, словно всхлипнул.

Кондрат закрыл глаза и вдохнул запах леса, запах зверя, запах его боли, одиночества, мучений, раскаяния и… чего-то еще… чему названия и имени подобрать не мог, но от чего сладко и призывно защемило сердце, и захотелось смеяться и жить.

— Что ты… что ты… не надо… Бедный ты, бедный… Я не держу на тебя обиды… Не ты один такой… — торопливо и сбивчиво зашептал он в мохнатую щеку, но был уверен, что Батыр слышит его, каждое его словечко, каждый вздох, чувствует каждый взгляд. — Не тебя одного Костей…одноглазый… обманул… И вовсе не глупый ты, а доверчивый… и добрый… Поднимись… Прошу тебя… Нет на тебе вины… Ведь я тебе брат… И ты мне… брат… Я теперь узы наши… чую… Брат… мой…

— Брат… — просветленно выдохнул Батыр и заплакал.

— Брат… — сорвался голос Мечеслава, и он уткнулся лицом в грязную шерсть Батыра и застыл.

— Так, стало быть, наш Кондрат — тот самый недоеденный царевич и есть? — повернулся почему-то к изумленным лукоморцам не менее изумленный Макар в поисках подтверждения.

— П-получается, что так… — растерянно пожала плечами царевна, поспешно отвернулась и мазнула кулаком по глазам.

— А я?!.. — раздался за спиной гондыра возмущенный голос и стук костылей. — А я тогда чего же?!..

— Спиря!..

— Вернее, не чего же, а за что же?..

— Спиря…

— А ведь и верно, — захлопал глазами Иванушка. — А как же портрет… сходство… и родинки… Самое-то главное ведь родинки!.. Это ж всё есть, нам же это не приснилось!..

И тут из нестройных рядов дружины Кыся выступила, теряя порученные свитки, Мыська, пунцовая, как перезрелый помидор, и с потупленным взглядом.

— Это всё из-за меня, дядя Спиридон… Ты прости меня… пожалуйста… — едва слышно шепнула она и опустила голову еще ниже.

— Ты?! — обернулись к ней все, кто был в курсе истории с картиной и дофином.

— Что ж ты на себя-то наговариваешь, девонька, причем тут ты-то? — недоуменно затряс головой дед Голуб.

— Нет, это вправду я виновата…Только я… Когда мы с тетенькой верявой картину с рыбой искали, я ведь ее первая нашла, в закоулке… Гляжу — а парень тот с саблей на дядю Спиридона чуток похож…Но не совсем… И тогда я… ну, чтоб уж совсем походил… как две капли… тому парню угольком родинки подрисовала… и бороду погуще сделала… Нечаянно… Но ведь красиво получилось… шибко похож сразу стал… как настоящий… — и без того тихий, не громче мышиного писка, голосок Мыськи сошел на нет, а подбородок незаметно опустился на грудь.

Ошарашенный Спиридон перевел отчаянный взгляд единственного неподбитого глаза с Мыськи на старика, потом обратно, потом на свой гипс, костыли, лангеты и прочие шины, быстрая инвентаризация трещин, кровоподтеков, шишек и шрамов пробежала в его мозгу, и очи его — и битое, и небитое — невольно увлажнились.

— Ну, спасибо тебе, девочка, — только и смог проговорить он.

И тут из толпы на авансцену вырвалась взволнованная девушка в синей шали и ржавого цвета кургузом тулупчике.

— Спиренька!.. Спиря!.. Так ты, выходит, не царь?..

Гвардеец встревоженно уставился на нее.

— Н-нет… А тебе… царь был нужен?..

— Ду-у-у-урень!.. — кинулась на шею ему невеста, обняла и взволнованно заговорила: — Ты думаешь, я хочу остаться вдовой, еще замуж не выйдя? А уж когда выйду, так уж тем более не хочу! Пусть царствованием занимаются те, кому это на роду написано, а мы себе что-нибудь поспокойнее, полегче да побезопасней выберем. Ты вот, вроде, говорил, что по военной части пойти хочешь?..

— Угу… — хотел ответить что-то более членораздельное Спиридон, но Ластонька ему такой возможности не предоставила.

— Не подглядывайте, — ухмыльнулся Фома и демонстративно повернулся к деду Голубу со штабом переносчиков анналов. — Ты нам, дедуля, вроде что-то рассказать обещал, чего все, кроме тебя, забыли?

Старик намек понял и энергично принялся за просвещение темных народных масс.

— Первые люди, наши предки, что пришли в эти земли, поселились на том самом месте, где сейчас стоит Постол. Предводителя поселенцев звали Мечеслав. Кузнецом он был, рудознатцем. Молодой, да опытный. У своих людей в почете был не за силу, а за ум. Вот пошел он как-то от поселка своего в лес, богатства природные разведывать. Далеко зашел, куда раньше не хаживал. Места незнакомые, идет сторожко, зверья кругом полно. И вдруг слышит — где-то недалеко вроде дерется кто. Он топор в руки — и ходу туда: ежели зазря кого обижают, то помочь надо бедолагам. Выскакивает он из кустов на поляну, и видит — пятеро кабанов матерых на медведя молодого напали, сейчас жизни лишат. Взмахнул он топором своим, закричал, да на подмогу лесному хозяину кинулся. Дого ли, коротко ли битва шла, а одолели они кабанов. Да только и самим им не в копеечку та победа стала. Израненные, лежали они друг рядом с другом, и умирали медленно. Так и конец бы парню пришел, и соратнику его, если бы не нашел их в ту пору Медвежий царь. Видит он — побоище кругом, а посредине человек с сыном его без движения, и кровь их смешалась. Подобрал он и его слуги обоих, в свои покои в чащобе заповедной отнесли, вылечили и сына, и друга его. И предрек Медвежий царь, что с этих пор род Мечеслава и его род будут родными по крови, как братья, ибо в жилах молодого Медвежьего царя, что старому на смену придет, текла теперь кровь человека, а у человека — медвежья. Отсюда свое начало взяли человек-медведь и медведь-человек.

Взгляды толпы — испуганные, недоверчивые, понимающие, благоговейные — устремились на гондыра и царевича, снова стоящих бок о бок, друг за друга, как тогда, восемьсот лет назад.

А старик продолжал:

— Надо добавить, что в те поры, оказывается, война шла между Кабаньим царем и Медвежьим, и положили Мечеслав и молодой медведь на той поляне пятерых сыновей Кабаньего правителя. И стал Кабаний царь и весь его род заклятым врагом роду Мечеслава, и поклялся отомстить страшно. И вот однажды в поселке, откуда ни возьмись, появилась девушка невиданной красы. Все парни да мужики глаз оторвать от нее не могли, а она ни на кого не глядела — только на Мечеслава, ровно свет он у нее в окошке единственный. И так, и эдак она его обхаживала, чтоб женился на ней… А он долго думал, подумывал, раздумывал… ведь невеста у него была уже! — да как затмение, как морок какой на парня нашел. Сам не понял, как, но согласился он в конце концов. Назначили свадьбу. Девушка довольная бегает-суетится, люди веселые — набольшего женят! — а самому парню в деревне не сиделось. Ровно душа не на месте. И что-то в лес его потянуло за день до свадьбы. И недолго ходил, а попался ему почти с деревней рядом медвежонок без матери. Пожалел его Мечеслав, принес в деревню, в дом, обогрел, накормил, напоил, спать уложил… Свадьба наутро. Гости наряженные, невеста цветет, музыканты играют — праздник, да и только! Весь день пировали-гуляли прямо на улице, по костейскому обычаю, чтобы никто обделенным да незваным себя не чувствовал в такой день, а вечером в дом к мужу пошли. Да едва молодая жена порог переступила, как набросился на нее тот медвежонок, зубами вцепился, когтями дерет… Люди ахнули, бить его хотели, и тут вдруг девица-красавица на глазах у всех свиньей дикой обернулась!.. Не простая это девушка, а дочь Кабаньего царя была. За братьев отомстить хотела, в первую ночь их погубителя порешить рассчитывала. Ну, уходили ее, конечно, всем миром… с медвежьей помощью. Но, умирая, она прокляла род Мечеслава. Провизжала она, что с этих пор старший сын главного врага кабанов не будет до совершеннолетия доживать, как сыны ее отца не дожили. Закручинился тут Мечеслав, пригорюнился… Да пришел в деревню через неделю погостить ни кто иной, как сам Медвежий царь. Рассказал ему Мечеслав, как дело сложилось. Покачал царь головой — не обойти, не снять такое проклятье, да и снова как повторения такого несчастья избежать? Но придумал он выход. Постановил он, что с этих пор, если задумает старший наследник Мечеслава жениться, то должен он в лес идти. Там найдет он медвежонка-сироту, которого в дом принести должен, и поглядеть, как встретит звереныша его невеста, и как — он ее. Если все хорошо, то после свадьбы они медвежонка этого усыновить должны, и станет он им старшим сыном. А к восемнадцати годам медведи уже стариками считаются, и смерть для них не наказание, а зима жизни. Так и проклятие они обошли, и невесту на чистоту намерений проверяли. А еще с тех пор повелось, что как смена правителей в стране ожидается, так и в лесу — новая схватка. Самый матерый, самый сильный, самый злой самец расти начинает до такого вон чудища, и ищет Медвежьего царя, чтобы схватиться в поединке. Ну, и наследника-Медведя не обходит стороной.

— Выходит, гондыры родом из северной части страны? — уточнил Иван.

— Отсюда, — подтвердил дед, быстро проконсультировавшись с неким пергаментом в руках у Снегирчи, и пролжил:

— Когда нашествие кочевников полным ходом пошло, и одолевать они стали, половина костеев ушли в южные леса, в страну Октября, как ее называли те, кто там раньше обосновался. И гондыры с ними ушли — от чужой темной магии пришельцев. Не по нутру она им пришлась. А на новом месте они с Октябрем сжились, сдружились, защитниками леса стали, как и здесь были.

— А кабан, старшие сыновья царей?..

— Это все держалось на магии гондыров, Макар. Они ушли — и магия ушла с ними. За время ига традиции и обычаи оказались забытыми. А сейчас, когда гондыр вернулся, всё вернулось к жизни вместе с ним. И гигантский кабан при смене правителей рода Медведей, и медвежонок-сирота в лесу перед свадьбой, и…

— Погодите-погодите! — вытаращила глаза Серафима. — Так это что же получается? Что медвежонка мы тогда не случайно нашли?!..

— Получается, что нет, — улыбнулся в морщинки историк.

— Тогда у меня следующий вопрос к Конд… к Мечеславу, — весело повернулась она к Медведю. — Почему нас до сих пор не пригласили, и когда свадьба?

— И с кем? — вперила в заалевшую физиономию новоявленного царевича взор, а руки — в боки, Находка.

— Так… я… это… я… думал… то есть, хотел…

— С кем — с кем? — ледяным голосом уточнила она, и воздух вокруг Мечеслава и гондыра взвихрился и заискрился снежной изморосью.

Недели, проведенные в метаниях, сомнениях и неведении для нее бесследно не прошли.

Не собиралась она спускать их просто так и Мечеславу.

— Я… но я же не знал… — умоляюще устремил на октябришну сконфуженный взгляд Медведь, понял, что не такого ответа от него ждали, сглотнул нервно[192], и выдавил: — С тобой?..

— А меня ты спросить не хотел? — ученицу убыр не так легко было успокоить.

— Х-хотел… — сконфуженно, словно повар элитного ресторана, пойманный за применением бульонных кубиков, втянул голову в плечи костейский царевич. — Но не решался… И, к тому же, я тогда был никто… бывший умрун… из ниоткуда… ни дому, ни лому… ни ремеслу не учен… Кому такой жених нужен… А сейчас… когда всё так обернулось…Я хотел… но подумал… а вдруг и ты тоже… как Ластонька… тоже… ну… не захочешь…

Бывший солдат бросил украдкой взгляд на счастливую парочку слева — Спиридона и Ластоньку, собрался с мыслями и духом, и проговорил:

— А сейчас я даже не знаю, с чего начать…

— Начни с одного простенького вопросика, — ласково прервала друга Сенька.

— А она не?.. — жалобно глянул на нее Мечеслав.

— А ты проверь.

Царевич помялся, откашлялся, взглянул на гондыра в поисках поддержки, и неожиданно получил ее.

Батыр бережно обнял его громадной лапищей, слегка пожал за плечи, так, что косточки хрустнули, и ободряюще кивнул:

— Давай.

И Мечеслав набрал полную грудь воздуха, устремил отчаянный взгляд на надувшуюся, грозно скрестившую руки на груди Находку, и выдал.

Всё, что думал, всё, что не договаривал этот месяц, всё, что рисовалось ему в сокровенных мечтах, словно прорвало дамбу в единый миг и хлынуло на онемевшую от неожиданности и полноты чувств октябришну, переворачивая с ног на голову и снося все обиды и колебания, как цунами сносит карточные домики…

На площади было слышно, как падает снег.

Минут через десять жених сообразил, что кроме возлюбленной ему, затаив дыхание, внимали еще несколко тысяч благодарных слушателей, осекся и устремил сконфуженный взор себе под ноги.

— Так ты… выйдешь за меня замуж?.. — еле слышно прошептал он, и многотысячная толпа тут же подхватила его слова, и принялась тихо, но проникновенно скандировать:

— Вы-хо-ди!.. Вы-хо-ди!.. Вы-хо-ди!..

И ученица убыр, ощутив вдруг на себе внимание целого города, запунцовела, как маков цвет, заробела, стушевалась, и только и смогла, что выдавить на грани слышимости «Д-д-да…».

И была тут всеобщая радость, и много криков, подбрасываемых в небо шапок, отбитых спин и спонтанных признаний в любви.

А после была коронация — надутый от важности момента Коротча перевязанными после предыдущей попытки руками опустил на голову молодого Медведя корону и торжественно огласил заученную наизусть надпись на ее внутреннем ободе.

И когда наступил всеобщий апофеоз счастья и довольства, из толпы неуверенно, но с надеждой переглядывающихся дворян выступила помятая, потрепанная, но чрезвычайно разгневанная графиня Брендель и предъявила на всеобщее обозрение прикорнувшего в ее рукавичке белого крота.

— Ну, что, вы довольны? — резким, почти пронзительный голосом вопросила она, и народ притих. — Вы получили то, что хотели: нашу корону, власть, богатое царство, или что там еще! А он?.. Мой бедный Аспидиск?.. Да, он сжульничал — не от большого ума! — но за это так жестоко не наказывают!

Но, не успели герои дня устыдиться того, что за своими радостными хлопотами напрочь позабыли о беде сварливого, вздорного, недалекого, но всё же земляка, как толпа дворян снова раздвинулась, выпуская вперед бабушку Удава с неизменной трубкой в одной руке и ридикюлем из кожи василиска — в другой.

— Вы совершенно правы, милочка, — стальным контральто пророкотала она, и под ее бронебойным взглядом графиня тихо пискнула, сделала шаг назад, и едва не выронила рукавицу вместе с супругом. — За хитрость и глупость так не наказывают. Так наказывают только за попытку убрать с дороги любой ценой своих конкурентов.

— Что?!?!?!..

— Да, и это печальная правда, как она есть. И к точно такому же выводу мог прийти любой трезвомыслящий человек, обладающий таким же набором фактов, как я, достаточным количеством времени для размышлений, и терпением.

— Это… это неправда!.. — беспомощно озираясь в поисках возможных союзников, попробовала защищаться графиня, но тщетно.

Трепетавшие еще пару часов назад при одном ее хмуром взгляде дворяне сделали вид, что не знакомы с ней.

— Я докажу вам. Разрешите, ваше величество? — повернула она отягощенную вычурной шляпой голову к Мечеславу, и тот молча кивнул.

— Давайте тогда начнем по-порядку, — невозмутимо повела одетыми в соболя плечами баронесса Жермон и начала загибать длинные наманикюренные пальцы.

— Во-первых, случай на охоте на кабана. Что бы ни пытался нам внушить его светлость, оруженосец моего внука Сомик своими глазами видел, как сей доблестный солдат гвардии Спиридон сражался с мед… с гондыром?.. хоть сначала убежал от него, как все. Если бы он вызвал этого… гондыра… чтобы тот задрал барона Бугемода, как намекал нам граф, зачем от него убегать, а потом прогонять? И не забываем загадочный взрыв замка арбалета! Волшебство, да и только, как вы считаете? И, кроме того, Сомик, когда сидел на дереве, видел, как после ухода гондыра от их лагеря к городу убегал незнакомый человек. И запомнил его, что немаловажно.

— И, по-вашему, это доказывает, что мой супруг — злодей? — с несколько оживившимся негодованием пошла в контрнаступление графиня Брендель.

И прошла ровно один шаг.

— Нет, не доказывает, — холодно улыбнулась матриарх и спокойно продолжила.

— Разрушение замка могло быть несчастным случаем или дурной умыслом человека, владеющего… нестандартными спобоностями, назовем это так. Но оставим это и перейдем к следующему происшествию. А именно — к покушению на жизнь барона Дрягвы.

— На него покушались?! — изумились лукоморцы, гвардейцы и чета монархов страны Костей.

— Да, мы никому об этом не рассказывали, — опустила глаза баронесса. — Ночью злоумышленник пробрался к нему в опочивальню и разбил под одеялом его грелку. В рост человека, — добавила она, и смешки мгновенно стихли. — Тот, кто это сделал, попытался навести нас на мысль, что это дело рук одного большого, сильного человека, ловко орудующего шестопером.

Все глаза метнулись на Спиридона.

Тот оскорбленно фыркнул.

— На ковре остался след грязного сапого огромного размера. Судя по описанию барона, если бы уважаемый гондыр носил обувь, я бы подумала, скорее, на него. Но несостоявшийся убийца не учел того, что вся улица напротив дома Дрягв мощеная, и грязи на ней нет. Но если бы даже она и была, то на карнизе, по которому он попал в покои, остались бы отпечатки грязных сапог. А карниз — Сомик проверил лично по моему приказу — был чист. Да и барон утверждал, что заметил только один след. А вы пробовали когда-нибудь вычистить вовер, по которому прошлись в грязных сапогах? — вдовствующая баронесса вызывающе уставилась на испугано замотавших головами дворян.

— Я тоже нет, — удовлетворенно продолжила она. — Но я видела, как это делают. И с полной ответственностью заявляю, что ковер, на который ступили в такой обуви, грязный весь! И не заметить это невозможно, если вы, конечно, не привыкли жить в хлеву! Значит, приходим к выводу, что след этот был ложный, и его оставили нарочно, чтобы сбить нас с толку.

— Но при чем тут мой?.. — нерешительно возразила графиня, но бабушка Удава ее снова хладнокровно проигнорировала.

— Сделал тот, кому выгодно. Прописная истина, — ровным звучным голосом, разносящимся по всей площади, проговорила она. — С точки зрения банального здравого смысла, покушение на его превосходительство было выгодно барону Карбурану, графу Бренделю и тому, кто, по слухам, являлся воскресшим Мечеславом, то есть, гвардейцу Спиридону. На этом этапе я бы поставила на уважаемого Кабанана: они с Силезенем были лидерами состязания, и его светлость был им не конкурент.

— Как вы могли!.. — раздался придушенный женский вскрик из-за спин придворных, но баронесса, сосредоточенная и целеустремленная, как стрела с бронебойныйм наконечником, не пожелала заметить и его.

— Барон Дрягва мог сам устроить инсценировку покушения, — резонно предположила Сенька.

— Да, мог. Но зачем?.. — и баронесса Удавия повела плечами — словно континенты сдвинулись и отправились в дрейф. — Хорошо, если друх предположений не будет, я продолжу. Следующее событие убрало одного из главных подозреваемых — любезнейшего барона Карбурана.

— И я этому очень рада! — сердито сообщил тот же голос. — Лучше скромное герцогство в руках, чем…

— Не спешите, милочка, — охладла ее пыл старушка. — Вы действительно верите, что ваш благородный супруг знает такие слова, как «мегаполис» и «Ремуар»? Тогда это ваше личное заблуждение. Пребывайте в нем. Но герцогиня Банион — да будет земля ей пухом — была моей подругой детства, и мы с ней переписывались довольно оживленно — в год доходило писем до двух. Так вот. Она умерла три года назад. И всё наследство отошло удочеренной ей незадолго до кончины девочке.

— Девочке?.. — вытаращила глаза баронесса Карбуран.

— Пятьдесят… разве это возраст? — благодушно усмехнулась бабушка Удава и не без гордости пояснила: — Мы с проказницей Алисон одногодки. Ну, ближе к делу. Итак, пропажа барона вызывает у меня сомнения, и я снова задаюсь вопросом: кому выгодно? Графу Бренделю? Да. Но, в первую очередь — барону Дрягве. Они ведь всё еще равны по очкам, и я бы даже поставила тогда свою виолончель на злополучного Силезеня. И еще могло быть выгодно нашему мужественному Спиридону. Но бедный военный не мог знать подробностей родословной Карбуранов, не говоря уже о «мегаполисе» и «Ремуаре». Видите, Бизония, ваш супруг в этом не одинок. А его пропажа среди ночи, и это нелепое письмо его почерком, с его печаткой… Колдовство какое-то.

— Но клятва!.. — воскликнула растерянная Бизония Карбуран.

— Да, клятва, — согласилась бабушка Удава. — Клятва меня смущала. Тем более что мы своими глазами убедились, что она работает. Но оставим пока сверхестественное, и вернемся к нашим баронам. Милейший Силезень пал жертвой внезапной болезни накануне своего триумфа. Это в моих глазах выводило его из списка подозреваемых.

— Но это могла быть простая болезнь! Переутомление! Перевозбуждение! — вскинулась графиня.

— Да, могла, дорогуша. Не волнуйтесь так. Безусловно, могла. Если бы перед самой охотой у всех на глазах он не выпил неизвестной субстанции из поднесенного неизвестно кем кубка.

— Так при чем тут мой муж?!..

— При том, что оруженосец внука Сомик — тот самый — видел и запомнил человека, сбежавшего с места трагедии на охоте. И этот самый человек — он снова видел и узнал его! — заплатил той доброй женщине деньги, чтобы она дала тщеславному, но доверчивому Силезеню выпить то, что он приготовил. А еще она описала врученный ей тем щедрым проходимцем кубок. С моим гербом. Украденный горничной и проданный незнакомцу, собиравшему по городу кружки, рюмки, стаканы и прочую посуду перед таким впечатляющим бенефисом нашего дорогого графа.

— По вашему, он выпил что-то — и сошел с ума? — презрительно скривилась графиня Тигресса.

— Да, невероятно. Колдовство, да и только, а, милейшая Тигресса? — снисходительно пыхнула трубкой баронесса. — И, пока не забыла. Сомик был среди зевак, помогавших нести погибшего позавчера колдуна. И опять узнал его. Это он следил за Бугемодом в лесу, когда сломался замок. Это он подкупил старушку, чтобы она отравила барона Силезеня. И — это он покушался на Спиридона и ее высочество Серафиму Лукоморскую. Один раз — случайность. Два… Ну, дальше вы знаете. Между нами говоря, я бы пришла к этому выводу быстрее, но мне не давала покоя клятва. Но теперь, когда его величество Мечеслав Тринадцатый поведали нам о том, что произошло тогда на балконе, у меня остался только один вопрос, и от него зависит ваше всё, дорогая Тигресса.

Графиня побледнела, пальцы ее разжались, и рукавица с графом выпала на мостовую.

— Его превосходительство Кабанан жив?

Заговорщица ахнула и села.

Дальше признания посыпались как из рога изобилия.

Графиня Брендель, заливаясь слезами размером с крокодиловы, скороговоркой сообщила, что они увезли и держат Карбурана в подвале родового замка в горах. Что письмо барон написал под чарами Жулана — их придворного колдуна. Что это он разорвал магией замок арбалета. Что они сначала хотели убить Спиридона, но потом решили, что лучше оставить его пока в живых, чтобы было на кого сваливать покушения. Когда же конкурентов не осталось, граф измыслил устранить гвардейца таким образом, чтобы народ подумал, что род Медведей и впрямь проклят. Что Жулан до последнего рассчитывал, что в Проклятую деревню пойдет Спиридон, а когда пошел Иван, то отговаривал его всю дорогу, пока тот его чем-то не обидел, и рассерженный колдун просто бросил его и ушел…

— Постойте, постойте, — нахмурилась Серафима, когда река признаний превратилась в ручеек и иссякла. — Если ваш колдун Спирю охранял, и хотел порешить только позавчера, то кто же остальные четыре покушения устраивал?

Баронессы Карбуран и Дрягва опустили глаза.

Остальные несколько тысяч пар глаз устремились на Мечеслава.

— Каков ваш царский приговор будет, ваше величество? — насупившись, озвучил всеобщее ожидание Коротча, с неприязнью оглядывая закаменевших в ожидании царского правосудия знатных дам.

Молодой царь, хмурый, как ноябрьская полночь, пошептался коротко с гондыром, со Спиридоном, с лукоморцами, пожал плечами, кивнул и объявил:

— В честь моего восшествия на престол и обручения с девицей Находкой я прощаю барону Дрягве и барону Карбурану покушения на моего друга и военачальника Спиридона. Преступления же графа Бренделя более тяжки, но случилось так, что он сам себя наказал предостаточно. Действие магии рассеется со временем, но когда это случится — неведомо ни мне, ни Батыру, и зависит от тяжести совершенных преступлений. Графине же Брендель, сообщнице своего мужа, повелеваю удалиться в родовой замок и жить там безвыездно, пока супруг ее не обретет человеческий облик. Тогда наказание будет считаться снятым. Что же касается пострадавшего от козней графа барона Бугемода Жермона, то за заслуги баронессы Удавии Жермон перед короной награждаю его почетным чином премьер-министра[193]. Также хочу объявить принародно, что наше с ученицей октябрьской убыр Находкой бракосочетание состоится через две недели и будет сопровождаться народными гуляниями и угощением! Приглашаются все присутствующие! А сейчас, дорогие горожане…

— Погоди, Мечеслав, — дернула его за рукав Серафима. — Еще не всё. Твоя очередь делать признания.

— Моя?.. — потерял нить мысли, прикусил язык и удивленно приподнял брови царь.

— Ну, да. Отвечай, да не таи, что вы такое с кабаном сделали, что он у вас то умирал, то возрождался, как этот…

— Далай Лама? — услужливо подсказал Макар.

— Феникс, — ухмыльнулась царевна.

— Ах, с кабаном!.. — расплылся Мечеслав в непроизвольной улыбке. — Так этот весь цирк, ваше царственное высочество, твоя вина!

— Моя?!.. — изумленно открыла рот Сенька.

— Ну, а чья же еще! Кто мне в тот вечер в переулке сказал, что алкоголь — это яд?.. Вот мы и не стали выливать водку из тех бочек, а вместо этого…

— Что?.. — вытаращили глаза лукоморцы, переглянулись, и схватились за бока.

Пятиметровый кабан с похмелья — страшная сила…

Примечания

1

Слегка подпалив от полноты чувств и без того не новый тулупчик колдуньи.

2

Блестящим и ухоженным, как меч или топор палача.

3

Не пойман — не вор.

4

На то, что это были ангелы, отвечающие именно за возмездие, а не за что-либо еще, указывали громы, стиснутые в кулаках, горящие очи, мечущие молнии, буря на челе и общая ужасность их ликов.

5

Долго там просто не на что было смотреть.

6

Скорее даже, «Капитального или временного». Как получится.

7

Если быть точным, то прозвучало эти примерно так: «Кхм… Извините, не помешал? Господин Вранеж, погода сегодня хорошая… А известно ли вам, что толщина шкуры бегемота может достигать пяти сантиметров? А что если к желтой краске добавить синюю, то получится зеленая? Нет? Но тогда вы просто обязаны знать, что случилось с городской казной!»

8

Настолько неприятного, что приходила в голову мысль, что дело тут не в гастрономических пристрастиях волков, а исключительно в личной неприязни.

9

Откровенно говоря, не то, чтобы хотела. Чтобы не сказать, что не хотела вовсе, и еще готова была приплатить тому, кто освободил бы ее от обязанности заниматься кропотливым и скучным делом приведения городской экономики в рабочее состояние, а на очереди была вся страна, но кто ее спрашивал… Как метко заметил однажды покойный ныне царь Костей Бессмертный, «Ой, ноблесс, ноблесс — не оближь меня…».

10

Не то, чтобы она этим когда-нибудь занималась.

11

Правда, не факт, что он мог и собирался это сделать.

12

Или, может быть, пошел писать заявление по собственному желанию.

13

Через неделю.

14

То есть по двести граммов мяса и костей на каждую семью гильдии.

15

Половина из лоскутов которого были не частью дизайна, а заплатками. Иногда на предыдущих заплатках.

16

То есть, приблизительно каждые три шага.

17

Вернее, бросился только Сойкан, а остальные потащились черепашьим шагом, то спотыкаясь о неожиданные коряги и колдобины, то натыкаясь и наступая на пятки друг другу.

18

Конечно, по этой причине должны были просыпаться как минимум процентов восемьдесят, но песочные часы-будильник — устройство, в котором сразу, как только заполнится нижняя колба, отваливалось дно, песок по желобу высыпался на лопаточки платинового колеса, которое приводило в движение сложный циркониевый механизм раскачивания золотых колокольчиков, вращения запаянного серебряного стакана с шариками, раздувания мехов свистка из слоновой кости — было таким дорогим, что позволить его могли только люди, которые обычно в своей жизни никогда не испытывали необходимости вставать по сигналу будильника.

19

В первую очередь самых пыльных, куда он не заглядывал со школьной скамьи.

20

Кривоногом в ее понимании. Люди, более сведущие в стульях и в дворцах, отданных когда-то давно под городскую управу, при виде его пришли бы в экстаз и благоговейно определили бы этот стиль как «запоздавший вампир».

21

А, вернее, о том, где хотя бы сотую часть известного науке гастрономии ассортимента достать.

22

Была бы третья — взялся бы за сердце, но рук было только две, и пришлось выбирать самое необходимое.

23

Не только в переносном, но и в прямом смысле: откинув половник, девчонка наложила руки на котел и выплеснула на агрессоров воду, приготовленную для вечерней похлебки.

24

Хотя непосвященному они могли показаться всего лишь мастерами обществ кузнецов и литейщиков, купцов и рудокопов.

25

Потому что коммерческой назвать ее язык не поворачивался даже у него.

26

Два уныло плетущиеся обоза, которые им все-таки удалось остановить, оказались гружеными под завязку странным и загадочным южным плодом хурмой, который по какому-то необъяснимому капризу матушки-природы не вызревал до полной сладости у себя на знойной родине. И каждый раз новый урожай купцам приходилось сначала везти на север, чтобы потом, проморозив его до основания, вернуть на родину и продать в десять раз дороже, чем безвкусный немороженый.

27

Сразу видно — охрана.

28

Если быть точным, перевес был тридцать восемь к одному. Одно-единственное, очень короткое предложение было накарябано в самом конце последнего дня приема населения, заключалось в изобретательной переадресации всех жалобщиков страны и было яростно, с брызгами чернил и кусочками раздавленного пера, подписано самим Макаром.

29

Ириски.

30

Кривая сабля, лук в позолоченном колчане со стрелами и заляпанная селедкой депеша повышенной секретности прилагались.

31

В ноябре, в шестом часу, все фигуры темные и кажутся зловещими по определению.

32

Люди в таких случая оставляют после себя сообщения типа «Вася здесь был, мед-пиво пил».

33

Хотя некоторые, особо упертые или близорукие пострадавшие упорствовали в утверждении, что это никакой не кабан, а самый натуральный медведь, поскольку кабанов такого размера не бывает.

34

Семнадцать лет царского воспитания взяли верх даже сейчас.

35

Если бы трубочисты использовали в своих работах такое количество остро отточенного железа.

36

Там, где треснули.

37

Не взлетел. Наверное, перья отсырели.

38

Наличие отсутствия четвертого хранителя чужого имущества всем разбойничьим обществом показательно игнорировалось.

39

Если бы это было в стране Октября, то к весне она бы наверняка проросла вместе с остальными озимыми.

40

Особенно если его там нет.

41

То есть, размазал по нему равномерным слоем всю грязь, которая до того базировалась только в тылу.

42

До Страшного Суда.

43

Хотя «плюхнул ее в лужу» более точно отражало бы данную ситуацию.

44

«Ну, ей же ей, не продам я больше и за год, так чего мне головы вам дурить! Говорил же я сразу, что мячи бы лучше пошли!..»

45

Отрубями.

46

Прощаться перед вылазкой — плохая примета, сказал однажды королевич Елисей, и это было принято дружиной другого королевича как закон.

47

Или даже, скорее, для уверенности и тепла.

48

«Про приключения и путешествия нет», — разочаровано успели отметить разведчики.

49

И не без основания. Как раз накануне он отыскал в открытой теперь для подопечных деда Голуба потайной библиотеке и самостоятельно прочел первые три с половиной страницы трактата И. Купалы «Расширенный курс кладологии, кладографии и кладоделения».

50

Пока ребята до нее не добрались.

51

На жалобу конюха — хозяина этих апартаментов, что места слишком мало, и некуда поставить ни стул, ни шкаф, Вранеж с любезной улыбкой ответил, что стул можно поставить на стол, а шкаф — на кровать.

52

Что вероятнее.

53

Что случится с городом, Ивану думать не хотелось, а вот что случится с правителем, он знал совершенно точно. Он умрет со стыда.

54

Насколько позволил живот.

55

Зря надеялся.

56

Выйти в бой в них не осмелился бы и сам владелец, если не хотел стать мгновенной и единственной мишенью для всех искателей быстрой поживы из вражеской армии.

57

Если бы кому-нибудь пришло в голову сделать щит из чистого золота и украсить его рубинами и сапфирами по краям изнутри.

58

Потом весь день из-за забот да хлопот часы всё шли какие-то не приемные.

59

И отдать оставшуюся половину.

60

Вернее, в то, что в первую очередь упирается в преграду, когда пятишься на карачках.

61

И, в данном случае, это было не просто сравнение. Язык у него действительно был металлическим, с мелкими острыми шипчиками.

62

Если бы раньше не захлебнулась слюной при перечислении.

63

Поскольку техническая мысль Белого Света дальше ломающегося в критические минуты тормоза шагнуть не потрудилась, гудок для распугивания беспечных пешеходов так и остался не изобретенным, и ее лукоморскому высочеству приходилось теперь работать за него.

64

Срок давности некоторых спецопераций и круг допущенных к информации о них часто должен быть обратно пропорционален, интуитивно понимала Мыська.

65

На книги, статуэтки, пустые подсвечники, перья и кипу бумаги, вазы (к счастью, каменные), чернильницу (к несчастью, полную), шкатулки, тапочки, подушки и прочие равно незаменимые сейчас вещи он натыкался раз по пятнадцать.

66

Результат напоминал мозаичную картинку, собранную с закрытыми глазами.

67

Если расчесать.

68

Стол белого дерева — одна штука, пять золотых, двенадцать стульев из дворца — сто двадцать серебром, гобелен «Пастух», гобелен «Пастушка» — по золотому с половиною, книжные шкафы — в подвал.

69

Картина, по идее, должна была внушать зрителю если не ужас, то трепет и дрожь в конечностях, но, благодаря стараниям неизвестного мастера росписи по кирасам, эмблема гостя больше напоминала голодного небритого поросенка, добравшегося до оплошно забытой хозяйкой кастрюли с рожками и теперь с аппетитом и чисто свиной утонченностью их уплетающего.

70

До чего допрыгнул, туда и ударил.

71

Которые, если быть честным, никто из противников в пылу сражения даже не заметил.

72

Точнее, собранную из-под ног, стульев, стола и шкафов.

73

Докуда дотянулся, туда и потряс.

74

Потому что это невежливо.

75

«Наш прострел везде поспел», — заметил по этому поводу Голуб.

76

Правильнее было бы сказать, «плотной стеной», но на стену, и тем более плотную, голенастая дружина Кыся явно не тянула.

77

Весь процесс сопровождался многозначительно-укоризненными взглядами в сторону Малахая, пока тот не проникся и не сделал попытку помочь и оттащить последнюю книжку с нижней полки зубами.

78

Могли посчитать или чересчур глупым, или слишком настроенным предлагающуюся клятву нарушить, что пока никому из претендентов выгодно не было.

79

Наверное, от сухопутной болезни.

80

На тысячу пауков на данный момент.

81

Близкая родственница простой пираньи, но с внешностью золотой рыбки после похода по модным лавкам и салонам красоты всех столиц мира, и с таким аппетитом, что ее кузина по сравнению могла показаться заевшимся капризным снобом на диете.

82

Молотова.

83

То ли от того, что проникся важностью и судьбоносностью момента больше, чем все претенденты вместе взятые, то ли от радости, что его манипуляции с короной обошлись без кровопролития.

84

Только потому, что ничего пригодного для употребления в их уникальном случае в книжках найти не удалось.

85

Эти два предложения были внесены в текст под угрозой Серафимы причинить в случае отказа любимому супругу вред сначала мыслью, потом словом, а, если понадобится — то и делом.

86

К этому моменту у него уже начинало создаваться впечатление, что все его речи сегодня состоят исключительно из кашля и междометий.

87

Одной из правдоподобных теорий возникновения современного Белого Света, в таком виде, в каком мы его знаем, называется теорией Большого Эксперимента и состоит в следующем. В доисторические времена Белый Свет представлял собой не два полушария, едва касающиеся друг друга, а целый шар. Но Белые Маги, населяющие мир тогда, однажды оторвались от скрещивания моржей с помидорами и попытки вырастить на лбах оленей елки с конфетами, и задались вопросом, а что же всё-таки находится внутри шара, на котором они живут. Недолго думая (по другим версиям — не думая вовсе), они устроили Большой Эксперимент, в результате которого шар раскололся на две половинки. Правда, увидеть, что же там у него внутри Белым Магам так и не удалось по причине их скоропостижного и массового падения с полушарий в Окружающее Космическое Пространство. По преданию, их первыми словами при этом были: «Ах, звезды!.. Ах, галактики!.. Ах, туманности!.. Какая прелесть!.. А интересно, что у них внутри?».

88

Потому что, не отрывая глаз от книги, другим методом перемещаться невозможно.

89

Хотя как он им собирался незаметно для жюри и, самое главное, для соперников, воспользоваться — оставалось тайной, не подвластной даже тем самым предсказателям.

90

Триста лет назад в Царстве Костей среди высокородных стрелков из лука, которые считали ниже своего достоинства щуриться при прицеливании подобно простолюдинам, это было не только полезной, но и модной вещью.

91

Кроме бедных музыкантов, конечно, хотя трубачи попытку всё-таки сделали.

92

С лукоморской стороны, естественно.

93

Что действительно подтверждало знание — но не лукоморской истории, а лукоморского фольклора.

94

Данные в самый последний момент добросердечным Иваном «условно и за волю к победе»: на вопрос из раздела «История», кем и под чьим предводительством был разрушен древний Тибуриум, граф, не расслышав или не дослушав подсказку советника, гордо заявил, что это были варвары и вандамы. И что предводителем вандамов был некий универсальный варвар, а предводителем варваров была Варвара Краса Острая Коса, от которой они и получили свое наименование. Если бы не девственно чистое пространство на доске, красующееся под именем Бренделя, и подошедший к концу список вопросов, этот ответ не был бы принят даже Иванушкой.

95

Хотя они очень сильно удивились бы, если бы им кто-нибудь вдруг сообщил, что они сделали именно это. Сами они полагали, что всего лишь подбили бабки.

96

Впрочем, в математическом выражении это ничего не изменило: как были по семь сантиметров, так и остались.

97

Она всегда завтракала тогда, когда просыпалась. И такие мелочи, как показания петухов, будильников и небесных тел на этот факт повлиять были не в силах.

98

А если не смотреть под ноги, то мог пострадать и носитель такого настроя.

99

Универсальный закон Вселенной, гласящий, что проще отложить подальше ненужную сейчас вещь на тот маловероятный случай, что она пригодится вновь, чем выбросить немедленно, работал и в хижине, и во дворце.

100

На плохой уход ей грех было жаловаться, потому что ухода в последние пятьдесят лет не было вообще никакого.

101

Вечно мне самое интересное достается! Знала бы, что сюда так добираться, да потом еще по такой лестнице да в такую глубину переться — отправила бы лучше Ивашу, как пить дать!

102

Вообще-то, Сенька под страхом смерти не смогла бы отличить астролябию от ватерпаса или, если уж на то пошло, синхрофазотрона, но то загадочное приспособление, что пристроилось на краешке скамьи, вызвало к жизни в ее памяти почему-то именно это слово.

103

Успех в самом деле был оглушительным. Если бы не вколачиваемые с пеленок правила этикета, Медведи попросили бы исполнить номер на бис. И на трис. И, не исключено, что и на четырис.

104

Заниматься чем-то иным в двенадцатом часу ночи в ее отсутствие, в понимании Серафимы, он не мог по тому же определению.

105

Общение с ее лукоморским высочеством даром не проходило ни для кого.

106

Такое обилие иноземных ученых слов не смогло оставить канцлера Макара равнодушным.

107

То ли спросонья, то ли совесть и впрямь была нечиста.

108

Не столько от напора артиллеристов-самоучек, сколько от их активного вокабуляра.

109

Графа Бренделя никогда не надо сбрасывать со счетов.

110

Когда Бугемод был совсем маленьким, он не мог выговаривать полностью имя бабушки Жермон — Удавия — и говорил «бабушка Удава». Прозвище, данное внуком, как это часто бывает, прилипло к старушке, мнения которой в этом единственном случае никто не спросил.

111

Если бы заметил хозяин.

112

Правда, самопровозглашенный, и лишь на фоне некоторых своих коллег по списку костейского дворянства, искренне считающих, что алфавит — это сорт витаминов. А витамин — фрукт, помесь то ли сливы с персиком, то ли апельсина с бананом.

113

Откровенно говоря, доставалось под горячую руку и кабану, свите, и лукоморцам, и жюри, и Костею, и всему Белому Свету оптом… Всем, кроме одного человека. Бабушка Удава — это святое. Бабушка права всегда. Если бабушка не права, значит, сам дурак.

114

Только профаны думают, что охотничье рагу — это рагу, приготовляемое из того, что на охоте добыли. Охотничье рагу, как показал запасливый Жермон, это то, что на охоте едят. Так как карательная антикабанья экспедиция была рассчитана на два дня, то в меню у придворных барона Бугемода стояли также охотничьи говяжьи отбивные с охотничьим гороховым пюре, охотничьи рыбные пироги, охотничья фаршированная курица, охотничий салат из крабов и кукурузы, а на десерт — охотничьи профитроли.

115

Пятого по счету. А никто и не ожидал, что проверка боеготовности осадной машины окажется легким делом.

116

Еда, какая бы она ни была, в Постоле всё еще не выбрасывалась.

117

Потому что знак «евро» не был изобретен за ненадобностью.

118

Если бы он был в состоянии анализировать, потере ни одного из чувств он бы так не радовался, как обоняния.

119

И периодически выбивающейся из нее то в тупой ступор, то в слезливую меланхолию, то в кипучую ярость.

120

И один медведь, если быть дотошным, но допрашивать его по понятным причинам возможности не представлялось. Да никто очень-то, откровенно говоря, и не стремился.

121

Если, когда участников больше, чем обычно, заседания называются «в расширенном составе», здраво рассудила она, то в прямо противоположном положении состав, по аналогии, должен называться именно так.

122

Всестороннего, потому что карта таких размеров на столе градоначальника не помещалась, и части изучающих то и дело приходилось приседать на корточки или вставать на коленки и разглядывать ее то в районе ножек, то просто на полу.

123

Или, если быть точным, распростертая на таком расстоянии, на которое тощая патлатая фигура могла бы отлететь, если бы собиралась подглядывать в замочную скважину и в этот момент получила по лбу открывающейся дверью.

124

Надо ли говорить, что линия гнулась исключительно оттого, что упиралась в твердокаменное Иваново упрямство.

125

А, точнее, из-за его головы. Фигура, что бы костей ни говорил, у Спиридона была действительно выдающаяся. Во все стороны.

126

Если бы кто-нибудь потрудился спросить у него, кто такой анизотроп, он бы, не задумываясь, ответил, что это человек такой дикий, вроде обезьяны.

127

А, может, и бочколитров.

128

Начинать знакомство с хозяевами спасшего его дома с разрубания их забора он считал неприемлемым. Пока.

129

Две остальные были сломлены под самый корешок и лежали отдельно.

130

Кроме жажды власти и денег.

131

Исключительно потому, что не дышать вовсе было невозможно. Он попробовал.

132

Хотя, чтобы окончательно избавиться от липкого тошнотворного запаха, подозревала она, потребуется не большое проветривание, а маленький пожар.

133

То, что «пчела» и «медонос» — не синонимы, ему еще только предстояло выяснить.

134

«Чтобы нагулять аппетит?» — мрачно продолжил логический ряд внутренний — но теперь точно его — голос.

135

Этимологии? Энтомологии?

136

Откровенно говоря, он не понимал еще несколько десятков или даже сотен вещей, но на текущий момент эти три возглавили список.

137

Откровенно говоря, Иванушка не думал, что Жулан мог привести специально в Проклятую деревню даже хорошо знакомого человека, который ему много чего сделал. И, если быть уж совсем точным, то в таком поступке лукоморец не мог заподозрить вообще никого. Ну, разве, кроме самого царя Костея. И то исключительно после предъявления неопровержимых доказательств.

138

Или прекрасной с чудесным?

139

Да, в жизни нет месту совершенству. Слепоту мастерам кисточки и карандаша придется изображать самостоятельно.

140

В самых тяжелых случаях — подвываний.

141

В отдельных куплетах, естественно.

142

Если, конечно, вспомнят, зачем ходили.

143

Серафима знала о животном магнетизме всё. Со школьной скамьи. Они с наставником даже опыты в этом направлении после уроков проводили. Это было очень просто. Надо было всего лишь взять эбонитовую палочку и потереть ее о кошку.

144

Назвать его музыкой не повернулся бы язык даже у самого барона.

145

«Зачем, зачем!.. Откуда я знаю, зачем он нужен! Хоть частушки на нем напиши! Но чтобы был! В „Расширенном руководстве по проведению рыцарских турниров на все случаи жизни“ распорядитель так нарисован! А значит, так надо!.. И перьев побольше! Как зачем? У него там, на картинке, страусинные, а страусы у нас не водятся, значит, простых побольше натыкай! И еще мне дурацкие вопросы позадавай — самого на коня посажу!..»

146

Непосвященным больше напоминавшим банальный забор традиционного постольского палисадника.

147

Особенно в направлении готовящейся к поединку второй пары.

148

И с выражениями — на своем, на лошадином.

149

Эта радость со слезами на глазах.

150

Возможно, он предпринял бы и четвертую, и пятую и, не исключено, шестую попытку — руки тряслись, глаз отек, в голове звенело, в щелочке, оставшейся от решетки забрала, застрял бы и муравей — но копье ударилось о подпорку навеса вип-трибуны, и корона, слетев с копья, приземлилась на голову тетерева на знаменитой меховой шляпе вдовствующей баронессы Жермон. Коронация королевы любви и красоты официально состоялась.

151

Хотя, если разобраться, тактика была стоящая. Если бы каким-либо чудом у Сеньки пропал аппетит, то не выбросила же ведь она бы недоеденный бутерброд!

152

Плохо знает Сеньку тот, кто подумал, что организовать доказательства или даже свидетельские показания старожилов не приходило ей в голову. Приходило, располагалось, и тут же нахально начинало перекраивать всё под себя, переставлять факты, перевешивать аргументы и перекрашивать события. Но на каждое действие поздно или рано находилось возможное противодействие, готовое, подобно туго сжатой пружине, распрямиться в самый неподходящий момент и щелкнуть по носу, и соблазнительной идее было, в конце концов, грустно, но твердо было приказано убираться, откуда пришла.

153

Которое, по закону сохранения энергии, никуда не делось, а отложилось в желчном пузыре, чтобы вызреть, подрасти, набрать силу и вынырнуть в один из подходящих моментов. И вот тогда-то уж…

154

На самом деле он тренировался только два дня.

155

Потому что не может. Выпей-ка столько.

156

Он не запомнил слова второй песни. Он перепутал слова первой.

157

Как записал в своем дневнике Макар.

158

Фехтовальщиком барон Карбуран действительно был отчаянным, ибо ни один здравомыслящий человек не набрасывался на вооруженного противника, умея сносно владеть только столовым ножом.

159

Если точно, мысль была одна, и совсем небольшая: «Тогда надо было пнуть».

160

Единственный положительный эпитет, который можно было применить к его заношенному плащу с воротником, сильно напоминавшим останки долго и тяжело болевшей козы.

161

Который тоже стал постепенно так называть барона Дрягву, хотя и из несколько иных соображений.

162

К несчастью, у барона оказалось всего два локтя, и поэтому среди дворянчиков развернулась за них настоящая война, в которой, как и в любом сражении, было в изобилии раненных, поверженных и растоптанных.

163

Ибо заулыбаться при виде него мог только слепой и пьяный идиот.

164

Иванушка читал, и рассказывал Сеньке, что в Восточном Узамбаре живут летающие слоны. Правда, их крайне мало, не больше двух десятков особей, и летают они немногим выше самого высокого баобаба, но этого вполне достаточно, чтобы местные жители к поговорке «хорошо, что коровы не летают» относились с вежливым непониманием.

165

Или, еще лучше, половинкой кирпича по голове — чтобы он тоже хоть как-то почувствовал ее радость, потому что в том, ощутит ли двухметровая гора мышц ее удары, наносимые вручную, она очень сомневалась.

166

То ли бежать и пропустить самое интересное, то ли остаться и рискнуть головой.

167

Если не считать наличие впереди гигантского медведя достаточной причиной.

168

Не то, чтобы они нуждались в новых впечатлениях или дополнительном запугивании.

169

По крайней мере, со стандартным набором конечностей — больше в сумерках разглядеть не удавалось.

170

Апатия, понимаете…

171

Возможно, тоже и точно с таким же успехом пытаясь взлететь.

172

Мстительно наступив на всё еще отчаянно возившегося на мостовой причудливого зверя, как внезапно оказалось, размеров больших, но вполне обычных.

173

Тормозной путь равнялся еще десяти метрам.

174

Тоже не попала.

175

Отсутствующему носильщику, естественно, была бы доверена самая минимальная и маловажная часть работы — донести тело до места назначения. На ее же долю, как всегда, падала бы самая важная и сложная задача — верно указывать повороты и давать советы.

176

При отдаче второго распоряжения нелишней была помощь Малахая: оскаленные зубы и вздыбленная на загривке шерсть оказали на исполнительность любопытных сочувствующих большее воздействие, чем смог бы целый отряд гвардейцев.

177

Если считать Малахая, то четверо.

178

Причем самым мощным поражающим фактором было вовсе не появление идентичных кровоподтеков на ликах кандидатов в монархи, а то, что Дрягва напал на Карбурана и побил его.

179

Только с виду, если быть точным. Непроницаемость гранита и стекла — разные вещи.

180

Тем, кому не повезло с ростом или выбором местоположения, самым достойным рассматривания объектом часто были соседские плечи и затылки.

181

Чтобы аплодировать, руки надо было, как минимум, свести вместе. А это, без того, чтобы впечатать впереди стоящего носом в спину или затылок стоящего еще более впереди, не представлялось возможным.

182

Брендель обещал последствия, и с единого взгляда на нового монарха подданные ему верили. Правитель, заслуживающий доверия — что может быть лучше для страны!

183

Надо ли упоминать, что ни одного министра среди оставшихся не наблюдалось также.

184

Да, среди нахлынувших трех десятков вариантов этот был самый изысканно-вежливый. Она всё еще надеялась сохранить лукоморско-костейские отношения, если уж ее супругу так этого хотелось. Что она сама сделала бы с этими отношениями и с самим кандидатом в местные монархи, в два слова бы не уложилось.

185

Ой, ноблесс, ноблесс — не оближь меня: бессмертные строки Костея Бессмертного, кажется, никогда не утратят актуальность.

186

Оскорбление — оружие пролетариата в отсутствии булыжника.

187

По стечению обстоятельств это оказался кабан, тряской рысью направляющийся к ним с Кондратом. Не иначе, как объяснить чего-нибудь.

188

Или охраны — в зависимости от обстоятельств.

189

Той самой, которая «кошка сдохла, хвост облез», имел в виду Кондрат.

190

Практичный граф почти всегда соизмерял свои планы со своими возможностями.

191

При его гулком, грохочущем басе в понятие «все окружающие» входила не только публика на площади, но и обитатели домов на соседних улицах.

192

В радиусе полуметра от его пылающих щек изморось таяла и превращалась в туман.

193

«Премьер-министр» в царстве Костей было чрезвычайно ответственной должностью. Занимающий ее дворянин, в соответствии с ее названием, должен был посещать все премьеры, презентации, бенефисы, открытия, перерезать все ленточки и снимать все первые пробы. Где было взять столько премьер и бенефисов? Дед Голуб тут приходил с замечательной идеей театра…

Content

Светлана Багдерина
СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ ЦАРЬ

Часть первая СРОЧНО ТРЕБУЕТСЯ…

Часть вторая ДЕНЬ МЕДВЕДЯ

Примечания