Гонсало Гинер

Тайна масонской ложи

Посвящается Пилар: за твое замечательное содействие.

Резиденция маркиза де ла Энсенады

Мадрид. 1746 год

12 декабря

Двое стражников, охранявших огромные железные ворота дворца дона Сенона де Сомодевильи, маркиза де ла Энсенады, приготовились пропустить решительно настроенную процессию, возглавляемую наводившим на всех страх главным инквизитором королевства епископом доном Франсиско Пересом Прадо-и-Куэста и главой иезуитов отцом Игнасио Кастро, после того как те по требованию стражников предъявили судебное предписание, в котором излагались основания и цели их визита.

В скудном освещении по вымощенной камнем дорожке, пролегавшей через расположенные вокруг дворца сады, торопливо шли ночные посетители, осознавая важность возложенной на них задачи, а также стремясь побыстрее укрыться от посторонних глаз. Сопровождавшее их зловещее молчание нарушалось только лишь металлическим клацаньем, производимым жезлами двух альгвасилов[1] святой инквизиции.

Слуга из числа челяди маркиза, держа в руках факел и шагая немного впереди таинственной группы, подвел этих людей к входной двери дворца, теряясь в догадках, какое срочное дело могло привести их сюда в явно неподходящее для визитов время. Затем слуга начал уверенно стучать в дверь, пока ту не открыл изнутри мажордом, который, ничего не спрашивая у посетителей, позволил им войти в прихожую. После этого мажордом проводил епископа — остальные остались ждать в прихожей — в библиотеку, в которой находился маркиз, коротавший этот вечер в обществе своей задушевной подруги доньи Фаустины, графини де Бенавенте.

Будучи самым высокопоставленным лицом в святой инквизиции, епископ обычно не участвовал в задержании подозреваемых, однако в данном случае, раз уж в полученном им доносе прямо указывалось на дом самого маркиза де ла Энсенады, присутствие епископа было более чем обоснованным.

Его тонкое, худощавое лицо и проницательные глаза кроме суровости выражали еще и отчужденность. Он считал необходимым подавлять эмоции, ибо возложенная на него задача не допускала каких-либо проявлений мягкосердечности.

Епископ был одет в плащ из толстого сукна, на левом плече виднелся вышитый герб, уже три сотни лет являвшийся символом одной из организаций, наводивших ужас на все население: зеленый крест, справа от которого располагался меч, а слева — оливковая ветвь. Это был символ инквизиции.

Подойдя к двойным дверям, ведущим в великолепную библиотеку маркиза, мажордом распахнул их и, почтительно поклонившись, объявил сидевшим в библиотеке о приходе посетителя.

— Преподобный отец, мы вас ждали с большим нетерпением.

Маркиз де ла Энсенада, ведающий финансами, обороной, флотом и управляющий владениями в Вест-Индии, а также занимающий должность первого министра в правительстве короля Фердинанда VI, поднялся с дивана, сделал несколько шагов навстречу инквизитору и затем поцеловал его перстень.

— Добро пожаловать!

— Благодарю ваше превосходительство за радушный прием, который вы мне оказываете, однако причины, которые меня сюда привели, весьма далеки от того, чтобы мое появление здесь можно было считать визитом вежливости.

Дон Сенон предложил иезуиту подойти к креслу, в котором сидела графиня де Бенавенте. В ответ на учтивое приветствие инквизитора графиня предложила ему кресло поближе к огню и чашку горячего шоколада. Инквизитор охотно принял оба предложения, хотя при виде этой женщины вызывающей красоты у него всегда возникало чувство неловкости.

У Фаустины были красивые округлые скулы, которые, казалось, вылепил ангел. Ее прелестный подбородок был мягко очерчен, а уголки капризных губ слегка поднимались и опускались, когда она разговаривала. Ее нос был тонким и слегка вздернутым, а вот глаза… Пожалуй, ни один мужчина не смог бы устоять перед чарами ее изумрудных глаз, излучавших даже несколько отчаянную живость и непосредственность.

Необычайно красивая двадцатидвухлетняя графиня, еще шесть лет назад вышедшая замуж за графа де Бенавенте, была такой обворожительной, что вряд ли нашелся бы мадридский дворянин, не мечтающий за ней поухаживать. Впрочем, всем было известно, что многочисленным «ухажерам» никогда не удавалось добиться ее благосклонности.

— Мы просим вас без промедления сообщить нам о деталях предстоящего ареста, по поводу которого мы сегодня здесь собрались.

Графиня взяла у гостя из рук опустевшую чашку и поставила ее на причудливый стол, сделанный из мрамора, привезенного из Каррары.

— У меня все готово для задержания подозреваемого. Осталось лишь получить одобрение и инструкции вашего превосходительства.

Утвердительный жест маркиза де ла Энсенады рассеял последние сомнения инквизитора, и он продолжил:

— Как это обычно происходит, мы арестуем подозреваемого, не сообщая ему ничего о тех обвинениях, которые впоследствии будут ему предъявлены, чтобы он не догадался, кто его выдал. Сразу же после ареста мы отправим его в секретную тюрьму, где он пробудет в полной изоляции в течение максимум восьми дней, которых вполне хватит для того, чтобы он мог осознать свои грехи. Если на него снизойдет божественное благоволение и он признает свои грехи, то сможет попросить о помиловании, и мы не будем давать делу ход. Если для того будет достаточно оснований, ваш камердинер дон Антонио Росильон сможет вернуться к своей обычной жизни без каких-либо дальнейших преследований со стороны инквизиции. При этом ему, конечно же, придется понести какое-то наказание, которое поможет его душе полностью очиститься от запятнавшего ее греха.

— Как я уже объяснял вам несколько дней назад, — прервал инквизитора маркиз, — для обеспечения порядка в нашей стране было бы очень полезно, если бы — благодаря его признаниям и вашим усилиям — была получена какая-нибудь новая информация о деятельности и целях масонов, к числу которых, по-видимому, принадлежит и этот мой вероломный служащий. Вы прекрасно знаете, что об этом грехе моего камердинера нашей дорогой графине де Бенавенте стало известно от ее капеллана — отца Парехаса, и графиня сообщила об этом и мне, за что я ей премного благодарен.

Женщина ответила на любезность маркиза благожелательной улыбкой, выражавшей ее полную преданность своему другу.

— Кроме моих помощников сегодня сюда прибыл и глава иезуитов отец Кастро, потому что он тоже заинтересован в пресечении этой опасной ереси. Заверяю вас, ваше превосходительство, что мы все сделаем как должно, — твердо произнес епископ.

Он обладал достаточными средствами и практически неограниченными возможностями убеждения для того, чтобы выбить полное признание даже из самого упрямого обвиняемого.

Для озабоченности, которую первый министр выразил по поводу тайного общества масонов, имелись весьма серьезные причины. Борясь за сохранение католической веры, Папа Римский Климент XII издал в 1738 году буллу, осуждающую масонство. Эта булла гласила, что католикам запрещается — под страхом отлучения от Церкви — присутствовать на собраниях масонских обществ, вступать в них, да и вообще поддерживать какие-либо контакты с масонами. Скрытное поведение масонов вызвало у Католической церкви — да и у первого министра — подозрение, что масоны вынашивают какие-то тайные планы политического характера, ибо и Церковь, и первый министр знали, что уже довольно много аристократов и высших армейских чинов вступили в ряды масонов.

Двадцать лет назад масоны создали свою первую ложу в Мадриде — на старом постоялом дворе с названием «Три цветка лилии». Основателем этой ложи был некий английский дворянин по фамилии Уортон. Сначала при помощи других иностранцев, а потом уже опираясь и на новообращенных из числа местных жителей, он стал необычайно эффективно распространять это учение. Во многих испанских городах тут же создавались новые ложи и подыскивались помещения, где масоны собирались для проведения своих тайных церемоний.

Слухи о секретности приносимых масонами клятв и о жестокости наказаний, которым подвергались новообращенные, если становилось известно, что они сообщали посторонним имена своих сотоварищей-масонов и цели их тайного общества, вызвали еще больше подозрений у маркиза.

Дон Сенон сумел добиться проникновения в некоторые из лож своих наиболее преданных служащих для сбора сведений о деятельности масонов. От этих служащих ему удалось узнать подробнее о философских взглядах и ритуалах масонства, и это заставило его сделать вывод, что масоны — опасная организация, плетущая заговоры против него самого — поскольку он возглавлял правительство Испании — и против самой Испании.

А недавно ко всем этим тревожным известиям добавилась информация о том, что и один из его служащих — а именно камердинер — тоже является масоном. Именно поэтому маркиз попросил представителя инквизиции попытаться выяснить, какая роль отводилась его камердинеру как члену масонской ложи и какие замыслы имелись у этого тайного общества. Если вдруг оказалось бы, что камердинер следил за ним, маркизом, по заданию масонов, то нейтрализация подобной слежки становилась делом государственной важности.

— Без каких-либо дальнейших задержек я прошу ваше преподобие немедленно арестовать господина Росильона.

Маркиз поднялся и позвонил в колокольчик, чтобы вызвать мажордома.

— Пусть он проводит вас до самых дверей жилища Росильона. Я очень хочу, чтобы в данном смутном деле была поставлена точка.

— Святая инквизиция в подобных случаях — как раз то, что нужно, и, поверьте мне, я занимаюсь такими делами очень настойчиво и ответственно и даже — а почему бы и нет? — получаю от этого определенное удовольствие.

Прежде чем выйти из библиотеки, инквизитор на мгновение остановился и, оглянувшись, бросил на маркиза и графиню зловещий взгляд.

Пока эхо его шагов не смолкло где-то в глубине коридоров, никакие другие звуки не нарушали воцарившееся в библиотеке напряженное молчание.

Огонь в камине давал тепло, которого было вроде бы вполне достаточно для того, чтобы графине де Бенавенте не было холодно, однако то усердие, с каким она потирала руки, говорило об обратном. То, что графиню охватила легкая дрожь, не ускользнуло от внимания маркиза.

— Фаустина, хотите, я разведу огонь побольше?

Сенон сел рядом с ней и взял ее руки в свои, чтобы согреть их, и у него тут же появилось чувство какой-то особенной нежности, которое хотя и возникало у него не так уж часто, но все-таки было ему знакомо.

— Я дрожу не из-за холода, драгоценный мой друг, всему причиной визит этого церковника. Меня напугали его жуткие глаза — холодные как лед, — и его черная душа — бесчувственная, как железо. — Она стыдливо отстранила руки маркиза, смущенная его прикосновением. — Вы прекрасно знаете, сеньор, что именно я послужила причиной его появления здесь этим вечером, хотя я вовсе не из-за этого чувствую неприязнь к инквизитору, который, как мне кажется, олицетворяет собой все самое худшее, что только может быть в человеке.

— У меня сложилось точно такое же мнение о нем. — Взгляд маркиза остановился на глазах собеседницы, всегда очаровывавших его. — Мы раньше уже обсуждали необходимость и целесообразность данного святого института, так что мое мнение на этот счет вам известно. Впрочем, должен все-таки признать, что на этот раз вмешательство инквизиции мне представляется необходимым, а показания, которые они получат, — весьма важными, пусть даже они и добиваются признаний не совсем обычными методами.

Графиня де Бенавенте через какое-то время подошла ближе к камину, пытаясь избавиться от озноба, который вызвало у нее появление этого жуткого человека.

— Думаю, я знаю вас достаточно хорошо, мой дорогой друг, чтобы заметить, что вы проявляете какой-то особенный интерес к данному делу и что это не просто обычный случай, связанный с ересью. Что же вас во всем этом тревожит?

Она снова села на свое место и стала кокетливо расправлять складки платья, пытаясь при этом справиться с не очень-то простой задачей: правильно уложить кринолин, зрительно увеличивающий объем бедер.

— Как вам известно, у меня очень много врагов — и в самой Испании, и за ее пределами. И хотя мне удается защищать себя как от одних, так и от других, у меня возникло подозрение, что они объединили свои усилия с целью причинить вред мне и действовать вопреки интересам испанской короны. И я почти уверен, что в этом их сговоре ключевую роль играют масоны.

— Насколько я могу судить по вашим словам, вы считаете, что, возможно, ваш камердинер, будучи масоном, участвует в заговоре и поэтому следит за вами?

— Именно это я и пытаюсь выяснить, моя верная подруга. Когда я узнал от вас, что мой слуга Росильон является масоном, я подумал, что его разоблачение вызовет живой интерес у инквизиции, жаждущей заполучить улики против масонства. Объединив ее интересы с моими, я надеюсь узнать, верны ли мои предположения, и выяснить, кто стоит за этим гнусным заговором.

Двумя этажами выше зловещая процессия направилась в дальний конец длинного коридора, где находился вход в комнаты, которые занимала семья Антонио Росильона. Когда они шли по коридору, то из одной, то из другой двери высовывались головы слуг маркиза. В первый момент на лицах челяди появлялось удивление, быстро сменявшееся испугом, как только слуги понимали, что за процессия движется по коридору. Они тут же захлопывали двери — так же быстро, как перед этим их открывали, и им оставалось только надеяться, что объектом интереса вышагивающих по коридору церковников являются не они. Воздух за спинами церковников казался таким тяжелым и удушливым, как будто их сопровождало облако ужаса, несущее страдания и смерть всему, к чему оно прикасалось. Оживление, вызванное у местных обитателей появлением в коридоре этой процессии, трансформировалось в гробовую тишину к тому моменту, когда она подошла к нужной двери.

Последовали три удара кулаком в дверь. Затем оба входивших в состав процессии альгвасила замерли в напряженном ожидании перед дверью. Каждый из них держал в одной руке жезл, а в другой — короткую шпагу, которая нужна была на случай каких-либо осложнений. Тусклый свет висевшего на стене масляного светильника падал на лицо епископа, а игра светотени подчеркивала суровость облика инквизитора. Позади него стоял глава иезуитов Игнасио Кастро, а замыкал эту группу писец.

Из-за приоткрывшейся двери появилась маленькая фигурка: это была девочка лет двенадцати, а то и меньше. Окинув быстрым взглядом стоявших перед дверью пятерых незнакомцев, она стала ходить между ними, рассматривая каждого с невинным детским любопытством.

— Беатрис!.. — раздался изнутри женский голос. — А ну-ка вернись и закончи свой ужин!

Дверь полностью отворилась, и появившаяся в ней женщина с изумлением уставилась на стоявших перед ней мужчин. Девочка же, потеряв к ним интерес, юркнула обратно в помещение, едва не столкнувшись со своей матерью.

— Простите ее. Она любит пошалить и повела себя сейчас весьма невежливо — даже не пригласила вас войти.

Пятеро мужчин, не произнося ни слова, вошли в прихожую под ошеломленным взглядом женщины, которая, все еще не понимая, что означает их появление, уже почувствовала: ничего хорошего оно не предвещает.

— Чем могу быть вам полезной? — Ей не терпелось узнать причину появления в ее доме этих мужчин, вызывавших у нее все возрастающее чувство страха.

— Нам нужен дон Антонио Росильон, и, насколько нам известно, это и есть его жилище.

Эти слова произнес один из альгвасилов. Епископ Перес Прадо стоял молча, и впившаяся в него взглядом женщина так и не смогла ничего прочесть в его темных глазах.

— А зачем он вам понадобился в такой поздний час?

И тут женщина с ужасом заметила, что на плаще человека, облаченного в одежды иезуита и являвшегося, по всей видимости, главным среди этих пятерых, был вышит символ инквизиции. Не дожидаясь ответа на свой вопрос, она поспешно продолжила:

— Антонио Росильон — мой муж, однако, к сожалению, я вынуждена вам сообщить, что он довольно давно ушел и я не знаю, когда он вернется. Может быть, даже не сегодня.

Женщина солгала, пытаясь добиться того, что, как она и сама понимала, было почти неосуществимо, — а именно помешать этим людям выполнить то, ради чего они сюда пришли.

— Не пытайтесь чинить нам препятствия, — грозным тоном произнес глава иезуитов, — и позовите его к нам. Нам доподлинно известно, что он сейчас находится здесь.

Он бесцеремонно схватил женщину за руку с такой силой, что она невольно вскрикнула от боли и попыталась высвободиться, однако иезуит другой рукой схватил ее вторую руку, не позволяя ей сдвинуться с места.

Видимо, услышав крики женщины, в проеме одной из дверей, ведущих в соседние помещения, появился светловолосый мужчина лет сорока, невысокого роста, но довольно крепкого телосложения. Увидев, что инквизитор держит женщину за руки, он сжал кулаки и решительно шагнул вперед, готовый дать отпор этим людям, так бесцеремонно обращавшимся с его женой.

Однако оба альгвасила резко выставили в его сторону свои шпаги, преградив ему путь и потребовав, чтобы он успокоился. Церковник тем временем отпустил женщину, и она в смятении бросилась к своему мужу, в глазах которого сверкали еле сдерживаемая ярость и еще какое-то труднообъяснимое чувство.

— Вы — дон Антонио Росильон, камердинер его превосходительства маркиза де ла Энсенады? — сурово и холодно спросил епископ.

— Да, это я, — твердо ответил мужчина.

— Писец Руис, прошу вас записывать все то, о чем здесь сейчас будут говорить. А вас, альгвасил Манрике, я попрошу зачитать приказ относительно этого человека.

Женщина стала переводить полный ужаса взгляд с одного из присутствующих на другого, тщетно пытаясь понять, что же здесь происходит. Один из альгвасилов развернул состоящий всего из одного листа документ и с торжественным видом начал оглашать его.

— «В Мадриде, в двенадцатый день декабря тысяча семьсот сорок шестого года от Рождества Христова, в присутствии главного инквизитора королевства преподобного дона Франсиско Переса Прадо-и-Куэста и главы иезуитов дона Игнасио Кастро доводим до сведения дона Антонио Росильона, проживающего в Мадриде и являющегося камердинером его превосходительства сеньора дона Сенона де Сомодевильи, маркиза де ла Энсенады, что в связи с поступившими в святую инквизицию в недавнее время сведениями против него, дона Антонио Росильона, выдвинуто тяжкое обвинение. Он считается с этого момента арестованным представителями инквизиции, и на основании предоставленных им полномочий они должны незамедлительно препроводить его в тюрьму, где он и будет находиться до окончания расследования».

Женщина, вцепившись в руку мужа, начала плакать, а он с изумлением и тревогой слушал эти зловещие слова. Наконец альгвасил закончил читать.

— Также сообщаем вам, что начиная с этого момента будет сделана опись всего вашего имущества и оно будет находиться под арестом до тех пор, пока не закончится разбирательство по этому делу.

— Я требую сообщить мне, в чем меня обвиняют! — гордо вскинув голову, заявил Росильон.

— Я требую… — передразнил его епископ. — Могу вас заверить, что в вашем положении у вас уже нет возможности что-либо требовать, в том числе и каких-либо разъяснений. Уж лучше призадумайтесь, чиста ли ваша совесть. Мы, конечно, не откажем вам в милосердии, если вы покаетесь в совершенном преступлении. Однако вам необходимо проявить при этом надлежащее рвение, чтобы у нас не возникло сомнений в том, что ваше покаяние искренне.

— Это настоящий произвол! — Росильон еще больше повысил голос. — Нужно немедленно сообщить маркизу об этом безобразии.

— Если вы хотите смягчить свою участь, то лучше как можно быстрее сознайтесь, ибо, прежде чем прийти к вам, мы — как вы, наверное, и сами догадались — сообщили о своих намерениях маркизу, и с его стороны не последовало каких-либо возражений. — В отличие от помрачневшего обвиняемого, инквизитор злорадно усмехался, как будто испытывал особое удовольствие от происходящего. — Итак, нам необходимо отвести этого обвиняемого в тюрьму! — ехидно сказал он своим подчиненным. — И немедленно составьте опись его имущества! — обратился он к писцу.

Оба альгвасила придвинулись к Росильону, готовые применить физическую силу в случае его малейшего сопротивления. Они уже привыкли к тому, что редко кто из обвиняемых не пытался спорить и сопротивляться. Поскольку они оба были и повыше ростом, и покрепче Росильона, они считали, что без особого труда справятся с ним, если придется применить силу. Однако произошло нечто совершенно неожиданное: жена Росильона почти с кошачьим проворством бросилась на одного из альгвасилов, уже собравшегося было схватить ее супруга за руку, и вцепилась ногтями в его лицо с такой яростью, что оставила на его щеке три глубокие царапины, причем так близко от глаза, что чуть было не угодила в него острыми ногтями. Затем она метнулась ко второму альгвасилу, однако он на долю секунды опередил ее и дал ей такую оплеуху, что она отлетела к стене и упала на пол. Альгвасил тут же повалился на нее сверху и так придавил ее своим телом, что почти лишил возможности двигаться. Все остальные тем временем набросились на Росильона и, несмотря на его яростное и отчаянное сопротивление, сумели совладать с ним и связали его по рукам и ногам, а альгвасил своей мускулистой рукой при этом так сдавил Росильону шею, что тот едва мог дышать.

— Я не позволю вам забрать моего мужа!

Придавленная к полу вторым альгвасилом женщина беспрерывно брыкалась и кричала, царапая ногтями своего противника, пытавшегося утихомирить ее. И пока она предпринимала ни к чему не приводившие усилия, в ее мозгу лихорадочно проносились жуткие мысли, среди которых доминировала мысль о том, какая ужасная участь, по-видимому, ожидает и ее мужа, и ее саму. Она испытывала неимоверные страдания от того унижения, которому подверглась, однако хуже всего для нее было осознание того, какую тяжкую душевную травму может получить ее дочь Беатрис, если она сейчас войдет и станет свидетельницей творящегося здесь грубого насилия. Она почувствовала, как ей безжалостно заломили руки за спину — так резко, что едва не вывихнули плечевой сустав. У нее ручьем полились слезы, причем даже не столько от боли, сколько от бессильной ярости, хотя боль постепенно вытесняла ярость. Затем ей начали связывать толстой веревкой запястья, а еще одной веревкой щиколотки, почти лишая ее возможности двигаться.

— Ну, теперь эта вонючка хорошо связана и больше не доставит нам хлопот.

Эти слова, произнесенные хриплоголосым альгвасилом, больно задели Росильона, но единственное, что он мог сейчас сделать, — это выразить робкий протест.

— Я прошу вашу милость, чтобы объектом ваших усердий являлся только я и чтобы вы избавили от подобного унижения мою жену, которая ничем не провинилась перед святой инквизицией.

— Мы с удовольствием так бы и поступили, если бы были уверены, что она не станет создавать нам проблем, — ответил иезуит. — Однако здравый смысл подсказывает нам, что нужно попридержать ее еще некоторое время.

— Вы — грязные паршивые псы! — крикнула женщина и тут же получила сильный удар по лицу, от которого потеряла сознание.

В отличие от Росильона, охваченного отчаянием из-за невозможности противостоять подобному бесчинству, ни епископ Перес Прадо, ни иезуит Кастро не испытывали каких-либо угрызений совести, наблюдая за насильственными действиями своих подручных. Правда, не испытывали до тех пор, пока не заметили девочку, которая, услышав шум происходившей здесь возни, появилась из-за двери, ведущей в соседнее помещение. Когда инквизитор встретился глазами с этой маленькой невинной девочкой, ему вдруг стало ее жаль, и он решил как можно быстрее покончить со всем этим.

Он приказал освободить женщину от пут — тем более что она все еще была без сознания — и как можно быстрее увести обвиняемого. Один из альгвасилов уже начал освобождать женщину от веревок, помогая себе короткой шпагой, когда на него со спины вдруг набросилась только что вошедшая девочка. Она стала молотить своими кулачками по спине человека, который связал ее мать и, похоже, намеревался насильно увести из дому ее отца. Малышка, толком не понимая, что происходит, тем не менее инстинктивно почувствовала нависшую над ней неведомую грозную опасность и, напрягшись всем телом, бросилась на этого человека. Навалившись на него со спины, она направила свои усилия на те места, которые, как ей казалось, являлись самыми уязвимыми, а именно на уши и шею, и стала лупить по ним кулаками и царапать их. Раздавшиеся резкие окрики отца так и не смогли удержать ее от этого бесполезного порыва, однако от этих окриков пришла в сознание мать, причем как раз в тот момент, когда альгвасил, разозлившийся из-за назойливых попыток девочки причинить ему вред, грубо отшвырнул ее, в результате чего она упала на пол. То, что случилось дальше, происходило под ошеломленными взглядами окружающих настолько быстро, что никто не успел произнести даже слова, и единственным раздавшимся звуком был сдавленный крик женщины, в сердце которой вонзился смертельный клинок, оказавшийся между ней и альгвасилом как раз в тот момент, когда она попыталась наброситься на своего мучителя. Она невольно схватилась руками за холодную сталь шпаги и за руку альгвасила, впившись взглядом в его глаза, а затем замертво рухнула наземь.

Маленькая Беатрис неподвижно сидела на полу в некотором отдалении, совершенно спокойно наблюдая за тем, как убийца вытаскивает свое острое оружие из груди ее матери. Затем этот человек с обескураженным видом вышел из комнаты вслед за всеми остальными, не выказывавшими никакой жалости по отношению к оставшейся без матери маленькой девочке.

Перекошенное от гнева лицо вошедшего в библиотеку епископа Переса Прадо свидетельствовало о том, что в ходе только что проведенного ареста не обошлось без эксцессов. Хозяев уже и без того волновал вопрос, чем же был вызван раздававшийся шум, а теперь, когда они увидели лицо епископа, им еще больше захотелось узнать, что все-таки произошло во время ареста.

— При выполнении нашей святой миссии случилось непредвиденное несчастье! — Епископ рухнул в кресло с такой силой, как будто ему на плечи давила Вселенная. — Поверьте мне, это была всего лишь трагическая случайность! — Он начал тереть себе глаза носовым платком, словно бы пытаясь избавиться от ужасного видения. — Какое горе! — продолжал бормотать епископ, так и не сообщая ничего вразумительного.

— Несчастье. Трагическая случайность. Горе. Прошу вас рассказать нам, что же там все-таки произошло, — и побыстрее.

Маркиз сел рядом с иезуитом и похлопал его по спине, пытаясь приободрить.

— Жена Росильона мертва, — наконец сказал епископ без дальнейших проволочек.

— Юстина? — Первый министр испуганно поднес руки ко рту. — Мертва? — Он с силой схватил епископа за плечи. — Немедленно расскажите мне обо всем, что там произошло!

Иезуит стал так подробно и обстоятельно рассказывать о случившемся, что маркиз и его гостья почувствовали себя очевидцами кровавых событий, как будто все это происходило у них перед глазами.

— И малышка все это видела? — Мысли Фаустины были заняты только тем ужасным несчастьем, которое обрушилось на девочку. — А с кем осталась эта бедняжка?

Графиня де Бенавенте решительно поднялась, чтобы отправиться на поиски девочки. Дон Сенон, однако, убедил ее подождать, пока он не проводит главного инквизитора, который горел желанием побыстрее покинуть этот дом, объясняя свою поспешность необходимостью срочно доставить обвиняемого в тюрьму, хотя на самом деле ему просто не терпелось уйти подальше от места совершенного преступления.

Графиня прождала в библиотеке несколько минут. Маркиз вскоре вернулся, и они вдвоем направились в жилище его — теперь уже бывшего — камердинера.

По дороге маркизу пришлось успокаивать переполошившихся слуг, выходивших из своих комнат ему навстречу. Некоторые из них были просто обеспокоены, а другие — не на шутку напуганы раздававшимися здесь криками, да и самим появлением в коридоре инквизиторов. Никто из слуг не решался войти в жилище Росильона — то ли из осторожности, то ли из-за страха, то ли в силу и того и другого. Они просто стояли перед дверью, прислушиваясь к тому, что происходит внутри. Маркиз приказал вернуться в свои комнаты всем, кроме мажордома, которого он попросил помочь ему разобраться с последствиями происшедшего несчастного случая.

Открыв дверь и войдя внутрь, они оставили за своими спинами обычную, нормальную жизнь и попали в удушливую атмосферу помещения, наполненного ужасом смерти.

Смерть нарисовала здесь жуткую картину, персонажи которой замерли в пространстве и во времени, словно бы их и вправду запечатлели на неком воображаемом холсте.

Безжизненное тело женщины распростерлось на ложе из ее собственной крови. В ее открытых глазах словно бы застыли изумление и отчаяние, а из груди у нее все еще вытекала струйка густеющей крови. В комнате стоял тошнотворный сладковатый запах.

В самом центре этой картины находилась неподвижная детская фигурка. Девочка казалась поразительно спокойной и, находясь рядом со своей матерью, была словно бы соединена с ней невидимыми узами — она не могла оторвать взгляда от лица матери. Во взгляде девочки не было абсолютно никакого выражения, ее мысли словно бы спрятались в холодной глубине ее черных глаз.

Трое взрослых, оказавшихся свидетелями этой жуткой сцены, какое-то время не могли прийти в себя.

Чувствуя сухость во рту и спазмы в горле, графиня подбежала к девочке и, обхватив ее руками, подняла с пола, стараясь оторвать взгляд малышки от ее мертвой матери. Девочка, отчаянно сопротивляясь и царапая графине руки, сумела вырваться и бросилась к матери, причем так стремительно, что никто из присутствующих не успел ей помешать. Она обхватила мать руками за шею и изо всех сил прижалась к ней. Графиня попыталась оторвать ее от трупа, помогая себе нежными словами и ласками. Оба мужчины растерянно наблюдали за усилиями графини, толком не зная, что им следует делать и чем они могли бы ей помочь. Уже одного вида последствий происшедшей в этой комнате кровавой развязки хватило, чтобы привести их в полное замешательство. Теперь они просто стояли и смотрели, как девочка настойчиво старалась покрепче прижаться к своей матери, а графиня не менее усердно пыталась оттащить ребенка от трупа и как они обе в ходе этой борьбы все больше и больше вымазывали в растекшейся по полу крови свои руки, волосы и одежду. Наконец дон Сенон решился помочь Фаустине оттащить девочку от трупа. Затем графиня, подняв девочку на руки и заливаясь слезами, поспешно выбежала из комнаты, унося ребенка подальше от этой ужасной сцены.

Через несколько минут, когда маркиз уже спускался по лестнице на нижний этаж, в его душе все больше нарастал гнев на проявившего трусость и лицемерие инквизитора, как и — причем даже в большей степени — на главу иезуитов, который даже не соизволил зайти к маркизу после происшедшей трагедии.

Еще не дойдя до библиотеки, маркиз принял решение поставить короля в известность о гнусном поведении обоих церковников, чтобы король уже сам решил, следует ли их тем или иным способом наказать.

Графиня с нежностью гладила темные волосы Беатрис, шепча ей ласковые слова, которые, казалось, обволакивали девочку, словно успокаивающий бальзам. Девочка крепко прижималась к ней, пряча в ее платье от всего мира свое личико, словно бы стараясь укрыться в теплой и безопасной норке.

Маркиз, пораженный этой умилительной сценой, подошел к графине.

— Похоже, она уже привыкла к вашим рукам, Фаустина.

— Рукам, залитым кровью. — В ее взгляде отразилась острая боль. — Я чувствую себя виновной в этом несчастье и поэтому..

Девочка, услышав эти слова, мысленно поклялась, что никогда их не забудет.

— Даже и не думайте взваливать на себя вину, — прервал графиню маркиз. — Мы с вами прекрасно знаем, кто совершил это преступление, и могу вас заверить, что они должным образом поплатятся за это.

— Позвольте у вас спросить, знаете ли вы, сколько может продлиться следствие по делу ее отца и есть ли у нее какие-нибудь родственники, которые могут захотеть взять ее под свою опеку?

На второй вопрос маркиз смог ответить сразу же, потому что он уже навел справки у мажордома. У девочки не было других родственников, и поэтому вряд ли кто-нибудь мог потребовать назначить его ее опекуном. Что же касается ее отца, то маркиз рассказал графине о существующем порядке ведения следствия, распространяющемся на любого обвиняемого.

Он стал объяснять ей, что многое будет зависеть от желания обвиняемого признать свою вину. Если он сделает это сразу, то сможет выйти на свободу уже через три или четыре месяца. Если же он будет все отрицать, то необходимые формальности по вызову свидетелей, их допросу и выслушиванию возражений обвиняемого могут весьма затянуть процесс. Если в ходе следствия его вина будет доказана, то в качестве наказания его отправят на галеры как минимум на пять лет.

— В общем, получается, что, прежде чем он снова увидит свою дочь, в самом худшем случае может пройти где-то лет семь, а в самом лучшем — около четырех месяцев, — сказала графиня маркизу, который уже начал догадываться о ее намерениях.

— Поймите меня правильно, я просто обязана что-то для нее сделать, потому как свалившееся на нее несчастье — на моей совести. Прошу вас позволить мне забрать ее к себе домой на все то время, пока — долго ли, коротко ли — будет отсутствовать ее отец. Вы знаете, что я смогу окружить ее и заботой, и лаской.

— Лично я не вижу более подходящего решения, чем то, которое вы предлагаете. Я разрешаю вам взять малышку под временную опеку — если, конечно, вы будете позволять мне ее частенько навещать.

Сенон понимал, что Фаустине хочется побыстрее уехать из его резиденции, пусть даже она и обрадовалась принятому им решению, а потому он позвал слугу и отправил его подготовить все необходимое для отъезда графини.

Возможно, это было лишь плодом его воображения или результатом недавнего сильного нервного напряжения, однако, стоя у подножки кареты и прощаясь с увозившей девочку графиней, де ла Энсенада уловил в последнем брошенном на него девочкой по-детски откровенном взгляде выражение такой ненависти и такого гнева, что ему показалось, будто эти глаза выносили ему в тот момент смертный приговор.

Масонская ложа «Три цветка лилии»

Мадрид. 1747 год

1 февраля

Крепко сложенный англичанин с неприятным лицом и резким голосом был назначен общим собранием ответственным за подготовку генерала армии короля Фердинанда VI к процедуре его вступления в масонское братство.

Новый кандидат в масоны, который наряду с воинским званием обладал еще и титулом графа де Вальмохады, молча следовал за своим провожатым по узкому темному коридору. Недавно он успешно прошел процедуру проверки благонамеренности, что было подтверждено тридцатью братьями-масонами, членами этой самой первой в Испании ложи, основанной лордом Уортоном. Радость преодоления первого этапа испытаний теперь сменилась у графа болезненным чувством стыда, потому что ему предстояло пройти через довольно унизительную процедуру. При этом он должен был предстать перед масонами с завязанными глазами, с комнатным шлепанцем на правой ноге и с веревкой на шее.

Остановившись у дверей темной комнаты, он стал слушать пояснения англичанина, как ему следует вести себя в ходе следующих испытаний. Он знал, что должен пройти через них, если хочет стать масоном.

— Как кандидат на степень ученика, ты пройдешь через четыре испытания, которые помогут тебе в поиске своего истинного «я». Изучая устройство окружающего тебя мира, ты найдешь подсказки, которые помогут тебе освободиться от заблуждений, и тогда ты сможешь отличить истинное от ложного. Представь себе, что ты — неотшлифованный камень. Тебе необходимо найти инструменты, позволяющие этот камень отшлифовать.

— А чего сейчас ждет от меня братство? Что я должен делать в этой комнате, больше похожей на пещеру? — спросил будущий масон у своего наставника, когда тот снял с его глаз повязку.

— В этой камере размышлений ты должен припасть к земле, погрузиться в нее и стать зерном, из которого в последующем произрастет твое понимание того, что является самым важным в этом мире. Поразмышляй о смерти, подведи итог своей жизни. Осознай свою суть. На этих стенах и вообще внутри этого помещения ты найдешь предметы и надписи, которые помогут тебе в твоих усилиях. Не ограничивайся только лишь восприятием их внешней формы: у тебя будут возникать различные ощущения, и ты должен их проанализировать и истолковать.

— Я должен впоследствии рассказать вам о выводах, к которым приведут меня мои размышления?

— Нет. Твое путешествие — только для тебя самого, и любые слова в данном случае излишни. Помни, что молчание — краеугольный камень храма мудрости.

Больше не давая никаких пояснений, брат-масон открыл дверь и направился к ложе, где собрались остальные участники церемонии. Он три раза легонько стукнул в дверь, поправил свой фартук и висевший на шее медальон — этот медальон означал, что он обладает степенью «мастера», — и вошел в ложу с широкой улыбкой.

Пару секунд спустя генерал, он же граф де Вальмохада, он же Томас Вильче, уже внимательно рассматривал при тусклом свете свечи внутреннее убранство маленькой комнаты, в которую только что вошел. Грубо сколоченный деревянный стол, глиняный кувшин с водой, щепотка соли — вот и все, что здесь было.

Генерал пошел вдоль стен, начав с северной стороны, и увидел на стенах различные надписи, призывавшие его к размышлениям. Он внимательно прочел одну из них: «Если тебя привело сюда любопытство… ступай прочь». Затем еще одну: «Познай самого себя». На южной стене он обнаружил надпись «Если боишься, уходи», и еще одну: «Прах ты есть и в прах обратишься». В одном из углов комнаты лежал череп с двумя перекрещенными костями под ним.

Все эти надписи в совокупности с окружающей обстановкой, напоминавшей внутренность гробницы, словно бы приглашали спуститься куда-то в темную глубину, к самому центру Земли как первого элемента мироздания. Брат-масон совсем недавно сказал ему, что именно здесь он должен попытаться познать самого себя и «освободиться» от своей физической оболочки, чтобы подготовиться к последующему просветлению, обретению своего духовного «я». Здесь он должен задуматься о своем долге по отношению к другим людям, по отношению к Всевысшему и по отношению к самому себе.

Генерал провел в этом мрачном помещении целый час, ожидая, что же будет происходить дальше. Он понимал, что для успешного выполнения возложенной на него миссии он должен послушно и с полной самоотдачей пройти через ритуал посвящения в масоны — что он, собственно, сейчас и делал. Он стал размышлять над своими поступками, пытаясь уничтожить в себе свое прошлое «я», найти нечто совершенно другое и возродиться, явившись в мир уже более бескорыстным и возвышенным человеком. Затем он, как того требовал ритуал, написал завещание.

— Ты уже готов к просветлению? — спросил появившийся в дверях человек, ответственный за ритуал посвящения графа де Вальмохады в масоны.

— Теперь я чувствую себя более свободным и готов стать частью вашего братства, — ответил граф.

— Я снова завяжу тебе глаза, чтобы ты осознал, как сильно тебе не хватает знаний, и почувствовал слепоту, являющуюся следствием твоего невежества и тщеславия. Затем я проведу тебя еще через три испытания, в ходе которых воздух, вода и огонь окончательно очистят твой рассудок, чтобы ты смог взглянуть на мир по-новому — свободно, без старых предрассудков.

Пройдя вслед за наставником немного вперед, граф де Вальмохада услышал сильный удар в дверь, а затем еще два удара, но уже с другой стороны двери. Через пару секунд он услышал фразы, которые быстро произносили различные голоса.

— Досточтимый Мастер, в дверь храма стучится профан[2]!

— Посмотри, кто это, брат! И узнай, почему он осмеливается мешать нам в столь важном деле.

Другой голос что-то ему ответил.

— Кто пытается войти в храм?

Отозвался еще один голос где-то внутри помещения:

— Это профан, который просит принять его в наше братство. Он свободен и благонравен!

— Как только нам откроют, — прошептал спутник графа, — низко опусти голову в знак смирения. Это необходимо для того, чтобы все поняли: ты пришел к нам, отрекаясь от материальных интересов, привилегий и имущества. Отдай мне все, что у тебя есть металлического: украшения и кольца. Я покажу их твоим будущим братьям как доказательство твоей праведности. А главное — молчи до тех пор, пока не зададут вопрос непосредственно тебе.

— Если он свободен и благонравен, то спросите у него его имя, место его рождения, его возраст, в какой религии рожден, женат ли он и где живет.

— Его зовут Томас Вильче, он родился в Логроньо, ему пятьдесят лет от роду, родился католиком. Он женат и живет в Мадриде в собственном особняке, неподалеку от ворот Вега, — громко ответил спутник графа.

— Пусть профан войдет!

Заскрипели петли открываемой двери, граф и его спутник вошли в следующую комнату. Однако уже через несколько шагов граф почувствовал укол в правое плечо.

— Что вы чувствуете, сеньор?

Граф ничего не ответил.

— Укол кинжала символизирует ту кару, которая может вас постичь, если вы предадите братство, в которое хотите вступить.

— О чем вы просите? — раздался голос рядом с графом.

— Прошу принять меня в масоны, — твердо ответил генерал.

— Вы пришли к нам по собственной воле, без принуждения? — снова прозвучал тот же голос.

— Да, сеньор.

Из глубины помещения раздался еще один голос — негромкий, но решительный:

— Подумайте, прежде чем обращаться к нам с такой просьбой. Вас ждут суровые испытания, которые потребуют от вас героической стойкости. Вы готовы выдержать эти испытания?

— Да, сеньор. — Генерал был полон решимости вступить в тайное общество, и он произнес эти слова весьма убедительным тоном.

Человек, впоследствии представившийся Великим магистром ложи, изложил генералу принципы, которыми должен руководствоваться каждый масон в отношении свободы, морали и добродетели.

— На каждого члена нашего общества возлагаются определенные обязанности, — продолжил он. — С вашей стороны было бы неразумно соглашаться их выполнять, предварительно не ознакомившись с ними. Во-первых, вы должны помалкивать о том, что вам доведется здесь увидеть или услышать. Вторая обязанность — подавить в себе слабости, порочащие человека, стремиться к добродетели, ставить превыше всего заботу о брате-масоне, помогать ему в беде, давать ему советы. Ради ваших ближайших товарищей по ложе вы будете неустанно трудиться. Отвергнуть их — все равно что совершить клятвопреступление, выдать их — наихудшее из предательств. Третья ваша обязанность, — продолжал глава масонской ложи, — неукоснительно подчиняться всем конституциям — нормам, правилам, законам и предписаниям, существующим в ложе, в которую вы хотите вступить. — Он сделал паузу. — Вы чувствуете в себе силу и решимость сделать все это нормой вашей жизни отныне и навсегда?

— Да, сеньор, — и силу, и решимость.

— Прежде чем мы продолжим, я требую от вас принести клятву чести при помощи священного кубка. Если вы и в самом деле добродетельный человек, смело пейте из этого кубка. Если же в вашей душе таятся вероломство и ложь, не давайте эту клятву, ибо в противном случае с вами произойдет нечто ужасное, равносильное смерти. Итак, вы хотите дать клятву?

— Да, сеньор.

— Подведите его к алтарю.

Чья-то рука взяла генерала за руку и заставила его вслепую подойти к нужному месту.

— Брат Обрядоначальник, дайте профану священный кубок — тот самый, из которого ему не следует пить, если он замышляет предательство.

Генерал почувствовал, как его руки коснулся металл. Взяв кубок, он поднес ее к губам и выпил содержимое.

— Сеньор, если вы все-таки действуете по принуждению, вы все еще можете отказаться, и вам не будет причинено никакого вреда. Впереди вас ждут более суровые испытания. Если у вас недостаточно сил, чтобы их выдержать, вы все еще можете уйти. Настаиваете ли вы на продолжении?

Граф де Вальмохада выразил твердое намерение продолжить церемонию.

— Брат Устрашитель, отправьте профана в его первое путешествие и проследите, чтобы он не подвергался чрезмерным страданиям.

Та же рука, которая подводила генерала к алтарю, стала водить его по периметру помещения. Раздавались звуки, похожие на клацанье скрестившихся сабель. Затем — сквозь громкое непрекращающееся клацанье — донесся голос главы масонской ложи:

— Это первое путешествие — отражение человеческой жизни, полной страстей и препятствий. Мы символически показали вам это при помощи таких вот звуков и неровностей пола, по которому вы шли. Хотите отправиться во второе путешествие?

— Да, сеньор.

Брат Устрашитель снова взял генерала за руку и подвел его к какому-то месту в помещении, где уже новый голос спросил:

— Кто идет?

— Профан, который хочет стать масоном, — ответил «поводырь» генерала.

— Какие у него для этого основания?

— Он свободен и благонравен.

— Если это так, то пусть пройдет очищение водой.

Затем генералу пришлось пройти еще через два испытания, в ходе которых его очистили огнем и воздухом: сначала ему свечой слегка обожгли кожу, а затем кто-то из присутствующих дунул ему в лицо, изображая очищение воздухом. После этого к нему снова обратился глава масонской ложи.

— Каждый профан, который желает стать масоном, перестает принадлежать самому себе и становится частью нашего братства, — сказал он. — Чтобы вас узнавали как масона в других ложах, мы при помощи огня поставим на вашем теле метку, о которой знают только масоны. Вы согласны, чтобы вам сделали такую метку?

— Это будет для меня честью, — ответил генерал.

Ему тут же поставили упомянутую метку.

— Прошу всех братьев подойти ближе. Мы сейчас станем свидетелями священной клятвы, которую даст наш новый брат. — Глава масонской ложи повернулся к графу. — Профан, повторяй за мной: «Клянусь и обещаю по своей собственной воле, во имя Великого Архитектора Вселенной, перед этим уважаемым собранием масонов, торжественно и искренне, что никогда не выдам нашу великую тайну и другие тайны масонского братства, которые будут мне доверены, и никогда не буду излагать их на бумаге ни в виде записей, ни в виде рисунков. Если я не сдержу этой клятвы, то да перережут мне горло, да вырвут у меня язык и да постигнет меня самая ужасная судьба из всех, какие только возможны».

Послышались три удара один о другой каких-то твердых предметов, и затем Досточтимый Мастер приказал снять с глаз генерала повязку. Граф де Вальмохада увидел, что по обе стороны от него стоят люди, вооруженные шпагами, острия которых направлены прямо на него.

— Смотри, профан: эти шпаги всегда будут готовы пронзить тебе грудь, если ты вздумаешь нарушить клятву.

Снова послышался звук удара, и глава ложи приказал, чтобы графу опять завязали глаза.

— Брат Первый Страж: Ты, стоящий у одной из священных колонн, которые являются символом двойственности Вселенной, символом добра и зла, белого и черного, считаешь ли ты, что этот человек достоин быть принятым в наши ряды?

— Да, досточтимый Мастер, — последовал ответ.

— В таком случае, чего ты просишь для него? — спросил глава ложи.

— Великого Света!

— Снимите повязку.

Граф увидел, что все присутствующие уже опустили шпаги, направив их острия в пол.

— Пусть он получит просветление при моем третьем ударе! — постановил глава ложи.

Затем графа попросили повторить клятву, что он и сделал. После этого глава ложи велел ему подойти ближе и встать на колени. Как только генерал опустился перед главой ложи на колени, тот коснулся его головы шпагой, которую держал в правой руке.

— Волею Великого Архитектора Вселенной, от имени Великой ложи Англии, на основании полномочий, предоставленных мне этой ложей, я отныне считаю, воспринимаю и утверждаю тебя масоном-учеником и членом ложи «Три цветка лилии».

Он три раза ударил по клинку своей шпаги каким-то предметом и затем продолжил:

— Брат, отныне и навсегда у тебя больше не будет никаких званий, кроме звания масона. Подойди ко мне для первого братского лобызания.

Затем глава ложи надел на генерала фартук из белой кожи.

— Носи этот фартук. Он — символ труда и дает тебе право находиться среди нас. Носи его и всегда будь готов к работе.

Затем он дал генералу белые перчатки.

— Прими эти перчатки от имени твоих братьев. Они — символ чистоты, противопоставленной пороку и разврату. Твои руки всегда должны быть чистыми.

Генерал надел перчатки и посмотрел прямо в лицо главе масонской ложи — англичанину, которого, как впоследствии узнал генерал, звали Уилмор.

— Теперь тебе осталось только познакомиться с нашими знаками, которые выделяют нас как масонов, и со специальными действиями, — продолжил англичанин. — Когда ты подносишь руку к горлу, держа четыре пальца вместе, а большой палец — под углом к ним, ты тем самым напоминаешь о клятве, которую только что дал, и о каре, грозящей масону в случае нарушения им этой клятвы. Если хочешь показать, что ты масон, другому человеку, который, как тебе кажется, тоже является масоном, прикоснись ногтем своего большого пальца к первой фаланге его указательного пальца и затем сделай пальцем три одинаковых удара. Этими действиями ты попросишь его произнести наше священное слово, а именно «Иакин». Ты должен говорить это слово охраннику храма каждый раз, когда хочешь войти в храм. — Великий магистр указал пальцем вглубь помещения. — А теперь иди и поприветствуй наших братьев-стражей знаками и касаниями, о которых я тебе сейчас рассказал.

Граф направился к двум колоннам, называвшимся «Иакин» и «Боаз», и поприветствовал стоявших возле них двоих братьев-масонов так, как его только что научили.

— Слова, знаки и прикосновения нового брата — абсолютно правильные, — заявили оба стоявшие у столбов масона.

— Встаньте, как предписывается, братья! — воскликнул глава ложи. — От имени Великой ложи Англии и на основании предоставленных мне полномочий объявляю брата, стоящего между двух колонн, масоном-учеником. Прошу вас с этого момента признавать его таковым и во всем помогать ему, ибо он никогда не нарушит тех обещаний, которые нам сейчас дал. — Он поднял руки, словно взывая к какой-то сверхъестественной силе. — А теперь, братья, по моему сигналу давайте дружно воскликнем: «Хуссе! Хуссе! Хуссе! Свобода! Равенство! Братство!»

Все присутствующие хором подхватили его последние слова.

Глава ложи приказал брату Обрядоначальнику показать генералу его место среди членов ложи и затем сел на свой трон.

— Слово предоставляется брату Оратору! Сегодняшнее заседание будет посвящено опасностям, угрожающим нам со стороны злонамеренного ордена иезуитов, который, как вам известно, преследует наше братство с момента основания, а также кое-каким сведениям по поводу подлого маркиза дела Энсенады, решившего, по всей видимости, добиться нашего уничтожения. — Глава ложи бросил взгляд на одного из юношей, и тот тут же поднялся со своего сиденья, держа в руках папку, набитую бумагами. — Пожалуйста, ознакомь нас с имеющимися материалами. Это станет для всех нас пищей для размышлений.

Граф де Вальмохада, наблюдая за происходящим, незаметно улыбнулся: разыгранный им фарс удался.

Судоверфь Ла-Каррака

Кадис. 1749 год

21 сентября

Уже три дня над бухтой и городом Кадисом как из ведра лил нескончаемый дождь, безжалостно обрушивающийся на пристани и доки военно-морской базы Ла-Каррака, расположенной на острове Леон.

На мощном военном корабле, вошедшем в гавань и теперь медленно двигавшемся по внутренней акватории порта вдоль главной пристани, начали спускать паруса. Носовую часть этого семидесятидвухпушечного корабля, называющегося «Стойкий», украшали две грозные орлиные головы. Это был один из самых современных кораблей флота короля Фердинанда VI, его построили на этой же верфи всего несколько лет назад.

А тем временем, стоя на другом пришвартованном к пристани судне, офицер морской пехоты Хуан Карраско, являвшийся секретарем адмирала Гонсалеса де Мендосы, внимательно наблюдал за разгрузкой. Прибыла очередная крупная партия дуба, ореха и черного тополя, привозимых ежемесячно из порта Бильбао для обеспечения нужд развернутого на этой верфи интенсивного строительства.

Едва только Карраско заметил прибытие нового корабля, как его настроение, и без того уже испорченное из-за проблем, связанных с разгрузкой судна, ухудшилось еще больше, особенно когда он понял, какой именно груз доставил этот корабль.

Увидев, что уже начались работы по швартовке корабля, Карраско подозвал к себе своего помощника, которому поручил следить за разгрузкой, а сам незамедлительно направился в сторону центрального комплекса зданий судоверфи, чтобы сообщить своему начальнику о прибытии корабля.

Пройдя по крытой галерее вначале мимо жилищ офицеров, а затем мимо рабочих кабинетов, Карраско подошел к адмиралтейству, у главного входа в которое постоянно находились два вооруженных стражника. Стремительно войдя внутрь, он направился на второй этаж, в зал общих собраний, где, как он знал, должен был находиться адмирал. Тихонько постучав в дверь, он дождался разрешения войти.

На громадном овальном столе лежало множество чертежей кораблей и стоял большой макет, который, по-видимому, сейчас был в центре внимания и являлся предметом разговора адмирала Гонсалеса де Мендосы и его двух собеседников. Приход Карраско не вызвал у них никакого интереса: они даже не прервали свой разговор.

— Используя более легкую, но твердую древесину — например черный тополь, — мы сможем усилить вооружение кораблей, вследствие чего увеличится дальность стрельбы, при этом не ухудшится маневренность судов.

Ирландский конструктор Муллан находился здесь уже три месяца — с тех самых пор, как его не совсем обычным способом завербовал моряк и исследователь Хорхе Хуан, тайно пробравшийся по поручению маркиза де ла Энсенады на английские судоверфи, чтобы разведать, что там происходит.

— Извините, что перебиваю вас, господа, — не выдержал Карраско, видя, что присутствующие попросту не обращают на него внимания, — однако я счел своим долгом сообщить вам о прибытии корабля с новой партией цыган, направленных сюда из Картахены.

— В этой стране, похоже, все уже с ума сошли! — Адмирал с яростью швырнул стопку бумаг на пол. — Всего три дня назад сюда привезли восемьсот цыган мужского пола, из них двести детей, которых мы все никак не можем разместить, а теперь нам присылают еще шестьсот! Я хоть и хороший друг министра де Сомодевильи, но тем не менее никак не могу понять, какого черта он организовал массовые аресты цыган. — Адмирал направился к своему рабочему столу, чтобы разыскать последнее письмо маркиза де ла Энсенады, и сразу же увидел его на толстой пачке корреспонденции. — Из двенадцати тысяч цыган, задержанных тридцатого июля, к нам отправят целых две тысячи. Я еще никогда не был свидетелем такой массовой облавы на людей!

— А вы смотрите на них как на дешевую рабочую силу, которую король дарит нам, чтобы мы могли своевременно выполнить порученные нам амбициозные проекты по обновлению флота и увеличению численности боевых кораблей.

Интендант Варас, являвшийся помощником адмирала, этими словами напомнил своему начальнику о пяти новых доках, сооружение которых необходимо было закончить не позднее чем через три года, чтобы затем использовать их для постройки новых боевых кораблей.

— Я с вами согласен, дорогой друг, однако не забывайте, что цыгане — народ нецивилизованный и агрессивный и что тяжелые условия жизни в этих местах отнюдь не способствуют укрощению их буйного нрава. Нам ведь даже пришлось использовать цепи и оковы, чтобы предотвратить побеги цыган и случаи их нападения на наших солдат и на служащих верфи. — Явно намереваясь пойти посмотреть на разгрузку прибывшего судна, он снял с вешалки просторный плащ, позволяющий защититься от дождя. — Я даже и представить себе не могу, чем может обернуться для нас прибытие этой новой партии.

Ирландец, мало что знавший о необычном указе, направленном против цыган, поинтересовался дальнейшей судьбой их жен и дочерей.

— Все они будут отправлены в различные тюрьмы и дома милосердия Севильи, Валенсии и Сарагосы, где их заставят работать, чтобы можно было оплатить расходы по их содержанию, — ответил интендант.

Ирландцу такое отношение к цыганам показалось жестоким и варварским, и он подумал, что, наверное, надо обладать редкостным талантом, чтобы суметь извлечь из массовых репрессий какую-то пользу для общества.

— Неужели кто-то всерьез полагает, что в подобных условиях цыгане станут выполнять то, что от них требуется?

— Ваш вопрос содержит в себе логические умозаключения, и мы, кстати, в глубине души с ними согласны, так что он не нуждается в каком-либо ответе.

Гонсалес де Мендоса попросил своих собеседников продолжать дискуссию по поводу строительства новых кораблей и в его отсутствие, а сам направился со своим помощником в сторону порта в сопровождении роты морских пехотинцев.

Линейный корабль «Стойкий» с двумя оружейными палубами, на которых были установлены двадцатичетырехфунтовые пушки, все ближе и ближе придвигался к краю пристани: около сотни матросов тянули его за четыре толстых каната, привязанных к битенгам, и время от времени наматывали высвобождавшуюся часть каждого каната на причальные тумбы. Несмотря на сильный дождь, все члены экипажа так или иначе участвовали в выполнении не очень-то легкой работы по швартовке корабля.

Стоявшие под навесом офицеры выкрикивали команды, следя за тем, чтобы нос и корма корабля придвигались к причалу с одинаковой скоростью и чтобы его борт все время двигался параллельно линии причала. Около сотни солдат выстроились шеренгой вдоль шканцев, готовые при необходимости помочь конвоирам заключенных, а несколько юнг тем временем усиленно сгоняли дождевую воду с палубы, стараясь заодно и помыть ее.

Когда корабль наконец-то пришвартовали, два пронзительных свистка предупредили экипаж, что на палубу поднимется адмирал Гонсалес де Мендоса. У подножия трапа адмирала встретил капитан корабля Альваро Пардо Ордуньес вместе с двадцатью своими офицерами и командой. После надлежащих приветствий капитан корабля пригласил адмирала пройти в кают-компанию, где они могли бы укрыться от непогоды, произвести прием-передачу документов и просто поговорить с глазу на глаз о только что проделанном кораблем переходе.

Шесть иллюминаторов, выходивших на корму, пропускали совсем немного света, поэтому освещалась всего лишь треть помещения, в том числе и красивый дубовый стол, за которым капитан работал, — к нему и направились вошедшие. Оставшись наедине, эти два моряка, которых связывала давнишняя дружба, плюхнулись в удобные кресла и, отбросив церемонии, начали непринужденный разговор.

— Вот уж никак не ожидал увидеть тебя в здешних водах. Думал, ты сейчас плаваешь где-нибудь в Вест-Индии. — Адмирал был искренне рад неожиданной встрече со своим старым другом и однокашником, вместе с которым когда-то учился в военно-морской школе в Сан-Фернандо.

— Да я и в самом деле должен быть сейчас где-нибудь возле Гаваны, а не здесь, однако в Картахене задержали мое путешествие за океан и поручили сначала перевезти сюда, к тебе, целую ораву людей.

— А сколько их всего? — спросил адмирал, стаскивая с себя парик, чтобы вытереть струившийся по лысине пот.

Задав этот вопрос, он понимал: какая бы цифра сейчас ни была названа, она все равно покажется ему чрезмерной.

Капитан Пардо решил морально подготовить адмирала к плохим новостям и предложил ему выпить рюмку анисовой водки, которую сам же ему и налил.

— В об; щей сложности мы взяли на борт девятьсот сорок два человека. — Адмирал сильно побледнел. — Это больше, чем ты ожидал?

— На целых три сотни больше того, что мне обещали. Нам грозит настоящая катастрофа!

Их разговор был прерван появлением лейтенанта, который, спросив разрешения войти, сообщил о завершении приготовлений к открытию и разгрузке трюмов. Когда они, все трое, стали подниматься на палубу, лейтенант на ходу пояснил, что первым делом будет производиться разгрузка самого маленького из трюмов, находящегося рядом с фок-мачтой. После этого начнут разгружать трюмы побольше, причем каждый последующий трюм будет открываться и разгружаться только после того, как все до одного человека из предыдущего трюма будут выведены на причал под конвоем солдат судоверфи. По всей длине палубы корабля выстроились многочисленные пехотинцы и артиллеристы, вооруженные ружьями и готовые пресечь любую попытку побега или разнять дерущихся. Им был дан приказ в случае необходимости стрелять на поражение.

Адмирал Гонсалес де Мендоса и капитан корабля Ордуньес встали неподалеку от шкафута, по которому должны были проходить цыгане.

Возможно, из-за тошнотворного гнилостного запаха, который начал распространяться из открытого трюма, или же из-за мерзкого и убогого вида заключенных, поднимающихся на палубу, или же и из-за того, и из-за другого адмирал и капитан корабля отошли немного назад — то ли на свежий воздух, то ли невольно отшатнувшись от ужасной сцены, представшей перед их глазами.

Почерневшие гангренозные раны на ногах, запястьях и оголенных спинах. Потухшие отрешенные взгляды взрослых и исхудавшие, опаршивевшие от болезней тела детей. Жгучая ненависть, которая, казалось, буквально струилась по жилам самых стойких, и безвольная отрешенность тех, кто покорно шел навстречу своей незавидной судьбе. Одежда, превратившаяся в грязные лохмотья, от которых порывы ветра разносили во все стороны гнусный запах человеческих выделений, смерти и разложения. Из трюма корабля раздались выстрелы и крики: некоторые из цыган предпочли смыть постигший их позор кровью, и теперь, в ходе начавшейся потасовки, эта кровь вместе со шматками плоти размазывалась по полу и по стенам трюма. Другие, уже поднявшись на палубу, но еще не дойдя до трапа, умирали от ударов пик и шпаг, потому что бросались на конвоировавших их солдат с единственной целью — быть убитыми и тем самым поскорее положить конец своим мучениям.

Когда стали выходить цыгане из последнего — третьего — трюма, лейтенант сообщил адмиралу и капитану корабля, что в первом трюме насчитали сорок трупов, причем три из них — детские. Они валялись там среди снующих туда-сюда голодных крыс, луж мочи и прочих зловонных нечистот.

Через два часа, когда корабль покинули последние цыгане, оставив за своей спиной на палубе еще около двадцати трупов, общее число погибших достигло ста восьмидесяти шести. Получалось, что из девятисот сорока двух цыган, взошедших на борт этого корабля в порту Картахены, лишь семьсот пятьдесят шесть добрались живыми до местной тюрьмы.

Офицеры и солдаты, так же как и все прочие очевидцы этого жуткого события, понимали, что никакими словами невозможно выразить те чувства, которые охватывают человека при виде подобного зверства и связанных с ним трагедий, а потому на корабле на несколько часов воцарилось напряженное молчание.

— Я схожу в тюрьму и посмотрю, что можно сделать с этим бедствием, — сказал адмирал и поспешно зашагал по палубе, глядя на небо, которое после нескольких дней сплошной облачности наконец-то решило подарить людям хоть немного солнечного света.

Спускаясь по трапу, он оглянулся назад, чтобы попытаться удержать в памяти внешний вид корабля, который предстал теперь уже совсем в другом облике — переливаясь и поблескивая в ярких лучах солнца. От его пропитанной влагой древесины исходил пар, как будто он пытался таким способом очистить себя от смерти и крови, а его мачты так устремились ввысь, словно хотели разогнать тучи и уже больше никогда не позволять непогоде омрачать его горделивый облик.

Адмирал пошел вместе со своим помощником в направлении окруженной четырьмя вышками тюрьмы, где ему предстояло заняться необычайно трудным делом. В свое время эта тюрьма задумывалась как место заточения людей, осужденных за грабежи и убийства на юге Андалусии. Однако совсем недавно — в силу возникшей потребности в рабочих руках для возведения оборонительных сооружений в больших портах на Антильских островах — король приказал отправлять туда всех заключенных в качестве дешевой рабочей силы, и одним из главных перевалочных пунктов при этой массовой перевозке людей стала судоверфь Ла-Каррака.

Когда до ворот тюрьмы оставалось всего лишь несколько метров, адмирал вдруг вспомнил о вспышке тифа, значительно сократившей количество заключенных, а также о протестах врачей судоверфи по поводу жуткой антисанитарии и недоедания вследствие скудости рациона заключенных. Однако все прежние проблемы показались адмиралу мелкими по сравнению с тем, что свалилось на его голову сейчас. Ему пришла мысль, что его друг Пардо, капитан прибывшего корабля, направляясь в Гавану, мог бы оказать ему услугу, прихватив с собой несколько сотен заключенных. Хотя, конечно, для этого ему придется написать письмо самому маркизу де ла Энсенаде, чтобы тот дал соответствующее разрешение. Адмирал подумал, что ему будет легче убедить капитана корабля в необходимости подобного поступка, если он пригласит его поужинать этим вечером вместе с ним и его супругой Марией Эмилией, которая, кстати, наверняка обрадуется гостю.

— Карраско! Ступайте обратно на корабль и скажите капитану, что я жду его сегодня вечером на ужин. А по дороге распорядитесь от моего имени, чтобы в тюрьму явились все врачи — все, что есть.

Карраско бегом отправился обратно в порт, мысленно чертыхая и адмирала, и свою тяжкую судьбу, потому что, как ему казалось, он был единственным офицером, который сегодня на всей военно-морской базе по-настоящему работал.

Через неделю после прибытия последней партии цыган на судоверфь Ла-Каррака колонна заключенных, построенных по двое, выходила рано утром из тюрьмы, направляясь к топкому берегу моря к западу от порта, где заключенные должны были работать в громадном котловане, в котором предстояло соорудить два сухих дока. Это были самые первые на судоверфях Испании сухие доки, и сооружались они в соответствии с указаниями моряка и исследователя Хорхе Хуана.

Три дня назад корабль, привезший из Картахены цыган, поднял якоря и направился в Гавану, увозя в трюмах почти пятьсот человек, благодаря чему число находившихся в тюрьме цыган более или менее соответствовало ее реальной вместимости. Адмиралу оставалось только радоваться, что ему смог помочь старый друг Альваро Ордуньес.

Во главе вышедшей из тюрьмы колонны шли Тимбрио Эредиа и его брат Силерио. С них ни на секунду не спускали глаз четверо из сорока конвоиров, сопровождавших эту колонну. Вспыльчивый нрав братьев и раны двух солдат, присматривавших за цыганами во внутренних двориках тюрьмы, являлись вполне вескими основаниями для такой бдительности.

Обоих братьев арестовали в печально известный день тридцатого июля в одном из селений неподалеку от Мадрида, где они до этого проживали уже более пятнадцати лет. У них была собственная кузница, пользовавшаяся неплохой репутацией, поэтому у братьев всегда было много заказов. При аресте не обошлось без человеческих жертв — двое из солдат оказались явно не в состоянии справиться с Тимбрио и Силерио, мастерски владеющими ножом. Однако братьям не удалось совладать с остальными нападавшими, и те с еще большей яростью набросились на них, связали их цепями и веревками, а затем жестоко избили палками и ногами.

У Тимбрио были жена и две дочери — обе еще совсем дети. У его брата, только что женившегося на Амалии — самой младшей из двоюродных сестер жены Тимбрио, — еще не было потомства. То ли из-за своей молодости и красоты, то ли из-за желания солдат как можно более жестоко отомстить за своих убитых товарищей новобрачная подверглась гнусному надругательству со стороны военных. Они изнасиловали ее прямо на глазах у связанных по рукам и ногам Тимбрио и Силерио, а также на глазах у дочерей Тимбрио, которым солдаты тем самым цинично и наглядно показали, что может произойти и с ними, если они не будут выполнять распоряжений военных. Лица девочек, залитые слезами, контрастировали с абсолютно спокойным лицом насилуемой женщины, которая не потеряла чувства собственного достоинства, хотя ее охватила лютая ненависть. Кроме учиненного против них гнусного произвола и насилия, этот день запомнился братьям-цыганам на всю оставшуюся жизнь еще и тем, что никто из присутствовавших при их аресте соседей даже и не попытался за них заступиться, хотя среди их людей было немало их заказчиков, в том числе несколько дворян и даже священники. Поэтому братья с тех пор считали всех этих людей соучастниками совершенного против них самого настоящего преступления, вина которых была не меньше вины тех, кто над ними издевался.

Впоследствии Тимбрио и Силерио узнали, что их имущество было разделено между коррехидором[3], двумя судьями и офицером, руководившим арестом, и тогда они поклялись, что не пожалеют жизни, чтобы должным образом отомстить этим четверым и всем бездействовавшим очевидцам их столь позорного ареста.

Поднявшись на небольшой холм, заключенные встретились с еще одной колонной, состоявшей из подростков, направлявшихся на работу в мастерские. Некоторые из этих детей из-за своей жуткой худобы были похожи на ходячие скелеты.

— Погляди на этих затурканных чертенят! Их шпыняют хуже, чем скотину!

Произнесший эти слова Тимбрио тут же получил удар по голове, от которого у него открылась еще не зажившая рана возле брови, и из нее ручьем хлынула кровь. Ударивший его охранник крикнул, чтобы он перестал болтать на своем цыганском жаргоне, а шел молча, как и все остальные.

Вскоре супруга адмирала донья Мария Эмилия Сальвадорес, направляясь со своими служанками на восьмичасовую мессу, тоже натолкнулась на колонну подростков-цыган, ковыляющих по центральной площади тюрьмы в сторону мастерской, где выполнялись плотницкие работы и готовились материалы для конопачения кораблей.

Марию Эмилию поразил плачевный вид этих цыганят, однако больше всего ее внимание привлек один из них, чья кудрявая светловолосая голова сразу бросалась в глаза. Ему было лет тринадцать. Он был самым худым из всех детей, шел в конце колонны и выглядел таким грустным и одиноким, что казался еще более несчастным, чем остальные подростки.

Мария Эмилия попросила одну из своих спутниц навести справки об этом мальчике — как его зовут и кто он такой, причем сделать это как можно быстрее. Она остановилась и смотрела ему вслед до тех пор, пока он не исчез за углом. Ее охватило странное чувство пустоты, и, сама не зная почему, она вдруг захотела догнать этого мальчика и крепко обнять его.

Образ этого человечка стоял у нее перед глазами на протяжении всей мессы, а еще она упомянула о нем на последовавшей за мессой исповеди. Однако исповедник истолковал эти чувства лишь как отражение ее неудовлетворенного материнского инстинкта.

Вернувшись домой, Мария Эмилия долго и мучительно размышляла об увиденном ею подростке, потому что — она и сама не знала, как такое могло произойти, — этот мальчик заставил ее вспомнить о тех сторонах жизни, о которых она уже давно позабыла. Он показался ей ключом, открывавшим дверь, через которую можно войти, а вот выйти через нее уже никак нельзя, в каком бы направлении тебя затем ни понесла слепая судьба.

Адмирал Гонсалес де Мендоса лично следил за ходом земляных работ. Его охватило отчаяние из-за ничтожности результатов, достигнутых заключенными-цыганами. Чтобы обеспечить строительство новых доков, необходимо было перенести русло канала, проходившего в прилегающей зоне, однако почва, на которой приходилось работать, оказалась необычайно влажной. Это была даже не почва, а самый настоящий ил.

Заключенным действительно было очень трудно работать ид этом участке: их ноги увязали в болотной жиже по колено, а цеп и и оковы еще больше ограничивали движения. Хотя в каждом доке работало по тысяче человек, результат труда оказывался таким ничтожным, как будто их количество не превышало сотни.

А еще заключенные все время выражали свое недовольство: они шумно жаловались то на неудобства, которое доставляли им оковы, то на скудость рациона, то вообще на тяжкие условия труда.

Вспышки насилия и попытки к бегству стали такими частыми, что весь воинский состав верфи уже не столько выполнял обычные для военно-морской базы задачи, сколько присматривал за заключенными и подавлял беспорядки.

— Сеньор, пожалуйста, выслушайте меня!

Секретарь Карраско попытался привлечь к себе внимание адмирала и тем самым вывел его из задумчивости.

— В доке, где сейчас устанавливают шпангоуты нового фрегата «Победа», началась серьезная потасовка.

Раскрасневшееся лицо юноши наглядно свидетельствовало о том, что он бежал сюда со всех ног.

Адмирал сокрушенно вздохнул. Ему еще совсем недавно казалось, что хуже быть уже не может, однако судьба, по-видимому, решила подкинуть ему новые напасти.

— А как это началось? — спросил он, стремительно шагая к месту потасовки.

— Там двенадцати цыганам поручили изготавливать металлические детали для новых фрегатов. Когда они начали работать с наковальнями, молотами и огнем, никому и в голову не пришло, что они вздумают найти всему этому другое применение. Однако именно это и произошло: они вдруг ни с того ни с сего расквасили головы десятерым нашим рабочим, а еще пятерым поломали ребра. Когда я побежал сюда, они бились врукопашную с пятнадцатью нашими солдатами, а еще пытались поджечь весь запас древесины на складе.

— Клянусь, что на этот раз им несдобровать!

Гонсалес де Мендоса в ярости сжал кулаки, а затем, выхватив саблю, еще быстрее зашагал в сторону мастерской, намереваясь самым решительным образом подавить вспыхнувший бунт.

Из иллюминаторов готового почти на треть корпуса корабля валил густой черный дым, а в имевшийся в борту проем входили вызванные на подкрепление солдаты, в то время как наружу выкарабкивались раненые.

Внутри корпуса корабля двенадцать цыган отчаянно сражались среди клубов дыма против двух десятков солдат, размахивая кольями, молотами и железными прутьями. С помощью этого «оружия» они давали достойный отпор вооруженным саблями солдатам.

Адмирал не стал слушать увещеваний своего помощника, убеждавшего его не вмешиваться и позволить солдатам самим справиться с цыганами. Даже не замедлив шага, он бросился на одного из бунтовщиков. Тот не успел уклониться от удара, и сабля адмирала пронзила его насквозь, войдя ему в живот по самую рукоятку. Однако на адмирала тут же сбоку напал другой цыган, который сначала ударом молота перебил ему позвоночник, а затем еще одним ударом размозжил череп.

Такой поворот в ходе схватки был настолько неожиданным, что обе враждующие стороны на несколько секунд замерли, оторопело уставившись на погибшего адмирала, а затем с еще большей яростью набросились друг на друга. Схватка закончилась гибелью всех двенадцати взбунтовавшихся цыган, однако потери со стороны солдат увеличились еще на десять человек.

Сидя перед маркизом де ла Энсенадой, Мария Эмилия по его просьбе рассказывала ему о том, какие чувства охватили ее после гибели мужа.

— Узнав о его смерти, я была просто убита горем. Во время его похорон на меня произвели сильнейшее впечатление грохот двадцати одного залпа, сделанного из пушек, а еще смешавшиеся запахи пороха и пыли. Теперь же, оставшись одна, я чувствую полную растерянность.

— Поверьте мне, я воспринимаю эту утрату как личное горе. — Маркиз говорил, запинаясь, а еще он вытер покатившуюся по щеке слезу. — Он был не только самым преданным из всех моих сослуживцев, но и моим хорошим и верным другом.

Хотя эти хвалебные слова были искренними и вроде бы могли служить утешением для любой женщины, потерявшей мужа, да и звучали из уст человека, которого с покойным ранее связывала тесная дружба, они все равно не смогли хоть сколько-нибудь умерить печаль и тревогу Марии Эмилии.

— Я не знаю, что вы намереваетесь делать дальше, но, тем не менее, прошу вас прислушаться к совету, который я собираюсь вам дать. Поезжайте жить в Мадрид, подальше от этих мест, с которыми у вас теперь связаны такие горестные воспоминания. Если вы на это решитесь, то, чувствуя себя в долгу перед вашим супругом, я лично подыщу вам дом, прислугу и обеспечу средствами к существованию, которые позволят вам жить, ни в чем не нуждаясь.

— Благодарю вас за такое щедрое предложение. — Мария Эмилия несколько секунд обдумывала столь неожиданное для нее предложение маркиза, а затем продолжила: — Могу сразу вам ответить, что эта идея мне, в общем-то, нравится. — Новая жизнь в прекрасном многолюдном Мадриде казалась ей, конечно же, весьма привлекательной. — Однако мне нужно несколько дней, чтобы поразмыслить над своей дальнейшей судьбой.

— Я вас понимаю. А теперь мне пора идти. — Он поднялся, намереваясь сразу же отбыть в Мадрид, где его ждали повседневные государственные дела. — Если решите последовать моему совету, сообщите мне об этом в письме, причем желательно заранее, чтобы можно было подготовить все необходимое до вашего приезда.

Мария Эмилия Сальвадорес все эти дни носила черную траурную одежду, а еще заказала четырнадцать богослужений за упокой души своего безвременно почившего супруга — по числу лет, прожитых с ним в браке. Она приходила на эти богослужения рано утром, чтобы весь остальной день можно было посвятить обдумыванию и организации своего переезда в Мадрид, связанного с множеством хлопот. Впрочем, часть дня — всегда уже под вечер и в самом мрачном расположении духа — она тратила на написание многочисленных писем родственникам и друзьям, сообщая им о происшедшей трагедии.

Когда она узнала, что из местного порта в Гавану отправляется судно, она написала несколько полных тоски писем капитану Альваро Пардо Ордуньесу, настойчиво уговаривая его приехать в Мадрид, как только у него появится такая возможность. Альваро был для Марии Эмилии не просто другом — с ним ее связывали тайные отношения, полные пылкой страсти и интимных секретов. Эти отношения возникли в то время, когда этот бравый капитан служил на местной судоверфи.

Как-то под вечер, когда Мария Эмилия подсчитывала, сколько сундуков ей придется везти с собой в ее новый дом в Мадриде, — она уже даже знала из письма маркиза адрес этого дома, — ее служанка напомнила ей об одном деле, о котором она уже совершенно позабыла.

— Если сеньора помнит, в тот самый день, когда погиб ваш супруг, — да примет его Господь в обители свои! — вы попросили меня навести справки о мальчике-цыгане, и я сделала это еще несколько дней назад. Мне неизвестно, интересует ли он вас по-прежнему или уже нет, а потому я решила напомнить вам о нем, а уж вы поступайте как знаете.

Припомнив, какой трогательный вид был у этого ребенка, Мария Эмилия невольно отложила в сторону документы, в которых разбиралась вот уже несколько часов кряду.

— Ну конечно, он меня интересует. Расскажи мне, что ты о нем узнала!

— Его зовут Браулио, а фамилия его — Монтойа. Он говорит, что ему тринадцать лет и что он родом из Альмерии. Вы даже и не представляете, как мне было трудно его разговорить. Поскольку никто ничего не знает о его родственниках, мне пришлось поговорить с ним самим и попытаться вызвать у него доверие к себе, что оказалось необычайно трудным делом, потому что жестокость, с которой он часто сталкивался за свою еще столь короткую жизнь, сделала его очень замкнутым. Впрочем, об этом позже. Сначала я объясню вам, по какой причине другие цыгане относятся к нему с неприязнью. Причина эта — цвет его волос.

— Да, я помню, что он светловолосый и шевелюра у него кудрявая, — сказала Мария Эмилия и мысленно добавила: «А еще нечесаная и грязная». — Однако мне непонятно, почему это вызывает у его сородичей неприязнь.

— Цыгане не хотят смешивать свою кровь с кровью других рас, и, поскольку светлый цвет волос для них не характерен, они полагают, что этот мальчик — дитя от смешанного брака, и поэтому не считают его «своим».

— Теперь я припоминаю, что он шел отдельно от остальных подростков, — сказала Мария Эмилия. Тот факт, что этот ребенок был отвергнут как раз самыми отверженными людьми этой страны, показался ей одновременно и трагическим, и забавным. — А что известно о его родителях? У него есть какие-нибудь родственники?

— Чтобы это выяснить, мне потребовалось еще больше времени, — ответила служанка. — А еще мне это стоило нервов, особенно когда он стал рассказывать о том, что с ними произошло. — Тяжко вздохнув, служанка продолжила: — Тридцатого июля прошлого года в их жилище в городке Вера пришел альгвасил с ордером на их арест. С ним было несколько солдат. Мальчик мне рассказал, что поначалу его отец попытался оспорить правомерность показанного ему ордера на арест, заявляя, что он, дескать, не цыган, а потому королевский указ об аресте цыган на него не распространяется, однако ему не удалось убедить альгвасила, и тот приказал солдатам схватить этого человека. Видя, что его протесты бесполезны, отец мальчика набросился на солдат, чтобы отвлечь их внимание от жены и сына, которым он быстро шепнул, чтобы они бежали к церкви и попытались в ней укрыться. Они так и сделали, и, хотя вслед за ними вскоре бросились трое солдат, они успели добежать до церкви, войти в нее и попросить защиты у приходского священника. Священник вначале и в самом деле взял их под свою защиту, однако менее чем через час передал их в руки военных, которые напомнили ему о том, что цыгане лишены права просить убежища у церкви. Забрав беглецов, солдаты заявили им, что потратили на них уж слишком много времени, и от злости набросились на мать мальчика и убили ее у него на глазах, прямо на ступеньках церкви. Чуть позже такая же участь постигла и его отца. Если бы в этот момент не появился коррехидор, то и сам мальчик мог погибнуть от рук солдат, которые, похоже, решили в тот день обагрить кровью свои сабли.

Когда служанка описывала все эти события, у нее из глаз текли слезы — такое сильное впечатление произвел на нее рассказ мальчика.

— Вот бедняжка! Он еще такой маленький, а жизнь уже отняла у него то, что есть у других детей, — родителей, возможность расти в обстановке любви и ласки и играть с друзьями.

Марии Эмилии теперь стал более понятным ее интуитивный порыв защитить этого мальчика, возникший в тот момент, когда она увидела его в первый раз.

Когда после ухода служанки она осталась одна, в ее памяти снова ожили переживания того дня, и она вспомнила, что этот мальчик показался ей ключом, с помощью которого можно открыть дверь в новую жизнь. У нее вдруг возникла мысль подать ходатайство о его усыновлении, тем более что ей в нынешней ситуации для этого не потребовалось бы прилагать особых усилий, однако она не была уверена в том, что, будучи вдовой, сумеет справиться с ролью матери в совершенно незнакомом для нее городе Мадриде.

Три кареты и эскорт направились к выезду с военно-морской базы, которую ныне покойный адмирал Гонсалес де Мендоса и его супруга Мария Эмилия Сальвадорес столько лет считали своим домом. Теперь Марии Эмилии и ее спутникам предстояло преодолеть немалое расстояние, разделявшее города Кадис и Мадрид.

Вдову адмирала, ехавшую во второй карете, сопровождали четыре ее служанки и пятеро солдат. У нее с собой были проездные документы, подписанные новым начальником судоверфи.

Приоткрыв окошечко, Мария Эмилия внимательно рассматривала каждое из проплывавших мимо зданий, с которыми у нее было связано так много воспоминаний и так много несбывшихся грез. Она накануне очень долго размышляла и решила все-таки не усыновлять того мальчика, хотя данное решение было одним из самых трудных в ее жизни.

Кареты проехали по обсаженной пальмами центральной аллее и оказались в районе мастерских. Мария Эмилия по-прежнему внимательно разглядывала все окружающие строения, стараясь получше запомнить, как они выглядят. И тут она его увидела. Более того, они даже встретились на мгновение взглядами. Он лежал на земле, а окружившие его подростки-цыгане пинали его изможденное тело ногами, причем прямо на глазах у человека, который являлся начальником охраны судоверфи.

Мария Эмилия приказала остановить карету и, к всеобщему удивлению, бегом бросилась на помощь к мальчику. Ее появление перепугало маленьких хулиганов, и они, увидев, что вслед за ней к ним приближаются еще и двое солдат, тут же кинулись наутек. Мария Эмилия подняла с земли избитого Браулио и потребовала объяснений у начальника охраны верфи. Тот, не придумав ничего лучшего, попросту заявил, что у него так много всевозможных проблем и ему некогда обращать внимание на детские шалости. По его словам, в этот день из тюрьмы сбежали двое братьев-цыган по фамилии Эредиа, а еще произошел очередной бунт в одной из мастерских.

Вернувшись вместе с мальчиком в свою карету, Мария Эмилия стала ласково гладить его золотистые кудри, мысленно упрекая себя за то, что у нее раньше не хватило духу решиться на его усыновление.

Когда мальчик посмотрел ей в глаза, он понял, что эта женщина станет неотъемлемой частью его жизни.

Посольство Англии

Мадрид. 1751 год

7 июля

Послу, наверное, не приличествовало принимать посетителя в подвалах своего особняка, в окружении нескольких тысяч покоящихся на стеллажах бутылок и двух больших бочек шотландского виски. Однако стоявшая в это время года в Мадриде изнуряющая жара даже ночью спадала всего на несколько градусов, а потому для возглавлявшего английское посольство Бенджамина Кина прохладный погреб здания посольства стал единственным местом, где можно было хоть как-то спрятаться от жары.

Его сегодняшний посетитель — друг и влиятельный человек, генерал-лейтенант Фернандо де Сильва Альварес де Толедо, герцог де Уэскар и наследник титула герцога де Альбы, — похоже, не испытывал неудобств, находясь в помещении, стены которого кое-где были покрыты плесенью. Он смаковал недавно завезенное сюда виски, которое всячески расхваливал глава посольства. Кроме того, уединенность этого помещения вполне устраивала собеседников, потому что позволяла им — заклятым врагам маркиза де ла Энсенады — поговорить подальше от чужих ушей о деликатных делах, которые им необходимо было обсудить.

Герцог уже два дня как приехал из посольства Испании в Париже, и всего лишь час назад у него состоялся нелицеприятный разговор с государственным секретарем де Карвахалем, отвечавшим в правительстве короля Фердинанда VI за внешнюю политику Испании.

— Я только что узнал, что послезавтра будет предпринята еще одна — как обычно бесполезная — попытка помешать просвещению нашего патриархального общества.

Герцог — статный молодой человек — гордился тесной дружбой с Руссо и другими французскими вольнодумцами. Кроме того, он уже довольно долго поддерживал отношения с высшим руководством находившейся в Париже масонской ложи «Великий Восток Франции», идеи которой он во многом разделял.

— Наш друг де Сомодевилья уже подготовил королевский указ, которым будет запрещено масонство в Испании, причем по религиозным мотивам.

Он сообщил эту новость собеседнику, даже не попытавшись его морально подготовить, потому что знал: она в любом случае вызовет у его друга крайне негативную реакцию.

— Я всей душой ненавижу этого человека! — воскликнул Кин, ставя свой стакан на каминную полку. — Когда-нибудь мы, англичане, заставим его дорого за это заплатить! — Несмотря на пятидесятичетырехлетний возраст и тучное тело, Кин с необычайной проворностью поднялся со стула. — Два года назад он подослал к нам на лондонские верфи исследователя и математика Хорхе Хуана, чтобы тот шпионил за нами и выведал все о проектах строительства военных кораблей, выдавая себя за студента с дурацкой фамилией Сублевант. Он чуть было не попался, но все-таки сумел удрать. Позднее мы узнали, что он увез с собой кучу описаний и чертежей, да к тому же еще и умудрился переманить около пятидесяти наших лучших инженеров и техников. Нам известно, что теперь они работают на верфях Ла-Карраки и Эль-Ферроль, где сооружается новый военный флот, который наверняка будет сражаться с нашим флотом. — Перечисляя эти факты, Кин загибал толстые пальцы на руке. — А теперь он еще задумал запретить это славное общество, созданное в Англии лишь с одной целью — изменить к лучшему судьбу человечества. — Он сделал жест, наглядно свидетельствующий о крайней степени негодования. — Я уверен, что этот указ вызван не столько религиозными, сколько политическими мотивами, хотя, как мне кажется, к нему приложил руку и исповедник короля — небезызвестный иезуит Раваго.

— Насчет этого даже не сомневайтесь! И иезуиты, и сам Папа Римский уже давно подговаривают европейских монархов запретить масонство. — Герцог насмешливо изобразил иезуита, придав своему лицу чересчур благочестивое выражение. — Маркиз же использует религиозные мотивы, чтобы воспрепятствовать деятельности организации, которой он попросту боится, ибо она может лишить его власти. Он прекрасно знает, что в нее входят многие влиятельные аристократы, офицеры и ученые, и, насколько мне известно, он очень боится интриг, которые могут быть направлены против него, тем более что он и сам прибегал к таким методам ради достижения политических целей. — Герцог отхлебнул из стакана немного виски, чтобы промочить пересохшее горло. — Вы ведь еще помните об аресте его камердинера Росильона? Он подбил на этот арест инквизицию, как только заподозрил, что Росильон является масоном.

— Я это помню очень даже хорошо. А еще я помню трагический результат этого ареста — гибель жены Росильона и затем его самоубийство в застенках инквизиции. В лице Росильона мы потеряли весьма ценного соглядатая, державшего нас в курсе буквально каждого шага маркиза. — Открыв новую бутылку, английский посол наполнил стакан герцога де Уэскара, а затем и свой. — Я поставлю в известность Великого магистра мадридской ложи, чтобы он предупредил о нависшей опасности всех членов ложи и ее представительств. Тем самым мы сможем избежать арестов, которые, по всей видимости, замышляет произвести Сомодевилья.

Он снова сел на свое место, довольный тем, что сможет хоть как-то помешать планам маркиза де ла Энсенады, и пристально посмотрел на герцога де Уэскара.

— Мы с вами дружим уже много лет и доверяем друг другу свои секреты, но при этом мне кажется довольно странным, что у мае могут быть какие-то общие интересы — у вас, посла Испании во Франции, и у меня, посла Англии в Испании.

— Хотя мы с вами представляем интересы разных государств, нас объединяет общая неприязнь к маркизу и ко всему тому, что он делает. У вас причиной такого отношения являются политические мотивы. У меня, кроме того, еще и экономические.

— Из-за его знаменитого кадастра?

— Я вам сейчас кое-что объясню, и вы поймете, насколько эта его затея может отразиться на содержимом моих сундуков. До того как он пришел к власти, дворяне никогда не платили государству никаких податей, однако он сумел убедить короля Фердинанда, что эту привилегию нужно отменить.

— Я об этом уже кое-что слышал, — сказал Кин. — Но вы, наверное, можете сообщить мне подробности.

— Его идея заключается в том, что все без исключения должны платить в королевскую казну налог с учетом того имущества, которым они владеют. Отсюда и возникла необходимость все имущество подданных короля занести в этот прямо-таки фараоновский реестр. Это не такая уж несправедливая мера для тех, кто мало чем владеет, но отнюдь не для меня. Если мне придется платить пропорционально моему имуществу, я буду вынужден продать значительную его часть — чего мне, конечно же, не хочется делать. Точно такого же мнения придерживается и абсолютное большинство аристократов. — Герцог решительно сжал кулак. — Это одна из причин, по которым я хотел бы добиться, чтобы Сенон де Сомодевилья был отстранен от власти. Впрочем, он далеко не единственный, кто…

Внезапно в соседнем подвальном помещении раздался громкий женский голос, зовущий Бенджамина. Узнав голос своей жены, Кин невольно вздрогнул и стал извиняться перед герцогом за то, что им, к сожалению, придется прямо сейчас прервать разговор, не указывая, однако, в чем заключается причина такой поспешности. Герцог же, прекрасно зная о тяжелом характере миссис Кин, решил помочь своему собеседнику выйти из неловкого положения и сам стал извиняться, утверждая, что ему уже пора идти, потому как он только что вспомнил о приглашении на ужин и уже якобы опаздывает.

Через несколько секунд в подвальное помещение, где они находились, вошла женщина, распространяя вокруг себя аромат духов — это был запах лилий — и заполняя все пространство весящим добрую сотню килограммов телом. Входя, она ругала мужа по-английски такими словами, которые герцог так и не понял. Увидев гостя, она замолчала. Герцог тут же проворно поднялся ей навстречу и, поцеловав руку, выразил сожаление по поводу того, что ему уже пора идти и что он не сможет насладиться обществом такой прекрасной дамы. На лице женщины появилась глуповатая улыбка, а ее щеки начали розоветь — так происходило всегда, когда она видела рядом с собой статного и моложавого мужчину.

Когда герцог возвращался в свою резиденцию — дворец Монклоа, — его карета попала на улице Алькала в тесный и шумный поток лошадей и повозок. Это возвращались из увеселительных заведений люди, задорные крики которых создавали на улице праздничное настроение. Хотя было уже почти десять часов вечера, все вокруг выглядело, как в разгар дня. Герцог приказал кучеру замедлить ход кареты, чтобы можно было насладиться обстановкой всеобщей беспечности, столь характерной для мадридского вечера, весьма непохожего на те вечера, которые герцог проводил в Париже.

Он с интересом стал наблюдать за тремя женщинами, одетыми так, как одеваются жены ремесленников, и по чистой случайности шедшими рядом с его каретой, двигавшейся с той же скоростью, что и они. К этим женщинам то и дело кто-нибудь цеплялся: сначала прислуга с постоялого двора, где сдавали в аренду кареты, потом двое говорливых парней, вышедших из трактира нетвердой поступью, очевидно, немало выпив там вина. А еще с этими женщинами едва не столкнулись в толпе двое мужчин цыганской наружности, направляющихся, по-видимому, как раз в этот трактир. Про женщин, вскоре перешедших на другую сторону улицы, герцог быстро забыл, а вот цыгане привлекли его внимание: его удивило, что они на свободе, тогда как, насколько ему было известно, все цыгане должны находиться в тюрьмах и на верфях. «Еще один источник ненависти к маркизу де ла Энсенаде!» — удовлетворенно подумал герцог, приказав своему кучеру ехать быстрее, потому как ему не хотелось уж слишком поздно приезжать в свою резиденцию, находившуюся в окрестностях Мадрида.

А тем временем уже пропавшие из поля зрения могущественного герцога де Уэскара братья Эредиа вошли в трактир «Энкомьенда», чтобы разыскать курьера, который, как они узнали, время от времени ездил в Калатаюд и Сарагосу. Курьер два раза в неделю приходил в этот трактир, чтобы за умеренную плату принимать заказы на доставку писем и выполнение других поручений.

Братьям не так давно удалось выяснить — хотя и с большим трудом, — что их жены и дочери Тимбрио находятся под стражей в Королевском доме милосердия в Сарагосе с того самого времени, как их арестовали, то есть уже почти два года. Теперь Тимбрио и Силерио то и дело подумывали о том, чтобы отправиться в Сарагосу на их поиски, однако они все-таки пока воздерживались от такого поступка, потому что, насколько им было известно, дорога на Сарагосу находилась под тщательным наблюдением, а потому риск нового ареста был слишком велик.

Войдя в трактир, они начали активно работать локтями, чтобы пробиться через заполнявшую питейный зал ораву к стойке, к которой и без них стремились попасть многие посетители, желавшие раньше других привлечь к себе внимание снующего туда-сюда и обливающегося потом хозяина трактира. Одни из них громко требовали выпивку, другие хватали трактирщика за руки, стараясь повернуть его лицом к себе, третьи под громкий хохот присутствующих, как могли, хулили вино, подаваемое в этом заведении. Протиснувшись через людскую толчею, братья-цыгане отвоевали себе местечко у стойки, пробившись к нему при помощи нескольких ловких ударов локтями. Тем не менее им пришлось некоторое время ждать, прежде чем трактирщик обратил внимание и на них.

— Две кварты вина двоим страждущим!

Силерио подумал, что, когда трактирщик подаст им вино, у них будет несколько секунд, чтобы спросить его о том, ради чего они, собственно, сюда и пришли.

Прошла еще пара минут, прежде чем трактирщик поставил перед ними два кувшинчика с вином.

— А где здесь курьер, который ездит в Сарагосу? — напрямик спросил Силерио, решив опустить обычные фразы вежливости, тем более что времени на разговоры у трактирщика явно не было.

— Вон у того окна, — трактирщик показал куда-то пальцем и, прежде чем Силерио успел спросить имя курьера, отвернулся и занялся другими посетителями.

Посмотрев в указанном направлении, братья увидели измученного человека, отталкивавшего большой пакет, который сидевший напротив него мужчина отчаянно пытался ему вручить. После долгих споров и пререканий мужчине с пакетом пришлось сдаться, и он, ругаясь на чем свет стоит, встал и пошел прочь. Братья тут же подошли к курьеру.

— Нам нужно отправить пакет в Сарагосу… — начал было Силерио.

— Сегодня я больше не принимаю никаких поручений! — сердито перебил его курьер, нервы которого, по-видимому, были уже на пределе.

— Мы вам хорошо заплатим за эту работу.

— Все так говорят. — Курьер еще никогда не видел этих людей, но уже с первого взгляда понял, что они — цыгане. — Я сказал «нет»! — Он явно хотел поставить в этом разговоре точку.

Тимбрио достал из-за пояса маленький кожаный мешочек с деньгами и положил его на стол перед курьером.

— Сто реалов могли бы заставить вас передумать?

Курьер, который никогда не получал за подобные поручения больше десятой доли этой суммы, предложил братьям присесть за его стол и даже вызвался заказать им кувшин вина за свой счет. Затем он с живым интересом стал расспрашивать братьев, куда необходимо доставить пакет.

— А можно вам поручить еще одно дельце, причем довольно деликатное? — Гимбрио держал наготове еще один мешочек с деньгами, предвидя, какой ответ он услышит.

— Если вы будете такими же щедрыми, то, конечно, можно. Я вообще взял себе за правило держать язык за зубами, потому что, надо признать, самые прибыльные из выполняемых мною поручений всегда содержали некую тайну. Ну, вы меня понимаете.

Получив второй мешочек, он стал слушать братьев с еще большим вниманием. Они первым делом объяснили ему, куда нужно доставить пакет и как разыскать тех, кому его следует вручить. Второе же поручение, ради которого братья и проявили такую щедрость, заключалось в том, чтобы разузнать как можно больше о системе охраны находящегося в Сарагосе Дома милосердия и раздобыть чертежи его помещений.

Курьер не стал возражать против такого поручения, хотя оно и показалось ему довольно странным, а затем он — после того как ему вручили третий мешочек с деньгами — согласился выполнить и третье поручение — раздобыть братьям и их женам поддельные документы, подтверждающие, что они — коренные испанцы, родом из Кастилии. Курьер сказал, что знает человека, который может помочь в таком деле, однако ему потребуется на это некоторое время — не меньше месяца.

Такое условие показалось братьям вполне приемлемым, однако они тут же дали понять курьеру, что если они смогли проявить щедрость в обмен на его услуги, то смогут и жестоко с ним поквитаться, если он окажется излишне болтливым или попытается их обмануть. Курьеру, впрочем, не нужно было дополнительно разъяснять смысл жеста Тимбрио, который провел пальцем поперек своего горла в знак того, что они с ним в этом случае сделают.

Они договорились встретиться на этом же месте через две недели и затем распрощались.

Вполне довольные собой, братья Эредиа отправились вниз по улице Алькала в сторону Прадо и затем, покинув Мадрид, почти два часа шагали по проселочной дороге, пока не дошли до мастерской, в которой они теперь работали. Здесь же, в маленькой, прилегающей к мастерской комнате, для них были поставлены две убогие кровати.

Когда, будучи в Мадриде, братья проходили мимо ворот дворца Буэнависта, принадлежавшего маркизу де ла Энсенаде, они поклялись, что рано или поздно отомстят и маркизу, и всем тем, по чьей вине им пришлось вынести столько мучений.

А во дворце в этот самый момент слуга убирал со стола посуду после десерта: маркиз де ла Энсенада только что поужинал вместе с вдовой его друга адмирала Гонсалеса де Мендосы — доньей Марией Эмилией Сальвадорес.

— Замечательный ужин, — сказала Мария Эмилия, вытирая салфеткой губы.

— Меня очень радует, что ваша дружба с графиней де Бенавенте крепнет день ото дня. Когда два года назад вы решили переехать в Мадрид, я совсем не случайно подыскал для вас дом, расположенный поближе к резиденции моей подруги Фаустины. Зная ее характер, я еще тогда подумал, что вы друг другу понравитесь. — Дон Сенон пригубил бокал мистелы[4], которой он почти всегда заканчивал ужин.

— Если я скажу, что мне с ней легко, то не сообщу вам ничего нового, потому как вы ее достаточно хорошо знаете. Однако мне тем более приятно, что и мой приемный сын Браулио, и ее приемная дочь Беатрис так подружились, что их уже трудно застать по отдельности.

Мария Эмилия была одета в розовое шелковое нижнее платье и верхнее платье жемчужно-серого цвета, которое так обтягивало ее тело, что, когда она сидела во время ужина за столом, ее объемная грудь до неприличия сильно выпирала вперед. Заметив это, она сразу же после ужина взяла в руки Веер, чтобы с его помощью хоть как-то спрятать грудь от взора маркиза.

— Бедная маленькая девочка!.. — Лицо маркиза вдруг приобрело печальное выражение.

— Вы ее, должно быть, давно не видели. Беатрис уже превратилась из маленькой девочки в красивую шестнадцатилетнюю девушку. — Мария Эмилия знала, что де ла Энсенада воспринял трагедию Беатрис как собственное горе, и подумала, что у нее не будет более подходящего момента для того, чтобы об этом поговорить. — Надеюсь, что вас не очень смутит мое любопытство, но мне хотелось бы узнать, как так получилось, что Беатрис стала сиротой. Я уже пыталась расспросить об этом ее приемную мать, но все мои попытки ни к чему не привели.

Маркиз согласился ответить на ее вопрос, но предложил ей перейти из столовой в библиотеку, в которой ему было бы намного легче вспомнить о тех трагических событиях. Прежде чем приступить к рассказу, он постарался воскресить в памяти все то, что тогда видел и слышал, и начал повествование с роковой ночи двенадцатого декабря, после которой прошло уже почти пять лет. Он объяснил Марии Эмилии причину ареста отца Беатрис и затем подробно описал сцену, которую он тогда увидел: девочка, сидящая рядом с трупом своей матери. После этого дон Сенон рассказал, почему эта девочка была взята под временную опеку и как так получилось, что затем ее удочерили.

Мария Эмилия поинтересовалась, что произошло дальше.

Маркиз рассказал ей о проблемах, с которыми столкнулась Фаустина в отношении Беатрис. Первый год девочка вообще не разговаривала и не проявляла абсолютно никаких чувств. Он также объяснил, что неоднократно навещал Фаустину и ее приемную дочь в их особняке у ворот Вега и при этом каждый раз чувствовал себя крайне неловко, встречая ледяной взгляд Беатрис. Она всегда смотрела на него одинаково.

— Простите меня за мое невежество, но вы вскользь упомянули, что ее отца арестовали за то, что он был масоном, а я об этой организации совсем ничего не знаю. Какие у нее цели?

Пользуясь хорошим отношением к ней маркиза, Мария Эмилия пыталась узнать, из-за чего Беатрис стала сиротой.

Однако после ее последнего вопроса выражение лица маркиза вдруг резко изменилось: в его глазах засветился едва сдерживаемый гнев. Он объяснил, что масоны — это тайное общество, целью которого является не что иное, как уничтожение религии и государственного строя, а затем вкратце рассказал об основных масонских постулатах и о том, что в деятельности масонов вызывает у него обоснованные подозрения.

— Вы, должно быть, хорошо знаете графа де Вальмохаду, поскольку он является вашим соседом, — продолжил маркиз. Мария Эмилия кивнула. — Я открою вам один секрет, если, конечно, вы дадите мне слово, что никому ничего не расскажете. — Мария Эмилия с готовностью подтвердила, что твердо намерен а держать язык за зубами. — Три года назад нам удалось внедрить графа в одну из масонских лож, и благодаря этому мы теперь знаем, являются ли те или иные люди масонами, а также имеем представление об их взглядах. Нам известно, что они дают клятвы, извращая при этом истинное имя Бога, — они называют его Великим Архитектором Вселенной — и насмехаются над таинствами и законами католической церкви. Они ругают церковную власть, а еще обязуются убить всякого, кто нарушит клятву или выдаст секреты, которые ему доверяют при вступлении в масонское общество или когда ему присваивается более высокая степень — в их иерархии двадцать пять степеней. Они смеются над отлучением от Церкви, которому они были подвергнуты в соответствии с буллой Папы Римского Климента, и заявляют, что стоят выше любой религии, а потому принимают в свои ряды и лютеран, и евреев, и кальвинистов, и атеистов.

Внимательно слушая рассказ маркиза о постулатах масонства, касающихся религии, Мария Эмилия не могла понять, как в них можно усмотреть посягательство на безопасность государства, а потому задала маркизу соответствующий вопрос.

— Ни король, ни я, как самый высокопоставленный чиновник государства, не можем позволить, чтобы существовали общества, действующие тайно и выступающие против государственной религии. О каком порядке в стране может идти речь, если офицеры, высокопоставленные чиновники и аристократы тайно состоят в подобных обществах, относительно деятельности которых возникает больше сомнений, чем ясности? Насколько мне известно, масоны объявили себя наследниками и обладателями некой древней тайны, которая и является причиной привлекательности масонства для его приверженцев и выступает в роли опорного столпа этого общества. Используя эти тайные знания, они замышляют изменить общественный порядок в нынешних монархиях и установить совсем другое правление, во главе которого они, по всей видимости, хотят стать сами. — Дон Сенон заметил, что на лице Марии Эмилии все больше отражается усталость, а потому решил завершить разговор. — Извините, если утомил вас нудными разглагольствованиями, я вовсе не намеревался этого делать.

— Уверяю вас, этот рассказ вовсе не показался мне нудным. Наоборот, все, что я услышала, было очень познавательным, потому что я раньше вообще ничего не знала о масонах. Так или иначе, мне кажется, что отец Беатрис, находясь в вашем окружении и имея доступ к важной государственной информации, мог получить от своих руководителей-масонов задание следить за вами. Это ведь и было основанием для его ареста?

— Именно так! Как раз это я и заподозрил, хотя нам не удалось это доподлинно установить. К сожалению, его самоубийство не позволило нам получить от него показания.

Марии Эмилии очень не хотелось заканчивать этот разговор, однако, услышав, как стоявшие на каминной полке часы пробили двенадцать, и понимая, что навязывать свое общество в такой поздний час было бы невежливо, она сказала, что ей пора домой.

Маркиз приказал подать Марии Эмилии карету и предоставить ей в целях безопасности вооруженный эскорт, а затем попрощался с ней, выразив надежду увидеться на следующий день на концерте в особняке графини де Бенавенте, куда они оба были приглашены.

На следующее утро два грубоватых с виду англичанина постучали в дверь бывшего постоялого двора «Три цветка лилии», где теперь находилась центральная ложа масонов Испании.

Прежде чем их впустили, выглянувший в узкое оконце человек потребовал от них назвать пароль.

Накануне вечером к ним явился один из слуг английского посла, который заявил, что они должны срочно явиться в посольство. Когда — уже поздно вечером — они туда пришли, посол лично проинформировал их о том, какие тяжкие для масонства события должны произойти в ближайшие дни. Получив такую информацию, они решили поговорить утром с Великим магистром, которому им также нужно было передать запечатанное сургучом письмо посла.

Их попросили подождать в зале собраний, все еще украшенном атрибутами недавно совершавшегося здесь ритуала посвящения. От пола к потолку устремлялись две колонны, изображавшие портик храма Соломона и называвшиеся «Иакин» и «Боаз». В глубине прямоугольного помещения на стене виднелось изображение треугольника, внутри которого был нарисован глаз, а по бокам — луна и солнце. Еще тут стояло кресло, а перед ним — маленький алтарь со священной книгой, угольник и компас. Потолок был оформлен в виде синего небесного свода со звездами, вокруг которого тянулась длинная веревка с двенадцатью узлами, являющимися символом всеобщего братства под двенадцатью созвездиями зодиака. На полу в центральной части помещения была выложена большая мозаика из белых и черных камешков, на которой стоял стол с тремя высокими подсвечниками по углам. Они символизировали три светоча, воздействующих на человека, совершающего обряд посвящения, приобщая его к всеобъемлющему знанию, — красоту, силу и мудрость.

Эти двое мужчин уже давно прошли ритуал посвящения в «ученики», позднее они стали «товарищами» и сейчас, сидя здесь, вспоминали ритуал перехода к следующей степени, когда присваивалось звание «мастер». В ходе этого ритуала имитировалась смерть архитектора Хирама Абифа: его якобы клали в гроб.

— Доброе утро, братья! Давненько мы вас не видели в ложе! — сказал вошедший в зал Джон Уилмор. Он находился в прекрасном настроении и был явно расположен к шуткам. — Напоминаю вам, что застолья здесь обычно проводятся вечером, — добавил он, улыбаясь, так как знал, что эти двое пользовались репутацией больших любителей покушать.

Они с серьезным видом передали ему письмо посла Кина, и он начал его читать, даже не подозревая, какие зловещие новости оно содержит. Улыбка на лице Великого магистра постепенно сменилась выражением глубокой озабоченности, и, ничего не сказав, он начал с мрачным видом расхаживать по залу, размышляя над теми сведениями, которые только что получил.

Оба гостя молча наблюдали за погрузившимся в размышления Уилмором, пока он наконец сам с ними не заговорил.

— Мы призваны выполнить работу, направленную на благо человечества, ради чего мы должны просветить людей, открыв им единственную правду, ибо только мы знаем, как достичь слияния с Всевышним, чтобы самим приобрести в конечном счете его облик. Однако сведения, которые передал нам посол Кин, предвещают возникновение серьезных препятствий при выполнении нашей задачи. Нас подвергнут гонениям, станут закрывать наши ложи, а нас самих планируют арестовать — а может, даже и уничтожить.

— Необходимо это предотвратить, магистр, — перебил его один из двух гостей. — Вспомните легенду о смерти архитектора Хирама Абифа, убитого людьми, жаждавшими заполучить его власть и его знания. Мы не раз говорили об этом на наших собраниях. Соломон сумел тогда должным образом отреагировать на его смерть: он приказал разыскать и умертвить убийц. Мы — строители своего будущего, точно так же как наши предшественники были строителями храмов. Если сегодня нас собираются подвергнуть гонениям, как некогда этого мудрого архитектора, то, прежде чем они добьются нашего уничтожения, мы должны сами нанести удар по ним и уничтожить их.

— Мы и раньше догадывались, что против нас что-то затевается, однако я даже и представить себе не мог, насколько это все серьезно. Я сегодня же отправлю сообщения во все наши ложи, чтобы там подготовились к назревающим событиям и смогли противостоять удару, который готовится нанести нам инквизиция, поскольку именно инквизиции, по всей видимости, будет поручено производить аресты. По словам посла Кина, указ, который запретит деятельность нашей организации, будет издан завтра, то есть девятого числа, и поэтому у нас осталось совсем мало времени до того, как коррехидоры и судьи в различных регионах Испании узнают об этом указе, а инквизиция нанесет по нам удар.

— Что же мы можем сделать, чтобы защитить себя?

— Давайте пройдем в мой кабинет. Там я вам все объясню.

Оказавшись в кабинете, Уилмор пригласил своих гостей присесть и принялся писать письма, предназначенные для срочной отправки в другие масонские ложи. Гости, ожидая, что он объяснит им, в чем же будет заключаться их задача, стали рассматривать висевший на стене большой портрет лорда Уортона — основателя масонства в Испании — и невольно вспоминали о его удивительной жизни.

Уортон прибыл в Испанию в возрасте двадцати шести лет — через три года после того, как его не переизбрали Великим магистром масонской ложи Англии. Ему отказали в этой чести потому, что он сохранил верность Стюартам, которые в то время, проиграв в борьбе за английскую корону немецкой Ганноверской династии, находились в ссылке во Франции. В Мадриде Уортон познакомился с ирландкой Марией Терезой О'Нейл, в которую влюбился так сильно, что согласился принять католическую веру, чтобы на ней жениться. В двадцать восемь лет он основал масонскую ложу на улице Сан-Бернардо — первую ложу за пределами Британских островов, — а затем, став полковником в армии короля Филиппа V, участвовал в осаде Гибралтара, за что английский король объявил Уортона изменником.

Хотя в годы своей юности, проведенной в Англии, Уортон основал странное общество под названием «Клуб адского пламени», в котором поклонялись Сатане и совершали поступки, приводившие к громким скандалам, закончил он свою жизнь в лоне католической церкви и даже носил одеяние монаха-цистерцианца монастыря Поблет. В этом монастыре Уортон и был похоронен, когда умер, прожив на свете всего тридцать один год.

Покончив с письмами, Уилмор взглянул на своих гостей. Не скрывая охватившей его глубокой озабоченности, он достал из ящика стола чистый лист бумаги и стал что-то писать. Затем он положил лист в конверт, который запечатал сургучом.

— В этом конверте — ваши инструкции. Вскройте его только в одном из тех случаев, которые я сейчас перечислю. — Он стал загибать пальцы. — Во-первых, если вы узнаете, что меня арестовали. Во-вторых, в случае утери документов с нашей конституцией и нашим регламентом, которые с сегодняшнего дня будут храниться у вас. Мы всегда следили за тем, чтобы ваши имена не значились в наших учетных записях и не было никаких свидетельств вашей принадлежности к масонству, благодаря чему нашим врагам, конечно же, будет очень трудно до вас добраться. В-третьих, если до ваших ушей дойдут слухи о предательстве кого-либо из наших братьев по отношению к другим членам нашего общества.

Один из гостей Уилмора взял конверт и положил его в карман своего камзола.

— Мы возлагаем на вас огромную ответственность, — продолжал Великий магистр. — Вы залог того, что у нашей организации есть будущее, и поэтому вы должны обязательно выполнить эту задачу.

— Мы сумеем выполнить то, о чем вы нас просите. В этом вы можете быть уверены.

А тем временем в нескольких кварталах от ложи в новом монастыре Лас-Салесас-Реалес, созданном по воле королевы Барбары Браганской и занимающемся обучением девочек из аристократических семей Мадрида, открыли ворота, чтобы впустить учениц, уже начавших подъезжать к монастырю на самых роскошных каретах из всех, какие только можно было увидеть в Мадриде.

Карета, принадлежащая графу и графине де Бенавенте, остановилась за один квартал от монастыря по приказу ехавшей в ней юной Беатрис Росильон — она увидела Браулио, бегущего по улице навстречу ее карете и делающего знаки руками.

Она открыла дверцу, чтобы впустить Браулио, и он тут же заскочил в карету, радостно посмеиваясь и явно намереваясь добраться до губ девушки, потому что он просто не мог устоять перед искушением их поцеловать.

— Браулио, прекрати!.. Нас могут увидеть.

Несмотря на юный возраст, Беатрис была уже необычайно красива, благодаря чему находилась в центре внимания юношей из числа отпрысков мадридской аристократии.

— И что ты тут вообще делаешь? Ты разве не должен находиться сейчас на занятиях?

— Не беспокойся, я не опоздаю. Я еду туда верхом, и, если пришпорю свою лошадь, она донесет меня, как на крыльях. — Браулио сжал руки Беатрис, не переставая смотреть ей в глаза. — Мне нужно было увидеть и приободрить тебя прямо с утра — перед тем как ты пойдешь на свои нудные занятия.

— Ну, тогда тебе это удалось, потому что сегодня меня действительно ожидает скучнейший урок по теологии и по правилам поведения, а потом еще урок музыки. Как я это все ненавижу! Мне остается лишь с нетерпением ждать, когда начнется четвертое занятие — по искусству и живописи. Это единственное, что мне действительно нравится. — Она попыталась вытолкнуть Браулио из кареты. — А теперь иди! Из-за тебя могу опоздать и я. Увидимся сегодня вечером на концерте. Ты ведь придешь, да?

— Ну конечно! Ты же знаешь, как сильно я люблю музыку. — Он изобразил на лице явно напускное блаженство. — Давай поцелуемся, и тогда я уж точно уйду.

Беатрис придвинулась к нему, словно собираясь выполнить его просьбу, но затем вдруг неожиданно так сильно толкнула его руками к дверце, что он поневоле был вынужден выскочить из кареты, залившись при этом смехом. Когда Беатрис увидела, что Браулио зашагал прочь, она приказала кучеру ехать дальше. Выйдя из кареты у ворот монастыря, она чуть ли не бегом устремилась к своему классу и вошла в него как раз к началу переклички. Поскольку фамилия «Росильон» была где-то в конце списка, Беатрис успела сесть на свое место и стала спокойно ждать, когда назовут и ее.

Беатрис в свое время настояла на том, чтобы сохранить фамилию отца. Хотя ее приемные родители пытались переубедить ее, говоря о преимуществах, которые дает их фамилия, Беатрис считала, что сохранение своей настоящей фамилии — это единственное, чем она может почтить память своих погибших родителей. Хотя она и была очень благодарна за ту ласку и заботу, которую ей оказывали приемные родители, особенно Фаустина, она никогда не забывала, ни из какой семьи происходила, ни при каких обстоятельствах попала в этот новый для нее дом. Кроме Браулио, она ни с кем никогда не говорила о трагических событиях, происшедших с ней в ту страшную ночь в резиденции маркиза де ла Энсенады, а потому все вокруг думали, что эти воспоминания уже стерлись из ее памяти. Однако это было не так, и редко в какую ночь перед ее мысленным взором не мелькали образы участников той трагедии — такие реальные, как будто в этот момент она видела их перед собой.

В течение первого года своего пребывания у приемных родителей она все время молчала, и это было для нее своего рода забавной игрой — хотя она и видела, какое беспокойство вызывало ее молчание у Фаустины и ее мужа Франсиско. Поначалу она молчала не столько по своей прихоти, сколько под воздействием пережитого ужаса. Увидев в ту ночь свою мать мертвой, причем совсем близко от себя, Беатрис почувствовала, что ее язык отяжелел и что ей стало очень трудно разговаривать, а потому она решила и не пытаться этого делать. Однако впоследствии, по прошествии нескольких дней, она обнаружила, что в молчании есть свои преимущества. Она стала воображать, что находится на безлюдном острове, на который может попасть, когда захочет, и решила обосноваться на этом острове на долгое-долгое время.

Через год, решив, что пора покинуть выдуманный ею мир и вернуться в мир реальный — и гораздо более интересный, — она подумала, что ее первые слова должны прозвучать в виде вопроса, потому что очень хотела узнать, когда же снова увидит отца. Услышав этот ее вопрос, Фаустина залилась слезами. Беатрис, догадавшись, что ее слезы вызваны не только умилением по поводу того, что она наконец-то заговорила, не стала плакать, как Фаустина, а решила удержать свое новое горе внутри себя, в своем разбитом из-за гибели матери сердце.

Хотя Беатрис точно не знала, почему погибли ее родители, она, тем не менее, имела два четких представления об этом. Во-первых, она очень хорошо помнила лица двоих высокопоставленных церковников, которые, по-видимому, командовали группой людей, убивших ее мать; во-вторых, она была уверена, что де ла Энсенада, у которого служил ее отец, был причастен к тем трагическим событиям. В течение некоторого времени она пыталась разузнать о гибели своих родителей что-нибудь сверх того, что ей сообщили, полагая, что, раз уж она так долго прожила у графа и графини де Бенавенте, они могли бы рассказать ей и больше. Так ничего от них и не добившись, она начала думать, что все вокруг договорились скрывать от нее правду, что она никогда этой правды не узнает, а если все-таки хочет узнать, что же тогда произошло на самом деле, ей нужно найти какие-то другие источники информации — не в ее ближайшем окружении.

Когда Беатрис было тринадцать лет, в ее жизни появились Браулио и его приемная мать Мария Эмилия Сальвадорес, и это хоть немного скрасило ее монотонное существование. Она хорошо помнила, что, когда Браулио приехал в Мадрид из Кадиса, он был очень-очень худым и слабым, а его лицо — необычайно грустным. У него были светлые кудрявые волосы, а кожа имела специфический темный оттенок, что сразу же бросалось в глаза. Прошло несколько недель, прежде чем здоровье Браулио начало восстанавливаться, а вместе с этим у него появился и живой блеск в глазах, и это стало одной из его самых характерных черт.

Вскоре они познакомились, благо что их приемные матери стали дружить. Поначалу у них были общие игры, а затем, по мере того как они росли, общей становилась и их жизнь. Общаясь с Браулио, Беатрис поняла, что печаль досталась в наследство не только ей одной и что Браулио довелось пережить подобную трагедию — а может, и похуже. Их души оказались родственными, и как-то само собой получилось, что они стали откровенно рассказывать друг другу о своих мыслях, чувствах и пережитых горестях.

Беатрис знала, что в Браулио смешалась кровь двух рас, что он наполовину цыган. А еще она знала, что именно поэтому он и стал сиротой и по этой же причине к нему с неприязнью относились цыгане, презиравшие «полукровок». Тем не менее Беатрис завидовала Браулио, считая, что ему, по крайней мере, известно, какова причина его горя, какой бы странной и необоснованной эта причина ни казалась. Браулио точно знал, кого ему следует ненавидеть.

Раздраженный окрик преподавательницы теологии вывел Беатрис из задумчивости и вернул ее к действительности. Однако не прошло и двух минут, как она опять задумалась — на этот раз уже о том, какое платье наденет сегодня вечером на концерт, который организовали в своей резиденции ее приемные родители и куда была приглашена значительная часть мадридской аристократии.

Резиденция графа и графини де Бенавенте состояла из большого особняка, нескольких жилых строений поменьше, просторных помещений для карет и конюшен. А еще тут был густой парк со старыми ветвистыми дубами и красивыми фонтанами. Разнообразие стилей построек было обусловлено тем, что к фамильной резиденции, приобретенной еще в начале прошлого века, постепенно добавлялись и приобретаемые соседние здания, которые потом были обнесены по внешнему периметру высоким забором.

Цоколь, углы внешних стен и обрамление проемов дверей и окон главного здания были сделаны из мрамора, а остальной фасад и перекрытия — из кирпича. Это здание было в три этажа высотой, а под крышей был еще и чердак.

Донья Фаустина и ее супруг Франсиско стояли у подножия лестницы, идущей от главного входа, и встречали многочисленных гостей-аристократов, священников и политиков, о прибытии каждого из которых, завидев ту или иную карету, громогласно объявлял мажордом.

На Фаустине было верхнее платье из парчи и малинового шелка с большим вырезом сзади и с треугольным нагрудником спереди, изготовленным из материи более темного цвета и предназначенным не только для того, чтобы подчеркнуть природную красоту Фаустины, но и для того, чтобы хоть как-то скрыть ее выступающий живот: она была беременна. В этот вечер граф и графиня де Бенавенте буквально светились счастьем и пытались передать свое восторженное настроение всем окружающим. Да, им было из-за чего радоваться, так как до этой беременности их брак в течение почти одиннадцати лет был бесплодным. Король и королева вежливо отклонили приглашение на этот концерт, однако королева согласилась на участие в нем ее придворного музыканта Доменико Скарлатти, которому было поручено сыграть в доме ее подруги Фаустины новую сонату.

— Епископ Перес Прадо, начальник канцелярии святой инквизиции! — мажордом объявил о прибытии этого жуткого человека, которого граф де Бенавенте пригласил против воли своей супруги.

— Герцог де Уэскар, посол Испании во Франции!

Несмотря на существовавшее между графом де Бенавенте и герцогом де Уэскаром яростное соперничество и оппозиционность герцога по отношению к маркизу де ла Энсенаде, граф все-таки решил пригласить герцога де Уэскара, Фернандо де Сильву Альварес де Толедо, поскольку тот был выходцем из самой Могущественной семьи Испании.

Вслед за ним приехали герцог и герцогиня де Мединасели, граф и графиня де Вальмохада, герцогиня де Аркос, герцог и герцогиня де Кастро. Все эти люди были близкими друзьями четы де Бенавенте. Затем прибыли и другие видные представители аристократического Мадрида, а также посол Франции, посол Венеции и — одним из последних — посол Англии Бенджамин Кин.

Самым последним явился ведающий финансами, обороной, флотом и управляющий владениями в Вест-Индии, а также занимающий должность первого министра дон Сенон де Сомодевилья, маркиз де ла Энсенада. Он обменивался любезностями с встречавшими его на входе графом и графиней де Бенавенте несколько дольше, чем остальные гости, сердечно благодаря своих друзей за приглашение.

Просторное помещение, в котором должен был состояться концерт, было залито ярким светом, исходившим от четырех огромных люстр. Стены помещения были обшиты деревом и дорогой материей, а также украшены позолоченной лепниной с большим количеством изящных фигурок.

Женщины уселись на стоявшие в зале стулья в английском стиле, которых было около пятидесяти, а их мужья собрались в кружки и, угощаясь сладким вином, оживленно о чем-то разговаривали.

Беатрис и Браулио выбрали для себя укромное местечко, где легче было стойко выдержать это мероприятие, которое им обоим казалось очень даже скучным, и где можно было поболтать, не мешая окружающим.

Когда в зале появился музыкант Скарлатти, все мужчины подошли ближе к тому месту, где сидели женщины, чтобы не пропустить начало сонаты.

Скарлатти изящно изогнул свои руки, и его виртуозные пальцы произвели первые аккорды. Искусно противопоставляя различные темпы — медленные и быстрые, — он всецело захватил внимание публики, которая, едва только зазвучали первые ноты, оценила несомненное мастерство музыканта.

Казалось, все присутствующие были увлечены сонатой, однако многие из сидящих в зале успевали и поглядывать по сторонам: некоторые из них косились на людей, присутствие которых им было явно неприятно; другие оглядывались, чтобы кивком поприветствовать своих знакомых; третьи с наслаждением разглядывали собравшихся здесь красивых дам.

Главный инквизитор Перес Прадо перешептывался с главой иезуитов отцом Игнасио Кастро и исповедником короля, тоже иезуитом, отцом Раваго. Видя, что они сидят рядом и явно чему-то радуются, английский посол Кин подумал, что предметом их разговора наверняка является сегодняшний неожиданный арест Великого магистра испанских масонов Уилмора. Кин, узнавший об этом аресте незадолго до начала концерта, напряженно размышлял над тем, какие последствия может возыметь это событие — как для него самого, так и для некоторых из его соотечественников.

Сидевший в другой части зала маркиз де ла Энсенада, вроде бы внимательно слушавший сонату, размышлял тем временем, с кем из присутствующих ему стоило бы сразу после концерта поговорить. Заметив молодого герцога де Уэскара, он подумал, что этому человеку не стоит уделять внимания. Уж лучше он поговорит с английским послом, которого маркиз уже заметил среди присутствующих, а затем пообщается с отцом Раваго, чтобы разузнать, что тот собирается делать с масоном Уилмором, разоблаченным соглядатаем графом де Вальмохадой.

Когда Скарлатти в быстром темпе играл уже последние ноты сонаты, Браулио с удивлением заметил, что лицо его любимой Беатрис становится все более бледным. Ее взгляд был прикован к лицам двоих из присутствующих — главного инквизитора и главы иезуитов, которые вызвали у нее воспоминания о самом трагическом моменте в ее жизни, пережитом пять лет назад.

Музыка все еще звучала, когда Беатрис вдруг стремительно подскочила со своего стула и, громко топая каблучками, бросилась прочь — подальше от этого зала. К удивлению всех присутствующих, Браулио кинулся вслед за Беатрис. Однако догнал он девушку лишь возле ее спальни.

— Не знаю, что с тобой произошло, Беатрис, однако необходимо, чтобы ты мне об этом рассказала.

Она бросилась в его объятия и, тяжело дыша, несколько секунд не могла произнести ни слова.

— Я их видела… — наконец сказала она, повторив затем эти слова дважды, ничего не объясняя.

— Кого ты видела? — с тревогой спросил Браулио.

— Я видела лица смерти.

Берег реки Мансанарес

Мадрид. 1751 год

11 июля

Едва только рассвело, несколько женщин пришли на берег реки стирать белье. Они и обнаружили труп. Перепугавшись при виде этой жуткой находки, они побежали просить помощи у немногочисленных прохожих, шедших в это раннее время по мосту Толедо и невольно остановившихся, услышав пронзительные крики женщин и увидев их перекошенные от страха лица.

По чистой случайности неподалеку оказалось несколько стражников, направляющихся на смену караула во дворце Аранхуэс. Они тут же подошли к вопящим женщинам, чтобы их утихомирить.

Через пару часов пришлось перекрыть движение через мост людей и повозок, чтобы избежать дальнейшего увеличения и без того уже большого числа любопытных, которые, перевесившись через перила моста, наблюдали за тем, что происходит под его арками.

Алькальд[5] королевского двора Хоакин Тревелес осматривал труп человека среднего роста, лежащий на берегу ничком. Голову этого человека покрывала окровавленная материя, а его шея была обмотана толстой веревкой. Когда труп перевернули, Тревелес, занимавшийся в суде Мадрида в основном уголовными преступлениями, увидел, что в груди покойника зияет огромная рана, залитая кровью. Ошеломленный этим жутким зрелищем, Тревелес приказал молодому альгвасилу стащить с головы убитого капюшон, что тот сразу же сделал под любопытными взглядами присутствующих, которым не терпелось посмотреть на лицо жертвы, чтобы, возможно, опознать этого человека. Увидев его лицо, они все — а вместе с ними и Тревелес — невольно отступили на шаг назад, пораженные представшим перед ними жутким зрелищем: лицо покойника было фиолетового цвета, деформированное и распухшее; налитые кровью глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит; его нос был изрезан и повернут набок, из него тонкой струйкой текла черноватая кровь, измазавшая брови, лоб и большую часть шевелюры. Поскольку лицо покойника было сильно обезображено, опознать этого человека было попросту невозможно.

Алькальд наклонился, чтобы рассмотреть рану на груди покойника, и, к своему ужасу, обнаружил, что у него вырвано сердце. Его одежда была очень грязной и залитой кровью, но, тем не менее, это была одежда иезуита, что придавало данному убийству особое значение.

Тревелес порылся в карманах покойника в поисках чего-нибудь такого, что могло бы помочь его опознать, и нашел в одном из карманов большой красивый позолоченный крест — из тех, что имелись у церковников высокого ранга.

Затем алькальд приказал с особой тщательностью осмотреть всю прилегающую к месту происшествия территорию с целью обнаружения каких-либо улик, а еще распорядился, чтобы трое стражников отвезли найденное тело в больницу Сан-Лоренсо для проведения вскрытия, потому что именно эта больница находилась ближе всего к мосту Толедо.

Стражники погрузили труп на повозку и уехали, отгоняя криками многочисленных зевак, жаждущих узнать, что же тут произошло, а потому устремившихся вслед за повозкой.

Алькальд решил отправиться в Монашеский дом ордена иезуитов, являвшийся главной резиденцией этого ордена в Испании, поскольку не сомневался, что убитый был иезуитом, а значит, там можно было установить его личность.

Хоакин Тревелес был родом из города Бадахос. Будучи отпрыском знатной семьи, пользовавшейся в тех краях большим уважением и влиянием, он в один прекрасный день отправился в Мадрид, в знаменитую Дворянскую семинарию, изучать латинский язык, историю и географию. Хоакин обучался в этом закрытом учебном заведении несколько лет, а затем — благодаря большому состоянию своих родителей — смог поступить в университет, чтобы изучать там право. Его успехи в учебе — а он был одним из лучших среди всего университетского выпуска — открывали перед ним после окончания университета многие двери. Вскоре он получил весьма ответственную должность советника по вопросам права при первом министре доне Сеноне де Сомодевилья. С этим человеком Хоакин с самого начала легко сошелся характерами, и де Сомодевилья даже представил Тревелеса королю Фердинанду.

Когда освободилась должность одного из алькальдов королевского двора, маркиз де ла Энсенада порекомендовал королю назначить на эту должность Тревелеса, что в скором времени и произошло. Тревелес испытывал к маркизу чувство большой благодарности, так как тот непрестанно покровительствовал ему, и именно он посодействовал установлению довольно близких и многообещающих отношений Хоакина с Марией Сальвадорес, после того как Хоакин познакомился с ней на приеме в королевском дворце.

Прекрасное образование, полученное Тревелесом, и его престижное положение при королевском дворе не сделали его — в отличие от других подобных ему людей — самодовольным типом, стремящимся увиливать от выполнения своих повседневных обязанностей, и не ослабили его железной воли и желания трудиться. Среди бродяг и злоумышленников Мадрида он постепенно завоевал репутацию деятельного и решительного человека, и подтверждением этих качеств стали сотни арестов, произведенных им всего за несколько лет. Его лицо — суровое, с маленькими и узкими, как у китайца, глазами, со слегка скошенным в сторону подбородком и с острыми скулами — надолго западало людям в память, особенно если им доводилось видеть его анфас в Зале правосудия, в котором проходили судебные заседания.

Тревелес скакал сейчас так быстро, что, когда он наконец-то остановился у входа в здание, в котором размещались высшие органы испанского отделения ордена, основанного Игнатием де Лойолой, его лошадь была уже вся в мыле и тяжело дышала, фыркая и сопя. Проворно соскочив с лошади, алькальд подошел к охранявшему вход послушнику и сказал, что ему необходимо поговорить с главой иезуитов. Послушник попросил его подождать в маленькой комнате, примыкавшей к прихожей, и Тревелес решил использовать время ожидания для того, чтобы поразмыслить над некоторыми деталями совершенного преступления, показавшимися ему очень странными.

Из опыта работы на посту алькальда Тревелес знал, что если убийца закрывает лицо своей жертвы, то обычно он это делает в тех случаях, когда хочет обречь свою жертву на медленную смерть, но не может выдержать ее взгляда. Так происходило и в тех случаях, когда убийца и его жертва друг друга хорошо знали и непосредственное общение с жертвой могло воспрепятствовать осуществлению преступного замысла. Чтобы узнать причину смерти найденного покойника, Тревелесу, конечно же, необходимо было дождаться заключения судебного врача. Однако ему уже теперь было ясно: поскольку жертве вырвали сердце, то смерть, скорее всего, наступила быстро, без долгих мучений, а потому алькальд отбросил первое из своих — связанных с наличием капюшона на голове убитого — предположений и сконцентрировался на втором, не желая пока распылять свое внимание на всех возможных вариантах. Поскольку убитый являлся иезуитом, его гибель не могла считаться обычным убийством, одним из тех, которые совершали заполонившие Мадрид бандиты и разбойники, особенно если учесть, с каким зверством данное убийство было совершено. Хоакину вдруг припомнился английский трактат о психологии преступников, в котором утверждалось, что те, кто при совершении убийства еще и вырывает из тела жертвы какие-либо жизненно важные органы, не просто стремятся лишить жертву жизни, а рассматривают убийство как завершающую стадию определенного ритуала, выполнение которого для них очень важно.

— Извините, что заставил вас так долго ждать, но сегодня у нас никак не получается найти нашего наставника отца Игнасио Кастро. — Вошедший в комнату секретарь был явно взволнован непонятным отсутствием своего наставника, которого он не мог найти с самого утра. — Он, против своего обыкновения, не пришел в семь часов на мессу. Последний раз его видели здесь еще вчера вечером.

— Вы хотите сказать, что никто не знает, где он сейчас находится? — У Тревелеса вдруг мелькнуло ужасное подозрение.

— Я могу только сказать, — пояснил секретарь, присаживаясь на стул, — что вчера вечером мы видели, как он довольно поздно выходил из этого здания, но он никому не сказал, куда направляется.

— Вы узнаете этот крест?

Алькальд достал из кармана единственный предмет, который он нашел на трупе, и показал его секретарю, ожидая, что тот подтвердит его догадку.

Секретарь взял в руки крест с выражением полного замешательства.

— Ну конечно, узнаю! Это то самое распятие, которое всегда носит с собой отец Кастро. Но как оно оказалось у вас?

Его вдруг охватила нервозность, которая, впрочем, свидетельствовала скорее о его крайнем удивлении, чем о том, что он уже заподозрил, какую именно новость сейчас услышит.

— К сожалению, вынужден сообщить вам, что мы нашли труп человека, убитого вчера ночью на берегу реки Мансанарес, и у меня есть все основания полагать, что этим человеком является отец Кастро.

— Что вы сказали? — Секретарь даже подскочил на стуле. — Отец Кастро убит? — Кровь так сильно прилила к лицу секретаря, что оно стало похожим на раскаленный докрасна уголь. — А вы уверены в том, что говорите?

Тревелес обстоятельно рассказал, на чем основываются его подозрения: об одежде, которая была на убитом, а также об обнаруженном у него в кармане необычном кресте, который и позволяет определить личность погибшего. Затем алькальд, стараясь не вдаваться в жуткие подробности, сообщил о совершенном преступлении и об ужасном состоянии, в котором находилось тело погибшего, когда он, Тревелес, прибыл на место преступления.

Секретаря так сильно ошеломило известие об этом убийстве, что алькальду оказалось нелегко добиться от него вразумительных ответов на свои вопросы, когда он пытался выяснить, кто же мог совершить это преступление. По словам секретаря, у отца Кастро не было явных врагов, по крайней мере секретарь ничего о них не знал, и он не помнил каких-либо событий или моментов, которые свидетельствовали бы об обратном.

— Однако вчера он упомянул о какой-то записке, полученной в тот же день, которая, судя по его нервозности, содержала очень важные для него сведения. Мне помнится, он сказал, что королевский исповедник — отец Раваго — будет очень рад, если он их ему сообщит. Поскольку это все, что он мне сказал по этому поводу, я ничего больше и не знаю — ни кто сообщил отцу Кастро эти сведения, ни что конкретно содержалось в этой записке. Я только видел, как он с необычайной тщательностью спрятал эту записку в складках своей одежды. Из-за нее ли он покинул этот дом и принял ужасную смерть — этого я, к сожалению, не знаю.

— А вы могли бы отвести меня в его кабинет, чтобы я просмотрел его бумаги? Может, мы найдем там записку, о которой вы говорили, или же что-нибудь другое, что поможет нам выяснить, как произошло это ужасное событие.

— Ну конечно! — Секретарь поднялся со стула и жестом пригласил алькальда следовать за ним. — Извините, что я отвечал на ваши вопросы так сумбурно: это жуткое известие меня совершенно ошеломило.

Порывшись в столе отца Кастро, они нашли там лишь несколько документов, имеющих отношение к его работе в качестве руководителя Дворянской семинарии, молитвенник и Библию на греческом языке. Затем Тревелес осмотрел все находившиеся в комнате шкафы, а также перелистал все книги, стоявшие на огромной этажерке, однако записки нигде не было. Тогда алькальд обследовал спальню отца Кастро, но и там не нашел ничего такого, что могло бы дать ему какую-либо подсказку в его расследовании. Закончив безрезультатные поиски, Тревелес решил покинуть Монашеский дом и поехал сообщить о случившемся отцу Раваго, а заодно и своему другу маркизу де ла Энсенаде, потому как они оба сейчас находились в королевском дворце Буэн-Ретиро.

Прежде чем отправиться во дворец Буэн-Ретиро, Тревелес взял с секретаря обещание прийти этим же утром в больницу Сан-Лоренсо для опознания тела, а еще, если ему вдруг удастся вспомнить какие-либо подробности, относящиеся к данному происшествию, изложить их на бумаге и передать алькальду.

Являясь алькальдом королевского двора, Хоакин Тревелес раскрыл очень много убийств и задержал при этом виновных, которые затем предстали перед судом. Подъезжая к воротам конюшни дворца Буэн-Ретиро, он подумал, что над расследованием убийства иезуита ему придется изрядно потрудиться, причем немало времени, потому что это убийство явно имело политический подтекст, который наверняка будет сказываться на ходе следствия, и наверняка на него, алькальда, будут давить, чтобы он как можно быстрее раскрыл данное преступление.

Он осознавал, что начинать расследование ему приходится в довольно сложной обстановке, поскольку у него имеется очень мало улик и нет ни одного свидетеля. Однако он утешал себя тем, что ему и раньше во многих случаях приходилось работать при подобных обстоятельствах, но, тем не менее, все виновные были найдены и предстали перед судом.

Тревелесу пришлось немного подождать, пока придворные, сопровождавшие каких-то людей на аудиенцию к монаршей чете во дворец Ла-Гранха, не пересекли центральный внутренний двор. Затем он направился к входной двери. Войдя в здание, он повернул в восточное крыло, где находились личные апартаменты королевского исповедника отца Раваго, который, конечно же, еще даже и не подозревал, какие печальные известия намеревался сообщить ему алькальд.

Тяжелый характер королевского исповедника был хорошо известен тем, кто так или иначе сталкивался с этим человеком, и редко какой его разговор с кем-либо из чиновников не заканчивался на повышенных тонах. Как правило, это происходило, когда он видел явное равнодушие человека к поручению, которое ему дали, или же сталкивался с крайне неэффективной работой некоторых служащих, получивших свои должности благодаря кумовству, процветавшему в среде высокопоставленных государственных деятелей.

Раваго не считал, что Тревелес относится ко второй из вышеупомянутых категорий чиновников, потому что ему было известно трудолюбие алькальда. Тем не менее он не один раз упрекал Тревелеса за его недостаточную суровость по отношению к правонарушителям в делах, так или иначе касающихся инквизиции, тем более что соответствующие жалобы поступали к Раваго прямо из канцелярии инквизиции.

Ожидая, когда ему позволят пройти к Раваго, Тревелес рассматривал картину «Дева Мария» художника Риверы, висевшую на одной из стен прихожей, а заодно размышлял над тем, в какой форме ему лучше сообщить печальное известие, и перебирал в уме ответы, которые он предполагал дать на заранее известные ему вопросы Раваго.

— Отец Раваго ждет вас в своем кабинете, — сказал юный каноник, взял у Тревелеса его плащ и жестом пригласил войти.

— Вы по какому делу? — сухо спросил иезуит. — Говорите быстро, потому что у меня нет возможности потратить на вас целый день.

Старый исповедник даже не оторвал взгляда от документов, которые читал. Он, похоже, был в плохом расположении духа, а потому Хоакин решил изменить ранее выбранную им тактику: он не стал ходить вокруг да около, морально готовя Раваго к ужасной новости, а одной фразой изложил суть происшедшего.

— Сегодня ночью был убит глава иезуитов отец Кастро.

Эти слова так сильно подействовали на Раваго, что он переменился в лице.

— Упаси Господь! — Раваго три раза осенил себя крестным знамением. — Вот так известие вы мне принесли! — Он схватился трясущимися руками за свою жиденькую шевелюру, как бы пытаясь обрести силу с помощью тех немногих волос, которые у него еще остались.

— Сегодня рано утром был обнаружен труп под одним из мостов через реку Мансанарес. Поначалу мы не могли установить личность погибшего ввиду множественных повреждений трупа, однако впоследствии мне удалось выяснить, что это отец Игнасио Кастро.

— Боже милосердный! А вы уверены, что это именно он?

Раваго прекрасно знал, с какой щепетильностью алькальд Тревелес относится к своей работе, однако все-таки задал этот вопрос в надежде на то, что на этот раз алькальд мог ошибиться.

— Абсолютно уверен. И мне очень жаль, что так случилось, поверьте мне. Я установил, что отца Кастро со вчерашнего вечера не видели в Монашеском доме. Более того, мы обнаружили на трупе вот это распятие. — Тревелес показал Раваго найденное распятие, однако тот никак на это не отреагировал, поскольку никогда его раньше не видел. — Секретарь отца Кастро подтвердил, что распятие принадлежало его начальнику.

— Это ужасное событие для всех нас, точнее говоря, ужаснейшее событие, последствия которого трудно даже предугадать. — Старческие руки Раваго нервно дрожали. — У вас есть подозрения насчет того, кто мог совершить это преступление?

— В данный момент, к сожалению, нет, потому что нет ни свидетелей, ни улик, которые позволили бы подозревать какого-то конкретного человека. Мне всего лишь известно, что вчера отец Кастро получил записку, содержание которой, как он сказал своему секретарю, очень бы обрадовало вас. Да, он говорил именно о вас. К сожалению, мы не смогли найти эту записку, и я склонен полагать, что он взял ее с собой и напавший на него человек забрал записку, а затем устроил резню.

— Что вы имеете в виду? — В глазах Раваго светился страх.

Тревелес, тем не менее, без колебаний решил описать самые жуткие подробности.

— Ему изуродовали лицо, а еще вырезали огромное отверстие в груди, сломав при этом ребра, чтобы варварски вырвать его сердце. Мы пока еще не знаем, произошло ли это уже после его смерти или же как раз и явилось причиной смерти. Необходимо дождаться результатов вскрытия.

— Изуродовали и вырезали отверстие! — Раваго был потрясен так сильно, что, казалось, испытывал даже физическую боль. — Вам не кажется, что действия, о которых вы мне рассказываете, чем-то напоминают некий сатанинский ритуал?

— Вполне возможно, хотя некоторые эксперты, изучавшие причины, толкающие убийц на извлечение органов из тел своих жертв, утверждают, что эти действия продиктованы стремлением — иногда подсознательным — помимо убийства еще и поиздеваться над жертвой, а именно расчленить тело. Иначе говоря, убийцы видят в этом некую форму отмщения за то зло, которое им причинили в прошлом и к которому в силу определенных обстоятельств имеет какое-то отношение жертва.

— Если следовать вашим рассуждениям, мы в данном случае имеем дело с каким-то сумасшедшим, склонным к особым формам зверства, — только и всего.

Раваго позвонил в колокольчик, решив походатайствовать о немедленной встрече с маркизом де ла Энсенадой, чтобы сообщить ему о происшедшем трагическом событии и возможных последствиях случившегося. Затем он с некоторым пренебрежением посмотрел на алькальда Тревелеса и стал убеждать его отказаться от подобных, как ему казалось, нелепых предположений:

— Попрошу вас выкинуть из головы эти якобы научные рассуждения и направить свое внимание на тех многочисленных недоброжелателей, которые ненавидят нашу святую религию. Я уверен, что, двигаясь в этом направлении, вы достигнете гораздо больших успехов, чем если станете терять время на поиски какого-то сумасшедшего.

Не прошло и десяти минут с того момента, как Раваго отправил к маркизу де ла Энсенаде посыльного с просьбой о встрече, как дон Сенон де Сомодевилья появился в кабинете королевского исповедника собственной персоной. Маркиз вошел с нетерпеливым видом, обусловленным скорее известием о срочности этой встречи, нежели пониманием того, о каких трагических событиях пойдет речь. Он поначалу был весьма удивлен присутствию здесь своего друга Тревелеса — до того момента, пока ему не объяснили, почему тот сюда явился.

Глава иезуитов был давним знакомым маркиза, которого де Сомодевилья, впрочем, ненавидел. Маркиз все еще помнил об участии отца Кастро в аресте своего камердинера Росильона — как помнил он и трагический результат этого ареста. Тем не менее известие об ужасной смерти отца Кастро оказалось для маркиза таким сильным ударом, что ему потребовалось некоторое время, чтобы свыкнуться с мыслью о столь страшной кончине иезуита. Стараясь скрыть свое потрясение от полученного известия, де ла Энсенада тут же засыпал алькальда множеством вопросов о деталях совершенного преступления.

Маркиза, конечно, сильно потрясло и то зверство, с каким было совершено убийство, однако он присоединился к мнению Раваго относительно возможных виновников и того, на что и на кого следует обратить внимание при проведении следствия.

— Я вижу здесь признаки мести со стороны политических врагов ордена иезуитов. — Свойственная маркизу неизменно безукоризненная и благородная манера одеваться придавала еще большую значимость произносимым им словам. — Поскольку жертвой данного подлого преступления является лицо, стоящее во главе иезуитов Испании, было бы неразумно пытаться усматривать в совершенном преступлении какой-либо другой мотив, кроме как причинение вреда этой организации. — Маркиз пристально посмотрел на королевского исповедника. — Вам хорошо известно, какую лютую ненависть вызываете вы как королевский исповедник, потому что есть недоброжелатели, которые считают вас еще одним министром правительства, сующим свой нос во все наиболее важные дела, касающиеся Церкви. А еще вам хорошо известно, что и внутри самой католической церкви раздаются критические голоса, выступающие против все возрастающей власти иезуитов. Я, конечно, не хочу сказать, что другие религиозные ордены могут оказаться замешанными в столь тяжком преступлении, однако все мы знаем, что доминиканцы, францисканцы и августинцы — и не только они — всячески пытаются подорвать репутацию вашего ордена — иногда хитростью, а иногда и руками менее набожных людей.

— Нас обвиняют в янсенизме и в неподчинении воле монарха — это касается наших миссионеров в заморских владениях Испании. — Раваго сожалел о смерти своего брата по вере, но он также сожалел и об имевшем место в обществе неправильном понимании роли и задач иезуитов, поддерживаемом многими из коллег-церковников. — А еще — в том, что мы манипулируем волей короля Фердинанда, к чему якобы прилагаю руку именно я. Я, как и вы, вижу в этом преступлении политический умысел, и это необходимо учесть при расследовании.

— Мы оба понимаем, кого сейчас имеем в виду. — Маркиз повернулся к Тревелесу. — Однако мы не станем называть вам имена этих людей, пока вы не закончите предварительное следствие и пока не будет проведено вскрытие трупа, потому что могут появиться новые улики, которые направят наши мысли совсем в другом направлении.

Алькальд Тревелес вполне мог догадаться, кто является объектом подозрений маркиза, однако он согласился с разумностью предложенного им подхода. Прежде чем уйти, он заверил своих собеседников, что если следствие даст какие-либо результаты, то он немедленно поставит их обоих в известность.

Когда и де ла Энсенада покинул кабинет королевского исповедника, Раваго решил начать действовать по собственному плану выявления виновных в убийстве Кастро. Он был почти уверен, что улики нужно искать прежде всего в окружении английского посла Кина. Интуиция, конечно, могла его и подвести, однако всем было известно, какую ненависть испытывал этот англичанин к иезуитам и с какой симпатией он относился ко многим из их заклятых врагов — в частности к масонам. Впрочем, имея среди масонов такого толкового и надежного соглядатая, как Вальмохада, Раваго надеялся, что сумеет справиться и с ними, и с английским послом.

Послеобеденная — ближе к вечеру, но задолго до наступления сумерек — прогулка в карете по району Прадо-де-лос-Реколетос была для мадридской знати почти обязательным мероприятием, а заодно и способом узнать все наиболее важные новости дня. Кроме того, эта прогулка позволяла узнать о последних тенденциях женской моды, поглазеть на красочные одеяния щеголей и модниц и, присмотревшись к каретам знати, определить, кто из аристократов за какой дамой в данный момент ухаживает.

Дело клонилось к вечеру, когда Мария Эмилия отправилась на прогулку вместе со своим поклонником Хоакином Тревелесом в принадлежавшем ему открытом экипаже. Они ехали в прохладной тени ветвистых каштанов, и Мария Эмилия, интересуясь всем, что происходит вокруг, здороваясь то с одними, то с другими ехавшими навстречу знакомыми, успевала при этом еще и внимательно слушать своего спутника, рассказывающего о подробностях происшедшего этим утром ужасного преступления.

Слушая Тревелеса, она то и дело бросала быстрые взгляды на прически женщин, стараясь понять, какой был вложен в прическу смысл: существовала мода на то, чтобы парикмахеры, укладывая волосы, выражали некое послание. Всего было три варианта: «занята», «флиртую» и «свободна».

Мария Эмилия слегка поправила свою прическу, недовольная тем, что она была уж слишком высокой. Над ее волосами сегодня потрудился французский парикмахер четы Бенавенте, приходивший в полдень в их резиденцию.

Спутник Марии Эмилии, занимавшийся расследованием и рассмотрением в суде уголовных преступлений, совершенных в радиусе пяти лиг[6] от королевского дворца, был, похоже, очень сильно обеспокоен свалившейся сегодня на него огромной ответственностью.

Мария Эмилия внимательно его слушала, но при этом изо всех сил старалась разглядеть, кто же из аристократов на этот раз сопровождает герцогиню де Аркос, потому как с ее места этого человека было плохо видно.

— Думаю, что кроме ужасного события, происшедшего сегодня, через твои руки проходит множество дел по расследованию преступлений, — судя по тому, что ты очень редко даришь мне подобные прогулки.

Хотя Мария Эмилия с пониманием относилась к заботам, мучившим Тревелеса, она следовала и советам своей подруги Фаустины по поводу того, как можно привлечь к себе его внимание, потому что графиня была большим специалистом в вопросах взаимоотношений с мужчинами и хорошо понимала их психологию. Еще раз посмотрев по сторонам, Мария Эмилия заметила мимоходом, что герцогиня де Осуна появилась сегодня с бросающейся в глаза родинкой на правом виске, свидетельствовавшей о том, что она готова к вниманию ухажеров.

Об этих фальшивых родинках Мария Эмилия узнала от Фаустины. Мода на них появилась в Мадриде сравнительно недавно. Женщины сообщали мужчинам о своих сегодняшних намерениях, просто меняя местоположение маленького кусочка черного бархата, игравшего роль родинки. Если вместо правого виска герцогини родинка была бы сейчас на ее левом виске, это означало бы, что она в данный момент уже занята. Если же на лице оказывалось несколько маленьких родинок, то это значило, что их обладательница пребывает в неподходящем настроении. Дама с родинкой у правого уголка рта старалась избегать общения с женщиной, у которой родинка находилась точно в том же месте. Все эти правила — как и многие другие — Мария Эмилия постаралась выучить как можно быстрее, потому что весь Мадрид их знал и следовал им. А еще она узнала, что ухаживание за замужними женщинами не считается посягательством на супружескую верность, потому что является всего лишь данью моде, носит рыцарский, платонический характер и вполне благосклонно воспринимается мужьями этих женщин.

Марии Эмилии было очень интересно узнать, насколько далеко могут зайти отношения между замужней женщиной и ее ухажером. Вскоре после того, как она приехала в Мадрид и подружилась с графиней де Бенавенте, у той появился ухажер — недавно прибывший из Австрии молодой эрцгерцог. Он настолько был очарован графиней, что каждое утро приходил к ней домой, чтобы ласково — говоря всякие нежные слова — разбудить ее, открыть шторы на окнах ее спальни — потихоньку, чтобы ее глаза постепенно привыкали к яркому свету, — и принести чашку с горячим шоколадом и только что купленные сдобные булочки или печенье.

Марии Эмилии не верилось, что все эти действия обусловлены всего лишь простым и невинным желанием поклоняться женщине и что за ними не следует более близкое общение. Однако, по всей видимости, до подобного общения дело почти никогда не доходило. Видя, что так поступают все вокруг, она поместила родинку на правый висок, тем самым показывая алькальду, что не занята.

— Ты должна меня понять. — Голос Тревелеса вернул ее к действительности. — Ничто не доставляет мне столько удовольствия, как общение с тобой, однако у меня очень много дел, не позволяющих сделать это общение более частым. — Он попытался взять ее руки в свои, и Мария Эмилия не стала этому противиться, хотя и постаралась, чтобы его жеста никто не заметил, иначе это вызвало бы негодование со стороны окружающих. — Чтобы подтвердить мой интерес к тебе, я хочу, чтобы ты знала: хотя с момента нашей прошлой встречи на концерте, где играл Скарлатти, прошло всего лишь четыре дня, эти дни показались мне целой вечностью.

Тревелес старался не упустить ни одного повода заявить о своих намерениях этой женщине, потому как Мария Эмилия хотя и не была очень красивой, но обладала всеми теми качествами, какие, с точки зрения Тревелеса, должны быть присущи его супруге. Ее твердый характер и незаурядный ум сочетались с большой чувствительностью — качеством, которое он очень ценил в женщине.

Как и всякий настоящий эстремадурец, Тревелес всегда говорил мало, но по существу, а еще был не прочь хорошо покушать, любил ездить на охоту и с удовольствием общался с Марией Сальвадорес. Правда, в роли ухажера он чувствовал себя неловко, потому что на данном поприще у него было еще очень мало опыта, ибо он уделял больше времени расследованиям преступлений и вообще своей работе, нежели овладению искусством ухаживания. Поэтому, считая себя в данном деле дилетантом, он, пытаясь завоевать сердце этой дамы, казался сам себе неестественным и терялся в догадках, думая о том, какие чувства он в ней вызывает.

— Мы могли бы заехать в павильон Каносса, где продают прохладительные напитки, — это на улице Сан-Херонимо — и выпить шербета. Не знаю, как тебе, а мне при такой жаре хотелось бы выпить чего-нибудь холодненького. — Мария Эмилия обмахивалась веером, чтобы ослабить воздействие жары, мучавшей Мадрид уже целую неделю. — А по дороге ты расскажешь мне, кого подозреваешь в совершении этого убийства. Ты ведь знаешь, как мне нравится слушать рассказы о расследуемых тобой преступлениях.

— Хорошо. Отвези нас на улицу Сан-Херонимо! — крикнул Тревелес кучеру. — Я тебе об этом расскажу, — сказал он, повернувшись к Марии Эмилии, — если ты как-нибудь пригласишь меня к себе домой пообедать.

— Договорились! — решительно и с широкой улыбкой ответила Мария Эмилия.

Павильон Каносса, в котором подавались самые вкусные в столице шербеты и другие прохладительные напитки, пользовался репутацией излюбленного заведения мадридской аристократии. Кроме высокого качества самих напитков, этот павильон отличался и особой формой обслуживания. В отличие от других аналогичных заведений, официанты здесь приносили прохладительные напитки на плетенных из ивовых прутьев подносах прямо к дверям карет, избавляя клиентов от необходимости покидать эти самые кареты.

Проехав по району Прадо-де-Сан-Херонимо и оставив слева от себя королевские конюшни и дворец Буэн-Ретиро, экипаж с Тревелесом и Марией Эмилией повернул направо и поехал вверх по улице, в средней части которой и находился нужный пассажирам павильон.

Впереди, среди большого количества экипажей, они увидели карету графини де Бенавенте, которая, завидев их, стала махать им рукой, приглашая подъехать к ней поближе. Мария Эмилия заметила, что ее подруга Фаустина, которая уже не могла как-либо замаскировать свою беременность, приехала сюда не с мужем, а с безупречно одетым молодым человеком, очевидно ее новым ухажером, о котором она упоминала несколько дней назад.

— Добрый день! — Мария Эмилия не спускала глаз с юноши, смущенного появлением друзей графини. — По-моему, я еще не имела удовольствия познакомиться с твоим спутником.

Хоакин Тревелес с большим почтением поздоровался с графиней.

— Его зовут Энцо, он — венецианец. Даже и не пытайтесь с ним заговорить, потому что он все равно не знает ни слова по-испански. — Услышав свое имя, статный спутник графини слегка наклонил голову в знак приветствия. — Он новый помощник посла Венеции. Я познакомилась с ним на одном из приемов, которые время от времени устраивает посол, и с того самого момента все никак не могу от него избавиться.

Фаустина лукаво улыбнулась, а вслед за ней заулыбался и венецианец, хотя он явно не понимал, о чем идет речь. Красота графини становилась еще более ослепительной, когда на ее лице появлялась улыбка. Неудивительно, что у такой великолепной женщины было много ухажеров, ибо во всем Мадриде не было ни одной красавицы, которая могла бы ее затмить.

— А как поживает Беатрис?

Официант, взяв у них заказ, ушел за напитками. Мария Эмилия, перестав разглядывать стройного венецианца, которому было лет двадцать пять, не больше, намекнула своим вопросом на странное поведение девушки во время концерта.

— Полагаю, что хорошо, — ответила графиня. — Однако даже и не спрашивай меня о том, что произошло с ней в тот вечер, потому как мне и самой мало что удалось от нее узнать. Она лишь сказала, что ей просто стало немного дурно и что не стоит о ней беспокоиться. Но ты можешь спросить об этом у Браулио: он наверняка знает больше, чем я, они ведь с Беатрис неразлучные друзья.

— Да, я попробую его об этом расспросить.

— А еще у меня есть грандиозная новость, касающаяся Беатрис. — Мария Эмилия тут же уставилась, не моргая, на Фаустину — настолько сильно ее заинтриговала последняя фраза графини. — Сегодня утром у нас попросил ее руки герцог де Льянес, и мы без тени сомнения согласились. Но она об этом еще не знает. Герцог — хороший человек, да и к тому же занимает высокое положение в обществе. Рядом с ним Беатрис обеспечено прекрасное будущее. Мы ужасно рады — хотя мне, конечно, будет тяжело с ней расставаться.

— Ты имеешь в виду того самого герцога, с которым знакома и я? — На лице Марии Эмилии отразилось замешательство. — Ты говоришь о его сыне, которого я не знаю, или о вдовце, уже достигшем семидесятилетнего возраста? У него есть дворец — неподалеку от вашего, на площади Вега.

— Насколько мне известно, у него нет сыновей, и, само собой разумеется, я говорю о доне Карлосе! Я знаю, что ты мне сейчас скажешь: что, дескать, он уже староват. Однако, учитывая скромное происхождение Беатрис, мы решили, что герцог будет для нее прекрасной партией. Тебе ведь известно, какие среди дворян бытуют представления о браке.

— Могу только сказать, немного зная Беатрис, что подобный вариант ей явно не понравится.

Это известие очень огорчило Марию Эмилию — не только потому, что она переживала за столь любимую ею Беатрис, но и потому, что эта новость наверняка станет большим ударом для ее приемного сына Браулио.

По пути к себе домой Мария Эмилия все никак не могла выкинуть из головы сообщенную ей новость и почти не слушала рассказ Хоакина о краже необычайно дорогих драгоценностей из дворца герцога де Мединасели. Она решила, что не станет ничего говорить Браулио, пока Беатрис сама не узнает и не сообщит ему о своем предстоящем браке. Тем не менее Мария Эмилия уже начала обдумывать, с помощью каких доводов можно было бы утешить ее приемного сына.

На следующее утро на проходившем в школе при монастыре Лас-Салесас-Реалес уроке истории религии сестра Анхела всячески старалась удержать внимание своих десяти учениц. Хотя большинство из них вроде бы прилежно внимали ее объяснениям, Беатрис Росильон с еле сдерживаемым гневом царапала какие-то бессмысленные фразы на чистом листке бумаги. Время от времени она переворачивала очередную страницу своей книги, делая вид, что слушает объяснения преподавателя, однако на самом деле ее мысли были далеко-далеко отсюда. Она очень хотела убежать от окружающей ее ужасной действительности.

Вчера вечером приемные родители позвали ее к себе и сообщили новость, которая показалась ей самой худшей из всех, какие она только могла себе представить. Ее протесты и возражения ни к чему не привели, ибо родители уже приняли твердое решение, и свадьба должна была состояться всего лишь через месяц. У девушки тут же защемило сердце при мысли о Браулио, которого она сильно любила. Однако она не стала говорить о нем родителям, потому что из этого ничего хорошего не вышло бы: разве они могли позволить разрушить ее будущее, надежно обеспеченное огромным состоянием герцога, согласившись на ее брак с юным сыном каких-то цыган, у которого за душой не было всего того, чем владел герцог? Она даже не попыталась заикнуться о Браулио — да и вообще не хотела, чтобы они знали о ее чувствах к нему, — потому что в данном случае это ей все равно бы не помогло. Более того, это могло помешать ей встречаться с Браулио после того, как она выйдет замуж.

Каждый раз, когда она начинала думать о герцоге — которого, кстати, видела всего лишь пару раз, — у нее на глаза наворачивались слезы от мысли, что ей придется жить с этим стариком, не вызывавшим у нее абсолютно никакого интереса. Она не знала, как расскажет обо всем этом Браулио и как объяснит ему, что у нее нет другого выхода. Подыскать подходящие слова было для нее таким же мучением, как и расстаться с Браулио.

А еще теперь ее мучило то, что она стала сомневаться в доброй воле своих приемных родителей. Она считала, что если они ее хоть немного любят, то не могут желать ей такой ужасной судьбы. Она даже начала думать, что их ласковое отношение к ней, которое она ощущала все эти годы, было обманом и ничтожно мало значило по сравнению с той участью, какую они ей уготовили. А еще у нее появилась мысль, еще больше удручавшая ее, что нынешняя и первая в жизни Фаустины беременность изменила ее взгляды и чувства и Фаустина теперь старается избавиться от нее, Беатрис, чтобы всецело отдать себя и свою любовь ребенку, которого она вынашивает в своей утробе. Беатрис сердито вытерла побежавшую по щеке слезу, стараясь не показывать свою печаль другим ученицам, которые еще никогда не видели, чтобы она плакала.

— Перейдем к тридцатой странице! Сейчас мы рассмотрим в качестве примера жизнь святой Аделаиды, супруги императора Германии, умершей в девятьсот девяносто девятом году. Как видите, девочки, на литографии в ваших книгах она изображена в короне, потому что и в самом деле являлась королевой, но еще при жизни на нее снизошла божественная благодать. Ее отец, король Бургундии, умер, когда ей было всего лишь шесть лет, и ее в раннем возрасте выдали замуж за короля Лотарингии. Но и он вскоре умер, и она стала вдовой в возрасте всего лишь девятнадцати лет. Чуть позже ее захватил и бросил в тюрьму другой король, который хотел заполучить ее королевство, и она провела много месяцев в унизительном заточении, одетая в лохмотья, однако неизменно старалась чувствовать себя счастливой и проявлять доброту по отношению к окружающим. Она является хорошим примером для вас, потому что вы всегда должны стремиться чувствовать себя счастливыми, что бы ни приготовила для вас судьба…

Монахиня продолжала поучать девушек, а Беатрис задумалась над ее словами. В ее положении, казавшемся ей трагическим, она даже и представить не могла, как можно чувствовать себя счастливой. Такой брак мог принести только муки, да и святой она себя не считала, хотя несчастья, через которые она прошла в жизни, являлись вроде бы достаточным основанием для того, чтобы оказаться в числе святых мучеников.

Закончив рассказ о святой Аделаиде, сестра Анхела перешла к жизнеописанию святой Екатерины Сиенской, которая не желала выходить замуж за некого богатого человека, как того хотел ее отец, потому что решила посвятить свою жизнь Богу. Разгневанный отец в течение долгого времени заставлял ее заниматься самой грязной домашней работой, пока его терпение не истощилось и он не отдал ее в монастырь. Монахиня объяснила ученицам, что в монастыре эта святая очень быстро обратила на себя внимание благодаря своей мудрости и благоразумию, вследствие чего стала советницей высокопоставленных иерархов Церкви, а затем и самого Папы Римского. А еще она в течение своей жизни написала более трехсот писем, содержащих глубокомысленные теологические рассуждения.

Беатрис подумала, что приводимые им в пример истории жизни чем-то похожи на ее жизнь, хотя она, конечно, не собиралась уходить в монастырь лишь ради того, чтобы избежать свалившегося ей на голову замужества. Вот грязную домашнюю работу она могла бы осилить — если бы, конечно, это помогло ей избежать печальной участи.

Затем наступила очередь святой Варвары. Монахиня рассказала, что та умерла мученической смертью на руках у своего отца, который был язычником, потому что отказалась выйти замуж за язычника. Отец так разгневался на свою дочь, что отрезал ей голову, однако вскоре погиб и сам: в него ударила молния. Монахиня предложила ученицам рассмотреть литографию, на которой была изображена девушка с чашей в руке, стоящая на фоне грозового неба. Беатрис подумала, что последовать примеру этой мученицы и погибнуть она бы не хотела, однако причины смерти святой Варвары и ее горестного состояния были схожи.

Изучение трагических судеб этих чужих для Беатрис людей постепенно начинало казаться ей занятным. Более того, оно помогло ей понять, что постигшее ее горе не так уже редко выпадает в жизни, а потому ей было теперь легче с ним смириться. Однако все вдруг изменилось, когда монахиня велела ученицам перейти к очередной странице книги, где Беатрис увидела имя и изображение следующей святой.

— Сегодняшнее занятие мы завершим жизнеописанием этой святой, а именно святой Юстины из Падуи. Посмотрите на замечательную картину ее мученической смерти, созданную великолепным мастером Паоло Веронезе…

Беатрис с ужасом впилась взглядом в литографию, на которой была изображена святая, стоявшая на коленях, а кинжал вот-вот готов был пронзить ее сердце. Вокруг нее находились пять персонажей: двое мужчин стояли слева и смотрели на нее, опираясь на свои длинные жезлы; еще двое мужчин стояли справа — один из них явно был высокопоставленным церковником — и наблюдали за этой жуткой сценой с невозмутимыми лицами; пятый мужчина стоял за спиной мученицы. Беатрис пришло в голову, что эта картина похожа на сцену убийства ее матери, потому что уж очень многое на литографии напоминало пережитые Беатрис реальные события, как будто художник стоял тогда рядом с сидевшей на полу Беатрис и делал зарисовки, глядя на ее мертвую мать.

Затем в организме Беатрис что-то произошло, и она почувствовала приближение приступа тошноты. Ей не хотелось думать о том, что она видела на литографии, однако монахиня еще несколько раз повторила имя этой святой, которое в силу жестокой случайности совпадало с именем матери Беатрис.

Воспоминания о реальных событиях и детали литографии перемешались в воображении девушки, постепенно сливаясь в единое целое: твердая решимость умереть, застывшая в глазах святой, кинжал, пронзающий нежную кожу, жестокое лицо инквизитора Переса Прадо, которого она узнала на недавнем концерте, длинные жезлы альгвасилов инквизиции, удары которых о пол гулким эхом разносились по коридору… Все чувства Беатрис в этот момент, казалось, бешено унеслись куда-то в пустоту. Она увидела, как класс, преподавательница, все остальные ученицы начали кружиться у нее перед глазами, ей вдруг стало не хватать воздуха. Еще мгновение — и Беатрис без чувств рухнула на пол.

Для двоих братьев-цыган — Тимбрио и Силерио Эредиа — крытая повозка, которую все называли «галера», была довольно утомительным средством передвижения. Однако они были вынуждены отправиться из Мадрида в Сарагосу именно на ней, потому что у них не хватало денег, чтобы преодолеть этот путь в удобной почтовой карете, как обычно поступали дворяне и чиновники.

Неделю назад они в последний раз встретились с курьером, который помогал им в поисках их жен. Братья уже знали, что их жены находятся не в Королевском доме милосердия в Сарагосе, однако их должны были в скором времени привезти либо туда, либо в бывший дворец Альхаферия, превращенный в связи с нехваткой соответствующих помещений в тюрьму.

Когда курьер выполнил последнее поручение братьев и привез им поддельные документы, удостоверяющие, что они являются добропорядочными коренными испанцами из Кастилии, они отправились в Сарагосу, чтобы вызволить своих жен и дочерей Тимбрио.

Королевским домом милосердия управлял архиепископ вместе с другими церковными иерархами, а еще маркиз де Теран — старый друг маркиза де ла Энсенады, который был проводником его политики в этом учреждении.

В Доме милосердия размещалось огромное количество женщин, задержанных во время облавы на цыган, а еще задача служителей Дома милосердия состояла в том, чтобы собирать по улицам Сарагосы бесцельно шатающихся многочисленных нищих и предоставлять им приют, еду и обеспечивать полезным занятием. Из этого дома довольно часто выезжала «галера», которую окрестили «повозкой для голодранцев», чтобы собирать по улицам неустроенных в жизни людей, не имеющих ни жилья, ни работы. Такое чаще всего происходило либо после рекрутских наборов, от которых люди бежали кто куда мог, либо когда нищенствующих бродяг становилось так много, что они начинали представлять угрозу для населения города.

Хотя предназначением Дома милосердия было служить приютом для нищих и он, в общем-то, не являлся исправительным учреждением, в случае необходимости там не гнушались репрессивных мер воздействия на подопечных. Плети, оковы, столбы с цепью и железным ошейником широко использовались в этой самой настоящей тюрьме и служили в качестве средств наказания тех, кто мешал нормальному функционированию этого учреждения.

За несколько дней до приезда братьев Эредиа в Сарагосу сто семьдесят женщин-цыганок и их дочерей привезли из дворца Альхаферия в новое здание Дома милосердия, где уже находились пятьсот цыганок, привезенных из Малаги. Помещения Дома милосердия оказались переполненными, и многим из цыганок пришлось размещаться во внутренних двориках, причем им не хватало еды, одежды, кроватей — в общем, самых элементарных вещей, необходимых для жизни.

Измученные и обозленные таким отношением, цыганки уже несколько дней при появлении надсмотрщиков пускали в ход камни, палки и свои ногти, а также устраивали такой галдеж и сутолоку, что вскоре никто уже не отваживался зайти к ним в помещения, чтобы хоть как-то разрядить напряженную обстановку. Некоторые из цыганок, не получив обещанную новую одежду, ходили полуголые, а другие, раздевшись догола, стирали, как могли, свою старую одежду под ошеломленными взглядами стражников.

В таких нездоровых условиях у многих из узниц начались проблемы с легкими, возникли боли в животе, и у всех у них стали проявляться симптомы хронического недоедания.

Тимбрио Эредиа и его брату Силерио оказалось совсем несложно найти красивое здание Дома милосердия, в котором должны были находиться их жены, так как им было известно, что это здание находится неподалеку от арены для корриды. А еще они знали, что из этого здания не очень-то легко убежать, и поэтому они решили попытаться вызволить своих женщин более простым способом: обратиться к начальству Дома милосердия, показать поддельные документы, подтверждающие «чистоту» их крови, и заявить, что их жен задержали незаконно.

В галерее, выходившей на один из четырех внутренних двориков Дома милосердия, были застекленные окна. На ее первом — более прохладном — этаже находилось как минимум полторы сотни женщин-цыганок и их дочерей, сбившихся в кучу в самом затененном углу. На часах еще не было одиннадцати, а жаркое солнце Арагона уже не первый час «нещадно поджаривало город». Именно так выразился привратник, сопровождая братьев Эредиа к алькайду[7], являвшемуся в Доме милосердия самым большим начальником. Именно он отвечал здесь за содержание цыганок.

Тимбрио представился привратнику торговцем шерстью из города Толедо, а Силерио — его помощником. Они сказали, что являются двоюродными братьями двух пропавших без вести женщин и что, как им кажется, исчезновение этих женщин может быть связано с облавой на цыган, поскольку эти два события совпадают по дате. Братья еще до своего прихода сюда решили, что объясняться с местной администрацией будет Тимбрио, потому что он гораздо лучше из них двоих говорил по-испански, почти без акцента, свойственного тем, кто обычно разговаривал на кало — языке испанских цыган.

— Входите! — дверь кабинета алькайда была приоткрыта.

— Это два господина из Толедо, они к вам.

Привратник полностью отворил дверь, чтобы посетителям было легче войти.

— Я вижу. Можете присесть, если хотите, — взглянув на вошедших, он не заметил в их облике ничего подозрительного. — Чем могу вам помочь?

— Мы ищем двух женщин по имени Ремедиос и Амалия Эредиа и двух девочек, которые были с ними. Мы их родственники и знаем, что их задержали по ошибке почти два года назад. — Тимбрио достал документы, подтверждающие, что эти женщины — испанки и католички, и, продолжая говорить, передал эти документы алькайду. — Мы уже искали их во всех других городах, в которых есть дома милосердия, подобные этому, однако безрезультатно. Поэтому мы думаем, что они, по всей видимости, находятся в вашем уважаемом учреждении.

Алькайд просмотрел документы и позвал своего писаря.

— Я прямо сейчас проверю по нашей книге записей, хотя мне, по правде говоря, трудно даже представить, что могла произойти подобная ошибка. Все женщины, находящиеся в этом Доме милосердия, — самые настоящие цыганки. Во всяком случае, нам всем так казалось. — Алькайду вдруг бросились в глаза необычайно густые брови и бакенбарды одного из посетителей — того, который с ним разговаривал. — Так вы говорите, что вы из Толедо и являетесь двоюродными братьями этих женщин?

Затем он очень внимательно посмотрел на второго, и ему показалось, что тот сильно нервничает.

— Из селения неподалеку от Толедо. Оно называется Мора. Там у нас собственная лавка — мы торгуем шерстью. А в нашем доме мы с удовольствием вас примем, если вы когда-нибудь будете в наших краях. Наши двоюродные сестры — одна из них вдова с двумя дочерьми, а вторая еще не замужем — работали в лавке и занимали две комнаты в нашем доме. С тех пор как они исчезли, мы все время о них беспокоимся. По правде говоря, мы долго ездили по разным городам, прежде чем оказались здеся, и очень надеемся, что сможем снова их увидеть и — насколько возможно — как-то исправить происшедшее недоразумение. Мы можем рассчитывать на вашу помощь?

— Извините, мне показалось, что вы сказали «здеся». Насколько мне известно, это слово характерно для языка кало. А вы сами-то точно не цыгане?

— Я даже и понятия не имею, что это за слово такое — «здеся». Мне кажется, я сказал «здесь». Может, просто оговорился.

Тимбрио казался внешне абсолютно спокойным, и говорил он уверенно, однако у алькайда, похоже, возникло подозрение, что эти двое — совсем не те, за кого себя выдают.

— А вы можете показать мне ваши документы? Они необходимы для выполнения кое-каких формальностей, предусмотренных для подобных случаев.

Тимбрио достал свои поддельные документы и с абсолютно хладнокровным видом подал их алькайду.

— Я вижу, что у вас тоже фамилия Эредиа. — Алькайда все больше терзали сомнения. — А ведь эта фамилия достаточно широко распространена среди цыган.

— Да, она у них довольно часто встречается, однако вы только что убедились, что мы — чистокровные испанцы и не имеем ничего общего с этой расой бродяг и бездельников.

В кабинет вошел писарь и, склонившись к алькайду и прошептав ему что-то на ухо, передал ему лист бумаги с длинным списком имен. Он был явно чем-то обеспокоен, и это не предвещало ничего хорошего.

— Я вам еще нужен?

Алькайд отрицательно покачал головой, и писарь вышел, плотно закрыв за собой дверь».

— К сожалению, вынужден вам сообщить, — алькайд внимательно смотрел на лист бумаги, который держал в руках, — что ваша двоюродная сестра Ремедиос Эредиа умерла четыре недели назад от воспаления легких. Амалия Эредиа тоже умерла, но всего лишь неделю назад — от лихорадки.

Он смущенно посмотрел на своих посетителей, потому что прекрасно знал, в каких жутких условиях содержались эти женщины. Более того, ему было очень стыдно ощущать и свою вину в таком количестве смертей, которых с каждым днем становилось все больше.

Силерио Эредиа уже не мог больше молчать и, произнося слова с сильным акцентом, характерным для цыган, спросил, где теперь находятся две девочки — его племянницы, дочери Тимбрио. При этом он схватился за рукоять ножа, спрятанного за широким поясом.

— К счастью, их имен в этом списке нет. — Услышав, как изъясняется второй посетитель, алькайд окончательно убедился, что эти двое — самые настоящие цыгане, и решил вести себя с ними осторожнее. — А еще помощник сообщил мне, что их имен нет и ни в одном из списков, в которых значатся те, кто находится в этом Доме милосердия.

— Мы уверены, что они держались все вместе. Не может быть, чтобы они просто исчезли.

Тимбрио еле сдерживал ярость, охватившую его при известии о смерти жены. В нем еще теплилась надежда найти живыми своих дочерей.

— Мне только что пришло в голову, что они, наверное, сбежали. — От этих слов алькайда в душе Тимбрио еще сильнее разгорелся огонек надежды. — Я сейчас объясню. В тот самый день, когда сюда прибыла группа женщин из дворца Альхаферия, примерно пятнадцати женщинам удалось совершить побег. По нашим предположениям, пятеро из них были совсем юными. Их имен мы не знали, и с тех самых пор о них нет никаких известий. Сожалею, но больше ничего не могу вам сообщить. Это все, что я знаю о ваших родственницах.

Ему показалось, что по лицам посетителей пробежала опасная грозовая туча.

— Повторяю, я очень сожалею, что приходится сообщать вам такие плохие новости. Я вполне представляю себе, насколько вам сейчас тяжело…

Тимбрио Эредиа и его брат Силерио закрыли дверь кабинета алькайда и быстро покинули здание, в котором размещался Дом милосердия. Они шли, охваченные гневом и смятением.

Неожиданная и ужасная смерть их жен, мысль о которой никому из них раньше даже в голову не приходила, а также исчезновение дочерей Тимбрио, дальнейшая судьба которых была неизвестна, пробудили в них желание мстить. Именно это стало причиной необузданного насилия по отношению к алькайду. Они, конечно, не считали, но можно было с уверенностью сказать, что, прежде чем алькайд испустил дух, они нанесли ему более пятидесяти ударов ножами, таким образом излив часть той жгучей ненависти, которая уже долгое время буквально заставляла клокотать их цыганскую кровь.

Секретная тюрьма инквизиции

Мадрид. 1751 год

Комната, предназначенная для пыток, находилась в дальнем конце длинного коридора, уходившего глубоко вниз, в подземелье под зданием Священного трибунала.

Если эта комната чем-то и отличалась от остальных помещений, так прежде всего наполнявшим ее зловонием — смесью запахов крови, мочи и гниющего мяса, — впитавшимся в каменный пол и стены этого мрачного сырого помещения.

Эта комната была полностью изолирована от внешнего мира, и в нее не попадали ни лучи солнечного света, ни свежий воздух, в результате чего казалось, что она не только пропитана нездоровым запахом, но в ней остались и те мучения, которым здесь подвергались узники.

Ее незатейливое убранство состояло из примитивных подмостков, стоявших на них — в углу комнаты — нескольких стульев, на которых сидели инквизиторы, длинной низкой скамейки и расположенного в самом центре комнаты стола с разложенными на нем орудиями пыток, позволяющими добиться от обвиняемого требуемого признания. Четыре закрепленных на стенах факела ярко освещали потолок, и отраженный от него свет рассеивался по всему помещению.

В этот вечер врач, которому было поручено проводить медицинский осмотр узников инквизиции, тщательно обследовал одного из них, чтобы определить, имеет ли смысл подвергать его пыткам. Хотя этот узник был необычайно худым, врач не счел его слишком ослабленным для того, чтобы его нельзя было подвергнуть пытке веревкой и водой. Данным узником был не кто иной, как Джон Уилмор — главный масон Испании, задержанный инквизицией две недели назад.

Врач подошел к инквизиторам, ожидавшим его вердикта, и кивнул, подтверждая возможность проведения пыток.

Показания сегодняшнего обвиняемого имели такое большое значение, что на пытках решил присутствовать сам главный инквизитор Перес Прадо. Кроме него в комнате находились четыре судебных исполнителя, на которых возлагалось проведение пыток, и секретарь. А еще присутствовал некий человек, скрывавший свое лицо под большим капюшоном.

— Расскажите нам всю правду, и тогда мы вас и пальцем не тронем! — Хриплый голос Переса Прадо отдавался эхом от гулких стен помещения.

— Мне не в чем признаваться, потому что я не совершал ничего незаконного! — Выражение лица обвиняемого говорило о его непреклонности и уверенности в собственной невиновности.

— Вас приговорили к пыткам после того, как свидетели дали показания, подтверждающие совершение вами преступлений, и были отклонены доводы вашего адвоката, опровергающие показания свидетелей, — секретарь разъяснял обвиняемому процедуру судебного процесса и причины, по которым было принято решение о применении пыток. — Поскольку мы до сих пор не добились от вас полного признания, мы вынуждены применить пытки — не потому, что мы этого хотим, а исключительно из-за вашего упрямства. Мы вас не изувечим, а просто будем воздействовать определенными орудиями, которые причинят вам острую боль, и не остановимся до тех пор, пока ваше признание не избавит нас от необходимости продолжать пытки.

— В последний раз спрашиваю: вы хотите сознаться перед трибуналом в своем преступлении? — обратился к обвиняемому главный инквизитор, однако его слова и на этот раз не оказали на Джона Уилмора никакого воздействия.

— Попрошу судебного исполнителя полностью раздеть обвиняемого! — Так и не дождавшись от Уилмора ответа, секретарь дал распоряжение приступить к пыткам.

Во многих случаях жуткой обстановки и самого вида орудий пыток оказывалось вполне достаточно, чтобы сломить волю обвиняемого. Однако Джон Уилмор, похоже, предпочитал, чтобы его худое истощенное тело подвергли мучениям, и не собирался поддаться настоятельным требованиям инквизиторов.

— Привяжите к конечностям обвиняемого веревки! — прозвучало распоряжение начать первую пытку.

Двое судебных исполнителей повалили англичанина на стол и обвязали его запястья двумя веревками, другие концы которых были намотаны на специальные валики. Затем при помощи этих валиков веревки натянули с такой силой, что Уилмор почувствовал острую боль от врезавшихся в его плоть веревок. Затем еще две веревки были привязаны к его щиколоткам и к другим валикам так, что при повороте валиков все его тело начало растягиваться в стороны, слегка приподнимаясь над столом. Его упорное молчание в ответ на все тот же вопрос инквизитора, заданный в очередной раз, вынудило судебных исполнителей растянуть веревки еще на несколько сантиметров, в результате чего он почувствовал невыносимую боль и у него возникло ощущение, что еще чуть-чуть — и какая-нибудь из его конечностей оторвется от тела.

Уилмор старался не кричать и не проявлять каких-либо внешних признаков душевной слабости, однако боль была такой мучительной, что он застонал — сначала тихонько, а затем, по мере того как его тело все больше растягивали, все громче и громче. Почувствовав, что у него вывихнулось правое плечо, он потерял сознание, а когда вскоре пришел в себя, у него очень сильно болели уже оба плеча, хотя он и не помнил, как было вывихнуто второе плечо.

Англичанин украдкой бросил взгляд на инквизиторов в тайной надежде, что на сегодня пытка закончилась и его отволокут обратно в камеру. Однако тревожное ожидание Уилмора затянулось на довольно долгое время. Его мучители, по-видимому, что-то обсуждали, хотя он и не слышал, о чем именно они говорили. А инквизиторы, посовещавшись, решили подвергнуть обвиняемого пытке водой.

Освободив Уилмора от веревок, вместе с которыми от его рук и ног отодрались и кусочки кожи, судебные исполнители положили его на длинную низкую скамейку лицом вверх. Врач осмотрел его кровоточащие раны и пощупал онемевшие плечи, которые все больше и больше опухали, а затем бодрым голосом заявил, что состояние обвиняемого позволяет продолжать пытки.

Епископ Перес Прадо наклонился к уху присутствующего здесь инкогнито человека и заверил его, что, хотя обвиняемый и сумел выдержать первую пытку, он вряд ли сможет выдержать пытку удушьем.

При помощи обернутого вокруг шеи Уилмора толстого кожаного ремня его голову зафиксировали в неподвижном положении, а еще одним ремнем так затянули живот, что желудок вдавился в легкие. Ему наложили повязку на верхнюю часть лица, закрыв глаза и нос, затем смочили эту повязку водой, чтобы через нее было труднее дышать. После этого Уилмору насильно открыли рот и стали из глиняного кувшина вливать в него непрерывной струйкой воду. Поначалу англичанину без особого труда удавалось ее проглатывать, однако его сжатый поясом желудок быстро наполнился, а потому, как он ни старался глотать, вода начала возвращаться обратно в горло, куда по-прежнему попадала вода, которую вливали в рот из кувшина.

Вскоре вода заполнила почти всю носоглотку, и Уилмор уже не мог дышать ни носом, ни ртом. Он начал задыхаться, не имея возможности ни крикнуть, ни хотя бы прохрипеть своим мучителям, что еще несколько секунд такой пытки — и он умрет. Он чувствовал, что его глаза налились кровью и отяжелели, а сознание начало заволакиваться болезненной пеленой. Все это явно свидетельствовало о том, что он вот-вот умрет. Однако его мучители вдруг прекратили лить воду, и он тут же умудрился проглотить еще немного воды, чтобы предотвратить ее попадание из носоглотки в легкие. Затем все присутствующие несколько минут ждали, пока он откашливался, тем самым освобождая носоглотку от воды.

Поскольку Уилмор по-прежнему упорно отказывался признать себя виновным, инквизиторы — после очередного осмотра обвиняемого врачом — решили подвергнуть Уилмора пытке на дыбе.

Ему завели руки за спину и туго обвязали запястья уже другими веревками. Затем его при помощи системы шкивов стали поднимать на этих веревках и, когда он оказался уже у самого потолка, вдруг ослабили веревки, отчего он рухнул вниз, но, так и не долетев до пола, снова повис на вновь натянувшихся веревках. Такой рывок причинил Уилмору невыносимую боль в вывихнутых плечах и в спине, и он не смог удержаться от пронзительного вопля.

Епископ Перес Прадо сделал знак судебным исполнителям больше не подвергать Уилмора такой пытке, потому что, по мнению врача, она была слишком опасной для жизни обвиняемого, и приказал им отвести англичанина в его камеру. Епископ был крайне недоволен тем, что даже при помощи жестоких пыток так и не удалось добиться требуемых результатов.

Когда обвиняемого увели, главный инквизитор задержался в комнате пыток еще на несколько минут, чтобы обменяться впечатлениями с человеком, скрывавшим свое лицо под капюшоном.

— Отец Раваго, уверяю вас, мы на этом не остановимся! Мы будем продолжать добиваться от него признания, пусть даже нам и придется использовать более жестокие методы. Я сдержу свое слово и заставлю его заговорить!

Исповедник короля Фердинанда VI предпочел во время пыток не открывать свое лицо. Он не хотел, ни чтобы Уилмор его узнал, ни, тем более, чтобы тому стало известно, что он, Раваго, причастен вместе с маркизом де ла Энсенадой к его разоблачению и аресту. Уилмор мог догадаться, что помог им в этом соглядатай, которого удалось внедрить в масонскую ложу «Три цветка лилии», — граф де Вальмохада.

Несколько месяцев назад Раваго по поручению короля Фердинанда составил докладную записку об обществе масонов, на основании которой впоследствии и вышел указ о запрещении этого общества. В записке королевский исповедник напомнил монарху о булле Папы Римского Климента XII и о постановлении, изданном нынешним понтификом Бенедиктом XIV. Оба эти документа категорически запрещали католикам вступать в масонское общество и участвовать в его собраниях и других мероприятиях, угрожая отлучением от церкви всем тем, кто нарушит данный запрет. Кроме религиозных аспектов в подготовленной отцом Раваго докладной записке делался акцент на опасности, которые могло представлять общество масонов для государства в силу того, что оно было тайным и скрывало конечные цели своей деятельности. Если учесть, что в это общество вступили видные военачальники и представители сферы культуры и права, — как, например, молодой адвокат Кампоманес и пользующийся большим влиянием Хосе Моньино, — то невольно возникал вопрос, что же могло объединить этих высокообразованных людей, кроме как некая амбициозная и тайная цель. И в самом деле, цель, которой пытались достичь и при этом держали в тайне масоны, не могла быть малозначительной, потому что в наказание тем, кто выдал их тайны, отрезали язык и вырывали сердце. Раваго пришел к выводу, что вступившие в общество масонов высокопоставленные военачальники и выдающиеся деятели культуры наверняка замахиваются на что-то нешуточное, и этим объясняется их скрытность. Раваго считал, что масоны стремятся не только уничтожить католицизм и подорвать основы государственного строя в европейских странах, но совсем по-другому организовать человеческое общество, сделать его свободным от религиозного воздействия. Подобная революционная деятельность масонов была направлена против существующих органов государственной власти.

Доводы Раваго убедили короля Фердинанда в реальности существования угрозы для монархии со стороны масонов, тем более что он знал, какую большую роль сыграло масонство в становлении парламентаризма в Англии. Там в двух палатах парламента — палате лордов и палате общин — обсуждались и решались вопросы законодательства и управления государством — то есть вопросы, испокон веку относившиеся исключительно к компетенции монарха. Поэтому король принял твердое решение издать указ о запрещении масонства и поручить инквизиции проследить за претворением этого указа в жизнь.

— Я очень разочарован, почтенный друг мой, — сказал королевский исповедник главному инквизитору. — Реализация наших намерений по обезвреживанию этой бесовской организации, выявлению ее целей и установлению местонахождения ее членов, очевидно, займет гораздо больше времени, чем мне хотелось бы. И хотя нам, к счастью, удалось схватить их главаря, это, похоже, мало что дало. Достаточно вспомнить о жутком убийстве нашего уважаемого отца Кастро. У меня есть основания подозревать в причастности к этому убийству масонов.

— Возможно, вы и правы, отец Раваго, но вы, наверное, все же согласитесь со мной, что уже сам факт заключения в тюрьму их Великого магистра послужит хорошим уроком для остальных масонов и задержит разрастание этой секты — пусть даже и не подтвердится их причастность к смерти Кастро.

— Я чувствую в ваших словах стремление остановиться на достигнутом, а потому хочу, чтобы вы знали: я не соглашусь ни на малейшее отклонение от наших первоначальных планов. — Лицо Раваго стало еще более суровым. — То, чего мы добились арестом Уилмора, — просто мелочь по сравнению с необходимостью заполучить текст конституции и регламента общества масонов. Именно на это мы должны направить наши усилия, а не надеяться, что арест одного человека поможет нам решить проблему масонов. — Раваго поднялся со стула с явным намерением покинуть это помещение. Он уже потерял интерес к дальнейшему разговору, хотя ему и хотелось узнать, какие новые методы допроса собирается применить Перес Прадо и когда он рассчитывает получить хоть какие-то результаты. — Постарайтесь, чтобы он заговорил еще до того, как мы с вами снова встретимся. Мне необходимо доложить нашему монарху о ходе расследования, и, как мне кажется, вы не хотели бы, чтобы король усомнился в ваших способностях.

— Отец Раваго, прошу вас не сомневаться в том, что мои цели совпадают с вашими, как и с целями короля. Я ни в коем случае не прекращу своих попыток заставить Уилмора заговорить. Можете быть спокойны: я немедленно поставлю вас в известность, если мне удастся выбить из него какие-либо сведения об убийстве Кастро или же любую другую информацию, которая нас с вами интересует.

Недавно отстроенная арена для корриды находилась на улице Алькала — одной стороной она примыкала к дворцу Буэн-Ретиро, а другой — к широкому полю.

Мадридский люд еще никогда не видывал такого большого круглого здания, предназначенного исключительно для корриды, потому как бой быков в Испании обычно проходил прямо на центральных площадях городов и поселков.

То ли в силу привлекательной новизны этого сооружения, то ли просто из-за неуемного желания посмотреть на само представление на корриду стеклось огромное количество людей самых разных сословий и социальных групп. Представление должны были давать два раза — утром и под вечер.

Мария Эмилия Сальвадорес уговорила своего поклонника Хоакина Тревелеса сходить на вечернее представление, потому что эти представления, как правило, были интереснее утренних. А еще она убедила присоединиться к ним свою подругу графиню де Бенавенте, которая, как это частенько бывало, прихватила с собой кавалера, но, конечно же, не своего мужа, а нового поклонника. Он, как и многие другие мужчины до него, пытался ухаживать за графиней, не имея при этом никаких шансов добиться от нее ничего, кроме участия в этой игре в ухаживание — без каких-либо последствий.

Мария Эмилия успешно отразила все доводы Хоакина, пытавшегося отговорить ее от посещения боя быков: он пытался доказать ей, что, поскольку это последняя коррида в сезоне, быки на ней будут далеко не самые лучшие; что сильная июльская жара отнюдь не способствует подобным развлечениям; что они вряд ли найдут для себя что-то интересное в жалком зрелище, когда вялые пикадоры будут пытаться расшевелить не менее вялых бычков. Однако Мария Эмилия приласкалась к Хоакину, и все его доводы тут же растаяли как по мановению волшебной палочки.

Они вчетвером уселись в одном из первых рядов и приготовились смотреть на выход уже восьмого по счету быка, которого вот-вот должны были выпустить на арену. Вокруг них сидели самые известные политические и религиозные деятели Мадрида.

Пока действо еще не началось, Мария Эмилия украдкой рассматривала свою подругу Фаустину. Несмотря на восьмой месяц беременности, графиня оставалась все такой же красивой и привлекательной. А еще она очень удачно подобрала для этого вечера одежду: юбка из красного шелка и верхнее платье с вышивкой золотыми нитками были как раз под стать нарядам тореро и пикадоров. Фаустина невольно привлекала к себе внимание всех окружающих женщин — и уж тем более своего ухажера, который, похоже, был от этой женщины просто без ума.

Две подруги специально сели рядом, чтобы иметь возможность обсудить приготовления к бракосочетанию Беатрис и герцога де Льянеса, так как до этого события оставалось меньше месяца, а нерешенных проблем по-прежнему было хоть отбавляй.

И тут на арену решительно выскочил огромный разъяренный бык. Несколько секунд он двигался, как слепой, пока его привыкшие к полумраку загона глаза не приспособились к яркому дневному свету. Тореро, подвергая свою жизнь огромному риску, ждал его прямо посредине арены. Трибуны замерли в напряженном молчании, когда бык бросился на молодого тореро, и взорвались приветственными возгласами, когда тот искусно уклонился от острых рогов животного. После трех повторений этого маневра, выполненных с несомненным мастерством, на арену выехали на лошадях два пикадора, в задачу которых входило вонзать в быка пики и тем самым поддерживать его в разъяренном состоянии.

— А как поживает Беатрис? Она уже смирилась с мыслью о своем предстоящем замужестве? — Мария Эмилия начала разговор с Фаустиной, не отрывая взгляда от происходящего на арене.

— Надеюсь на это, хотя не могу сказать, что очень хорошо знаю, что у нее на уме. Последнее время я старалась не разговаривать с ней на данную тему — из-за всех тех ожесточенных споров, которые то и дело возникали после того, как она узнала о своем предстоящем замужестве.

В быка угодила уже вторая пика. Сразу после попадания в него первой пики он серьезно ранил одну из двух лошадей, а теперь пытался сделать то же самое и со второй лошадью.

— Мне очень жаль этих бедных лошадок. Тебе, наверное, тоже, да? — спросила Фаустина.

— Их следовало бы хоть как-то защитить. — Мария Эмилия проводила взглядом покидавшую арену лошадь, у которой из живота, вспоротого рогом быка, вываливались кишки.

— Я убеждена, что для Беатрис настал самый подходящий момент создать семью, ведь ей уже шестнадцать лет, — сказала Фаустина. — Кроме того, герцог де Льянес окружил ее заботой и вниманием — с гораздо большей прытью, чем можно было бы ожидать от него в его возрасте. Мне трудно даже и придумать, чего еще можно сейчас потребовать от него как от кавалера, а уж у меня-то, как ты знаешь, в этом деле достаточно опыта. — Усмехнувшись, Фаустина украдкой показала глазами на своего ухажера — маркиза де Сотовинью.

Бык, успевший к тому времени изувечить еще одну лошадь и получить десяток уколов пиками в спину, был уже не таким свирепым и вел себя довольно вяло. У него из спины торчали восемь бандерилий, воткнутых туда, по мнению публики, с большим искусством.

— Дело еще в том, что Беатрис уже не так непримиримо относится к предстоящему замужеству, и мне кажется, что это герцог сумел растолковать ей преимущества и возможности, появляющиеся у нее в связи с этим браком.

Превосходно выполненный тореро прием вызвал у сидевших на первых рядах зрителей бурное одобрение, вылившееся в продолжительную овацию.

— Вы разговорами отвлекаете самих себя от представления, — этими словами Тревелес дипломатично упрекнул Марию Эмилию за слабый интерес, который она проявляла к происходившим на арене событиям, — и это после того, как она уговорила его пойти на бой быков, хотя у него было полно срочнейших дел.

Обе женщины замолчали. Они не проронили ни слова даже тогда, когда был убит бык, — для чего искусному тореро хватило всего одного укола шпагой — и продолжили свой разговор лишь после того, как их кавалеры отправились за прохладительными напитками.

— Меня беспокоит мой сын Браулио.

— Думаю, известие о свадьбе Беатрис его сильно опечалило, потому что у них были очень близкие дружеские отношения с самого начала их знакомства.

— Я долго сомневалась, говорить тебе об этом или нет, — сказала Мария Эмилия, и Фаустина тут же с любопытством посмотрела на нее. — Мне кажется, что между ними существуют гораздо более близкие отношения, чем мы предполагали.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что Беатрис и Браулио — не просто друзья?

— Боюсь, что дело обстоит именно так. Когда я рассказала Браулио о предстоящей свадьбе Беатрис, он отреагировал очень эмоционально, а именно начал безутешно плакать — что, впрочем, не показалось мне странным, так как я знала об их взаимной привязанности. А вот затем стало происходить действительно нечто странное: он изо дня в день пребывал в крайне мрачном настроении — что, как ты знаешь, для-него отнюдь не характерно.

— А я, по правде говоря, в эти последние дни не замечала ничего особенного в его поведении, хотя, должна признать, я мало с ним разговаривала — намного меньше, чем раньше, — произнося эти слова, Фаустина пыталась вспомнить что-нибудь такое, что свидетельствовало бы о тайных отношениях между Беатрис и Браулио.

— Два дня назад, — продолжала Мария Эмилия, — я нашла в его одежде письмо от Беатрис, которое позволило мне понять, какие чувства они на самом деле испытывают друг к другу. Это письмо было исполнено глубокой печали, и в нем содержались признания в любви к Браулио и заверения в безграничной верности ему. А в самом конце твоя дочь написала, что она испытывает отвращение к предстоящему браку, потому что ей не хочется выходить замуж за старого герцога и, главное, не хочется расставаться со своей единственной любовью — моим сыном Браулио.

— Я не могу в это поверить! — По телу Фаустины от головы до пят пробежала дрожь. — Ну как мы все могли быть такими слепыми и не заметить, что между ними происходит?

— По всей видимости, они старались это скрывать. Мне кажется, они опасались, что мы попытаемся пресечь их отношения.

Мария Эмилия увидела, что к ним — каждый с двумя стаканами лимонада в руках — приближаются их ухажеры Хоакин Тревелес и маркиз де Сотовинья.

— Они возвращаются. — Мария Эмилия легонько толкнула свою подругу локтем. — Давай отложим этот разговор.

— Да, нам, конечно же, следует обо всем этом поговорить! — Лицо Фаустины побледнело. — После того, что я сейчас услышала, мне даже и думать страшно, что Беатрис и Браулио остались у нас дома одни.

Фаустину охватило недоброе предчувствие.

— Если ты не начнешь уделять мне хотя бы чуть-чуть больше внимания, впредь тебе будет очень трудно убедить меня сходить с тобой на бой быков.

Хотя Тревелес и сказал это в шутку, ему и в самом деле уже надоело общаться только со скучным кавалером графини де Бенавенте. Однако, несмотря на явное раздражение Хоакина, хватило одного нежного поцелуя в щеку, чтобы он смягчился. А еще больше он растаял, когда Мария Эмилия прошептала ему на ухо весьма желанные и весьма неожиданные для него слова:

— А может, я просто не хочу становиться излишне зависимой от человека, которого люблю всем своим сердцем.

Мария Эмилия взяла его под руку, и они стали внимательно смотреть корриду с участием девятого быка, который, получив себе в спину всего лишь четыре укола пикой, уже успел убить двух лошадей, и, судя по свирепости, с которой он бросился к очередной лошади, ее вполне могла вскоре постичь участь первых двух.

А тем временем далеко от арены для корриды в личных апартаментах Беатрис Росильон в резиденции графа и графини де Бенавенте происходили некие события, которые можно было бы охарактеризовать различными словами, но отнюдь не словом «насилие».

Браулио страстно целовал Беатрис в губы, беззастенчиво прижимая ее к себе. В этой сладостной близости не только нашла свое выражение столь желанная и уже слишком долго сдерживаемая страсть, это было также исполнением желания Беатрис познать еще неведомые ей телесные ощущения вместе с Браулио, прежде чем она будет вынуждена отдаться будущему мужу. Поэтому они одновременно и смеялись, и плакали, чувствуя в каждой ласке и блаженство, и боль — боль из-за осознания того, что они никогда не смогут жить вместе. Беатрис прежде не испытывала ощущений, возникающих от прикосновения мужских рук и губ к ее обнаженному телу. И хотя она теперь полностью отдалась этим ощущениям, все же пыталась запомнить каждую секунду сегодняшнего дня, чтобы вспоминать о нем в будущем, вновь и вновь воскрешая эти события в своей памяти.

— Браулио, любовь моя! Поклянись мне, что никогда не забудешь этот день. — Беатрис прильнула к груди Браулио, нежно лаская его лицо.

— Клянусь тебе, Беатрис! — Отвечая на ее Ласки, он поцеловал ее в лоб и прижался к ней, сминая простыни. — Я никогда от тебя не отрекусь. Несколько лет назад я пережил несчастье, от которого едва не разорвалось мое сердце: я имею в виду гибель моих родителей от рук тех негодяев. Однако благодаря этому несчастью судьба свела меня с тобой, и я познал самые чистые и самые прекрасные чувства, какие только может испытывать человек. Вскоре мне придется столкнуться еще с одним горьким расставанием — расставанием с тобой, и я не в силах это предотвратить. Я знаю, что никогда не смогу подавить в себе боль от этого, ведь подобные события так прочно запечатлеваются в моей памяти, что я потом вижу их как наяву.

— Все эти годы единственное, что связывало меня с этим миром, — это ты, Браулио. До того как в моей жизни появился ты, я чувствовала себя такой несчастной, что мне иногда даже не хотелось жить, и ты — единственный, кто об этом знает. Хотя, конечно, нужно признать, что в этом доме меня окружили любовью и заботой, но ту огромную пустоту, которая осталась в моей душе после пережитого мною несчастья, почти невозможно чем-то заполнить. — Беатрис закрыла глаза, чтобы не показать охватившую ее боль. — После смерти моих родителей даже те события, которые другой человек счел бы малозначительными, для меня становились поводом для страданий. Я уже не могла соразмерять свои чувства. Когда я с чем-то сталкивалась — и плохим, и хорошим, — все всегда казалось мне ужасным. — От воспоминаний о тех далеких днях у нее по щекам побежали слезы. — Не знаю, почему так произошло, но рядом с тобой мои печали рассеялись, а ненависть постепенно исчезла. Мы с тобой были, наверное, двумя несчастными человечками, которые смогли выжить в течение этих лет только потому, что открывали друг другу свои секреты и свои чувства. Я буду тайно хранить все это в своем сердце, пока мы снова не сможем с тобой видеться. Если это не произойдет уже достаточно скоро, то я скорее предпочту умереть — как святая Юстина или же моя мама, — чем обречь себя на муки в объятиях другого мужчины, которого я не люблю и никогда не полюблю.

Когда в этот день Браулио пришел к Беатрис, он принес ей книгу, на приобретение которой потратил немало времени и усилий. Это было старое издание католического «Мартиролога» — фолианта, в котором описывалась жизнь святых мучеников начиная с первых веков существования христианства.

За несколько недель до этого дня Беатрис пришла к Браулио необычайно взволнованная из-за открытия, которое она сделала на уроке истории религии. Она рассказала своему другу, что видела в учебнике картину художника Паоло Веронезе, на которой была изображена мученическая смерть святой Юстины.

Удивительное сходство этой картины со сценой гибели ее собственной матери от рук представителей инквизиции так поразили Беатрис, что она на уроке даже на несколько секунд потеряла сознание.

Беатрис сказала Браулио, что с тех самых пор стала слышать внутри себя какие-то голоса — очень четкие и легко различимые. Эти голоса говорили о ее новом предназначении в жизни.

Данное открытие породило в ней необычайный интерес ко всему, что можно было узнать о жизни святой Юстины, а особенно об обстоятельствах ее смерти.

Просмотрев все книги большой библиотеки своих приемных родителей, Беатрис нашла драму Кальдерона де ла Барки, основанную на подлинных событиях жизни святого Киприана и святой Юстины и называющуюся «Великий кудесник». Она прочла это произведение целых четыре раза, чтобы получше запомнить его содержание. Беатрис узнала из него, что Юстина была красивой женщиной, она жила в Антиохии и была язычницей, но приняла христианство, прослышав об этом чудесном учении из уст последователя святого Петра. Некий поклонник Юстины, который ее любил и хотел на ней жениться, был ею отвергнут, ибо она считала, что уже повенчана с Иисусом Христом. Тогда раздосадованный поклонник пришел к знаменитому колдуну по имени Киприан, способному при помощи магии и заклинаний управлять волей людей, и попросил его повлиять на Юстину. Колдун попытался выполнить эту просьбу, однако и сам так увлекся Юстиной, что, будучи отвергнутым ею, попросил помощи у самого дьявола. Дьявол согласился ему помочь, однако потребовал взамен его душу. Поскольку даже при помощи дьявола у Киприана ничего не получилось, он отрекся от Люцифера и обратился в ту же веру, которая придала Юстине нерушимую стойкость. Книга Кальдерона заканчивалась мученической смертью Киприана и Юстины, на которую жители Антиохии обрекли их за то, что они исповедовали христианство и не хотели от него отречься.

Однако это литературное произведение не смогло в полной мере удовлетворить интерес Беатрис к святой Юстине — отчасти из-за отсутствия достаточного количества подробностей, а отчасти из-за того, что она через несколько дней узнала от своего исповедника, что есть еще одна книга, в которой описываются эти события. Вот эту-то книгу Браулио и раздобыл для Беатрис.

Поскольку они оба начали изучать латинский язык не так давно, и Беатрис, и Браулио умели читать по-латыни не очень хорошо, но тем не менее быстро поняли, что в этой книге довольно подробно описана мученическая смерть святой Юстины. Они сидели и рассматривали книгу, раздосадованные своей неспособностью ее прочесть, однако уверенные в том, что именно в этой книге смогут найти нужные им сведения о Юстине.

Беатрис хорошо запомнила картину Веронезе и благодаря своим художественным способностям в свободное время пыталась воспроизвести эту картину на куске холста. В этот день она впервые показала картину Браулио. Никому другому она ее не показывала, стараясь сохранить этот свой секрет. Она рисовала картину только тогда, когда была уверена, что осталась дома одна. Браулио стал разглядывать картину Беатрис с уважительным видом и, поскольку она была еще только начата, увидел на ней лишь стоящую на коленях женщину, поднявшую вверх руки, словно моля о милосердии, а рядом с ней — нарисованные пока только несколькими мазками смутные очертания пятерых человек.

— Посмотри на ее лицо и скажи мне, что ты видишь, — попросила Беатрис, изобразившая на картине лицо своей матери.

— Вижу доброту и смирение, а еще покорность судьбе. Однако, наверное, больше всего меня тронул ее взгляд: он, как мне кажется, направлен в какую-то точку, находящуюся за пределами картины, — как будто она смотрит на человека, стоящего перед ней.

— Она смотрит на меня! — Беатрис схватила и с силой сжала руку Браулио, тем самым показывая, какие сильные чувства она в этот момент испытывает. — Я нарисовала свою мать. И это я стою прямо перед ней. У меня такое ощущение, что я присутствую на этой картине, хотя меня там и не видно.

Заметив, что из глаз Беатрис побежали слезы, Браулио обнял ее, и вслед за этим случилось так, что они познали физическую близость, ощутив при этом столь желанное для них обоих освобождение от горестей. Они будто бросали вызов судьбе, которая была им уготована.

Они почти ничего друг другу не говорили, а лишь наслаждались сделанным ими открытием: соприкосновение тел избавляло их от тяжких дум, причем не нужны были слова или какой-либо другой способ общения. Именно в эти минуты они и решили навсегда связать свои судьбы и для этого зачать ребенка, который, появившись на белый свет, стал бы живым воплощением их любви.

— Браулио, до моей свадьбы осталось меньше месяца, и мне кажется, что сегодняшний день — это наша последняя возможность избежать этого события. — В глазах Беатрис теперь отражалась полная безмятежность. — Я хочу от тебя ребенка — плода нашей любви!

На следующее утро, разговаривая со своей приемной матерью, Беатрис категорически отрицала, что между ней и Браулио существуют какие-либо нежные отношения, хотя Фаустина и настаивала, что она обо всем уже знает.

Беатрис казалось, что если она признается в существовании подобных отношений, то в будущем уже никогда не увидит Браулио. Она думала, что, если даже ее приемные родители и будут пытаться держать язык за зубами, герцог де Льянес тем или иным способом сможет у них обо всем выведать, и тогда он, чего доброго, отправит свою молоденькую супругу подальше от Мадрида — куда-нибудь в Астурию. Он и так уже заявлял Беатрис, что хочет отвезти ее жить именно туда, в одно из своих имений, однако ей пока удавалось убедить его этого не делать. А вот если герцог узнает о ее любви к Браулио, уже ничто не сможет помешать ему увезти Беатрис подальше от ее возлюбленного.

— Тебе не следует бояться моих отношений с Браулио. — Беатрис лгала, стараясь придать своему лицу как можно более искреннее выражение. — Он для меня как брат. Мы с ним пережили схожие трагедии, и, поскольку росли вместе, мы делились друг с другом своими переживаниями и печалями. Да, я его люблю, но совсем не так, как ты думаешь.

— Однако ты вроде бы написала ему письмо, содержание которого говорит об обратном. — Фаустина уже успела прочесть послание Беатрис Браулио, обнаруженное ее подругой Марией Эмилией.

— О каком письме ты говоришь? — Беатрис старалась выиграть время, чтобы успеть придумать, как ей теперь действовать.

— Вот об этом!

Фаустина вынула из-за корсажа письмо, которое ей вчера передала ее подруга, когда они вернулись с корриды.

Беатрис развернула его и прочла очень медленно, давая себе время собраться с мыслями. Ее охватил гнев из-за того, что ее тайна раскрыта, а еще она злилась на саму себя за то, что из-за этой оплошности ей теперь придется придумывать, какие дать объяснения по поводу этих явных признаний в любви. Щеки Беатрис раскраснелись от гнева, а ее глаза заволокли слезы. Она решила признаться, что солгала.

— Да, это правда, я люблю Браулио, но…

— Никаких «но»! Такие отношения неприемлемы, и мне остается только пожалеть, что я не узнала о них раньше, потому что подобных отношений ни в коем случае нельзя было допустить. — Беатрис еще никогда не видела Фаустину такой расстроенной и сердитой. — Остается меньше месяца до твоего бракосочетания с герцогом де Льянесом, и тут выясняется, что ты влюблена в мальчишку, который — дон «никто», у которого нет никакого будущего и который, кроме всего прочего, еще и цыган.

— А мне все равно, цыган он или дворянин! Любовь не признает сословий. — Слова Фаустины больно задели Беатрис, и она не смогла их проигнорировать.

— Тебе, может, и все равно, а вот мне — нет, и я тебе больше не позволю ни одной подобной выходки! — Фаустина, не в силах сдержать свой гнев, размахнулась и дала Беатрис пощечину.

— Я его люблю, и мне не нужен никто, кроме Браулио, — уже совсем не сдерживая себя, закричала Беатрис, оскорбленная полученной пощечиной.

— Хватит болтать всякие глупости! Мы нашли тебе хорошего мужа — из высших слоев общества, с хорошими связями, к тому же являющегося одним из ближайших друзей маркиза де ла Энсенады. Мы сделали это ради того, чтобы твоя жизнь была благополучной и счастливой, а ты вместо благодарности начинаешь рассказывать какие-то глупости о том, что влюблена в самого настоящего шалопута. Ты что, думаешь, я была без ума от любви к Франсиско, когда выходила за него замуж? — На красивом лице Фаустины на мгновение возникла уродливая гримаса, а ее изумрудно-зеленые глаза от прилившей к голове крови приобрели красноватый оттенок.

— Я не знаю, какие у тебя тогда были чувства, и мне это совсем неинтересно. И уж чего я точно не хочу, так это скакать, как ты сейчас, от одного ухажера к другому.

— С меня достаточно! — Фаустина схватила Беатрис за руки. — Я и так уже выслушала больше, чем могу стерпеть. Ты выйдешь замуж за герцога, нравится тебе это или нет, и с этого момента я запрещаю тебе встречаться с Браулио. Это мое последнее слово! — Взгляд Фаустины выражал и гнев, и решительность. — А еще ты должна поклясться мне, что никогда не расскажешь обо всем этом ни своему будущему мужу, ни кому-либо другому. Я же поговорю с Марией Эмилией, и она потребует того же от своего сына.

— Но, мама, ты не можешь настаивать на том, чтобы я так поступила… — Беатрис почувствовала себя совершенно несчастной, представив, что она навсегда расстанется со своей любовью.

— Я не просто настаиваю — я требую!

— Уж лучше я умру, чем потеряю его! — Охватившая Беатрис тоска была такой сильной, что она едва могла говорить.

Увидев, как страдает ее юная дочь, Фаустина попыталась подавить свой гнев и успокоиться.

— Беатрис, поверь мне: со временем все забудется, и, хотя ты сейчас не чувствуешь любви к будущему мужу, со временем ты его полюбишь. И тогда ты поймешь, что Браулио был всего лишь мимолетным увлечением твоей юности. — Фаустина обняла свою приемную дочь, хотя ей и пришлось при этом преодолеть сопротивление, которое попыталась оказать Беатрис.

— Мама, ты и в самом деле хочешь, чтобы я с ним больше никогда не встречалась?

Беатрис знала, что Фаустине очень нравится, когда она называет ее мамой, хотя девушка с самого начала их совместной жизни предпочитала звать ее по имени. Сейчас она подумала, что если не будет проявлять непокорность и станет более послушной и ласковой, то сможет достичь лучших результатов.

— Думаю, что это обещание кажется тебе и невыносимым, и невыполнимым, — и, поверь мне, я это вполне понимаю. Однако подумай вот о чем. Если ты все-таки сделаешь то, о чем я тебя прошу, — нет, чего требую от тебя, — это позволит не подвергать опасности брак, который для тебя очень выгоден. А теперь позволь поговорить с тобой уже не как твоя мать, а как подруга. Я вполне спокойно отнеслась бы к тому, что когда-нибудь в будущем — когда уже пройдет какое-то время после твоего замужества и когда твой брак уже устоится — вы с Браулио снова начали бы встречаться. — Фаустина погладила Беатрис по голове, как она делала, когда Беатрис была маленькой. — Однако, дочь моя, даже если ты и позволишь себе какие-то вольности с Браулио, причем очень-очень редко, ты всегда должна оберегать свою честь и уважительное отношение людей к человеку, являющемуся твоим мужем.

— Я это понимаю, мама. Мне всего лишь придется подождать несколько месяцев, прежде чем я снова смогу встречаться с Браулио.

Беатрис было неприятно даже думать о том отвратительном предложении, которое ей только что сделала приемная мать, однако она все же решила, что если ей лишь на некоторое время придется прекратить встречи с Браулио, а затем они снова смогут видеться и любить друг друга, то это не такое уж и плохое предложение. Она инстинктивно коснулась рукой живота, словно желая ощутить плод своей единственной любви.

Резиденция графа и графини де Вальмохада

Мадрид. 1751 год

24 июля

Ансамбль жилых зданий, принадлежавших генералу Томасу Вильче, графу де Вальмохаде, находился в северной части Мадрида и занимал почти целый квартал между улицей Луна и улицей Эстрелья, а фасад главного здания выходил на узенькую улочку Сан-Бернардо.

Исповедник короля Фердинанда VI, отец Франсиско де Раваго, тщетно пытался протиснуться сквозь процессию, организованную Святым и истинным братством Пресвятой Марии-заступницы и святых небес во имя спасения людских душ. Это братство с напыщенным длинным названием проводило одно из своих уже ставших знаменитыми «шествий, направленных против смертного греха». Их целью являлся собор средств и заострение внимания людей на том ущербе, какой наносят нравственности шлюхи. Заслышав звон колокольчиков, возвещающий о приближении процессии, многие жители бросали из окон монеты, завернутые в бумагу, которую поджигали, чтобы ее легче было увидеть в потемках на земле.

В свои семьдесят шесть лет старый иезуит Раваго уже не обладал достаточной проворностью, чтобы успевать уворачиваться от всех падающих с верхних этажей монеток, и невольно выругался на арамейском языке, когда одна из таких завернутых в подожженную бумагу монеток попала ему прямо на голову и опалила волосы. Однако, поскольку старик и так уже был почти лысым, он не столько пострадал, сколько просто испугался.

Прекратив свои попытки протиснуться сквозь процессию, он дождался, когда ее участники пройдут, а затем пересек улицу Сан-Бернардо и подошел к входу в резиденцию графа де Вальмохады, где его уже ждал сам граф, которого королевский исповедник еще часа два назад предупредил через посыльного о своем визите.

Раваго прошел через первый вестибюль, распространяя вокруг себя характерный запах паленых волос, чему немало удивился слуга, взявший у него плащ. Слуга был удивлен и тем, с какой прытью старик поднялся по главной лестнице, ведущей к кабинету генерала.

Огромный портрет графа и — чуть поменьше — портрет его жены украшали стену за рабочим столом. В застекленном шкафчике лежала на деревянной подставке книга «Маркус Марулус» — духовное издание, которым когда-то едва ли не ежедневно пользовался святой Игнатий де Лойола. Граф хранил его как самый ценный подарок ордена иезуитов, полученный им в знак признательности за его постоянную и щедрую материальную помощь этому ордену.

— Присаживайтесь, отец Раваго. — Де Вальмохада сморщил нос. — От вас случайно не пахнет чем-то паленым?

— Это мои волосы. — Отец Раваго коснулся ладонью своих реденьких волос, пытаясь определить, насколько сильно они пострадали.

— Я советую вам быть более осторожным, потому что в наши годы не стоит растранжиривать то небольшое количество волос, которое у нас еще осталось.

Произнеся эти слова, де Вальмохада улыбнулся так добродушно, что в его реплике было просто невозможно усмотреть что-то обидное. Однако по суровому выражению лица Раваго граф тут же понял, что его гость пришел вовсе не для того, чтобы тратить время на дурацкие шуточки.

— Давайте оставим эту тему, потому что мне нужно решить с вами кое-какие важные вопросы, причем времени у нас очень мало. — Раваго устало вздохнул. — Мне хотелось бы знать, какие у вас новости относительно последствий задержания Уилмора и не считаете ли вы, что смерть главы иезуитов Кастро — дело рук масонов?

— Что касается Уилмора, то я, как вам хорошо известно, подверг себя очень большому риску, когда сообщил, где он скрывается, и с того времени я наверняка нахожусь у них под подозрением. После его ареста они вполне могли догадаться, что я занимаюсь соглядатайством, а потому у меня теперь нет возможности выполнять данное мне поручение. С того самого времени я предпринял меры предосторожности и уже не пытался с кем-либо из них встречаться. По правде говоря, я даже и не знаю, как их найти, а потому мне неизвестно, кто из них мог совершить это ужасное преступление. Тем не менее, учитывая ненависть, которую они испытывают к вашему ордену, и имея представление об их замыслах, я отнюдь не стану отвергать ваше предположение о том, что они могут быть причастны к этому преступлению.

— Я, конечно же, их подозреваю, однако, кроме ареста Великого магистра, нам больше ничего не удалось добиться — ни благодаря вашему содействию, ни с помощью наших провинциальных отделений. Должен вам сообщить, что, хотя я и получил отчеты от всех этих отделений, большинство содержит однотипные сообщения: когда наши представители в провинциях отправились разыскивать масонские ложи, они обнаружили, что там уже никого нет. Нечего там было и реквизировать: ни документов, ни списков членов. Учитывая такие вот наши более чем скромные успехи, я невольно склоняюсь к мысли, что кто-то мог предупредить масонов о готовящемся указе, а потому у них было достаточно времени, чтобы исчезнуть. Интересно, от кого же они могли получить эту информацию?

— И кого вы подозреваете? — поинтересовался де Вальмохада, вспомнив об одной детали, которая раньше не казалась ему важной: его как члена масонского братства предупредил о готовящейся облаве один из масонов его ложи, хотя и не сообщил, откуда ему об этом известно.

— Герцога де Уэскара. До опубликования текст этого указа побывал лишь в нескольких кабинетах. Мне показалось весьма странным, что мы не сумели достичь сколько-нибудь значительных результатов, и я попытался выяснить, через кого могла просочиться данная информация, поговорив со всеми, кому она была известна. В конце концов, после того как отпали все прочие варианты, государственный секретарь де Карвахаль признался, что он говорил об этом указе герцогу, когда тот последний раз приезжал в Мадрид.

Де Вальмохада мысленно усмехнулся: его собственная догадка теперь была подтверждена отцом Раваго.

— Де Уэскар, должно быть, поговорил с послом Кином, а тот каким-то образом предупредил Уилмора, — решительно заявил де Вальмохада.

Раваго почувствовал, как его пробирает дрожь. Его визит к графу имел одну-единственную цель, и де Вальмохада своей фразой помог вплотную приблизиться к ней, причем тот вывод, который он хотел сделать сам, за него только что сделал де Вальмохада.

— А что вас наводит на подобную мысль?

— Во-первых, всем известно, что они состоят в дружеских отношениях, а во-вторых, я только что вспомнил об одном моем разговоре с Уилмором, в ходе которого промелькнула деталь, подтверждающая ваши предположения. Я имею в виду письмо, которое он мне как-то показал, когда они уже начали подозревать, что вы с маркизом де ла Энсенадой ищете способ с ними покончить. В этом письме говорилось о содержании ваших разговоров и о ваших замыслах. — Вздохнув и затем придав своему лицу решительное выражение, де Вальмохада продолжил: — На этом письме была печать английского посольства.

Взор Раваго просветлел: сказанное графом окончательно подтверждало его предположение о связи Кина с масоном Уилмором и о причастности английского посла к срыву планов по ликвидации масонов. Иезуит подумал, что настал момент заявить об истинной цели своего визита.

— Мне нужны ваша помощь и ваше умение хранить тайну.

— Вы прекрасно знаете, что вполне можете на меня рассчитывать, — сказал де Вальмохада, правда не очень уверенно.

— Мы не можем позволить, чтобы Кин и дальше делал все, что ему вздумается, а мы при этом не были бы в курсе всех его поступков и усилий, какими бы тщетными они ни являлись.

— Вы имеете в виду, что к нему необходимо приставить соглядатая?

— Да, и я, честно говоря, имел в виду вас.

— Я не гожусь для этого поручения. — Вальмохада отрицательно покачал головой. — Меня сразу же разоблачат. Более того, я решил на некоторое время уехать из Испании. Оставаться здесь для меня сейчас небезопасно.

— Тогда подберите кого-нибудь из тех, кому вы полностью доверяете и кто сможет выполнить наше поручение и не проболтаться. Я подозреваю, что посол Кин все еще поддерживает тесные контакты с масонами, и, если ваш человек проследит за ним, это может вывести нас на кого-нибудь из главных руководителей масонов, которых вы знаете, или же на тех, кто причастен к убийству Кастро, — если, конечно, это преступление действительно совершили масоны.

— У меня для данного поручения есть просто идеально подходящий человек! — Де Вальмохада решительно хлопнул ладонью по столу. — Мой племянник Матео. Он живет с нами уже несколько месяцев. Он очень ответственный и смелый юноша — хочет стать военным, — а еще хитрый как лис. Я знаю, что он относится ко мне с большим уважением, а потому сделает все, о чем я его попрошу.

— Вы считаете его настолько надежным, что рекомендуете поручить ему задание, которое в случае провала может поставить нас в весьма затруднительное положение?

— Можете не сомневаться! Я уверен, что он справится. Так или иначе, еще до того, как мне придется покинуть Мадрид, я его подробно проинструктирую и, в частности, скажу ему, чтобы он связался с вами только в том случае, если выяснит что-то действительно интересное. Более того, вас, наверное, может успокоить тот факт, что Матео — кроме всех прочих его достоинств — очень хорошо владеет шпагой и не станет колебаться, если возникнет необходимость воспользоваться этим умением.

Хотя отца Раваго и убедили слова собеседника, он все же подумал, что было бы неплохо использовать еще одну возможность, мысль о которой только что пришла ему в голову.

— Вы знакомы с герцогом де Льянесом?

— Лишь немного. Я встречался с ним только один раз на каком-то празднике. — Де Вальмохада не понимал, почему Раваго вдруг упомянул это имя, хотя, конечно, иезуит сделал это неспроста. — А что вы хотите мне предложить?

— Сейчас я вам объясню. Не так давно — несколько месяцев назад — мне довелось ввязаться в неприятную тяжбу с доном Карлосом Урбионом, герцогом де Льянесом, по поводу граничащих с его владениями земель, которые он захватил, несмотря на то что они были собственностью Церкви. Под его напором, а прежде всего в силу его влияния на маркиза де ла Энсенаду, я был вынужден заключить соглашение в пользу герцога и в ущерб интересам Церкви, однако герцог, тем не менее, признал, что многим обязан лично мне, и вот этот-то должок я сейчас и хочу с него взыскать.

Граф де Вальмохада с интересом слушал слова Раваго, еще не понимая, какое отношение они могут иметь к тому поручению, которое хочет возложить на него королевский исповедник.

— Герцог де Льянес мог бы помочь вашему племяннику в этом деле, и тем самым он вернул бы мне вышеупомянутый должок. — Раваго выдержал долгую паузу, чтобы заинтриговать собеседника.

— А каким образом?

Своим лаконичным вопросом де Вальмохада нарушил затянувшееся напряженное молчание.

— Он мог бы помочь ему проникнуть в английское посольство. — Раваго говорил с таким видом, словно был необычайно доволен своей затеей. — Я знаю, что герцог де Льянес активно торгует с Англией, а поэтому очень часто захаживает в дипломатическое представительство этой страны. Если мы хотим, чтобы ваш племянник при выполнении данного поручения мог сработать эффективно, у него должна быть определенная свобода перемещения, то есть чтобы он мог бывать в посольстве Англии и это не вызывало бы у него каких-либо затруднений. Поэтому я попрошу герцога, чтобы он брал с собой вашего племянника, отправляясь на встречу в английское посольство. Там к его присутствию постепенно привыкнут, и уже никто не будет удивляться его приходу. Ну, как вам такая идея?

— Я вам уже сказал: мой племянник толковый мальчик. Думаю, что ваш замысел может увенчаться успехом — если, конечно, герцог не проболтается о наших намерениях.

— Об этом не беспокойтесь. Он сделает то, о чем я его попрошу, причем не только потому, что он мне многим обязан, но также и потому, что он явно ненавидит масонов.

Закончив обсуждение всех деталей этого плана, а также поговорив и о других, менее значительных делах, королевский исповедник покинул кабинет графа, твердо уверенный в том, что ему многого удалось достичь. Теперь в его распоряжении имелся соглядатай, внедрив которого в английское посольство, он надеялся добраться до своих злейших врагов и раздобыть столь важные для Раваго доказательства связи Кина с масонами.

В установленное время возле площади Санто-Доминго его ждала карета, на которой он доехал до дворца Буэн-Ретиро, где смог отдохнуть после такого долгого и утомительного дня.

На следующий день Хоакин Тревелес, даже не подозревая о замыслах Раваго, понурив голову, подъехал на лошади к воротам особняка Марии Эмилии, с которой он договорился вместе пообедать. Правда, когда он утром проснулся, у него возникло желание отменить совместный обед, однако затем он подумал, что ему не помешает немного отвлечься от тяжких мыслей, а лучше всего это делать в обществе интересной для него женщины.

Поднявшись в столовую, он увидел, что стол уже накрыт. Мария Эмилия была нарядно одета и казалась счастливой. Она много говорила и часто улыбалась — в общем, являла собой полную противоположность отягощенному печалями алькальду. Под воздействием горячего куриного бульона, с которого начался обед, мрачные мысли Тревелеса развеялись, и он уже с другим настроением слушал оживленную болтовню Марии Эмилии. Она говорила о том, что было теперь главной новостью, уже несколько дней мусолившейся в высших слоях мадридского общества, — о бале, который на следующий день устраивал герцог де Уэскар в своей резиденции Монклоа. Из-за этого события были перегружены работой лучшие портные города. Они бегали из одного особняка в другой, чтобы снять мерку, подобрать шелка и в тридесятый раз принести благородным дамам на примерку уже почти готовые новые платья. Все местные модницы вдруг захотели немедленно обновить свой гардероб. Работа герцога де Уэскара в качестве посла Испании во Франции не позволяла ему часто появляться в Мадриде, и он лишь изредка устраивал в своем дворце балы, однако они, без сомнения, были самыми великолепными и роскошными во всем Мадриде.

Мария Эмилия призналась Хоакину, что добилась приглашения на этот бал и для него тоже — даже не удосужившись спросить у него, хочет ли он туда пойти. После этого она начала с большим воодушевлением и весьма подробно рассказывать о своем платье, корсаже, туфлях и прическе, а также о цвете своего наряда, который, конечно же, должен гармонировать с нарядом Хоакина.

Хоакину было забавно обо всем этом слушать — быть может, он просто заразился энтузиазмом Марии Эмилии, — однако время от времени он все-таки вспоминал о том жутком преступлении, которое так сильно в последнее время повлияло на его работу. Рассказывая своему кавалеру о предстоящем празднестве, Мария Эмилия заметила, что Хоакин время от времени думает о чем-то другом, однако она не стала упрекать его, потому что знала: мужчинам подобные разговоры зачастую не интересны. Однако затем его поведение стало ее все больше и больше беспокоить — особенно когда он в очередной раз вдруг перестал есть и задумчиво уставился в одну точку.

У нее немного отлегло от сердца, когда Хоакин объяснил ей, что его озабоченность вызвана отсутствием результатов при расследовании убийства иезуита. Правда, Марию Эмилию по-прежнему беспокоило подавленное состояние ее поклонника, однако она теперь, по крайней мере, знала, что не она является причиной его подавленности, как ей поначалу показалось.

Не вдаваясь в мелкие детали, Тревелес рассказал ей обо всем, что произошло с момента совершения преступления, — в том числе и о своих разговорах с секретарем иезуита Кастро, с Раваго и с маркизом де ла Энсенадой — и закончил подробностями своего визита в больницу Сан-Лоренсо, где он даже присутствовал при вскрытии трупа.

— Я надеялся, что мы закончим обед, прежде чем я дойду в своем рассказе до этого неприятного момента. В том помещении, где проходило вскрытие, стоял гнуснейший запах, который очень трудно забыть. От этого острого и въедливого запаха — запаха смерти — мне невольно захотелось убежать куда-нибудь подальше.

Они прошли в салон и сели на диван, чтобы выпить по бокалу ликера. Мария Эмилия придвинулась к Хоакину и ласково поцеловала его в щеку, чтобы запах ее духов развеял его неприятные воспоминания.

— Позволь мне тебя утешить. — Она стала нежно гладить его лицо, не скупясь на ласки.

— Нам нельзя… — Его губы нашли ее шею. — Нас могут увидеть. — Он отвечал на ее ласки, но очень сдержанно. — Мне нужно вернуться к работе как можно скорее, и…

Если бы он оказался в подобной ситуации в какой-нибудь другой день, он, скорее всего, не стал бы отказываться от такого приятного общения, тем более что ему очень редко удавалось побыть с этой женщиной наедине. Однако Тревелес осознавал, что долг требует, чтобы он как можно быстрее приступил к своей работе, и что сегодня он не может позволить себе прохлаждаться.

Он поднялся с дивана, пока еще мог управлять своими инстинктами, и вернулся к прерванному разговору, начав взволнованно рассказывать о том, о чем ему, наверное, следовало бы на этот раз умолчать.

— На убитом был капюшон, и его голову несколько раз надолго окунали в воду. Однако этих мучений его убийцам, по-видимому, показалось мало, и они обмотали вокруг его шеи прочную веревку, что, очевидно, усиливало ощущение удушья, испытываемого им при каждом погружении.

— И как это человек может причинять такие страдания ближнему своему? — Представив себе эту жуткую сцену, Мария Эмилия тут же позабыла о недавнем приливе нежности, и по ее телу пробежала нервная дрожь.

— Извини, что я такой черствый. — Увидев, как Мария Эмилия отреагировала на его слова, Хоакин подумал, что, пожалуй, он зря упомянул о столь жутких подробностях. Он сделал два шага к выходу с явным намерением уйти и приступить к делу. — Мне не следовало тебе это рассказывать!

— Теперь уж поздно! — Мария Эмилия решительно поднялась и заставила Хоакина снова сесть рядом с ней на диван. — Если позволишь, я хотела бы поучаствовать в построении догадок, потому что четыре глаза видят больше, чем два.

Несколько секунд Тревелес с сомнением смотрел на нее, не зная, как ему следует поступить. Затем просящий взгляд Марии Эмилии все-таки пересилил его нежелание делиться с ней всеми этими ужасами, и он подробно рассказал ей все, не упуская даже самых жутких подробностей совершенного преступления, основываясь на данных, полученных в результате вскрытия трупа.

— Несколько раз подвергнув священника мучениям удушьем, убийцы, по всей видимости, затем положили его на землю лицом вверх и вырезали у него — еще живого — кожу на груди возле сердца в виде треугольника. Затем они каким-то прочным предметом сломали ему ребра, и, если смерть к тому моменту еще не наступила, бедный священник успел почувствовать, как рука убийцы безжалостно вцепилась в его сердце и вырвала его из груди.

Мария Эмилия обеими руками закрыла рот, и было понятно, какой ее охватил ужас, однако затем она все-таки попросила, чтобы Хоакин, несмотря ни на что, продолжил свой рассказ.

— Потом священника, уже мертвого, попросту бросили на берегу реки, и его труп лежал там до тех пор, пока его не увидели женщины, которые пришли к реке стирать белье.

Наступившее молчание вскоре было прервано Марией Эмилией, захотевшей выразить свои соображения по поводу услышанного.

— Вряд ли это дело рук обычного злоумышленника. Скорее это сделал тот, кто хотел, чтобы его преступление не осталось незамеченным, и кто рассматривал это преступление как некое символическое послание.

Ее слова вызвали у Хоакина большой интерес.

— И кто же, по-твоему, может быть адресатом этого жуткого послания?

— Судя по тому, кем являлся убитый и кого он представлял, — самые высокопоставленные религиозные и политические деятели нашей страны, — без тени сомнения ответила Мария Эмилия.

— Интересный вывод, Мария Эмилия! — Тревелес, взволнованный и удивленный ее предположением, нервно почесал подбородок. — А какое объяснение ты можешь дать тому, что тело убитого так истерзано?

— Вот этого я не знаю, хотя, наверное, именно в этих увечьях и следует искать ключ, который поможет объяснить мотивы данного преступления. То, что кожа жертвы была вырезана в виде треугольника, чтобы добраться до ее сердца, вряд ли является просто случайностью. А ты что по этому поводу думаешь?

— Эта деталь является главной зацепкой в моем расследовании. Но давай вернемся к тому посланию, которое, по твоему мнению, заложено в этом преступлении. Тебе не кажется, что вырванное у главы иезуитов сердце могло символизировать нечто вполне определенное?

— Мне нужно над этим чуть дольше подумать. Я не успеваю следить за твоими рассуждениями.

Мария Эмилия была женщиной гордой и самоуверенной, и еще с юных лет ее мучило желание покончить с полной зависимостью женщины от мужчины, типичной для современного общества — общества, созданного мужчинами и для мужчин. Поэтому ее теперь раздражало, что она и в самом деле не поспевает за рассуждениями Хоакина.

— Тогда давай взглянем на все это с другой стороны, хотя я и уверен, что ты все равно придешь к тому же выводу. Помнишь, какой символ наиболее почитается в ордене, который создал святой Игнатий де Лойола?

Мария Эмилия тут же сообразила, что имеется в виду.

— Священное сердце Иисуса… Теперь я тебя поняла! — Ее мозг снова стал работать со свойственной ему быстротой. — Используя форму треугольника, убийцы адресовали ордену иезуитов послание, и его смысл в их ненависти к ордену, который, как известно, почитает этот символ.

— Стало быть, эти убийцы — люди, желающие покончить с тем влиянием, которым пользуется этот орден в нашем обществе?

Хоакин ходил вокруг да около, не делая окончательного вывода.

— Возможно, это… — Мария Эмилия опять никак не могла додуматься, на что конкретно намекает Тревелес, хотя кое-что для нее уже начало проясняться.

И вдруг она обратила внимание на еще одну деталь совершенного преступления, и это позволило ей в своих догадках сразу же опередить Тревелеса.

— Скажи-ка мне, а какое значение может иметь надетый на голову жертвы капюшон?

— Что? — удивленно спросил Тревелес.

Он раньше даже не думал о том, что и в капюшоне можно усмотреть какой-то смысл, кроме стремления убийц избежать смущающего их взгляда жертвы.

Мария Эмилия принялась размышлять над различными причинами данного поступка убийц, пытаясь взглянуть на это с учетом психологии преступника. Она не исключала и выдвинутую Хоакином версию, состоявшую в том, что преступники просто не хотели видеть лицо жертвы, искаженное из-за причиняемых ей страданий. Хотя поначалу подруга Хоакина допускала, что такое объяснение можно принять, в конце концов она подумала, что все зависит от того, в какой именно момент на голову жертвы был надет капюшон. Если убийцы сделали это еще до начала глумления над жертвой, то надевание капюшона вполне могло иметь своей целью вызвать у жертвы удушье, а после погружения ее головы в воду — смерть. Если же капюшон был надет уже после того, как у жертвы вырвали сердце, то следовало искать другие объяснения этому.

— Может, они хотели, чтобы это преступление имело свой, специфический стиль, отличающийся от стиля других преступлений. А может, намеревались отрезать священнику голову после того, как он умрет, и надели на нее капюшон, потому что в капюшоне — словно в сумке — ее легче было бы нести. — По выражению лица Марии Эмилии было понятно, что, как только она высказала это свое последнее предположение, оно тут же и ей самой показалось нелепым и маловероятным, хотя она и вспомнила аналогичный случай, о котором когда-то слышала от Тревелеса. — А вообще я склоняюсь к мысли, что капюшон имел то же самое значение, что и нанесение увечий: преступники закрыли лицо жертвы, что символизировало их неприятие ордена иезуитов, представленного в данном случае не кем иным, как руководителем этого ордена. Другими словами, они символически заявили о своем стремлении уничтожить этот орден.

— Это очень интересное умозаключение, Мария Эмилия! — Тревелес был поражен логичностью рассуждений своей подруги. — Не перестаю удивляться твоим способностям! — Мария Эмилия улыбнулась, польщенная его похвалой. — Итак, следует отбросить предположение об умышленном удушении с помощью капюшона, потому что капюшон сделан из неплотной ткани, через которую легко проходит воздух. Поэтому я тоже считаю, что это убийство имеет антииезуитскую направленность. Значит, не просто какой-то сумасшедший убил человека да еще и надругался над ним. — Тревелес поднялся с дивана, вспомнив о том, что он уже довольно долго находится в этом доме, в то время как его подчиненные ждут указаний своего начальника. — А теперь мне пора идти. Однако следует признать, что благодаря тебе я ухожу, имея гораздо более четкие представления о возможных мотивах этого преступления и, кроме того, определенные догадки относительно того, кто мог его совершить.

— Я очень рада, что смогла быть тебе полезной. Имей в виду, что, если тебе понадобится моя помощь, ты всегда можешь на меня рассчитывать.

Алькальд Тревелес вышел из особняка и, сев на лошадь, отправился к зданию суда, находившемуся на улице Аточа. Он теперь был в гораздо лучшем настроении, чем до того, как встретился с этой фантастической женщиной. Хотя его все еще не покидало чувство беспокойства, он был необычайно доволен своим разговором с Марией Эмилией: ее помощь оказалась намного существеннее, чем он мог предположить.

— А где тебе сейчас следует быть? — Беатрис теребила пальцами свои волосы. — Вряд ли твоя мама думает, что ты сейчас находишься со мной, да еще в мавзолее на кладбище.

— Предполагается, что я сейчас нахожусь на уроке фехтования, однако моего учителя оказалось достаточно легко убедить позволить мне уйти — правда, мне пришлось для этого немного раскошелиться. Как бы то ни было, он человек слова, и я уверен, что он не проболтается.

— По правде говоря, я была очень рада получить твою записку — до тех пор пока не увидела, какое место ты выбрал для нашей встречи. Конечно, здесь нас уж точно никто не заметит, однако, согласись, подобное окружение не очень подходит для романтических свиданий.

Они стояли внутри пантеона, который, судя по его состоянию, был давно заброшен.

— У нас совсем мало времени, Браулио. Я приказала своему слуге ждать меня возле кареты, а сама пошла сюда под тем предлогом, что хочу навестить могилу своей матери. Если я долго буду отсутствовать, слуга может пойти меня искать, и тогда он, чего доброго, застанет нас вдвоем.

Браулио начал целовать ее щеки и губы, понимая, что времени и в самом деле мало.

— Вот уже три дня я только и думаю о том, что нам с тобой запретили встречаться до самой твоей свадьбы. Вот ведь дурацкий запрет! Ненавижу человека, с которым ты помолвлена, хотя твоя родня и считает, что он более достоин тебя, чем я. Почему же все-таки он, если наш секрет уже раскрылся и они теперь знают, что мы друг друга любим? Что препятствует нашему браку?

— Препятствием является то, что ты — цыган! — Беатрис посмотрела на него с нежностью, понимая, какую боль причиняют ему эти ее слова. — И хотя мы с тобой встречались, считая, что это не имеет никакого значения, мать мне на днях объяснила, что в нашем обществе быть цыганом — непростительный грех. В глазах окружающих на тебе всегда будет клеймо твоего происхождения, какое бы блестящее образование ты ни получил.

Беатрис очень нежно поцеловала его в губы, потому что знала: подобные заявления очень больно ранят его душу.

— Ненавижу цыганскую кровь, которая течет в моих жилах. Что она мне дала? Ничего, кроме горя и страданий: сначала я потерял своих родителей, а теперь я теряю тебя.

— Люди считают, что твоя цыганская кровь не должна смешиваться с моей кровью, однако, уверяю тебя, никто и ничто не сможет нас разлучить. Хотя мне придется жить вместе с герцогом и отдавать ему свое тело, мое сердце навсегда останется с тобой!

— Прошу, не говори об этом! Ничто меня так не мучит, как мысль о том, что он будет сжимать тебя в своих объятиях. Я не могу этого вынести! — Браулио в приступе неудержимой ненависти резко запрокинул голову назад.

— Моя мать говорит, что нам следует некоторое время выждать — пока мой брак не устоится, — а затем начать тайно встречаться. Вот уж неожиданный совет, да?

Браулио с болью посмотрел на Беатрис: он сейчас услышал такое, на что никак не мог согласиться.

— Это невозможно… — Он опустил голову. — Мы, цыгане, чтим неписаный кодекс чести и не приемлем кое-что из того, что считается нормальным в вашем обществе…

Беатрис тут же его перебила, не желая слушать подобные заявления, и напомнила ему о том, что, как ей было известно, у цыган принято уважать мнение старших и держать данное другому человеку слово.

— Да, это верно, — согласился Браулио. — Но верно также и то, что наш закон требует от нас избегать всего, что может разрушить освященный Богом брак. Уважительное отношение к замужней женщине для нас так же священно, как и почитание наших предков. Ты ведь понимаешь, что это означает, да?

— Ты мне раньше об этом никогда не рассказывал! — Она в ужасе отпрянула от него. — А разве ты мне только что не говорил, что ненавидишь свою цыганскую кровь? — Беатрис была не готова к такому повороту событий.

— Да, говорил, и ты, безусловно, права. Однако я не могу полностью отречься от того немногого, что связывает меня с моим прошлым. Если бы я это сделал, то предал бы память своих родителей и свою собственную кровь. Твоя мать права, да и все вы правы. Я — всего лишь цыган! — На лице Браулио вдруг появилось выражение отрешенности. — Хотя для тебя это и трудно, я думаю, что ты все-таки меня понимаешь, потому что мы оба пережили схожие трагедии, сильно повлиявшие на наши судьбы.

— Твои слова означают, что ты уже никогда не захочешь быть со мной после того, как я стану замужней женщиной? — Покатившиеся из глаз Беатрис слезы заблестели в тусклом свете, попадавшем внутрь помещения через маленькое окошко. — Пожалуйста, скажи мне, что все происходящее — всего лишь дурной сон!

— Мои слова означают, что я буду относиться к тебе с должным уважением — так, как следует относиться к любой замужней женщине. — В горле у Браулио появилось ощущение сухости, от которого он никак не мог избавиться, хотя уже несколько раз сглотнул слюну. — Однако я ни на секунду не перестану тебя любить, до конца моей жизни.

— Я этого не понимаю!

В душе Беатрис происходила ожесточенная борьба: ей никак не хотелось верить, что ее надежда совместить любовь к Браулио со своим ненавистным замужеством была всего лишь несбыточной мечтой.

— Ты разбил мое сердце! — Она оттолкнула руки Браулио, намеревавшегося приласкать ее. — Мне необходимо отсюда уйти!

Браулио тут же попытался ее удержать.

— Зачем нам оставаться здесь вдвоем, если ты только что разрушил все мои надежды? — с отчаянием воскликнула Беатрис.

— Я знаю, что тебе тяжело, но когда-нибудь ты все поймешь, Беатрис.

— Это неправда. Неправда, что пройдет время — и я смогу что-то там понять. Я сейчас узнала, что для тебя твоя чистая совесть намного важнее, чем я и возможность быть со мной. Теперь я совершенно отчетливо вижу, что ради какого-то стародавнего кодекса чести ты готов отвергнуть мою любовь. — Охваченная нестерпимой душевной мукой, она уже не задумывалась над своими словами и над тем, на что они могут толкнуть Браулио. — Не морочь мне больше голову! — Ей вдруг нестерпимо захотелось побыстрее выбежать из этого мавзолея. — Прошу, отпусти мои руки и позволь мне уйти!

— Беатрис, я люблю тебя!

— Я уже знаю, что тебе ничего не стоит произнести эти слова и что ты не способен подтвердить свою любовь!

Бросив на Браулио взгляд, полный презрения, Беатрис выбежала наружу, чувствуя, что ее сердце разбито. Она побежала по кладбищу, совершенно не ориентируясь, куда бежит, тем более что ее ноги подчинялись в этот момент скорее каким-то подсознательным импульсам, чем ее воле. Не узнавая ни одну из дорожек, которые она пересекала, она то и дело наталкивалась на все, что попадалось на пути: на ограды, решетки, каменные глыбы. Биение ее сердца смешалось со звуком ее шагов в один гулкий ритм, который, как ей казалось, отдавался приглушенным эхом у нее за спиной. А еще она слышала на бегу какие-то фантасмагорические голоса, раздававшиеся из-под могильных плит: одни из них выкрикивали ее имя, а другие смеялись над ней, как будто знали о ее несчастье и радовались ему. Посреди такого количества могил ей вдруг вспомнилось лицо ныне уже покойного иезуита Кастро, по вине которого погибла ее мать: это лицо на мгновение возникло перед внутренним взором Беатрис, словно освещенное вспышкой пламени.

Затем она — к своему облегчению — увидела, что находится уже совсем близко от выхода с кладбища. Она еще сильнее рванулась вперед, не заметив маленькую сгорбленную женскую фигурку, стоявшую на коленях перед одной из могил. Старушка, увидев бегущую девушку, поднялась на ноги, и Беатрис, для которой появление этой женщины было полной неожиданностью, споткнулась на бегу и рухнула наземь во весь рост, порвав юбку и чулки и сильно исцарапав ладони и лицо. Слуга, ожидавший Беатрис у кареты, очень удивился ее жалкому состоянию, однако, поинтересовавшись, что с ней произошло, получил в ответ лишь приказ увезти ее отсюда как можно быстрее.

На следующий день уже почти весь Мадрид только и говорил о том, что этим вечером, в субботу, двадцать шестого июля, состоится большое празднество, на которое прибудут самые знатные аристократы, высокопоставленные церковные иерархи и члены правительства Испании.

Даже король и королева — Фердинанд VI и Барбара Браганская — приняли приглашение на бал и собирались привезти с собой своего любимца — итальянского певца Фаринелли.

Братья-цыгане Тимбрио и Силерио Эредиа, обедая в одном из трактиров, расположенных на улице Кава-Баха в самом центре Мадрида, навострили уши, стараясь не пропустить ни одного слова из оживленной беседы сидевших за соседним столом нескольких молодых конюхов.

Из их разговора они узнали, что предстоящее празднество начнется в девять часов вечера во дворце Монклоа, принадлежащем герцогу де Уэскару, что двое из этих конюхов работают у герцогини де Аркос и что они повезут ее на празднество в карете вместе с герцогом де Олите, который будет сопровождать герцогиню.

Когда Тимбрио и Силерио вернулись из Сарагосы, узнав о смерти своих жен, — а вернулись они оттуда две недели назад, — они решили, что теперь у них есть две задачи, выполнению которых должны всецело себя посвятить. Во-первых, они намеревались найти дочерей Тимбрио, и, во-вторых, — и это было даже важнее — отомстить за смерть своих любимых жен, нанеся удар по тем, кого братья считали инициаторами истребления цыган. Тимбрио и Силерио как раз сейчас и разрабатывали план мести.

Еще в тот день, когда их арестовали и разлучили с семьями и когда жену Силерио на виду у всего селения изнасиловали солдаты, братья поклялись, что жестоко отомстят своим мучителям. Они хорошо помнили о том, что Церковь отказала им в своей защите, что солдаты чинили при аресте цыган беззаконие и что главным зачинщиком этого произвола было правительство, пользовавшееся поддержкой аристократии. Эти три категории людей — церковники, военные и дворяне — и стали объектом ненависти братьев Эредиа Однако больше всего они хотели отомстить маркизу де ла Энсенаде, которого считали главным виновником своих несчастий. Впрочем, они понимали, что им будет очень трудно до него добраться, ибо его всегда окружала надежная охрана. Поэтому братья решили попытаться для начала нанести удар не по самому маркизу, а по кому-нибудь из близких ему людей, и, хотя такая месть и не могла считаться соответствующей жестокости маркиза по отношению к цыганам, она, по крайней мере, стала бы для него хоть какой-то карой.

— Готов поспорить, что возле дворца соберется больше двухсот экипажей, а для охраны короля и королевы прибудет целый отряд стражников.

Самый молодой из сидевших за соседним столом конюхов был, похоже, взволнован тем, что начальник конюшни назначил его управлять сегодня вечером каретой вместо заболевшего кучера.

— Если повезет, то сможешь увидеть короля и королеву, — отозвался другой конюх, которому тоже было не больше двадцати лет. — Я тебе даже завидую: там ведь соберутся самые красивые женщины Мадрида, все в драгоценностях и в шикарных платьях. А нам остается, как обычно, смотреть лишь на кучи навоза, который накапливается каждый день в конюшнях.

Выйдя из трактира и посовещавшись, братья Эредиа придумали, каким образом они смогут проникнуть на предстоящее празднество. Это было вполне осуществимо: им пришла в голову мысль, что многочисленные слуги и кучера, которым предстоит весь сегодняшний вечер ждать у дворца возвращения своих господ, будут только рады, если подъедет еще одна повозка с большим запасом вина и еды, чтобы им было веселее коротать время. Пропуска Тимбрио и Силерио, конечно же, достать не смогут, однако они подумали, что никто не станет останавливать «трактир на колесах», а повозку для него они сумеют раздобыть. Они были знакомы с одним трактирщиком, жившим неподалеку от той мастерской, в которой они работали, и этот трактирщик с удовольствием предоставит им повозку, вино и провизию, если на следующее утро они вернут ему повозку и уже пустые бочки вместе с большей частью полученной прибыли. А еще Тимбрио разработал хитроумный план, который, если бы его удалось реализовать, помог бы им убить и покалечить многих из участников празднества.

Воодушевленные своей затеей, братья Эредиа немедленно отправились к трактирщику, чтобы договориться с ним и подготовить все необходимое еще до наступления вечера.

Хотя, чтобы убедить трактирщика, им пришлось отдать почти все свои сбережения в качестве задатка, они все-таки добились своего и вскоре выехали из трактира на повозке, на которую было погружено семь бочонков вина, большой запас черного хлеба, дюжина кругов овечьего сыра и множество копченых колбас. Они добрались на повозке до глухого уголка города, где окончательно подготовили все необходимое для осуществления своей затеи.

А в это самое время в другом районе Мадрида два масона-англичанина обсуждали с известным коммерсантом той же национальности и таким же, как и они, масоном, в котором часу им следует прибыть в резиденцию этого коммерсанта, чтобы затем отвезти его в карете на празднество во дворец Монклоа, на которое коммерсанта пригласил герцог де Уэскар.

— Вам не следует ни о чем беспокоиться. Мы сами позаботимся о том, чтобы нас не заметили, — сказал один из масонов. — Когда мы прибудем на место, станем действовать с максимальной осторожностью. А вот результат наших действий — можете мне поверить — будет весьма впечатляющим.

Все трое приложили руку к горлу. Это был жест, символизирующий масонскую клятву.

Празднество во дворце Монклоа

Мадрид. 1751 год

26 июля

— Никто не заметит этих ужасных царапин на твоем лице — мы их хорошо замаскировали.

Фаустина помогала своей приемной дочери закончить подготовку к празднеству. Это был не только самый блистательный из всех балов, устраиваемых в Мадриде, но и первый бал, на который Беатрис должна была явиться со своим женихом — герцогом де Льянесом.

— Сегодня, голубушка, ты будешь в центре всеобщего внимания, хотя многие девушки, конечно, попытаются затмить твою красоту. — Фаустина ласково поцеловала Беатрис в щеку. — Закрой глаза: я прикрою твое лицо платком и припудрю парик.

Графиня де Бенавенте очень радовалась перемене в поведении Беатрис, которая была заметна в последние два дня. Фаустина не знала, чем вызвана эта перемена, да и не хотела об этом расспрашивать девушку, однако для нее было очевидно, что Беатрис стала совсем другим человеком. Более того, не далее как сегодня утром она даже выразила удовлетворение тем, что поедет на бал вместе со своим будущим супругом.

У Фаустины было немало проблем, связанных с ее беременностью, а потому она, осознав, что Беатрис уже больше, пожалуй, не будет доставлять ей дополнительных хлопот, почувствовала некоторое облегчение.

Беатрис еще раз посмотрелась в зеркало и попросила Фаустину надеть ей корсаж, который должен был подчеркнуть округлость груди. Фаустина сначала расстегнула дорогое верхнее платье из сиреневого шелка, которое Беатрис сегодня надевала в первый раз, а затем принялась возиться с завязками ее нижней юбки. Потом она надела на нее корсаж, и Беатрис, критически осмотрев свою ставшую еще более стройной и привлекательной фигуру, удовлетворенно кивнула. Фаустина начала застегивать ее одежду, а заодно поправила кринолин, увеличивающий объем бедер Беатрис, и разгладила светло-розовую юбку. Затем Фаустина посмотрела на отражение Беатрис в зеркале и с гордостью подумала, что ее шестнадцатилетняя дочь уже превратилась в юную цветущую женщину.

— Чтобы быть идеально красивой, тебе не хватает только вот этого… — Фаустина надела на шею Беатрис жемчужное ожерелье. — В комплекте с серьгами. Это наш тебе подарок в такой важный для тебя день.

— Мама, тебе не нужно было этого делать! — Девушка с благодарностью обняла свою приемную мать.

Беатрис тщательно скрывала от Фаустины свои настоящие чувства и нежелание участвовать в этом празднестве. Она была глубоко уязвлена отказом человека, которого сильно любила, и от отчаяния и безысходности придумала способ, как ей отомстить Браулио: она поедет на бал и будет на глазах у Браулио со счастливым видом общаться с герцогом де Льянесом, стараясь в течение всего вечера не танцевать ни с кем, кроме своего жениха.

— Прошу меня извинить за вторжение, но только что подъехала карета герцога де Льянеса, дона Карлоса Урбиона, и он хочет видеть сеньориту Беатрис, — произнеся эти слова, слуга стал ждать распоряжений графини.

— Пожалуйста, передай герцогу, что Беатрис выйдет к нему через несколько минут.

Когда дверь закрылась, Фаустина и Беатрис взволнованно посмотрели друг на друга.

— Беатрис, постарайся вести себя с доном Карлосом любезно и обходительно. — Увидев, что Беатрис поморщилась, Фаустина добавила: — Герцог — благородный человек, и, как мне кажется, он вряд ли ожидает от тебя чего-то большего, чем обычный невинный поцелуй, и, если ты решишь его поцеловать, сделай это со стыдливым видом — так, как и подобает порядочной девушке.

— Надеюсь, что ему не придет в голову до меня дотрагиваться! — Беатрис было противно даже представить, что старческие руки герцога станут ее ласкать, хотя она, конечно, понимала, что рано или поздно ей придется к этому привыкнуть.

— В общем, постарайся вести себя как можно более учтиво. Однако имей в виду, что от детских игр ты уже переходишь к новой игре — а именно к игре в любовь, и здесь есть свои четкие правила. Тебе не следует ни забывать о них, ни пренебрегать ими.

— Я это понимаю, мама, однако могу тебя заверить, что не позволю ему прикоснуться даже и к сантиметру моего тела. — Беатрис надела на себя накидку, желая как можно быстрее отправиться навстречу тому, что приготовила ей в этот вечер судьба.

По дороге во дворец Монклоа герцог вел себя с Беатрис весьма корректно, он интересовался ее вкусами и наклонностями, обсуждал с ней некоторые вопросы подготовки к свадьбе и не пытался проверить, насколько Беатрис неприступна.

Подъехав к воротам резиденции герцога де Уэскара, они встретились с Марией Эмилией Сальвадорес и ее поклонником Хоакином Тревелесом, поздоровались и перекинулись с ними парой фраз, прежде чем войти во дворец.

Беатрис с удивлением увидела, что Мария Эмилия приехала на празднество без Браулио, и поинтересовалась у нее, где сейчас находится ее сын. Она страстно желала встретиться с Браулио на этом балу, причем из двух соображений: во-первых, чтобы попытаться вызвать у него чувство ревности и тем самым как можно больнее уязвить его; во-вторых, чтобы иметь возможность снова его увидеть и побыть рядом с ним. Из-за огромной любви, которую она к нему испытывала, два проведенных без него дня превратились в настоящую пытку.

— Он приедет сюда с дочерью маркиза и маркизы де Вильянуэва, которые, как ты знаешь, являются моими хорошими друзьями. Они еще вчера поинтересовались у меня, не хочет ли Браулио быть кавалером их дочери на этом вечере, и, поскольку Браулио с удовольствием согласился, я с охотой приняла их предложение.

«Инее де Вильянуэва будет на балу вместе с Браулио?» — подумала Беатрис, приходя в ярость.

Она знала Инее достаточно хорошо, потому что они учились в одном классе в школе монастыря Лас-Салесас-Реалес и были заклятыми врагами. Теперь получалось, что Беатрис в своих попытках досадить Браулио испытает то же самое, а может, ее мучения будут еще ужаснее, потому что Инее, будучи такой же молоденькой, как и Беатрис, имела репутацию девушки, позволяющей себе определенные вольности в общении с юношами. Крайне огорченная, Беатрис спросила у Марии Эмилии, почему Браулио принял это предложение, и удивилась тому, что, как сказала сама Мария Эмилия, он принял его с удовольствием.

Мария Эмилия, заметив реакцию Беатрис, придумала какое-то объяснение, не став, конечно же, рассказывать Беатрис, что на самом деле все это было организовано ею самой и Фаустиной с целью испортить отношения между Браулио и Беатрис.

Беатрис с доном Карлосом и Мария Эмилия с Хоакином были радушно встречены герцогом де Уэскаром и его супругой в просторном вестибюле роскошного дворца Монклоа, после того как вышколенные слуги приняли накидки у обеих женщин и плащи — у мужчин.

Великолепный боковой зал, находившийся рядом с пока еще закрытым — в ожидании прибытия короля и королевы — центральным залом, постепенно заполнялся гостями. Игра придворного оркестра делала ожидание не таким утомительным, а целый отряд официантов, которых становилось все больше и больше, разносил на подносах отменные напитки и вкуснейшие закуски.

Беатрис и ее пожилой спутник расстались с Марией Эмилией и Тревелесом и стали разгуливать по залу, то и дело кивая в знак приветствия налево и направо. Герцог знакомил Беатрис со своими друзьями, и она старалась как можно очаровательнее улыбаться под завистливыми взглядами, которые бросали пожилые мужчины на нее и ее будущего мужа, и игнорируя произносившиеся вполголоса и с заговорщическим подмигиванием остроты женщин и их глуповатое хихиканье.

Все восхищались красотой невесты и поздравляли герцога с его превосходным выбором. Беатрис изо всех сил пыталась выглядеть счастливой, старательно играя ту роль, которую она для себя выбрала. Однако при этом она то и дело бросала взгляды на входную дверь, нетерпеливо дожидаясь, когда же наконец появится Браулио.

Некоторые из лиц, на которые наталкивался ее взгляд, оказывались ей знакомыми, и она, в частности, вспомнила, что полная женщина, нацепившая на себя уж слишком обтягивающие для ее фигуры одежды, была женой английского посла Кина. Сам посол стоял за ее спиной и разговаривал с венецианцем, которого Беатрис уже видела на других празднествах.

Однако о большинстве из тех, кому представлял Беатрис ее жених, она не знала вообще ничего: ни кто они такие, ни чем занимаются.

К их числу явно не относился королевский исповедник отец Раваго, потому что он был и хорошо известен, и весьма заметен среди тех, кто входил в окружение короля.

Беатрис попыталась разглядеть в лице этого священника что-нибудь такое, что противоречило бы его репутации необычайно сурового человека, но у нее ничего не получилось. Глаза Раваго словно бы прятались под его густыми бровями, своего рода защитным барьером, оберегавшим опасные тайны, королевские секреты, мудрость и жизненный опыт, о которых мог рассказать его взгляд. Раваго производил сильное впечатление на своих собеседников: он высказывал очень умные мысли, был осторожен, характеризуя кого-либо, умел выдержать паузу. А еще он мог полностью захватить инициативу в разговоре, вынудив всех своих собеседников лишь молча ему внимать. Наблюдая за ним, Беатрис почувствовала зависть: ей всегда хотелось обладать такими способностями — ну хотя бы в малой степени, — чтобы при необходимости продемонстрировать окружающим свою внутреннюю силу, которой у нее на самом деле не было.

В то время как отец Раваго разговаривал с герцогом де Льянесом, Беатрис, испытывая восхищение, которое вызывал у нее сильный характер этого священника, пристально его разглядывала. Она словно надеялась проникнуть в его мысли и узнать, откуда в нем берется внутренняя сила. В конце концов Раваго не выдержал и отреагировал на ее пристальный взгляд репликой, которую только она одна и поняла:

— Девочка моя, не пытайся найти ценности вне себя. Поверь мне, они находятся внутри тебя, и нужно всего лишь их там отыскать.

Дон Карлос ошеломленно посмотрел на них обоих.

— Я так и сделаю, отец Раваго, — произнесла Беатрис, бросая на священника заговорщический взгляд. — Я буду помнить ваши слова.

— Однако, если вы не найдете того, что так сильно желаете заполучить, — продолжал Раваго, перейдя на «вы», — обратитесь ко мне. Возможно, я смогу вам помочь.

Священник учтиво поцеловал руку Беатрис и, кивнув ее жениху, отошел в сторону.

Герцог с удивлением посмотрел на Беатрис. Только что услышанный им диалог показался ему странным; однако, хотя ему и очень интересно было знать, что же здесь сейчас произошло, он все-таки решил промолчать в знак уважения к тому, что, по-видимому, было исключительно личным делом Беатрис.

Девушка невольно была вынуждена признать, что герцог обладает и чувством такта, и благоразумием. Тем не менее ее отнюдь не радовала мысль о том, что этот старик с морщинистым лицом, толстым носом и лысиной, покрытой — как это часто бывает у людей его возраста — какими-то пятнами, станет человеком, с которым ей придется соединить свою жизнь, — и это при том, что она едва вышла из детского возраста.

Браулио чувствовал себя весьма неловко, слушая болтовню своей спутницы Инее де Вильянуэва, и с ужасом думал, что ему придется провести в ее обществе долгий-предолгий вечер, который еще даже и не начался. Хотя он делал вид, что слушает Инее, мысленно он был далеко и развлекался лишь тем, что время от времени выглядывал из окна кареты.

Слева от них, на большой длинной площадке, являвшейся главным подъездом к воротам дворца Монклоа, Браулио увидел сотни стоявших в ряд карет. Он с завистью смотрел на оживленных, веселых кучеров и слуг, которые окружили повозку, являвшуюся, по сути, трактиром на колесах.

Любой другой юноша на месте Браулио уже от одного присутствия рядом с ним очаровательной Инее вполне мог бы считать этот вечер одним из самых чудесных в своей жизни. А если бы он при этом еще и услышал от нее те предложения, которые она по дороге сделала Браулио, то был бы круглым дураком, если бы не решил, что ему крупно повезло. Однако Браулио жаждал видеть рядом с собой совсем другую спутницу, и, хотя его желание было неосуществимым, ни Инее, ни ее заигрывания не могли служить для него достаточным утешением, и он скорее предпочел бы присоединиться к компании лакеев, выпить с ними кувшинчик вина и поучаствовать в их разговоре о всякой ерунде.

— Я очень рада, что ты будешь принадлежать мне в течение всего этого празднества. — Инее взяла Браулио за руку, чтобы привлечь его внимание. Браулио посмотрел на нее, смущенный ее поступком, и стал напряженно ждать, что же она на этот раз еще ему скажет. — Я мечтаю о том, чтобы танцевать на этом вечере с тобой и чувствовать прикосновение твоих рук. Пусть бы этот бал никогда не заканчивался!

Инее томно прикрыла веки и приблизила свои губы к губам Браулио, ожидая от него первого поцелуя.

— Мы уже приехали! — Браулио поспешно открыл дверцу, выскочил из кареты и остановился возле ее подножки, жестом приглашая Инее последовать за ним.

Он почувствовал облегчение от того, что ему удалось выйти из этой щекотливой ситуации.

— Ты мой должник! — упрекнула его Инее. Она как ни в чем не бывало взяла Браулио под руку и направилась с ним к входу во дворец. — Надеюсь, что ты будешь вести себя как рыцарь и больше не станешь от меня шарахаться! — Она горделиво вскинула подбородок, дожидаясь ответа Браулио, и ему ничего не оставалось делать, кроме как пообещать Инее — хотя и скрепя сердце, — что он впредь и в самом деле не будет себя так вести.

Наконец Беатрис увидела, что в зал вошел Браулио — вскоре после маркиза де ла Энсенады, явившегося на бал в сопровождении целой свиты аристократов и членов правительства. Хотя появление Браулио поначалу приободрило Беатрис, она вскоре снова пала духом — когда увидела, как ведет себя его спутница Инее, которая с гордостью демонстрировала всем присутствующим своего нового спутника, словно он был для нее охотничьим трофеем. Беатрис ничуть не удивилась покрою одежды Инее, потому что знала о ее стремлении быть привлекательной. Инее явилась на бал в платье с очень глубоким вырезом. А вот украшений на ней было, как обычно, немного. Увидев, что, судя по направлению движения Браулио и Инее, они скоро встретятся с ней лицом к лицу, Беатрис резко повернула в сторону, решив пока избегать встречи с ними. При этом она увлекла за собой и герцога де Льянеса, который с удивлением посмотрел на Беатрис, не понимая, почему это ей вдруг взбрело в голову срочно поздороваться неизвестно с кем, прервав тем самым на полуслове его разговор с государственным секретарем доном Хосе де Карвахалем.

Однако не успели они сделать и нескольких шагов, как раздался громкий голос мажордома, возвестившего о прибытии короля и королевы.

— Их величества дон Фердинанд де Бурбон и донья Барбара Браганская. — Мажордом торжественно ударил о мраморный пол большим медным жезлом.

Беатрис видела короля и королеву впервые, и значительность этого события заставила ее на время позабыть обо всем остальном. Ей показалось, что лицо короля излучает доброжелательность. У него были полные губы, а нос — вздернутый и мясистый. Хотя выступающий вперед подбородок придавал лицу короля властное выражение, маленькие и очень подвижные глаза светились добродушием. Королева казалась более суровой, чем ее муж, — и уж во всяком случае, более грузной. Она не была красавицей, однако округлое лицо, чувственные губы и ясные глаза придавали ей определенную привлекательность — быть может, далекую от канонов красоты. Беатрис подумала, что ей еще никогда не доводилось видеть такое великолепное платье, какое было на королеве, — с чудесной вышивкой, сделанной золотыми нитками, и с басоном, украшенным жемчугом и цветными каменьями. На плечах у королевы, прикрывая половину спины, красовалась короткая бархатная накидка цвета морской волны, отороченная мехом горностая. При приближении короля и королевы женщины приседали в реверансе, а мужчины почтительно кланялись. Позади королевской четы шли, разговаривая, певец Фаринелли и организатор празднества герцог де Уэскар, а за ними следовали фрейлины королевы.

Как только открылись двери центрального зала дворца и в него вошли король и королева, все остальные гости тут же устремились вслед за ними, желая быть среди тех, кто откроет бал. Беатрис и герцог де Льянес умудрились войти в центральный зал одними из первых, хотя желающих оказаться впереди было достаточно.

В центральном зале Беатрис столкнулась со своей приемной матерью Фаустиной, и та мимоходом поцеловала ее в щеку, не выпуская руку своего мужа, увлеченного разговором с русским послом. Это проявление нежности со стороны Фаустины вдруг перенесло Беатрис в прошлое: она припомнила запах и нежное прикосновение, которые были связаны в ее сознании с образом родной матери. Кроме того, этим вечером наряд Фаустины был точно такого же — алого — цвета, как и платье матери Беатрис в момент ее гибели. Беатрис подумала, что ее мать почувствовала бы гордость за свою дочь, если бы присутствовала здесь, на этом балу, — не потому, конечно же, что ее дочь шла под руку со стариканом (причем не по своей воле), а потому что Беатрис уже стала взрослой девушкой, вращается в высшем обществе Мадрида и одета в дорогое платье, о котором не могла даже и мечтать в детстве. Будучи ребенком, она, играя, с хихиканьем то надевала, то снимала скромные платья матери.

Беатрис снова посмотрела на Фаустину и осознала, что та, несомненно, была на этом балу самой красивой и самой элегантной женщиной. Хотя Беатрис и тосковала по нежному образу своей родной матери, она была вынуждена признать, что никогда не видела более совершенных черт лица и более красивых глаз, чем у Фаустины, и что глаза эти всегда светились нежностью по отношению к ней, Беатрис.

А в это же самое время возле дворца кипело совсем другое празднество — не такое помпезное, как во дворце, но не менее оживленное. Два торговца стояли на повозке и суетливо подавали вино и еду окружившим их нетерпеливым клиентам, которые, чтобы скрасить свое ожидание и побороть вечернюю прохладу, охотно заказывали квартильо[8] вина, а также кусок-другой хлеба, колбасы и сыра. Любой трактирщик был бы просто счастлив слышать звон монет, быстро наполнявших деревянный ящичек для денег, однако двух торговцев цыганской внешности радовали не столько доходы — хотя они и были немалыми, — сколько мысли о том, что пока у них все идет благополучно.

Несмотря на постоянно сыплющиеся заказы на вино и еду, Тимбрио успевал еще и внимательно наблюдать за перемещениями стражников, размышляя над тем, как лучше им с братом реализовать свой план. Перебрав различные варианты, он остановился на самом уязвимом, с его точки зрения, месте дворца, которое почти не охранялось стражниками. Крики жаждущих еды и вина клиентов вынудили Тиберио полностью сосредоточиться на работе, и он, подняв бочонок и демонстрируя настоящее мастерство, на весу за один раз наполнил вином сразу три кувшинчика, чтобы затем передать их молодому конюху — тому самому, которого он видел накануне в таверне. Вспоминая подслушанный вчера разговор за соседним столом и страстное желание одного из собеседников посмотреть хотя бы со стороны на это празднество — самое интересное за весь год, — Тимбрио улыбнулся мысли о том, что сегодня вечером они с братом устроят такой финал этому празднеству, что люди будут судачить о нем еще многие годы.

Неподалеку от них двое слуг-англичан разговаривали, стоя у кареты, на которой прибыл во дворец известный торговец.

Они озабоченно разглядывали многочисленных охранников. Их план, позволяющий как следует напакостить многим участникам бала, был безукоризненным, однако для его реализации требовалось найти слабое место в плотных защитных заслонах.

— При таком количестве стражников нам придется действовать очень осмотрительно.

— Да, это верно, однако более подходящий случай нам уже не представится. Здесь сегодня собрались все: маркиз де ла Энсенада, наивысшие иерархи Церкви и многие из тех ненавистных нам дворян, которые всячески поддерживали гонения на наше братство. Мы сделаем это тогда, когда бал будет в самом разгаре. Зададим им такую взбучку, что они ее уже никогда не забудут. Поджарим их как следует, — он стал говорить тише, увидев, что двое слуг подошли к ним слишком близко. — По моему сигналу возьмешь все необходимое из-под сиденья, и затем разойдемся каждый в свою сторону. Только возвращайся без спешки, чтобы не вызвать подозрений.

— Понятно: найти нужное место, сделать все необходимое, скрыться.

— Именно так, причем самое главное — нас не должны схватить. Как тебе известно, наша деятельность не может завершиться здесь и сегодня. Мы поклялись выполнить распоряжения нашего Великого магистра, и нам нельзя отступать от масонской клятвы.

— Мы добьемся ошеломляющих результатов, брат. Всевышний — на нашей стороне.

— Он направит нас и укрепит наши руки.

— Он подскажет нам, как лучше нанести удар.

Центральный зал дворца, в котором собрались многочисленные гости, имел такую акустику, что игру оркестра было прекрасно слышно в любом из его уголков. Первые аккорды зазвучали в тот момент, когда король и королева заняли свои места в креслах на специально сооруженных подмостках, с которых был виден почти весь зал.

Нелегкое искусство бальных танцев обычно не вызывало большого энтузиазма у мужчин, а вот женщины, наоборот, с удовольствием изучали сложные движения самых модных танцев под руководством наиболее известных учителей, которых приглашали давать уроки на дому.

Для графини де Бенавенте, находившейся уже на последних месяцах беременности, было нежелательно участвовать в «танце с веером», при выполнении фигуры которого мужчина обхватывал талию своей партнерши руками и, словно в детской игре, «швырял» ее в сторону ближайшего соседа, а женщина при этом, взмахнув веером, закрывала им свое лицо, оказываясь перед новым партнером. Такое «порхание» от одного партнера к другому показалось уж слишком затруднительным для Фаустины, и она решила остаться сидеть на стуле, а заодно и поболтать с Марией Эмилией Сальвадорес. Их кавалеры находились очень далеко от них и были увлечены разговором: спутник Марии Эмилии — с маркизом де ла Энсенадой и королевским исповедником Раваго (они стояли втроем тесным кружком), а граф де Бенавенте — с французским адмиралом, недавно прибывшим во французское посольство в Мадриде.

— Затея отправить Браулио на бал в компании с Инее не только произвела желаемый эффект на твою дочь, но и способствовала сближению Браулио и Инее. Смотри, какая они хорошая пара! — Мария Эмилия внимательно разглядывала своего приемного сына и его спутницу, танцующих неподалеку от нее. — Посмотри-ка, Инее глаз с него не сводит!

— Если бы я не видела этого собственными глазами, то не поверила бы, что Браулио поведет себя именно так, — сказала Фаустина, заметив, что и Браулио, словно зачарованный, смотрел на Инее, когда они, в соответствии с движениями танца, сходились так близко, что почти соприкасались щеками. — Похоже, они и впрямь в восторге друг от друга. Кроме того, должна признать, что эта девушка просто очаровательна. Мария, тебе не кажется, что мы — волею случая — разлучили наших детей, чтобы найти для них более подходящие партии?

— Ты знаешь, у меня такое ощущение, что Браулио вовсе не так увлечен Инее, как кажется на первый взгляд. Впрочем, время покажет. Кстати, я отчетливо вижу, что улыбку, которая появляется на губах Беатрис, когда она смотрит на герцога, вряд ли можно назвать искренней.

— Я не стану отрицать — твое замечание соответствует действительности, но могу тебе все же сообщить, что в последние дни Беатрис изменилась к лучшему. Нужно просто дать ей еще немного времени. Нам следует понимать, что ей наверняка очень трудно привыкнуть к обществу такого пожилого мужчины.

Обе женщины заметили, что вскоре должен произойти обмен партнерами и партнершами, и, чтобы ничего не упустить из виду, прервали свой разговор. Продолжался все тот же «танец с веером», теперь мужчина должен был передавать свою партнершу соседу, находящемуся слева. Затем им в ритме музыки следовало изображать ухаживание за женщиной, то приближаясь к ней, то отдаляясь от нее, а в самом конце танца — когда уже затихнет музыка — женщина должна была поцеловать в щеку того из кавалеров, которого она сочла более искусным танцором.

Лихо отплясывавшая Беатрис наслаждалась танцем, еще, похоже, не зная, кто из танцоров вскоре будет соперничать с герцогом де Льянесом. Наполовину прикрыв свое лицо веером, она устремилась к дону Карлосу и — как того требовали правила танца — на ходу повернулась к нему спиной. Затем она сделала два оборота вокруг своей оси возле придерживавшего ее за талию герцога, и тот передал ее соседу, стоявшему лицом к ней.

— Привет, Беатрис! — Браулио приподнял руку и вежливо поклонился. — Ты сегодня такая красивая!

— Не красивее твоей спутницы. — Беатрис в танце обогнула Браулио, стараясь держаться к нему поближе. — Она, как я видела, очень ласкова с тобой.

— Поскольку ты ее хорошо знаешь, а также хорошо знаешь и меня, вряд ли поверишь в то, что она мне хоть чем-то интересна.

— Я за тобой наблюдала и могу тебе сообщить, что твое поведение говорило об обратном.

В этот момент в соответствии со следующей фигурой танца Браулио передал Беатрис герцогу де Льянесу, и их разговор прервался.

— Этот юноша — твой друг и сосед Браулио, так ведь? — спросил герцог, заметив, что Беатрис и ее партнер только что разговаривали, и, посмотрев на молодого человека более внимательно, чем на предыдущих партнеров Беатрис, тут же узнал в нем Браулио.

— Да. Он приемный сын доньи Марии Эмилии Сальвадорес, вдовы адмирала Гонсалеса де Мендосы. А еще он и в самом деле мой хороший друг.

Инее протянула руку герцогу, чтобы сменить Беатрис, которую тут же притянул к себе Браулио.

— Я до сих пор еще не опомнился от твоего бегства там, на кладбище. — Следующее движение танца заставило их оказаться лицом к лицу, и Беатрис ловко загородилась веером. — Однако если именно я получу твой поцелуй после этого танца, ты тем самым сотрешь из моей памяти все те неприятные слова, которые мне тогда сказала.

Когда звучали уже последние аккорды, Беатрис опять оказалась возле герцога, а Браулио вернулся к Инее, которая, хотя и заметила, как он ворковал с Беатрис, все же решила, что она и только она наградит его поцелуем.

Когда затихла музыка, Беатрис бросила взгляд в сторону Браулио, но поцеловала в щеку герцога де Льянеса, который пришел от этого в восторг.

Сидя рядом на стульях, Фаустина и Мария Эмилия наблюдали за этой сценой, до последнего момента пребывая в тревожном неведении относительно того, чем она закончится. Они прекрасно знали, что эти вроде бы невинные поцелуи могут привести к разрыву в отношениях и что подобное случалось уже не раз. Увидев, какое решение приняла Беатрис, Фаустина с облегчением вздохнула — и тут же заметила, что то же самое сделала и ее подруга.

Далекие от подобных мелких интриг, королевский исповедник Раваго и маркиз де ла Энсенада расспрашивали Хоакина Тревелеса о том, как продвигается расследование убийства иезуита Кастро.

— Мы пока еще не смогли разоблачить виновных, однако я вполне обоснованно вам заявляю, что главной целью этого преступления было нанесение удара по ордену иезуитов.

Раваго уже хотел было заявить, что это и так всем понятно, но Тревелес опередил его.

— Я знаю, что вам об этом и без меня известно, однако что вам неизвестно — так это результаты вскрытия трупа, а они как раз дали одну зацепку, которая побудила меня несколько изменить направление расследования.

— Объясни подробнее, чтобы нам всем было понятно, о чем идет речь, — сказал дон Сенон, в отличие от Раваго всецело веривший в одаренность своего друга.

— Чтобы вырвать сердце, жертве сделали в груди вырез в форме треугольника. Эту особенность мы, обнаружив труп, поначалу не заметили.

— Интересная деталь! — признал Раваго. — И что же, по-вашему, это может означать?

— Нечто ритуальное или символическое. Возможно, некий жуткий способ, так сказать, поставить свое собственное тавро, совершив преступление.

— А я вам уже говорил, что, с моей точки зрения, в этом преступлении полно дьявольских коннотаций, — заявил исповедник Раваго, имея в виду темные масонские силы и их стремление уничтожить религию, в которой находят утешение столько человеческих душ.

— Мы считаем, что выбор убийц пал на этого человека не случайно — как не случайно у него было вырвано именно сердце. Вспомните, что в вашем ордене больше всего почитают священное сердце Иисуса. В общем, учитывая эти обстоятельства, я считаю, что все это взаимосвязано.

— Итак, на кого же падают ваши подозрения? — Дону Сенону де Сомодевилье нужны были вполне определенные ответы, а не расплывчатые догадки. Этих ответов требовал от него король, едва ли не ежедневно заявлявший ему, что хочет, чтобы это преступление было раскрыто как можно скорее.

— К сожалению, я пока не могу сказать ничего конкретного. Мои усилия сейчас направлены на тех, кто так или иначе проявлял ненависть по отношению к иезуитам.

— Тогда вы могли бы начать с так называемых иллюминистов, к которым уже относятся многие дворяне, некоторые офицеры, а еще почти все вольнодумцы, а затем перейти к различным религиозным сектам. Или же можете сконцентрировать свои усилия на приверженцах различных ересей, последователях иудаизма, масонах и гностиках. — Хотя Раваго упомянул различные сообщества людей, для себя он уже решил, что организует слежку именно за английским послом Кином при помощи племянника графа де Вальмохады. — Они наверняка зададут вам очень много работы, и вам не придется скучать, мой дорогой алькальд.

Дон Сенон был, конечно, огорчен, что до сих пор не получил никакой информации, которая помогла бы ему ответить на вопросы короля Фердинанда, однако у него не было ни малейших сомнений в том, что Тревелес вскоре раскроет это преступление. Оглянувшись на подошедшего официанта, де Сомодевилья невольно обратил внимание на стоявшего в противоположном конце зала коварного английского посла Кина. Тот разговаривал с организатором сегодняшнего празднества герцогом де Уэскаром, являвшимся главным политическим оппонентом в Испании для дона Сенона. Де Сомодевилья отдал бы немалую часть своего быстро растущего состояния ради того, чтобы узнать, о чем разговаривали эти двое. Однако ему и в голову не приходило, что они обсуждают то же самое, что и де Сомодевилья со своими собеседниками, только уже совсем в другом ракурсе.

— Им, по всей видимости, еще не удалось добиться никаких показаний от Великого магистра Уилмора. — Посол Кин говорил тихо, чтобы никто не мог подслушать их конфиденциальный разговор с давнишним приятелем доном Фернандо де Сильва Альварес де Толедо, герцогом де Уэскаром, послом Испании во Франции. — Надеюсь, что он мужественно выдержит пытки, которым они наверняка его подвергают.

— Инквизиция… Одна из тех гнусных организаций, которых не должно быть в цивилизованном государстве, каким, как мы считаем, является Испания. — Дон Фернандо, хотя и проводил большую часть времени в Париже, знал обо всех нападках на масонов со стороны инквизиции. — Надеюсь, что данное празднество будет иметь для всех нас особое значение, потому что я сейчас как раз пытаюсь убедить короля назначить меня королевским мажордомом, поскольку эта должность сейчас не занята. Вы прекрасно знаете, мой дорогой друг; что мажордом обычно пользуется у монарха максимальным доверием, и если я займу эту должность, то смогу нейтрализовать пагубное влияние на короля его исповедника и министров. Прежде всего, как вы понимаете, я имею в виду маркиза «Эн си нада»[9] — ему ведь из ложной скромности нравится, когда его так называют. Поскольку монарх согласился провести сегодняшний вечер в моем дворце, я вполне могу считать себя одним из главных кандидатов на должность его мажордома.

— Вы мне никогда не говорили о своем стремлении попасть в число придворных…

Бенджамин Кин с явной обеспокоенностью смотрел, как его жена увлеченно танцует с молодым англичанином, приехавшим в Мадрид изучать испанский язык. Кину пришлось приютить этого юношу в посольстве, потому что он приехал из Лондона с впечатляющим рекомендательным письмом, подписанным одним из наиболее влиятельных членов палаты лордов. Наблюдая за супругой, Кин вдруг подумал, что с его стороны невежливо отвлекаться во время разговора с герцогом, и он снова попытался сконцентрировать свое внимание на обсуждении возможного назначения дона Фернандо на должность мажордома. С точки зрения Кина, это могло бы уменьшить политический вес, которым в настоящее время обладал герцог де Уэскар.

— Я, надо признать, слабо разбираюсь в закулисных делах испанского королевского двора, а потому не имею представления о преимуществах, которые может дать эта не очень-то почетная должность. Я ведь считаю вас одним из первых аристократов из всех знатных дворян этой страны.

Кин вроде бы внимательно слушал доводы, которые начал излагать ему герцог, однако при этом напряженно размышлял, не наставят ли ему рога его жена и юноша, который сейчас с ней танцует. Молодой англичанин проявлял по отношению к миссис Кин всяческое внимание, ничуть не смущаясь ее чрезмерно пышными формами.

—.. и, проводя большую часть времени рядом с королем, мажордом постепенно становится одним из его близких и влиятельных советников.

Кин, увлекшись наблюдением за своей супругой, услышал только эти последние слова герцога, однако не стал просить его еще раз повторить то, что он сейчас сказал, понимая, что это невежливо. Поэтому Кин выразил свое полное согласие с доводами герцога де Уэскара, заявив, что теперь ему все стало понятно, и тут же выразил сожаление по поводу того, что вынужден прервать этот разговор, так как он вспомнил о своем обещании потанцевать с женой.

— Ну конечно, идите потанцуйте с ней — тем более что и мне тоже надо бы потанцевать со своей супругой, если я не хочу, чтобы она потом на меня дулась. — Придерживая Кина за рукав, дон Фернандо не отпускал его еще несколько секунд. — Однако я хотел бы чуть позже снова с вами пообщаться, чтобы обсудить странную кончину главы иезуитов.

Бенджамин Кин без особых церемоний вырвал из рук нахального молодого англичанина свою жену, и та, живо сообразив, что к чему, тут же сделала вид, что довольна поступком мужа. Кин же, сурово взглянув на юношу, подумал, что, какие бы влиятельные покровители ни имелись у этого молодого человека, он в ближайшее время отправит его в один из провинциальных университетов, как можно дальше от Мадрида. Севилья, пожалуй, самое подходящее для него место.

А тем временем в другой части зала Беатрис, сказав дону Карлосу Урбиону, что оставит его на минутку, отправилась в дамскую туалетную комнату. Однако едва она туда зашла, как увидела, что там перед одним из зеркал стоит Инее де Вильянуэва. Беатрис мысленно посетовала на судьбу за то, что, несмотря на многочисленность присутствующих на балу дам, ей довелось встретиться здесь именно с этой.

— Поздравляю тебя с предстоящим бракосочетанием! — Лицо Инее казалось удивительно белоснежным благодаря пудре, которая таким толстым слоем покрывала ее кожу, что даже помогла ей скрыть циничную улыбку, сопровождавшую ее реплику.

— А я благодарю тебя за любезность, Инее. Однако, как я заметила, тобой движут и кое-какие личные мотивы.

— Что ты имеешь в виду? — Инее на несколько секунд задумалась, куда же ей приклеить находившуюся у нее в руке большую искусственную родинку — на правый висок или же все-таки на левый, показывая тем самым, что она уже занята. В конце концов она, тут же вызвав негодующий взгляд Беатрис, прицепила родинку на левый висок. И тут до Инее дошло, какой смысл вложила Беатрис в свои слова. — Ты говоришь это, так как считаешь, что и я тоже собираюсь замуж?

— Не играй с этим, Инее, прошу тебя! — Беатрис побрызгала себе на лицо холодной водой, чтобы охладить разрумянившиеся щеки. — Кроме того, у него нет относительно тебя никаких серьезных намерений.

— А в чем ты можешь меня упрекнуть, если сама выбрала обеспеченное будущее в объятиях герцога, за которого и собираешься выйти замуж? Ты что, не можешь позволить другим девушкам подобрать то, что уже выкинула?

Беатрис с яростью сжала кулаки, вонзая ногти в ладони и лихорадочно размышляя, как ей сейчас поступить — вцепиться Инее в волосы, дать ей с размаху пощечину или охладить ее пыл, плеснув на нее холодной водой. Последнее, пожалуй, было бы самым подходящим.

— Все равно у тебя ничего с ним не получится, — сказала запальчиво Беатрис, так и не решившись на более агрессивные действия.

— Могу тебя заверить, что, когда мы ехали сюда вдвоем в моей карете, он был со мной очень ласков.

Инее соврала: ей хотелось отомстить Беатрис за то, что та в свое время уже несколько раз стыдила ее и утверждала, что ни один мужчина не полюбит ее такой, какал она есть, потому что она уж слишком раскованно ведет себя с кавалерами.

— Инее, ты невыносима!

Хотя Беатрис и была почти уверена, что Инее лжет, она все еще помнила слова Марии Эмилии о том, что Браулио с удовольствием согласился поехать на бал с Инее. Раскаиваясь в своем поведении на кладбище, она упрекала себя за то, что была тогда уж слишком непреклонной, а также за то, что подарила сегодня другому человеку поцелуй, который должен был достаться Браулио. Вспомнив об этих своих поступках, она начала сомневаться в том, что Инее и в самом деле лжет, хотя ей и хотелось на это надеяться.

Однако не успела ни одна из них и слова произнести, как раздался страшный взрыв, от которого они обе упали на пол. Зеркала в туалетной комнате разлетелись на тысячи осколков, некоторые из которых впились в руки и лица девушек.

Ошеломленная этим неожиданным происшествием, Беатрис с трудом сдвинула с себя упавшую на нее Инее и уложила ее рядом с собой на пол. Присмотревшись к Инее, она увидела, что та жива, но потеряла сознание. На несколько секунд установилась полная тишина, которую затем нарушил нестройный хор криков и причитаний, доносившихся из центрального зала. Беатрис поднялась с пола — с трудом, так как ее ноги задеревенели, — и, набрав в руки холодной воды, стала брызгать на лицо Инее, чтобы привести ее в чувство.

— Что это было? — пробормотала очнувшаяся Инее.

Во время взрыва с нее слетел парик, несколько осколков стекла вонзились ей в щеки, а из носа потекла тоненькая струйка крови.

— Понятия не имею. Но в любом случае нам нужно выбираться отсюда поскорее.

Беатрис попробовала вынуть из щек Инее осколки стекла, вытаскивая в первую очередь те, которые вошли неглубоко, однако Инее застонала так сильно, что Беатрис решила отказаться от своей затеи. Затем они вдвоем пошли к двери, за которой слышались беспорядочные крики и топот множества ног.

Девушки попытались открыть дверь, однако, как они ни старались, у них ничего не получилось. Снаружи толпа людей в панике бросилась к выходу, до отказа заполнив коридор, соединявший центральный зал с вестибюлем дворца.

Беатрис услышала, как кто-то выкрикивает ее имя, и, прислушавшись, узнала голос Браулио. Тогда они вдвоем с Инее сильнее навалились на дверь и сумели немного приоткрыть ее — как раз настолько, чтобы Браулио смог их увидеть. Он тут же крикнул, чтобы они выбирались оттуда как можно быстрее. Однако уже через несколько мгновений поток перепуганных гостей, в панике устремившихся к выходу и сносивших все на своем пути, унес с собой и Браулио, который, как ни сопротивлялся, не смог устоять под таким напором, а потому вскоре исчез в массе людей.

Дверь под давлением людского потока снова захлопнулась, и, хотя Беатрис и Инее отчаянно пытались ее открыть, это оказалось невозможным. Тогда они решили подождать, пока не уменьшится давка в коридоре.

Однако вскоре раздались еще три взрыва — меньшей мощности, чем первый, но следовавшие один за другим. Теперь Беатрис уже не на шутку перепугалась: судя по звуку, эти взрывы произошли где-то у выхода из дворца, а ведь именно там сейчас находился Браулио.

За дверью послышались панические крики, доносившиеся уже со всех сторон. Теперь Беатрис и Инее наконец-то удалось открыть дверь, и они выскочили в коридор, не зная, в каком направлении бежать — в центральный зал или же к выходу. Они увидели короля и королеву, которые в окружении телохранителей возвращались из вестибюля в центральный зал дворца, где теперь, по-видимому, было безопаснее. Инее пошла вслед за ними, а Беатрис бросилась бежать в противоположном направлении: ей нужно было срочно найти Браулио.

Внутренний голос подсказывал ей, что случилась большая беда, и Беатрис лихорадочно рыскала глазами по коридору, всей душой надеясь найти Браулио и признаться ему, какие чувства она на самом деле к нему испытывает, а еще сказать, что, несмотря на их нелепые раздоры, только он один — властелин ее сердца. Ей очень хотелось его поцеловать, восполнив тем самым пустоту последних двух дней, которые без его улыбки казались ей сумрачными. Она только что приняла решение и собиралась предложить ему распрощаться с их нынешней фальшивой жизнью и убежать вдвоем далеко-далеко, чтобы начать новую, настоящую жизнь.

— Инее, ты не видела Беатрис? Не знаешь, где она? — Фаустина и ее супруг, обеспокоенные судьбой приемной дочери, остановили стремительно шагавшую в центральный зал Инее.

Находившаяся рядом с ними Мария Эмилия тут же спросила и про Браулио.

— Не трогайте меня! Я не хочу умирать! — отчаянно крикнула в ответ Инее — у нее явно сдали нервы.

— Давайте выйдем наружу! — вмешался подбежавший к ним герцог де Льянес, встревоженный тем, что нигде не может найти свою невесту. — Не тратьте на нее время, — он кивком головы указал на Инее, — она все равно в таком состоянии, что вы от нее ничего не добьетесь.

Они все вместе пошли к выходу из дворца, в котором царила паника и ощущался запах смерти.

Первый взрыв пробил огромную брешь в одной из стен центрального зала, в результате чего многие гости были ранены, а несколько человек погибли. Особенно досталось музыкантам, поскольку именно они оказались ближе всех к месту взрыва. Тревелес после взрыва остался в центральном зале, пытаясь организовать защиту короля, королевы и других находившихся поблизости высокопоставленных особ. Он приказал всем стражникам, которые заглядывали снаружи в образовавшуюся в стене брешь, подгонять поближе к дворцу кареты и вывозить на них в первую очередь раненых. А еще Тревелес лично удостоверился, что маркиз де ла Энсенада и государственный секретарь де Карвахаль не пострадали — как не пострадал и ни один из иностранных послов. Отец Раваго и еще три священника поспешно исповедовали умирающих, а многие из непострадавших гостей помогали подняться на ноги раненым и вели их к выходу. Последующие взрывы оказались для присутствующих еще более неожиданными, чем первый. Короля и королеву, которых телохранители едва ли не на руках пытались вынести из дворца, чтобы затем посадить в карету и как можно быстрее увезти отсюда, после взрывов в вестибюле пришлось сопроводить обратно в центральный зал, где они теперь и находились, перепуганные происшедшим, не зная, чего еще можно ожидать.

Фаустина первой заметила Беатрис посреди множества тел, разбросанных по вестибюлю дворца: опустившись на колени, Беатрис старалась приподнять окровавленное тело Браулио, лежащее на полу. Перешагивая через трупы и человеческие останки, Фаустина и ее спутники добрались до Беатрис. Мария Эмилия, исступленно вскрикнув, бросилась к ней и подхватила тело своего сына Браулио.

Фаустина с ужасом смотрела на свою дочь. Глаза Беатрис, в которых совсем не было слез, и выражение ее лица напомнили Фаустине о той ночи во дворце маркиза де ла Энсенады, когда она впервые увидела свою будущую приемную дочь Беатрис, прижимавшуюся к телу погибшей матери.

Королевский дворец Буэн-Ретиро

Мадрид. 1751 год

28 июля

Алькальд королевского двора Хоакин Тревелес был подавлен: сегодня ему предстоял трудный разговор с двумя самыми влиятельными людьми в правительстве короля Фердинанда VI — ведающим финансами, обороной, флотом и управляющим владениями в Вест-Индии, а также занимающим должность первого министра доном Сеноном де Сомодевильей и государственным секретарем доном Хосе де Карвахалем-и-Ланкастером.

Еще толком не рассвело, а алькальд уже прибыл в своем экипаже к воротам главного внутреннего дворика королевского дворца, откуда два охранявших дворец стражника проводили его к кабинетам, в которых работали министры.

Подавленность алькальда была вызвана, конечно же, не страхом перед столь высокопоставленными особами, потому что он довольно часто общался по делам службы с этими двумя министрами, а темой предстоящего разговора, который наверняка будет посвящен трагическим событиям, происшедшим во дворце герцога де Уэскара менее двух суток назад.

Находившиеся позади рабочего стола огромное знамя с крестом святого Андреса и портрет короля Фердинанда VI были практически единственными украшениями кабинета маркиза де ла Энсенады. Вдоль стен этого помещения стояли изготовленные из дуба этажерки, заполненные книгами. Исключение составляла одна стена, на которой висела огромная картина, изображающая морское сражение.

Даже не имея понятия о наклонностях маркиза, любой вошедший сюда человек, взглянув на эту картину, на стоящий в углу старый штурвал и на занимающие часть стола два красивых макета испанских кораблей, невольно подумал бы, что море играет в жизни маркиза значительную роль. И он оказался бы прав, ибо из всех обязанностей маркиза по управлению государством больше всего удовлетворения ему доставляли, несомненно, те, которые имели отношение к военно-морскому флоту.

Тревелес в ожидании министров сел в одно из кресел и поспешно перебрал в уме все, что произошло за последние неполные сутки, чтобы суметь при необходимости быстро доложить о самом важном.

Последние двое суток он почти не спал. Всю ночь после трагических событий во дворце Монклоа он бодрствовал, руководя своими людьми, обследовавшими дворец, а следующую ночь — которая только-только закончилась — ему пришлось утешать Марию Эмилию, убитую горем из-за трагической смерти приемного сына.

Хотя Тревелес уже привык сталкиваться с наихудшими проявлениями человеческой сущности — то есть с подлостью, низостью, бессмысленной жестокостью и всеми прочими пороками, — он снова и снова терзался мыслью, что же побуждало одного человека отнять жизнь у другого, ни в чем не повинного, особенно если этот другой был таким юным, как Браулио.

В силу своей профессии Тревелесу приходилось расследовать различные гнусные преступления, свидетельствовавшие о той степени деградации, до которой может дойти человеческое существо, и всегда спрашивал себя, что же толкало людей на совершение подобных поступков. Иногда он задумывался вот над чем: раз уж человек появился в этом мире как часть божественного творения и, более того, является его венцом, то как же можно объяснить, что в этом самом венце творения может таиться столько зла?

Четыре взрыва во дворце Монклоа унесли двенадцать жизней, а еще многие люди получили ранения.

Злой рок сам выбрал жертвы, невзирая ни на социальный статус, ни на имущественное положение, ни на пол. Кроме юного Браулио от взрывов погибли три женщины благородного происхождения. Две из них были среднего возраста и одна совсем юная — ей едва исполнилось восемнадцать лет. Погибли также два священнослужителя, четверо стражников и два музыканта, которые были «виноваты» лишь в том, что развлекали своей игрой участников празднества, обещавшего стать самым значительным событием в жизни светского общества за весь этот год.

Положение самого Тревелеса теперь пошатнулось. Являясь главным должностным лицом при королевском дворе, ответственным за расследование уголовных преступлений, а также судьей, выносящим приговоры по делам, связанным с убийствами, он, не успев еще разобраться с убийством иезуита Кастро, столкнулся с еще более тяжким преступлением, поставившим под угрозу безопасность короля и королевы.

Тревелес понимал, что расследование данного преступления будет не просто очередным уголовным делом в его обширной профессиональной практике, а тяжким испытанием его компетентности, которое ему необходимо было с успехом выдержать, если он хотел сохранить свою профессиональную репутацию.

— Садитесь. Не утруждайте себя соблюдением правил этикета: мы с вами уже давно друг друга знаем.

Стремительно вошедший в кабинет и произнесший эти слова Сенон де Сомодевилья сел в кресло напротив Тревелеса. Появившийся вслед за де Сомодевильей дон Хосе де Карвахаль, который отвечал в правительстве за внешнюю политику, с мрачным видом поприветствовал Тревелеса и сел рядом со своим коллегой.

— Король — да хранит его Господь! — только что выразил нам свое желание как можно быстрее узнать, кто мог стоять за этим жутким зверством, а также дал понять, что он и слышать ничего не захочет о том, что расследование данного преступления затягивается из-за недостатка человеческих и материальных ресурсов, — начал де Карвахаль. — Король знает об этой нашей встрече и хочет, чтобы каждый день, начиная с сегодняшнего, один из нас сообщал ему о том, как идет расследование. Поэтому мы будем ежедневно встречаться в это же самое время до тех пор, пока данное дело не будет закрыто.

— Я начну с уточнения количества погибших. После кончины сегодня утром графини де Рибо оно составляет двенадцать человек. Еще пятеро пострадавших находятся в тяжелом — если не сказать критическом — состоянии. Все остальные раненые постепенно поправляются. — Тревелес сглотнул слюну, пытаясь избавиться от першения в горле. — Огромное количество вовлеченных в это событие людей — как гостей, так и обслуживающего персонала — делает данное расследование самым трудным из всех, которые я когда-либо проводил. Мы сразу же занялись изучением характера взрывов и лишь затем полностью переключим внимание на вероятных виновников этого преступления, потому что первое может дать нам подсказки относительно второго.

Тревелес развернул лист бумаги, на котором был нарисован план дворца и обозначены места, где произошли взрывы.

— По состоянию на настоящий момент, — продолжал Тревелес, — мы полагаем, что использовались два типа взрывчатого вещества. Первый взрыв, — он указал пальцем на плане на поврежденную стену центрального зала, — был осуществлен при помощи примерно пяти килограммов пороха. Судя по некоторым находкам, преступники поместили заряд пороха в деревянный бочонок и использовали для его подрыва довольно короткий фитиль, чтобы снизить вероятность его обнаружения до взрыва. Они положили этот бочонок с внутренней стороны прочной и низкой ограды сада в непосредственной близости от стены здания, чтобы взрывная волна ударила именно в эту стену, причинив наибольшие разрушения. Эта подробность наводит нас на мысль о том, что мы имеем дело отнюдь не с дилетантами. Однако мне до сих пор непонятно, как они могли остаться незамеченными при наличии такого большого числа стражников, охранявших дворец. — После этих слов де Карвахаль неодобрительно покачал головой. — Что касается трех остальных взрывов, которые произошли возле выхода из дворца, то для них использовались три заряда пороха, и преступники тоже умудрились остаться незамеченными, но на этот раз уже благодаря сильному замешательству, охватившему стражников после первого взрыва.

— Замечательную защиту обеспечивают королю его стражники! Из сказанного вами следует, что все кому не лень могут подойти к месту, где находится король, с пятью килограммами пороха и никто их даже не остановит. Все это очень любопытно, а точнее сказать — настораживает…

Маркиз де ла Энсенада нахмурился: реплика де Карвахаля касалась непосредственно его, поскольку именно он отвечал за состояние вооруженных сил и за охрану королевской семьи.

Тревелес поспешил прийти к нему на помощь.

— Никто не может отрицать того факта, что наша система безопасности дала сбой, однако справедливости ради следует заметить, что никогда прежде мы еще не сталкивались с угрозами такого характера и масштаба. В тот трагический вечер, если не считать гостей, которых мы по очевидным причинам исключаем из числа вероятных виновников этого преступления, в непосредственной близости от дворца находилось около четырехсот человек. Я имею в виду кучеров и слуг, всевозможных помощников аристократов, членов правительства, церковных иерархов и иностранных дипломатов.

— Алькальд Тревелес, я согласен с вами в том, что гости не могли быть непосредственными исполнителями этого преступления, а вот насчет их причастности к нему — в той или иной степени — надо еще подумать. В данный момент мы не можем не принимать во внимание все возможные версии, в том числе и попытку совершения государственного переворота. В случае успеха это был бы серьезный удар по испанской монархии и по правительству нашей страны. Нам не следует забывать, что у обоих этих институтов власти есть враги в других странах, имеющие вполне определенные интересы. Есть у них и враги внутренние, хотя я сейчас и не буду их называть. А еще я хочу напомнить о заклятых врагах династии Бурбонов, плетущих против них заговоры с тех самых пор, как они в начале этого столетия пришли к власти. — Маркиз с обеспокоенным видом посмотрел на свои карманные часы. — А теперь давайте поговорим более конкретно, потому что время бежит очень быстро. У нас уже есть подозреваемые?

— Кроме списка гостей мы сейчас составляем список всего обслуживающего персонала — тех, кто находился в тот вечер внутри и возле дворца. Вчера начались первые допросы, результаты которых я намерен анализировать в конце каждого дня. Учитывая большой объем работы, я решил с целью экономии времени привлечь к проведению допросов всех своих подчиненных, чтобы закончить первую серию допросов в течение четырех, самое большее — пяти дней.

Де Карвахаль похвалил Тревелеса за скорость, с которой тот работал.

— Не отказываясь от прочих направлений расследования, — продолжал Тревелес, — мы в данный момент сконцентрировались на версии, показавшейся нам наиболее вероятной. Мы усиленно ищем двух трактирщиков, которые, как нам стало известно, подъехали в тот вечер к дворцу, чтобы торговать вином и едой. Как это ни абсурдно, никто не может объяснить, каким образом они сумели подъехать прямо к дворцу, если королевская охрана установила жесткий контроль над всей прилегающей территорией, к тому же никто не давал этим двоим разрешения подъехать так близко. Мы также допрашиваем рядовых стражников, охранявших подступы к дворцу, чтобы выяснить, не пропустил ли самовольно этих трактирщиков кто-нибудь из них.

— В Мадриде полно трактирщиков, — перебил Тревелеса де Карвахаль, не обративший внимания на слова о возможной оплошности королевской гвардии. — Надеюсь, у вас имеется описание внешности этих двоих?

— В тот вечер двое трактирщиков являлись одним из центров всеобщего внимания, и поэтому составить их описание со слов многочисленных очевидцев не составило большого труда. Кстати, бочонок с порохом достаточно легко замаскировать среди бочек с вином, и именно поэтому наши подозрения пали в первую очередь на этих двоих. Как только у меня появится более точная информация, я вам немедленно сообщу.

— В течение вот уже нескольких дней у меня из головы не выходит убийство Кастро. Вам не кажется, что эти два преступления могли совершить одни и те же люди? — спросил де ла Энсенада.

Его подозрения не имели под собой каких-либо оснований — просто из-за временной близости этих двух событий у него возникли подобные соображения.

— Я не исключаю такой возможности, — ответил Тревелес, с тревогой вспомнив о том, что не получил еще никаких результатов в расследовании первого преступления, — однако вынужден признать, что пока не могу дать вам конкретный ответ.

— Вы можете сообщить нам что-нибудь еще? — спросил де ла Энсенада, которому уже не терпелось заняться другими неотложными делами.

— Нет, это пока все, — с некоторым облегчением сказал Тревелес.

— Тогда приходите сюда завтра в это же самое время. — Де ла Энсенада поднялся со своего кресла, — Если у вас появится какая-либо важная информация, немедленно сообщите нам. Для нас это дело имеет наиважнейшее значение.

Камера секретной тюрьмы инквизиции, в которой находился обвиняемый Уилмор, была насквозь пропитана нездоровой сыростью, исходившей от всех ее четырех влажных стен. Англичанин, натянув до предела цепи, сковывавшие его руки и ноги, расположился в единственном в камере углу, куда через необычайно грязное стекло маленького окошка проникал тусклый свет. Глядя на этот свет и вспоминая, сколько раз ночь и день сменяли друг друга, он подсчитал, что сидит в этой камере уже неделю. Да, прошла целая неделя с того дня, когда его подвергли ужасным пыткам. Часть воды, которую ему давали для питья, он использовал для промывания ран, что позволило ему не допустить нагноения ран на запястьях и щиколотках, образовавшихся там в результате пыток.

Находясь в заточении, он не имел ни малейшего представления о том, что происходило за пределами стен камеры, однако при этом нисколько не сомневался в тех двоих масонах, которым он дал поручения. Он знал: они наверняка уже начали их выполнять. Единственными, с кем он общался в течение последних бесконечно долгих семи дней, были тюремные надзиратели. Впрочем, также появлялся — хотя и гораздо реже, чем надзиратели, — его адвокат, который не столько защищал его интересы, сколько пытался убедить его во всем сознаться — совсем как инквизитор, разве что не использовал пытки.

Этим утром Уилмор проснулся от острой боли: его укусила голодная крыса, привлеченная сладким запахом крови, сочившейся из его ран. Впрочем, это было даже удачей, потому что ему вскоре удалось поймать и убить эту крысу, используя одну из своих цепей в качестве аркана, и он без тени сомнения начал ее есть, с удовольствием утоляя мучающий его голод.

Именно за поеданием крысы его и застал епископ Перес Прадо, неожиданно вошедший в камеру. От этой сцены у епископа начался внезапный и неудержимый приступ тошноты, в результате чего он залил рвотными массами весь противоположный по отношению к англичанину угол камеры.

— Быть может, ваше преподобие хочет поучаствовать в этом вкуснейшем завтраке? — Уилмор протянул епископу остатки уже наполовину съеденной крысы, с улыбкой взирая на выражение отвращения на побледневшем лице церковника. — Смею вас заверить, что это — единственное настоящее мясо из всех блюд, которые мне подают в вашем благотворительном учреждении. — Уилмор решил хотя бы таким способом отомстить за свои страдания.

— Не пытайтесь испытывать мое терпение, ибо его вряд ли можно отнести к числу моих достоинств, и выкиньте эту гадость, пока я не применил к вам более действенные средства убеждения.

Англичанин положил крысу на пол у себя за спиной, чтобы доесть ее, когда снова останется один.

— Поскольку мы до сего момента так и не смогли добиться от вас никаких показаний, я хочу сообщить о решениях, которые были приняты относительно вашего ближайшего будущего.

Епископ сел на стул, который принес с собой, и затем продолжил:

— У меня к вам два предложения, и, поверьте, других предложений не будет. Сейчас вам предстоит выбрать, какое из этих предложений, с вашей точки зрения, в большей степени соответствует вашим интересам или же — скажем так — в меньшей степени угрожает вашему физическому состоянию. Впрочем, мне абсолютно все равно, какая формулировка для вас предпочтительнее.

Первое из предложений епископа заключалось в том, что Уилмор должен выдать всего лишь троих масонов, играющих более или менее важную роль в тайном обществе. Если он это сделает — причем ничего больше от него требовать уже не будут, — инквизиция в тот же день выпустит его на свободу. Второе предложение также сулило ему освобождение, но уже совсем другого рода, а именно освобождение его души от бренного тела: его ждала незамедлительная смерть, она положила бы конец его бессмысленным страданиям, причем перед смертью ему предоставлялась возможность исповедаться в грехах, чтобы освободить душу от скверны, которой испоганили ее еретические воззрения Уилмора.

— Как видите, предложения эти — простые и конкретные. — Епископ встал со стула и подошел к Уилмору, не скрывая отвращения, которое вызывал у него запах, исходивший от узника. — Либо вы выдаете нам троих масонов — причем никто, кроме нас, об этом никогда не узнает, а стало быть, это никак не повлияет на ваше будущее и вы сможете спокойно выйти на свободу в тот же день, — либо вас ждет смерть. Ну, так что же вы выбираете?

— Прежде чем вам ответить, я невольно задаюсь вопросом, с какой стати вы вдруг так заторопились, если до этого целую неделю здесь не появлялись? — Уилмор заподозрил, что какое-то событие, по всей видимости, вызвало необходимость в срочном порядке добиться от него хоть каких-то показаний. — Не произошло ли что-нибудь ужасное, что заставило вас прийти ко мне?

— Благодаря вашему вопросу мне многое становится понятным.

— Что вы имеете в виду?

— Да то, что является для меня даже не предположением, — я в этом уже уверен. Речь идет о вашей причастности к происшедшим позавчера вечером взрывам, которые повлекли за собой человеческие жертвы. Возможно, вы причастны к ним лишь косвенно — например вами ранее были отданы распоряжения. — Епископ неожиданно схватил Уилмора за горло и безжалостно сдавил его. — Требую вашего ответа прямо сейчас! Только в этом случае вы сможете выйти на свободу!

— Ах вот оно что… Взрывы и человеческие жертвы. Я понятия не имею, о чем вы говорите, и тем более не знаю, кто к этим взрывам причастен, однако сразу могу сказать, что если к ним приложил руку кто-то из моих братьев, то можете быть уверены, что я никогда их не выдам, каким бы пыткам вы меня ни подвергли.

Уилмор осознавал, что этими словами только что подписал себе смертный приговор. Однако, как будто этих слов ему показалось мало — а может просто чтобы дать волю своей лютой ненависти к иезуиту, — он, воспользовавшись близостью епископа, швырнул ему прямо в лицо остатки наполовину съеденной крысы.

Перес Прадо в ярости дал Уилмору пощечину и, выходя из камеры, сказал англичанину, что теперь уже прощается с ним навсегда. Стремительно шагал по коридорам к выходу из тюрьмы и вытирая испачканную мерзкой жижей щеку, он принял окончательное решение и теперь собирался приказать надзирателям, чтобы этому узнику больше не давали ни еды, ни питья, — и пусть он подохнет.

Во всем Мадриде теперь только и говорили о взрывах, происшедших во дворце герцога де Уэскара. Переходя из уст в уста, слухи постепенно обрастали все новыми жуткими подробностями и небылицами. Дошло до того, что некоторые женщины, приходившие утром за покупками на рынок, утверждали, что и сама королева получила ранение, а погибло, судя по всему, более пятидесяти участников бала.

Одна из этих женщин — очевидно самая большая шутница — говорила, посмеиваясь, что певец Фаринелли — il Castrato[10] — не пострадал только потому, что осколок угодил ему как раз в то место, где у него уже давным-давно ничего нет.

Для простых мадридцев, далеких от роскоши и излишеств, привычных для представителей благородного сословия, повседневная жизнь была полна совсем других, однако не менее серьезных проблем — например недавний резкий рост цен на зерно, повлекший за собой повышение стоимости и других основных продовольственных товаров. Политические и прочие события в среде знати, где главными действующими лицами являлись деятели, о которых простые люди мало что знали и которых они чаще всего презирали за их чванство и расточительность, были так далеки от повседневных нужд простолюдинов, что становились темой всеобщих разговоров только тогда, когда случалось что-то драматическое, вносившее некоторое разнообразие в монотонную жизнь горожан, как, например, в данном случае.

Народ Испании в большинстве своем крайне отрицательно относился к существующим в стране порядкам, к несправедливому распределению общественных богатств, обнищанию населения. Например, в Мадриде, если не учитывать имущества короля, почти треть всех зданий принадлежала Церкви, еще одна треть — немногочисленной аристократии, а все остальное поделили между собой недавно разбогатевшие буржуа, в основном крупные коммерсанты. В такой ситуации простому люду только и оставалось, что ютиться в убогих жилищах и зарабатывать на хлеб насущный, занимаясь уборкой и охраной роскошных особняков мадридских богатеев.

Поскольку подобная ситуация вызывала все больше недовольства у обделенных слоев населения Мадрида, на рынках по поводу происшедших взрывов не так уж редко можно было услышать фразы вроде «да им не помешает немного помучиться» из уст мелкого лавочника или же увидеть, как хохочет какая-нибудь булочница над шуткой о том, что теперь возрастут цены на пудру, потому что дворянам нужно срочно заново отбеливать свои парики, закоптившиеся от дыма во время взрывов.

Подобное отношение к происшедшим трагическим событиям отнюдь не свидетельствовало о черствости людей и безразличии к чужому горю — этого, конечно же, никто не мог пожелать другому. Просто таким образом в безобидной форме выражалось недовольство теми привилегиями, которые в течение уже многих лет постепенно присваивал себе правящий класс, обделяя при этом народные массы.

— Нам бы их проблемы! — говорила на рынке одна женщина другой. — Я слышала, что один лишь герцог де ла Инфантадо владеет в Мадриде двенадцатью большими дворцами и особняками, а еще в его огромных имениях по всей Испании насчитывается более тридцати шести тысяч овец.

— Да что ты мне рассказываешь, — подхватывала ее собеседница, которой тоже не терпелось излить душу, — когда я сама из Андалусии и знаю, что у герцогов де Мединасели, де Альба и де Осуна там больше восьмисот тысяч фанег[11] земли. — Эта женщина была не такой осторожной, как первая, и ее громкий голос раздавался на весь рынок. — Лишь на малую долю этого богатства могли бы прожить сотни семей — те, которые работают в поле и затем продают то, что вырастили. Так что, как видишь, одним все, а другим — ничего.

Два человека с внешностью иностранцев, стоя неподалеку от этих женщин, внимательно слушали их разговор. Они несколько последних дней просидели в одном доме, даже носа не высовывая на улицу, однако их запасы еды в конце концов закончились, и они, выйдя этим утром на рынок за покупками, прислушивались к разговорам по поводу недавних взрывов.

Эти двое купили столько продуктов, чтобы можно было еще несколько дней никуда не выходить, и затем отправились в свое убежище, обсуждая по дороге полученные в ходе этой вылазки впечатления.

— Когда мы выполним все поручения Уилмора, что тогда, по-твоему, произойдет?

— Я могу только предполагать, однако мне кажется, что произойдет именно то, о чем мы столько раз говорили на собраниях нашей ложи и что является главной задачей нашего братства, — революция, которая установит в прогнившем обществе новые порядки. Я думаю, что наши самые влиятельные братья скрытно уже работают над подбором как можно большего числа подходящих людей, чтобы поставить их на самые важные посты, когда придет время разрушить нынешнюю систему. Тогда именно наше славное масонское общество возглавит тех, кто будет устанавливать новый порядок, основанный на тех принципах и законах, которыми мы сейчас руководствуемся.

— Если это произойдет, то, учитывая важность данных нам поручений, мы с тобой будем играть при новом порядке ключевые роли.

— Я уверен, что именно так и будет. Однако сейчас поднялась такая суматоха, что нам нужно будет выждать некоторое время, прежде чем снова начать действовать. А пока что хорошо бы нанести визит послу Кину и спросить его, не знает ли он, по чьему доносу был арестован наш Великий магистр Уилмор.

— Да, неплохо бы к нему сходить. И кто бы ни был этот доносчик, он поплатится за свой поступок, потому что из-за этого утратил право на жизнь.

Услышав это заявление, второй масон вернулся к их недавнему разговору о странном плане, который его товарищ предложил ему еще несколько дней назад, а он не хотел быть к нему причастным.

— Я так и не понял, чего ты хочешь добиться этой завершающей церемонией, которую намереваешься провести, когда мы выполним все данные нам поручения. Насколько я помню, среди наших ритуалов нет ничего подобного. — Увидев, что его собеседник собирается ему что-то возразить, он поспешно добавил: — Я хочу, чтобы ты знал: я не желаю в этом участвовать.

— А придется! Судьба связала нас одной веревочкой, и ты не сможешь отказаться от завершающей церемонии, которую я предлагаю провести. Это будет своего рода ужин с почетным гостем — моим Господином. Именно ему мы посвятим свою месть, и, можешь мне поверить, ты будешь рядом со мной — хочешь ли ты этого или нет. Уилмор не давал нам такого поручения. Я знаю. Это моя собственная затея.

Отец Раваго решил не принимать этим утром никаких посетителей, поскольку то недолгое время, которое оставалось между утренней мессой — с участием короля и королевы — и полуднем, он хотел использовать для чтения многочисленных писем и документов, ежедневно попадавших к нему на стол.

Этим утром — как и в любой другой вторник — он исповедовал королеву. Из всех его занятий именно это, как он сам себе мысленно признавался, приносило ему больше всего удовлетворения. «Да и как же может быть иначе, — подумал он, вернувшись к себе в кабинет, — если благодаря этим исповедям я при монаршем дворе единственный человек, который знает о сокровенных мыслях, душевных страданиях и тайных желаниях королевы?» Через решетчатое окошко исповедальни королева, забыв о монаршем статусе, открывала священнику свое сердце, как самая обычная женщина.

Впрочем, Раваго как исповедник королевы не всегда ограничивался лишь утешением ее души, потому как королева время от времени обращалась к нему за помощью, и это не касалось духовной сферы. Например, не далее как сегодня утром Раваго, утешая королеву, переживавшую по поводу своей неспособности родить королю наследника, рекомендовал ей кое-какие снадобья и эликсиры, которые могли бы помочь ей в этом важном деле.

Очень часто на исповедях королева признавалась — причем без особого раскаяния, — что люто ненавидит Исабель де Фарнесио, мачеху своего супруга, за радость, которую та испытывает из-за бесплодия королевы, потому что такая ситуация дает возможность ее родному сыну Карлосу, правящему в настоящее время в Неаполе, взойти на испанский престол, когда ее пасынок — нынешний король Испании Фердинанд VI — умрет, не оставив после себя наследника.

Раваго знал, что таила душа доньи Барбары. Ее внешняя кротость являлась отражением осознания ею своего довольно шаткого положения при дворе, причиной чего, по-видимому, было то, что она иностранка (это очень не нравилось простым испанцам), что не может родить королю наследника и что проявляет нетерпимость к придворным дамам, затмевающим ее своей красотой. В общем, как бы то ни было, для Раваго возможность быть в курсе прегрешений королевы, а также и прегрешений короля, которого он исповедовал каждую среду, являлась особой привилегией, дававшей ему немало выгод.

Быть королевским исповедником для Раваго означало иметь доступ к самой разнообразной информации относительно ситуации в Испании и управления этой страной. Кроме того, давая монарху советы в духовной сфере, он умело перемежал их советами относительно государственных дел.

Раваго знал короля Фердинанда как человека намного лучше, чем кто-либо другой. Именно поэтому он понимал, что для подталкивания короля к принятию того или иного решения ему нужно предварительно дать ясные, вразумительные объяснения и — в большинстве случаев — не раз и не два повторить их, чтобы королю не составило труда их понять. Раваго даже рекомендовал своему другу маркизу де ла Энсенаде во время встреч с королем, ведя разговор о необычайно важных и сложных государственных делах, излагать информацию лишь в самых общих чертах, вести себя, как актер на театральной сцене, а его объяснения должны звучать понятно и доходчиво. Если короля удавалось хотя бы в общем заинтересовать предлагаемой идеей, следовало подключать уже его супругу, Барбару Браганскую, и Раваго. Совместными усилиями они наконец добивались полного согласия короля, восхваляя при этом его как хорошего монарха и защитника своих подданных.

Иногда Раваго даже приходило в голову, что исповедальня больше похожа на «политическую кухню», чем на место для совершения религиозного таинства. Именно в этой «кухне» в ходе его общения с королевой были «состряпаны» многие наиболее важные указы, имевшие огромное политическое значение — а то и буквально потрясшие всю страну. К числу таких указов относился и тот, который еще только готовился, но при этом стал причиной приезда в Испанию государственного секретаря Папы Римского Бенедикта XIV, кардинала Гонзаги, с которым Раваго предстояло сегодня встретиться. Гонзага когда-то был папским нунцием в Мадриде и являлся личным другом де ла Энсенады.

Психологическая обстановка во дворце Буэн-Ретиро после недавних взрывов в Мадриде была слишком напряженной, чтобы там можно было проводить какие-либо важные мероприятия. Впрочем, имелась и другая, гораздо более веская причина, по которой Раваго хотел встретиться с кардиналом как можно дальше от чужих глаз и ушей: он всячески старался утаить эту встречу от государственного секретаря де Карвахаля.

Король знал о секретных переговорах де ла Энсенады и Раваго с кардиналом по поводу подготовки нового конкордата со Святым престолом, хотя параллельно проводились и официальные переговоры, которые тоже были одобрены королем. В этих переговорах участвовали государственный секретарь де Карвахаль, нунций Ватикана и кардинал, являвшийся послом Испании в ватиканской курии. Эти трое ничего не знали об одновременно проводимых секретных переговорах — более напряженных из-за того, что стороны открыто заявляли о своих позициях. Постепенно тайные переговоры приобретали большее значение, чем официальные.

Раваго удалось внушить королеве, что ей необходимо убедить мужа в преимуществе секретных переговоров, и король не только согласился на их проведение, но и сам стал всячески содействовать сохранению в тайне всего, о чем на них удавалось договориться.

Помолившись на утренней мессе вместе с королем и королевой, Раваго попросил, чтобы ему подали карету, и отправился на ней в резиденцию герцога де Льянеса, в которой — при содействии герцога — и должна была состояться секретная встреча Раваго с государственным секретарем Папы Римского кардиналом Валенти.

Резиденция герцога де Льянеса представляла собой несколько соединенных друг с другом зданий, образующих огромный дворец, и прилегающие к ним сады. Дворец примыкал к площади Вега и явно выделялся среди всех соседних строений, потому что не так давно — всего четыре года назад — подвергся капитальному ремонту, за который герцог выложил семьсот тысяч реалов звонкой монетой. Впрочем, герцог де Льянес вполне мог себе это позволить: выгодные коммерческие предприятия приносили ему большую прибыль, и он был весьма богат.

Не теряя ни минуты, Раваго пересек сады, с удовольствием вдыхая наполнявший их аромат, и, пройдя через помещение для дворни, добрался до помещения личных слуг герцога, где его уже ждал сам дон Карлос. Герцог тут же сопроводил Раваго в небольшой кабинет, куда вскоре должен был прибыть и кардинал Валенти.

— Благодарю вас за оказанную любезность: и за то, что предоставили этот дом для проведения очень важной встречи — ради которой, я, собственно, сюда и явился, — и за то, что согласились брать с собой юного племянника графа де Вальмохады на встречи в посольстве Англии.

— Ну, вам хорошо известно, какое уважение я испытываю к вашей особе, и о том, что я перед вами в долгу, после того как вы нашли разумное решение возникшей тогда тяжбы. Мой дом всегда в вашем распоряжении.

Раваго заметил, что герцог слегка нервничает, и, пару секунд подумав, решил, что, пожалуй, знает, чем вызвана его нервозность.

— Прошу садиться. — Герцог указал Раваго на кресло, изготовленное во французском стиле. — Я распоряжусь, чтобы принесли чай, тогда вам будет проще скоротать время.

— Пожалуйста, не беспокойтесь. Между нами существуют уже достаточно доверительные отношения, а потому не нужно соблюдать никаких формальностей. Вам даже не обязательно составлять мне компанию, пока я буду ждать прихода Валенти. Я это говорю потому, что кардинал уже вот-вот должен подъехать, а у вас, насколько я знаю, есть множество дел, в том числе и по благоустройству ваших садов.

— Благодарю вас. Да, действительно, в связи с подготовкой к предстоящей свадьбе я столкнулся с тем, что мне не хватает обслуживающего персонала, и как раз сегодня прислали группу людей, которые уже два часа ждут, чтобы я вышел на них посмотреть.

Старый герцог почувствовал облегчение, когда священник избавил его от необходимости строго придерживаться правил гостеприимства. Он вышел из кабинета, сказав напоследок, что позаботится о том, чтобы Раваго и кардиналу никто не мешал. Уже закрывая дверь, он вдруг вспомнил еще кое о чем.

— Надеюсь, ваша милость отведает самое вкусное косидо[12] какое только готовят в Мадриде. Моя кухарка — настоящая мастерица! — Увидев по выражению лица Раваго, что тот уже собирается вежливо отказаться, герцог вытянул вперед руку в жесте, означающем, что он не потерпит никаких возражений. — Извините, но я не приму ваш отказ!

— Ну, тогда я с удовольствием отведаю это блюдо, тем более что оно мне всегда очень нравилось, — сказал Раваго, который хотя и осознавал, что его ждет много работы в королевском дворце, тем не менее счел необходимым принять приглашение хозяина дома — хотя бы в знак признательности за то содействие, которое герцог де Льянес собирался оказать ему при организации слежки за английским послом Кином.

Ни высокие стены резиденции герцога де Льянеса, ни искусственные изгороди, ни густые кроны каштанов, растущих во внутреннем дворе, не могли сколько-нибудь заметно ослабить ужасную жару, из-за которой обливались потом пять невольниц, привезенных торговцем Гомесом Прието. Он хотел продать их для работы в этом домохозяйстве. Прието, сумевший завоевать определенную репутацию у представителей высшего общества Мадрида, был вынужден отказаться от некогда прибыльной торговли рабами, предназначенными для работы на плантациях. Спрос на таких рабов у дворян постепенно падал, и Прието стал торговать прислугой, потому что как раз домашняя прислуга пользовалась повышенным спросом у мадридской аристократии и буржуазии.

Прието подобрал для хозяйства герцога де Льянеса четырех девушек, каждой из которых было лет шестнадцать, — две из них были сестрами — и молодую женщину-негритянку.

При выполнении любого заказа Прието всегда старался предлагать и чернокожих женщин, потому что многие дворяне предпочитали использовать в качестве кормилиц именно негритянок — зачастую лишь для того, чтобы придать своему дому некоторый оттенок экзотики. В общем, как бы то ни было, Прието стремился торговать чернокожими женщинами, потому что в силу низкого спроса на них он покупал их по низкой цене, а потому при перепродаже мог получить больше прибыли.

— Когда господа выйдут к вам, вы должны вести себя любезно и учтиво, а еще все время улыбаться. — Грузная фигура торговца с удивительной легкостью порхала перед невольницами, когда он произносил эти слова.

Он пристально вглядывался в лица двух сестер, снова и снова критически оценивал результат усилий его жены, попытавшейся изменить внешность этих девушек так, чтобы никто не догадался, что они — цыганки.

После чернокожих женщин цыганки являлись для него вторым наиболее прибыльным товаром, потому что, подвергаясь преследованиям, некоторые из них сумели улизнуть и теперь, опасаясь, что их снова поймают и упрячут в тюрьму, даже готовы были стать собственностью тех, кто сможет обеспечить им пропитание и жилье.

Этих двух сестер-цыганок Гомесу Прието продал торговец из Арагона, который нашел их полумертвыми возле дороги во время одной из своих поездок из Сарагосы в Мадрид. Когда Гомес увидел их в первый раз, он с большой неохотой согласился их купить, потому что они имели такой плачевный вид, что ему было страшно даже и представить, сколько денег уйдет на то, чтобы их откормить и вернуть в нормальное состояние.

Поскольку арагонский торговец не знал, кому их можно продать в Мадриде (местный рынок был для него совершенно незнаком), а везти их обратно в Сарагосу он не хотел, будучи уверенным в том, что живыми они туда не доедут, он предложил их своему другу Гомесу за такую смешную цену, что тот не удержался и согласился их купить.

Когда Гомес привез девушек в свой дом, они, хотя и были чуть живыми от истощения, поначалу вели себя как настоящие дикарки. Есть-то они, конечно, не отказывались, а вот какие-либо формы общения категорически отвергали — не хотели даже разговаривать.

Гомес по своему опыту знал, что нужно делать, чтобы сбить с них спесь, потому что раньше ему уже приходилось «укрощать» цыганок, и его методы всегда срабатывали. Еще при его первом столкновении с цыганками ему пришло в голову, что их поведение чем-то напоминает повадки ретивых бычков — возможно тем, что и цыганки, и ретивые бычки вели себя непокорно и частенько впадали в буйство. А еще Прието заметил, что если обращаться с цыганками примерно в той же манере, как тореро обращается с быком, то можно постепенно ослабить их прыть. Именно поэтому он с самых первых дней стал обращаться с девушками-цыганками совершенно безжалостно, насилуя их и вообще унижая и физически, и морально.

Эти две девушки ничем не отличались от остальных цыганок, и постепенно они, как и другие цыганки, стали гораздо покладистей.

Когда завершился этот трудный период, дело вообще пошло на лад, и тела девушек стали приобретать более здоровый вид. Тогда ими, творя буквально чудеса, занялась жена Гомеса, сумевшая так изменить внешность девушек, что уже вряд ли кто-нибудь мог догадаться, что они — цыганки. Первым делом ей пришлось потрудиться над их густыми черными шевелюрами: она их подстригла и затем немного осветлила при помощи лимонного сока и уксуса. Удалось ей — хотя на это ушло уже больше времени — сделать более светлой и их кожу: сначала при помощи мыла и горячей воды, а затем — все той же смеси лимонного сока и уксуса.

Стоя в саду герцога де Льянеса — тщательно причесанные и хорошо одетые, — они казались едва ли не двумя ангелочками и мало чем напоминали тех заморышей, которых Прието купил у своего арагонского приятеля. Теперь ему было даже жаль с ними расставаться — особенно со старшей, с которой он не раз предавался разврату, когда ему удавалось отправить куда-нибудь свою жену и он оставался с этой цыганкой вдвоем.

— Господа, вы во всем Мадриде не найдете более услужливых и работящих девушек, чем эти. — Увидев, что герцог и его мажордом уже пришли, торговец начал расхваливать свой товар.

Стремление как можно лучше подготовиться к приезду своей невесты Беатрис побудило герцога пойти вместе с мажордомом во двор и лично поучаствовать в подборе будущих слуг — чего столь знатные особы, как правило, сами не делали. Мажордом принялся тщательно осматривать и лица, и тела невольниц, ощупывая их в разных местах, чтобы проверить крепость мускулов.

— Может, они и в самом деле такие, как вы говорите, однако они, как мне кажется, не очень-то сильные, а потому большой пользы от них, конечно же, не будет. — Мажордом, стремившийся подобрать своей будущей госпоже самых лучших служанок, беззастенчиво задирал юбки обеим сестрам и щупал их ляжки. — Если не верите, то посмотрите сами на этих двух, — он жестом предложил Прието самому пощупать бедра старшей из сестер, даже не подозревая, что тот был знаком с ними намного лучше, чем мажордом мог себе представить.

— Хотя вам и кажется, что эти две — худосочные, на самом деле их мышцы крепки как сталь. А еще вы будете мне очень признательны, когда убедитесь, что они мало едят.

— Не говорите глупостей, эти две замухрышки не такой уж и подарок, — вмешался сам герцог де Льянес. — Однако поскольку скоро мы будем иметь удовольствие принимать в этом доме мою будущую супругу, то пусть она и решит, кого взять себе в служанки. Я покупаю их всех. Пройдите к моему секретарю, чтобы он вам заплатил, да смотрите не завышайте цену — если хотите и впредь мне что-нибудь продавать.

Увидев, что подъехала карета, в которой, по всей видимости, находился кардинал Валенти, герцог де Льянес приказал слуге отвести новых служанок в дворницкую и там им объяснить их обязанности; герцог же направился к карете, чтобы лично встретить дипломата.

Прежде чем стать государственным секретарем Ватикана, кардинал Валенти некоторое время был нунцием Папы Римского в Испании, где и подружился с герцогом де Льянесом. В те времена они частенько сиживали за одним столом, наслаждаясь едой и беседой, — почти всегда в компании маркиза де ла Энсенады, а время от времени и в компании подруги маркиза графини де Бенавенте.

Кардинал сердечно поприветствовал своего старого друга и проследовал за ним в кабинет, где его ждал королевский исповедник Раваго. Убедившись, что уже ничем не может быть полезен своим гостям, герцог оставил Раваго и Валенти вдвоем, а сам направился на верхний этаж здания, чтобы присутствовать при составлении важного контракта между министерством военно-морского флота и обороны и коммерсантом из английского города Йорк.

— С тех пор как до меня дошло известие о взрывах, я все время ломаю себе голову над тем, кто же мог устроить этот кавардак. — Кардинал снял тяжелую пурпурную накидку и бросил ее на кресло. — Может, это были те же самые люди, которые убили главу иезуитов?

— Я пока далек от того, чтобы окончательно утвердиться в своем мнении, однако относительно обоих этих происшествий я склонен думать — хотя у меня и нет каких-либо доказательств, — что это дело рук масонов.

— Видимо, это реакция на указ о запрещении их общества.

— Возможно. Вспомните о том, что в тюрьме инквизиции сидит их руководитель, и, хотя от него пока не удалось добиться каких-либо показаний, не далее как вчера вечером я попросил епископа Переса Прадо, чтобы он постарался такие показания все-таки из него выбить. На теле Кастро обнаружили жуткий ритуальный символ, напоминающий один из символов, используемых в масонских церемониях, а именно треугольник. Его вырезали у Кастро в груди, чтобы вырвать его сердце.

— Понятно. Тот самый треугольник, который они ассоциируют с их богом, называемым ими Великим Архитектором Вселенной. По правде говоря, я полагаю, что эти люди действуют по указке самого дьявола. По-видимому, вы правы. Не знаю, известно ли вам, что из Неаполя поступили известия об аналогичных событиях. Там были совершены ужасные преступления, к которым, возможно, причастны масоны. Как бы то ни было, Папа Бенедикт весьма доволен тем, что два короля — сводные братья Фердинанд VI и Карлос — подчинились папской булле, в которой рекомендовалось запретить масонство. К великому сожалению, далеко не все европейские католические монархи последовали их примеру!

— Я считаю, что должен повиноваться Пале, а потому согласен со всеми его указаниями — как письменными, так и устными. Однако, по моему мнению, масонов необходимо преследовать не только в связи с их выходками, но и из-за философского воззрения, которое весьма опасно для нас, священнослужителей.

— Не понимаю, что вы имеете в виду. — Кардинал Валенти осознавал, что Раваго — человек необычайного ума, и ему, Валенти, не всегда было легко улавливать мысль Раваго.

— Надеюсь, что у меня получится изложить вам свои умозаключения, не запутав вас окончательно, ибо — я это признаю — они основаны на предположениях, а не на фактах. С одной стороны, нам известно, что масоны принимают в свое общество людей независимо от их религиозных убеждений, что само по себе настораживает. С другой стороны, если вспомнить еще и о том, что, насколько мы знаем, вступив в масонское общество, человек теряет социальный статус, звание и привилегии и становится просто одним из равноправных братьев-масонов, это угрожает весьма Тяжкими последствиями для нашего общества и способно разрушить его устои.

— А чего, с вашей точки зрения, стремятся в конечном счете достичь масоны? Всеобщего равенства?

— Именно в этом, по-видимому, суть их философских воззрений. Если они и в самом деле хотят добиться всеобщего равенства, тогда их идеи угрожают нынешнему общественному устройству. Такие общественные институты, как дворянство, монархия и религия, наставляющая человека в его поступках, а также правительства просто исчезнут, уступая место совершенно новой организации общества.

— Это, похоже, самая настоящая революция с ужаснейшими последствиями.

— Вот почему я так обеспокоен. Еще до запрета масонства нам удалось выяснить, что они пытались привлечь на свою сторону видных военачальников, наиболее известных деятелей культуры, некоторых политиков и, как я подозреваю, священнослужителей. Учитывая такую концентрацию власти, вполне можно предположить, что они в состоянии вырваться из-под нашего контроля!

— А как вы можете объяснить то, что люди, у которых и так достаточно и власти, и влияния, вдруг решают отказаться от своих привилегий ради того, чтобы вступить в такое вот братство утопистов? — Кардиналу Валенти, судя по его вопросу, и в самом деле были непонятны причины отказа людей от имеющихся у них благ.

— На этот вопрос, который я тоже себе часто задаю, имеется только один вразумительный ответ, в котором отражается подлинная суть их самых тайных намерений: они хотят изменить нынешнее устройство общества, чтобы затем самим стать верховными правителями. Да, именно этого они и хотят. И, конечно же, если вспомнить их поступки, они вполне готовы прибегнуть к насилию, если решат, что это необходимо.

— В таком случае булла Папы Бенедикта, о которой мы только что говорили, была не просто уместной, но и крайне необходимой, потому что она помогла приостановить расползание масонства и его идей.

— Несомненно, уважаемый Валенти. Кстати, как здоровье нашего горячо любимого Папы?

— Могу вас заверить, что он крепок, как дуб. А как дела у короля Фердинанда?

— Ну, до тех пор пока его поддерживают королева Барбара, его исповедник, то есть я, и его министры, можно быть уверенным, что у него все будет так, как и всегда. А что еще я могу вам о нем сказать, если вы знаете его так же хорошо, как и я?

— Понятно! Для его же блага и для блага Испании у него имеются хорошие советники, которые оказывают ему поддержку, стараясь компенсировать мягкость его характера.

— Я вижу, что вы по-прежнему отличаетесь особой проницательностью, мой дорогой друг.

— А как же мне без нее обойтись, если я сейчас активно вовлечен в хитросплетения ватиканской политики? — Чтобы чувствовать себя раскованней, Валенти снял кардинальскую шапочку. — Кстати, ваш монарх по-прежнему обеспокоен тем, какое мнение сложилось о нем у Папы Римского?

— Этот вопрос его волнует постоянно, ибо он считает, что Бенедикт XIV оказывает другим европейским монархам больше почестей, чем ему, и, что хуже всего, он видит в этом проявление пренебрежения к своей особе. Надо вам сказать, что если внутригосударственные дела король без особых раздумий доверяет своим министрам, то во всем, что касается дел международных, он искренне считает себя помазанником Божьим, то есть сверхчеловеком, наделенным самим Господом правом решать глобальные проблемы, к которым должна приложить руку Испания как одно из великих государств. Именно поэтому, как мне кажется, он и поддерживает идею подписания нового конкордата, ради которого мы сегодня с вами встречаемся. Это документ, который имеет целью не только установить более прочные и сбалансированные отношения между двумя государствами, но и стать действенным инструментом укрепления его авторитета — как он считает, пошатнувшегося — в глазах Святейшего Отца.

— Однако Его Святейшество видит в предлагаемом конкордате всего лишь дерзкую попытку лишить его значительной части денежных средств, которые поступают в Ватикан из Испании, и еще больше снизить его и без того уже незначительное влияние при назначении священников на высшие церковные посты в Испании.

— Я признаю, что в конкордате действительно изложены эти два положения и они являются настолько болезненными для Папы Римского, что он вряд ли с ними согласится, однако наш щедрый король сможет компенсировать Папе возможные потери.

— Уважаемый отец Раваго, мне не хочется обсуждать с вами, проявит ли добрую волю ваш монарх, так как я не знаю, что у него на уме, и вы должны понимать: для того чтобы Папа согласился с предполагаемыми финансовыми потерями и с вытекающим из этого снижением его влияния, в наших переговорах должна фигурировать довольно большая сумма. Только в этом случае нам удастся добиться его согласия. А я, как вам известно, — на вашей стороне!

— Королевская казна сейчас полна, как никогда. Мы не участвуем в европейских конфликтах, и мир, длящийся вот уже несколько лет, способствовал тому, что там, где раньше лишь гуляли сквозняки, сейчас хранится вполне достаточно денег для выплаты солидной суммы.

— Я рад это слышать, потому что мои хлопоты в Риме по вашей просьбе и по просьбе де ла Энсенады потребовали от меня немалых расходов. Не думайте, что кто-либо из ватиканской курии станет оказывать услуги бесплатно.

Раньше Валенти не решался заводить разговор о своем вознаграждении, однако теперь он решил, что для этого настал подходящий момент.

— Мой благочестивый кардинал, даже и не сомневайтесь в том, что наша щедрость будет достаточной, чтобы вознаградить ваши усилия. И в самом деле, маркиз де ла Энсенада уже распорядился, чтобы я передал вам сто тысяч эскудо на текущие расходы, а после подписания конкордата вы получите большую сумму.

— Надеюсь, вы не считаете мои намерения неблаговидными, ибо мной руководит отнюдь не алчность, а просто желание быть уверенным, что финансирование будет достаточным. Хочу заметить, ваши слова меня успокоили. — Валенти облегченно вздохнул, узнав, что и ему перепадет из тех средств, которые де ла Энсенада будет распределять среди людей, оказывавших ему содействие. — Я удвою свои усилия, чтобы добиться от Папы одобрения политики общего патроната, чего добивается ваш король. Он ведь желает получить право по своему усмотрению назначать тех или иных священников на высшие церковные посты во всех испанских владениях, а не только на Гренаде и в Вест-Индии. Однако окончательное решение — все же за Его Святейшеством. Что касается вашего второго ходатайства — я имею в виду стремление вашего короля заставить Церковь платить налоги государству, — то это задача не из легких. Только если я буду знать, какую именно сумму вы собираетесь предложить в качестве компенсации, я попытаюсь найти доводы, необходимые для переубеждения Папы, который пока относится к этому крайне негативно.

— Два миллиона эскудо. А еще мы пришлем к вам пользующегося у нас доверием юриста, чтобы он помог уладить юридические вопросы. Я имею в виду Вентуру Фигероа, которого вы хорошо знаете. Он приедет к вам под каким-нибудь благовидным предлогом. Как вам известно, король пожелал, чтобы эти переговоры проводились параллельно с переговорами официальными, возглавляемыми с нашей стороны министром Карвахалем. Мы считаем, что есть вопросы — я имею в виду прежде всего финансовые вопросы, — к которым нужно относиться особенно осторожно, если мы не хотим, чтобы официальные переговоры зашли в тупик.

— Исповедник Раваго, не переживайте, получите вы этот конкордат! Я пока не знаю, когда именно это произойдет, однако даю вам слово, что конкордат будет заключен.

— Я рад, что вы уверены в этом, и успокою короля. — Раваго подумал, что теперь разговор можно было бы и закончить, однако тут же вспомнил о приглашении старого герцога. — Ну а теперь не хотите ли отведать превосходнейшего мадридского косидо, которым нас собирается попотчевать наш гостеприимный хозяин?

Через два дня в резиденцию герцога де Льянеса приехала Беатрис. Этому роскошному дворцу примерно через две недели — как только она выйдет замуж за герцога — предстояло стать ее домом. Никому не удалось отговорить Беатрис от ее твердого намерения приехать сюда именно в этот день, а не позднее, как будто накануне ничего особенного не произошло, и взглянуть на последние приготовления. Переделывали спальню и вносили кое-какие изменения в интерьер двух залов, в которых большей частью и будет проходить ее семейная жизнь. Прежде чем проводить Беатрис на верхний этаж, мажордом показал ей девушек, которым предстояло стать ее служанками. Из них внимание Беатрис привлекла девушка по имени Амалия: взглянув в ее глаза, Беатрис заметила в них необычную внутреннюю силу, они притягивали ее — она и сама не знала почему.

Днем раньше похоронили Браулио. Мария Эмилия непрерывно плакала на протяжении всей церемонии, и на ее лице отражалась охватившая ее боль. Встречаясь с Марией Эмилией взглядом, Беатрис каждый раз чувствовала себя неловко: она видела, что эти глаза ищут у нее понимания и поддержки, как обычно происходит между людьми, которых сблизило общее горе. Она не раз и не два пыталась выплеснуть наружу свои чувства и даже хотела заставить себя заплакать, но сделать это оказалось не так-то просто: слезы стояли у нее в глазах, но заплакать ей так и не удалось. Беатрис уж слишком хорошо приучилась подавлять свои чувства и теперь так и не показала другим своего горя. Подобное с ней происходило уже не раз, и ей от этого становилось легче, хотя она и вызывала удивление у окружающих.

Когда тело Браулио положили на его последнее ложе — в деревянный гроб, который затем закрыли крышкой, взгляды десятков людей устремились на Беатрис: все ожидали от нее, что она будет вести себя так, как и подобает девушке, убитой горем, — что она станет оплакивать погибшего друга.

Беатрис понимала, что ее слезы подействовали бы на всех успокаивающе, потому что люди в таких случаях обычно почему-то успокаиваются, когда видят, как самых близких усопшему людей охватывают нестерпимые душевные муки. Однако она их, конечно же, разочаровала: ее взгляд оставался спокойным, лицо — невозмутимым, а слезы так и не побежали по щекам. Однако никто не знал, что ее горе — более глубокое: она прощалась не просто с другом, как все думали, а со своей настоящей любовью и с отцом ребенка, который, как она недавно почувствовала, уже жил в ней.

— Сеньорита Беатрис, я принес вам вот эти образцы, чтобы вы могли выбрать самые лучшие ткани для штор вашей спальни. — Голос женоподобного продавца из одного из самых известных магазинов тканей оторвал Беатрис от ее мыслей.

— Какие из них вы мне посоветуете? — Ей не хотелось показывать, что ее не очень интересуют все эти тряпки, а потому она изобразила на своем лице любопытство.

— Принимая во внимание вашу молодость и красоту, я выбрал бы веселые тона — и пусть будет побольше цветов. — Он сложил руки так, как будто держал в них огромный букет полевых цветов. — Это добавит жизни вашей мрачноватой спальне. Не смею советовать, но я, наверное, остановил бы свой выбор вот на этом шелке, который, как видите, усыпан цветами, символизирующими страсть. — Он лукаво подмигнул. — В конце концов, это вполне подходящая расцветка штор для пылких новобрачных.

Беатрис недоуменно посмотрела на юного торговца, не понимая, то ли он просто неудачно пошутил, то ли ничего не знает о герцоге де Льянесе. Но как бы то ни было, эта нелепая ситуация отвлекла Беатрис от мрачных мыслей и даже показалась ей забавной.

— Я искренне пытаюсь найти что-нибудь изящное в оформлении спальни, но это не так-то просто сделать… — Юноша оставил ткани и, решительным шагом подойдя к стене, у которой находился камин, с негодующим видом показал на висевшую над камином картину. — Вот, например, взгляните на этот стародавний портрет некого древнего предка. Я, конечно, отнюдь не хочу оскорбить его память, однако уже один его вид делает эту комнату тоскливой и унылой! — Мимика юноши наглядно демонстрировала, насколько сильно ему не нравился изображенный на картине человек. — Я бы немедленно убрал отсюда этот портрет и повесил бы вместо него картину, изображающую фей, бегущих по лесу, среди легких клубов тумана, словно нимфы в поисках вечной любви, — или что-нибудь в этом роде.

Беатрис не пришлось особо напрягаться, чтобы представить себе подобную картину: юноша своими телодвижениями весьма наглядно ее изобразил.

— На этом портрете — мой будущий муж, которому, как вы сами можете видеть, уже перевалило за семьдесят.

Юноша прекратил порхание по комнате, ошеломленный тем, в какое дурацкое положение он сам себя только что поставил.

К счастью, в этот самый момент в спальню зашла очень красивая беременная женщина, которая тут же отвлекла на себя внимание Беатрис, — да и юноша, позабыв о своем нелепом промахе, невольно засмотрелся на необычайную красавицу.

— Мама, я никак не ожидала, что ты сюда придешь. — «Дочери есть на кого быть похожей», — подумал торговец. — Помоги-ка мне в этом трудном деле. — Беатрис показала рукой на ткани.

— Тебе вовсе не обязательно заниматься всем этим именно сегодня. — Фаустина села рядом с Беатрис и ласково взяла ее за руку.

— Ты, возможно, не поверишь, но я себя чувствую очень хорошо, — Беатрис улыбнулась, заметив во взгляде приемной матери недоумение.

— Я с каждым разом понимаю тебя все меньше и меньше, — сказала Фаустина, — однако меня очень радует, что ты находишь в себе силы быть веселой, хотя после смерти Браулио прошло еще так мало времени.

Торговцу не хотелось казаться бестактным человеком, подслушивающим чужие разговоры, однако он невольно слышал, о чем они говорили, и пришел в недоумение: если человек, который должен был стать мужем этой девушки — видимо его звали Браулио, — недавно умер, то почему же она только что упоминала о своем будущем муже? Торговец вспомнил недавние слова Беатрис и еще больше запутался: за кого же тогда собирается выйти замуж эта девушка? И почему она не согласилась убрать тот жуткий портрет, висящий над камином?

Эти вопросы почему-то очень заинтересовали юношу. Впрочем, ему казалось — он и сам не знал почему, — что он наверняка получит на них ответы.

— Я предпочла бы, чтобы ты никогда больше не упоминала его имени. Теперь мне предстоит стать женой дона Карлоса, и я должна всецело принадлежать ему.

Торговец подумал, что дон Карлос — это, наверное, и есть тот самый герцог, хозяин этого дворца. А пресловутый Браулио, по-видимому, был любовником девушки, но ей в силу каких-то неблагоприятных обстоятельств пришлось сделать выбор в пользу человека, изображенного на портрете. Торговец, конечно, не имел ни малейшего представления ни о внешности, ни о возрасте умершего Браулио, но ему было очень жаль, что такой юной девушке приходится выходить замуж за старикашку.

— Беатрис, хотя я и восхищаюсь твоей выдержкой, мне кажется, что тебе следует дать волю своим чувствам, какими бы горькими они ни были. Нет ничего хорошего в том, что ты пытаешься удержать горе внутри себя. Ты ведь сама говорила, что он — твоя любовь на всю жизнь! Твоя единственная любовь! — Подумав, что настал подходящий момент, Фаустина попыталась воздействовать на Беатрис, стремясь добиться желаемого эффекта.

«Ну точно, Браулио был ее любовником», — подумал торговец, перебирая от нечего делать образцы тканей. Он не знал, как ему следует поступить: выйти из комнаты или же остаться и дослушать этот разговор до конца. Он решил все-таки остаться, поскольку дамы не обращали на него никакого внимания, а самому ему было очень интересно узнать, чем же закончится их разговор.

— У тебя ничего не получится, мама!

Девушка выхватила у торговца из рук образцы тканей, явно намереваясь прервать разговор с матерью. Оставшись без тканей в руках, торговец снова почувствовал себя неловко: получалось, что у него уже как бы не было повода здесь находиться.

— Хотя наше бракосочетание состоится через очень короткий промежуток времени после смерти Браулио, я жажду этого события так, как никогда раньше, потому что хочу закончить предыдущие главы моей жизни и начать совсем другие главы — уже с новыми надеждами.

Беатрис вытянула из кипы образцов ткань, которую ей рекомендовал торговец, — с цветами, символизирующими страсть, — и, повернувшись к нему, сказала:

— Вот эту ткань я выбираю для штор и обивки кресел!

— Как сеньора прикажет! — Напряжение, повисшее в воздухе, лишило торговца его обычного красноречия. — Думаю, что эта ткань подойдет просто идеально.

— Прошу вас прийти сюда еще и завтра, чтобы спокойно поговорить и обо всем остальном. А теперь можете идти. Благодарю вас за удачные советы!

Юноша поднялся со стула и вежливо поцеловал руки обеим дамам, намереваясь затем немедленно уйти. Когда он приблизился к старшей из них и взглянул на ее лицо, он невольно замер, ослепленный чарующей красотой ее изумрудно-зеленых глаз, которые, казалось, светились изнутри. Он еще никогда не видел подобной красоты и, уже выходя из комнаты, все никак не мог побороть охватившее его оцепенение. Он вынужден был признаться себе, что эта женщина его покорила. А еще он был вынужден признаться себе и в том, что если бы раньше встретил в своей жизни такую женщину, то, наверное, вряд ли предпочел женщинам мужчин.

Он вышел на по-вечернему прохладные улицы Мадрида, надеясь на следующий день снова увидеть эту фею, о которой ему, конечно же, оставалось только мечтать.

Даже и не подозревая о чувствах, бурным потоком нахлынувших на только что вышедшего из комнаты юношу, графиня де Бенавенте еще раз попыталась вызвать у Беатрис какие-нибудь эмоции по поводу кончины Браулио.

— Мне кажется, что было бы лучше отложить свадьбу. Я сама поговорю с герцогом…

— А разве не ты всеми силами пыталась устроить наше бракосочетание? — перебила ее Беатрис, которой надоело чувствовать давление со стороны Фаустины. — С чего это вдруг ты стала такой тактичной?

— Ну и вопрос! По-твоему, будет лучше, если я проявлю бесчувственность к тому, что сейчас наверняка происходит в твоей душе?

Фаустина никак не могла понять, зачем приемная дочь пытается казаться такой черствой.

— Давай прекратим этот разговор, мама. Я тебе уже достаточно вразумительно объяснила, чего я хочу и о чем думаю. А сейчас мне нужно идти на урок латыни.

— Латыни? — Это заявление Беатрис озадачило Фаустину больше, чем все предыдущие странные слова и поступки приемной дочери. — С каких это пор ты ходишь по вечерам на уроки латыни? Доченька моя, я буквально каждый день узнаю о тебе что-то новое.

— Я уже несколько недель хожу на индивидуальные занятия по латинскому языку. Не придавай этому большого значения: я просто хочу овладеть этим языком лучше, чем мне это удалось сделать в школе.

Беатрис вышла из комнаты, оставив приемную мать в полном смятении: та просто не знала, что и думать.

В конце концов Фаустина решила, что должна поговорить об этом со своим капелланом, — в надежде, что хоть он сумеет найти подход к Беатрис. Ей и в голову не приходило, что Беатрис хочет улучшить свои знания латинского языка лишь для того, чтобы суметь прочесть полное жизнеописание святой Юстины из Падуи в книге, которую ей подарил Браулио незадолго до своей гибели.

Когда Беатрис шла по направлению к дому преподавателя классических языков, ее сердце терзала печаль — она не могла смириться со смертью Браулио. А еще она тосковала по своей родной матери. Но тем не менее Беатрис чувствовала себя счастливой, и только одна она знала почему. Никогда раньше она еще так четко не представляла свое будущее.

— В «Мартирологе» я найду смысл, которым озарится моя жизнь! — подумала она вслух, прежде чем войти в дом, в который она теперь приходила каждый день.

Церковь Святого Андреса

Мадрид. 1751 год

15 августа

Карета с невестой, подъехав к центральному входу в храм, остановилась у края огромного ковра, образованного тысячами белых лепестков роз и издававшего волшебный аромат.

Эта свадьба вызывала большой интерес у знати, а также — судя по огромному количеству зевак, заполонивших прилегающие к площади Морос улочки, — и у простого люда.

И даже сам Мадрид, казалось, был рад этому бракосочетанию, потому что он подарил жениху и невесте менее жаркое, чем в предыдущие дни, утро, что было не характерно для такого месяца, как август.

На лице дона Карлоса Урбиона, ожидавшего прибытия своей невесты и принимавшего со всех сторон поздравления, светилась блаженная улыбка.

Своей посаженой матерью на свадьбе он выбрал герцогиню де Аркос, которая была одновременно и польщена такой честью, и взволнована из-за того, что герцог снова женится: как-никак, она была когда-то лучшей подругой его ныне покойной жены. Держа герцога под руку, она расчувствовалась едва ли не до слез, вспоминая собственную свадьбу и ужасно завидуя юной девчонке, на которой женился герцог.

В свое время у нее не раз и не два возникало желание попытаться обратить на себя внимание герцога, потому что и она овдовела вскоре после того, как дон Карлос стал вдовцом. Однако она тогда, опасаясь постыдного для нее отказа, так и не решилась сделать ему соответствующие намеки, а теперь очень жалела об этом. Она считала, что, учитывая ее возраст и возраст дона Карлоса, она гораздо больше ему подходит, потому что не станет требовать от него в постели такой бурной — и, соответственно, утомительной — активности в любовных утехах, какую наверняка потребует эта девчонка. Искоса поглядывая на герцога, она вспоминала о тех временах, когда он за ней ухаживал, — правда, поскольку они тогда оба состояли в браке, это ухаживание представляло собой всего лишь незатейливое и абсолютно невинное общение. И хотя это было в далеком прошлом, она частенько и с удовольствием об этом вспоминала.

Вскоре подъехала графиня де Бенавенте — на карете Хоакина Тревелеса вместе с ним и со своей подругой Марией Эмилией. Фаустина была уже на девятом месяце беременности, однако это совсем не сказывалось на ее необычайной красоте, хотя и придавало некоторую неуклюжесть ее движениям. Ее лицо слегка округлилось, а взгляд говорил о внутреннем спокойствии и благодушии.

Графиня ласково поцеловала в щеку человека, который вскоре должен был стать ее зятем, и пошутила по поводу того, сколько метров материи ей пришлось заказать, чтобы пошить себе платье, которое вместило ее выпирающий живот.

Герцога де Льянеса поздравила также и Мария Эмилия Сальвадорес. Она носила строгий траур, и герцог учтиво выразил ей искреннюю признательность за то, что она нашла в себе силы прийти на его свадьбу. На лице Марии Эмилии ясно читалось горе, которое совсем недавно на нее обрушилось. Хотя она и пыталась улыбаться, ее напряженное лицо свидетельствовало о том, что она испытывала сильные душевные страдания.

А Тревелес тем временем разглядывал многочисленных гостей, стоявших маленькими группками перед входом в храм, узнавая в некоторых из них своих знакомых.

Когда его взгляд пересекся с взглядом маркиза де ла Энсенады, тот кивком показал Хоакину, чтобы он подошел к нему. Вслед за Тревелесом к де ла Энсенаде тут же подошел и королевский исповедник Раваго, который, похоже, догадался, о чем у них сейчас пойдет разговор.

— Прежде всего мне хотелось бы узнать, как себя чувствует ваша подруга. — Де Сомодевилья показал взглядом на Марию Эмилию, с которой и его связывали дружеские отношения.

— Если бы я вам сказал, что у меня нет оснований за нее переживать, то соврал бы. К тому же именно сейчас она особенно болезненно ощущает отсутствие своего сына Браулио, ибо его связывала с невестой крепкая дружба. Я всячески пытался убедить ее, что ей не следует приходить на эту свадьбу, потому что, хотя со времени той трагедии прошло уже около трех недель, ее душевные страдания ничуть не уменьшились. Однако, как вам известно, она отнюдь не слабохарактерная женщина, а потому все-таки решила сюда прийти, чтобы выразить Беатрис свою любовь.

— Поддерживайте ее и, чтобы она не чувствовала себя в одиночестве, старайтесь почаще находиться с ней рядом. Я ваш друг, поэтому советую вам сделать все возможное, чтобы не потерять эту замечательную женщину. Из тех женщин, которых я знаю, лишь немногие обладают такими же достоинствами, какие есть у нее, — и что касается ума, и учитывая внешнюю привлекательность и темперамент.

— Я вообще-то собирался попросить ее руки на балу во дворце Монклоа. Тогда мне даже и в голову не приходило, что бал будет прерван столь трагическими событиями…

— Я рад, что у вас есть такие намерения, и простите мне, быть может, не совсем уместные высказывания на этот счет, — прервал его маркиз. — Дайте ей немного прийти в себя, но все же не тяните слишком долго. Любая боль, какой бы острой она ни была, может быть ослаблена, если дать человеку новую надежду. А бракосочетание с вами, конечно же, станет для нее именно такой надеждой.

Раваго молча, но нетерпеливо слушал этот разговор, думая о том, что имеется уж слишком много срочнейших государственных дел, чтобы уделять столько времени страданиям женщины, пусть и весьма достойной.

— Ну и что нового мы знаем о врагах нашей веры?

Этот — совсем не относящийся к теме разговора — вопрос королевского исповедника настолько смутил де ла Энсенаду и Тревелеса, что они на несколько секунд замолчали.

— Что вы имеете в виду? — затем спросили они буквально в один голос.

— Мне как-то даже не верится, что гибель двенадцати человек вследствие взрывов во дворце Монклоа и убийство отца Кастро не являются главным предметом вашего внимания и что вы не направили все свои усилия на раскрытие этих преступлений.

Его безжалостный взгляд словно острым ножом полоснул по алькальду Тревелесу.

Раваго почувствовал, какой эффект произвели его слова на Хоакина, и решил нанести ему еще один удар.

— Мне что, опять придется выслушать ваши обычные заявления об отсутствии каких-либо результатов или же вы все-таки осчастливите меня приятными новостями?

Тревелес глубоко вдохнул, чтобы успокоиться перед тем, как начать отвечать.

— За прошедшие три недели мы опросили более пятидесяти трактирщиков. Большинство из этих допросов проводилось при моем личном участии и с привлечением свидетелей, которые могли бы опознать тех, кого мы ищем. — Тревелес со страхом посмотрел на Раваго. — Жаль, что не могу ответить вам иначе, но мы и в самом деле до сих пор не достигли каких-либо результатов, и я сейчас объясню почему. Как нам стало известно, кроме тех трактирщиков, которых мы допросили, в Мадриде полным-полно торговцев вином, не имеющих соответствующего разрешения. Иногда они приторговывают прямо у себя дома, иногда — в других местах, но в обоих случаях — втайне от властей. Когда мы узнали об этом — ранее неизвестном нам — обстоятельстве, объем нашей работы, естественно, резко увеличился и расследование потребовало гораздо больше времени, чем мы изначально предполагали. Объективность подобной задержки вполне очевидна как для меня, так и для вас.

— Много болтовни, и никаких результатов, алькальд Тревелес! — Раваго говорил таким злобным тоном, что даже давно привыкший к его резкости маркиз де ла Энсенада удивился. — Вы ничего не делали, кроме того что затягивали свое дурацкое расследование. Ваши действия настолько неэффективны, что вызывают у меня негодование, и я, пользуясь случаем, сообщаю о вашей некомпетентности глубокоуважаемому маркизу де ла Энсенаде.

— Я больше не собираюсь выслушивать ваши оскорбления! — Слова Раваго настолько возмутили Тревелеса, что ему даже изменила его обычная выдержка и он начал говорить на повышенных тонах.

— Я требую, чтобы вы оба были более сдержанными! — решительно вмешался де Сомодевилья. — Вы ведете себя так, что уже начинаете привлекать внимание окружающих людей. Это, как мне кажется, не самая лучшая форма обсуждения тех щекотливых вопросов, которые нам, так или иначе, придется решать. Давайте будем разговаривать в более уважительной манере.

Сделав паузу, он обратился к священнику:

— Отец Раваго! Судя по вашим высказываниям, вы считаете, что мы ведем расследование совсем не так, как следовало бы. А какие у вас есть основания для подобных заявлений? Если они у вас и в самом деле имеются, то сообщите нам, на что именно, по вашему мнению, нам следовало бы обратить внимание.

— На этих чертовых масонов! — Раваго поспешно перекрестился. — Вчера я узнал, что неделю назад скончался Уилмор. — Услышав эту новость, де ла Энсенада и Тревелес удивились, так как им об этом до сих пор ничего не сообщили. — Обстоятельства его смерти епископ Перес Прадо предпочел не разглашать, однако, как мне кажется, эта смерть была отнюдь не случайной.

Сделав паузу, он придвинулся ближе к своим собеседникам, чтобы никто из окружающих не смог подслушать их дальнейший разговор.

— Вчера мы с ним довольно долго разговаривали. Даже после того, как я прямо выразил желание узнать об обстоятельствах смерти Уилмора, Прадо не захотел даже сообщить мне содержание своего последнего разговора с ним.

— Меня отнюдь не радует, что меня не поставили об этом в известность, — перебил его Тревелес, — однако еще хуже то, что Уилмор, возможно, дал какие-то показания, относящиеся к данному делу, и никто не сообщил мне, что в них содержится. А вдруг он признал свою причастность к взрывам?

— Думаю, он и в самом деле к ним причастен, потому что — и вам известно об этом так же хорошо, как и мне, — он хранил полное молчание во время допросов, хотя они были подчас и довольно жесткими. Хотя он ни в чем и не признался, его поведение косвенным образом подтверждало, что он так или иначе причастен к обрушившимся на нас недавно трагическим событиям.

Шумок, пробежавший среди стоявших на площади людей, возвестил о прибытии кареты с невестой.

Те несколько секунд, которые еще оставались у Раваго для завершения этого разговора, он использовал для того, чтобы подкинуть своим собеседникам одну мысль и заставить над ней задуматься.

— Вам не кажется, что у масонов вполне достаточно оснований для того, чтобы устроить эти взрывы и тем самым одним махом отомстить всем государственным институциям, которые приложили руку к запрещению масонства? Лично мне очень даже кажется! — Он сделал паузу. — Поэтому вам следует обратить особое внимание не только на трактирщиков, — Раваго скользнул взглядом по алькальду Тревелесу, — но и на бывших членов масонских лож.

Беатрис грациозно шла по усыпанному лепестками роз проходу среди толпы людей — в платье из белого шелка, под руку со своим приемным отцом Франсиско, графом де Бенавенте, в вуали, почти не скрывающей ее юную красоту. Глядя на Беатрис, Мария Эмилия почувствовала, что у нее сильно заколотилось сердце: она представила, какие чувства испытывал бы ее покойный сын Браулио, если бы он был жив и присутствовал бы сейчас при этой сцене. Опережая других приглашенных на обряд бракосочетания, Мария Эмилия устремилась к дверям храма вслед за женихом и невестой. После похорон Браулио ей до сих пор так и не удалось пообщаться с Беатрис, а ведь она так много хотела ей сказать: что дает ей свое благословение, что испытывает к ней самые теплые и дружеские чувства, что всецело понимает ее, — несмотря на то что происходящее сейчас событие причиняло Марии Эмилии нестерпимую боль.

Их взгляды встретились. Невольно устремившись друг к другу, они крепко обнялись — быть может уже в последний раз. Белый цвет свадебного платья Беатрис, символизирующий ее новую жизнь, очень контрастировал с черным цветом траурного одеяния Марии Эмилии, являющимся своего рода символом оставшегося позади прошлого.

Беатрис шепнула Марии Эмилии, что хотела бы видеть рядом с собой совсем не того человека, с которым ей предстояло сегодня пойти к алтарю. Никто никогда не сможет вытеснить из ее сердца Браулио. Мария Эмилия слушала шепот Беатрис, но эти слова мало утешали ее. Беатрис заплакала. Никто этого не заметил, только Мария Эмилия, которая, приподняв вуаль Беатрис, осушила ее слезы поцелуями. Потом Беатрис говорила еще какие-то слова, однако Мария Эмилия, разволновавшись, уже не понимала их смысла, но сохранила их в памяти и в сердце как драгоценное сокровище. Она хорошо запомнила, что Беатрис — очень быстро и очень тихо — сказала ей, что Браулио продолжает жить внутри нее. Мария Эмилия не поняла, что означают эти слова, однако инстинктивно почувствовала, что они имеют огромное значение, и осознание этой значимости еще больше объединило двух женщин.

Затем Беатрис отошла от Марии Эмилии, и та посмотрела ей вслед, подумав, что вот идет совсем еще юная девушка с хрупкой фигуркой, но с большим сердцем и огромной волей. Она задумалась, что же могло выработать в Беатрис такую внутреннюю силу и уверенность в себе, если ей за ее такую недолгую жизнь довелось столкнуться со столькими несчастьями. Еще будучи маленькой девочкой, она уже лишилась своих родителей: ее мать была убита прямо у нее на глазах, а ее отец умер в тюрьме — по-видимому от отчаяния и безысходности.

Мария Эмилия невольно думала о том, какой же сильной должна быть эта шестнадцатилетняя девочка, если она сумела пережить не только гибель родителей, но и гибель своей единственной любви — Браулио. Теперь она твердо шагала навстречу своей новой судьбе — очевидно совершенно для нее безрадостной, — не чувствуя страха и будучи готовой выдержать то, что она, Мария Эмилия, выдержать бы не смогла.

Мария Эмилия завидовала благоразумию и силе характера Беатрис. За эти секунды ожидания, показавшиеся ей часами, она поняла, что в свои тридцать пять лет она до сих пор еще почти ничему не научилась. Делая свою пропащую жизнь еще более пропащей, она вот уже две недели ежедневно — и с безумной страстью — отдавалась давнишнему другу своего ныне покойного мужа, ставшему по воле случая ее любовником, — капитану корабля Альваро Пардо Ордуньесу. От него несколько лет не было никаких вестей, а затем он — через неделю после смерти Браулио — вдруг появился на пороге ее дома, тем самым выполнив когда-то данное ей обещание.

Этот моряк, которого удивил и столь неожиданно страстный прием со стороны Марии Эмилии, и тот факт, что она еще отнюдь не утратила своей красоты и привлекательности, рьяно принялся удовлетворять все ее желания и буквально дневал и ночевал в ее спальне.

После его появления Мария Эмилия уже не узнавала сама себя. Ее почему-то не смущало ни то, с каким пылом она отдавалась Альваро, ни то, что тем самым она обманывала Хоакина Тревелеса. Ему она в свое время отказывала в тех удовольствиях, которые теперь с такой легкостью предоставляла другому мужчине.

Впервые в жизни она стала поступать совершенно безрассудно, не задумываясь над возможными последствиями своих поступков и всецело отдаваясь инстинктам.

Если первый раз она отдалась ему всего лишь через несколько минут после его появления у нее в доме — причем без каких-либо уговоров, без объяснений, без расспросов о причинах его появления в Мадриде, — то последний раз это произошло сегодня утром. Она сдалась лишь после отчаянного спора с ним, потому что своими приставаниями он едва не помешал ей своевременно подготовить платье, в котором она собиралась пойти на свадьбу Беатрис.

Мария Эмилия осознавала, что подобным поведением может погубить себя, но ей было все равно. Появление Альваро возбудило в ней безрассудное стремление испытывать физическое наслаждение, этим она компенсировала душевную боль, терзавшую ее непрерывно. Она, конечно, понимала, что, бросаясь в объятия Альваро, рискует уничтожить свои отношения с Хоакином — чего она ни за что на свете не хотела бы, — однако уже не могла удержаться от желания еще и еще раз почувствовать прилив жизненных сил, который она ощущала в объятиях своего любовника.

Только ее подруга Фаустина знала о том, что с ней происходит, и упрекала ее за то, что она ради какого-то временного утешения ставит под угрозу свои отношения с человеком, которым очень дорожит. А еще Фаустина говорила, что если Мария Эмилия будет и дальше вести себя таким же образом, то может постепенно дойти до сумасшествия.

Мария Эмилия знала, что ее подруга права, однако находила в такой беспутной жизни нечто исключительное, такое, что вносило в ее существование хотя бы относительное равновесие, избавляя от ранее терзавших ее сомнений. Ей было трудно дать этому объяснение, однако она знала, что к этому новому и спасительному для нее осознанию она пришла именно посредством разрушения того, что раньше считала обоснованным и правильным. Ей казалось, что она должна подвергнуть свои истинные чувства высшей степени риска, чтобы понять, какое значение они имеют для нее.

Она взяла Хоакина под руку, не чувствуя при этом ни малейших угрызений совести. Ее подлинной жизнью был именно он.

Мария Эмилия улыбнулась Беатрис, которая оглянулась на нее, прежде чем войти в церковь. Эта улыбка была своего рода последним проявлением понимания и нежной привязанности перед тем, как Беатрис сделает шаг навстречу ожидающей ее нелегкой судьбе.

Через узкую щель между плотными шторами главной спальни пробивался слабый свет висевших на фасаде дворца герцога де Льянеса фонарей. Беатрис, лежа в своей новой кровати, грустно смотрела куда-то в пустоту. Рядом с ней спал герцог, утомленный из-за физического напряжения, которое он испытал, овладевая своей молодой женой.

По щекам Беатрис текли слезы: она с отвращением вспоминала о физической близости со своим престарелым мужем, которому ей пришлось отдаться.

Когда она, повинуясь супружескому долгу, гладила его кожу, она воображала, что ласкает Браулио, а когда герцог ее целовал, она представляла себе губы своего погибшего возлюбленного. Ласки герцога вызывали у нее отвращение, еще более усиливаемое противным запахом его пота. Тем не менее Беатрис старалась показать, что получает от этой близости удовольствие, чтобы потом делать вид, что она забеременела именно от герцога.

Воспоминания об уже закончившемся мучительном дне не давали ей заснуть. Впрочем, ей казалось, что этот день пролетел довольно быстро. Церемония бракосочетания, банкет во дворце, поздравления гостей, танцы — все это промелькнуло, как во сне, словно эти события происходили не с ней, а с кем-то другим.

Она всячески напрягала в этот день свое воображение, мысленно представляя себе, что человек, который стоит рядом с ней, за которого она выходит замуж, — не герцог де Льянес, а Браулио. Только благодаря таким фантазиям она и смогла выдержать эту мучительную церемонию.

А теперь, лежа под простынями в совершенно чужом для нее доме, Беатрис чувствовала себя необычайно одинокой и растерянной, размышляя над тем, какой будет ее жизнь в качестве супруги Карлоса Урбиона. Она уже не могла вести себя, как ребенок, — теперь она была замужней женщиной. А те немногие люди, которых она любила и которые могли бы ее поддержать, либо уже умерли — как ее родители и Браулио, — либо находились далеко от нее — как ее приемная мать Фаустина и подруга Фаустины Мария Эмилия.

Перед тем как заснуть, Беатрис подумала о том, что началась новая глава в ее жизни, которая, вполне возможно, будет еще ужаснее, чем предыдущие главы.

Она с материнской нежностью погладила свой живот, желая почувствовать зародившуюся в ее чреве новую жизнь, а затем закрыла глаза и вскоре уснула.

Хоакин Тревелес решил окончательно разорвать свои отношения с Марией Эмилией, после того как подтвердились возникшие у него подозрения.

Он и так уже слишком долго мирился с присутствием Альваро в доме своей возлюбленной.

Когда этот моряк там появился, Мария Эмилия объясняла его присутствие давнишней дружбой, которая якобы ее с ним связывала. Именно эта дружба стала оправданием пребывания Альваро в ее доме, а также оправданием той радости, которую она выражала по поводу его появления.

Поначалу Хоакин отнесся к приезду старого друга Марии Эмилии весьма позитивно, так как подумал, что этот человек окажет ей поддержку в тот тяжелый период в жизни, который она сейчас переживала. Хоакин еще больше уверился в этом мнении, когда увидел, насколько вскоре улучшилось душевное состояние Марии Эмилии.

Однако его доверие к ней начало ослабевать, когда он стал замечать нюансы, от которых его зародившиеся сомнения переросли в серьезные подозрения. У Тревелеса очень быстро вызвала негодование непринужденная и даже развязная манера поведения Альваро в обществе Марии Эмилии. А еще его удивила непонятная и неприятная для него отчужденность, которую стала проявлять Мария Эмилия по отношению к нему, Хоакину. Однако, несмотря на все это, Хоакин по-прежнему доверял ей — до сегодняшнего вечера.

Через несколько дней после свадьбы Беатрис и герцога де Льянеса Хоакин, Мария Эмилия и Альваро в очередной раз ужинали втроем. Именно за этим ужином Хоакин заметил заговорщические взгляды, которые время от времени бросали друг на друга Мария Эмилия и Альваро. Он почувствовал в этих взглядах нечто гораздо большее, чем обычную взаимную симпатию старых друзей. Не выдержав двусмысленности своего положения, Хоакин во время следующего визита в дом Марии Эмилии задал ей прямой вопрос, желая раз и навсегда развеять свои сомнения. К его удивлению, она не стала его успокаивать, а лишь заплакала — молча, отчужденно и, похоже, не испытывая угрызений совести. Хоакин почувствовал, что земля уходит у него из-под ног. Его болезненно ранило не только то, что его обманули, но и красноречивое молчание женщины, которую он любил и которой верил. А потому единственное, что ему оставалось в подобной ситуации сделать, — расстаться с этой женщиной раз и навсегда.

— Я не хочу тащить тебя за собой, падая в пропасть, Хоакин, потому что я тебя люблю! — сказала Мария Эмилия, когда он решительно двинулся к выходу.

— Я тебе верю, Мария. — Он уже не смотрел на нее с такой страстью, как раньше. — Однако я не способен делить любовь так, как это делаешь ты. Будет лучше, если мы расстанемся.

Когда Хоакин, вернувшись к себе домой, уже лежа в постели, стал размышлять над происшедшим, эти его последние слова снова и снова отдавались эхом в его мозгу и не давали ему заснуть. Но сколько бы он ни думал о Марии Эмилии и сколько бы ни пытался оправдать ее поведение тяжелейшей душевной травмой, которую она пережила в связи с гибелью сына, его мысли неизменно возвращались к тому, что она нашла себе утешение в интимной близости с другим мужчиной, а не с ним, Хоакином.

Хоакин Тревелес был стойким человеком, привыкшим по роду своей деятельности сталкиваться с различными проявлениями человеческой жестокости: и с самыми гнусными подлостями, на какие только способен человек, и с жуткими преступлениями, и с немыслимыми поступками, совершаемыми людьми с больным воображением. Однако такая женская неверность показалась ему самым ужасным явлением из всех, с которыми он когда-либо в своей жизни сталкивался, а потому он горько заплакал — так, как не плакал уже много-много лет.

Наконец заснув и проспав всего лишь три или четыре часа, он проснулся от громкого стука в дверь. Судя по настойчивости тарабанившего в дверь человека, он, по-видимому, твердо решил, что не успокоится до тех пор, пока не добьется своего и не разбудит Тревелеса.

— Войдите! — крикнул Хоакин, приподнявшись на кровати.

Часы на стене показывали семь утра. Хоакин заснул очень поздно, а потому не выспался, и у него болела голова.

— Сеньор, извините, что бужу вас в такую рань, но к нам только что явился ваш старший помощник в сопровождении целого отряда стражников. Он сказал мне, что ему нужно срочно с вами поговорить.

Хоакин хорошо знал своего ближайшего помощника, а также его — уже даже вошедшее в поговорку — благоразумие, а потому подумал, что раз уж тот решил явиться сюда в столь ранний час и разбудить его, Тревелеса, то, значит, у него и впрямь есть какое-то безотлагательное дело.

Тревелес быстро оделся, а затем достал пистолет, хранившийся у него в комнате в ящике комода. Засовывая пистолет за пояс, он напряженно размышлял над тем, какое же срочное дело привело сюда его помощника. Ему очень не хотелось, чтобы это было еще одно убийство, — потому что тогда ему опять пришлось бы чувствовать на себе напряженные взгляды королевских министров, — однако интуиция подсказывала ему, что речь сейчас пойдет именно об убийстве.

Он спустился в прихожую и увидел своего помощника.

— Мы только что получили показавшиеся нам правдоподобными сведения о возможном местонахождении трактирщиков, находившихся в тот вечер у дворца Монклоа.

— Тогда мы немедленно туда едем. — Тревелес повернулся к своему мажордому. — Распорядитесь, чтобы оседлали моего коня. — Он снова посмотрел на помощника. — А вы пока расскажите мне обо всем поподробнее.

Из рассказа своего помощника Тревелес узнал, что этой ночью был задержан человек, устроивший в своем доме таверну и незаконно торговавший там вином. На него донесла его соседка, которой надоело слышать каждую ночь громкие крики, а наутро обнаруживать, что возле ее дома на земле в лужах мочи валяются вдрызг пьяные гуляки.

Хоакин сердито поморщился: его интересовали совсем другие подробности — и тогда его помощник перешел к самому важному.

— Когда его допрашивали, никому из ночной смены даже и в голову не пришло задать ему вопросы о находящихся под подозрением трактирщиках. Однако он сам себя выдал, заявив, что лично он не причастен к взрывам во дворце, но при этом знает, как найти вероятных виновников этих взрывов. Ими, по его словам, вполне могут быть два известных ему брата.

— Но если никто не вменял ему в вину участие в этом преступлении, с какой стати он дал такие показания?

Появившийся мажордом сообщил Тревелесу, что его конь уже оседлан и стоит у крыльца.

— Этот человек сказал, что у него брали в аренду повозку с большим запасом вина и еды двое его знакомых, одного из которых зовут Силерио. Он не знал, для какой цели она была им нужна, однако согласился предоставить им эту повозку, потому что они дали ему много денег, когда брали у него повозку, и еще больше, когда возвратили ее. Поначалу он ни о чем не догадывался, однако позднее, услышав о том, что во взрывах подозревают каких-то никому не известных трактирщиков, подумал, что, наверное, это и есть те два брата. Хотя он имел лишь косвенное отношение к взрывам во дворце, его начала мучить совесть, однако он не решился пойти и обо всем рассказать, потому как опасался, что тогда станет известно о том, что он незаконно держит трактир. — Тревелес и его помощник сели на лошадей и поехали к воротам. — По его заявлениям, угрызения совести и были той основной причиной, по которой он нам обо всем рассказал. Впрочем, он, конечно же, попросил нас за это освободить его от ответственности за незаконную торговлю вином.

— Замечательные новости!

Тревелес уже представлял себе, как его будут хвалить члены правительства, — а может даже и сам король! — когда он сообщит им о задержании тех, по чьей вине произошли кровавые события во дворце Монклоа.

— Так куда мы теперь едем?

— Адрес, который он нам дал, — довольно неточный, но, думаю, мы разберемся. Нам нужно поехать по дороге на Вальекас и примерно в половине лиги от Мадрида попросить на расположенном там зерновом складе показать нам, по какой дороге ехать дальше, чтобы попасть на ближайшую кузницу. Именно на этой кузнице живут и работают наши подозреваемые!

— Ну так поехали! Надеюсь, мы сможем быстро туда добраться.

В столь ранний час на улицах Мадрида было еще мало повозок и прохожих, и поэтому отряду во главе с Тревелесом удалось проскакать через город с большой скоростью. Лишь на двух перекрестках им пришлось расчищать себе путь криками: «Дорогу алькальду королевского двора!» Вскоре они оставили за спиной центральную часть Мадрида, уже подъезжали к воротам, через которые в столицу попадали все те, кто направлялся сюда с востока Испании.

Обитель Кристо-де-ла-Олива являлась самой крайней восточной точкой города, за которой не было уже ничего, кроме сельскохозяйственных угодий и отдельно стоящих работных домов.

Узкая дорога, начавшаяся сразу за обителью, постепенно все больше заполнялась повозками, ежедневно направляющимися на мадридские рынки с фруктами и овощами, собранными в садах и на огородах, которые непрерывно тянулись вдоль дороги.

Тревелес нетерпеливо скакал вперед, надеясь, что предстоящая напряженная работа ослабит»— по крайней мере частично — боль от разрыва с Марией Эмилией.

К сожалению, ему было очень мало известно о тех людях, которых он намеревался арестовать: только то, что они — братья и что одного из них зовут Силерио. Ничего больше задержанный сегодня ночью человек о них не сообщил.

Тревелесу и его спутникам приходилось скакать все медленнее и медленнее, потому что встречное движение постепенно становилось более интенсивным. Иногда им даже приходилось останавливаться. Возницы повозок то и дело зыркали на нетерпеливых всадников: им было очень интересно, куда так ретиво скачут эти вооруженные люди.

Наконец Тревелес и его подчиненные увидели амбар и спросили там, по какой дороге им следует ехать, чтобы добраться до кузницы. До нее, к счастью, оказалось не больше мили, и они еще издалека заметили стоявшее на дне неглубокой лощины здание кузницы и находившееся рядом с ней скромное одноэтажное жилое строение. Вокруг не было видно ни души.

Тревелес и его подчиненные спешились и, привязав лошадей к расположенным неподалеку старым дубам, молча, с оружием наготове окружили кузницу и жилое строение. Они заняли позиции у всех дверей и окон обоих зданий, чтобы никто не мог улизнуть. Тревелес лично проверил, как расставлены его люди, и лишь затем вошел в кузницу в сопровождении двоих стражников.

Многочисленные щели в деревянных стенах этого строения пропускали тысячи солнечных лучей, в результате чего внутри помещения возникла причудливая игра света. Здесь было много скамеек, подставок, а в углу виднелась огромная погасшая печь. А еще в этом помещении было очень тихо. Тревелес жестом показал одному из стражников открыть единственную имевшуюся здесь дверь, ведущую, по-видимому, в какую-то маленькую комнату. Но и в этой комнатушке никого не оказалось. Там стояли лишь две убогие кровати и ощущался сильный запах пота.

Тревелес и сопровождавшие его стражники вышли из кузницы и направились к жилому строению, дымившая труба которого давала основания полагать, что уж там точно кто-то есть. Они настороженно обошли вокруг хижины, присматриваясь к стенам. Затем стражники встали с обеих сторон двери, а Тревелес решительно в нее постучал.

Дверь открыл мужчина средних лет. На его лице тут же появилось смешанное выражение удивления и страха: он никак не ожидал столкнуться лицом к лицу с вооруженными людьми.

— На пол! — Этот приказ произнес угрожающим тоном стоявший прямо перед дверью человек с сухощавым лицом, скошенным подбородком и выступающими скулами.

Мужчина немедленно повиновался, а затем спросил, что им от него нужно.

— Назовите свое имя и род занятий алькальду королевского двора. — Помощник Тревелеса надавил на спину мужчины ногой, чтобы заставить его лежать неподвижно.

— Меня зовут Клаудио. Я всего лишь простой кузнец и сейчас теряюсь в догадках, что же могло привести вас в мой дом.

— Мы разыскивали вас как подозреваемого в совершении убийства. Где ваш брат Силерио? — Не дожидаясь ответа, Тревелес приказал своим подчиненным войти в помещение и схватить второго подозреваемого.

— Убийства? — У кузнеца вдруг так пересохло во рту, что ему даже стало трудно говорить. Он несколько секунд молчал, собираясь с мыслями. — У меня нет никакого брата!

Человек, ногой прижимавший кузнеца к полу, больно пнул его в бок.

— Цыгане уехали отсюда сегодня рано утром, — сказал кузнец и тут же получил еще один удар, который заставил его закашляться.

— О каких еще цыганах вы говорите? — недоуменно спросил Тревелес. — Мы ищем двоих подозреваемых, и вы, по всей вероятности, один из них. Советую вам не отпираться и немедленно рассказать нам все, что знаете!

— Я могу подняться с пола?

— Если не будете делать никаких глупостей.

— Обещаю, что не буду.

Перепутанный кузнец поднялся на ноги и тут же сморщился от боли, почувствовав, как ему в бок уперся острый клинок.

— До сегодняшнего дня у меня здесь работали два брата-цыгана — по-видимому как раз те, которых вы разыскиваете.

Один из стражников тут же дал кузнецу хорошую затрещину:

— Разговаривайте с алькальдом с должным уважением!

— Расскажите о них поподробнее. — Тревелес жестом показал стражнику больше не трогать кузнеца. — Почему они уехали? И куда?

— Причины я не знаю. Я могу лишь сообщить, что вчера вечером они мне сказали, что уезжают в Мадрид и поэтому, начиная с сегодняшнего дня, уже не работают в моей кузнице.

— А вы уверены в том, что они цыгане?

Тревелес подумал, что никому пока даже и в голову не приходило, что к взрывам во дворце Монклоа могли быть причастны цыгане. А еще он вспомнил о резких упреках, высказанных в его адрес во время свадьбы Беатрис королевским исповедником Раваго, и ему захотелось как можно быстрее снова встретиться с Раваго, чтобы в пух и прах развеять его доводы и тем самым поубавить спесь.

— Абсолютно уверен!

Кузнец понимал, что за соучастие в убийстве у него могут быть большие неприятности. А дело в данном случае было, видимо, весьма серьезным, если им занимался сам алькальд.

— А можно узнать, что они натворили?

— Давайте ограничимся тем, что вы расскажете нам о них все, что знаете. Остальное вас не касается.

Клаудио задумался, решая, как ему в этой ситуации следует поступить. Он вполне мог помочь алькальду, рассказав ему о возможном местонахождении братьев-цыган, — ибо он догадывался, где они сейчас могут находиться, — а мог и придержать язык за зубами. Поразмыслив, он решил, что, если алькальд не предложит ему каких-нибудь существенных стимулов для того, чтобы он выдал цыган, — а к этим людям кузнец, кстати, относился вполне уважительно, — он не станет ему помогать.

— Они появились здесь примерно два года назад и попросили приютить их и дать им работу. Зовут их Тимбрио и Силерио, а фамилия их — Эредиа. Я был знаком с ними раньше — еще с той поры, когда у них имелась собственная кузница в селении, расположенном неподалеку отсюда. Поскольку они пользовались хорошей репутацией, я без колебаний взял их к себе, и они находились здесь до сегодняшнего утра.

— А вы разве не знаете, что приютить у себя цыгана и не сообщить об этом властям — это серьезное правонарушение?

Тревелесу не хотелось излишне давить на допрашиваемого, чтобы тот, чего доброго, не заупрямился и не перестал давать показания, однако он подумал, что слегка припугнуть его все-таки не помешает.

— Я этого не знал, — солгал кузнец. — Поймите, давая приют этим обездоленным людям, я поступал всего лишь как сердобольный христианин.

— Мне вы можете не рассказывать о своем милосердии. Лучше расскажите-ка нам, по какой причине и когда они покинули ваш дом, а кроме этого все, что может помочь нам установить их теперешнее местонахождение.

— Но в чем их обвиняют? — Кузнец предпринял последнюю попытку узнать от алькальда хоть какую-нибудь информацию, которая помогла бы ему выбрать один из двух вариантов своего дальнейшего поведения: держать язык за зубами или рассказать все начистоту.

— Еще раз повторяю, вас это не должно волновать. Расскажите нам все, что вы о них знаете, и больше ни о чем даже не заикайтесь.

Сам того не ведая, Тревелес определил выбор кузнеца.

— Они забрали свои немногочисленные пожитки и уехали сегодня на лошадях еще до рассвета. Насколько я знаю, они отправились в Мадрид — а больше, как я вам уже сказал, они мне ничего не сообщили. Поверьте, я говорю правду. Теперь я остался без рабочих рук, в которых очень нуждаюсь для выполнения многочисленных заказов. Однако, хотя я всячески пытался их удержать и попрекал тем, что в свое время их сильно выручил, а они отвечают мне неблагодарностью, они все равно не изменили своего решения и уехали, можно сказать, даже не попрощавшись. В общем, они меня сильно подвели. Я не знаю, где их можно найти.

— Хорошо, я вам верю. Однако предупреждаю, что, если у вас есть — или же появится — какая-нибудь информация о них и вы нам ее не сообщите, мы вас прибьем, как шелудивого пса.

Алькальд приказал тщательно осмотреть все помещения, чтобы попытаться найти там какие-нибудь предметы, которые помогли бы определить, где сейчас могут находиться братья-цыгане. Затем он сел на коня и приказал четверым из своих подчиненных следовать за ним в Мадрид. Первым делом он собирался отправиться в королевский дворец, чтобы встретиться там с Раваго и Сомодевильей.

Размышляя по дороге в Мадрид над последними событиями, Хоакин решил, что неожиданно возникшее предположение о причастности цыган к взрывам во дворце Монклоа изменит направление проводимого им расследования, позволит отказаться от других версий и сконцентрироваться на одной, в результате чего удастся быстрее раскрыть преступление. Так или иначе, ему стали известны имена подозреваемых, а значит, этих цыган теперь будет намного легче разыскать. И вдруг Хоакин вспомнил о своем разрыве с Марией Эмилией, и на душе у него стало очень тяжело. Умом он, конечно, понимал, что поступил правильно, однако сердце не хотело мириться с тем, что он потерял эту женщину навсегда. Он попытался представить себе, как она себя чувствует после их вчерашнего разговора.

— Убирайся из моей постели! — Мария Эмилия заворочалась под простынями, отодвигаясь от Альваро, который только что вошел в ее спальню и прилег на кровать. — Я уже сказала тебе вчера, что между нами все кончено. Оставь меня и ступай в свою спальню!

Она попыталась подняться с кровати, однако руки моряка обхватили ее за талию и удержали.

— Ну как ты можешь требовать, чтобы я ушел, если я сгораю от страсти к тебе? Не мучай себя. Вот увидишь, со мной ты позабудешь обо всех своих невзгодах.

Он притянул ее к себе и начал целовать в шею.

— Нет, этого не должно быть… Не должно… — Их губы встретились, и ее сопротивление ослабло. — Мы совершаем ошибку, Альваро.

Он начал стаскивать с нее через голову ночную рубашку, не обращая внимания на протесты.

— Самую сладостную ошибку из всех, которые я когда-либо совершал.

Мария Эмилия закрыла глаза, в очередной раз бросаясь в это безумие. Альваро только что вновь пробудил неподвластную разуму часть ее женской натуры и тем самым на время подавил в ней способность к здравому мышлению. По правде говоря, ей очень нравилось заниматься с ним любовными утехами, она ежедневно чувствовала потребность в этом, хотя и понимала, в какую пропасть катится.

Когда ее тело начало ощущать физическое удовольствие, ее совесть скукожилась и спряталась где-то глубоко внутри нее, а рана, разделявшая ее душу на две части, стала еще более глубокой.

В это раннее утро, отдаваясь Альваро, она отчетливо увидела перед собой лицо своего возлюбленного Хоакина и горько заплакала. Слезы расползались по ее лицу, смешиваясь с потом Альваро. Это было самое настоящее безумие: она плакала по своей утраченной любви и при этом наслаждалась физической близостью с чужим для нее человеком.

Наконец физическое блаженство достигло апогея, и она вообще забыла обо всем на свете и впала в забытье — до тех пор пока не очнулась от громких криков, доносившихся с улицы. Мария Эмилия поднялась с постели и, абсолютно голая, раздвинула плотные шторы на окне своей спальни, чтобы посмотреть, чем же вызван такой галдеж.

Прямо напротив окна, на одном из балконов, опоясывавших фасад дворца, в котором поселилась после свадьбы Беатрис, Мария Эмилия увидела то, что стало причиной этого шума.

Альваро, подойдя к Марии Эмилии и встав с ней рядом, накинул ей на плечи простыню и обнял ее, словно пытался защитить от жуткой сцены, виновником которой, казалось, мог быть сам дьявол.

— Боже милосердный! Это же герцог де Льянес…

Мария Эмилия с трудом оторвала взгляд от полуголого тела, распятого на кованых железных прутьях балконной решетки, и, представив себе, что подобная участь могла постигнуть и Беатрис, рухнула без сознания на пол.

И было из-за чего: кишки старого герцога свешивались до его колен, вывалившись из огромной треугольной раны в животе.

— Обрежьте веревки, которыми он привязан к балкону, и затем осторожно затащите его внутрь! Я не могу допустить, чтобы он оставался здесь, под взглядами зевак.

Алькальд Тревелес давал распоряжения своим подчиненным, находясь в главной спальне резиденции герцога. Стоявший рядом с ним де Сомодевилья не мог скрыть замешательства, которое охватило его при виде такого варварства, совершенного в отношении одного из его самых преданных сторонников — дона Карлоса Урбиона, герцога де Льянеса, — причем всего лишь через неделю после его свадьбы. К счастью, убийца ограничился расправой над герцогом и оставил в живых его супругу Беатрис. Ее он просто отволок в соседнюю комнату, так сильно ударив по голове, что она долгое время находилась без сознания.

Тревелес и де Сомодевилья только что приехали из дворца Буэн-Ретиро после срочной встречи, на которой настоял Тревелес. Она была посвящена неожиданно возникшему предположению о возможной причастности цыган к трагическим событиям, происшедшим во дворце Монклоа.

Резиденция герцога де Льянеса

Мадрид. 1751 год

22 августа

Однако не успели они обсудить последствия, которые могла иметь эта новая версия, и выработать соответствующий план действий, как им сообщили о новом происшествии, случившемся этой ночью прямо в центре Мадрида.

— События выходят из-под нашего контроля, Тревелес.

Де ла Энсенада прикрыл рот платком, еле сдерживая приступ тошноты.

Четверо стражников внесли изуродованное тело старого герцога в спальню и положили его на пол, на чистую простыню.

Морщась от отвращения, один из них собрал, как мог, вывалившиеся кишки герцога и попытался поместить их обратно в живот.

— Мне необходимо немедленно уйти, чтобы лично сообщить королю об этом происшествии, — заявил де ла Энсенада, — но, как только вы сделаете здесь все необходимое, сразу же приезжайте ко мне, я соберу срочное совещание. С этими безобразиями нужно покончить — и как можно быстрее! — Он в последний раз посмотрел на истерзанный труп герцога. — Должен признать, что, даже если бы я не воспринимал это горе как свое, все равно считал бы, что это не просто преступление, а настоящий кошмар. Да, это самое ужасное преступление из всех, с которыми я сталкивался в своей жизни. Я чувствую себя крайне подавленным.

Тревелес с окаменевшим лицом удрученно рассматривал труп герцога. Его подчиненные молча стояли в ожидании распоряжений, наблюдая за своим начальником в полной уверенности, что он и на этот раз будет действовать умело и решительно. Профессия Тревелеса требовала, чтобы он не терял самообладания в подобных ситуациях, а потому он, как и во всех предыдущих подобных случаях, попытался отмежеваться от жуткой действительности и взглянуть на происшедшее как бы со стороны, не позволяя эмоциям возобладать над разумом.

Он внимательно осмотрел глубокие разрезы, идущие от грудной кости влево и вправо по животу, образуя своего рода треугольник. Основание этого треугольника, имевшее форму дуги, было все еще соединено с животом кожей, а вырезанная выше него плоть вывернута к низу живота. Через образовавшуюся огромную рану были видны желудок и часть печени, а также перепутавшиеся кишки. На теле герцога виднелись синяки и ссадины, которые, несомненно, нанесли ему убийцы.

Тревелес решил, что это убийство наверняка сопровождалось ожесточенной борьбой, а потому не могло быть такого, чтобы никто в доме не слышал шума. Однако допрошенные его подчиненными слуги утверждали обратное. А еще Тревелеса удивило то, что убийца умудрился пробраться в спальню никем не замеченный.

В соседней комнате находилась Беатрис со своей приемной матерью Фаустиной, которая, едва узнав о случившемся, сразу же прибежала сюда из своего — расположенного неподалеку — особняка. Прежде чем пойти непосредственно на место преступления, Тревелес несколько минут поговорил с Беатрис: во-первых, чтобы поинтересоваться, как она себя чувствует, и, во-вторых, чтобы задать ей несколько вопросов по поводу происшедшей трагедии. У бедняжки Беатрис на голове виднелась длинная рана, из которой сочилась кровь. Тем не менее она с удивительным хладнокровием и буквально на одном дыхании рассказала Тревелесу обо всем, что смогла вспомнить.

— Сегодня ночью я проснулась оттого, что почувствовала, как кто-то навалился на меня. Однако я так и не успела ничего увидеть. Нападавший — я понятия не имею, кто это был, — накрыл меня одеялом и ударил чем-то тяжелым по голове, отчего я надолго потеряла сознание. Когда я очнулась — уже на рассвете, — то увидела, что лежу на полу в другой комнате. Я вспомнила о том, что произошло ночью, и сразу же бегом бросилась в спальню. Там я увидела на балконе своего мужа, которого кто-то убил изуверским способом. Тогда я стала изо всех сил кричать, пока не прибежали слуги и не увели меня оттуда.

Когда Тревелес чуть позже ощупывал веревку, которой убитый герцог был привязан к решетке балкона, у него в голове настойчиво звучали слова Беатрис. Она сказала, обращаясь одновременно и ко всем, и ни к кому, прежде чем ее увели подальше от места преступления: «Ну почему на меня все время обрушиваются несчастья?»

Понимая, что Беатрис и в самом деле было из-за чего отчаиваться, Тревелес стал размышлять над мотивами, которые могли побудить убийцу выставить труп герцога на всеобщее обозрение. Глубоко задумавшись, он рассеянно посмотрел через дорогу — и вдруг увидел Марию Эмилию. Она мелькнула перед его взором всего лишь на миг, а затем исчезла за шторой. Хотя Хоакин и знал, что она живет в особняке, расположенном на противоположной стороне улицы, он даже и не подозревал, насколько близко находятся друг от друга окна спален Беатрис и Марии Эмилии. Удивившись тому, что Мария Эмилия, которую связывали с Беатрис и Фаустиной самые теплые дружеские чувства, до сих пор еще сюда не прибежала, Тревелес решил зайти к ней, как только закончит осмотр места происшествия.

Вернувшись в спальню, он сосредоточил свое внимание на трупе герцога, размышляя над странным совпадением: и на теле герцога, и на теле убитого иезуита Кастро были раны в виде треугольника. Конечно, трудно было связать это последнее преступление со взрывами во дворце герцога де Уэскара, прежде всего в силу их разной значимости и масштаба, а вот с убийством главы иезуитов это преступление явно перекликалось — использовался один и тот же символ, хотя и было вроде бы незначительное отличие, заставившее Тревелеса задуматься: у герцога основание треугольной раны не было ровным, как у Кастро, а представляло собой почти идеальную по форме дугу.

Тревелес стал перебирать в уме жуткие детали преступления, совершенного на берегу реки Мансанарес, и вспомнил о том, что у священника было вырвано сердце. Тогда ему захотелось проверить, а не вырезали ли что-нибудь и у трупа герцога, хотя на первый взгляд он ничего такого не заметил.

Подчиненные Тревелеса с удивлением увидели, как алькальд стал внимательно осматривать едва ли не каждый сантиметр трупа. Они никак не могли понять, зачем он это делает. Тревелес даже начал ковыряться во внутренностях убитого герцога, стараясь восстановить свои не ахти какие знания по анатомии и пытаясь определить, не отсутствует ли какой-либо из внутренних органов. Однако все внутренние органы были вроде бы на месте.

Тревелесу почему-то припомнился его разговор с Марией Эмилией. Тогда они пытались разобраться, какой смысл хотели придать преступники убийству иезуита Кастро. Хоакину было горько вспоминать о Марии Эмилии, особенно в подобной обстановке, но он призадумался над словами, которые она тогда произнесла, рассуждая о том, с какой целью преступники вырвали сердце иезуита.

«Посредством этого треугольника убийцы выразили послание, адресованное ордену иезуитов, и смысл этого послания заключается в их ненависти к ордену, который, как известно, почитает этот символ — символ священного сердца Иисуса».

Хоакин сел в кресло, пытаясь понять, чего же не хватает в этом преступлении, чтобы оно было похоже на убийство Кастро.

— Равносторонний треугольник в первом случае, дуга — во втором…

Он начал вслух перечислять сопоставимые особенности этих двух преступлений.

— Лицо убитого Кастро закрыли капюшоном, а труп герцога де Льянеса выставили на всеобщее обозрение, изображая распятие. Первый из убитых — священник, второй — видный представитель знати. У иезуита вырвали сердце, а у герцога… не вырвали ничего?

Каждый раз, когда Тревелесу при расследовании преступления не удавалось найти объяснения характерным деталям, его охватывало чувство беспомощности — особенно тогда, когда он находился буквально в паре метров от трупа жертвы, исследуя который, как он догадывался, можно было найти ответы на многие вопросы.

Понимая, что даже в собственных глазах выглядит нелепо, Тревелес, тем не менее, имел привычку представлять себе, что он разговаривает с уже мертвыми жертвами преступлений, задавая им вопросы и выслушивая их показания.

— Показания!.. — Это слово вертелось в его голове. — Если бы он мог дать мне показания…

И вдруг в его мозгу промелькнула догадка.

— Ну конечно же! И как мне это раньше в голову не приходило?..

Тревелес стремительно поднялся с кресла и подошел к трупу герцога. Нагнувшись, он — под изумленными взглядами всех присутствующих — начал расстегивать на трупе панталоны, бормоча себе под нос слова «показания» и «клятва». Приспустив панталоны, он радостно воскликнул:

— Так оно и есть!

Тревелес внимательно рассматривал то, что обнаружил. Убийца отрезал одно из яичек, стянув мотню выше веревочкой, — как это обычно делают при кастрации быков и других тягловых животных.

Если нанесение увечья имело какое-то символическое значение в извращенном рассудке преступника, то Тревелес, похоже, догадался, что означало отрезание яичка в данном конкретном случае. В древние времена, давая показания перед судом и произнося клятвы — хотя это и не было широко распространенной практикой, — мужчины брались рукой за свои яички в знак того, что они говорят правду.

Тревелес подумал, что вот и опять, как это бывало раньше, ему удалось получить от погибшего «показания»: он сопоставил различные — вроде бы никак друг с другом не связанные — детали и сделал умозаключение, позволившее ему разгадать мучившую его загадку.

Стражник, стоявший рядом с Тревелесом, с удивлением смотрел на половые органы убитого герцога, от которых было аккуратно отрезано одно яичко, и недоумевал, как алькальд смог об этом догадаться. Такая способность предвидеть вызывала у него восхищение. Ему невольно пришлось мысленно признать, что, хотя методы работы Тревелеса не всегда давали положительные результаты, алькальд, тем не менее, обладал особым даром — у него была удивительная способность находить улики и зацепки там, где другие не видели ничего. Да, алькальд был, без сомнения, гениальным сыщиком. Стражник искренне поздравил начальника со сделанным открытием.

— Теперь можно забрать отсюда труп и побыстрее отвезти его в больницу для проведения вскрытия. А еще давайте займемся допросом слуг, — сказал Тревелес.

Он приказал троим из своих подчиненных следовать за ним.

Соответствующим образом проинструктированный мажордом разделил всю прислугу на четыре равные группы, чтобы можно было допрашивать одновременно четырех человек. Поскольку всех слуг насчитывалось около двадцати человек, на проведение допросов должно было уйти не менее часа.

На первом этаже — прямо под спальней — находилась библиотека, огромные размеры которой позволяли Тревелесу и троим его подчиненным допрашивать каждую группу слуг в своем углу, не мешая друг другу.

Тревелес решил в первую очередь допросить личного слугу покойного герцога, а также мажордома, потому что именно эти двое могли лучше других знать, кто посещал герцога в последнее время. Первым из этих двоих допросу подвергся личный слуга герцога Он представлял собой живое воплощение страха и смятения. Ни от этого слуги, ни от мажордома Тревелесу не удалось добиться каких-либо сведений, которые могли бы помочь ему в раскрытии преступления. Эти двое никого ни в чем не подозревали и не имели ни малейшего понятия, по какой причине герцога зверски убили. Слуга и мажордом подтвердили, что входная дверь была взломана, однако не сказали ничего вразумительного о возможных организаторах и исполнителях этого преступления или хотя бы о врагах их бывшего хозяина. Подчиненным Тревелеса также не удалось добиться от других допрашиваемых слуг сколько-нибудь полезных сведений. Получалось, что в течение ночи никто в доме не слышал ни малейшего шума и ни у кого не было каких-либо подозрений по поводу того, кто мог быть заинтересован в таком изуверском убийстве герцога.

Предчувствуя, что в ходе допросов слуг вряд ли удастся добиться каких-либо результатов, Тревелес на скорую руку допросил остальную прислугу из своей группы, а затем, выйдя из дворца, направился через дорогу к особняку, в котором жила Мария Эмилия Сальвадорес. Каким бы важным ни казался ему более обстоятельный разговор с Беатрис, Тревелес, учитывая то состояние, в котором находилась девушка, решил поговорить с ней позднее.

— Вы не могли бы сообщить своей хозяйке о моем приходе?

Открывшего дверь слугу очень удивила такая обходительность Тревелеса, который раньше захаживал в этот дом довольно часто и никогда не просил, стоя на пороге, сообщить Марии Эмилии о его приходе.

Хоакин остался ждать в прихожей и три раза глубоко вздохнул, стараясь подавить нервное напряжение. Сегодняшнее преступление, совершенное через такое короткое время после двух предыдущих, произвело на него гнетущее впечатление. А сейчас — того хуже — ему предстояло увидеться со своей возлюбленной, с которой он разорвал отношения менее недели назад. Хоакин очень сомневался, что, когда окажется с ней лицом к лицу, сумеет вести себя как ни в чем не бывало. Он все еще ее любил, а потому заранее знал, какие мучительные переживания может доставить ему эта встреча. Однако ему было необходимо получить ее показания: возможно, у нее имелась какая-то информация, которая могла быть для него полезной. Тревелес серьезно относился к своей работе, и в случаях, подобных этому, чувство долга было для него важнее всех остальных его чувств.

— Привет, Хоакин. — Мария Эмилия еще толком не успела привести себя в порядок, и темные круги у нее под глазами говорили о том, что она явно не выспалась. — Извини, что принимаю тебя в таком виде. Давай поговорим в кабинете — или, может, пройдем в мою комнату, чтобы я могла одновременно и разговаривать с тобой, и приводить себя в порядок? Я чувствую себя такой разбитой…

— Решай сама, — ответил Хоакин. — Я, в общем-то, пришел ненадолго.

Поднимаясь по лестнице, Мария Эмилия мельком посмотрела Хоакину в глаза, пытаясь угадать, в каком душевном состоянии он пребывает. Хоакин отвел взгляд в сторону и попытался придать своему лицу выражение холодной деловитости.

— Убийство герцога де Льянеса — самое жуткое из всех убийств, с которыми я в своей жизни сталкивалась, — нарушила напряженное молчание Мария Эмилия, решив, что они с Хоакином, наверное, в этот момент думают об одном и том же. — У меня из головы не выходит бедняжка Беатрис: на нее опять обрушилось ужасное несчастье. Господи, ведь она всего лишь неделю пробыла замужем!

— Именно об этом я и пришел с тобой поговорить.

Они вошли в спальню, и Мария Эмилия направилась к туалетному столику, чтобы закончить укладку волос.

— Мне хотелось бы поговорить и о нас с тобой. — Мария Эмилия намеревалась еще раз попытаться выяснить отношения с Хоакином.

— Но ты же понимаешь, что я пришел сюда с другой целью. — Тревелес подошел к окну и посмотрел через него на фасад дворца герцога де Льянеса. — Мне необходимо знать, при каких обстоятельствах и когда ты увидела убитого герцога и не замечала ли ты сегодня утром — или, скажем, вчера или позавчера — чего-нибудь такого, что показалось тебе подозрительным.

— Я увидела в окно этого старика, привязанного к балкону, и сразу же упала в обморок, потому что у меня вызвала ужас мысль о том, что подобное могло случиться и с Беатрис. Чуть позже я, к счастью, узнала, что с ней все в порядке. Вот и все. Жаль, что я не могу тебе чем-то помочь.

— А в какое время ты его увидела?

Хоакин отвернулся от окна и, взглянув на кровать, с отвращением заметил, что простыни на ней сильно измяты. Он раздраженно подумал о том, что темные круги под глазами у Марии Эмилии, по-видимому, отнюдь не были следствием переживаний ни из-за разрыва с ним, Хоакиной, ни из-за зверского убийства герцога де Льянеса.

— Где-то около девяти. Я была в постели, и нас удивил громкий шум, доносившийся с улицы…

— Нас?! — гневно прервал ее Хоакин, подходя к ней ближе. — Я так мало для тебя значу, что даже после того нашего разговора ты опять бросилась в его объятия, как какая-нибудь…

Мария Эмилия с размаху дала Хоакину пощечину.

— Я не позволю тебе так со мной разговаривать! — Она подошла к двери и недвусмысленно распахнула ее настежь. — С этого дня между нами все кончено. Я свободная женщина и могу делать все, что хочу. А теперь, пожалуйста, уходи и оставь меня в покое!

Тревелес подошел к двери и, неожиданно закрыв ее изнутри, схватил Марию Эмилию за талию, притянул к себе и начал страстно целовать ее лицо. Она хотела вырваться, но он был сильнее ее.

— Оставь меня! Прошу, оставь меня! — Она попыталась оттолкнуть его, но у нее ничего не получилось.

Тогда она громко потребовала, чтобы он ее немедленно отпустил, но и это не произвело на Хоакина ни малейшего впечатления.

— Ты что, сумасшедший? Несколько дней назад ты заявил, что между нами все кончено, даже не выслушав моих объяснений, минуту назад ты метал гром и молнии, узнав, что я все еще живу с Альваро, и назвал меня шлюхой — а теперь вдруг лезешь со своими поцелуями! Я считала себя сумасшедшей, но, похоже, по сравнению с тобой я вполне нормальная.

— Да, я сумасшедший, но я сошел с ума из-за тебя. — Голос Хоакина был тихим, но говорил он твердо и решительно. — Я тебя люблю. — Он прижал ее к себе обеими руками и посмотрел ей в глаза. Его взгляд был полон мольбы.

— Ты такой странный… — Осознав, какие сильные чувства он к ней на самом деле испытывает, Мария Эмилия ощутила, что ее начинает охватывать внутренняя дрожь.

— Я понимаю, что ты сейчас переживаешь необычайно трудный и трагический период в своей жизни. Ты и сама не знаешь, что творишь, — сказал Хоакин. — Я сумасшедший? Да, я сумасшедший, потому что у меня голова идет кругом от всего того, что с нами происходит, — да и у тебя, насколько я понимаю, тоже. Но я позабуду обо всем этом, если ты сегодня же вышвырнешь из своего дома этого чертового моряка. Тогда — обещаю тебе — все снова станет на свои места.

Мария Эмилия молча впилась в Хоакина взглядом, напряженно размышляя над его словами и вспоминая последние события своей жизни. Ей показалось, что, стоя сейчас здесь, на этом мраморном полу своего дома, лицом к лицу с Хоакином, она снова стала такой, какой была раньше, и относится к Хоакину так, как и прежде, и между ними снова установилось взаимопонимание — без недоверия и подозрений. Она погладила его щеку и осознала, как много он для нее значит и какой он замечательный человек. Хоакин сумел примириться с таким поступком своей любимой женщины, какой вряд ли смог бы простить любой другой мужчина, и это произвело на Марию Эмилию очень сильное впечатление. Она невольно позавидовала его умению быть верным и с недовольством подумала о проявленной ею слабости. Тут же возненавидев себя за низменные желания по сравнению с высокими и чистыми чувствами Хоакина, она обняла его и заплакала — заплакала от любви.

— Я хочу умереть — прямо здесь, перед тобой! Я просто ничтожество! — Они крепко поцеловались и затем пристально посмотрели друг другу в глаза. — Почему так много боли, если есть любовь? И как мне понять себя, как снова обрести себя?

— С моей помощью. Выкинь из головы все сомнения и попытайся найти меня в окружающем тебя тумане. — Он погладил ее волосы. — После гибели Браулио ты стала совсем другой. А потом в твоем доме появился этот мужчина… Я знаю, что ты не могла контролировать свои поступки. — Хоакин хотел показать Марии Эмилии, что он ее понимает и что с его помощью она сможет вернуться к нормальной жизни.

— Побудь здесь немного и подожди меня, — с этими словами Мария Эмилия вышла из комнаты.

Хоакин почувствовал, что на душе у него стало легче; к нему вернулось его обычное хладнокровие и душевное равновесие. Он был уверен, что теперь все будет хорошо, потому что его любимая женщина снова принадлежит ему. И вдруг он вспомнил о совершенном сегодня ночью убийстве и о том, что ему нужно ехать на встречу с де ла Энсенадой.

Через несколько минут Мария Эмилия вернулась. Ее лицо излучало благодушие, на устах играла улыбка, а в глазах светилась радость.

— Он уедет прямо сегодня, а вместе с ним исчезнет и тот хаос, в котором я пребывала. — Она обняла Хоакина в полной уверенности, что теперь ее любви уже ничто не угрожает. И вдруг она вспомнила о первоначальной причине его прихода сюда. — Ой, извини, я такая забывчивая! Ты ведь, наверное, сейчас очень занят в связи с последним трагическим событием. У тебя уже есть подозрения, кто мог совершить это жуткое преступление?

Хоакин рассказал ей о своей неудавшейся попытке задержать новых подозреваемых в организации взрывов во дворце Монклоа, а затем описал ту жуткую сцену, которую он увидел во дворце герцога де Льянеса. Мария Эмилия тут же предположила, что у этого преступления есть определенное сходство с убийством иезуита Кастро.

— Похоже, что это одних рук дело.

— Да, конечно. Надругательство над обоими трупами, схожие треугольные раны на телах жертв, вырванное сердце у Кастро и отрезанное яичко у герцога, да и стремление к театральным эффектам в обоих случаях: одну жертву бросили на берегу реки, закрыв ей лицо капюшоном, а другую вообще распяли.

— Думаешь, оба эти преступления совершили цыгане?

— Вполне возможно, хотя до тех пор, пока мы их не поймаем и не выбьем из них признание, я не могу ни в чем быть уверенным.

— У цыган, несомненно, есть много оснований ненавидеть всех, кто в нашем государстве олицетворяет собой власть. Я имею в виду Церковь, правительство и высшую знать, потому что именно они поддержали печально известную идею уничтожить цыган, автором которой был маркиз де ла Энсенада, тем не менее остающийся нашим хорошим другом.

— Именно так, Мария Эмилия. Ты, безусловно, права, и я, можешь мне поверить, рассуждал точно так же — хотя, по правде говоря, мне до недавнего времени даже и в голову не приходило, что к этим преступлениям могут быть причастны цыгане.

— Но кем бы ни был убийца, тот факт, что герцога распяли, кастрировали и вырезали треугольник у него на животе, свидетельствует о том, что и это преступление что-то символизирует. Нужно попытаться понять, что именно, как мы сделали, когда говорили об убийстве Кастро.

Кто-то осторожно постучал в дверь, и Мария Эмилия крикнула, что можно войти.

— Пришла графиня де Бенавенте. — Слуга замер в ожидании распоряжений.

— Попроси ее войти сюда!

Хоакин тут же стал прощаться, ссылаясь на необходимость ехать на встречу с де ла Энсенадой.

— Мария Эмилия… — Фаустина с безутешным видом бросилась в объятия своей подруги. — Я оставила Беатрис с моим мужем и пришла повидаться с тобой. Я не знаю, что и думать. То, что произошло, — просто ужасно…

Мария Эмилия озабоченно посмотрела на Хоакина, понимая, что ему не терпится уйти.

— Я хочу рассказать тебе о своих страданиях, о том, что меня беспокоит. Беатрис не хотела выходить замуж за герцога, это мы знали, но тем не менее я никак не могу понять, почему столь ужасная смерть ее мужа не произвела на нее никакого впечатления. Она держится так невозмутимо, как будто это событие не взволновало, а, наоборот, успокоило ее.

— Как ты, наверное, догадываешься, мы как раз об этом сейчас и говорили, однако Хоакин только что сказал мне, что ему уже пора уходить. Позволь мне проводить его до двери, а затем я вернусь, и мы с тобой поговорим.

Прежде чем закрыть дверь, Мария Эмилия проводила взглядом Хоакина, сразу пустившего своего коня в галоп. Хотя происшедшее ужасное событие наполнило ее душу глубокой тревогой, она, тем не менее, чувствовала себя счастливой. Благодаря своему неожиданному примирению с Хоакином она чувствовала, что теперь к ней снова вернется душевный покой. Она безумно любила этого человека, восхищалась его силой духа. Хоакин смог понять и простить ее — чего она, конечно же, не заслуживала.

Гнедой конь Тревелеса даже не скакал — он почти летел по мощеным улицам города по направлению к дворцу Буэн-Ретиро, где Хоакина ждала очередная неприятная встреча с де ла Энсенадой и, конечно же, с Раваго.

Он чувствовал себя растерянным и изможденным. Несколько последних часов его душу терзали противоречивые чувства. Он никак не мог сконцентрироваться ни на одной из крутившихся в его мозгу мыслей, порождавших одни лишь вопросы.

Убийца, которого он ищет, в самом ли деле цыган? Или же он все-таки масон? Его примирение с Марией Эмилией — окончательное? Недавние жуткие преступления были совершены одним и тем же человеком или совершенно разными людьми?

— Маркиз де ла Энсенада сейчас находится у короля, однако королевский исповедник Раваго приказал привести вас к нему в кабинет, как только вы приедете. — Секретарь де ла Энсенады жестом показал Тревелесу следовать за ним в апартаменты королевского исповедника.

Тревелес лихорадочно размышлял над тем, в какой форме ему следует сообщить о недавних новостях и сделанных им, Хоакином, выводах. Ему приходилось учитывать, что его собеседником сейчас будет Раваго, который наверняка предпочтет не отказываться от своих предположений по поводу причастности к расследуемым преступлениям столь ненавистных ему масонов, а не де Сомодевилья, которому Хоакин обычно с большей раскованностью излагал свои умозаключения, какими бы неправдоподобными они на первый взгляд ни казались.

— Мы и впредь будем сталкиваться с все новыми и новыми смертями — до тех пор пока вы не схватите эти проклятых масонов! — заявил Раваго Тревелесу, даже не поздоровавшись.

О том, насколько Раваго был сейчас рассержен, можно было судить по его лицу: он так сильно нахмурился, что казалось, кожа у него на лбу вот-вот лопнет.

Тревелес сел напротив королевского исповедника, ничего не говоря в ответ, и стал ждать, как тот отреагирует на его молчание. Реакция, как он и предполагал, последовала незамедлительно.

— Вам что, нечего даже и сказать?

— Да нет, мне есть что сказать, и даже немало. Вот только не знаю, будет ли вам приятно это услышать.

— Силы небесные! Тревелес, вы и в самом деле думаете, что в моем возрасте еще существует что-то такое, что может меня неприятно поразить?

— А если, к примеру, я вам скажу, что взрывы во дворце герцога де Уэскара могли быть делом рук цыган?

— Это самая настоящая чушь! — Раваго изобразил улыбку, пытаясь скрыть свою растерянность. — И на основании чего у вас вдруг появилась эта невероятная догадка?

— Несколько дней назад, основываясь на полученной мною информации, я оказался в находящейся неподалеку от Мадрида кузнице, где, как выяснилось, жили и работали два брата-цыгана. Они взяли у одного из трактирщиков напрокат повозку и подъехали на ней к дворцу герцога де Уэскара во время бала. Нам не удалось их задержать, потому что они покинули эту кузницу незадолго до нашего приезда, однако я почти уверен в том, что, как только мы их схватим, преступление будет очень быстро раскрыто.

Произнеся эти слова, Тревелес с самодовольным видом посмотрел на королевского исповедника, ожидая увидеть на его лице признание достигнутого им, Тревелесом, успеха.

Раваго почесал голову, молча о чем-то размышляя. Затем он пристально посмотрел прямо в глаза Тревелесу — отчего тому стало не по себе — и, подперев рукой подбородок, устало вздохнул.

— Вам известно, чем занимается граф де Вальмохада? — Раваго заранее знал, что не получит на этот вопрос нужного ему ответа.

— Он генерал королевских войск, — ответил Тревелес, удивленный подобным вопросом, который, как ему казалось, не имел никакого отношения к их разговору.

— А кроме этого?

— Больше мне ничего не известно.

— Это, однако, не дает вам оснований вдаваться в такие абсурдные предположения. Цыгане!.. — Раваго презрительно покачал головой.

— Я не знаю, к чему вы клоните, однако я рассказывал вам не о каких-то там необоснованных предположениях. Мне уже известны имена и фамилии этих цыган и вероятные мотивы совершенных ими действий, кроме того, у меня есть описание их внешности.

— Выкиньте из головы все эти небылицы. Если не сто, то по крайней мере девяносто процентов цыган находятся сейчас на верфях военно-морского флота. Уверяю вас, у цыган нет ни возможности, ни необходимых средств, ни хотя бы достаточного уровня интеллекта для того, чтобы совершить подобные преступления. — Раваго открыл ящик стола и, вытащив оттуда папку для бумаг, положил ее на стол. — Еще раз спрашиваю: у вас есть какие-либо подозрения относительно того, чем еще мог заниматься граф де Вальмохада?

— Я вам уже сказал, что я этого не знаю. — Тревелесу лишь с трудом удавалось выносить унизительное отношение к себе Раваго. — Не знаю я и того, какое отношение может иметь этот человек к самому последнему преступлению — убийству герцога де Льянеса.

— Де Вальмохада вступил в общество масонов и в течение некоторого времени был там нашим соглядатаем! — высокомерно заявил Раваго.

— Я этого не знал.

— Похоже, вы вообще почти ничего не знаете, — насмешливо бросил Раваго, он явно испытывал наслаждение, издеваясь над своим собеседником.

— Попрошу вас избавить меня от этих неприятных упреков, и давайте лучше вернемся к теме нашего разговора.

— Хорошо. Начну с того, что введу вас в курс дела относительно роли де Вальмохады. Лет шесть назад он получил от маркиза де ла Энсенады поручение внедриться в близкие к масонам круги, чтобы затем попросить принять его в одну из масонских лож — а именно в мадридскую, — чтобы впоследствии можно было получить подробную информацию об их деятельности и их целях. Нас еще тогда начало беспокоить то, что масоны проникли в наиболее влиятельную часть высшего мадридского общества, а потому де Сомодевилья и я решили, что настало время внимательно присмотреться к этому тайному обществу и попытаться выяснить, каковы его истинные цели. Нам пришло в голову, что лучше всего было бы внедрить в ряды масонов кого-нибудь из наших людей, и оказалось, что для этой цели у нас есть вполне подходящий человек — граф де Вальмохада. Благодаря высокой должности в армии он должен был заинтересовать масонов, потому что, как мы уже знали, они всячески старались привлечь в свои ряды наиболее влиятельных представителей власти. В общем, приманка сработала. Графа посвятили в первую масонскую степень — ученика — в ложе «Три цветка лилии». Это стало нашим первым успехом, однако, к сожалению, на этом все и закончилось. — Раваго открыл папку, положенную им на стол. — Здесь находится подробный отчет, в котором описана странная церемония посвящения графа в масоны, а также имеются некоторые сведения относительно их символики и различных ритуалов. Нам также удалось узнать имена членов кое-кого из общества масонов — в том числе и вступивших в него влиятельных людей. Однако чего-то большего мы достичь не успели, потому что вскоре это общество было запрещено известным вам королевским указом, собрания масонов — которые они называют заседаниями — уже больше не проводились и больше у нас не было возможности использовать де Вальмохаду в качестве соглядатая. Наша ошибка заключалась в том, что мы слишком поздно внедрили в ряды масонов своего человека. Пытаться задержать выход королевского указа о запрещении масонства мы, конечно же, не стали.

— В общем, вся эта затея с внедрением в масонское общество де Вальмохады мало что дала; — Тревелес не мог упустить возможности уколоть Раваго.

— Не пытайтесь иронизировать — этим вы все равно ничего не добьетесь. Я, между прочим, могу помочь вам в вашем расследовании, если вы захотите принять мою помощь.

Хоакин молча посмотрел на своего собеседника. Хотя Раваго был одним из тех немногочисленных людей, которые могли вывести Тревелеса из себя, алькальд подумал, что Раваго в этом случае, пожалуй, прав.

— Хорошо. Я начну с кое-каких подробностей, относящихся к этому преступлению. Затем, если не возражаете, мы могли бы проанализировать, какие предположения можно сделать, исходя из этих деталей, относительно того, кто мог бы стоять за этим преступлением.

— Вот так-то лучше! — Раваго удовлетворенно хлопнул ладонью по столу.

Хоакин рассказал ему обо всем, что он обнаружил на месте преступления, и о жутких подробностях этого зверства — в частности о том, что герцога распяли на балконе и что в его животе вырезали огромное отверстие в виде треугольника. Затем алькальд, стараясь не хвалить самого себя, рассказал о своей догадке относительно отрезания части половых органов герцога, однако пока не стал излагать свои соображения на этот счет.

— Таким образом, мы снова наталкиваемся на треугольник, который уже видели на трупе Кастро, а также снова удален один из органов, — Раваго замолчал и несколько секунд о чем-то напряженно думал. — Благодаря усилиям де Вальмохады нам известно, что масоны почитают Единого Бога, являющегося первичным по отношению ко всем остальным богам. Они называют этого бога «Великий Архитектор Вселенной» или же «Великий Строитель Вселенной» — сокращенно «В. С. В.» — и изображают его в виде треугольника. Из рассказов графа мы знаем, что у общества масонов есть свое учение, которое преподносится новообращенным в виде символов или посредством аллегорий — которых, по-видимому, у них хоть отбавляй. Для посторонних людей они могут показаться совершенно нелепыми, и, по всей видимости, эти символы и аллегории приобретают определенный смысл только тогда, когда используются в той или иной масонской церемонии.

Раваго сделал паузу и затем громко спросил — то ли у Тревелеса, то ли у самого себя:

— Вам не кажется, что треугольник, вырезанный в груди Кастро, как раз и может быть символом пресловутого Великого Архитектора Вселенной, которого масоны почитают, и что теперь этот же символ вырезан и на теле старого герцога?

— Давайте немного углубимся в эту тему, — предложил Тревелес, которого заинтересовала данная — ранее ему неизвестная — информация. — Мне хотелось бы узнать, какие еще символы наиболее часто используются масонами.

— Они также используют строительный угольник, отвес и молоток — эти инструменты широко применялись древними строителями. Наш соглядатай де Вальмохада узнал о происхождении этих символов: они взяты из легенды об архитекторе Хираме Абифе, возглавлявшем строительство храма Соломона. По всей видимости, используя эти три инструмента, они чтят память об этом архитекторе. А еще эти инструменты фигурируют при изложении их главнейших идей и принципов — например они считают, что каждый масон должен создать в себе нового человека, уподобленного Великому Архитектору Вселенной.

— Разрезы на теле герцога были похожи на треугольник, только без нижней стороны…

— Строительный угольник! — решительно заявил Раваго.

— Вполне возможно, — согласился Хоакин. — А что вы думаете по поводу удаления органов из трупов жертв? В ритуалах масонов есть что-нибудь подобное?

— Этого я не знаю. Однако нам удалось выяснить, что они постарались не допустить, чтобы кто-то из них нарушил священную клятву молчания, которую дают при вступлении в масоны. Они предупреждают каждого из новичков, что, если он разгласит какую-либо из их тайн или выдаст кого-нибудь из своих братьев-масонов, ему за это вырвут сердце.

Раваго на несколько секунд замолчал, собираясь с мыслями.

— У Кастро они вырвали сердце, да и герцогу де Льянесу тоже кое-что отрезали… — Королевский исповедник сделал длинную паузу, размышляя над тем, стоит ли рассказывать Тревелесу о слежке за английским послом, которую он организовал при содействии графа де Вальмохады и ныне уже покойного герцога де Льянеса.

Посомневавшись, он решил ничего не говорить алькальду до тех пор, пока не пообщается с племянником де Вальмохады. Пока что Раваго не получил от того никаких известий, и, поскольку совершенное преступление могло иметь какое-то отношение к слежке за послом Кином, Раваго решил не раскрывать раньше времени свои карты — тем более перед Тревелесем.

— Вы считаете, что это всего лишь совпадение, или все-таки начнете относиться к этому как к чему-то закономерному? — Ответ на этот вопрос был для Раваго уже достаточно очевиден, однако он все-таки задал его Тревелесу — быть может чтобы тот своим утвердительным ответом еще больше убедил и самого Раваго.

— Конечно, тут больше закономерного, чем случайного. — Тревелес впервые подумал, что, пожалуй, в этом преступлении действительно не обошлось без масонов. — Осмелюсь добавить, что в связи с запретом в Испании общества масонов и гонениями на них у них появились вполне понятные основания для нанесения удара по высшим инстанциям власти: по Церкви, что подтверждает случай с Кастро, и по аристократии в случае с герцогом де Льянесом.

— Именно так! — Раваго впервые посмотрел на Тревелеса одобрительно. — Их выбор пал на Кастро не только потому, что он был священником, — возможно, они знали, что он предпринимал действия, направленные против них. Я, в частности, лично слышал от Кастро незадолго до его смерти, что он отправлял послания во все отделения ордена иезуитов в Испании, в которых просил прислать ему списки людей, подозреваемых в принадлежности к франкмасонству, чтобы затем соответствующим образом с этими людьми поступить. Больше я об этом ничего не знаю, но, возможно, ему удалось схватить кого-нибудь из масонов и им стало об этом известно.

— Я более тщательно займусь проработкой этой версии, обещаю вам. Тем не менее согласитесь, что взрывы во дворце Монклоа совсем непохожи на два других преступления. Я признаю, что уж больно увлекся цыганами и не уделял достаточного внимания масонам. С этого момента я вплотную займусь масонами, однако не стану прекращать и расследование в отношении тех двух цыган.

— Можете рассчитывать на меня, в чем бы у вас ни возникла потребность. — Раваго поднялся со стула, тем самым показывая, что считает разговор законченным. — Думаю, что наша беседа была весьма полезной, потому что она помогла нам выработать единую точку зрения. А еще меня удовлетворило, а заодно и обнадежило то, что вы проявляете служебное рвение. — Он протянул руку Тревелесу. — Не переживайте, я сам сообщу маркизу де ла Энсенаде обо всем, о чем мы с вами сейчас говорили. Можете идти. И пусть Господь наставит вас и поможет вам в делах ваших!

Привратник в посольстве Англии не припоминал, чтобы он когда-либо раньше видел этих двух своих соотечественников, потребовавших открыть им дверь и отвести их к послу Бенджамину Кину. Их грубоватые манеры невольно заставляли усомниться в доброжелательности их намерений, а потому привратник попытался от них отделаться, сказав, что посол куда-то уехал. Однако эти двое ему не поверили и, оттолкнув его, самовольно вошли в вестибюль посольства. Тогда привратнику пришлось вызвать стражников, чтобы те помогли ему силой выпроводить незваных гостей.

Впрочем, эти незваные гости не стали пересекать вестибюль и не оказали никакого сопротивления прибежавшим на крик привратника стражникам, на которых была возложена задача охранять английского посла и его резиденцию. Стражники обыскали нарушителей спокойствия, но не обнаружили у них никакого оружия. Затем капитан спросил у них, с какой целью они явились в посольство, и они ответили ему то же самое, что до этого говорили и привратнику.

— Можете даже не надеяться, что мистер Кин согласится с вами встретиться без предварительной записи на прием. Лучше уходите и не испытывайте наше терпение.

— Вы лишь скажите ему, что Энтони Блэку и Томасу Берри нужно с ним встретиться.

— Ах вот оно что!.. — Капитан насмешливо усмехнулся. — А с какой стати, по-вашему, я должен это сделать?

— Чтобы он вас не отругал, когда узнает, что вы не позволили нам с ним встретиться.

Самоуверенное поведение незваных гостей заставило капитана засомневаться. Он бросил на них пренебрежительный взгляд, но тем не менее решил все-таки доложить о них послу, сгорая от нетерпения, получив от него приказ, вышвырнуть этих двух наглецов из здания посольства. Однако уже через несколько минут он вернулся, явно чем-то раздосадованный, и, больше не задавая никаких вопросов, пригласил Блэка и Берри пройти в кабинет посла.

Посол был явно не рад их приходу: он даже не оторвал взгляда от бумаг, которые как раз просматривал.

— Я вам уже говорил, что вы никогда не должны появляться в посольстве. — Он повысил голос. — Ваши действия угрожают моей безопасности!

Не обращая внимания на его упреки, оба масона сели в кресла напротив стола посла и молча уставились на него. Удивленный таким их поведением, Кин наконец оторвал взгляд от бумаг.

— Зачем вы сюда пришли? — Он посмотрел каждому из них в глаза, но так и не смог увидеть там ничего, что подсказало бы ему о намерениях этих двоих масонов. Они по-прежнему напряженно молчали.

— Вы пришли ко мне, не спрашивая разрешения, а теперь еще и не хотите со мной разговаривать?

И тут произошло то, чего Кин уж никак не ожидал: один из масонов — Энтони — бросился на него и с такой силой сдавил руками его горло, что Кин едва мог дышать.

— Мы уверены, что вам известно, кто выдал нашего Великого магистра Уилмора! — В налившихся кровью глазах масона чувствовались и ярость, и твердая решимость получить ответ на волновавшие его вопросы.

— Отпустите меня! — взмолился Кин, пытаясь высвободиться. — Я не могу дышать!

Энтони отпустил посла и снова уселся в кресло. Его ледяной взгляд свидетельствовал о том, что настроен он весьма серьезно. Кин осознал, что эти двое вполне могут сейчас его убить, если он не выполнит того, чего они от него хотят.

— Я и понятия не имею, о чем вы говорите! — Он жестом остановил Энтони, уже намеревавшегося снова схватить его за горло. — Пожалуйста, прежде чем вы опять попытаетесь меня задушить, дайте мне возможность вам все объяснить.

Увидев, что его слова немного успокоили масонов, он глубоко вздохнул, чтобы и самому перестать нервничать.

— Меня крайне удивляет ваше заявление, потому что именно я вызвал вас к себе и попросил предупредить Уилмора о готовящемся королевском указе, в соответствии с которым масоны объявлялись вне закона. — Он посмотрел на них, но по выражению их лиц понял, что это его не оправдывает. — Как вы можете подвергать сомнению благородство моих намерений? Я вас абсолютно не понимаю!

— На следующий день после того, как мы предупредили Уилмора о надвигающейся опасности, его арестовали инквизиторы — еще до публикации указа о запрещении нашего общества. Во время нашего последнего визита к нему он дал нам четкие инструкции, которым мы следуем, однако нам до сих пор непонятно, как его могли так быстро схватить, если о его местонахождении было известно очень немногим.

— Уж не подозреваете ли вы, что это я его выдал?

— Подозревать можно кого угодно. Какие вы можете привести доводы в пользу своей невиновности?

— Сначала — для моей же безопасности — я хотел бы попросить, чтобы в разговоре со мной вы не упоминали о тех поручениях, которые вам дал Уилмор. Что касается вашего вопроса по поводу того, кто выдал Уилмора, то я могу вам сообщить, что предатель находился в ваших рядах.

— Этого не может быть! Преданность является одним из главных качеств, свойственных членам нашего общества, — возразил Томас Берри, возмущенный заявлением Кина.

— Не стоит слепо верить в подобные добродетели. Один из старших офицеров королевской гвардии, с которым вы наверняка знакомы, потому что он тоже масон, уверял меня, что Великий магистр был арестован по доносу высокопоставленного офицера армии короля Фернандо, а именно графа де Вальмохады. Насколько мне известно, он стал масоном несколько лет назад. Он-то вас и предал.

— Мы его хорошо знаем, а потому нам трудно вам поверить. Томас Вильче давал в присутствии всех нас клятву, что будет хранить тайны нашего братства и будет ему верен. — Энтони устремил на Кина тяжелый взгляд.

— А может, он проник к вам как соглядатай? Подумайте над этим.

— Надеюсь, вы не пытаетесь подобными заявлениями ввести нас в заблуждение. — Во взгляде Томаса чувствовалась угроза.

— Ничего подобного мне даже и в голову не приходило, — заявил Кин так уверенно, как только мог. — Итак, тот, о ком вы пришли разузнать, имеет конкретное имя и фамилию: Томас Вильче, генерал, граф де Вальмохада.

Бенджамин Кин понимал, что перед ним сидят люди, которые явно не отличаются особой разборчивостью. Их присутствие в посольстве не только его компрометировало, но и было для него просто опасным. Не имея представления, какие инструкции дал им Уилмор, Кин догадывался, что вряд ли в этих инструкциях призывают к человеколюбию и гуманизму. Ему, конечно, было любопытно, какие поручения эти двое получили от Уилмора, но он подумал, что, если их схватят, они, чего доброго, сообщат, что он, английский посол, помогал масонам. Это могло отрицательно сказаться на его дипломатической карьере. Поэтому он решил, что уж лучше ему не расспрашивать этих двоих об их ближайших планах и постараться побыстрее выпроводить их из посольства.

— Надеюсь, что вы приняли все необходимые меры для того, чтобы никто не видел, как вы заходили в это дипломатическое представительство.

Оба масона уверенно кивнули.

— Тогда, если вам от меня больше ничего не нужно, думаю, вам пора идти. Нежелательно, чтобы кто-то видел нас вместе, и, кроме того, у вас, наверное, так же много дел, как и у меня.

Едва выйдя из посольства, Энтони и Томас тут же решили при помощи кого-нибудь из своих влиятельных братьев-масонов попытаться выяснить, действительно ли граф де Вальмохада их предал. Если это подтвердится, они должны будут его убить.

Затем они молча, не торопясь, двинулись вдоль по улице, даже не подозревая, что от посольства за ними увязался какой-то молодой человек.

По дороге им встретились четыре военных патруля на лошадях, да и вообще обстановка в городе была напряженной. Прохожие собирались в кружки и живо обсуждали, что же такое необычное могло произойти в Мадриде, если по улицам снуют туда-сюда вооруженные стражники.

Масоны, чтобы удовлетворить уже разыгравшийся аппетит, заглянули в хлебопекарню, откуда исходил приятный аромат свежеиспеченного хлеба, а затем зашли в лавку, где продавался сыр.

Держась от них на разумном расстоянии, молодой человек следил за каждым их шагом.

Племянник де Вальмохады пришел с утра к английскому посольству и стал ждать неподалеку от его входа герцога де Льянеса. В этот день должна была состояться его встреча с торговым атташе. Однако герцог все никак не появлялся, и юноша, ожидая его, заметил, что в посольство вошли и через некоторое время оттуда вышли двое мужчин. Из попадавшихся ему на глаза немногочисленных посетителей посольства еще никто не вызывал у него такого сильного подозрения, как эти двое. Он их никогда раньше не видел, и интуиция подсказала ему, что за ними не мешало бы проследить.

Укрывшись за стволом каштана, он наблюдал за тем, что происходило внутри лавки.

А там сильный запах сыра вызвал у Томаса Берри воспоминания, перенесшие его в далекое детство.

Он родился и вырос в районе судоверфей и пристаней лондонского порта, к которым швартовались рыболовецкие суда, — в маленьком убогом домике, расположенном около того места, где ремонтировались рыбачьи снасти. У его родителей не было другого занятия, кроме починки сетей, и они зарабатывали так мало, что зачастую еды на ужин хватало только для их малолетнего сына, а самим им есть было нечего. Иногда весь их рацион состоял из полусгнивших остатков рыбы, найденной в складках сетей.

Вместе с запахом моря и рыбы в памяти Томаса сохранился и другой, более цепкий запах, забивавший все остальные. Это был запах дегтя, которым покрывали деревянную обшивку судов. Друзья Томаса — такие же оборванцы, как и он сам, — не думали ни о чем, кроме своих игр и похождений. В те времена ощущение мнимого счастья преобладало над осознанием убогости окружающей действительности.

До тех пор пока Томасу не исполнилось четырнадцать лет, он ни разу не задумывался над тем, что они живут очень бедно, потому что еду ему родители всегда давали, а при его небольших запросах ему даже в голову не приходило, что человек может нуждаться в чем-то еще.

Но в один прекрасный день он обратил внимание на то, что у других людей больше всякого имущества, чем у его семьи, — намного больше. Отправившись бродить по центру Лондона, он увидел там сказочные дворцы и особняки, нарядных дам из высшего общества, роскошные кареты с ухоженными лошадьми, шикарные трактиры. И это мало-помалу стало его раздражать.

Он завидовал другим людям даже потому, что они дышали более чистым воздухом. Его взгляды на жизнь кардинально изменились: он начал люто ненавидеть своих родственников и приятелей за то, что они живут так убого, что они нищие, что они — никто и ничто. В убогости приходилось жить и ему, Томасу, и он считал, что в этом виноваты его родители, а потому решил их убить. Его самого удивило, с какой легкостью он это сделал. Томас сорвал на них всю злость, какую успел накопить в свои четырнадцать лет. Однако этот поступок словно освободил его, открыл перед ним дверь в лучшую жизнь. Он не стал лить слезы над своими мертвыми родителями. «Зачем это делать, — подумал он, — если они были виноваты в моей гнусной прошлой жизни?»

Из всей сцены убийства родителей Томасу запомнились только их перекошенные от ужаса лица. Это было главное наследство, которое они ему оставили: с тех самых пор ему нравилось видеть страх в глазах других людей.

— Я заметил, что за нами уже довольно долго наблюдает какой-то тип. — Слова Энтони оторвали Томаса от воспоминаний.

— Кто именно? Где он?

— На тротуаре, с той стороны улицы. Не оглядывайся. Давай сделаем вид, что ничего не заметили.

Томас получил из рук торговца половину круга овечьего сыра и расплатился за покупку. Выходя из лавки, он увидел человека, о котором говорил Энтони.

Юноша уловил брошенный на него взгляд, однако этот взгляд был таким мимолетным, что он не придал ему значения и продолжил следить за ними.

Энтони и Томас стали бродить по узким улочкам неподалеку от дома, в котором они жили. В этих местах редко попадались прохожие, а потому масоны решили оторваться от своего преследователя, а затем подкараулить его в каком-нибудь тихом закоулке и неожиданно напасть.

Матео Вильче почувствовал, что на этих улочках его подстерегает опасность, однако не стал осторожничать: ему не терпелось узнать, кто же такие эти двое и где они живут. Свернув на очередном повороте улицы направо, он вдруг оказался лицом к лицу с теми, за кем следил.

— Что вам от нас нужно? — Энтони прижал Матео к стене дома и обеими руками схватил его за горло.

Юноша сразу же заметил, что у этого человека характерный английский акцент.

— Ничего не нужно. Оставьте меня в покое!

— Мы заметили, что вы уже давно за нами следите. Так что не лгите. Немедленно скажите нам, кто вы такой и что вам от нас нужно! — Томас посмотрел налево, потом направо, чтобы убедиться, что, кроме них троих, здесь больше никого нет.

— Повторяю вам, я и понятия не имею, о чем вы говорите. Я просто гулял — только и всего.

Ответ на его слова был весьма суровым: он тут же получил два сильнейших удара в живот, от которых его едва не стошнило. Однако он по-прежнему был полон решимости ни в чем не признаваться.

— На кого вы работаете? — Томас знал, что если непрерывно давить на грудную кость, то человек начнет задыхаться. Он стал давить кулаком этому юноше на грудную кость, и вскоре у того начало бледнеть лицо.

— Ладно, хватит, а то еще подохнет! — Энтони отбил в сторону кулак Томаса.

— Я все расскажу…

Матео согнулся почти вдвое, пытаясь восстановить дыхание. Он тут же получил удар в лицо, рассекший ему губу. Матео подумал, что если будет упорствовать и ничего не скажет, то эти звери наверняка убьют его прямо здесь. Он украдкой нащупал рукоять кинжала.

— Я выполнял задание отца Раваго.

— Королевского исповедника?

Англичане удивленно переглянулись. Племянник де Вальмохады воспользовался секундной заминкой, ударил кинжалом Энтони в бедро и бросился наутек.

Томас тут же побежал вслед за ним. Он был физически здоровей и проворней этого юноши, а потому быстро его догнал и резким движением свернул ему шею.

Матео Вильче не успел даже закричать. Его безжизненное тело рухнуло наземь, а масоны, пока их никто не заметил, быстро пошли прочь.

Рана на бедре Энтони оказалась довольно серьезной.

— Сеньора, вы хотите, чтобы я сделала в ванне побольше пены?

— Нет, не нужно, ее и так уже достаточно. Но все равно спасибо, Амалия.

Выдержав в тот жуткий день множество утомительных визитов и затем отмахнувшись от назойливых просьб Фаустины не оставаться одной в этом дворце, Беатрис наконец получила возможность отдохнуть и полежать в горячей воде в ванне, стоявшей посредине большой ванной комнаты.

За неделю своей замужней жизни она заметила, что именно этот момент — когда солнце уже клонится к закату — был самым лучшим за весь день, потому что она, сидя в ванне, могла побыть наедине с собой, наслаждаясь одиночеством.

Беатрис слушала слабый плеск воды, и ей казалось, что ее жизнь теперь, словно вода, будет течь спокойно и неторопливо, а несчастья, которые преследовали ее всю жизнь, прилипая к ней, словно пена к коже, смоются с нее точно так же, как она сейчас смоет со своего тела мыльную пену.

Принимая горячую ванну, Беатрис неизменно чувствовала, что ее печали тают и уходят куда-то в прошлое. Однако, когда она выходила из ванны, все опять становилось таким же, как прежде: окружающая действительность снова показывала ей свое настоящее, жестокое лицо, и Беатрис тогда казалось, что ей никогда не удастся избавиться от страданий.

— Принеси еще свечи. И подогрей воду, чтобы мой муж тоже мог принять ванну. Он скоро придет.

Служанка с удивлением посмотрела на Беатрис, но так ничего и не сказала, подумав, что эти слова ее хозяйки объясняются лишь пережитой глубокой душевной травмой.

Беатрис разглядывала свою служанку, пока та поднимала ее одежду с пола и подавала ей сухое полотенце.

— Когда закончишь, возвращайся сюда. Поможешь мне вытереться.

Юная цыганка — ей было столько же лет, сколько и Беатрис, — стала служанкой в этом доме совсем недавно и сегодня впервые ухаживала за своей хозяйкой в ванной.

Беатрис погрузилась в воду с головой. Она стала гладить руками свой живот, ощущая, что гладит ребенка. Браулио по-прежнему оставался в ее сердце — а еще внутри нее жил плод их любви. Из глаз Беатрис потекли слезы, смешиваясь с водой и мыльной пеной. Она задержала дыхание. Ей пришло в голову, что погрузиться полностью в воду и перестать дышать — это все равно что на время уйти из этого мира и, рискуя собственной жизнью, отгородиться от злого рока, который преследовал ее всю жизнь. Ее тело отчаянно стремилось вынырнуть, чтобы легкие наполнились воздухом, однако рассудок вынуждал не делать этого.

— Сеньора!

Служанка, перепугавшись из-за того, что хозяйка надолго погрузилась в воду, схватила Беатрис за руки и, преодолевая ее сопротивление, с силой потащила вверх.

Беатрис закашлялась, выплевывая воду, которая уже попала в горло. У нее перед глазами поплыли круги, и, не слыша, что ей говорит служанка, она вслепую нашла руками бортик ванны и ухватилась за него. Ее взор начал проясняться, и, глядя поверх бортика, она уже смогла различить каменные плиты пола. Еще несколько секунд — и она полностью пришла в себя.

— Сеньора, вы себя хорошо чувствуете? Что с вами произошло? — Обеспокоенность служанки была искренней. — Позвольте мне помочь вам выбраться из ванны.

Служанка обхватила Беатрис за талию и стала вытаскивать ее из ванны. Ступив ногой на пол, Беатрис почувствовала, что не может идти: ноги ее не слушались. Она повисла на руках служанки и затем повалилась на пол, на котором, к счастью, было расстелено большое полотенце. Лежа на этом полотенце, она видела перед собой лишь испуганное лицо служанки, которая из всех сил растирала тело Беатрис, пытаясь привести ее в чувство.

— Спасибо, Амалия, мне уже лучше. — Лежа без одежды на расстеленном на полу полотенце, Беатрис почувствовала, что ей холодно, и задрожала всем телом.

Служанка быстро принесла второе полотенце, чтобы укрыть им Беатрис. Она не решалась о чем-то спрашивать хозяйку, однако и сама поняла, что молодая женщина испытывает жуткую боль, вызванную отнюдь не гибелью мужа, а чем-то другим, и боль эта невыносима, просто немыслима.

— Прошу тебя никому не рассказывать о том, что ты сейчас видела.!

Беатрис взяла служанку за руку и заставила ее посмотреть себе в глаза.

— Мне хотелось бы, чтобы это было нашим секретом. — Она, сказав это, слегка сдавила ей руку.

— Моя обязанность — подчиняться вам, сеньора.

— Я говорю не об этом. Мне нужно нечто большее. Хочу, чтобы это был наш секрет — наш с тобой.

— Я понимаю.

Бывают ощущения, которые трудно понять и которым, тем более, трудно дать логическое объяснение, однако Амалия в ту же секунду осознала, что ее отношения с этой женщиной станут особенными и более близкими, чем отношения между служанкой и ее госпожой.

— Я в полном вашем распоряжении и готова на все.

— Не уходи сейчас отсюда. Помоги мне одеться. Я не хочу, чтобы мой возлюбленный увидел меня такой — совсем не готовой к его приходу.

Беатрис поднялась с пола и оперлась на плечо Амалии, чтобы пойти к себе в комнату. Амалия не решилась как-то отреагировать на повторное упоминание Беатрис о ее муже, с пониманием относясь к тому состоянию, в котором сейчас находилась Беатрис.

Придя в спальню и увидев свое отражение в зеркале, Беатрис села в кресло и стала себя разглядывать.

Она разглядывала свое тело — юное, привлекательное и уже недоступное тому человеку, которому оно никогда и не должно было принадлежать.

Амалия стала доставать из шкафа различные предметы одежды Беатрис и показывать их своей хозяйке. Когда Беатрис выбрала то, во что хотела быть сегодня одетой, она приказала Амалии повесить все это на стоявшую рядом вешалку и начала одеваться.

Беатрис не покидали мысли о том, что ей всю жизнь приходится страдать. Весь остальной мир об этом не знал, потому что она старалась скрывать свои страдания, однако Беатрис ни на один день не покидало чувство, что ее сердце сжимается и вот-вот разорвется от острой боли.

Она жестом показала служанке, чтобы та помогла ей одеться.

Амалия натянула на нее сорочку из тонкого египетского полотна и затем поверх сорочки надела на нее атласный корсаж на китовом усе, вышитый серебряными нитками. Этот новый материал — китовый ус — обладал прочностью, равной древесине, однако был более гибким и удобным для женщины, и его вполне можно было использовать, чтобы приподнять груди над вырезом платья. Беатрис подняла по очереди свои ноги, чтобы Амалия надела на нее панталоны из вышитого шелка и закрепила их на поясе. Поверх панталон Беатрис надела юбку из черного бархата, вышитую золотыми и серебряными нитками.

— Расскажи мне о своей жизни. Я знаю, что ты цыганка, но откуда ты родом? — спросила Беатрис, вытягивая ногу, чтобы Амалия натянула на нее белый льняной чулок.

— Сеньора, я не хочу утомлять вас своими рассказами. — Амалия натянула чулок и на вторую ногу Беатрис. — Кроме того, я не думаю, что они будут вам интересны.

— Позволь мне судить об этом самой. Где ты родилась?

— В маленьком селении неподалеку от Мадрида.

— Расскажи мне о своих родителях. Они до сих пор там живут?

— Нет, сеньора. — У Амалии подступил ком к горлу. — Моя мать умерла несколько месяцев назад в Сарагосе, а где сейчас находится мой отец, я не знаю. Думаю, он на судоверфи военно-морского флота — той, что возле Кадиса.

Беатрис почувствовала жалость, увидев, что симпатичное личико Амалии омрачилось.

— Мне очень жаль. — Она ласково погладила юную цыганку по щеке. — А что твоя мать делала в Сарагосе?

Амалия усердно пыталась подогнать корсаж по фигуре Беатрис. Она попросила хозяйку, чтобы та выпрямилась, и стала затягивать завязки у нее на спине, стараясь не оставлять ни одной складки и чтобы вырез не получился чрезмерно большим.

— Думаю, сеньоре известно, что немногим более двух лет назад все цыгане по приказу короля были арестованы. Женщин при этом отделили от мужчин, а затем нас разбросали по всей Испании — кого куда.

Амалия тщательно подбирала слова: она все еще не могла полностью доверять Беатрис.

— Да, я об этом знаю. Это настоящее варварство.

— Мы с моей сестрой Тересой, моей матерью и тетей попали в тюрьму в Сарагосе, расположенную в старом арабском дворце под названием Альхаферия.

Она начала расчесывать волосы Беатрис. В зеркале было видно ее отражение — позади отражения Беатрис, — и они обе украдкой разглядывали друг друга. Амалия с опаской следила по выражению лица Беатрис за тем, какие эмоции вызывает у хозяйки ее рассказ.

— Моих отца и дядю отправили работать на судоверфи Ла-Каррака, и с тех пор я о них ничего не слышала.

В мозгу Беатрис тут же промелькнула мысль о Браулио: она вспомнила, что его привезли в Мадрид именно с этой судоверфи.

Браулио был цыганом — так же, как и ее служанка, — а потому вынес все унижения, которым подвергли цыган во время массовых арестов и последующего заточения в тюрьме.

В своем воображаемом мире Беатрис знала, что Браулио придет к ней этой ночью, — она ждала его каждую ночь. Он был ее единственной любовью.

— А как вас арестовывали?

Беатрис вспомнила об аресте своего отца и о жутких последствиях этого ареста. Она была почти уверена в том, что нельзя даже представить события более трагического.

— Мне тяжело об этом говорить. Прошу вас избавить меня от этой пытки. — Амалия подобрала волосы Беатрис и надела на ее голову роскошный парик.

Беатрис с состраданием посмотрела на Амалию.

— Можешь рассказывать, а можешь и не рассказывать. Сама решай. — Беатрис пыталась завоевать доверие служанки, но Амалия, чувствуя это, становилась только более настороженной. — Если ты опасаешься, что меня могут испугать рассказы о жестокостях, то имей в виду, что мне пришлось испытать такие страдания, ужаснее которых быть ничего не может. Я также была свидетельницей того, как страдали люди, которых я любила больше всего в жизни.

Служанка стала перебирать лежавшие в шкатулке драгоценности. Ей приглянулись серьги с жемчужинами, и, показав их Беатрис и получив ее одобрение, она стала вдевать их хозяйке в уши.

Молча поразмыслив несколько минут, Амалия решила: в том, что Беатрис интересуется ее судьбой, нет никакого подвоха.

— Я помню, что в тот жуткий день у меня даже появилось ощущение горечи во рту. С такими бесчинствами я до того никогда не сталкивалась. Арест моих родственников. Грубость солдат. Они схватили мою тетю и изнасиловали ее на глазах у меня и моей сестры. Мы стояли так близко, что, казалось, ощущали физически, что она чувствует. Это было ужасно.

Беатрис смотрела, не отрываясь, на Амалию. Чертами лица ее служанка не была похожа на Браулио, однако она чем-то напоминала Беатрис ее погибшего возлюбленного.

— А дальше моя жизнь покатилась под откос. — Амалия тяжело вздохнула. — Мне очень быстро пришлось повзрослеть и превратиться из девочки в женщину — наверное из-за того, что мне довелось столкнуться с насилием и несправедливостью и увидеть, как мои сородичи умирают от болезней и истощения.

Амалия вынула из шкатулки удивительно красивое жемчужное ожерелье и, надев его на шею Беатрис, застегнула сзади.

— Мои мама и тетя не смогли всего этого выдержать: они заболели и умерли. Затем нас с сестрой перевели в другое место, которое почему-то называлось «Дом милосердия». Однако милосердия там, сеньора, было очень мало.

— А когда вас освободили из этого заточения?

Беатрис в последний раз взглянула на свое отражение в зеркале и осталась довольна увиденным.

— Нас никто не освобождал. Мы с сестрой убежали вместе с несколькими другими девушками, воспользовавшись суматохой, которая возникла, когда привезли большую партию цыганок из Малаги. Потом нас взял к себе — точнее захватил силой — один торговец-прохиндей. Он привез нас в Мадрид и продал другому торговцу, у которого мы пробыли довольно долгое время.

— И этот человек продал вас моему покойному мужу?

Интонация хозяйки еще раз убедила Амалию в равнодушном отношении Беатрис к смерти своего супруга.

— Да. Этот отвратительный тип видел в нас не только товар, он насиловал наши тела столько, сколько ему хотелось. Да, намного чаще, чем можно предположить. Из-за него я теперь считаю всех мужчин самыми гнусными созданиями из всех, что есть на земле.

Беатрис почувствовала такой прилив симпатии к Амалии, что это стало заметно по выражению ее лица. Амалия, конечно, тут же это поняла.

Их взгляды встретились, и они обе осознали, что их отношения уже вышли за пределы отношений между служанкой и госпожой: они стали намного ближе друг другу, словно у них было много общего.

Амалия вдруг удивилась тому, как сильно она разоткровенничалась с этой молодой женщиной. Впрочем, она об этом не жалела, а слова ее хозяйки еще больше убедили Амалию в правильности ее поступка.

— Амалия, скоро ты узнаешь от меня о том, что нужно делать. Скоро, но не сейчас. Смерть моего мужа дает мне возможность выполнить мое главное предназначение в жизни.

Сказанное Беатрис было для Амалии непонятным и загадочным. Однако она лишь внимала этим словам, вдыхая их, как воздух, и не задумывалась над их смыслом.

— Ты и я узнаем, когда…

Беатрис поднялась на ноги и поцеловала Амалию в щеку.

— А затем ты прочтешь со мной одну книгу.

Церковь Сан-Херонимо-эль-Реаль

Мадрид. 1751 год

12 сентября

Королева Барбара Браганская преклонила колени, чтобы получить освященную облатку из рук своего исповедника Раваго. То же самое затем сделал и король — под негромкие звуки органа, заполнявшие все пространство храма. Исполнялось произведение Генделя, которое — по пожеланию королевской четы — всегда сопровождало данную церемонию.

Почти все придворные ежедневно присутствовали на этой мессе — чего, впрочем, нельзя было сказать о Хоакине Тревелесе, но он являлся, скорее, редким исключением. Однако в это утро и Тревелес сидел на последней скамье в зале храма. Причина его появления здесь была проста: накануне вечером он получил от королевского исповедника послание, в котором Раваго просил его прийти к нему для обсуждения очень важного дела.

Завершив обряд причащения и встав лицом к алтарю, а спиной — к присутствующим, отец Раваго тщательно протер фиал и дискос, после чего служка с почтительным видом забрал их и унес. Раваго поднял руки, произнося завершающую молитву, а затем закрыл требник и, повернувшись к присутствующим, дал им последнее на этой мессе благословение и зычным голосом объявил на латыни, что месса закончена.

Повернувшись к королевской чете, он уважительно наклонил голову, а затем — также сегодня в последний раз — совершил коленопреклонение перед дарохранительницей.

Прежде чем покинуть главное помещение храма, Раваго нашел глазами Тревелеса, легко различив его фигуру в самой дальней части храма, и жестом показал ему, чтобы он зашел в ризницу.

Хоакину пришлось сначала дождаться, пока из храма выйдет королевская чета со своей свитой, и лишь затем он отправился в правую часть поперечного нефа, где находилась ризница. Это было просторное помещение, вдоль стен которого стояли шкафы, заполненные богато украшенными предметами, используемыми для проведения богослужений.

Стоя перед низкой и широкой деревянной полкой и при помощи служки снимая с себя ризу, Раваго то и дело поглядывал на искусно выполненную скульптуру распятого Христа и бормотал себе под нос молитвы. Наконец он снял с себя епитрахиль, с благоговейным видом поцеловал ее и повернулся к Тревелесу.

— Давайте позавтракаем вместе!

— Меня очень обеспокоило состояние нашей королевы. — Тревелесу во время службы показалось, что королева сильно исхудала да и вообще еле стояла на ногах. — Похоже, она больна.

— Да, это так, и, хотя мы еще не знаем, что это за болезнь, ничего хорошего ожидать не приходится.

— Мне очень жаль короля. Из-за болезни королевы он, наверное, сильно страдает.

— Да, и это может плохо отразиться на его не очень-то крепкой психике. Так что будем надеяться, что состояние королевы не ухудшится. Боюсь, что король не выдержит, если с ней что-то случится.

Раваго и Тревелес пересекли обсаженный оливковыми деревьями прямоугольный внутренний дворик и зашли в прилегающее к нему здание. Пройдя по левому из двух длинных коридоров, они попали в небольшую комнату, где их ждал скромный завтрак.

Каждый из них, сев за стол, налил себе по чашке кофе. Не обращая внимания на лежавшие на столе горячие ароматные булочки, которые, казалось, совсем недавно вынули из печи, Раваго сразу перешел к делу, которое он хотел срочно обсудить с алькальдом.

— То, о чем сейчас пойдет речь и ради чего я вас вызвал, может представлять серьезную угрозу для интересов нашего государства. — Раваго отыскал среди валявшихся на столе многочисленных бумаг экземпляр газеты «Ежедневные объявления», вышедшей еще в прошлом месяце, и протянул его алькальду. — Прочтите и затем скажите мне, что вы по этому поводу думаете!

Хоакин быстро пробежал глазами по напечатанным на первой странице заголовкам, пытаясь понять, какое именно из объявлений он должен прочесть.

— «Стоимость фанеги[13] пшеницы резко упала», — прочел он вслух. Раваго терпеливо ждал.

— «Учреждение новой Академии изящных искусств снова откладывается», — продолжил чтение Тревелес.

— Боже милосердный! Да перейдите же вы к тому, что для нас важно! Я не могу сидеть здесь с вами целое утро!

Хоакин нашел заголовок, посвященный политическим проблемам.

— «Франция и Австрия подписали договор, направленный против Пруссии». — Он поднял глаза на Раваго, ожидая от него подтверждения, что это и есть та статья, которую он имел в виду. Однако священник, у которого уже лопнуло терпение, вырвал газету из рук Тревелеса и — крайне недовольным тоном — прочел сам:

— «В старой части Мадрида найден труп мужчины. Причина его смерти не установлена».

Бросив на Тревелеса сердитый взгляд, Раваго продолжил читать заметку:

— «Вчера, двадцать третьего августа, жителем нашего города был обнаружен труп молодого мужчины, на котором не имелось никаких следов насилия. На момент отправки данного выпуска в печать еще не были установлены ни причина смерти, ни личность убитого. Если кто-то может сообщить какие-либо сведения по поводу данного происшествия, просьба обратиться к представителям властей».

Закончив читать, Раваго в течение нескольких секунд молча смотрел на Тревелеса.

— Я знаю об этом случае, хотя, по правде говоря, мы не обратили на него особого внимания. Естественная смерть в таком возрасте, конечно, явление нечастое, однако все же данный случай не имеет большого значения.

— Да нет, имеет, и очень даже большое! — заявил Раваго.

— А вы не могли бы изъясняться яснее?

— Этого человека звали Матео Вильче. Это вам о чем-то говорит?

— Имя — нет, а фамилия — конечно же да.

— Он — племянник графа де Вальмохады, дона Томаса Вильче, и я уверен, что его убили.

— Убили? Почему вы так думаете? И откуда вы узнали, что этот человек — именно он? — на одном дыхании выпалил Тревелес.

— Матео выполнял важное поручение, которое ему дал я. Каждую среду он приходил ко мне и рассказывал о ходе выполнения им этого поручения. Что это было за поручение, я вам объясню чуть позже. Однако после его очередного визита о нем две недели подряд не было ничего известно — он пропал. Поначалу я не очень беспокоился — до тех пор пока не увидел это объявление. Интуиция подсказала мне, что тут что-то не так, и я решил навести справки. Я не смог взглянуть на труп лично, потому что его уже похоронили, однако не далее как вчера мне удалось встретиться с человеком, который обнаружил этот труп, и по данному им описанию убитого я понял, что это и в самом деле Матео.

— Понятно! Однако стоит ли сразу же делать вывод, что это было именно убийство?..

Хоакину ох как не хотелось иметь дело еще с одним преступлением, которое ему придется добавить к числу нераскрытых.

— Я прошу, чтобы вы приказали провести эксгумацию, а затем и вскрытие — которое, кстати, почему-то не сделали после обнаружения трупа. Я уверен, что смерть этого юноши, вопреки имеющимся у вас сведениям, вовсе не была случайной.

Раваго налил себе еще кофе и на этот раз взял одну из сладких булочек.

— Как я вам уже говорил, Матео выполнял важное поручение: он следил за посольством Англии и особенно за теми посетителями, которые приходили к Бенджамину Кину.

Данное заявление Раваго заставило Тревелеса удивиться.

— Вы мне раньше об этом ничего не говорили, а ведь если вспомнить, какую должность я занимаю, то это скорее моя работа, чем ваша.

Раваго покраснел: занимаясь подобными тайными операциями, он очень не любил в этом признаваться.

— А вы вспомните, что после убийства отца Кастро и особенно после убийства герцога де Льянеса я настаивал на том, чтобы вы при проведении расследований обратили особое внимание на масонов и вообще на всех врагов нашей священной веры. В то время у меня уже имелись определенные подозрения — еще мало чем подтвержденные, — что английский посол связан с руководителями масонов. Однако я тогда подумал, что если вмешаюсь и стану настаивать на проведении вами расследования в отношении этого дипломата, то слухи о таких намерениях могут докатиться и до его ушей. Поэтому, стараясь не провоцировать дипломатических конфликтов, я решил действовать более осторожно и организовал слежку за послом, для чего мне и понадобилась помощь племянника де Вальмохады. Таким образом я пытался получить необходимые сведения более прямым и менее компрометирующим нас путем.

— А вы сообщали о своих действиях маркизу де ла Энсенаде или — что еще более важно — государственному секретарю де Карвахалю?

Хоакин заранее знал, каким будет ответ на данный вопрос, и он задал его лишь потому, что ему хотелось хотя бы раз в жизни поставить всемогущего Раваго в неловкое положение.

— Не играйте со мной, Тревелес! Вы прекрасно понимаете, что я им ничего не сообщал! — Раваго покраснел от гнева. — Ваш вопрос совершенно неуместен.

Он поставил чашку на стол.

— Хотите, мы поговорим сейчас о ваших более чем скромных успехах или же лучше не стоит углубляться в подобные темы? — Теперь пришла очередь Раваго иронизировать.

— Простите меня. Я признаю, что задавать вам такой вопрос с моей стороны было глупостью. — Хоакин получил от Раваго достойный отпор, и самое лучшее, что он мог сейчас сделать, так это попытаться с достоинством уклониться от схватки. — Давайте вернемся к случаю с Матео Вильче. Почему вы считаете, что его именно убили?

— А как по-вашему, этот молодой человек просто взял и ни с того ни с сего умер, да? — Раваго все еще кипятился.

— Конечно нет… Однако мы сейчас говорим скорее о ваших предположениях, чем о… — пробормотал Хоакин.

— Это убийство совпадает по дате с убийством герцога де Льянеса, который, кстати, тоже причастен к организации слежки за английским посольством, хотя и косвенным образом. Юный Матео был убит всего лишь через несколько часов после убийства герцога. Любопытно, не правда ли?

Тревелес с раздражением посмотрел на Раваго: как только что выяснилось, тот утаил от алькальда очень важную информацию, которая могла бы помочь в раскрытии варварского убийства мужа Беатрис. Хоакину очень хотелось выразить священнику свое недовольство, однако он решил этого все-таки не делать и продолжал слушать Раваго, надеясь, что священник теперь расскажет ему все, что знает.

— Некоторое время назад я попросил герцога де Льянеса помочь Матео Вильче получить доступ в английское посольство — благо, сам герцог частенько там бывал. Благодаря частому посещению английского посольства у Матео появлялась возможность наблюдать за теми, кто приходит к Кину, при этом он мог напасть на след какой-нибудь важной птицы из масонов. Я думаю, в тот день это и произошло, однако его, должно быть, обнаружили те, за кем он следил, и затем они его убили. — Раваго пристально посмотрел на Тревелеса, и по выражению его лица было видно, что он абсолютно уверен в истинности своих слов. — Хорошенько поразмыслив над всем этим, я решил, что нам следует прямо сегодня поговорить с Кином. Я уверен, что он причастен к вышеупомянутым событиям. Именно поэтому я и попросил вас прийти, чтобы затем вместе с вами отправиться к Кину.

— Уж больно это рискованно, отец Раваго. У нас нет никаких доказательств против него. Кроме того, в ходе беседы может возникнуть необходимость как-то обосновать мотивы организованной вами слежки. О чем мы можем его расспросить, чтобы он не понял, что мы его подозреваем?

— Мне достаточно взглянуть человеку в глаза, чтобы понять, лжет он или нет. Мы вполне можем попытаться поговорить с ним начистоту. Зададим ему несколько откровенных вопросов, и затем по выражению его лица я в течение пяти минут смогу определить, обоснованны мои подозрения или нет.

— Поймите, отец Раваго: поставить под сомнение порядочность иностранного посла, обвинив его в причастности к этому, а возможно и к предыдущим убийствам, — дело очень серьезное, особенно если с подобными обвинениями выступает сам королевский исповедник.

Тревелес сделал многозначительную паузу и затем продолжил:

— Если даже у Кина и есть какая-то информация относительно этого или предыдущих преступлений, которая помогла бы нам в поиске убийц, он нам все равно ее не сообщит. Позвольте предложить вам другой план действий, который только что пришел мне в голову. Применив его, мы не наживем на свою голову неприятностей.

— Хорошо, но предупреждаю, что вам будет очень нелегко меня переубедить. — Хотя Раваго и признавал, что его план действий опасен, он отнюдь не хотел уступать инициативу Тревелесу.

— Есть другой способ добраться до посла Кина!

На лице Раваго появилось еле заметное выражение удивления.

— И какой же именно?

— Нам может помочь его жена.

— Я все еще ничего не понимаю.

— Я некоторое время наблюдал за ней на различных празднествах, которые она посещает, а также на официальных приемах, и мне кажется, что она не заставит очень долго за собой ухаживать.

— Напоминаю вам, что вы сейчас разговариваете со священнослужителем.

— Давайте не будем излишне щепетильными. Высказанные вами подозрения настолько серьезны, что они оправдывают использование каких угодно методов. Разве не так?

— Продолжайте.

— Насколько мне известно, ее домогались уже несколько человек, и в каждом случае она вроде бы упиралась совсем недолго. Если это действительно так, мы могли бы этим воспользоваться.

— Мирская жизнь полна распутства! — Раваго с возмущенным видом перекрестился.

— Если надежному человеку, подготовленному нами, удастся сблизиться с ней, у нас появится возможность проникнуть в английское посольство, узнать о связях посла, а то и добраться до дипломатических архивов. Все это может представлять большой интерес для нашего правительства.

— Ваше предложение — прямо-таки в духе Макиавелли. Впрочем, оно довольно интересное. И когда вы собираетесь начать за ней ухаживать?

— Неужели вы думаете, что заниматься этим буду я? — От подобной мысли Хоакин пришел в ужас.

— А кто же еще? — Заметив испуг алькальда, Раваго усмехнулся. — Вы хотите, чтобы я поверил, что эта женщина допустит к себе какого-нибудь никому не известного человека, мелкую сошку? Давайте без дураков! Вас она знает, а также ей известно, какую ответственную должность вы занимаете. Я уверен, что лучше вас с этой задачей никто не справится.

Хоакин отрицательно покачал головой. Он считал, что заняться Подобным делом ему самому было бы безумием.

— Как вы прекрасно знаете, я священнослужитель, а потому никогда не одобрял любовных интрижек, хотя в нашем обществе и считается, что ухаживание за женщиной — всего лишь невинная игра, не влекущая за собой никаких последствий, то есть при этом речь идет о платонических чувствах. Однако, по моему мнению, вопреки внешней невинности ухаживание за женщиной может привести к прелюбодеянию, а это уже аморально.

— Так почему же вы настаиваете, чтобы я этим занялся?

— Пути добродетели — не всегда прямые. Порою приходится пойти и по какой-нибудь извилистой тропинке — если только она ведет к благой цели. А цель, которую мы себе ставим, вполне оправдывает то, что я вам предлагаю.

— Я в этом не уверен! — Тревелесу не хотелось впутываться в подобную историю, но он никак не мог придумать подходящую отговорку. — И я считаю, что нет необходимости прибегать к таким крайностям… Я… я попросту отказываюсь этим заниматься!

— Это была ваша идея, и, если мы хотим сохранить все в тайне и добиться положительных результатов, лучше вас кандидатуры нет.

— А я вам говорю, что не буду этим заниматься! Подыщите кого-нибудь еще, кто подойдет для выполнения этой задачи лучше, чем я.

Однако, когда Раваго принимал какое-то решение, переубедить его было уже невозможно.

— Алькальд Тревелес! — Голос священника теперь звучал торжественно. — Мы с вами говорим не о каком-нибудь мелком деле. Благодаря вашим усилиям — которые, как я понимаю, сейчас вам кажутся непомерными, — мы раздобудем доказательства связи Кина с масонами и его причастности к взрывам во дворце Монклоа и к другим преступлениям — в том числе и к самому последнему, по поводу которого мы сегодня с вами и встретились. И тогда не только я, но и сам монарх будет перед вами в долгу. Мы вознаградим вас с такой щедростью, что вы сразу же позабудете о своих нынешних сомнениях. Думаю, дальнейшие рассуждения по этому поводу излишни. Можете на меня положиться, Тревелес.

Хоакин посмотрел на священника с явным недовольством. Поразмыслив в течение нескольких минут, он так и не сумел найти убедительный повод для отказа.

— Ну ладно. Я это сделаю! Однако прошу вас никогда никому не рассказывать о том, что я домогался супруги посла, чтобы использовать ее в своих целях.

— Даю вам слово. А еще примите мое благословение и глубочайшую благодарность. А как вы собираетесь завоевать эту женщину?

— Каждый день после обеда она проезжает в своей карете по району Прадо-де-лос-Реколетос. Мне нужно лишь встретить ее там и начать за ней ухаживать.

— Ну так займитесь этим как можно скорее — и держите меня в курсе!

На коленях у графини де Бенавенте спал малюсенький человечек, появившийся на свет после долгих и трудных родов.

Лицо Фаустины выражало одновременно и крайнюю усталость, и счастье. Свою новорожденную дочку — с темными волосиками, совсем крошечную — она назвала Марией Хосефой. Это был первый родной ребенок графа и графини де Бенавенте — а еще и большое утешение после всех несчастий, которые за последнее время обрушились на их семью.

Несколько стоявших в комнате букетов цветов наполняли все помещение приятным ароматом, еще больше усиливая охватившее графиню ощущение спокойного счастья. Примерно то же испытывали ее муж — судя по его глуповатой улыбке — и Беатрис, которая, едва узнав о радостной новости, немедленно примчалась в дом графа и теперь, лежа рядом с Фаустиной, наблюдала за ребенком, представляя в такой же ситуации себя.

— Мама, она просто прелесть! — Беатрис нежно погладила головку новорожденной.

Фаустине нечасто доводилось видеть на лице Беатрис такое восторженное выражение, как сейчас. Ничто в ней теперь даже не напоминало о том, что не так давно Беатрис вполне можно было назвать «ходячей трагедией».

— Мария Хосефа, позволь познакомить тебя с твоей старшей сестрой Беатрис.

Девочка открыла глаза и, словно понимая, о чем ей говорят, посмотрела в сторону своей сестрички.

Беатрис ответила на этот знак внимания благодарной улыбкой.

— Она такая милая!

В этот день графиню де Бенавенте приходили поздравлять многие ее Друзья и знакомые, однако к этому часу все они уже ушли, и в комнате кроме Фаустины, ее мужа и Беатрис находилась лишь лучшая подруга их семьи — Мария Эмилия Сальвадорес.

Беатрис решила воспользоваться ситуацией, чтобы возвестить еще об одной сногсшибательной новости.

— Трудно даже представить себе более подходящий момент для того, чтобы сообщить вам об этом.

Она поднялась с кровати и, подойдя к дивану, небрежно плюхнулась на него.

— Я беременна!

Эта и впрямь поразительная новость — если вспомнить о тех драматических событиях, которыми закончилось весьма недолгое замужество Беатрис, — произвела на присутствующих ошеломляющее впечатление. Мария Эмилия первой пришла в себя и, присев на диван рядом с Беатрис, обняла ее.

— Это замечательно! — Мария Эмилия взволнованно погладила руку Беатрис. — А ты… уверена? — Она мысленно прикинула, сколько прошло времени с момента свадьбы. — Ты вышла замуж всего лишь месяц назад, и если вспомнить о том, что произошло…

— Этот ребенок — не его. — Когда Беатрис произносила эти слова, благодушное выражение ее лица совершенно не изменилось. — Это ребенок Браулио!

— Не может быть… — Фаустина от такого откровения приемной дочери почувствовала и смущение, и горечь — горечь оттого, что дочь ее обманула.

— Браулио? — Мария Эмилия настолько смутилась от этой поразительной новости, что даже не знала, как на нее реагировать.

В дверь кто-то постучал.

— Кто там стучит — войдите! — громко произнес граф де Бенавенте, и все три женщины тут же посмотрели на него. Они были недовольны тем, что прервался столь важный разговор.

В комнату, широко улыбаясь, вошел капеллан графа и графини де Бенавенте — отец Парехас.

— Я могу познакомиться с самой юной из моих прихожанок? — спросил он, не подозревая о той напряженности, которая возникла среди присутствующих. Отец Парехас вел себя очень раскованно, а его лицо светилось самой что ни на есть доброжелательной улыбкой.

Этот священник, славившийся добродушием и мудрыми пасторскими советами, в свое время очень понравился графу и графине де Бенавенте и вот уже десять лет являлся их духовным наставником. Он подошел к новорожденной и благословил ее, а затем — с разрешения матери — два раза поцеловал ее в лобик.

— Милосердие Господне снизошло на этот дом и всех его обитателей, — сказал он и развел руки, изобразив крест.

Затем отец Парехас окинул взглядом всех присутствующих, удивляясь воцарившемуся напряженному молчанию. Заметив Беатрис, он подумал, что недавно происшедшая с ней трагедия, по-видимому, и является причиной этой напряженности. А еще он вспомнил, что графиня де Бенавенте еще до гибели герцога де Льянеса просила его, отца Парехаса, утешить растревоженную душу Беатрис. Подойдя к дивану, он сел справа от девушки.

— Как ты себя чувствуешь, дочь моя?

Беатрис никогда не нравился этот священник.

— Замечательно, — ответила она и вызывающе подмигнула отцу Парехасу. — Я вообще-то беременна… — Пауза, которую она сделала после этих слов, заставила Фаустину, Франсиско и Марию Эмилию напрячься: они все трое мысленно взмолились Богу, чтобы Беатрис не проболталась, от кого она беременна. —.. благими стараниями моего незабвенного мужа — ныне уже покойного.

Мария Эмилия улыбнулась, услышав столь дерзкое заявление.

Фаустина с упреком посмотрела на Беатрис и попросила ее быть более осторожной в выражениях.

— Веди себя более уважительно по отношению к усопшему, — пробурчал Франсиско.

— Я попросила отца Парехаса помочь тебе разобраться, что происходит в твоей душе. Его пасторские советы утешат тебя, а тебе, как я вижу, это необходимо. — Фаустина подготавливала почву для дальнейшего общения капеллана с Беатрис, тем более что и сам отец Парехас несколько дней назад выразил обеспокоенность странным поведением девушки.

— Мои самые искренние поздравления, Беатрис. Весть о каждом новом создании Божьем вызывает у меня огромнейшую радость. Я приду поговорить с тобой завтра же утром. Мне, правда, перед этим придется еще зайти в монастырь Лас-Карбонерас, но я там долго не задержусь. У нас будет много времени для беседы.

— Но… — хотела было возразить Беатрис.

— Она с нетерпением будет вас ждать, — перебила ее Фаустина, показывая безапелляционным тоном и непреклонным выражением лица, что не потерпит никаких возражений со стороны приемной дочери.

— Хорошо! Пусть будет так. Я отменю все, что у меня было запланировано на завтра, — все свои встречи — и сделаю это только ради того, чтобы поболтать с вами, — недовольно заявила Беатрис.

Она уже в который раз продемонстрировала окружающим свой тяжелый характер. Впрочем, ее родители давно привыкли к таким выходкам, а Мария Эмилия не Только восхищалась волевым характером Беатрис, но и, по мере того как эта девочка взрослела, обнаруживала все больше общих черт между нею и собой.

— Беатрис, а ты не хочешь меня проводить? — спросила Мария Эмилия, горя желанием расспросить Беатрис о той поразительной новости, которую та недавно сообщила.

Девушка с удовольствием согласилась.

— Мне нужно съездить на постоялый двор Эррадура, чтобы забрать там посылку, которую мне прислали из Кадиса.

Мария Эмилия встала и взяла Беатрис под руку, чтобы увести с собой, тем самым избавляя ее от неприятного общения с капелланом.

— Давай дадим новоиспеченным родителям возможность пообщаться с их дочкой, хорошо?

— Да. Кроме того, мне не помешает подышать свежим воздухом.

Мария Эмилия и Беатрис попрощались с Фаустиной, Франсиско и священником и затем отправились пешком на улицу Толедо, расположенную в нескольких кварталах от резиденции графа и графини де Бенавенте.

— Не знаю, что и предпринять, чтобы избавиться от этого капеллана.

— Тебе прекрасно известно, что я не из тех, кто любит открывать свое сердце священникам, однако даже я понимаю, что сейчас общение с ним может быть для тебя полезным. Если он не сумеет тебя утешить, ты дашь ему это понять — и он уйдет.

Беатрис ничего не ответила и долго шла молча, о чем-то размышляя.

Вдруг Мария Эмилия остановилась прямо посреди улицы и пристально посмотрела Беатрис в глаза.

— Ты мне больше ничего не хочешь сказать? — Произнеся эти слова, Мария Эмилия затаила дыхание.

— О чем? — спросила Беатрис.

— Ну как это о чем? — Мария Эмилия рассерженно всплеснула руками.

— Мы с ним сделали это только один раз, примерно за неделю до его смерти. Он так и не узнал, что я забеременела.

Марию Эмилию охватили противоречивые чувства, и она не знала, плакать ей или смеяться. В хаосе закружившихся в ее голове мыслей она четко понимала только одно: частичка Браулио теперь живет в чреве Беатрис, — и это так взволновало ее, что она позабыла обо всем на свете.

— Ты такая же сумасшедшая, как и я, Беатрис. — Она обняла девушку, чувствуя одновременно и тоску, и нежность. — Ты до сегодняшнего дня скрывала это от нас и, по-видимому, собиралась держать в секрете и дальше, если бы герцог не погиб.

— У тебя на этот счет есть какие-то сомнения?

— Конечно нет! Ты сообщила очень радостную для меня новость, но мне все-таки кажется, что теперь жизнь твоя усложнилась.

— Усложнилась? У меня родится сын, и я собираюсь дать ему фамилию моего покойного мужа, потому что я не хочу, чтобы его с презрением называли незаконнорожденным. О том, что это сын Браулио, будем знать только мы. Думаю, так будет лучше.

— Ты сделала это, когда уже знала, что выйдешь замуж за герцога?

— Мы с Браулио решили, что самый лучший способ сохранить нашу любовь — это зачать ребенка. А затем злой рок снова показал мне свое жестокое лицо — как в моей жизни случалось уже не раз. Но сейчас я рада тому, что приняла тогда такое решение. Твой внук — здесь, внутри меня! — Она схватила руку Марии Эмилии и положила ее на свой живот.

— Мой внук! Я так растеряна… и одновременно чувствую себя такой счастливой…

И тут Мария Эмилия решила предложить Беатрис другой вариант ее будущего.

— Беатрис, я вполне смогу обеспечить безбедную жизнь вам двоим. Давай уедем из Мадрида в какой-нибудь другой город, где вырастим сына Браулио и где он сможет с гордостью носить свою настоящую фамилию. Позволь мне тебе помочь!

— Ты поможешь мне тем, что будешь хранить мой секрет. Этого вполне достаточно. — Беатрис с благодарностью поцеловала Марию Эмилию в щеку. — Спасибо за твою щедрость, но я думаю прежде всего о судьбе своего ребенка и хочу обеспечить ему самое лучшее будущее. Чтобы он мог получить хорошее образование и прекрасно устроиться в жизни, лучше дать ему фамилию покойного герцога. Меня не затруднит всю жизнь держать в секрете этот большой обман.

— Даже в этом ты величественна. Я горжусь тобой.

Лучи жаркого солнца отражались от полированных крыш многочисленных карет, проезжавших по району Прадо-де-лос-Реколетос. Люди, ехавшие в этих каретах, радовались солнечному дню после нескольких недель почти непрерывных дождей и такого холода, какой редко бывает в Мадриде в это время года.

Торговцы прохладительными напитками и кофе мысленно благодарили святых покровителей — каждый своего, — глядя, как их заведения наполняются посетителями, жаждущими развлечений и не жалеющими на них денег.

На участке от улицы Алькала и до строений, расположенных вокруг новой рыночной площади, в том месте, где к ней примыкал бульвар Прадо, скопилось такое огромное количество медленно продвигающихся в обоих направлениях карет, что эта сутолока стала серьезным испытанием ловкости и терпеливости кучеров.

В одной из карет ехала герцогиня де Аркос. Она была одна и намеревалась на сегодняшней прогулке присмотреться к новым покроям и расцветкам одежды, чтобы попытаться определить, что будет модно предстоящей зимой.

Глядя в окошечко, герцогиня заметила проехавшего мимо нее на лошади алькальда королевского двора дона Хоакина Тревелеса — без своих подчиненных, причем у него было такое выражение лица, что сразу же становилось понятно: он явно не в духе. Она проводила его взглядом, пока он не свернул на площади куда-то налево. Тереса де Сильва-и-Мендоса, герцогиня де Аркос, испытывала к этому мужчине интерес: ей нравились и его захватывающие рассказы, и умение быть обходительным, и внешность. Герцогиня удивилась, что он свернул не направо, то есть не в сторону улицы Сан-Херонимо, где находился павильон Каносса — заведение, в котором он очень часто проводил время со своей подругой Марией Эмилией Сальвадорес.

«Он, наверное, едет по делам», — подумала герцогиня и тут же забыла про алькальда.

А Тревелес и на самом деле разыскивал женщину, однако не Марию Эмилию, а супругу английского посла. Ее карету было трудно спутать с какой-либо другой, потому что на ее дверце красовался государственный герб Англии.

Хоакин не стал заранее ломать голову над тем, как начать разговор с этой женщиной и что ему следует делать, чтобы вызвать у нее интерес. Он хотел побыстрее ее разыскать и приступить к выполнению поручения, возложенного на него отцом Раваго, — а там как выйдет.

То недолгое время, которое у него еще оставалось утром после встречи с королевским исповедником, он потратил на прочтение различных отчетов, уже едва умещавшихся на его столе, и на разговор со своим помощником — он хотел узнать, как проходит расследование по делу двух братьев-цыган.

Тревелес пообедал один в таверне неподалеку от Зала правосудия. Те из его знакомых, которых он там встретил, не стали его беспокоить, потому что заметили его озабоченность и решили, что он задумался о чем-то важном. А он и в самом деле напряженно размышлял, и мысли его были о Марии Эмилии. Он думал о том, какие громы и молнии на него обрушатся, если — после того как они с Марией Эмилией сумели преодолеть тяжелейший кризис в их отношениях — она вдруг узнает, что он решил приударить за супругой посла Англии.

Тревелеса удивило необычайно большое количество карет на улице. Он никак не мог отыскать ту, которая была ему нужна. Однако в конце концов ему это удалось: возле каштана с густой кроной стояла покрашенная в голубоватые тона карета, герб на дверце которой однозначно свидетельствовал о том, кому она принадлежит.

Тревелес подъехал ближе, чтобы убедиться, что супруга английского посла находится в кареле одна, без мужа, а затем слез с лошади, поправил камзол и решительно постучал в дверцу кареты.

— Увидев вашу карету, я не смог удержаться от того, чтобы не поговорить с вами.

Женщина выглянула в окошко кареты, чтобы посмотреть, кто с ней заговорил.

— О-о! Как я рада вас видеть, мистер Тревелес!

Теперь она говорила по-испански намного лучше, чем когда Тревелес общался с ней последний раз. Хоакину даже понравилось, что она сумела произнести его фамилию без запинки, — чего ей раньше никогда не удавалось.

— Такая красивая женщина, как вы, — и одна? — Хоакин этой фразой вогнал собеседницу в краску. — Ну как можно допустить подобное в такой прекрасный день?

— Мой муж всегда очень занят. — Она протянула Тревелесу руку, и он с нарочитой старательностью ее поцеловал. — Я часто выезжаю на прогулку одна.

— А вы позволите мне быть вашим спутником?

— Да, конечно. Будьте так любезны.

Хоакин решительно забрался в карету, сел рядом с дамой и взял ее руки в свои, сам удивляясь своей наглости. Супруга посла недоверчиво посмотрела на него, а затем попыталась убрать свои руки из его рук — впрочем, безуспешно.

— В Мадриде нет ни одной женщины, которая могла бы затмить вас своей красотой, моя дорогая Кэтрин! — воскликнул Хоакин.

Ошеломленная словами Тревелеса, «дорогая Кэтрин» смотрела на него не мигая.

Его поведение было более чем смелым, однако у него не было времени на долгие ухаживания, да и вообще он был не ахти каким знатоком в подобных делах. Поскольку он с самого начала решил завоевать ее одним решительным штурмом, ему, конечно, следовало умерить свой пыл лишь в том случае, если женщина поведет себя сдержанно.

— Благодарю вас, вы очень любезны.

Кэтрин, похоже, отнюдь не собиралась сдерживать своего нового кавалера.

— С того самого дня, когда я с вами познакомился, я стал вашим тайным почитателем. — Тревелес продолжал льстить англичанке, а та начала нервно облизывать свои губы, которые у нее от волнения стали сухими.

— Ваша белая шелковистая кожа, ваши глаза, ваша очаровательная улыбка — буквально все в вас настолько восхитительно, что я каждую ночь вижу вас в своих снах. — Хоакин продолжал решительно наступать.

Кэтрин чувствовала себя несколько неловко от такого неожиданного и импульсивного проявления интереса к своей особе.

Кавалер, попавший под действие ее чар, всегда вызывал у нее определенные надежды и кое-какие нескромные мысли. Она еще ни разу не отвергла притязания ни одного ухажера, но тем не менее, изобразив на лице недоверчивость, глубоко вздохнула.

— Извините, но я не понимаю, какие у вас мотивы.

Хоакин пытался сыграть на ее чувствах и заставить ее отключить логическое мышление.

— Мои намерения — такие же благородные, как и ваша красота, и единственное, что мне нужно, — так это наслаждаться вашим присутствием. Я пришел попросить у вас разрешения навещать вас. Пожалуйста, откройте свое сердце вашему самому преданному поклоннику!

Хоакин встал на колени и склонил голову, показывая, как сильно он ей предан.

Кэтрин с довольным видом посмотрела на Тревелеса: уже давненько никто не домогался ее так, как этот мужчина. Кроме того, она все еще была сердита на своего мужа за то, что тот лишил ее общества симпатичного юноши, который соблазнял ее пару месяцев назад. Не давая никаких объяснений, Бенджамин выпроводил этого юношу из посольства и отправил его в Севилью изучать испанский язык. Она до сих пор не простила своему супругу этот поступок.

— Поднимитесь, мистер Тревелес. Хотя я все еще удивлена вашим пылким признанием, я Чувствую искренность ваших слов и добропорядочность ваших намерений. По правде говоря, я даже и не знаю, что вам ответить.

— Если я вам неприятен — скажите мне об этом прямо, и я больше не стану докучать вам — даже имея лишь благородные намерения. Но если вы не прогоните меня, я обещаю ухаживать за вами так, как вы того заслуживаете.

— Сколько в вас рыцарского благородства, мой дорогой друг! Я не привыкла сдаваться уже после первой встречи — поверьте мне, я еще никогда так не поступала, — однако в вас есть нечто вызывающее у меня интерес, а потому с этого момента я вам разрешаю навещать меня так часто, как только захотите.

Хоакин придвинулся к пухлому телу Кэтрин и посмотрел ей в глаза с таким пылом, как будто на всем белом свете не было более привлекательной женщины, чем она.

А тем временем братья Тимбрио и Силерио Эредиа, стоя в мастерской у наковальни, готовились заменить износившиеся подковы лошадей из конюшен герцогини де Аркос: Силерио большими железными щипцами доставал металлические заготовки из огня и клал их на наковальню перед Тимбрио, а тот придавал им нужную форму и толщину.

Прошел уже почти месяц с того момента, как они нанялись в эту мастерскую. Объем работы, необходимой для поддержания в порядке конюшни герцогини де Аркос, был настолько велик, что братья все время были заняты и в течение этих неполных четырех недель почти не покидали мастерскую, расположенную рядом с дворцом герцогини.

Впрочем, братья были довольны, что им удалось устроиться в этой мастерской. Платили им больше, чем в других местах, кормили обильно и вкусно, а комната, которую им выделили для проживания, отличалась явно в лучшую сторону от убогих каморок с не менее убогими кроватями, в которых им раньше приходилось жить.

Время от времени, оставшись вдвоем, братья обсуждали свои дальнейшие действия, так как они все еще пытались ослабить терзавшую их сердца боль. Братья с гордостью вспоминали о небывалом переполохе во дворце Монклоа, виновниками которого они были. Они обдумывали различные варианты, мечтая еще раз отомстить тем, кто исковеркал их жизнь, надеясь хоть немного залечить свои душевные раны.

Тимбрио плеснул из бадьи водой на раскаленную докрасна подкову, от которой тут же скользнуло вверх прозрачное облачко пара. Одобрительно посмотрев на результат своего труда, Тимбрио решил несколько минут отдохнуть и присел на кипу соломы.

— Силерио, ты уже придумал, как нам обезопасить себя, когда мы снова нанесем удар по этим негодяям? Иногда мне кажется, что мы уж слишком сильно рискуем.

— Еще не придумал. Но мы наверняка найдем способ, как пробраться в это место.

— Мы правильно сделали, что сменили свое жилище и место работы. Сейчас мы ближе к ним, мы их видим, мы знаем, кто они и где живут. На этот раз мы нанесем более мощный и смертоносный удар.

Кэтрин вдруг вспомнила о том, что ей нужно срочно вернуться в посольство. Из-за появления Хоакина Тревелеса, столь приятно прервавшего ее скучную прогулку, и последующего волнующего разговора с ним у англичанки совсем вылетело из головы, что сегодня к ее мужу — а стало быть и к ней — должен явиться с визитом австрийский посол с супругой.

То и дело поглядывая на часы и чувствуя неловкость из-за внезапной спешки, Кэтрин попрощалась с Тревелесом и пригласила его навестить ее в посольстве на следующей неделе, сообщив, что ее муж планирует важную поездку в Лондон, а потому он, по всей видимости, будет в отъезде недели две — а то и дольше.

Хоакин, сойдя на тротуар, послал смотревшей на него из окна удаляющейся кареты англичанке воздушный поцелуй. И тут он совершенно неожиданно услышал сзади знакомый голос — с ним здоровалась герцогиня де Аркос.

— Я была удивлена, увидев, насколько улучшились наши отношения с Англией.

Хоакин стоял молча, словно был не в силах произнести и слово, — то ли от гнева, то ли от неспособности дать быстрый и вразумительный ответ на подобный выпад.

— Герцогиня… — наконец еле выдавил он из себя.

Взяв свою лошадь под уздцы, он подошел к карете герцогини.

— Алькальд…

Она еще больше высунулась из окошка кареты.

— Тут все дело в политике. Ну, вы понимаете… — начал мямлить Хоакин.

— Не переживайте, я ничего не расскажу вашей подруге. — Герцогиня явно не захотела принять оправдания Тревелеса.

— Благодарю вас и очень надеюсь на ваше молчание.

— Я не нарушу своего слова. А вы признайтесь: что нашли в этой толстухе?

— Извините, но я не могу рассказать вам о мотивах этого поступка. Уж слишком все запутано.

Герцогиня посмотрела на Тревелеса, взглядом давая ему понять, что у нее вполне хватит времени и терпения на то, чтобы выслушать рассказ о самых что ни на есть запутанных ситуациях. Однако затем ей вдруг стало жаль его, и она решила сменить тему разговора.

— Хотя мы и виделись с вами на свадьбе моего ныне покойного друга герцога де Льянеса, у меня тогда не было возможности спросить вас кое о чем. Вам уже известно, кто мог покушаться на наши жизни тогда, во дворце Монклоа? Может, те же самые люди причастны и к жуткому убийству моего дорогого Карлоса Урбиона?

По выражению лица Тревелеса было понятно, что он очень обрадовался перемене темы разговора.

— Мы рассматриваем две основные версии.

— А можно конкретнее?

— Пока что мы подозреваем двух цыган, которых сейчас и разыскиваем. Однако в данный момент нам известны лишь их имена.

— Цыган? А разве их всех не отправили на судоверфи?

— Считается, что да, однако, насколько нам известно, многие из них сумели убежать. Мы развесили по всему городу объявления о розыске этих двух цыган — с указанием их имен и описанием их внешности.

— И как же их зовут?

— Тимбрио и Силерио Эредиа.

— Как вы сказали?

Тревелес повторил названные им имена, с удивлением заметив, как сильно побледнело лицо герцогини.

— Они работают у меня в конюшне… — Ее руки задрожали. — Я наняла их менее месяца назад. Я не знала, что они цыгане. Они у меня занимаются…

— Вы уверены, что это именно они? — перебил ее Тревелес.

— Абсолютно.

Хоакин вскочил на коня и, даже не попрощавшись с герцогиней, поскакал в направлении ее дворца. Встретив по дороге группу конных стражников, он потребовал, чтобы они последовали за ним и помогли ему арестовать двух цыган.

Хотя он и не верил в счастливый случай, но сегодня такой случай, по всей видимости, с ним как раз и произошел.

С удивлением увидев, как их старый знакомый поспешным и решительным шагом направляется прямо к ним, Тимбрио и Силерио прервали свой разговор.

— Что привело вас сюда, друг наш Клаудио? — Оба цыгана настороженно уставились на неожиданного гостя.

Это был их бывший хозяин, у которого они работали в кузнице, и вряд ли он мог появиться здесь с визитом вежливости.

— Я уже не одну неделю разыскиваю вас по всему Мадриду. Я думал, что вы будете совсем в другом месте, а вы оказались здесь. — Он прерывисто вздохнул. — Вас хотят арестовать!

— Пожалуйста, не говорите так громко. Вас могут услышать. — Тимбрио не только словами, но и жестами стал убеждать Клаудио говорить тише.

— А кто, вы говорите, хочет нас арестовать? — спросил Силерио.

— Стражники, — все еще тяжело дыша, ответил Клаудио. — И некий Тревелес, алькальд королевского двора. Хорошо, что я вас вовремя нашел.

— Вы сначала отдышитесь, а потом расскажите нам все по порядку. — Тимбрио озабоченно посмотрел на побагровевшее лицо Клаудио.

— Вам нужно немедленно исчезнуть отсюда и вообще из Мадрида и переждать некоторое время где-нибудь в укромном месте!

— Да успокойтесь, Клаудио!

Силерио предложил Клаудио выпить стакан воды, и тот осушил его одним махом.

— Они появились вскоре после вашего отъезда. Расспрашивали про вас. Говорили, что вы якобы кого-то убили. Я им ничего не рассказал, потому что не знал, говорят они правду или нет. Впрочем, это было не так уж важно, потому что я считаю вас своими друзьями и не хочу, чтобы с вами произошло что-то плохое. Я только сказал им, что вы — цыгане, а еще назвал ваши имена. Они били меня палками.

— Не переживайте. Вы и так сделали для нас очень много. Мы такого даже и не ожидали. Интересно, а как они напали на наш след?

Тимбрио лихорадочно размышлял. Совет Клаудио немедленно исчезнуть из Мадрида отнюдь не казался ему неразумным. Если про них двоих уже известно почти все, то разыскать их будет не так уж трудно. Многие знатные вельможи приходят в этот дворец в сопровождении вооруженной стражи, и рано или поздно их с братом кто-нибудь узнает.

Он решил, что им следует последовать совету Клаудио.

— Мы уходим прямо сейчас, Силерио. Клаудио прав: если за нами сюда придут, это место может оказаться для нас мышеловкой. Так что лучше убраться отсюда еще до того, как нас здесь обнаружат.

Они пошли в комнату, в которой жили, чтобы забрать свои скудные пожитки, а затем вернулись в мастерскую, где их терпеливо ждал Клаудио.

— Чтобы вас обезопасить, мы не скажем вам, где именно мы намерены скрываться. Мы, конечно, покинем Мадрид уже в ближайшие дни, но лишь после того, как провернем одно дельце, на подготовку которого мы потратили уж слишком много времени, чтобы отказаться от него.

— Не доверяйте никому, — посоветовал Клаудио. — И все время оглядывайтесь по сторонам. Не забывайте о том, что в любой момент вас могут попытаться схватить. Будьте поосторожнее, прошу вас.

— Не переживайте, наш хороший друг, мы будем осторожны.

Стараясь, чтобы их никто не заметил, они прокрались к стене сада и пошли вдоль нее по направлению к воротам. Теперь они оказались за густой живой изгородью, и, находясь во дворе, их уже нельзя было заметить. И вдруг они услышали нечто такое, что заставило их остановиться: издалека донеслись гулкие удары конских копыт о мостовую. Всадников, по всей видимости, было много, и они на большой скорости приближались. Оба цыгана и Клаудио тут же спрятались за огромным лавровым деревом, полностью укрывшись от посторонних глаз.

Кто-то постучал в деревянные ворота и крикнул:

— Откройте представителям властей!

Цыгане и Клаудио испуганно переглянулись. Тимбрио шепнул своим товарищам, чтобы они были готовы по его сигналу броситься бежать что есть сил, не теряя ни секунды и не оглядываясь назад. Может, им повезет и они сумеют остаться незамеченными, и тогда у них будет несколько секунд для того, чтобы выскользнуть на улицу, — если, как они надеялись, все до одного стражники завернут за угол оранжереи, которая скроет беглецов, даже если стражники распределятся по всему внутреннему двору.

Тимбрио насчитал десять стражников. А еще с ними был человек, который, судя по его одежде, являлся алькальдом. Тимбрио понимал, что стоит им троим допустить сейчас хотя бы малейшую оплошность — и их с братом тут же схватят и затем приговорят к смертной казни. Однако если они будут достаточно осмотрительными, то еще погуляют на свободе. Ему казалось, что его сердце вот-вот разорвется на части: оно билось так, что пульсировали даже вены на висках.

Тимбрио увидел, как последний из всадников исчез за стеклами оранжереи, и тут же подал сигнал своим товарищам. Они быстро, без единого звука вышли на улицу. Они боялись, что их вот-вот увидит кто-нибудь из стражников, что раздастся крик «стой!», что за ними бросятся в погоню. Но ничего подобного не произошло. На их счастье, алькальд не поставил снаружи ни одного караульного, и улица была тихой и пустынной. Теперь ничто уже не мешало им позабыть о предосторожностях и броситься бежать что есть сил — подальше от этого места.

Тимбрио бежал впереди. Он оторвался от остальных, чтобы первым встретиться лицом к лицу с опасностью, если таковая вдруг возникнет. В руке он держал нож.

И вдруг он увидел свою дочь. Она очень повзрослела и теперь была больше похожа на женщину, чем на девочку, однако, без сомнения, это была она — его дочь Амалия. Она шла ему навстречу, неся в руках плетеную корзину и о чем-то задумавшись. Шум его шагов привлек ее внимание, и она тоже его увидела. Однако не успела она издать крик от удивления, как Тимбрио зажал ей рот рукой.

— Амалия, девочка моя!

— Отец!

— За нами гонятся. Я не могу здесь оставаться. Быстро расскажи мне, где ты сейчас живешь. Я приду за тобой, когда смогу.

Он все время оглядывался и нервничал, однако был очень рад этой неожиданной встрече: он наконец увидел свою дочь, которую считал погибшей.

— Я работаю в доме герцога де Льянеса. Там со мной и Тереса.

Девушка, расчувствовавшись, заплакала: она встретилась со своим отцом и дядей, которых уже давным-давно не видела.

— И Тереса? Какая радость, доченька моя!

— Нам нужно немедленно отсюда уходить, Тимбрио! — напомнил ему Клаудио.

— Мне нужно идти, но я клянусь, что очень скоро мы снова увидимся!

Верховный совет инквизиции

Мадрид. 1751 год

12 сентября

Они размышляли, ругались и спорили до тех пор, пока им стало уже невмоготу что-то доказывать друг другу. Первым делом они стали отбрасывать один за другим различные варианты, пока не остался только один, и тогда они стали всесторонне его анализировать. В результате долгого обсуждения они пришли к выводу, что и в самом деле единственным вариантом, который давал им шансы на наибольший успех, было проникновение в главную резиденцию инквизиции, расположенную на улице Релох.

Повод, который они придумали для своего появления там и последующего проникновения внутрь здания, казался им вполне подходящим, и пока они не видели, что могло бы им помешать. Самый трудный в затеянной ими авантюре момент должен был наступить несколько позднее, а именно когда они окажутся с тем человеком наедине. Уж тогда-то они будут действовать исключительно быстро, четко и эффективно.

Было еще довольно рано, а в Мадриде уже кипела жизнь: по его улицам сновали туда-сюда люди, лошади, грохочущие повозки. Было холодно, и напоенный ароматами воздух, попадая при вдохе в нос, вызывал неприятные ощущения: он казался колючим, чрезмерно сухим.

Укутавшись от холода в толстые шерстяные плащи, двое мужчин быстро шли по улице в полном молчании. Их лица были напряженными. Большой риск, которому они подвергали себя при реализации своей затеи, вынуждал их быть настороже и внимательно следить за всем, что происходит вокруг.

Заявление о желании сделать разоблачение было вполне достаточным поводом для того, чтобы рассчитывать на беседу с глазу на глаз с главным альгвасилом инквизиции — вторым по значимости человеком среди инквизиторов после главного инквизитора Переса Прадо. Вообще-то по большому счету их главной целью был именно Прадо, однако добраться до него было невозможно: уж слишком тщательно его охраняли. Поэтому они ре шили на этот раз заняться его заместителем, а там, глядишь…

— Я взял с собой все необходимое, однако не знаю, как нам прикрепить к нему этот символ.

— Гвоздями.

— Если мы будем слишком сильно шуметь, это может привлечь внимание.

— Я хорошенько заточил гвозди: они войдут в него, как в масло. Нам и прибивать-то их ничем тяжелым не понадобится.

Они уже близко подошли к фасаду нужного им здания: оставалось сделать всего лишь несколько шагов.

— Теперь самое главное — вести себя непринужденно. Нужно ни в коем случае не показывать, что мы волнуемся, а иначе могут возникнуть подозрения.

Они три раза постучали в дверь. Через некоторое время послышались чьи-то шаги, раздался звук отодвигаемых двух больших засовов, и дверь приоткрылась. Их взору предстал низкорослый человек с узкими, как у китайца, глазами. Взглянув на них, он вдруг закашлялся, причем с такой силой, что, казалось, вот-вот рухнет наземь от изнеможения. Они терпеливо ждали, когда у него пройдет приступ кашля.

— Извините. Этот холод когда-нибудь загонит меня в могилу. — Он громко высморкался в довольно грязный носовой платок. — Чем могу помочь в столь ранний час?

— Мы хотим поговорить с главным альгвасилом.

Привратник всмотрелся в их лица, наполовину скрытые воротниками плащей.

— С отцом Акилино? Он назначил вам встречу?

— Нет, но нам нужно обязательно с ним поговорить. У нас есть очень важные сведения, о которых ему необходимо узнать, — и чем раньше, тем лучше.

— Если вы хотите, чтобы я вас пропустил, я должен услышать от вас что-то более конкретное.

От беспрестанного кашля глаза привратника были красными и слезились, однако в его взгляде чувствовалась непреклонность, а в выражении лица — решительность.

— У нас есть сведения, которые наверняка будут для него интересными. Мы пришли сюда, чтобы из самых благих побуждений сообщить ему о порочном поведении и еретических взглядах одного высокопоставленного священника. Поскольку данное дело является очень деликатным, мы считаем, что можем сообщить эти сведения только тому человеку, который сумеет затем распорядиться ими достаточно благоразумно.

Такое заявление вызвало у привратника новый приступ кашля, лишивший его возможности что-то ответить. Он лишь полностью распахнул дверь, пропуская их внутрь.

— Подождите здесь… — наконец выдавил из себя привратник — и тут же снова согнулся едва ли не пополам, однако на этот раз он не закашлялся, а громко чихнул. — Я сообщу ему о вашем приходе.

Вестибюль здания имел круглую форму. В его центре стояла колоссальная статуя архангела Гавриила — в шлеме, в доспехах и с мечом в руке. Архангел уверенно попирал ногой поверженного дракона.

На стене вестибюля, напротив входа, висел огромный шелковый ковер, на котором были изображены символы инквизиции — зеленый крест и расположенные по бокам от него меч и оливковая ветвь. За четырьмя аркообразными проходами простирались бесконечно длинные коридоры, а на стенах в промежутках между арками висели другие ковры с символическими изображениями четырех евангелистов — ангела, тельца, льва и орла.

Понимая, что подвергают себя огромной опасности, посетители переглянулись, стараясь подбодрить друг друга.

— Единственное, что нам нужно, — так это чтобы нас отвели к нему в кабинет. Когда попадем туда, все пойдет как по маслу.

— Если там больше никого не окажется.

— Будем надеяться, что не окажется.

Вдруг они увидели, что по коридору к вестибюлю идут какие-то люди. К счастью, их оказалось только двое: привратник и еще один человек — по всей видимости альгвасил. Этот второй настороженно осмотрел посетителей. Еще не зная, ни кого из священников эти двое хотят разоблачить, ни какой этот священник занимает пост, он, тем не менее, решил, что дело, скорее всего, очень серьезное. Обычно его начальник — епископ Перес Прадо — занимался подобными делами лично, однако в его отсутствие выслушивать доносы вменялось в обязанность его заместителю.

— Я — Артуро Акилино, главный альгвасил инквизиции…

Он не имел ни малейшего понятия, как ему в подобном случае следует себя вести: вежливо подать этим двоим руку или же держаться от них на некотором расстоянии. Их таинственный вид не внушал ему особого доверия.

— Мы хотим сообщить вам кое-какие компрометирующие сведения относительно одного священника — точнее говоря, епископа, — касающиеся его возмутительных поступков. Он подает верующим плохой пример.

— Понятно…

Альгвасил, похоже, не знал, какое решение ему следует принять, а потому воцарилось долгое и напряженное молчание, вскоре начавшее действовать на нервы всем присутствующим.

Наконец это молчание стало просто невыносимым.

— Мы могли бы поговорить с вами с глазу на глаз? — спросил у альгвасила один из посетителей, демонстративно покосившись на привратника — который, впрочем, явно не горел желанием выслушивать какие-либо разоблачения.

— Ну конечно… Это было бы весьма разумно. Давайте пройдем в мой кабинет. Там вы сможете мне все рассказать.

Они двинулись по одному из коридоров и затем свернули направо. Альгвасил открыл первую за поворотом дверь и жестом пригласил посетителей войти. К счастью, по дороге к этому кабинету им никто не встретился — да и вообще, судя по тишине, в этом крыле здания никого не было.

Они стали действовать быстро и эффективно. Пока один из них схватил альгвасила за горло, второй тут же засунул ему в рот кляп, чтобы не были слышны его стоны. Затем они силой усадили альгвасила на стул и крепко привязали его щиколотки к ножкам стула.

— Подержи его руки, пока я буду их привязывать.

Они завели ему руки за голову и, связав их веревкой, привязали к шее. Затем еще одной веревкой они обхватили его туловище и привязали его к стулу, полностью лишив свою жертву возможности двигаться.

Лицо альгвасила исказилось от страха: было очевидно, что ничего хорошего от подобных действий ждать не приходилось. Он с ужасом смотрел, как эти двое уверенно и расчетливо суетятся вокруг него. Они молчали, но и без разговоров было понятно, что они знают, чего хотят.

Тот, который был постарше, достал из-под полы своего камзола войлочную сумку и вытащил из нее блестящую желтую звезду — скорее всего, сделанную из латуни. Он полностью расстегнул камзол альгвасила и, обнажив ему грудь, приставил к ней звезду.

— Замечательно, правда? — Он улыбнулся, увидев страх в глазах своей жертвы. — Это все еще мелочи по сравнению с тем, что начнется сейчас.

Первый гвоздь легко вошел в тело альгвасила, попав как раз между ребер. Со вторым и третьим пришлось повозиться: поначалу никак не получалось их вогнать так, чтобы они прошли через оконечности звезды, но при этом не уперлись в ребра. Наконец после нескольких неудачных попыток удалось вогнать в тело альгвасила все гвозди. С двумя последними гвоздями все прошло совсем уж гладко. Затем истязатели отошли на пару шагов от жертвы, чтобы полюбоваться результатом своих усилий, — у них все получилось именно так, как они и задумали.

— Посмотри на него, посмотри! Обрати внимание на его глаза! — возбужденно произнес тот, который был помоложе.

Его товарищ подошел к альгвасилу и, достав остро отточенный нож, отрезал ему ухо.

— Ты был в своей жизни палачом и сеял вокруг себя смерть! — Он тщательно завернул отрезанное ухо в кусок ткани и упрятал его себе за пазуху. — А теперь твои жертвы хотят увидеть, как ты умрешь, грязное животное!

— Ладно, хватит болтать! — вмешался тот, что был помоложе. — Кончай с ним. Нам нужно уходить.

Альгвасил начал извиваться на стуле, изнемогая от боли и страха. Внутренний голос подсказывал ему, что чем раньше его прикончат, тем меньше ему придется пережить мучений, а потому он даже жаждал скорой смерти. И она не заставила себя ждать.

Один из его истязателей размахнулся молотком и так шандарахнул альгвасила по голове, что череп не выдержал и проломился.

Убийца удовлетворенно улыбнулся, глядя на вошедший вглубь черепа и застрявший там молоток.

— Оставь его так, как есть, и пошли отсюда, да побыстрее, — торопливо произнес его товарищ.

Выглянув из кабинета и убедившись, что в коридоре никого нет, они быстро прошли по нему до вестибюля, в котором по-прежнему находился только лишь привратник.

Удар кинжалом — и отдававшийся эхом по коридорам кашель привратника затих навсегда.

А затем за этими двумя таинственными посетителями тихо закрылась входная дверь.

— С того самого момента, как ты пришла сегодня утром меня разбудить, ты все время тихонько напеваешь себе под нос. С тобой что-то происходит — не знаю что, но ты явно чему-то очень рада. Так что же с тобой случилось? — спросила Беатрис.

— Да, я очень рада, сеньора…

Амалия как раз закончила приводить в порядок одежду своей хозяйки.

— И что у тебя вызывает такую радость?

Цыганка подошла к сундуку, в котором лежало постельное белье, и вытащила из него новый комплект простыней, чтобы перестелить постель.

— Вчера я видела своего отца! — Амалия нервно захихикала.

— Но разве ты не говорила мне, что его держат на судоверфи в Кадисе?

— Он мне не рассказал, как он оказался в Мадриде. Он бежал с моим дядей и еще с одним мужчиной по улице, бежал очень быстро, а потому не смог со мной толком поговорить. Но он жив, и он здесь…

— Ничего не понимаю. Как это он не смог с тобой поговорить, если вы с ним так долго не виделись?

Амалия стащила с кровати уже использованные простыни и принялась застилать ее чистыми простынями.

— Сеньора, вспомните о том, что мы, цыгане, подвергаемся всяческим гонениям. Думаю, именно по этой причине он и не смог поговорить со мной подольше. Но это не важно. Я наконец-то его встретила, и скоро мы с ним снова увидимся. Он мне это обещал.

Беатрис вдруг стало завидно: с ней самой ничего подобного произойти уже не могло.

Она внимательно посмотрела на Амалию. Смуглая кожа с оливковым оттенком казалась еще более смуглой на фоне белого одеяния служанки, а из-под копны подкрашенных волос уже проглядывали корни волос её естественного черного цвета. В каждом ее движении и в выражении лица уже чувствовалось, что она чистокровная цыганка и ей свойственно все то, что характерно для этого древнего и мудрого народа.

— Подойди сюда!

Служанка оставила простыни и направилась к Беатрис. Она улыбалась так широко, что, казалось, освещала своей улыбкой всю комнату. Подойдя к Беатрис, она присела на корточки у ее ног.

— Я вовсе не дочь графини де Бенавенте. — Пальцы Беатрис начали теребить ее волосы.

Амалия, ошеломленная заявлением своей хозяйки, нахмурила брови.

— Мою маму звали Юстина. Ее убили пять лет назад. Она умерла у меня на глазах. Те, кто ее убил, упрятали в тюрьму и моего отца — моего любимого папочку. Они отняли у меня мою настоящую жизнь, уничтожили мои надежды, лишили меня возможности снова увидеться с отцом — потому что, оказавшись в тюремных застенках, он не выдержал этой вопиющей несправедливости и умер.

Беатрис рассказывала обо всем этом удивительно спокойно, потому что была уверена, что ее очень хорошо понимает эта девушка, которой довелось испытать в жизни примерно то же, что и ей самой. Она еще плохо знала Амалию, однако осознавала, что между ними много общего и что они прекрасно друг друга понимают.

Амалия чувствовала, что ей сейчас не следует задавать никаких вопросов — она должна лишь слушать и сочувствовать.

— Меня удочерили и вырастили граф и графиня. Я не знаю, предопределена ли заранее судьба каждого из нас, но эта самая судьба свела меня с мальчиком-цыганом, который стал моим лучшим другом, а впоследствии мы полюбили друг друга.

На лице Амалии появилось выражение удивления, но Беатрис тут же ответила на ее немой вопрос.

— Ты знаешь Марию Эмилию. Она усыновила этого мальчика, когда жила вместе со своим мужем на судоверфи Ла-Каррака, где Браулио использовали на принудительных работах — так же как и твоего отца.

Амалия тут же догадалась, что эта любовь оборвалась из-за какого-то трагического события.

Беатрис чувствовала, что ей очень легко общаться с Амалией. Она коснулась ладонью ее лба, радуясь, что между ними установилось взаимопонимание. Она подумала, что Амалия, наверное, тоже может слышать тихие голоса, которые время от времени раздавались в голове у Беатрис. Похоже, что Амалия обладала такой же внутренней силой, что и она. Беатрис постепенно убеждалась в этом все больше и больше, и это ей нравилось.

— Ты когда-нибудь задавалась вопросом, почему зло терзает одних людей больше, чем других?

— Наверное, потому что эти люди более привлекательны для него, — ответила цыганка.

Беатрис понравился ее ответ.

— Ты тоже чувствовала, как силы зла окружают тебя, словно их притягивает к тебе?

— Да. Они похожи на что-то такое холодное, на какой-то кошмарный сон, повторяющийся каждую ночь. Я всегда их чувствую, уже даже привыкла к их присутствию.

— Понятно. И ты даже начинаешь желать, чтобы они никогда тебя не покидали, хочешь чувствовать их поближе, хочешь стать их госпожой…

Амалия не понимала смысла этих слов, а вот Беатрис все было ясно. Трагические события, которыми была полна ее жизнь, мало-помалу выработали в ней совершенно новое восприятие окружающего мира, и ее представление о зле кардинально изменилось. Теперь она уже не видела в нем ничего ужасного и считала себя его самой верной спутницей, не расстававшейся с ним на протяжении уже нескольких лет. Зло превратилось в ее компас, в ее проводника, в ее судьбу.

— Он погиб, да? — Не сумев сдержать свое любопытство, Амалия тут же почувствовала, насколько неуместным был ее вопрос.

— Мне непонятно, почему ты меня об этом спросила, Амалия. Ты ведь и без слов уже проникла в мои мысли и обо всем узнала. Разве не так?

— Да, именно так. Я мысленно увидела, как вы поддерживаете его тело. Мои глаза, как это бывает во сне, на мгновение стали вашими глазами, и я даже почувствовала, как сильно он вас любил. А еще вокруг вас была кровь, боль, смерть.

— Полтора месяца назад во дворце герцога де Уэскара состоялось большое празднество. Я тогда — по воле своих приемных родителей — уже считалась невестой герцога, и в тот вечер мы впервые появились с ним на публике вдвоем. Туда пришел и Браулио, а вместе с ним — одна наша общая знакомая. За два дня до этого события мы поругались с Браулио по поводу одного из ваших законов, согласно которому, как мне сообщил Браулио, он не имеет права даже прикасаться к замужней женщине. Так что у нашей любви уже не могло быть продолжения. Мы разговаривали с ним на кладбище, и, как я хорошо помню, я решила тогда порвать с ним навсегда. Я в тот момент не нашла в себе сил понять его и примириться с тем, что он мне сообщил, а потому закрыла для него свое сердце. — Беатрис на секунду замолчала, чтобы умерить острую душевную боль. — На балу он танцевал рядом со мной, пытался со мной помириться, но я снова его отвергла: тот поцелуй, который мне следовало после танца подарить ему, я отдала своему покойному мужу. Затем раздался страшный грохот и начался всеобщий переполох. Вскоре громыхнуло еще три раза. Я в отчаянии бросилась искать Браулио, предчувствуя, что он погиб. Когда же я его нашла… — Последовало долгое молчание. — Обо всем остальном ты уже знаешь.

Беатрис посмотрела на Амалию. У той из глаз текли слезы. Беатрис вытерла их ладонью, и ей самой тоже захотелось заплакать. Но она не смогла.

— Вы как-то раз упоминали об одной книге…

— Пока еще не время. Но ты ее увидишь. Поверь мне: позднее ты все поймешь.

Часы пробили полдень. Амалия напомнила Беатрис, что ей нужно поторопиться, если она не хочет опоздать на урок латинского языка. Хотя бой часов нарушил их особенное, почти магическое единение, жизнь, как всегда, текла своим чередом, словно в ней не было места никаким эмоциям — а может, в ней не было места вообще ничему.

Амалия поспешно встала и снова принялась застилать кровать.

Беатрис взяла накидку, чтобы защититься от холода, и направилась к выходу, довольная тем, что Амалия теперь стала важной частью ее души, заполнив собой ту зияющую пустоту, которая образовалась там стараниями других людей.

Беатрис шла на занятие по латыни, осознавая, что должна как можно лучше изучить этот язык, который она все еще недостаточно хорошо знала для выполнения поставленной перед собой задачи.

Казармы, в которых жили королевские стражники, примыкали с северной стороны к воротам Конде-Дуке и занимали несколько кварталов в том районе Мадрида, где находились в основном дворцы и монастыри. В казармах жили и обучались военному ремеслу внушавшие всем страх королевские гвардейцы — лучшие солдаты во всей армии. На них возлагалось обеспечение безопасности королевской семьи.

Сформированная в основном из иностранцев — а точнее, выходцев из Фландрии, — королевская гвардия вызывала уважение у части испанцев и неприязнь у остальных, недовольных тем, что после воцарения в Испании династии Бурбонов власть в стране постепенно переходила в руки иностранцев.

Этим утром алькальд Тревелес вез капитану королевской гвардии приказ, подписанный главой испанского правительства маркизом де ла Энсенадой. Приказ предписывал командиру гвардейцев сформировать и предоставить в распоряжение алькальда двадцать патрулей по шесть человек в каждом, чтобы они прочесали весь Мадрид и разыскали двух цыган — Тимбрио и Силерио Эредиа. Эти двое являлись главными подозреваемыми в убийствах Кастро, герцога де Льянеса и альгвасила инквизиции, а также гибели множества людей во дворце Монклоа.

У Тревелеса только что состоялась очередная из его ежедневных встреч с де Сомодевильей, на которую он приехал прямо с места последнего преступления, то есть из резиденции Верховного совета инквизиции.

Де ла Энсенада — в отличие от королевского исповедника Раваго — был склонен согласиться с Тревелесом в том, что, по-видимому, именно цыгане были истинными виновниками всех этих преступлений. Узнав, что расследование дало первые результаты и что алькальду уже известны имена и характерные приметы подозреваемых цыган — хотя их до сих пор так и не удалось задержать, — маркиз заявил, что полностью доверяет Тревелесу, и выразил готовность оказать поддержку в организации поимки подозреваемых. И де ла Энсенада, и Тревелес прекрасно понимали, что им необходимо уже в ближайшее время доложить королю хотя бы о каких-нибудь результатах — пусть даже эти результаты и будут не очень значительными.

Тревелес заметил, что убийство альгвасила имеет те же самые характерные признаки, что и убийства Кастро и герцога де Льянеса: ярко выраженную ненависть к жертве, использование бросающегося в глаза символа — на этот раз уже нового, — а также серьезное повреждение трупа. Хотя алькальд мало что знал о цыганских традициях и ритуалах, он не сомневался, что цыгане вполне способны совершить столь бесчеловечные преступления, потому что их обычаи и законы были архаичными и примитивными и почти все они основывались на праве мести.

Если каждый раз после разговора с Раваго алькальду становилось очевидно, что все эти преступления совершили именно масоны, — и он даже лично пытался раздобыть сведения, уличающие английского посла Кина в его связях с масонами, — то позднее профессиональное чутье неизменно заставляло Тревелеса переключиться на «цыганскую версию» как на более правдоподобную. Мотивы для совершения этих преступлений у цыган, безусловно, были: их ведь самих хотели уничтожить. А неприязнь к инородцам возникла в их среде даже не в последнее время — они ощущали ее всегда. Эта неприязнь, пожалуй, была у цыган в крови.

Хоакину вспомнилось высказывание одного из его подчиненных, который первым прибыл на место недавнего зверского убийства.

— Я ничего подобного еще не видел, — повторял он снова и снова. — Это похоже на дело рук самого дьявола: молоток, вогнанный в голову, звезда, прибитая гвоздями к груди, отрезанное ухо. Сатана! Здесь был Сатана! — убежденно твердил он.

Когда Тревелес подошел к входу в казармы королевской гвардии, стоявшие там двое стражников преградили ему путь. Хоакин показал им свои документы и приказ де ла Энсенады, и стражники пропустили его внутрь. Он пересек внутренний двор и, войдя в здание, направился к помещению, где располагался капитан. В его голове все еще роились воспоминания об увиденной этим утром жуткой сцене, он сравнивал ее с тем, что он видел на месте совершения предыдущих преступлений. На этот раз — звезда и молоток, раньше — треугольная рана у Кастро и рана в виде угольника у герцога де Льянеса. Совершенно запутавшись, он никак не мог решить, кто же все-таки мог совершить эти преступления: цыгане или масоны? Или не те и не другие?

— Капитан Воемер…

— Алькальд… Пожалуйста, садитесь. Чем могу вам помочь?

Тревелес показал капитану приказ де ла Энсенады. Тот очень внимательно его прочел и что-то пробормотал себе под нос, а затем сказал:

— Де ла Энсенада приказывает, чтобы я в срочном порядке предоставил в ваше распоряжение сто двадцать человек, но при этом не уточняет, с какой целью. Интересно, какое важное дело могло потребовать участия целого вооруженного отряда?

— Думаю, вы слышали о недавних преступлениях, совершенных в Мадриде.

— Конечно, слышал, однако мне непонятно, зачем вам понадобилась наша помощь, если в вашем распоряжении и так полно стражников, причем наверняка имеющих гораздо больший опыт в подобных делах. — Он стал приглаживать свой остроконечный ус, норовивший завернуться кверху. — А вчера, как мне стало известно, вы взяли с собой нескольких моих стражников, чтобы арестовать каких-то там подозреваемых. Я не претендую на то, чтобы вы сообщили мне все подробности, но мне хотелось бы знать, какие у вас были на то основания.

— Вам, безусловно, известно, что мы так и не смогли этих подозреваемых арестовать, — устало сказал Тревелес и вздохнул. — Хорошо, я объясню вам, кого мы ищем и почему. Мы считаем, что к взрывам во дворце герцога де Уэскара, повлекшим гибель людей и вызвавшим обеспокоенность короля, причастны два цыгана, которых зовут Тимбрио и Силерио. Вчера я совершенно случайно узнал, что они работают у герцогини де Аркос, и сразу же помчался в ее дворец, прихватив по пути ваших стражников. Но мы опоздали: оба цыгана уже куда-то исчезли. Могу вас заверить, что не только я, но и сам король очень заинтересован в поимке этих двоих подозреваемых. Именно для этой цели мне и нужны ваши стражники. Мы должны действовать максимально быстро. — Тревелес протянул капитану лист бумаги с именами цыган и описанием их внешности. — Мы также подозреваем их в причастности к другим преступлениям, о которых я упоминал. Сегодня утром было совершено еще одно убийство — в резиденции инквизиции, причем с особой жестокостью. Так что, как видите, время сейчас работает не на нас.

— А у вас есть какие-нибудь другие версии или вы уверены, что эти преступления совершили именно цыгане?

— По понятным соображениям я сейчас не могу быть слишком откровенным с вами, хотя должен признать, что у нас и в самом деле есть еще одна версия, согласно которой к этим преступлениям могли быть причастны масоны.

Услышав эти слова, капитан вздрогнул.

— Позвольте, я выскажу одно соображение, правда исключительно как частное лицо. — Он сделал длинную паузу, и выражение его лица стало каким-то странным. Казалось, он лихорадочно размышлял над тем, как бы не сболтнуть лишнего. — Я сомневаюсь, что эти преступления могли совершить масоны. Они на такое не способны, потому что подобные поступки противоречат их философии.

— Меня удивляет ваше заявление, капитан. Не хочу вас обидеть, но подобные слова наталкивают меня на определенные подозрения. Вы случайно не масон?

— Конечно нет. Я примерный христианин, — уверенно ответил военный.

Тревелес недоверчиво посмотрел на своего собеседника.

— Тогда с какой стати вы сделали подобное заявление и откуда вам известны философские принципы масонов?

— Я могу вам лишь сказать, что у меня имеются хорошие источники информации, в правдивости которых сомневаться не приходится. Это люди, близкие к моей семье. С их слов я знаю, что масоны очень тщательно отбирают кандидатов на вступление в свои ряды — только тех, кто характеризуется благонравным поведением и не имеет плохих привычек. Их учение отвергает насилие и призывает к установлению всеобщего братства, когда между людьми не будет ни культурных, ни религиозных, ни социальных различий. Кроме всеобщего равенства в основе их учения также лежит стремление к установлению свободы совести. Исходя из этих положений, я считаю, что они не способны причинить кому-либо вред, а тем более прибегнуть ради достижения своих целей к убийству.

Слова капитана окончательно убедили Тревелеса в том, что, хотя этот человек и ссылается на какие-то источники информации, на самом деле он просто пытается с помощью этих отговорок скрыть свою принадлежность к обществу масонов. И тут алькальду пришло в голову, что капитан мог бы оказать ему действенную помощь.

— Не сомневаюсь, что имеющиеся у вас сведения частично соответствуют действительности, — сказал Тревелес. — Однако хочу вас уверить, что у нас имеются совсем другие сведения о масонах, которые, в общем-то, не соотносятся с теми благородными принципами, о которых вы только что рассказали. Насколько я могу судить, вы знаете об обществе масонов довольно много, так ведь? А не может ли внутри этого общества существовать еще одна организация — гораздо более секретная, цели которой не такие филантропические? — Заговорщический вид алькальда, а также ироническая интонация, с которой он задал свой вопрос, подсказали капитану Воемеру, что Тревелес уже не сомневается в его принадлежности к масонству.

— Этого я не знаю.

— Давайте не будем играть в кошки-мышки. Если вы согласитесь мне помочь, взамен я могу гарантировать вам полную безопасность.

— Безопасность? — Капитан напустил на себя высокомерный вид. — А чего мне бояться, если я не имею к масонам никакого отношения?

— Неужели? А может, все-таки напомнить вам о королевском указе, запрещающем офицерам состоять в этом обществе под страхом лишения жалованья, немедленного увольнения из армии и заключения в тюрьму?

Вот теперь капитан пожалел о своем опрометчивом поступке, ведь он, по сути дела, сам себя выдал алькальду Тревелесу. Теперь у него уже не было другого выхода из этой щекотливой ситуации, кроме как согласиться на условия алькальда.

— Объясните, чем я могу вам помочь, — сказал капитан, теперь уже совсем другим тоном.

— К груди альгвасила, убитого сегодня утром, была прикреплена звезда. Этот символ имеет какое-то значение для масонов?

— А как она выглядела?

— Это была пятиконечная звезда, похожая на звезду Давида, но с некоторыми отличиями. Она как будто бы состояла из трех треугольников, наложенных друг на друга специфическим образом. Мне показалось, что ее очертания нарисовали, не отрывая руки…

— Это пламенеющая звезда, — перебил Тревелеса капитан. — Для масонов она символизирует пять осей совершенства, к которому они стремятся: сила, мудрость, красота, добродетель и милосердие.

— Интересно… — Хоакин, заинтригованный этими новыми для него сведениями, почесал подбородок. — В предыдущих преступлениях я натолкнулся на другие фигуры: на теле Кастро был вырезан треугольник, а на теле герцога де Льянеса — что-то вроде угольника. Тела обоих погибших были изувечены, да и тело последней жертвы тоже. Вы видите во всем этом какой-нибудь смысл?

— Я не стану этого отрицать. Треугольник и угольник являются инструментами, которые в символической форме помогают масону понять, каким образом он может построить свой внутренний храм, подражая древним мастерам, пользовавшимся этими инструментами при возведении соборов и других культовых сооружений, которые у масонов считаются храмами внешними.

— Таким образом, вполне очевидно, что ваше масонское братство имело самое прямое отношение ко всем недавним трагическим событиям. — Тревелес специально сделал такое категоричное заявление, чтобы увидеть реакцию капитана.

— Вовсе нет.

— То есть как это нет?

— Телесные увечья не имеют никакого значения для масонов. А вот для цыган — пожалуй, да.

— По-моему, вы пытаетесь меня запутать. Но я не попадусь на вашу удочку, потому что понимаю: вы просто хотите защитить ваше тайное общество, — сказал Тревелес.

— Вы сейчас сами убедитесь, что дело не в этом. Несколько лет назад — еще до того, как вышел указ о гонениях на цыган — мне поручили собрать информацию о цыганах, чтобы восполнить пробелы в наших не ахти каких представлениях об их обычаях и традициях.

— Я вам не верю.

— Спросите об этом у маркиза де ла Энсенады. Этот приказ исходил непосредственно от него.

— Хорошо, я его спрошу, но вы все же расскажите мне то, что собирались рассказать.

— Цыгане исповедуют очень древнюю, можно сказать первобытную религию, с древнейшими языческими ритуалами. Как вам, наверное, известно, семейные кланы и собственно семьи являются организационными формами, определяющими структуру всех их общин. По всей видимости, в древние времена, чтобы обеспечить доминирование своего клана, претендовавшего на лидирующую роль, цыгане считали вполне правомерной практику нанесения увечий своим противникам. В основном повреждались половые органы, потому что таким способом достигалась наивысшая степень унижения противника, однако вполне могли отрезаться и другие части тела. В конечном счете, какой бы дикой нам ни казалась подобная практика, она являлась всего лишь формой демонстрации власти одного клана — или человека — над остальными.

— Герцогу де Льянесу отрезали одно из яичек, иезуиту Кастро вырвали сердце, а последней жертве отрезали ухо. Учитывая все это, преступники — которыми, с вашей точки зрения, являются цыгане, а с моей — масоны — сделали это только для демонстрации своей власти. А зачем им это нужно?

— Об этом знают только они. Однако если попытаться сделать кое-какие предположения, то, например, относительно убийства герцога можно сказать, что, поскольку он был представителем высшей знати, преступники могли выбрать его в качестве жертвы в знак того, что они ведут борьбу против существующей власти. Точно так же глава иезуитов отец Кастро и альгвасил инквизиции могли символизировать для них две другие силы, которые доминируют в нашем обществе. А ведь если вдуматься, все, кого я упомянул, являются инициаторами гонений, направленных против цыган. Так что, с какой стороны на все это ни взгляни, логическая связь событий достаточно очевидна, не так ли?

— Безусловно, однако эти аргументы вполне подтверждают и виновность масонов, с учетом того, что с ними произошло.

— У меня есть еще два довода, и они подтверждают мои предположения.

— Ну что же, попробуйте убедить меня, хотя пока вам это не удалось. — Тревелес вызывающе усмехнулся.

— Вы, надеюсь, не станете отрицать, что цыгане — народ довольно беспокойный: они частенько занимаются кражами, грабежом, прибегают к обману и мошенничеству, у них существует обычай кровной мести. Во-вторых — не знаю, известно вам это или нет, — многие считают, что истоки их загадочной культуры, сформировавшей столь странный для нас образ жизни, следует искать в Египте. Разве пирамиды не являются своего рода огромными символическими треугольниками? — Капитан, весьма довольный своими аргументами, вопросительно посмотрел на Тревелеса. — Ну что, вам нужны еще какие-то доводы?

— Замечательно, капитан. Должен признать, что в ваших рассуждениях есть здравый смысл. Поймайте этих цыган как можно быстрее, и тогда нам все станет ясно.

— Согласен! Этим мы немедленно и займемся. Мы распределим наших людей по кварталам, и они станут прочесывать их, заходя в каждый дом, пока не поймают этих цыган. Не переживайте: если появятся какие-нибудь новости, я немедленно вам сообщу.

— Да, кстати, я хотел бы — в случае необходимости — воспользоваться вашими глубокими знаниями масонства — если вы, конечно, пообещаете, что никому ничего не расскажете. Надеюсь, вам не придет в голову рассказать о нашем разговоре вашим братьям-масонам?

— Алькальд, я прежде всего офицер, и, можете мне поверить, меня с ними больше ничего не связывает. Так что полностью рассчитывайте на меня.

Тревелесу понравилась убежденность, прозвучавшая в словах капитана: было видно, что он говорит искренне. Кроме того, алькальд знал, что высокий престиж королевской гвардии основывался прежде на успешном выполнении гвардейцами всех порученных им заданий. Следовательно, розыск цыган будет организован самым лучшим образом.

Тем не менее, когда Тревелес, выходя из казарм, вспомнил некоторые детали своего разговора с капитаном, его опять охватили сомнения. А достаточно ли приведенных капитаном доводов для того, чтобы считать виновными в совершенных преступлениях именно цыган? Склонность цыган к нарушению закона, существование треугольника как древнего символа их культуры, подтвержденное показаниями свидетелей присутствие цыган возле дворца Монклоа во время взрывов наталкивали на мысль о том, что эти преступления совершили цыгане. Однако в мозгу алькальда упорно возникало изображение звезды, о которой он говорил с капитаном и которая, без сомнения, — как это признал и сам Воемер — имела огромное символическое значение для масонов. Капитан сказал, что эта звезда символизировала суть их учения, а ее пять концов — качества, к которым стремились все члены масонского общества: красоту, силу, мудрость, милосердие и добродетель.

Профессиональное чутье подсказывало алькальду, что нужно более тщательно заняться этой версией. Кроме того, Тревелес был почти уверен, что капитан рассказал ему далеко не все, что знал.

— Какой приятный сюрприз, Хоакин! Проходи, не стой за дверью… — Мария Эмилия поцеловала Тревелеса в губы. — Не ожидала, что ты придешь…

Мария Эмилия сразу же догадалась, что Хоакин зашел к ней не просто так, мимоходом, и не в силу любовного пыла. Выражение его лица говорило само за себя. У Хоакина явно что-то не ладилось, и он, похоже, был не в состоянии этого скрыть.

— Ты себя хорошо чувствуешь?

— Я просто очень обеспокоен, — Тревелес стремительно зашел в прихожую, забыв о том, что хорошо бы при этом снять шляпу и плащ. — По правде говоря, я сегодня не собирался к тебе приходить, но мне вдруг пришла в голову мысль, что ты можешь мне помочь.

Мария Эмилия с тревогой посмотрела на Хоакина, а затем приказала своему слуге, чтобы тот принял у Тревелеса его шляпу и плащ.

— Мне нужно мнение постороннего человека, — продолжал Хоакин, — то есть человека, который еще не окунулся, как я, во весь этот кавардак.

— Ну, не знаю, смогу ли я…

Она жестом пригласила его в свой кабинет.

Увидев выражение лица Хоакина, Мария Эмилия подумала, что так может выглядеть лицо человека отчаявшегося, раздавленного навалившимися на него событиями.

— Они снова это сделали, да?

— Всего несколько часов назад и с еще большей жестокостью, чем раньше.

— Прежде чем ты продолжишь, я распоряжусь, чтобы нам принесли горячего шоколада. Думаю, тебе он будет кстати.

Ожидая, когда появится служанка, они хранили благоразумное молчание. Мария Эмилия, однако, продолжала украдкой наблюдать за Хоакином. Тревелес еще никогда не был таким напряженным: он ходил взад-вперед по комнате, и его губы все время шевелились, как будто он разговаривал сам с собой. Он казался растерянным, встревоженным, ошеломленным. Марию Эмилию начало серьезно беспокоить его состояние.

— Ты вызываешь у меня тревогу, Хоакин! Что с тобой стряслось?

— У меня очень много проблем, а тут еще чуть ли не все члены королевского двора то и дело дергают меня и требуют рассказать об успехах и неудачах расследования. Вчера нам почти удалось арестовать людей, подозреваемых в совершении этих убийств. — Хоакин теперь чуть ли не кричал. — Но они уже второй раз улизнули от нас — и в обоих случаях прямо из-под моего носа!

Можно было предположить, что именно это и вызывало у Тревелеса такое раздражение. Однако существовало еще одно обстоятельство, доставлявшее ему гораздо больше душевных мучений. Увидев Марию Эмилию, он с ненавистью вспомнил о том, что должен заниматься неприятным для него ухаживанием, чтобы добиться благосклонности супруги английского посла. Еще мгновение — и Хоакин рассказал бы обо всем Марии Эмилии, но, поразмыслив, он все-таки решил этого не делать. Сейчас его волновали другие события, хотя, конечно, это и оставляло у него в душе очень неприятный осадок.

Мария Эмилия подошла к Хоакину и попыталась приласкать его. Она хотела успокоить его, используя для этого самый лучший способ, какой только знала, однако ее усилия оказались тщетными.

Хотя Хоакин твердо решил отложить объяснения с ней на более подходящий момент, теперь, глядя ей в глаза, он почувствовал угрызения совести.

Но только как он мог рассказать Марии Эмилии, что договорился встретиться с Кэтрин в посольстве — в отсутствие ее мужа и в гораздо более интимной обстановке, чем тогда, в ее карете? Он боялся, что Мария Эмилия не сможет принять его объяснений, хотя не так давно она сама пустилась в авантюру с тем моряком и он, Тревелес, сумел ее понять…

Он поцеловал Марию Эмилию в щеку, чтобы успокоить ее, а потом сконцентрировал свои мысли на том, ради чего пришел к ней.

В этот момент — как раз вовремя — появилась служанка с двумя дымящимися чашками горячего шоколада Поставив чашки на стол, она спросила, не требуется ли от нее что-нибудь еще.

Мария Эмилия отрицательно покачала головой и, отпустив служанку, сказала Хоакину, что готова его выслушать.

— Мне жаль, что приходится сообщать тебе такие жуткие новости. Я делаю это только потому, что рассчитываю на твою интуицию.

— Не переживай, Хоакин. Я готова выслушать что угодно. — Она почувствовала, что слегка озябла, а потому попросила Хоакина передать ей лежавшую рядом с ним шерстяную шаль.

— Как я тебе уже сказал, они сегодня утром совершили еще одно преступление.

Тревелес сделал долгую паузу, раздумывая над тем, как бы ему поделикатнее рассказать о жуткой сцене, которая предстала перед ним утром.

— Ну и?.. — Мария Эмилия прикусила губу в ожидании того, что он ей скажет.

— На этот раз злой рок обрушился на инквизицию в лице альгвасила. Его труп находился в сидячем положении — его привязали к стулу, — а руки были подняты к затылку и связаны. Ему проломили череп при помощи молотка — и этот молоток так и торчал из его головы, — а еще отрезали ухо и прибили к его груди латунную звезду. Преступники убили и привратника — видимо боялись, как бы он их потом не опознал.

— О Господи! — Мария Эмилия почувствовала приближение приступа тошноты, а еще по ее телу пробежала нервная дрожь.

— Это ужасно, я знаю. Они, безусловно, действуют очень дерзко — ведь не побоялись совершить убийство прямо в резиденции инквизиции.

— Раньше мне казалось, что ты вот-вот поймаешь тех, кто совершил предыдущие преступления. Ты все еще подозреваешь тех двух цыган? Думаешь, именно они совершили все эти преступления?

— Я не очень в этом уверен, но в данный момент это единственная более или менее правдоподобная версия.

— А в чем, по-твоему, я могу быть тебе полезной, если я мало что знаю об этих преступлениях? — Марии Эмилии, конечно, не хотелось разочаровывать Хоакина, однако ей не очень верилось в то, что она сможет ему чем-то помочь.

— Именно поэтому я к тебе и обращаюсь. Я хочу выслушать твое непредвзятое мнение, свободное от влияния каких-либо ранее высказанных суждений других людей.

Тревелес вкратце изложил Марии Эмилии все, что знал о совершенных преступлениях. Затем он взял лист бумаги и молча нарисовал на нем странную пятиконечную звезду, на которой написал пять слов — по одному возле каждой ее оконечности. Закончив, он передал рисунок Марии Эмилии и спросил, что она думает по поводу данного изображения.

— Красота, добродетель, сила, милосердие, мудрость, — прочла Мария Эмилия. — И звезда такой формы, какую я еще никогда не видела. Видимо, та самая звезда, которая была прикреплена к груди альгвасила. И что же ты хочешь от меня услышать, Хоакин?

— Интуиция подсказывает мне, что из всех имеющихся у нас улик эта — самая главная, и если мы разгадаем, какой убийцы вложили в нее смысл, то поймем и все остальное. Я сейчас объясню почему. Не далее как сегодня утром я разговаривал с капитаном Воемером из королевской гвардии. Единственная первоначальная цель этого разговора заключалась в том, чтобы попросить его — на основании приказа де ла Энсенады — выделить мне стражников для организации поисков в Мадриде двух подозреваемых цыган. Однако в ходе разговора я, к своему удивлению, обнаружил, что этот капитан — масон.

— Он что, сам тебе об этом сказал?

— Поначалу он, конечно, отнекивался, но затем ему пришлось признаться. От него я узнал, что данная звезда имеет для масонов огромное значение.

— Стало быть, ты полагаешь, что сегодняшнее преступление совершили масоны?

Хоакин отрицательно покачал головой, видя, что разговор пошел не в то русло.

— Дорогая моя Мария Эмилия, я хочу, чтобы твой мозг поработал без каких-либо предварительных посылов. Попытайся не делать скоропалительных выводов. Прошу тебя, сконцентрируй свое внимание на этих словах. Когда ты их увидела, о чем ты подумала? Какие мысли они у тебя вызывают?

Мария Эмилия впилась взглядом в рисунок и стала размышлять над значением этих слов.

Ее внимание совершенно случайно сконцентрировалось на слове «милосердие». Она закрыла глаза и вдруг заметила, что это слово начало крутиться у нее в мозгу, заставляя позабыть об остальных четырех словах. Тогда она стала напряженно пытаться найти какие-нибудь зацепки, которые могли бы помочь истолковать смысл этого слова в данном конкретном случае.

Хоакин смотрел на нее одновременно и с тревогой, и с надеждой.

Через несколько минут Мария Эмилия вдруг заговорила. Сидя с закрытыми глазами, она словно бы вещала, получая информацию из другого мира.

— Милосердие — это действие, идущее от сердца. А еще оно является качеством, которым, как считается, должен обладать хороший христианин. Оно появляется у человека в результате соединения воли и любви и заключается в стремлении нести окружающим добро. Священники как никто другой воплощают в себе это качество.

— А Кастро был священником, — заметил Тревелес.

— Поэтому у него вырвали именно сердце, а не какой-нибудь другой орган, — неожиданно заявила Мария Эмилия.

Хоакин с удивлением посмотрел на нее.

— Теперь сила, — продолжала Мария Эмилия. — Это второе слово, которое привлекло мое внимание. Оно может подразумевать физическую силу, и, возможно, это как раз тот ответ, который мы ищем. Однако сила присуща и тому, кто обладает большим богатством. Я в данном случае имею в виду совсем другой вид силы, а именно силу денег. Если мы хотим найти того, кто явно обладает такой силой, нам нужно обратить внимание на какую-нибудь знатную особу. — Этой последней фразой Мария Эмилия лишь на мгновение упредила Хоакина, который как раз хотел перебить ее и высказать примерно ту же мысль. — А мой сосед — я имею в виду герцога де Льянеса — как раз и был такой знатной особой. У него отрезали часть половых органов — символа мужской силы.

Мария Эмилия открыла глаза, чтобы взглянуть на следующее слово. Она несколько минут молча размышляла, а затем вновь заговорила:

— Мудрость… Самое желанное качество для человека в его стремлении быть похожим на Творца. Как известно, считается, что более мудрым является не тот, кто предпочитает говорить, а тот, кто предпочитает слушать. Альгвасилу размозжили череп, в котором находится мозг — а стало быть, мудрость. А еще ему отрезали ухо, являющееся своего рода входными вратами для мудрости.

— Поразительно! Я даже и не предполагал, что ты придешь к таким выводам, хотя сейчас они уже кажутся мне очевидными. — Тревелес восторженно поцеловал Марию Эмилию в щеку, гордясь ее умом. — Если те умозаключения, которые ты сделала, верны, то нам осталось истолковать два последних слова — красота и добродетель, а также понять, кто может являться ярким представителем выражаемых этими словами понятий.

Мария Эмилия с лукавым видом посмотрела на Хоакина: ей пришли в голову кое-какие мысли, и она решила тут же их изложить.

— Хоакин, они снова будут убивать. Они постараются завершить то, что начали. И убить они попытаются тех двух человек, образы которых так или иначе соотносятся с двумя оставшимися качествами — красотой и добродетелью. А еще они отрежут своим новым жертвам какие-то органы — те, которые символизируют эти качества.

Хоакин мысленно поздравил себя с тем, что решил привлечь Марию Эмилию к этому расследованию.

— Мне не хватало идеи, чтобы я мог выделить главное, и ты только что мне ее подала. Теперь я уверен, что виновных следует искать среди масонов. Я не знаю, ни кто они, ни где они сейчас находятся, однако у меня такое ощущение, что я вплотную к ним приблизился и, более того, их действия стали для меня предсказуемыми.

— Я рада. По правде говоря, я и сама не ожидала, что смогу до всего этого додуматься. — Мария Эмилия улыбнулась.

— До сего момента, — Хоакину хотелось резюмировать все предыдущие рассуждения, — их жертвами становились представители тех трех институтов власти, которые были инициаторами указа о запрещении масонства. Два из них выдвинули саму идею этого указа — я имею в виду иезуитов и высшую знать, — а третий помимо этого занимался его практическим выполнением — я имею в виду инквизицию, представителем которой и являлся убитый сегодня утром альгвасил. Мы сможем предотвратить аналогичные преступления, если проанализируем, кто еще сыграл важную роль в появлении этого указа, а затем рассмотрим их отношение к понятиям «добродетель» и «красота». Задача не из легких, но, если нам удастся ее выполнить, мы сможем спасти две жизни. Поможешь мне в этом?

Мария Эмилия, конечно же, не стала возражать, однако предложила поменяться ролями: задавать вопросы теперь будет она.

— О чем тебе говорит слово «добродетель»?

— Достоинство, самоотверженность, энергичность. — Хоакин выпалил то, что пришло ему в голову первым, однако по разочарованному выражению лица Марии Эмилии он понял, что это все не то. — А также высокая нравственность, честность, искренность, неподкупность, непорочность. — Хоакин перечислил еще несколько качеств, которые, с его точки зрения, в совокупности составляли понятие «добродетель».

— Правильно. А теперь скажи: кто, по-твоему, может символизировать в реальной жизни это качество?

— Выдающийся музыкант Скарлатти, или же, например, певец Фаринелли, или кто-нибудь из наиболее известных придворных художников. А еще в данном случае вполне подходят некоторые монахи — те, что ведут затворническую жизнь.

— Я с тобой согласна, — сказала Мария Эмилия. — Думаю, тебе будет нетрудно обеспечить надежную защиту первой из этих двух категорий людей, потому что она немногочисленная. А вот со второй дела обстоят намного сложнее. Насколько мне известно, в Мадриде имеется более трех тысяч монахинь, ведущих затворническую жизнь, и примерно столько же монахов. Обеспечить всем им защиту — задача невыполнимая.

— Это верно, однако можно существенно сузить этот круг, если узнать, какие именно монашеские ордены больше всего содействовали запрещению масонства. Если считать, что недавние убийства совершили именно масоны, то необходимо отметить, что пока они действовали исключительно целенаправленно, не считая событий, происшедших во дворце Монклоа.

Хоакин на некоторое время замолчал, а затем продолжил свои рассуждения.

— Я проконсультируюсь у Раваго: он в данном случае наиболее компетентный советник, потому что наверняка знает, как проходил весь процесс подготовки и подписания указа о запрещении масонства В общем, если нам удастся правильно выбрать один-два монашеских ордена, то задача значительно упростится.

— Ну что ж, давай продолжим, Хоакин. Расскажи мне о красоте. Постарайся поставить себя на место этих убийц и подумай, что значит для тебя это слово и чье имя приходит тебе на ум, когда его произносят? — Мария Эмилия чувствовала, что в данном конкретном случае мыслить логически ей будет гораздо труднее.

— Красота — синоним привлекательности. Это слово заставляет меня думать о вас, женщинах, потому что в первую очередь именно вы являетесь воплощением этого понятия. До сего момента убийцы не тронули ни одной женщины, однако вполне возможно, что… — Хоакин задумчиво смотрел в какую-то точку в пространстве. — С другой стороны, красота может перекликаться с понятиями «величественность», «великолепие», «совершенство»…

Тревелес взглянул на свою собеседницу, словно прося ее о помощи, однако Марии Эмилии было трудно соотнести это понятие с каким-то конкретным человеком, а тем более с учетом той борьбы, которая была развернута с масонством.

Они оба некоторое время молчали.

— Красота, красивый, красивая… Трудно!

Хоакин встал и начал ходить взад-вперед по комнате. Он посмотрел через окно на улицу, как будто там можно было найти ответ на мучившие его вопросы. Увидев пролетавшего мимо голубя, он проводил его взглядом, а затем, снова сев в кресло и наконец-то прервав затянувшуюся паузу, стал излагать свои соображения.

— Если бы я был одним из этих убийц и захотел бы выбрать человека, достойного быть символом красоты, я остановился бы на женщине, причем на самой красивой из всех. Я ее не только убил бы, но и изуродовал бы ее лицо, чтобы лишить ее этой самой красоты… Прости меня за подобные изуверские мысли.

— Не переживай: настоящие убийцы тоже ведь не особенно церемонятся, — сказала Мария Эмилия. — Проблема здесь заключается в том, что красивых женщин в Мадриде много.

— Я знаю. Я сейчас как раз нахожусь перед одним из лучших подтверждений твоих слов, — сказал Хоакин, улыбнувшись.

— Упаси меня Господь от того, чтобы их выбор пал на меня!

— Уж этого-то я не допущу… Ты будешь под надежной защитой, поэтому не переживай. Так на кого же все-таки может пасть их выбор?

— А если на королеву?

— Шутишь?

— Ты не считаешь нашу королеву красивой? — лукаво спросила Мария Эмилия.

— Ты и сама прекрасно знаешь, что красота не относится к числу ее наилучших качеств.

— Да, но зато она обладает другими схожими с красотой качествами, которые ты перечислил: «великолепие», «величественность».. Пусть это и может показаться абсурдным, но ты все же не отбрасывай сразу ее кандидатуру, Хоакин. Эти люди наглядно продемонстрировали, что способны решиться на что угодно — даже на очень рискованные, с нашей точки зрения, поступки.

Тревелесу вдруг пришло в голову, что с того момента, как он пришел к Марии Эмилии, прошло уже очень много времени, и он решил дать понять своей собеседнице, что этот разговор пора заканчивать.

— Я передам командиру королевской гвардии, что нужно повысить бдительность… Ну что ж, мне пора идти: нужно заняться еще и другими делами. Как только я поговорю с Раваго, сразу же приму меры по обеспечению охраны людей, которым может угрожать опасность. А тебя я попрошу еще раз поразмыслить над тем, о чем мы с тобой сейчас говорили.

Тревелес решительно поднялся с кресла и стал прощаться с Марией Эмилией. Он поцеловал ее так страстно, как никогда еще не целовал.

— Благодарю тебя: ты сегодня была моим поводырем. Я не только тебя люблю, но еще и горжусь тобой.

В этот день отец Парехас впервые пришел во дворец герцога де Льянеса.

Будучи духовным наставником графа и графини де Бенавенте, он прекрасно знал, при каких обстоятельствах Беатрис Росильон стала их приемной дочерью. Именно он, Парехас, донес инквизиции на отца Беатрис, когда узнал, что тот является членом богопротивной организации, называемой обществом франкмасонов.

Беатрис всего этого не знала, и отец Парехас очень надеялся, что она об этом никогда не узнает, а иначе его миссия как пастора обречена на провал.

Несколько лет назад, когда он впервые попытался с ней поговорить, она держалась настолько отстранение, что достучаться до ее души оказалось просто невозможно, и ему тогда так и не удалось толком разобраться, что она за человек. Беатрис действительно никогда не раскрывала ему свою душу, а еще всячески игнорировала советы и рекомендации Парехаса. Несмотря на все усилия, отцу Парехасу так и не удалось разрушить стену, которую Беатрис воздвигла между ним и собой.

Отец Парехас был человеком праведным и благожелательным, а еще необычайно терпеливым. Он никогда не уставал ждать, даже если его пасторские устремления долго не приводили к каким-либо результатам. Как бы ему ни было тяжело, он всецело полагался на веру, потому что знал: промысел Божий не всегда можно понять с помощью человеческой логики.

Некоторое время назад графиня де Бенавенте попросила его разобраться в душевном состоянии ее дочери Беатрис. Графиня сказала, что обеспокоена поведением Беатрис после смерти Браулио и особенно после смерти герцога де Льянеса. Хотя Беатрис уже покинула родительский дом, графиня попросила священника продолжать оказывать ее дочери пасторскую опеку и по-прежнему приходить исповедовать и утешать ее.

— Сеньора сейчас придет, — сказала Амалия, проводив отца Парехаса в библиотеку дворца.

Оглядевшись, священник с неудовольствием заметил, что на полках среди книг есть и запрещенные издания. Он крайне отрицательно относился к тому, что многие дворяне игнорируют изданный инквизицией список запрещенных книг.

— Отец Парехас…

— Моя дорогая Беатрис…

Беатрис поцеловала священнику руку.

— Присаживайтесь, отец, прошу вас.

Парехас дождался, когда сядет сама Беатрис, и затем расположился поближе к ней. Он твердо решил, что на этот раз не будет излишне галантным и сядет к ней поближе, потому что, как он считал, это даст ему некоторые преимущества в разговоре.

— Может быть, хотите перекусить, отец?

— Нет, спасибо. — Он достал из кармана четки и стал перебирать их, пытаясь скрыть свою нервозность. Беатрис казалась ему необычайно холодной и отчужденной.

— Итак, вы хотели со мной поговорить.

— Я… — он так нервничал, что закашлялся. — По правде говоря, я не знаю, с чего и начать… — Заглянув ей в глаза, он, конечно же, не нашел там никакой поддержки.

— В общем… Я пришел, чтобы предложить тебе свою помощь. Ты уже несколько недель не исповедовалась, а мне хотелось бы, чтобы ты не отказывалась от этого богоугодного действа…

— А мне это не нужно, — отрезала Беатрис.

— Я не говорю именно о сегодняшнем дне, я имею в виду…

— Подождите, ничего не говорите!

Беатрис понимала, что священник будет делать ей сейчас то одно предложение, то другое, и она решила отбросить их все сразу — решительно и бесповоротно.

— Я вовсе не возражаю против вашего присутствия в моем доме и против разговоров с вами, однако я отнюдь не намереваюсь открывать вам свое сердце — ни посредством исповеди, ни каким-либо другим способом. Мне хотелось бы, чтобы вы это хорошо поняли, отец Парехас.

— Откуда у тебя такая неприязнь ко мне? Я тебя еще никогда такой не видел.

— А дело вовсе не в вас. Причина, как мне кажется, заключается во мне самой, и возникла причина эта уже давно. Единственное, что изменилось в последнее время, — так это что я теперь отношусь к ней так, как должна была бы относиться с самого начала.

— Я не понимаю смысла сказанного тобой… Пожалуй, я и в самом деле мог бы слегка перекусить. Пожалуй, чашку шоколада…

Парехас осознавал, что их разговор идет совсем не так, как ему хотелось бы, а потому он решил дать себе немного времени подумать.

Беатрис позвала Амалию и попросила ее принести две чашки горячего шоколада и каких-нибудь сладостей. Затем она посмотрела на капеллана, и ей вдруг стало его жаль: он был неплохим человеком, к тому же нельзя было винить его за то, что он оказался в такой сложной ситуации. Впрочем, Беатрис знала, что отец Парехас отличается необычайным упорством, в чем она уже не раз убеждалась. Чтобы побороть его упорство, вряд ли было достаточно одного лишь заявления о том, что ей больше не нужны его пасторские советы.

Пока священник молча раздумывал, какие доводы ему следует использовать, чтобы убедить Беатрис открыть ему свою душу, мозг Беатрис пытался выработать идеи противоположной направленности. Она лихорадочно придумывала отговорки, которые позволили бы ей уклониться от этого разговора и которые были бы достаточно убедительными, потому что Беатрис понимала: ей будет не так-то легко убедить отца Парехаса отказаться от попыток заставить ее изменить отношение к нему.

В комнату вошла Амалия. Она поставила поднос с шоколадом и сладостями возле Беатрис и, прежде чем уйти, бросила на нее сочувственный взгляд, потому что знала, насколько неприятно для ее хозяйки общение с этим священником.

— Я понимаю, что твой брак не был счастливым. Я также знаю, насколько сильно ты любила Браулио.

Отказавшись от осторожности в попытках проникнуть в душу Беатрис, Парехас решил заговорить о том, что больше всего мучило девушку.

— Вы ошибаетесь, отец. С какой стати вы решили, что мой брак не был счастливым?

— Мне кажется, ты совсем не любила своего мужа.

— Меня удивляет это ваше предположение, тем более что я не помню, чтобы мы когда-либо касались в разговоре моих чувств к скончавшемуся мужу. Какая женщина не захотела бы оказаться на моем месте: быть замужем за богатым и всеми уважаемым дворянином?

— Думаю, что многие женщины захотели бы, однако что-то мне подсказывает, что у тебя все было по-другому.

— Что значит «что-то»?.. Я даю на ваши вопросы конкретные ответы, и мне не нравится, что вы не поступаете точно так же.

Парехас был недоволен тем, что ему все никак не удавалось направить разговор в нужное русло. Беатрис в споре, похоже, умела маневрировать с изящной непринужденностью.

— Ну, можно вспомнить, например, о гибели Браулио.

— Люди рождаются, люди умирают — только и всего. Я, например, потеряла мужа. Впрочем, должна признаться, что гибель одних людей является для меня большим горем, чем гибель других.

Ничто, похоже, не могло поколебать непреклонность Беатрис. Более того, Беатрис стала уже подумывать о том, что было бы неплохо попросту взять да и оборвать этот разговор, не давая никаких объяснений. Ей было непонятно, для чего Парехас пытается выяснить, был ли счастливым ее брак, и бередит ее душевные раны.

— Беатрис, открой мне свое сердце — и тебе станет легче.

Он попытался взять ее за руку, но Беатрис тут же с негодованием отдернула свою руку.

— Открыть сердце?.. Зачем? — Она насмешливо посмотрела на Парехаса.

— Чтобы тебе было легче понять саму себя. Чтобы в тебя проник луч света Божьего. — Священник сделал долгую паузу и кротко посмотрел на Беатрис, мысленно умоляя ее поддаться его уговорам. — В твоей жизни было много несчастий, страданий, боли. Я — твой исповедник и духовный наставник, я знаю, что, хотя ты и упорно отказываешься от помощи, на самом деле ты очень нуждаешься в утешении и в укреплении твоей веры.

Беатрис пристально смотрела на отца Парехаса, не испытывая ни малейшего желания раскрывать ему свою душу, а священник продолжал:

— Я никогда не видел, чтобы ты плакала. Когда речь заходит о том, что у тебя на душе, ты становишься замкнутой. Иногда мне даже кажется, что в твоей душе вообще нет места ни для каких чувств. Прости меня за откровенность, но, по-моему, ты вышла замуж из-за отчаяния. Ты пыталась демонстрировать окружающим удовлетворенность и веселье, но ты этого на самом деле не ощущала. Ты пыталась убедить своих друзей и близких, что сумела позабыть о гибели Браулио — своей настоящей любви, — хотя это отнюдь не соответствовало действительности. Беатрис, ты обманываешь не только окружающих — ты обманываешь саму себя! Мне кажется, что внутри тебя поселилась ненависть, которую ты пытаешься скрыть, но ты не хочешь очистить от нее свою душу. Эта ненависть появилась в тебе после несчастья, происшедшего с твоими родителями, и она еще более усилилась после гибели Браулио…

Беатрис еще никогда не слышала столько негативного о себе. Она почувствовала себя задетой за живое и — на какой-то момент — стала уязвимой.

— Короче говоря, с вашей точки зрения, я — всего лишь злобная мегера.

— Я пришел сегодня сюда, чтобы помочь тебе измениться. Ты вовсе не злобная, но тебе необходимо освободиться от зла, терзающего тебя, и от тревог, которые не дают тебе покоя. Я пришел, чтобы попытаться открыть твое сердце, которое закупорилось от боли так, что внутри него образовалась пустота.

Беатрис тяжело вздохнула — раз, другой. Этот священник был, конечно, необычайно настырным, а кроме того, умел оказывать моральное воздействие на собеседника. Однако она была уверена, что его усилия все равно ни к чему не приведут, как бы он ни старался.

Беатрис пристально посмотрела священнику прямо в глаза, пытаясь прочесть его мысли, и вдруг — по какой-то необъяснимой причине — она приняла решение, неожиданное даже для нее самой.

— Я хочу исповедаться прямо сейчас!

— Здесь мы не можем… Лучше в молельне или в храме.

Желание Беатрис исповедаться прямо в этой комнате показалось священнику очень странным.

— Нет! Я лишь один раз открою вам, что делается в моей душе — куда вам еще никогда не удавалось заглянуть. Однако это должно произойти прямо сейчас. Больше у вас такой возможности не будет. Решайте, отец.

— Преклони возле меня колени, и начнем.

— Радуйся, Мария Пречистая…

— Без греха зачавшая… — Отец Парехас перекрестился.

— Этой исповедью я не прошу для себя прощения, ибо я согласилась на нее, не чувствуя никаких угрызений совести.

— Но, Беатрис, так нельзя…

— Зло навсегда поселилось в моем сердце, — продолжала Беатрис, прервав священника. — Прежде чем догадаться об этом, я изо всех сил пыталась от него избавиться, но у меня ничего не получалось, и я поняла, что это бесполезно. Спустя некоторое время я осознала, что должна научиться уживаться с ним и, более того, суметь понять его. Когда оно тебя выбирает и вселяется в тебя, ты очень быстро обнаруживаешь, что не можешь с ним бороться.

Такое заявление поразило капеллана до глубины души. Он еще никогда ни от кого не слышал ничего подобного. А еще его очень удивило хладнокровие, с каким Беатрис произносила эти слова.

— А что ты называешь злом?

— Все то, что неизменно происходит в моей жизни. Оно — мой повелитель, оно указывает мне путь в окружающем хаосе, а я являюсь его верной служанкой.

— Беатрис, меня пугают твои слова. Ты говоришь случайно не о дьяволе?

— Мне неизвестно, какое у него имя. Я сейчас попытаюсь объяснить вам это несколько иным способом. У других людей все иначе: добро так или иначе приходит в их жизнь, сопровождает их, направляет их, определяет их поступки, и они видят результат его присутствия. Видимо, именно так все происходит и с вами. Добро существовало и во мне, но только до дня смерти моей матери. А затем оно исчезло и уже больше не появлялось. Оно оставило после себя пустоту, и эту пустоту заполнило зло. Горе, мучение, боль и печаль — детища зла. Именно они стали определять мою жизнь. Считается, что зло — мрачное и холодное, однако это вовсе не так. Я почувствовала силу его притягательности и поддалась его чарам, полностью отдав себя ему. Поверьте мне, зло притягивает к себе — даже сильнее, чем добро.

— Не говори таких жутких слов, Беатрис, и вспомни о Боге. Бог может тебе помочь, он ведь всемогущий. Попроси его об этом — с верой в него.

— Бог дал мне право выбора, и он знает, какой выбор я сделала. Больше я его ни о чем не прошу.

— Беатрис, дочь моя, твой внутренний мир пребывает в хаосе. Зла как такового не существует, оно всего лишь использует ту пустоту, которая образуется при отсутствии добра. Зло живет в делах или в намерениях, а ты ведь всего лишь юная девушка, которая никогда никому не причинила вреда. Ты страдала — страдала так много, как никто другой, — однако не поддавайся этим идеям — идеям ложным, — ибо они, поверь мне, всего лишь отравят твой рассудок и не принесут тебе счастья.

— Счастья? — раздраженно вскрикнула Беатрис. — Счастья, основанного на чем? На том, что у тебя снова и снова безжалостно отнимают все то, что ты любишь? На том, что ты сжимаешь в руках мертвое тело любимого тобою человека, убитого неизвестно кем и неизвестно почему, или тело своей собственной матери, погибшей без всякого смысла?

— Я знаю, такая смерть кажется нам, людям, абсолютно нелогичной. Однако она имеет смысл для промысла Божьего — хотя мы и не можем этого понять. Беатрис, заполни хорошими делами и добротой те части своего сознания, в которых, как тебе кажется, живет зло. Впусти в свою душу надежду и милосердие, и тогда тебя не будут одолевать жажда мести и гнев.

Беатрис расхохоталась священнику прямо в лицо.

— Красивые слова, отец. Красивые и благоразумные, однако для кого-нибудь другого, потому что для меня они — пустой звук. Ничто уже не заставит меня отступиться от принятого решения. — Взгляд Беатрис стал ожесточенным. — Я совсем недавно осознала, каково мое предназначение в жизни, и, поверьте мне, я его выполню, потому что я теперь знаю, что существует и совсем другой вид счастья!

— Расскажи мне об этом своем решении, потому что мне непонятно, что ты имеешь в виду. А еще я тебе напоминаю, что ты беременна…

Ошеломленный невероятными откровениями девушки, отец Парехас стал опасаться, что она может наложить на себя руки.

Беатрис разгадала его мысли и снова рассмеялась ему прямо в лицо. Ее поведение показалось священнику дерзким, диким, жестоким, оно воздействовало на его душу, как едкая кислота.

— То маленькое существо, которое живет внутри меня, изолировано от внешнего мира и надежно защищено, и с ним не может случиться ничего плохого — это я точно знаю. Оно — единственная частичка добра, которая еще осталась во мне, и вам не нужно о нем беспокоиться. Я не стану ничего предпринимать до тех пор, пока мой ребенок не появится на свет. Однако затем…

— Открой мне свои намерения! — взволнованно воскликнул священник. — Я не позволю тебе погубить себя, я твой пастырь и должен заботиться о тебе и оберегать тебя…

От волнения и нестерпимой душевной боли у него на лбу выступил липкий пот. Он мысленно молился за Беатрис, он просил Господа, чтобы тот подарил ей любовь и излечил ее больную душу.

— Этого я никогда не сделаю! Придет время — и вы все поймете. А теперь, как водится, отпустите мне грехи — или же уходите.

— Я не могу этого сделать… — Священник заплакал от бессилия. — Не могу, пока ты не раскаешься и не попросишь у Господа прощения.

— Тогда наш разговор подошел к концу, потому что я даже и не собираюсь этого делать. Мне всего лишь остается напомнить вам, что вы должны соблюдать тайну исповеди, а потому ничего — я повторяю — ничего из того, что я вам рассказала, не должно выйти за пределы этой комнаты.

— Это мой долг как священника. Однако я буду молиться за твою душу, буду неустанно молиться за нее до тех пор, пока ты не станешь другим человеком.

— Поступайте так, как считаете нужным. Однако советую вам оставить меня в покое и заняться кем-нибудь другим. — Беатрис поднялась и, взглянув на священника, заметила по выражению его лица, что его охватило отчаяние. — Моя служанка проводит вас до выхода.

— Беатрис… То, что ты мне рассказала, очень больно ранило мою душу. Я чувствую в своем сердце острую боль, которая терзает и меня.

— А вы постарайтесь к ней привыкнуть. — Беатрис пренебрежительно засмеялась. — Иногда именно таким способом зло заявляет о своем присутствии. Возможно, оно решило посетить и вас.

Постоялый двор «Вкусное кушанье»

Алькала-де-Энарес. 1751 год

19 сентября

Этот постоялый двор, расположенный рядом с мощеной дорогой, соединявшей столицу с Арагоном и Каталонией, был обязательным пунктом остановки любого путешественника, следовавшего по этому маршруту. Хотя он находился довольно далеко от Мадрида, здесь в обеденные часы собиралось множество торговцев, чиновников, священников, солдат и бродячих артистов, что было вызвано скорее славой местной кухарки, чем выгодным месторасположением этого заведения.

В это утро небо было покрыто густой пеленой облаков, а ветер сердито дул в лица тех, кто подъезжал к постоялому двору, чтобы согреться и — главное — отведать знаменитые здешние блюда. Изнутри доносился ароматный запах тушеной баранины, наполнявший все просторное помещение трактира, забитого проголодавшимися путешественниками.

Сидя в молчании перед двумя тарелками с дымящейся едой, Тимбрио и Силерио Эредиа украдкой наблюдали за одним из посетителей, устроившимся за соседним столом и, как и все окружающие, опустошавшим свою тарелку, то и дело прикладываясь к кувшинчику с необычайно крепким и терпким вином.

Несколько дней назад, украв двух мулов, братья уехали на них из Мадрида, чтобы попытаться найти новое пристанище где-нибудь подальше от своих преследователей. Городишко Алькала-де-Энарес показался им вполне подходящим местом, потому что здесь можно было легко затеряться среди людской толчеи. Они нашли себе приют в старом заброшенном работном доме, находившемся неподалеку от городской окраины.

Местность вокруг этого дома была не особенно живописной: из одного окна были видны несколько оливковых деревьев, а из другого открывался вид на окраину городишка и постоялый двор — единственное место, где братья могли скоротать медленно тянувшееся время.

Сгорая от нетерпения снова увидеть своих дочерей, Тимбрио разработал план, позволяющий им с братом проникнуть в Мадрид так, чтобы их никто не узнал. Они должны были завладеть одной из карет, проезжающих мимо этого постоялого двора, связать и спрятать ехавших в этой карете людей в каком-нибудь укромном месте, а самим, взяв их одежду и документы, затем беспрепятственно проехать через любые посты, какие окажутся на их пути.

— Ну и как он тебе? — спросил Силерио, в очередной раз бросив взгляд на посетителя, за которым они наблюдали.

— Пожалуй, он нам подойдет, Силерио. Кажется, он едет один, а внешне он чем-то похож на меня.

— А как мы это сделаем? Тут сейчас столько людей — едва ли не половина Мадрида. Я насчитал перед постоялым двором по меньшей мере сорок экипажей.

— Мы нападем на него в стороне от постоялого двора — как только он выедет на дорогу. Ты займешься его кучером, а я — им самим. Нужно постараться, чтобы они не успели позвать на помощь.

— Нам срочно нужны деньги. Надеюсь, что у этого торговца их много, так как все, что у нас еще осталось, придется отдать за еду.

— Как только мы вызволим моих дочерей, нам нужно будет отправиться на север. Я слышал, что там нужны хорошие кузнецы и полно работы, и платят там хорошо. Мы уже отомстили, причем так, что наша месть многим запомнится надолго, однако для нас этого недостаточно. Мы можем нанести еще более страшный удар, и мы это сделаем, какая бы опасность нам ни угрожала.

Силерио, увидев, что выбранный ими торговец расплачивается с хозяином заведения, тут же подозвал обслуживавшую их девушку, чтобы тоже расплатиться за еду.

— Я пошел, — шепнул ему Тимбрио. — Буду ждать тебя снаружи. Нельзя допустить, чтобы он ускользнул.

Тимбрио вышел на площадку перед постоялым двором, где многочисленные кучера возились возле своих самых разнообразных экипажей. Через несколько минут Тимбрио увидел, как в дверях появилась выбранная ими жертва. Вслед за торговцем — не спуская с него взгляда — из трактира вышел и Силерио. Ничего не подозревающий торговец направился к тому месту, где находился Тимбрио. Он окликнул своего кучера и сказал ему, что пора ехать в Мадрид. Затем он залез в свою довольно скромную карету, однако не успел закрыть дверцу, как перед ним появилось лицо Тимбрио, а еще и острое лезвие кинжала.

— Если хотите остаться в живых, лучше не делайте никаких глупостей.

К счастью, торговец сразу же сообразил, насколько серьезна угрожающая ему опасность, и не стал поднимать шума. Силерио проделал то же самое с кучером торговца и, чтобы поставить в известность Тимбрио, три раза стукнул по крыше кареты. Пока что братьям удавалось успешно реализовывать разработанный ими план.

На небольшом удалении от постоялого двора они свернули на узкую грунтовую дорогу, ведущую неизвестно куда. Заметив это, торговец начал всерьез переживать за свою жизнь.

— Прошу вас не причинять мне никакого вреда. Можете забрать все мои деньги. Обещаю, что не выдам вас. Даю вам слово. Куда вы меня везете?

— Благодарим вас за вашу щедрость, — улыбнулся Тимбрио. — Можете быть уверены, что мы найдем хорошее применение вашим денежкам, а также вашим лошадям и карете. Если будете делать, что мы вам скажем, то ничего с вами не случится.

Братья раздели и связали торговца и его кучера и затолкали их в заброшенный работный дом, хотя те слезно умоляли не оставлять их здесь на произвол судьбы. Тимбрио и Силерио знали, что этих двоих в таком глухом месте еще долго никто не обнаружит, и, облачившись в их одежду, отправились на карете в Мадрид.

День еще только начался, и, поторопившись, они могли прибыть в столицу задолго до наступления темноты, имея при себе более пяти тысяч дукатов, хорошую одежду, лошадей и карету, на которой впоследствии планировали отправиться на север.

А тем временем Амалия сопровождала Беатрис, направлявшуюся на Пласа Майор — главную площадь города, — чтобы купить там себе шляпу в одном из самых престижных магазинов.

Даже не подозревая о том, что задумал ее отец, Амалия шла рядом со своей хозяйкой, внимательно разглядывая многочисленные прилавки, потому что ее тоже очень интересовало все то, что на них было разложено.

Они зашли в один из книжных магазинов. Вид многочисленных толстенных фолиантов, расставленных здесь по группам в зависимости от тематики, напомнил Амалии о событии, которое произошло этим утром.

А утром Беатрис показала ей ту таинственную книгу, о которой она раньше неоднократно упоминала и название которой показалось Амалии еще более странным, чем ее содержание. Эта книга представляла собой объемный трактат на латинском языке, описывающий жизнь и чудесные деяния всех святых и называвшийся «Мартиролог». Стараясь не показаться своей хозяйке неучтивой, Амалия сделала вид, что этот фолиант вызывает у нее интерес, и даже попыталась понять, какое значение в жизни Беатрис могут иметь эти испещренные буквами и рисунками странички, хотя поначалу содержание этой книги показалась Амалии необычайно скучным.

Беатрис без устали и с заразительным энтузиазмом рассказывала своей служанке то об одном, то о другом персонаже, описанном в книге, раскрывая самые любопытные особенности каждого из них и сообщая о самых удивительных подробностях их жизни, а также то и дело интересуясь мнением Амалии.

Поначалу до Амалии лишь с трудом доходило то, о чем ей говорила Беатрис, причем не только потому, что это была чуждая для нее религия (чуждой для нее здесь было многое, хотя она искренне пыталась во всем разобраться), а прежде всего потому, что она не понимала, какие мотивы движут ее хозяйкой. Она чувствовала, что все эти рассказы — не более чем дымовая завеса, которую Беатрис использует лишь для того, чтобы пока не затрагивать более значительные для нее вопросы. Поэтому Амалия попыталась направить разговор в другое русло и прежде всего сконцентрировала свое внимание на жизни святой Юстины. Амалия заметила, что жизнеописание этой святой имеет для ее хозяйки огромное значение и что все прошлое Беатрис так или иначе связано с образом этой женщины-мученицы. Она знала, что мать ее хозяйки тоже звали Юстиной, а еще ей припомнилась картина, которую тайно рисовала Беатрис. На этой картине была изображена сцена из ее собственной жизни, необычайно похожая на эпизод из жизни святой Юстины, описанный в этой книге.

Ее хозяйка старательно прятала эту еще не законченную картину, словно она была самым важным из всех ее секретов. Никто даже и не подозревал о существовании этой картины. Беатрис не показывала ее и Амалии, однако та, не сумев сдержать свое любопытство, однажды все-таки рискнула взглянуть на эту картину из-за спины рисовавшей Беатрис и поняла, что хозяйка пытается изобразить на холсте мученическую смерть святой Юстины.

Амалии захотелось узнать об этой мученице как можно больше. Она стала засыпать Беатрис вопросами, и та ей отвечала, но при этом говорила намеками, которые все же позволяли Амалии догадываться о смысле ее ответа самой. Беатрис рассказывала служанке о возвышенном смысле самопожертвования, о красоте страдания. Она указывала на кинжал, вонзенный в грудь святой, и рассказывала, как она понимает эту смерть и в чем заключается смысл насилия над самою собой.

Амалия чувствовала, что она не в состоянии постичь многие из понятий, о которых говорила Беатрис, потому что они были весьма далеки от ее собственного мировоззрения. Когда она призналась в этом своей хозяйке, та не стала на нее сердиться — как раз наоборот, она призвала ее разобраться во всем этом постепенно, без спешки, и попытаться самой открыть для себя удивительную дорогу в иной духовный мир.

— Беатрис…

Раздавшийся знакомый голос заставил Беатрис обернуться — чтобы посмотреть, кто же это ее зовет.

— Донья Тереса… Какой приятный сюрприз!

Герцогиня де Аркос — это она была посаженой матерью на свадьбе Беатрис — подошла и поцеловала молодую вдову герцога де Льянеса.

— Я увидела вас с противоположного тротуара. Вы так увлеченно что-то разглядывали в этом магазине, что я не удержалась и подошла полюбопытствовать, что же могло привлечь ваше внимание.

Герцогиня окинула взглядом магазин, и на ее лице появилось выражение разочарования: здесь были одни только книги.

— По правде говоря, мы идем на Пласа Майор, чтобы забрать там свой заказ, однако я, должна признаться, интересуюсь литературой, а потому зашла на несколько минуток в этот магазин.

— Если не возражаете, я пойду вместе с вами на Пласа Майор. — Герцогиня взяла Беатрис под руку, и они пошли вдоль по улице. Вслед за ними — тоже под руку — последовали их служанки. — Мне показалось, что ваша служанка — наполовину цыганка, — сказала герцогиня, понизив голос. — С такими людьми надо быть осторожнее. Им нельзя доверять.

— У меня нет оснований для этого. Моя служанка — замечательная женщина и прекраснейшая работница.

— Рада это слышать, но вы все же не спускайте с нее глаз. Цыгане испокон веков только тем и занимаются, что обманывают других людей.

— Амалия совсем не такая. Она кроткая, искренняя, любезная. Я доверяю ей так, как будто бы знала ее всю свою жизнь.

Герцогиня с тревогой посмотрела на Беатрис: ее обеспокоило родство душ, которое, похоже, возникло между этой молодой женщиной и ее служанкой. С точки зрения герцогини, такие близкие отношения были нежелательны в отношениях между хозяйкой и ее прислужницей, а тем более если эта прислужница была цыганкой.

— Я, видимо, еще не рассказывала вам о том ужасном происшествии, которое со мной приключилось!

— И что же с вами приключилось? — поинтересовалась Беатрис.

Герцогиня де Аркос ускорила шаг, чтобы оторваться от идущих вслед за ними служанок.

— Получилось так, что я, сама того не ведая, наняла на работу в свою конюшню двоих мужчин, подозреваемых в организации взрывов, которые произошли во время бала во дворце герцога де Уэскара…

Услышав об этом, Беатрис невольно вздрогнула: перед ее мысленным взором мелькнуло лицо погибшего Браулио.

— И кто они такие? — спросила Беатрис, не будучи, однако, уверенной, действительно ли ей интересно узнать эти подробности или же ей их лучше не знать.

— Насколько мне известно, эти взрывы — дело рук двоих цыган… — Герцогиня зашептала Беатрис на ухо: — Еще одно подтверждение того, что этим людям нельзя доверять!

— Но, донья Тереса, откуда вы об этом узнали?

— Из совершенно случайного разговора с алькальдом Тревелесом, около недели назад. Я спросила алькальда, как проходит его расследование, и он мне рассказал, что разыскивает двоих цыган по имени Тимбрио и Силерио, а именно их я волею случая и наняла на работу.

— Вы сказали, что их зовут Тимбрио и Силерио?

Беатрис охватил ужас: она вспомнила, что точно такими же были имена у родственников Амалии — так звали ее отца и дядю. «Нет, не может быть, это просто жуткое совпадение», — решила она.

Герцогиня заметила по побледневшему лицу Беатрис, что та отреагировала на ее слова примерно так же, как отреагировала она сама, когда узнала, каких людей она наняла к себе на работу.

— Эти имена вам о чем-то говорят?

Беатрис начала лихорадочно размышлять. Если она скажет своей собеседнице правду, то рискует потерять Амалию, а это может помешать кое-каким ее планам…

— Ну конечно. Они совпадают с именами персонажей одного из произведений Сервантеса — это «Галатея».

Она легко нашла отговорку, потому что точно такая же мысль пришла ей в голову, когда она услышала эти имена от Амалии.

— Однако эти люди — отнюдь не литературные персонажи. Они сумели улизнуть прямо из-под носа у Тревелеса и его стражников, и теперь их ищут по всему Мадриду.

— А вы не могли бы сказать мне, в какой именно день это произошло?

Беатрис помнила, что Амалия повстречалась со своим отцом двенадцатого сентября, то есть в тот самый день, когда у приемной матери Беатрис родилась дочь — Мария Хосефа. Если даты совпадут, значит, именно отец и дядя Амалии и являются подозреваемыми в организации взрывов.

— Дайте я подумаю. Это было около недели назад… Ну вот, я вспомнила: это произошло двенадцатого числа.

У Беатрис земля зашаталась под ногами. Получалось, что отец Амалии убил ее возлюбленного Браулио. И что же ей теперь делать? Беатрис была уверена, что ее служанка ничего не знает. Нужно ли ей об этом сказать? И как она отреагирует? Беатрис мучили жуткие сомнения.

Она оглянулась на свою служанку, и та, всегда готовая угодить своей хозяйке, ласково ей улыбнулась.

— Извините, я вспомнила кое о чем, и мне необходимо немедленно вернуться домой.

Герцогиня де Аркос крайне удивилась столь неожиданному решению своей спутницы, которая уже подозвала жестом Амалию.

— Надеюсь, я вас не напугала. В общем-то, не все цыгане такие плохие…

— Мое желание вернуться домой никак не связано с тем, о чем вы мне рассказали. Я просто вспомнила, что ко мне должны прийти гости, а потому мне нужно находиться дома, — только и всего.

— Вы меня успокоили. Ну что ж, идите! А я продолжу свою прогулку.

Попрощавшись с герцогиней, Беатрис и Амалия отправились домой. Служанка сразу же заметила, что ее хозяйка чем-то сильно обеспокоена — чем-то очень и очень важным.

— Извините меня, сеньора, но вас, очевидно, что-то сильно тревожит. Я могу вам помочь?

— Я в этом не уверена, Амалия. Я узнала нечто такое, что может оказаться для тебя очень неприятным…

— Помнится, вы как-то мне сказали: «Позволь мне судить об этом самой».

— Я даже не знаю… Это и в самом деле ужасное известие, и…

— Сеньора, не стоит попусту тратить время, скажите мне, что произошло.

Амалия предложила своей хозяйке присесть на каменную скамейку, стоявшую возле входа в церковь. Беатрис напряженно размышляла над тем, в каком виде ей преподнести Амалии ту ужасную новость, которую она только что узнала.

— Герцогиня де Аркос сказала мне, что знает твоего отца и твоего дядю.

— А откуда она может их знать?

Амалия задумалась: она предчувствовала, что новость и в самом деле может оказаться очень неприятной.

— Они работали у нее в течение нескольких дней…

— Какое совпадение, это просто замечательно!

— Нет! — вдруг не выдержала Беатрис. — Это ужасно!

— Я вас не понимаю, сеньора…

— В тот день, когда ты с ними повстречалась, они спасались бегством, пытаясь избежать ареста.

— Я вам об этом и сама рассказала. Нас, цыган, уже давно подвергают гонениям. Я не вижу в этом ничего необычного…

— Есть предположение, что именно они устроили взрывы во дворце Монклоа, из-за которых погиб и Браулио. Они его убили…

— Но… но этого просто не может быть! — Глаза Амалии застлали слезы. — Мой отец не способен причинить кому-либо вред…

— Но он смог это сделать, Амалия. Он и твой дядя подложили под стену дворца порох, и от этого взрыва погибло много людей, в том числе и Браулио. Они отняли у меня мою единственную любовь.

Амалия посмотрела в глаза своей хозяйке, пытаясь понять, какие чувства та сейчас испытывает, однако лицо Беатрис было настолько сильно искажено гневом, что в ее глазах уже не отражались другие чувства.

— А может, это просто недоразумение?

— Похоже, что нет. Против них имеются серьезные улики.

— Мне очень жаль, сеньора! — Амалия стала гладить руки Беатрис, словно умоляя ее о милосердии. — Я всем сердцем осуждаю поступок своего отца, поверьте мне…

— В тебе течет та же кровь, что и в нем. А я ведь даже не знаю, насколько ты со мной откровенна. С того самого момента, как я узнала тебя ближе, я то и дело чувствовала в тебе настойчивое желание отомстить за все, что с вами сделали. По сути, твой отец выполнил то, чего внутренне жаждала и ты. Он, можно сказать, оказался более решительным.

— Но он убил вашего Браулио… и других людей. Такое нельзя простить.

— Поэтому я его ненавижу — ненавижу всем своим существом, каждой частичкой своего тела Я даже чувствую, что едва не задыхаюсь от ненависти. Он уничтожил мою надежду, он уничтожил то единственное, ради чего я жила.

Амалия ласково погладила Беатрис по щеке, словно умоляя ее простить своих отца и дядю, — чего, конечно, не удалось бы вымолить даже ей. Кожа Беатрис показалась Амалии шершавой, нечувствительной, а глаза — пустыми и бездонными. Беатрис смотрела прямо перед собой, но не видела ничего, как будто целиком ушла в свой внутренний мир.

— Вы для меня — больше чем хозяйка, и вы об этом знаете. Вы всегда управляли мной, используя ласку, а не окрики. Вы проявляли понимание тогда, когда вполне могли бы отнестись ко мне с равнодушием. А еще вы, не стесняясь, открыли мне свою душу, и я сделала то же самое. Заклинаю вас всем тем, что — много ли, мало ли — я для вас до сего момента значила: я не могу видеть вас такой, как сейчас, когда в вашем взгляде чувствуется нестерпимая боль. Просите у меня все, что хотите, какие бы диковинные желания ни пришли вам в голову, — я все выполню, — но только не будьте такой, как сейчас.

Слова Амалии вывели Беатрис из оцепенения и оторвали от мучительнейших воспоминаний.

— Спасибо, Амалия. — Беатрис обняла служанку, не обращая внимания на удивленные взгляды проходивших мимо них людей. — Ты сейчас мне многое помогла понять. Я чувствую, что мы с тобой очень близки…

— Я ненавижу своего отца…

— Не говори о ненависти. — Беатрис закрыла ей ладонью рот. — Оставь это чувство мне. Не делай его своим.

— Вы такая хорошая…

— Пойдем домой. Улица — не самое подходящее место для подобного разговора.

Сильный ветер — влажный и порывистый — нещадно набрасывался на этих двух молодых женщин, когда они, петляя по улицам, шли к площади Бега. Им то и дело приходилось укрываться под козырьком какого-нибудь подъезда, дожидаясь, пока стихнут порывы ветра.

Беатрис и Амалии оставалось идти до дома еще два квартала, когда вдруг начался дождь, от которого их накидки плохо защищали. Крыши немногочисленных карет, проезжавших мимо, отзывались на удары капель, как барабаны, а колеса разбрызгивали образовавшиеся на мостовой лужи. Когда Беатрис со служанкой уже подходили к своему дворцу, одежда у обеих успела почти насквозь промокнуть. Они удивились, увидев, что прямо у входа стоит чья-то карета, однако не обратили на нее особого внимания: единственное, о чем они сейчас думали, — так это как поскорее попасть внутрь здания.

— Амалия! Подожди! — Этот голос показался Амалии таким знакомым…

Она обернулась — а вместе с ней обернулась и Беатрис, — и тут же обе замерли от удивления и испуга: из кареты, торжествующе улыбаясь, вышел отец Амалии. Он был одет в дорогой камзол. Вслед за ним появился и Силерио — он тоже улыбался.

— Дочка, мы приехали, чтобы забрать тебя и Тересу. Мы уедем отсюда все вместе. Пойди, позови свою сестру, и побыстрее идите с ней сюда!

Амалия посмотрела на Беатрис и даже сквозь завесу лившего как из ведра дождя заметила, как напряглось ее лицо, а в глазах сверкнул гнев. А затем все начало происходить удивительно быстро. Беатрис с бешеным криком бросилась на Тимбрио. Она вонзила ногти в его лицо буквально в нескольких миллиметрах от глаз и с неожиданной для ее хрупкой фигуры силой толкнула его в сторону лошадей. Тимбрио — отчасти из-за толчка, а отчасти от неожиданности — не смог устоять на ногах и рухнул на мостовую.

— Гнусный убийца!

Беатрис только один раз успела ударить лежащего Тимбрио ногой по лицу, разбив ему губу, а затем ее схватил сзади подоспевший на помощь брату Силерио.

— Отпусти меня, если ты мужчина!

Беатрис попыталась вырваться, бешено лягаясь ногами, но цыган лишь еще крепче прижал ее руки к туловищу. Амалия, взвизгнув, бросилась к ним.

— Дядя Силерио, отпусти ее! Оставьте ее в покое, вы оба!

Тимбрио к тому моменту уже успел подняться на ноги и, разозленный тем, что его повалила наземь женщина, направился к Беатрис, сжав кулаки.

— Сейчас ты узнаешь, как я умею сердиться, шлюха!

Ни крики Амалии, ни ее попытки вмешаться не смогли удержать разъяренного Тимбрио: он ударил Беатрис кулаком сначала по носу, а затем в нижнюю часть живота. Силерио тут же выпустил Беатрис, увидев, как Амалия набросилась на своего отца и начала яростно колотить его руками и ногами.

Из носа Беатрис обильно хлынула кровь. Она еще мгновение видела перед собой искаженное злобой лицо Тимбрио, а затем перед ее глазами все помутнело, и она потеряла сознание. Удар, нанесенный ей в живот, вызвал у нее острейшую боль, стерпеть которую она не смогла. Беатрис упала на влажную от дождя мостовую и замерла. Амалия тут же бросилась к ней и начала шлепать ее ладонями по щекам, кричать ей в ухо, целовать ее щеки.

Оба цыгана, обеспокоенные тем, что потеряли здесь много времени, крикнули Амалии, чтобы она оставила эту женщину и быстро сбегала за своей сестрой. Братья опасались, что они подвергают себя слишком большому риску, потому что в любой момент на шум могли явиться стражники.

— Уходите отсюда! Вы — гнусные убийцы!

— Амалия, мы приехали за тобой. Без тебя мы отсюда не уедем.

— Отец! — гневно крикнула Амалия. — Исчезни из моей жизни! Ты меня понял?

На доносившийся с улицы шум из дворца герцога де Льянеса вышли несколько слуг, среди них — Тереса. Увидев лежавшую на мостовой Беатрис, они поспешно стали ее поднимать, а Тереса, заметив своего отца, бросилась в его объятия.

— Амалия, я тебя спрашиваю в последний раз: ты едешь с нами или остаешься? — Тимбрио уже подсаживал Тересу в карету, а Силерио, сев на место кучера, взял в руки вожжи.

— Мой дом — здесь. Я с вами не поеду.

Амалия повернулась к Беатрис, которая уже, похоже, пришла в себя. Служанка стала поддерживать голову своей хозяйки руками, пока двое слуг поднимали ее с мостовой и несли в дом. Взгляды Амалии и Беатрис встретились, и Беатрис прошептала что-то, чего Амалия не смогла расслышать. Она наклонилась к своей хозяйке.

— Клянусь, что вознагражу тебя за то, что ты сейчас сделала…

Промокшая до нитки, с окровавленным лицом, испытывая неимоверную боль во всем теле, Беатрис снова потеряла сознание. Амалия, перепугавшись, попросила одного из слуг быстро сбегать за врачом.

— Сеньора вас ждет в зале для торжеств. Пожалуйста, следуйте за мной.

Тревелес с беспокойством окинул взглядом коридор посольства, надеясь, что не встретит здесь никого из своих знакомых.

Несмотря на то что он посещал эту дипломатическую резиденцию впервые, его ничуть не заинтересовали многочисленные произведения искусства, украшавшие ее стены. Тревелес с понурым видом шел вслед за слугой, чувствуя себя приговоренным к смерти преступником, которого ведут на эшафот.

Он не хотел думать ни о том, чем может закончиться эта его встреча с Кэтрин, супругой английского посла, ни о последствиях, которые может возыметь эта встреча лично для него. Он заставлял себя все время помнить о том, что он просто выполняет свою работу.

Идя по коридору, Тревелес скользил взглядом по висевшим на стенах портретам послов, которые в различные времена представляли Англию в Мадриде. Последним висел портрет Бенджамина Кина. По понятным мотивам взгляд Хоакина задержался на этом портрете дольше, чем на других, и ему даже показалось — а может, это была просто игра его воображения, — что нарисованный Кин посмотрел на него с явным неодобрением — как будто он был уже в курсе того безобразия, которое собирался совершить Тревелес.

Хоакин постарался отогнать от себя тягостные мысли и, остановившись перед красивой дверью из ореха, стал ждать разрешения войти. Несмотря на охватившее его душу смущение, он все время помнил о своей главной цели: получить какие-нибудь сведения о масонах, которые, по словам Раваго, могли быть как-то связаны с английским послом.

— Проходите, — слуга открыл дверь и почтительно склонил голову.

Стены этого помещения украшали по меньшей мере два десятка рогов самых различных животных, а еще картины, изображающие сцены охоты, и целый арсенал старинного оружия. Дневной свет попадал сюда через два круглых окошка, которые, находясь очень близко одно от другого, весьма своеобразно освещали комнату. Прежде чем Тревелес заметил Кэтрин в одном из углов зала, он успел подумать, что эти окна напоминают два больших глаза, словно бы данное помещение являлось живым существом, способным видеть все, что происходит внутри него, — а стало быть и знать об амурных делах, которые он, Тревелес, затеял с женой посла. От подобных мыслей Хоакину еще больше стало не по себе.

— Мой дорогой Тревелес, пожалуйста, подойдите сюда.

Сидевшая на небольшом диване Кэтрин выглядела великолепно: она была одета во французское платье с большим вырезом, на голове у нее красовался роскошный белый парик, на шее переливалось ожерелье из разноцветных камней, а в ушах поблескивали дорогие серьги. Не вставая, она протянула Тревелесу руку для поцелуя, а затем жестом пригласила его расположиться рядом с ней на диване, оставив ему очень мало места.

— Кэтрин, я с нетерпением ждал встречи с вами. Вы такая красивая!

Тревелес уселся на диване так далеко от англичанки, как только мог, стараясь не думать о том, что может получиться из этих посиделок. Несмотря на чрезмерную полноту, Кэтрин — как мысленно признался себе Хоакин — была привлекательной женщиной.

— Вы необычайно любезны со мной! — Она, лаская Тревелеса взглядом, протянула ему обе руки.

— Кэтрин, уже от одного вашего присутствия мое сердце пылает жарким огнем. Каждый день и каждый час без вас были для меня настоящей пыткой.

Тревелес подумал, что, прежде чем перейти к интересующей его теме, надо сначала ублажить эту женщину романтической белибердой.

— Какой вы галантный кавалер!.. Вы всегда говорите мне такие красивые слова… — Лицо Кэтрин засияло от удовольствия.

Тревелес и сам поражался тому, какие слова он произносил. Однако он тут же почувствовал, что его фантазия уже, в общем-то, иссякла, и молча уставился на Кэтрин.

— What have you seen on me?..[14] Ой, извините, я иногда забываю, что надо говорить на вашем языке, — мне ведь намного легче говорить по-английски. И что же такого вы во мне нашли? Отчего ваше сердце так жарко запылало?

— Вы воплощаете в себе все то совершенное, что только может быть в женщине: нежная кожа — белая и шелковистая, и очарование глаз, поражающих необычайной синевой. Каким же нечеловеческим хладнокровием надо обладать, чтобы сдерживать себя, сидя рядом с вами!

Услышав эти слова, Кэтрин покраснела и кокетливо прикрыла свое лицо веером.

— Если бы я мог каждый день хотя бы по пять минут находиться рядом с вами, — продолжал Тревелес, — моя жизнь была бы наполнена счастьем…

— О-о! Я никогда не слышала ничего подобного… Мое сердце трепещет от волнения. — Кэтрин взяла руку Хоакина и положила его ладонь себе на грудь, чтобы он почувствовал, как бьется ее сердце.

Теперь покраснеть пришлось Хоакину. Он подумал, что, если разговор будет и дальше продолжаться в том же духе, ситуация может выйти из-под контроля.

— К сожалению, кроме таких приятных моментов в моей жизни есть еще и множество невзгод и проблем. — Он решительно сменил тему разговора.

— Надеюсь, не я являюсь их причиной…

— Нет, я сейчас не об этом. Я имею в виду очень сложные дела, с которыми мне приходится сталкиваться при выполнении моей работы.

— Мне жаль вас. Если бы я могла вам помочь…

Кэтрин, придвинувшись чуть ближе, робко погладила подбородок Хоакина кончиками пальцев, а он ответил на ее ласку, легонько прикоснувшись пальцами к ее щеке.

— Я ценю вашу готовность мне помочь, однако вы вряд ли сможете сделать для меня что-то полезное.

— Вы такого плохого мнения о моих способностях? — Кэтрин сделала вид, что обиделась.

— Я вовсе не это имел в виду. Я выразился так, потому что вы вряд ли что-то о них знаете.

Хоакин подумал, что этим маневром он наконец-то направит разговор в нужное ему русло.

— О них?..

— Вы ведь слышали о недавних преступлениях, которые держат в напряжении весь Мадрид?

— Да, но я действительно слышала о них не очень много. Мой муж мне что-то об этом рассказывал.

— Мы полагаем, что эти преступления могли совершить иностранцы — возможно англичане.

— Боже мой! — Кэтрин было неприятно, что подозрение в совершении этих жутких преступлений пало на ее соотечественников. — А вам уже известны их имена?

— К сожалению, нет, но нам кажется, что они — масоны. Вам это о чем-то говорит? У вас в посольстве есть сведения о тех британских подданных, которые являются масонами? Вы не знаете, много ли их?

Такой шквал вопросов заставил Кэтрин насторожиться.

— Погодите-ка… Это больше похоже на допрос. А мне поначалу казалось, что у вас совсем другие намерения. Вы ведь пришли сюда не только затем, чтобы получить эту информацию, да? Вы ведь не пытаетесь ввести меня в заблуждение разговорами о своих чувствах ко мне?

Искусство ухаживания за женщиной и необходимость срочно получить требуемую информацию оказались, по всей видимости, несовместимыми.

Хоакин почувствовал, что Кэтрин своими вопросами загнала его в тупик, и решил выбраться из этого затруднительного положения, используя другую тактику, — а именно предпринял стремительную атаку.

Он приблизил свои губы к губам Кэтрин. Она тут же сделала вид, что пытается оттолкнуть его.

— Вы все еще сомневаетесь в моих чувствах?

Кэтрин смущенно посмотрела на Хоакина.

— Видите ли, Хоакин, хотя я и признаю, что ваше присутствие для меня приятно, я никак не могу понять, какие у вас относительно меня намерения, — тем более что всем известно о ваших отношениях с Марией Эмилией Сальвадорес. Мне было бы неприятно узнать, что вами движут мотивы, о которых я не догадывалась, а ведь, судя по вашим вопросам, дело, скорей всего, обстоит именно так.

Кэтрин посмотрела Хоакину прямо в глаза, пытаясь разгадать, что у него на уме.

Тревелес подумал, что этот чертов Раваго, используя свой дар убеждения, заставил его пойти на такую вот авантюру, и теперь он, Хоакин, оказался в дурацком положении.

Хоакин ничего не отвечал, и Кэтрин все стало ясно. Она поняла, что его внезапная и пылкая страсть к ней объяснялась всего лишь стремлением получить информацию, необходимую ему как алькальду, а отнюдь не действием ее чар. Стало быть, рассчитывать на какие-то чувства с его стороны теперь было просто глупо. Однако этот мужчина был очень интересен Кэтрин, а потому она не хотела сразу же обрывать завязавшиеся между ними отношения.

К тому же правила игры теперь изменились: Кэтрин поняла, что вожжи находятся уже в ее руках. Она решила, что сообщит Хоакину кое-какие сведения из тех, что его интересуют, а там, глядишь, и…

— У моего мужа очень хорошие отношения с масонами.

— Я вовсе не настаиваю, чтобы вы мне об этом рассказывали. — Чувствуя себя виноватым, Хоакин пошел на попятную.

— А мне все равно, нужно вам это или нет. — Кэтрин улыбнулась Хоакину в знак того, что она на него не сердится. — Мой муж почти никогда не рассказывает мне о своей работе, однако я знаю, что не так давно к нему приходили два человека, и разговор с ними его взволновал — причем так сильно, что он, вопреки своему обыкновению, мне кое о чем рассказал. Думаю, это именно те люди, которых вы разыскиваете.

— Из вашего разговора вы поняли, что они масоны? — Хоакин, уже немного успокоившись, решил, что ему можно больше не осторожничать.

— Да. Похоже, они работали под непосредственным руководством ныне покойного магистра Уилмора, которого я знала довольно близко и о котором у меня остались самые яркие воспоминания.

Хоакин догадался о смысле ее последней фразы: по всей видимости, Уилмор волочился за этой женщиной — как сегодня это пытался делать и он, Хоакин. При одной мысли о том, как бестактно он себя вел, Тревелесу стало нестерпимо стыдно.

— Уилмор умер в тюрьме инквизиции…

— Хоакин, давайте будем откровенны: ему там, по-видимому, помогли умереть…

— Вполне возможно.

— Я в этом не сомневаюсь. До того как его арестовали, он был человеком здоровым и крепким.

— Согласен. Однако давайте оставим эту тему и вернемся к масонам. Что еще вы о них знаете?

— Бенджамин говорил, что они очень опасные, жестокие и, хуже того, чокнутые, но при этом могут действовать необычайно эффективно. А еще — что они всегда четко выполняют то, что им поручили, и что под руководством Уилмора они совершали весьма рискованные и сомнительные поступки. Это все, что мне известно. В лицо я их никогда не видела.

— А как можно было бы выяснить их имена и местонахождение?

— Этого я не знаю и узнать не смогу, — решительно заявила англичанка.

— А я уверен, что если вы все же попытаетесь это разузнать, то у вас обязательно получится.

Кэтрин с неприязнью посмотрела на Хоакина: она поняла, что он просит ее шпионить за собственным мужем.

— Кэтрин, попробуйте это узнать, — продолжал Хоакин. — Я подозреваю, что эти люди совершили целых три убийства и что именно они устроили взрывы во дворце Монклоа, где, насколько я помню, в тот вечер находились и вы. Нельзя допустить, чтобы эти люди оставались на свободе. Мне обязательно нужно их задержать! — Хоакин говорил все более взволнованно.

— А что вы можете предложить взамен?

Хоакин смущенно посмотрел на англичанку. Кэтрин ответила ему безмятежным взглядом: она была уверена, что настал момент изложить алькальду план, который родился у нее в голове.

— А что вы хотите взамен? Прежде чем ответить, имейте в виду, что, если мне не удастся получить эту информацию от вас, я запрошу ее у посла в официальном порядке — и это может привести к дипломатическому конфликту.

— Не пытайтесь на меня давить. Я могу раздобыть эту информацию для вас, если вы согласитесь на три условия.

— Условия? Какие? Может быть, я и соглашусь. — Тревелес подумал, что дальнейшая его стратегия теперь зависит от того, какие условия ему поставит эта англичанка.

— Во-первых, вы подпишете декларацию, в которой будет указано, что мой муж не имеет ко всем этим жутким событиям никакого отношения…

— А если имеет?

— Не важно. Но его имя ни в коем случае не должно упоминаться в связи с убийцами, которых вы ищете.

— Понятно. Я согласен. Какое второе условие?

— Вам придется стать шпионом…

— Что? — ужаснулся Тревелес.

— Вас это удивляет? А ведь вы хотели, чтобы я шпионила за своим мужем. Вы же прекрасно понимаете, что получить нужную вам информацию — задача нелегкая, потому что я даже не смогу объяснить мужу, кто запросил у меня эту информацию и при каких обстоятельствах. Я, конечно, знаю, как на него воздействовать, — у меня для этого имеются вполне эффективные методы. Тем не менее если бы вы, со своей стороны, предоставили мне какую-нибудь информацию государственной важности — а вы наверняка можете выудить ее у своего друга де ла Энсенады, — тогда мой муж с большим пониманием отнесся бы к моим просьбам и наверняка согласился бы предоставить мне информацию, в которой вы нуждаетесь. Я ведь занимаюсь подобными делами уже не первый раз.

Хоакин понял, что он явно недооценил эту женщину: Кэтрин попыталась одним махом и обеспечить защиту репутации мужа, и заставить его, Тревелеса, предать свою родину.

— Думаю, вы понимаете, что я не могу согласиться на ваше второе условие.

— Если вы на него не согласитесь, то на мою помощь можете не рассчитывать. Попробуйте добиться чего-нибудь официальным путем. Я, по правде говоря, сомневаюсь, что у вас что-то получится. Мой муж попросту вам откажет. Более того, хочу вас предупредить: малейшая оплошность с вашей стороны — и он тут же использует ее против вас. — Кэтрин поднялась с дивана, показывая тем самым, что их разговор закончен. — Я знаю, что предлагаю вам нечто зазорное, однако, как мне кажется, других вариантов у вас просто нет.

Хоакин взял накидку и шляпу, лихорадочно размышляя, какое же решение ему следует принять.

— Подумайте обо всем этом без спешки. Дадите мне ответ позднее, однако имейте в виду, что я и в самом деле хотела бы вам помочь.

— Но вы еще не сказали мне, каково ваше третье условие.

Кэтрин соблазнительно улыбнулась.

— Оно заключается в том, что вы, несмотря на возникшие между нами разногласия, не будете уклоняться от встреч со мной — причем, надеюсь, они будут более романтическими, чем эта, — и не станете меня разочаровывать.

— Когда я смогу вас снова увидеть?

— Послезавтра. Бенджамин вернется не раньше чем через десять дней, поэтому у нас с вами еще есть время… — Кэтрин, тут же позабыв о возникшей между ними напряженности, обняла Хоакина и страстно поцеловала его в губы.

— Мы обошли уже пять монастырей, и перед каждым из них стоят стражники. Тебе это не кажется странным?

Двое мужчин только что прошли мимо монастыря Лас-Дескальсас-Реалес, стараясь внешне не проявлять интереса к нему, и теперь направлялись к монастырю Кабальеро-де-Грасия, находившемуся в нескольких кварталах отсюда и принадлежавшему монахиням-францисканкам.

— Должен признаться, что следующий этап нашего плана особенно мне нравится. — Он улыбнулся, представив то, что вскоре должно было произойти. — Ты по-прежнему считаешь, что это должна быть именно голова?

— Мы об этом уже говорили, и ты знаешь, как я поступлю.

Они двинулись по улице Монтера и затем свернули направо, на улицу Кабальеро, примерно на середине которой и находился нужный им монастырь.

Они еще издалека увидели перед входом двоих стражников и в растерянности остановились. Отойдя затем в сторонку, они начали совещаться. У них возникла мысль пробраться в монастырь по крыше с соседнего здания, однако затем они решили, что это слишком рискованно, потому что им пришлось бы прыгать с большой высоты. На прямое столкновение со стражниками они тоже не решились: уж слишком опасно, и слишком мало шансов успешно осуществить то, что они запланировали.

Пока они раздумывали, как им проникнуть внутрь монастыря, решение — по воле случая — пришло само собой: они увидели, как в монастырь зашли два священника и при этом никто не потребовал у них документов. Переглянувшись, они довольно улыбнулись.

— Можно попробовать.

— Да. Мне кажется, это неплохая идея.

— Сделаем это завтра Я знаю, где можно достать соответствующую одежду.

Амалия раздвинула шторы, чтобы утреннее солнце осветило спальню, в которой она бодрствовала всю ночь, сидя у кровати Беатрис. Сейчас здесь находилась и Фаустина: узнав рано утром, что Беатрис стало хуже, она сразу же примчалась сюда.

— Я снова вызвала врача. Она почти всю ночь не спала, и у нее так и не спал жар. Я время от времени клала ей на лоб влажные тряпицы, чтобы облегчить ее страдания, а еще заставляла ее пить много воды. Однако ее состояние так и не улучшилось, и поэтому я позвала вас.

— Ты все делала правильно, Амалия. Теперь тебе нужно хотя бы немного отдохнуть. Ты иди поспи, а я посижу с Беатрис.

— Если позволите, я лучше останусь с ней. Я только пойду приготовлю вам завтрак и сразу же вернусь. Что вы хотите на завтрак?

— Спасибо, но мне сейчас не до еды. А ей принеси апельсиновый сок, немного хлеба и вино с сахаром. Это ее подбодрит, и она почувствует себя лучше.

Оставшись вдвоем с Беатрис, Фаустина с тревогой посмотрела на нее. Лицо Беатрис было бледным, а нос распух от удара, полученного во время стычки с цыганом. Фаустина уже знала от Амалии о событиях, происшедших вчера.

Когда графиня погладила руку Беатрис, та открыла глаза.

— Здравствуй, мама!

— Как ты себя чувствуешь, доченька?

Беатрис начала плакать.

— Что с тобой, мое солнышко? — Фаустина не на шутку встревожилась. Еще бы: она никогда не видела в глазах Беатрис ни одной слезинки, а теперь они хлынули ручьем.

— Я его потеряла… я это знаю… — с болью в голосе прошептала Беатрис.

— Что ты потеряла?

— Моего ребенка, — ответила она и безутешно зарыдала.

— Не говори глупостей. Сейчас придет врач и осмотрит тебя.

Фаустина стала платком вытирать слезы, струившиеся по щекам Беатрис.

— Его убили, мама… Я его больше не чувствую, — прошептала Беатрис, всхлипывая. — Это конец.

— Не думай об этом. Сейчас придет Амалия и принесет завтрак. Придет врач, и скоро тебе станет легче.

Фаустина нежно поцеловала девушку в лоб, почувствовав губами, что у нее высокая температура.

Врач пришел одновременно с Амалией и еще одним слугой. Фаустина вышла из комнаты, чтобы поговорить с врачом.

— У нее высокая температура. А еще она сказала мне кое-что ужасное, и я хочу, чтобы вы проверили ее предположение. Она беременна и говорит, что потеряла ребенка.

— У нее были какие-нибудь выделения этой ночью?

— Нет. Впрочем, давайте спросим об этом у ее служанки. Пожалуйста, подождите здесь.

Фаустина вскоре вернулась, но уже с Амалией. Врач повторил свой вопрос.

— Примерно час назад у нее было небольшое кровотечение, — сказала Амалия. — По правде говоря, мне было страшно на это смотреть, но я все-таки вытерла ее, как смогла, стараясь, чтобы она не проснулась и ничего не заметила.

— Понятно. Пойдемте к ней!

Они вошли втроем в спальню, врач подошел к кровати и стал разговаривать с Беатрис очень ласково. Беатрис отрешенно смотрела на него. Он пощупал ей пульс и измерил температуру, а затем осмотрел слизистую оболочку рта, глаза и ушные раковины. После этого врач попросил Беатрис снять одежду, чтобы он мог осмотреть ее грудь и живот. Все трое с ужасом заметили большое темное пятно, верхняя граница которого находилась всего в нескольких сантиметрах ниже пупка, и тоненькую струйку крови, сочившуюся у нее между ног.

Врач попросил принести горячей воды и мыло, чтобы можно было вымыть Беатрис и затем осмотреть ее лоно. Беатрис снова начала плакать. Она чувствовала, что по внутренней части ее бедер течет какая-то жидкость, и понимала, что это не предвещает ничего хорошего.

Дожидаясь, когда принесут горячую воду, врач пустил Беатрис кровь из запястья, чтобы сбить Жар. Вскоре пришла Амалия: она принесла глиняный кувшин и таз с горячей водой. Несмотря на протесты Беатрис, врач тщательно осмотрел ее тело, а затем попросил очень осторожно ее помыть. По его взгляду было видно, что дело плохо. Снова поговорив с врачом в коридоре, Фаустина, еще больше опечалившись из-за услышанного, наклонилась к Беатрис, чтобы — в самой деликатной форме — попытаться ей все объяснить.

— Девочка моя…

— Значит, это правда?

— Боюсь, что да. Врач считает, что из-за удара в живот у тебя произошел выкидыш.

— Будь проклята эта жизнь! — с яростью крикнула Беатрис. — Уйдите все отсюда и оставьте меня одну! Я не хочу никого видеть!

— Но, солнышко мое… мы все тебя любим и хотим быть с тобой…

— Мне на все наплевать! Мне на всех наплевать! — снова и снова кричала Беатрис. — Прочь отсюда!

Амалия, заливаясь слезами, выбежала из комнаты с перекошенным от душевных терзаний лицом. В несчастье, происшедшем с Беатрис, был виноват отец Амалии, и за это она будет ненавидеть его всю оставшуюся жизнь — люто ненавидеть! Он уничтожил единственную надежду, которой жила Беатрис, и Амалия чувствовала, что в этом есть и ее вина. Она с отчаянием думала, что, если бы она не стала работать в этом доме, этого несчастья не произошло бы. Получалось, что Амалия причастна к горю, обрушившемуся на Беатрис, и по ее вине Беатрис сейчас так страдает.

Фаустина еще раз попыталась успокоить Беатрис, но у нее ничего не получилось, и тогда она — по совету врача — тоже вышла из комнаты. Она увидела, что Амалия, скорчившись, лежит на полу в коридоре, и поняла, что девушку охватило отчаяние. Проводив врача и дав необходимые распоряжения на основе его рекомендаций, Фаустина подошла к служанке и, попросив ее подняться, обняла ее. Они обе начали плакать — горе у них было общим.

Монашка стояла на коленях, опершись на специальную подставку, приняв положение, в котором обычно молятся, в руках у нее были четки. Впрочем, в ее келье все было вроде бы как всегда, кроме одного — у монашки отсутствовала голова.

Тревелес был вне себя от гнева. Стоя у входа в келью, он выкрикивал распоряжения своим подчиненным и ругал на чем свет стоит двоих стражников, которым была поручена охрана монастыря Кабальеро-де-Грасия.

— Как вы могли допустить подобное зверство? — Он нервно шагал перед ними взад-вперед. — Ну конечно, вам даже и в голову не пришло потребовать у тех священников документы. Они зашли и вышли совершенно беспрепятственно — можно сказать, с вашего благословения. Это просто невероятно! Если бы я был вашим начальником, то немедленно приказал бы вас расстрелять. Впрочем, еще неизвестно, что вас ждет…

Стражники смотрели на алькальда так виновато, что были больше похожи на провинившихся перепуганных детей, чем на опытных вояк.

— Да кто же мог подумать, что эти два церковника сотворят такое?

— Вы что, не просто бестолковые, а и вообще безмозглые? — Вена на шее Тревелеса, казалось, вот-вот могла лопнуть от натуги. — Никакие они не священники, они просто переоделись, раздобыв где-то их одеяния. Ну и дураки же вы!

Тревелес приказал, чтобы двоих незадачливых стражников увели, и, войдя затем в келью, окинул ее взглядом. По приказу алькальда его подчиненные уже успели осмотреть весь монастырь, но так и не обнаружили того, что искали, — отрезанную голову монашки. Охранявшие вход стражники — те самые, которых только что ругал Тревелес, — рассказали, что священники, которые заходили в монастырь, вынесли из него какой-то завернутый в одеяло предмет. Алькальда удивило, что даже это не вызвало у стражников никаких подозрений. Набравшись смелости, Тревелес начал осматривать труп. Алькальда интересовало, нет ли на нем еще каких-нибудь повреждений. Однако никаких других повреждений, похоже, не было. Тогда он осмотрел шею и с ужасом отметил, что срез был чрезвычайно ровным. По всей видимости, преступники использовали нож с остро отточенным тонким лезвием, причем действовали они очень аккуратно. Перерезав артерии, пищевод и гортань, они затем приступили к более твердым тканям: отделили друг от друга два шейных позвонка и в завершение перерезали спинной мозг.

Тревелес подошел к зарешеченному окну и резко вдохнул свежий воздух, спасаясь от жуткого запаха смерти.

— Ну вот они дошли и до четвертого слова, написанного на той звезде, — «добродетель», — воскликнул он громко. Его подчиненные, стоявшие перед кельей, ничего не поняв, переглянулись. — Хотя на этот раз мы знали об их планах, они все-таки добились своего!

— Сеньор… С вами хочет поговорить настоятельница монастыря, — сказал один из подчиненных алькальда, осторожно коснувшись его плеча.

— Скажите ей, что мне сейчас не до разговоров. Или нет, лучше сами придумайте какую-нибудь отговорку. У меня в данный момент нет никакого желания кого-то утешать. Я сейчас отсюда уеду: здесь мне уже больше не на что смотреть. Возьмите показания у тех двоих глупых стражников. Пусть, по крайней мере, опишут нам внешность людей, которых они видели.

Тревелес вскочил на коня, ожидавшего его у входа в монастырь. Он был словно одержим одной мыслью и не мог думать ни о чем другом, кроме как о пятом луче пламенеющей звезды — том самом, который указывал на пятое слово — «красота».

«Кто же больше остальных соответствует понятию «красота» и при этом был каким-то образом причастен к уничтожению общества франкмасонов? — мысленно спрашивал он сам себя. — Королева? А может, Мария Эмилия? Или же…»

Он поехал прочь, напряженно пытаясь найти ответ на мучивший его вопрос. Он отъехал от монастыря на несколько кварталов, когда его вдруг осенило. Он пришпорил лошадь и стремительно поскакал вперед. Его мысли сконцентрировались на Фаустине, графине де Бенавенте. Еще бы, она ведь считалась самой красивой женщиной Мадрида и при этом была всем известной сторонницей маркиза де ла Энсенады, который и подготовил указ о запрещении масонства.

Резиденция графа и графини де Бенавенте

Мадрид. 1751 год

21 сентября

Маркиз де ла Энсенада с удовольствием принял от своих друзей графа и графини де Бенавенте приглашение пообедать в ближайшую субботу в их резиденции. Его обрадовало и то, что на этот обед также приглашены Мария Эмилия Сальвадорес и ее поклонник алькальд королевского двора Хоакин Тревелес.

Всем этим людям маркиз мог доверять, а тех, кто вызывал его доверие, было не так уж много. Потому сейчас, когда ему приходилось сталкиваться с беспрецедентными трудностями, работая в правительстве, он предвкушал возможность насладиться простым человеческим общением и — пусть даже и ненадолго — позабыть о государственных делах.

Кроме того, ему уже доложили о том, что Беатрис потеряла ребенка, которого должна была родить от своего — ныне покойного — мужа герцога де Льянеса, а маркиз до сих пор не удосужился лично выразить приемным родителям Беатрис свои соболезнования.

Дон Сенон де Сомодевилья, однако, не знал, что подлинным инициатором обеда у графа был алькальд Тревелес. После убийства монахини-францисканки он подговорил Фаустину организовать это мероприятие, надеясь, что у него будет возможность затронуть в разговоре кое-какие вопросы, ответ на которые мог дать, по-видимому, только де ла Энсенада. Такое обсуждение могло сыграть решающую роль в окончательном раскрытии расследуемых убийств — совершенных, как был уже уверен Тревелес, не без участия масонов.

Ему, конечно, не хотелось запугивать Фаустину, сообщив ей о своих предположениях о том, что следующей жертвой обезумевших убийц могла стать именно она, но он все же приказал усилить охрану ее резиденции, а также принял и кое-какие другие меры.

Мария Эмилия и Хоакин приехали намного раньше де ла Энсенады. Они стали ждать его в компании графа и графини де Бенавенте. Фаустина всеми силами старалась не показывать подавленности, вызванной у нее обрушившимся на Беатрис новым несчастьем, в результате которого Фаустина потеряла будущего внука.

Хотя по лицу Фаустины было видно, как сильно она страдала, это почти не сказалось на ее необычайной красоте.

Держа в руке изящный бокал, граф де Бенавенте разглагольствовал о хересе и о том, что это вино получает все большее признание на Британских островах, куда его начали экспортировать несколько лет назад. Однако присутствующие почти не слушали графа — вопреки его настойчивым усилиям изобразить безмятежность, когда ее и в помине не было.

Тревелес вяло участвовал в разговоре, время от времени произнося какие-то малозначительные фразы, однако думал он совсем не о хересе и вообще не об этом обеде, а о предстоящей неприятной встрече с Раваго и о назначенном на сегодняшний вечер свидании в английском посольстве с Кэтрин.

Хоакин уже два дня терзался сомнениями, мучительно размышляя о своих не совсем приемлемых отношениях с супругой английского посла, об обещании, данном англичанке выудить, общаясь с де ла Энсенадой, секретную информацию и об угрызениях совести, которые он испытывал от осознания того, что предает и Марию Эмилию, и де ла Энсенаду. Они-то, по всей видимости, ему полностью доверяли.

Хотя он считал главным виновником своих злоключений королевского исповедника Раваго, ему то и дело приходила в голову мысль, что он оказался в этой дурацкой ситуации прежде всего из-за своего мягкосердечия. В иерархии его моральных ценностей — в последнее время поддавшейся ревизии — на первом месте уже не стояла ни преданность близким людям, ни добропорядочность, ни бескорыстная любовь. Все это отошло на второй план, уступив место одному, ставшему теперь главным, моральному долгу. Он обязан был найти и арестовать убийц. И если ради этого ему придется прибегнуть к не совсем законным действиям, к нечистоплотным махинациям и совершать прочие предосудительные поступки, это казалось ему вполне допустимым при условии, что все эти поступки, махинации и действия помогут ему достичь поставленной цели. Именно поэтому Тревелес замышлял узнать от де ла Энсенады во время предстоящего застолья какую-нибудь секретную и затрагивающую интересы Англии информацию, которая могла быть интересной для Бенджамина Кина.

— Прошу вас меня извинить: приехал его превосходительство маркиз де ла Энсенада.

От этого сообщения мажордома у всех присутствующих сразу же переменилось настроение: они на время позабыли о своих печалях и горестях, чтобы как можно более радушно встретить дона Сенона де Сомодевилью.

— Пригласите его сюда, — повелительным тоном хозяина дома распорядился Франсиско де Борха Алонсо Пиментель, граф де Бенавенте.

Де Сомодевилья решительно вошел в комнату, готовясь выразить графу и графине де Бенавенте свои соболезнования.

— Я очень сожалею по поводу случившегося. — Он поцеловал руку графине и затем крепко пожал руку ее мужу. — Мне искренне жаль бедняжку Беатрис — сколько мы ее знаем, на нее все время обрушиваются несчастья.

Он поцеловал руку Марии Эмилии и сердечно ее поприветствовал. Затем он повернулся к Хоакину и, понизив голос, пожурил его за то, что он не поставил его, де Сомодевилью, в известность о последнем жутком преступлении и о том, что разыскиваемым двум цыганам опять удалось скрыться.

— Прошу прощения. Вы, конечно же, правы. Однако дело в том, что я хотел рассказать вам обо всем этом во время предстоящего обеда.

— Лучше было бы это сделать в моем кабинете и еще сегодня утром. — Маркиз с удивлением посмотрел на Тревелеса — Здесь, по-моему, не совсем подходящие и место, и компания для разговоров о вашем расследовании.

— Не хочу вам перечить, однако вы чуть позже и сами убедитесь, что в моих намерениях есть определенный смысл.

— Давайте пройдем в столовую. — Фаустина попыталась разрядить обстановку. — Я рада видеть вас здесь, с нами — особенно в эти трудные для нас времена.

В столовой уже был сервирован красивый стол из красного дерева. Камердинер, усадив женщин, предложил маркизу сесть между ними. Остальных мужчин он усадил с противоположной стороны стола: Франсиско — напротив Марии Эмилии, а Хоакина — напротив Фаустины.

Граф де Бенавенте приказал слуге принести две бутылки бордо.

— Это самое лучшее открытие, сделанное мною во время последней поездки в Париж, — сказал Франсиско, будучи уверенным в своем выборе.

— Раз уж вы заговорили о Париже, то, учитывая, что вы являетесь одним из лиц, ответственных за торговлю с Францией, я хотел бы узнать ваше мнение об эффективности работы банка «Хиро Реаль» и его отделения, не так давно открывшегося в этом городе.

Амбициозная идея учреждения в Испании — впервые за ее историю — банка, принадлежащего государству, была главным детищем маркиза как министра финансов.

— К его работе нет претензий, мой дорогой де Сомодевилья. С момента его основания уже многие коммерсанты воспользовались его услугами при оплате товаров, закупаемых в Европе, потому что им при этом предоставляются большие гарантии, а платят они за эти услуги намного меньше. Как вам известно, через парижское отделение этого банка сейчас осуществляется оплата почти по всем торговым сделкам между Испанией и Францией. А еще я должен добавить, что в этом банке работают очень компетентные сотрудники, свидетельством чему является тот факт, что им за очень короткое время удалось завоевать уважение и доверие наших самых привередливых торговых партнеров во Франции. Создание такого банка было замечательной идеей, и я искренне вас с этим поздравляю.

Граф поднял бокал, призывая присутствующих выпить за сидящего с ними за одним столом выдающегося человека.

— Благодарю за похвалу. Я, безусловно, и сам очень доволен работой этого банка. За один только прошлый год он принес королевской казне почти два миллиона эскудо прибыли. Однако самое главное заключается в том, что с учреждением этого банка появился механизм, позволяющий коммерсантам, торгующим с другими странами, обойтись без уплаты огромных комиссионных, которые с них требовали частные банки. А ведь эти комиссионные, если мне не изменяет память, доходили до двадцати процентов от суммы сделки.

— В некоторых случаях и больше…

— Мы открыли новые отделения этого банка в Риме и Амстердаме, и теперь на очереди — Санкт-Петербург и Лондон.

— Однако, как вам, видимо, известно, учреждение этого банка привело к появлению у вас новых опасных врагов…

Граф де Бенавенте приказал слуге, чтобы тот еще раз наполнил бокалы присутствующих вином, которое все то и дело хвалили.

— Да, я осознаю, что с каждым днем тех, кто хотел бы отстранить меня от власти, становится все больше. Против меня настроена высшая знать, которая опасается, что может лишиться своих привилегий, когда после завершения составления кадастра станет известен размер их богатств. А еще против меня настроены англичане, которые недовольны тем, что я создал новый, более мощный флот и заключил договоры, затрудняющие их торговлю с Вест-Индией. А еще — масоны, которые злятся на меня за запрещение масонства в Испании. А еще — цыгане, которые ненавидят меня за попытку их уничтожить — к сожалению, пока неудачную. Теперь к моим вышеперечисленным врагам присоединились еще и крупные испанские и европейские банкиры, которые из-за учреждения этого банка лишились огромных прибылей.

— А всех ли своих врагов вы сейчас перечислили?

— Конечно, не всех — хотя я не знаю, кого вы имеете в виду.

— Ну, например, тех или иных послов — как испанских, так и иностранных.

— Да, это верно! Я позабыл о Кине и о наших послах в Англии и во Франции — Рикардо Уолле и герцоге де Уэскаре. По правде говоря, у меня не так много союзников, кроме короля и, конечно же, королевы. К счастью, у меня есть друзья, хотя и немногочисленные, — в частности вы, — которых я надеюсь не потерять до самой смерти.

— Извините, что перебиваю вас, — вмешался Тревелес, — но, раз уж вы упомянули масонов, мне хотелось бы затронуть один щекотливый вопрос, который мы могли бы сейчас все вместе обсудить.

Тревелес заговорил на эту тему, чтобы иметь повод проинформировать де ла Энсенаду о ходе проводимого расследования и чтобы морально подготовить всех присутствующих к той новости, которую он собирался им сообщить.

— Скажите нам, в чем и каким образом мы можем вам помочь, — отреагировал на слова Тревелеса де ла Энсенада.

— По моему мнению, я уже достиг определенных успехов в расследовании преступлений, которые не выходят у нас всех из головы, в том числе и совершенного всего два дня назад убийства монахини-затворницы сестры Фернанды.

Сидевшие за столом заинтриговано посмотрели на Тревелеса, а он продолжал:

— Я абсолютно уверен, что эти убийства были совершены двумя масонами — англичанами по национальности, — которые, по-видимому, действовали в рамках злонамеренных планов их Великого магистра Уилмора — ныне, к счастью, покойного.

Двое слуг внесли в столовую большие суповые миски, чтобы затем подать гостям первое блюдо.

— Я подумала, что при таком холоде горячий суп будет как нельзя кстати, — пояснила Фаустина.

Все сидевшие за столом охотно с ней согласились.

— Тревелес, расскажите нам об этих злонамеренных планах. — Маркиз де ла Энсенада не хотел, чтобы произнесенная алькальдом фраза не получила продолжения. — Вы можете объяснить нам все как можно подробнее?

— При совершении всех этих преступлений — кроме взрывов во дворце Монклоа, которые, по-видимому, объясняются несколько иными причинами, — были использованы своеобразные символы, соответствующие тому или иному принципу общества масонов. Я имею в виду пять великих ценностей, на которые, по всей видимости, направлены все самые возвышенные устремления масонов: красота, сила, мудрость, добродетель и милосердие. Мы не имели ни малейшего представления об этом до тех пор, пока не натолкнулись на пламенеющую звезду, прикрепленную к груди убитого альгвасила. — Хоакин с заговорщическим видом посмотрел на Марию Эмилию.

— Извините меня за мое невежество, но я не понимаю, о чем вы говорите, — сказала Фаустина.

— Именно благодаря этой звезде мы смогли понять значение и всех остальных символов. Я знал, что эта звезда как бы объединяет самые главные постулаты масонской веры, и уже поэтому она является уликой, свидетельствующей о причастности масонов к этим преступлениям. Следует заметить, что я узнал о ней благодаря почти случайной встрече с одним из офицеров королевской гвардии — капитаном Воемером, — который, как выяснилось, был масоном. — Тревелес посмотрел на маркиза де ла Энсенаду. — Об этом я вас отдельно проинформирую.

Тут в разговор вмешался граф де Бенавенте, который, к удивлению присутствующих, начал рассказывать им о пламенеющей звезде.

— Для некоторых древних философов пламенеющая звезда является наиболее совершенным символом света, своего рода мистическим центром и даже символом божественности. Для масона она символизирует просвещение мира с помощью разума, являющегося ключом и средством к рассеиванию тьмы невежества. Пять оконечностей — или вершин — этой звезды ассоциируются с качествами, определяющими божественность, которая считается властью в ее максимальном выражении. Как уже сказал Хоакин, добродетель, красота, милосердие, сила и мудрость являются ценностями, к которым стремится это тайное общество — ныне уже запрещенное. Однако они также являются признаками божества, а масоны, насколько я знаю, поклоняются некому богу, которого они считают первичным по отношению к богам христиан, мусульман и буддистов. Этого бога, стоящего выше всех других богов, они обозначают буквой G, которая в древнееврейском языке соответствует букве «йод» — сокращенной форме тетраграммы «ЙХВХ», означающей «Яхве». Насколько мне известно, каждый масон стремится избавиться от того, что они называют ложными идеями и догмами, насаждаемыми религией, чтобы затем познать настоящую истину и просветить мир при помощи разума.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила графа его супруга, удивленная не меньше, чем остальные присутствующие.

— Я тебе об этом никогда не рассказывал, но во время моих многочисленных поездок в Париж мне приходилось общаться с самыми различными людьми, и я даже познакомился с Великим магистром ложи «Великий восток Франции». Как-то само собой получилось, что между нами возникла довольно тесная дружба, благодаря чему у меня появилась возможность узнать о некоторых особенностях тайного общества масонов, о котором я раньше не имел ни малейшего представления. Он несколько раз приглашал меня на их собрания — они их называют заседаниями, — но я все время отказывался. Тем не менее мы частенько разговаривали с ним о мировоззрении масонов и особенно об этом символе, потому что он имеет для них огромное значение.

— Если я вас правильно понял, мы в данном случае имеем дело с каким-то строго регламентированным церемониалом, включающим в себя целую серию убийств, базирующихся на главных масонских догмах и связанных с этими пятью великими ценностями. Я прав? — маркиз де ла Энсенада произнес эти слова не для того, чтобы получить на них ответ, а чтобы тут же перейти к следующему вопросу, пришедшему ему на ум. — Однако они пока что убили четверых человек, а не пятерых, и, стало быть…

— Да, еще одного недостает, — согласился Тревелес. — Убийством главы иезуитов они символизировали уничтожение милосердия — поэтому они и вырвали у него сердце; убийство герцога де Льянеса символизировало уничтожение силы, а именно силы экономической, потому что герцог был представителем высшей знати; убийство альгвасила — это уничтожение мудрости, поэтому они и размозжили ему голову как центр мышления и знаний человека.

Хоакин выпил глоток вина, чтобы смочить пересохшее от волнения горло, и продолжил:

— Мы предвидели, что их следующее преступление будет направлено против монахов или монахинь, ведущих затворнический образ жизни, — ибо эти монахи и монахини являются символом добродетели, — но, тем не менее, нам не удалось остановить их, и сестра Фернанда стала четвертой жертвой.

— Исходя из ваших рассуждений, не хватает только красоты, — сказал де Сомодевилья.

— Именно так! И если мы хотим предугадать их дальнейшие действия, нам нужно понять, какая логическая связь объединяет их жертв. — Тревелес посмотрел на присутствующих с победоносным видом. — У меня есть предположение, которое представляется мне довольно обоснованным: все эти жертвы так или иначе связаны с запрещением масонства, которое вы инициировали несколько лет назад. — Хоакин посмотрел на де ла Энсенаду, понимая, что от него по данному вопросу можно получить очень важную информацию. — Вы лучше кого бы то ни было знаете, как готовился указ о запрещении масонства и кто сыграл главную роль в его появлении. Масоны уже отомстили иезуитам, знати, инквизиции и ордену францисканцев. Есть ли еще какая-нибудь организация или даже конкретный человек, которому они могли бы желать отомстить, но еще не отомстили?

— Чтобы ответить на ваш вопрос, необходимо иметь в виду, что в истории указа о запрещении масонства можно выделить два этапа: его подготовку и практическое выполнение. Если смотреть на этот указ именно с этой точки зрения, то получается, что инквизиция являлась его исполнителем, а францисканцы и иезуиты — при активнейшем содействии Раваго — всячески добивались его появления. Впрочем, не только они: к появлению этого указа приложили руку и некоторые представители знати. И если нужно искать потенциальных жертв среди тех, кто приложил руку к указу о запрещении масонства, но кого еще не тронули масоны, то мне приходит в голову лишь королевская семья, потому что причастность короля Фердинанда и его сводного брата Карлоса к этому указу вполне очевидна. А еще можно вспомнить и про меня, поскольку я был главным сторонником этого указа в нашем правительстве и именно я добился в конечном счете его подписания королем.

Замолчав, де Сомодевилья окинул присутствующих внимательным взглядом, а затем продолжил свои рассуждения:

— Мне кажется, что масонам вряд ли известны имена всех людей, которые причастны к указу о запрещении их общества, а потому нам сейчас следует обратить внимание только на тех из них, чье участие в этом деле очевидно. Давайте не будем слишком углубляться в эту проблему. Я полагаю, что они постараются отыграться на королевской семье или на мне.

Не очень радостные выводы маркиза заставили всех присутствующих приуныть.

— Но кто же все-таки может являться воплощением такого специфического качества, как красота?

Граф де Бенавенте озвучил вопрос, над которым сейчас ломали голову все присутствующие.

— Ну, уж я-то точно не красавец! — пошутил маркиз де ла Энсенада, пытаясь хоть немного разрядить напряженную обстановку. — Доказательством этого является тот факт, что я холост. Мне кажется, нужно поискать среди членов королевской семьи. Прежде всего я обратил бы свое внимание на королеву — или же на какую-нибудь придворную даму, близкую к королеве.

— А может, следует поискать кого-нибудь, кто близок одновременно и к королевскому двору, и к вам?

Взгляды присутствующих обратились на Тревелеса: его вопрос всех сильно заинтриговал.

— И кого же вы имеете в виду? — поинтересовалась Фаустина.

— Вас, сеньора.

Муж Фаустины тут же выразил свое недовольство по поводу такого — с его точки зрения — неуместного заявления.

— Могу вас заверить, — начал пояснять свою мысль Тревелес, — что мне вполне понятна ваша обеспокоенность и обеспокоенность всех присутствующих, и я сожалею, что выразился так откровенно. Однако если при дворе короля Фердинанда VI есть какая-то женщина, которая явно затмевает всех других своей красотой, то вы не станете отрицать, что это именно Фаустина. Кроме того, как известно всему Мадриду, ее связывает очень тесная дружба с неким человеком, и этот человек — вы, дон Сенон. Вдумайтесь в мои слова, и вы поймете, что я в данном случае не ошибаюсь. — Повернувшись к графине, Тревелес добавил: — Я принял чрезвычайные меры по обеспечению вашей безопасности, причем задействовал для этого лучших из имеющихся в моем распоряжении людей.

Фаустина, представив себе, что может стать жертвой безжалостных преступников, сильно побледнела. Она вспомнила о своей недавно родившейся дочке, и ее страх тут же излился в слезах.

— Хоакин, твой поступок мне кажется очень жестоким, — упрекнула Тревелеса Мария Эмилия.

Она поднялась со стула, подошла к своей подруге и начала ее утешать. Ее примеру тут же последовал и Франсиско.

— Я попрошу вас не смешивать чувства и реалии, — вмешался Энсенада. — Тревелес, вполне возможно, прав. Нельзя сказать, что он изложил нам это свое предположение в самой подходящей форме, однако мы сейчас оказались в настолько опасной ситуации, что нельзя давать волю эмоциям. Что касается упомянутых Тревелесом мер безопасности, то я, безусловно, их всецело одобряю. Однако охранять нужно не только ее дом: я прикажу своим лучшим агентам, чтобы они присматривали за Фаустиной и обеспечивали ее безопасность везде, куда бы она ни пошла. А таких агентов у меня достаточно — и у многих из них тоже красивые жены.

— Благодарю вас, — произнес Тревелес. — Должен сказать, что я рассчитываю найти и арестовать преступников еще до того, как они попытаются совершить новое убийство. Поэтому я надеюсь, что принятые меры безопасности скоро станут ненужными и даже не успеют причинить Фаустине серьезных неудобств.

И тут Мария Эмилия вспомнила об одном обстоятельстве, на которое еще никто из присутствующих не обратил внимания.

— Прежде чем ты начнешь действовать, как задумал, и прежде чем мы все согласимся, что ты поступаешь правильно, мне хотелось бы тебя кое о чем спросить.

Сидевшие за столом с удивлением посмотрели на Марию Эмилию, а Хоакин, который лучше других знал, насколько она умна, стал с большим интересом ее слушать.

— Тебе не кажется, что взрывы во дворце Монклоа как раз и могут являться местью масонов королевской семье и маркизу де ла Энсенаде? — Мария Эмилия сделала короткую паузу. — Почему-то об этом никто даже и не упомянул, хотя мне это кажется очевидным. — У нее на глазах выступили слезы. — Неужели и в самом деле нужно ожидать новых жертв, если в тот ужасный вечер погибло более двенадцати человек, в том числе и мой сын?

— Ты абсолютно права, — поддержала ее Фаустина.

— Я тоже так считаю, — закивал граф де Бенавенте.

— Я согласен, что довод, высказанный Марией Эмилией, является достаточно обоснованным, — вмешался Энсенада — Тем не менее будет разумно, если мы все-таки учтем все то, о чем нам говорил Тревелес. Сейчас самая важная задача — побыстрее поймать этих англичан. — Он повернулся к Тревелесу. — Хотите, чтобы вам оказало содействие английское посольство? Поскольку речь идет о подданных английского короля, посольство Англии, по-видимому, не должно оставаться в стороне…

Тревелес со страхом подумал, что сейчас по выражению его лица присутствующие смогут догадаться, что у него уже есть кое-какие тайные связи с этим дипломатическим представительством. Он решил схитрить и встречным вопросом ловко направил ход разговора в нужное ему русло.

— Сеньор, вы и вправду считаете, что англичане могут оказать нам какую-то помощь?

— Пожалуй, вы правы: от англичан ничего хорошего ожидать не приходится. Не скажу, что французы намного лучше их, но, по крайней мере, монархи Испании и Франции родственники. К тому же у нас нет такого дисбаланса сил с Францией, как с Англией. А этот интриган посол Кин только и думает о том, как бы меня дискредитировать. Я ему не доверяю — ни ему, ни правительству страны, которую он представляет. И для этого есть основания: несколько дней назад я получил сообщение о том, что в Вест-Индии, поблизости от наших портов Гавана и Картахена, появляется все больше и больше английских военных кораблей. Я распорядился, чтобы наш военно-морской флот находился в полной боевой готовности, чтобы капитаны укрепили свои корабли и без каких-либо сомнений атаковали англичан, если те слишком близко подойдут к нашим берегам или если возникнет хотя бы малейший конфликт. Я знаю англичан достаточно хорошо: если мы не остановим их сейчас, они будут продолжать напирать на нас и в конце концов вытеснят нас из наших владений.

— Но ведь так и война может начаться! Эти ваши распоряжения согласованы с королем Фердинандом, который, как всем известно, хочет, чтобы Испания сохраняла нейтралитет и не участвовала в войнах? — поинтересовался граф де Бенавенте, заранее боясь услышать ответ маркиза.

— Он пока ничего не знает, и я хотел бы, чтобы он об этом и не узнал, — пояснил де ла Энсенада, — потому что единственная цель этих моих распоряжений — оказать сдерживающее воздействие на англичан. Я считаю, что король Георг не решится пойти на обострение отношений с Испанией, одновременно конфликтуя с Францией. А если и решится, то мы тогда нарушим нейтралитет и встанем на сторону французов.

— Однако, если учесть, что вы отдали подобные распоряжения людям, которые находятся очень далеко от вас и вы, соответственно, не можете контролировать каждый их поступок, не кажется ли вам, что война может начаться из-за какого-нибудь пустяка?

— Я полностью доверяю капитанам наших военных кораблей. Они прекрасно знают, как им следует действовать, мой дорогой граф.

Тревелес подумал, что эта информация может быть интересной послу Кину, и этого будет вполне достаточно для того, чтобы получить от него взамен имена тех двух масонов, которых Тревелес жаждал предать суду. Он не сомневался, что их непременно приговорят к смертной казни.

Если он передаст данную информацию Кину, то, конечно же, предаст де ла Энсенаду, и это будет гнусным поступком. Однако он утешал себя тем, что этот поступок не только не причинит де ла Энсенаде никакого реального вреда, но и, наоборот, даже может принести ему пользу. Поскольку Тревелес тоже с неприязнью относился к Англии, он считал, что если его действия приведут к еще большей напряженности в отношениях Испании с этой страной, то испанский король будет вынужден сблизиться с Францией — чего, в общем-то, желал и де ла Энсенада. Тревелес, конечно же, не отрицал низости своего поступка, но все же пытался оправдать себя хотя бы в своих глазах размышлениями о возможных позитивных последствиях своих действий.

Лицо Беатрис уже не было похоже на лицо шестнадцатилетней девушки: казалось, что за прошедшие два дня она заметно повзрослела.

Амалия стала ее единственной связью с внешним миром, потому что Беатрис не хотела больше видеть никого, кроме нее. Не считая прихода Фаустины, Беатрис никого не допускала в свои апартаменты, а сама не выходила из них с того самого момента, как ее принесли сюда после злополучной стычки с цыганами у входа в ее дворец.

Амалия каждый день ее будила, причесывала, одевала, готовила ей еду, приводила в порядок ее одежду и по вечерам укладывала спать.

Беатрис почти все время молчала. Чтобы хоть как-то с ней общаться, цыганке все время приходилось преодолевать некий психологический барьер. Впрочем, она понимала, что молчание Беатрис является следствием каких-то сложных процессов, происходящих в ее душе.

Сегодня Беатрис попросила Амалию установить на мольберт картину, которую она раньше тщательно от всех скрывала.

Беатрис взяла краски и, подготовив четыре оттенка белого цвета, принялась вырисовывать на однотонном голубом небе контуры облаков, чтобы сделать картину более реалистичной.

На этот раз — с разрешения Беатрис — Амалия подошла к ней вплотную и стала внимательно рассматривать картину. У нее вызвали восхищение изящность штрихов и контуров, правдоподобность выражения лица женщины-мученицы, необыкновенная выразительность ее взгляда.

— Я восхищаюсь вашим умением рисовать. Но почему вы не нарисовали этим людям лица?

Беатрис ничего не ответила. Она взяла кончиком кисточки немножко бежевой краски и нанесла ее на одно из облаков.

— Скажите мне что-нибудь, прошу вас! Я не могу выносить ваше молчание.

— Я пока не могу их нарисовать, Амалия. Я сделаю это позже — когда узнаю, кто они.

— Я вас не понимаю…

— Ты поймешь, если поможешь мне.

— Помогу в чем?

— Святой Киприан умер рядом со святой Юстиной. На этой картине изображена она одна, однако в реальной жизни сцена ее смерти была другой. Прежде чем стать христианином, Киприан был известным в Антиохии колдуном. Все жители этого города не сомневались в его колдовской силе. Киприан рассеивал тучи, чтобы предотвратить дождь; он не давал беременным женщинам родить; он разгонял рыб, чтобы их нельзя было поймать. Он мог управлять силами зла, которые — к удивлению окружающих — подчинялись ему. Его колдовство вызывало всеобщее изумление, но никто не знал, что он обладает колдовской силой потому, что заключил договор с самим Сатаной.

Амалия не понимала, какое отношение этот рассказ имеет к ее вопросу, однако она была довольна уже тем, что слышит голос Беатрис, которая после трагического столкновения с отцом Амалии почти все время молчала.

— Киприан своими заклинаниями попытался сломить волю святой Юстины и заставить ее полюбить мужчину, который хотел взять ее в жены. Этот мужчина обратился к Киприану, чтобы тот с помощью колдовства помог ему добиться того, в чем Юстина ему отказала. Однако святая Юстина была защищена крестом, и любое колдовство было против нее бессильно. Тогда сам Сатана заговорил с Киприаном и объяснил ему, что на эту женщину не действуют никакие дьявольские ухищрения, потому что благодаря имеющемуся у нее кресту ее защищает сам Бог. Узнав об этом, Киприан отрекся от дьявола и перешел под покровительство другой силы, превосходящей все остальные — он стал христианином. И обратила его в христианство эта святая женщина.

— Я не понимаю, какое отношение это все имеет к вам…

— Мою маму тоже звали Юстина.

Беатрис решила, что настал момент объяснить Амалии смысл этой картины, чтобы она узнала всю правду.

— Моя мама умерла такой же мученической смертью, как и эта святая, и я при этом присутствовала — как святой Киприан присутствовал при смерти святой Юстины. Затем произошло так, что зло вошло в меня — как оно когда-то вошло в Киприана. Поэтому эта картина указала мне путь к искуплению. И ты мне поможешь в этом…

— Я сделаю все, что вы пожелаете, хотя я по-прежнему ничего не понимаю.

— Я могу рассчитывать на твою абсолютную преданность мне? Ты сделаешь то, о чем я тебя попрошу, не поддаваясь при этом никаким сомнениям?

— Да, — твердо ответила Амалия.

— Хочешь помочь мне в том, чтобы зло навсегда ушло из наших жизней?

— Да, хотя я и не знаю, как это сделать.

— При помощи талисмана, который действует сам по себе. Ты его увидишь. Начиная с сегодняшнего дня мы начнем реализацию плана, который навсегда изменит наши жизни.

— Я готова.

— Тогда давай начнем. Дай мне свою руку…

Тон, которым Раваго разговаривал с Тревелесом, когда тот приехал к нему на их очередную ежедневную встречу, был для алькальда уже привычным: королевский исповедник даже не пытался сдерживаться. Он делал резкие заявления и давал язвительные комментарии, а также всячески выражал недоверие алькальду.

В этот раз Раваго обрушил на Тревелеса упреки за то, что тот не предотвратил гибель монахини. Священник даже попытался взвалить на алькальда ответственность за ее смерть — так же как и за другую аналогичную трагедию, которая может произойти в будущем, — потому что результаты деятельности Тревелеса, как выразился Раваго, свидетельствуют о «явной некомпетентности».

Единственное, что вызвало у королевского исповедника интерес и даже одобрение, так это попытки Тревелеса при помощи флирта с женой английского посла выудить у нее нужную ему информацию — хотя Раваго и сказал, что этих усилий было явно недостаточно. Именно об авантюре с Кэтрин священник и стал наиболее обстоятельно расспрашивать алькальда, требуя рассказать ему все подробности. Раваго обрадовался, узнав, что, несмотря на неудачную предыдущую встречу с женой Кина, Тревелес снова собирается завоевать ее расположение.

Раваго также выслушал — хотя и без большого интереса, но все же с некоторым любопытством — умозаключения, которые сделал Тревелес по поводу обнаруженной на теле убитого альгвасила инквизиции пламенеющей звезды, о которой священник уже слышал, но не знал, что она имеет такое большое значение для масонов.

Незадолго до наступления темноты Хоакин выехал верхом из дворца Буэн-Ретиро и направился в английское посольство. В его мозгу все еще звучали слова, которые сказал ему королевский исповедник перед тем, как они расстались: «Многие люди думают, что человеку следует искать правду через разум, и пишут об этом целые книги — особенно во Франции и Германии. Они не согласны с тем, что наша святая религия управляет воззрениями и поступками человека и что они отнюдь не являются продуктом нашего рассудка, а принадлежат совсем к другой области — к области веры в Бога. А еще эти люди отрицают все, что не имеет логического объяснения. С моей точки зрения, масоны являются главными поборниками этой новой философии — самой ложной и порочной из всех ересей, с которыми нам приходилось сталкиваться. Именно поэтому было так важно уничтожить их в нашей стране. А еще очень важно поймать этих убийц-масонов, потому что их разоблачение и предание суду послужит хорошим уроком для всех тех, кого привлекла — безусловно ложная — благонамеренность масонства. Когда я узнал от вас о большой значимости пламенеющей звезды для масонов — они, по-видимому, считают ее символом власти, которую они приписывают разуму, — я понял, что мои предположения подтвердились. И если раньше я просил вас найти и арестовать их, чего бы вам это ни стоило, — даже если для этого потребовалось бы пожертвовать вашей или же моей репутацией, — то теперь я уже требую этого от вас. Найдите, арестуйте и казните их. Их необходимо уничтожить — вырвать с корнем, как сорняк».

Ужин с Кэтрин в посольстве проходил довольно скучно — но только до тех пор, пока англичанка вдруг не вызвалась сообщить Тревелесу кое-какую нужную ему информацию, если он предоставит взамен сведения государственной важности, имеющие достаточно большое значение для Англии.

Хоакин — без тени сомнения — рассказал ей о намерениях де ла Энсенады и о распоряжениях, отданных им капитанам испанских боевых кораблей относительно судов английского королевского флота, находившихся неподалеку от портов Гавана и Картахена в Вест-Индии, — распоряжениях, которые могли привести к развязыванию военных действий в том районе.

Тревелес также передал Кэтрин документ, в котором подтверждалось, что посол Кин не имеет никакого отношения к разыскиваемым масонам.

Кэтрин очень внимательно выслушала Хоакина и согласилась, что сообщенные им сведения вполне соответствуют условиям той договоренности, которую они заключили.

— Вчера я заходила к нему в кабинет и, как мне кажется, нашла в его бумагах то, что может быть вам полезным…

— Очень интересно узнать, что же вы нашли.

— Речь идет о книге, в которой регистрируются все посетители, приходившие в посольство. Не имея возможности поговорить с мужем, который, как вам известно, еще не вернулся из своей поездки, я решила заглянуть в эту книгу, и, похоже, нам с вами повезло. Я просмотрела имена людей, записанных в тот день, о котором мы говорили, и двое из них, по всей видимости, — именно те, кого вы ищете. Я записала их имена на листке бумаги.

— Замечательно! — Тревелес был в восторге. — Я сгораю от нетерпения, Кэтрин. Быстрее скажите мне их имена!

— Пододвиньтесь ко мне поближе. Вам еще нужно это заслужить. — Она лукаво посмотрела на Хоакина.

Тревелес страстно поцеловал Кэтрин, от чего ее охватила легкая дрожь. Целуя англичанку, Хоакин вспоминал слова Раваго о том, что ему, Тревелесу, нужно поймать этих двоих масонов, чего бы ему это ни стоило, даже если придется пожертвовать своей репутацией.

Он чувствовал отвращение к самому себе, а еще испытывал неприязнь к Кэтрин, однако всячески старался это скрыть.

Когда Тревелес уже в темноте выходил из посольства, у него в кармане камзола лежал листок с именами двоих масонов: их звали Томас Берри и Энтони Блэк. Кэтрин о них ничего не знала, однако пообещала Хоакину, что постарается раздобыть о них какую-нибудь информацию, как только вернется ее муж.

Тревелес вспомнил про Марию Эмилию, и его стали мучить угрызения совести. Он поморщился, подумав о том, что его интимные отношения с женой посла, похоже, будут иметь продолжение: прощаясь, они договорились, что вскоре снова встретятся. Однако Хоакин решил признаться во всем Марии Эмилии, когда эта авантюра закончится, и, если ему удастся получить ее прощение, он непременно предложит ей выйти за него замуж.

Под покровом ночи две фигуры с капюшонами на головах осторожно пробирались вдоль внешней стены, огораживавшей особняк графа и графини де Вальмохада и прилегающую к нему территорию.

Подойдя к самой низкой части стены, они без каких-либо затруднений залезли на нее и затем спрыгнули в находившуюся по ту сторону густую траву, приглушавшую звуки шагов.

Припав к земле и настороженно прислушавшись, они не услышали ничего, кроме негромких голосов, доносившихся из конюшни, которая находилась в нескольких метрах справа от них. Тогда они тщательно осмотрели всю территорию внутреннего двора, но так и не увидели ни единой души.

Сидя в своем укрытии, они заметили грунтовую дорожку, ведущую от сада к главному зданию. Вдоль этой дорожки с обеих сторон тянулась широкая живая изгородь из подстриженных кустов средней высоты, под прикрытием которых вполне можно было пройти незамеченными до главного здания.

На всей территории свет падал только из двери и окон конюшни, и это свидетельствовало о том, что кто-то из прислуги еще не спит. Когда через несколько минут глаза двоих людей в плащах с капюшонами привыкли к темноте, которую не мог рассеять слабый свет луны и звезд, сад показался им уже другим, более сумрачным, и лишь серебристый блеск листьев на деревьях делал эту картину не такой мрачной.

Они подождали в полном молчании еще несколько минут и затем начали осторожно продвигаться по дорожке к главному зданию:

Стоявшая перед ними задача была непростой, но вполне выполнимой: убить женщину исключительной красоты, которой едва исполнилось тридцать лет и которая была супругой одного из близких де ла Энсенаде людей — графа де Вальмохады.

Не пройдя и половины расстояния до главного здания, они вдруг резко остановились и прильнули к земле: буквально в нескольких метрах от них — по ту сторону кустов — стояли и разговаривали двое мужчин.

— Я считаю, что хозяйка вполне могла бы сказать нам об этом еще днем, а не тогда, когда уже совсем стемнело.

— Ты абсолютно прав, — согласился второй мужчина. — Она прекрасно знала, что ее муж приедет из Рима лишь на следующей неделе и что вторая карета не готова для таких срочных выездов. Ну, такая уж она: если ей вдруг взбрело в голову, что карета должна быть готова к выезду завтра рано утром, ей наплевать, что она сообщила нам об этом лишь в одиннадцать часов вечера.

— Ох уж мне эти женщины… — сказал первый мужчина и пнул ногой камешек, который, пролетев сквозь кусты, шлепнулся в нескольких сантиметрах от одной из затаившихся фигур.

— Ладно, хватит об этом. Пошли спать, уже поздно.

Услышав, как за этими двумя мужчинами захлопнулась дверь, ведущая в хозяйственные пристройки главного здания, фигуры в плащах с капюшонами поднялись и дошли до той части дорожки, где заканчивались кусты. Отсюда до стен главного здания оставалось метров пятнадцать.

Понимая, что на открытом пространстве их легко могут заметить, они — очень быстро, но осторожно — перебежали от границы кустов к углу здания. Затем, прижимаясь к стене, они прокрались к окошку, расположенному низко над землей и показавшемуся им достаточно хлипким для того, чтобы его можно было вышибить и затем пробраться внутрь особняка.

Один решительный толчок — и рама окошка ввалилась внутрь помещения. Оказавшись в доме, они несколько минут подождали, пока их глаза привыкли к темноте, и тогда увидели, что находятся в небольшой комнате, скорее всего кладовой. Они стали пробираться к единственной двери, то и дело наталкиваясь на большие куски ветчины и корзины.

— Хорошо, что графа нет дома: так будет намного проще. У тебя кинжал в руке?

— Да. Надеюсь, мне не придется им воспользоваться, пока мы не окажемся в спальне графини.

— Не переживай, мы доберемся до нее быстро и без проблем. Нужно найти лестницу, ведущую на второй этаж. Именно там находятся спальни графа и графини — как во всех дворянских домах.

Они бесшумно приоткрыли дверь и, убедившись, что в коридоре никого нет, решили выйти из комнаты, чтобы со всей осторожностью пройти в конец коридора.

Там — за аркой — они увидели просторный вестибюль, из которого — с левой стороны — поднималась мраморная лестница, покрытая мягким шерстяным ковром.

Быстро осмотрев вестибюль и имеющиеся в нем двери, они стали подниматься по лестнице на второй этаж. Шерстяной ковер полностью поглощал звуки их шагов.

Найти дверь спальни графини оказалось не так уж трудно: она явно выделялась среди остальных дверей окаймляющими ее лепными украшениями и красивой отделкой.

Они в полном молчании осторожно приоткрыли эту дверь и проскользнули внутрь, понимая, что настал самый рискованный момент: стоит им совершить какую-нибудь оплошность и нечаянно разбудить графиню — и она тут же криками поднимет на ноги весь дом.

Остановившись возле огромной кровати и прислушавшись к глубокому и ритмичному дыханию графини — единственному звуку, нарушавшему тишину, — они переглянулись и стали шепотом обсуждать дальнейшие действия.

— Ты подойдешь к ней с правого боку, зажмешь ей рот и навалишься на нее, чтобы она не двигалась. Держи ее что есть силы. Я подойду к ней с левого боку и постараюсь как можно быстрее найти ее грудь и вонзить кинжал ей в сердце. Она умрет быстро, но нам придется держать ее до тех пор, пока не прекратятся конвульсии.

— Давай не будем терять время и побыстрее начнем.

Графиня проснулась, почувствовав, как кто-то зажал ей рот и придавил ее к матрацу. Открыв глаза, она почти ничего не увидела и лишь ощутила, что на нее навалились два чьих-то тела — одно справа, другое слева — и чьи-то пальцы стали быстро ощупывать ее грудь. Осознав, что ей угрожает серьезная опасность, она попыталась закричать, но у нее ничего не получилось. Тогда она стала вырываться — и опять безрезультатно: навалившиеся на нее душегубы держали ее железной хваткой.

Вскоре она почувствовала, как в ее грудь между ребрами входит смертоносное лезвие, и, когда оно вошло уже глубоко, она ощутила необычайно острую, охватившую все ее существо боль. Оглушенная этой болью, она все же еще успела подумать, что ее жизни пришел конец и что она так и не узнает, кто и по какой причине ее убил. Она впилась глазами в навалившуюся на нее фигуру, ища ответ на этот вопрос, но единственное, что она увидела, — это глаза убийцы, холодные и безжалостные.

Вскоре наступила смерть. Когда тело графини перестало биться, убийцы вынули кинжал из ее груди и вырезали какие-то символы на ладонях, а затем положили ее на спину и развели ей руки в стороны.

Прежде чем покинуть спальню, убийцы все привели в порядок: аккуратно разложили волосы графини по подушке, поправили ее измявшуюся ночную рубашку, полностью закрыв ее тело, свели вместе ноги и воткнули кинжал в ту же самую рану, от которой она умерла.

Соблюдая всяческие предосторожности, чтобы остаться незамеченными, убийцы выбрались из дома. Оказавшись на улице, под защитой ночи, они стали рассказывать друг другу о своих ощущениях.

— Я все еще чувствую сладкий вкус мести, когда мои руки прижимали ее к кровати, подавляя ее последние усилия в борьбе за жизнь.

— А еще нам довелось почувствовать ее последний вздох — за мгновение до того, как наступила смерть. Этим вздохом она передала нам свою жизненную силу, и единственное, о чем я жалею, — так это о том, что мне не удалось увидеть выражение ее лица, когда она умирала…

Зал судебных заседаний и помещения алькальдов королевского двора

Мадрид. 1751 год

1 октября

Всякий раз, когда алькальд Тревелес зачитывал приговоры, выражение его простоватого худощавого лица становилось необычайно торжественным — это был его звездный час.

Сейчас напротив Тревелеса стоял — выглядевший уж слишком высокомерным для незавидной ситуации, в которой он оказался, — мужчина средних лет, грубоватый с виду. Он без особого интереса слушал приговор, который зачитывал алькальд.

После того как этот человек признал себя виновным в совершении ограбления и убийства в одной из наиболее известных ювелирных мастерских Мадрида, Тревелесу оставалось всего лишь публично объявить о раскрытии преступления и зачитать приговор — что он сейчас и делал.

Закончив, он с презрением посмотрел на осужденного, упрекнул его за безответственное поведение — во время оглашения приговора этот человек все время нагло ухмылялся — и приказал стражникам немедленно увести его.

Пока стражники едва ли не волоком тащили осужденного из зала, Тревелес подумал о том, насколько абсурдным бывает иногда поведение человека. Если, например, этот преступник откровенно насмехался над правосудием, когда его приговаривали к двумстам ударам кнутом, пяти годам тюремного заключения и еще десяти годам пребывания на галерах, то другие впадали в уныние и слезно умоляли пощадить их, когда им за совершенные ими незначительные преступления угрожали гораздо более легкие наказания.

Но, как бы то ни было, Тревелес гордился своей профессией: не только потому, что она давала ему возможность избавлять общество от всяких мерзких типов — а именно так он называл правонарушителей, — но и потому, что ему нравилось ощущать власть и применять ее.

Ударив по столу деревянным молотком, он объявил заседание закрытым и поспешно направился в свой кабинет.

Придя туда, он снял мантию и тут же утратил тот торжественный вид, который был у него во время его выступления в зале судебных заседаний.

Сам не зная почему, он вдруг начал мысленно подводить итог своей жизни. Немало пережив в свои сорок лет, Хоакин знал себя достаточно хорошо — а особенно свои недостатки.

Если он вполне мог похвастаться принципиальностью, проявляемой им при выполнении служебных обязанностей, то этого, пожалуй, нельзя было сказать о других сферах его жизни. Когда кто-нибудь другой недобросовестно выполнял свои обязанности, Тревелес относился к нему сурово и безжалостно, а вот к своим недостаткам он был довольно терпимым. Он никогда не шел на компромисс с теми, кто причинял вред и страдания окружающим, но при этом вполне мог не выполнить обязательства, которые накладывала на него дружба с теми или иными людьми. Каждый раз, когда Тревелес попадал в сложную ситуацию, он действовал непоследовательно, руководствуясь скорее собственной выгодой, чем такими моральными принципами.

Когда он размышлял обо всем этом в тиши своего кабинета, он вдруг вспомнил о безнравственных отношениях, установившихся у него с Кэтрин, несмотря на его любовь к Марии Эмилии, и о предательстве, которое он совершил по отношению к своему другу де ла Энсенаде, открыв государственные секреты послу Англии, который, как известно, плел интриги против де ла Энсенады.

Вспоминая о своих прегрешениях, он ощутил себя недостойным — и недостойным человеком, и недостойным судьей. Он показался себе мелким жуликом, обманывающим и близких ему людей, и даже самого себя.

Однако он тут же позабыл о мучивших его угрызениях совести, когда раздался стук в дверь и вошедший затем секретарь сообщил, что приехал человек, которого Тревелес ждал.

Этим человеком был Воемер, капитан королевской гвардии: Тревелес направил к нему посыльного с просьбой срочно приехать. Он не пояснил посыльному, зачем ему нужен капитан, а поговорить с Воемером он собирался о последнем из совершенных масонами преступлений.

— Благодарю вас за то, что сочли возможным так быстро ко мне приехать. — Тревелес пожал офицеру руку, сразу почувствовав, что Воемер очень раздражен. — Пожалуйста, пройдите в мой кабинет. Там я объясню вам причины, заставившие меня попросить вас приехать.

Дождавшись, когда капитан присядет на предложенный ему стул, Тревелес сел с другой стороны своего рабочего стола.

— Имейте в виду, что у меня очень мало времени. Надеюсь, что причины, по которым вы решили отвлечь меня от работы, веские. — Этими дерзкими словами капитан хотел вызвать Тревелеса на откровенность.

Алькальд угрюмо посмотрел на собеседника.

— Судить об этом вы будете сами. Ваши друзья совершили еще одно преступление: на этот раз они убили графиню де Вальмохаду. Возможно, лично для вас это не имеет большого значения…

Тревелес предполагал, что причиной этого преступления стала месть за то, что муж графини был внедрен в масонское общество в качестве соглядатая, однако алькальд не стал рассказывать об этом капитану, потому что тот все же был масоном и Тревелес не испытывал к нему особого доверия.

— Я не понимаю, зачем вы мне об этом рассказываете и о каких друзьях вы говорите… — Если речь шла о цыганах, на которых капитан при своей последней встрече с Тревелесом попытался взвалить вину за совершенные преступления, то у него имелась грандиозная новость, о которой алькальд наверняка еще не знал. — Вы имеете в виду Тимбрио и Силерио Эредиа?

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду вовсе не их, а ваших братьев-масонов.

— Я вижу, что вы очень уверены в своей версии. Может, вы уже знаете, кто они такие? Они уже во всем сознались? — Капитан перешел в наступление, потому что у него имелась информация, которую он пока придерживал, намереваясь выложить ее алькальду в наиболее подходящий момент. К тому же он был почти уверен, что Тревелес вряд ли достиг больших успехов в расследовании относительно причастности масонов к совершенным преступлениям.

— Если вы сообщите мне их местонахождение — которое вам наверняка известно, — то не сомневайтесь — они признаются, — ответил Тревелес ударом на удар.

— Назовите мне их имена, и я сообщу вам, где их искать. — Капитан надменно посмотрел на алькальда, ничуть не сомневаясь, что тому сейчас придется признать, что он не знает никаких имен.

— Энтони Блэк и Томас Берри! — решительно выпалил Тревелес. — Расскажите мне все, что вы о них знаете!

Капитан, никак не ожидавший такого поворота дела, совершенно растерялся. Он, конечно же, прекрасно знал этих двоих англичан, однако ему не было известно, где они сейчас живут. Не став выяснять, как алькальд узнал их имена, он решил, что настал момент перехватить инициативу в разговоре.

— Сегодня утром мне сообщили, что братья Эредиа были схвачены два дня назад в городе Медина-дель-Кампо и, более того, они признались в том, что это они устроили взрывы во дворце Монклоа. Я распорядился, чтобы их привезли в Мадрид. Вы сами их допросите и заставите признаться в совершении всех остальных преступлений.

Капитан был доволен эффектом, который произвели его слова на алькальда.

— Замечательная новость! — Тревелес потер себе подбородок. — Однако она подтверждает, что эти цыгане не могли совершить убийство графини де Вальмохады, раз уж их схватили два дня назад. Я склонен думать, что они не причастны и к остальным убийствам. Поэтому я еще раз прошу вас рассказать мне все, что вы знаете об этих англичанах.

Капитан мысленно выругал себя зато, что упустил из виду эту разницу во времени. Теперь ему деваться было уже некуда.

— Вы подтверждаете гарантии относительно моей безопасности, которые вы мне дали во время нашей предыдущей встречи?

— Я сдержу свое слово — если, конечно, вы не станете со мной лукавить.

— Я с ними мало знаком, всего лишь видел их на некоторых заседаниях нашей ложи. Хотя я редко с ними о чем-либо разговаривал, мне известно, что Уилмор использовал их для выполнения — скажем так — деликатных поручений. Эти двое — люди хладнокровные, исполнительные, готовые на что угодно, у них железная воля. Такое вот у меня о них сложилось мнение.

— Мне не очень-то верится в то, что вы мне сейчас сообщили, однако хочу дать вам возможность развеять мои сомнения: скажите мне, где их можно найти!

— Поверьте, я не знаю, где они сейчас находятся, однако я дам описание их внешности своим людям для того, чтобы они немедленно начали их искать. Думаю, вы понимаете, что, хотя я и принадлежал к этому обществу, самую секретную информацию мне не доверяли. По правде говоря, я стал масоном, чтобы приобрести кое-какие связи, познакомиться с нужными людьми — только и всего. Когда я вступил в это общество, то понял, что если мне не присвоят высокую степень, то мне откроют только наиболее привлекательные стороны деятельности этой организации. Однако в ее иерархии существуют и другие уровни — самые секретные. По-видимому, посвященные в эти секреты люди занимаются какими-то темными делишками. Именно на этих уровнях и решается, каких целей необходимо достичь и кто именно должен это сделать.

— Наверное, здесь и готовятся преступления — как, например, то, о котором я собирался сегодня с вами поговорить. — Тревелесу начало казаться, что капитан говорит ему правду.

— Расскажите мне об этом преступлении. Я постараюсь помочь вам, чем смогу.

— Картина, которую я увидел на месте совершения преступления, была необычной. Убитая графиня лежала на спине, с раскинутыми в стороны руками. Из груди в районе сердца у нее торчал кинжал. Я не стану сейчас вдаваться в подробности, не имеющие большого значения, а скажу лишь, что мое внимание привлекли странные порезы на ее ладонях. Они имели форму перевернутого креста. — Тревелес не спускал глаз с капитана, стараясь понять, как тот реагирует на его слова. — Получается, — продолжал алькальд, — что и на этот раз ваши друзья оставили на месте преступления закодированное послание — а то и несколько…

— Что вы имеете в виду? — Капитана явно раздражало то, что алькальд называет преступников его друзьями.

— Во-первых, на месте преступления царил идеальный порядок: они аккуратно разложили волосы графини по подушке, расправили ее ночную рубашку, разгладили простыни, ровно уложили тело жертвы, расположили ее руки под одинаковым углом к туловищу. Если бы не торчащий из груди кинжал, со стороны могло бы даже показаться, что графиня умерла естественной смертью.

— А они вырезали какой-нибудь орган из тела жертвы, как делали это раньше? — Воемер напряженно размышлял над тем, что же могли означать такие действия убийц.

— На этот раз нет… И это одна из особенностей данного преступления, которая заставляет задуматься, — ответил Тревелес.

— Эти раны на ее руках, в форме перевернутого креста, — они, возможно, имеют определенный смысл… — Капитан посмотрел на свои ладони, мысленно представляя на них изображения перевернутых крестов.

— И какой же?

— Эти символы используются на так называемых черных мессах. Для тех, кто поклоняется Люциферу, они представляют собой одну из форм отрицания Иисуса Христа.

— Вполне возможно… — Тревелес потер себе подбородок. — А еще руки графини были разведены в стороны, словно она изображала собою крест. Это вам о чем-нибудь говорит?

— Как я вам уже сказал, мне неизвестно, какие ритуалы используются у масонов, имеющих высокую степень, но я всегда подозревал, что за внешним уважением, которое они якобы проявляют ко всем религиям, скрывается лютая ненависть к этим религиям — а особенно к католицизму. Поэтому вполне возможно, что они практикуют какие-то тайные ритуалы, в том числе и сатанинские, при исполнении которых они издеваются над основными положениями тех или иных религий.

— На основе ваших пояснений по поводу пламенеющей звезды, прикрепленной к груди убитого альгвасила, мне удалось понять смысл четырех из совершенных преступлений. Символы милосердия, силы и мудрости были использованы при убийствах иезуита Кастро, герцога де Льянеса и альгвасила инквизиции, а символ добродетели — при убийстве монахини-францисканки, совершенном всего несколько дней назад. Недоставало только символа красоты, однако со смертью графини де Вальмохады можно считать, что теперь задействован и символ красоты.

— С вашей точки зрения, есть какое-то объяснение тому, что они избрали именно эту женщину в качестве жертвы? — Задавая этот вопрос, капитан Воемер мысленно признал, что его собеседник неплохо соображает.

— Да, — ответил Тревелес. — И графиня, и ее муж были сторонниками и друзьями маркиза де ла Энсенады — как и некоторые другие жертвы. В частности, граф был правой рукой маркиза при реализации его масштабных проектов и вместе с графом де ла Мина и графом де Бенавенте принадлежал к той немногочисленной группе дворян, которые безоговорочно поддерживают де ла Энсенаду. Поэтому — не отбрасывая, конечно, и другие возможные варианты — я считаю, что эти два масона попытались отомстить де Сомодевилье, убив одну из наиболее близких и дружественных ему особ, а именно графиню де Вальмохаду, причем они убили одну ее лишь потому, что самого графа де Вальмохады не оказалось дома.

— Я согласен с вашими рассуждениями, однако давайте взглянем на это убийство с другой стороны. Как вам известно, в масонстве использование символов имеет огромное значение. Каждый масон посредством интерпретации этих символов стремится запечатлеть в своем мозгу идеи, которые впоследствии помогают ему овладеть более глубокими знаниями.

— И зачем вы мне об этом рассказываете? — прервал его Тревелес.

— А затем, что необходимо попытаться понять, какой смысл заключается в крестообразных порезах на руках жертвы, в кинжале, вонзенном в ее сердце, в аккуратном расположении ее волос и ее тела, — потому что во всем этом наверняка сокрыт какой-то смысл.

— Ну так и попытайтесь его понять, ведь вы же имели возможность изучить общество масонов изнутри.

Воемер решил продемонстрировать Тревелесу, что он и в самом деле пытается ему помочь, — пусть даже ему для этого и придется открыть тайны, которые он, вступая в общество масонов, поклялся никому не выдавать.

— Масонство стремится уничтожить великие догмы прошлого и добиться того, чтобы поступками человека управлял только разум. Мне кажется, именно с учетом этого положения нам и надо искать ответы на возникшие вопросы. Для Церкви крест, будучи ее главным отличительным знаком, является также и символом нового порядка, установленного Иисусом Христом, для утверждения учения которого, собственно, и была образована Церковь. Масоны же пытаются сломать этот порядок и сложившуюся расстановку сил.

Взяв в руки перо, капитан начал рисовать на бумаге различные формы перевернутых крестов, нисколько не отвлекаясь от разговора.

— Поэтому не смотрите на них как на опасных для общества сумасшедших: этими двумя масонами руководят сложные мотивы. Совершенными убийствами — и, конечно же, убийством графини де Вальмохады — они демонстрировали свою концепцию порядка и делали это при помощи надругательства над телами жертв. — Воемер облегченно вздохнул, чувствуя, что, раскрывая масонские тайны, успокаивает свою совесть и снимает с души тяжкий груз. — Этими перевернутыми крестами, — продолжал капитан, — они продемонстрировали свое пренебрежение к кресту, являющемуся символом христианской веры. А расправив и разложив по подушке волосы графини, они, наверное, хотели показать, что истинную красоту можно обрести через разум.

— Все, что вы мне рассказали, очень интересно и познавательно, капитан. Мы потратили довольно много времени на разговоры об этих логических загадках, о демонической символике, зловещих ритуалах и философских взглядах масонов, но убийцы от этого не перестали быть теми, кем на самом деле являются, — мерзкими типами. По моему мнению, единственное, о чем мы сейчас должны думать, — так это как побыстрее упрятать их за решетку, чтобы их затем приговорили к смертной казни.

— Понятно. Я немедленно этим займусь. Я доставлю их вам живыми или мертвыми — и даже быстрее, чем вы предполагаете. Это будет лучшим подтверждением моего стремления помочь вам — как плата за то, что вы забудете о моей былой связи с масонами.

К счастью для Энтони Блэка и Томаса Берри, клятва о предоставлении защиты своим братьям-масонам, которую давали члены масонской ложи, строго соблюдалась практически всеми членами ложи, несмотря на преследования, которым подвергались масоны со стороны инквизиции и королевских войск.

Узнав от соседей, что королевская гвардия вот уже несколько дней занимается проверкой всех, кто проживает в домах, находящихся в центральной части Мадрида, Энтони и Томас догадались, какими могут быть причины подобных действий. Они решили уехать на несколько дней из дома, в котором теперь жили, и вернуться только тогда, когда закончится проверка этого квартала.

Не оставаясь более чем на два дня в одном и том же месте, они переезжали от одного своего брата-масона к другому, пока наконец не оказались в том доме, в котором теперь и находились. Этот дом принадлежал широко известному в Мадриде писателю, который согласился укрыть Энтони и Томаса в своем подвале — и даже больше, чем на два дня.

Устроившись за грубым деревянным столом поближе к огню в кухне своего брата-масона, Энтони и Томас обсуждали, как им действовать, чтобы выполнить завещание, оставленное Уилмором.

— Когда мы прикончим графиню де Бенавенте, можно будет считать, что мы со всеми своими задачами справились. Тогда мы заберем свои вещи и уедем в Англию, чтобы начать там новую жизнь, — сказал Энтони, гоняя по дну чашки сахар, который никак не хотел растворяться.

— Мне уже надоели и сами испанцы, и их страна, — пробурчал Томас. — Хочу опять увидеть наши зеленые пейзажи — и даже черный дым, поднимающийся над крышами лондонских мастерских. — Он от досады плюнул на пол. — А еще я хочу выпить настоящего чая, а не этой бурды, сделанной из камыша и соломы!

— Ладно, хватит болтать всякую ерунду. Давай лучше сконцентрируемся на предстоящем сложном деле. Те ухищрения, к которым мы прибегали в прошлые разы, теперь уже не годятся. Мы с тобой уже видели, как тщательно охраняется ее дом снаружи — да и внутри, наверное, тоже. Поскольку проникнуть в ее особняк нам вряд ли удастся, следует поразмыслить, где еще мы могли бы до нее добраться. Можно подкараулить ее в общественном месте — во время какого-нибудь мероприятия, на котором она будет присутствовать, или напасть на ее карету. В общем, нужно придумать такой вариант, чтобы она наверняка от нас не ускользнула.

— Мне пришла в голову одна мысль, Энтони. Я уверен, что эта женщина — благочестивая христианка, а стало быть, она ежедневно ходит на утреннюю мессу. Поскольку мы еще никогда не наблюдали за ней в такую рань, я считаю, что нам следует этим заняться. Мы сможем выбрать момент, когда она будет наиболее уязвимой.

— Правильно, Томас. Завтра утром и начнем!

Энтони очень хотелось добраться до этой женщины. Мало того, что она была последней из тех, кого они задумали убить, и с ее смертью завещание Великого магистра будет исполнено, Энтони хотел еще и принести ее в жертву Властелину тьмы, которому он поклонялся. Он знал, что это самая красивая женщина Мадрида, а потому она была и самой лучшей жертвой, которую он мог принести своему господину.

Он распнет ее тело в форме пламенеющей звезды и к каждой из ее конечностей прикрепит один из органов, которые они вырывали или отрезали у своих предыдущих жертв.

Он с удовольствием представил себе, как по этим человеческим останкам потечет кровь благородной дамы и как в ходе завершающей церемонии он призовет самые страшные силы тьмы, для чего три раза произнесет секретное слово.

Иней, появившийся на траве от первого осеннего заморозка, хрустел под ногами процессии, которая несла гроб с телом графини де Вальмохады, доньи Асунсьон Роблес, в семейный склеп на кладбище Сан-Исидро.

Лица участников процессии были заспанными: у одних — из-за всенощного бдения у гроба покойной вместе с ее мужем, ныне вдовцом, у других — просто оттого, что им пришлось в этот день, второго октября, подняться очень рано, чтобы участвовать в похоронах, назначенных на семь часов утра самим графом де Вальмохадой. Граф узнал о смерти супруги лишь после своего возвращения из Рима, то есть почти через неделю после трагической гибели графини, так что откладывать погребение было уже незачем.

Высокое положение в обществе семьи де Вальмохада и ее тесные связи с самыми высокопоставленными чиновниками государства привлекли на эти похороны большую часть мадридской аристократии и других представителей правящего класса. Хотя король Фердинанд не счел возможным лично проститься с усопшей (он уже несколько дней мучился желудком), королева Барбара прибыла на похороны — в строгих траурных одеждах. Рядом с ней в процессии шли два главных чиновника правительства — де ла Энсенада и де Карвахаль, а позади нее — королевский исповедник Раваго.

За Раваго — согласно наспех составленной процедуре проведения похорон — следовали испанские гранды, а за ними — около восьмидесяти человек прочих дворян, проживающих в Мадриде.

Граф и графиня де Бенавенте также пришли на похороны, чтобы по-христиански попрощаться с одной из самых близких своих подруг. С ними была и их приемная дочь Беатрис.

Слева и справа от похоронной процессии шли валлонские гвардейцы и охранники, которые несли свои склоненные в знак траура и уважения к погибшей графине штандарты.

Поскольку Тревелес занимался обеспечением безопасности похоронной процессии, Мария Эмилия приехала на похороны одна и присоединилась в процессии к группе своих знакомых.

Идя под руку с Беатрис, которую она не видела с того самого дня, когда Беатрис потеряла своего ребенка, Мария Эмилия вспомнила похороны Браулио и почувствовала мучительную душевную боль. Она бросила взгляд на Беатрис и поняла, что их обоих в этот момент охватили совершенно одинаковые чувства и воспоминания. Они почти физически ощущали единение душ, и даже молчание не было этому помехой.

Беатрис пришла на похороны в скромном черном платье, плащ и перчатки были того же цвета. В таком наряде она казалась намного старше. Мария Эмилия заметила, что недавние несчастья сказались на ней: в ее глазах уже не было того блеска, который некогда являлся ее главным отличительным признаком.

Да и сама Мария Эмилия изменилась. Еще когда она жила в Кадисе, в ее жизни стали чередоваться несчастья и новые надежды. После смерти мужа на судоверфи Ла-Каррака у нее появилась новая радость в жизни — Браулио. Затем он погиб, но зато она обрела новую любовь — Тревелеса.

Однако затем стабильность, вроде бы появившаяся в ее жизни, была нарушена рискованной игрой, которую она затеяла со своим старым приятелем Альваро.

Испытав столько взлетов и падений, она решила, что пережила в своей жизни уже все, что только можно пережить, однако вскоре возникли новые — и очень радостные — ощущения; она неожиданно узнала, что Беатрис вынашивает ребенка — ее внука. Но это счастье было недолгим: ребенок так и не появился на свет.

Мария Эмилия была одета примерно так же, как и Беатрис, и на ее лице уже не было выражения кротости и доброты, что некогда было самой привлекательной чертой ее внешности.

В похоронах участвовали три священника Пока они, встав лицом к огромной толпе пришедших проститься с графиней, произносили на латинском языке литании и заупокойные молитвы, Мария Эмилия осторожно отвела Беатрис немного в сторону, чтобы тихонько поговорить с ней.

— Что у тебя сейчас на душе, Беатрис?

— Ничего, — с безразличным видом ответила Беатрис.

— Не понимаю. То есть как это ничего?

— Мария Эмилия, меня интересует только то, что со мной происходит в данный момент. Я не задумываюсь над тем, что будет завтра, или через неделю, или, тем более, через год. Я живу только сегодняшним днем.

— Я понимаю твое состояние: я ведь тоже мало чего ожидаю от будущего. Но я каждый день думаю о том, как быть сегодня счастливой и как сделать счастливыми других людей.

— У меня все по-другому. По правде говоря, я воспринимаю окружающий мир уже совсем не так, как раньше. Моя жизнь изменилась, и я теперь живу лишь ради одной великой цели — четкой и понятной, — и достижению этой цели подчинены все мои помыслы.

Мария Эмилия с изумлением посмотрела на Беатрис. Ничего не поняв из ее странных заявлений, она не стала переспрашивать, так как подумала, что Беатрис все еще находится под воздействием пережитой ею душевной травмы. Она решила сменить тему разговора.

— Ты была знакома с графиней?

— Очень мало, — ответила Беатрис. — Я знала ее скорее по отзывам других людей, чем лично. У нее были очень хорошие отношения с моими родителями, а еще она была самой близкой подругой моей матери до ее замужества.

— Это убийство — ужасное и вместе с тем загадочное.

— А я не знаю, как она погибла.

— Ей пронзили кинжалом сердце, когда она спала. Кроме того, убийцы вырезали у нее на ладонях символы, которые, как мне кажется, придумал едва ли не сам дьявол.

— А что это за символы?

— Два перевернутых креста. Знак Люцифера.

— Или же крест святого Варфоломея, — уверенно сказала Беатрис.

Священники подали сигнал шестерым работникам кладбища, чтобы те опустили гроб в могилу, и стали окроплять гроб святой водой, благословляя усопшую, прежде чем ее тело навсегда упокоится в земле.

Когда церемония похорон завершилась, все присутствующие стали по очереди подходить к графу и выражать ему свои соболезнования. Не испытывая особого желания выполнять эту грустную формальность, Мария Эмилия увела Беатрис от ее приемных родителей: ей не терпелось расспросить девушку о смысле ее последней фразы.

— Почему ты сказала, что это может быть крест святого Варфоломея? — Заинтригованная Мария Эмилия заглянула в лицо Беатрис. — Что это за крест?

— Святой Варфоломей был одним из двенадцати апостолов Христа — тем самым, которого звали Нафанаил. Это о нем Иисус сказал: «Вот подлинно израильтянин, в котором нет лукавства». Полное его имя Нафанаил Бар-Толмаи, то есть сын Толмаи — сын пахаря.

— А откуда ты знаешь обо всем этом? — Мария Эмилия удивлялась все больше и больше.

— Из книги. Великой книги, самой главной из всех книг. Она называется «Мартиролог».

— Никогда о ней не слышала. — Мария Эмилия два раза сглотнула слюну, чтобы смягчить возникшую в горле сухость.

— Это книга о жизни святых мучеников. В ней рассказывается о святом Варфоломее и о его апостольском служении в различных варварских странах Востока — до самой Индии — известно, что он бывал и там. Его предал мученической смерти в персидских землях правитель Албанополиса, которому не понравилось, что святой Варфоломей настраивал людей против идолов, которым поклонялись местные жители. С него живьем содрали кожу, а затем распяли его головой вниз. Именно поэтому крест святого Варфоломея рисуется перевернутым, и, когда я услышала о том, что произошло с графиней, я вспомнила об этом кресте.

— Мне не так давно довелось оказать моему другу Тревелесу некоторую помощь в истолковании странных символов, обнаруженных на месте ужасных преступлений, которые были совершены в Мадриде. Есть подозрение, что эти преступления — дело рук двух очень опасных людей — масонов. Впрочем, ты, наверное, о них уже слышала.

— Да, но очень мало.

— Вкратце объяснить все это трудно, и я могу только сказать, что, скорее всего, каждое из этих преступлений представляло собой строго регламентированный ритуал, возможно сатанистов. Нам известно, что масоны в своих ложах проводят церемонии с использованием различных символов, и некоторые из этих символов совпадают с теми, которые были найдены на трупах. Поэтому мы подумали, что перевернутые кресты тоже масонские символы. Никому даже в голову не пришло, что этот символ мог иметь другой смысл.

— Я не стану утверждать, что в данном случае права. Просто я вспомнила, что по этому поводу читала.

— Крест святого Варфоломея… — Мария Эмилия молча размышляла над чем-то в течение нескольких секунд. — А какое значение может иметь крест мученика для обезумевших убийц?

— Этого я не знаю, Мария, — ответила Беатрис. — Чтобы понять это, нужно знать, что у них на уме. Но если это сможет тебе чем-то помочь, я могу тебе сообщить, что в течение многих веков и по всему миру люди наносили этот крест на свои ладони, чтобы защитить себя от действия сил зла.

— Это похоже на какое-то языческое суеверие.

— Да, но разве не ты мне только что сказала, что масоны используют всевозможные символы и странные ритуалы? Мне кажется, вполне резонно предположить, что и этот крест является одним из их символов, тем более что он обнаружен на ладонях убитой графини.

— Да, это верно… Я поговорю об этом с Хоакином.

Мария Эмилия с тревогой посмотрела на Беатрис. Они только что разговаривали о масонах, и Мария Эмилия нисколько не сомневалась: Беатрис не знала, что ее отец тоже был масоном и что именно это и стало причиной его смерти — как и смерти матери Беатрис. Но вдруг Беатрис об этом все-таки знала?

Судя по реакции Беатрис, ей это было все-таки неизвестно. Тем не менее Марию Эмилию охватило беспокойство. Ее очень удивляло, почему Беатрис читает книги подобного содержания, обычно не вызывающие интереса в столь юном возрасте. Однако Мария Эмилия все же была рада, что заговорила с ней об этом преступлении, потому что от Беатрис она узнала совершенно новую для нее информацию о перевернутых крестах.

— А ты знаешь что-нибудь еще о святом Варфоломее или об этом его символе?

— Больше я ничего не помню, но могу посмотреть в той книге. Если найду там что-нибудь новое, я тебе сообщу.

К ним подошла Фаустина и стала упрекать Беатрис в том, что та ведет себя не совсем учтиво.

— Прошу тебя пойти со мной и выразить графу свои соболезнования.

— Как скажешь. — Беатрис украдкой подмигнула Марии Эмилии и высвободила свою руку из ее руки.

Прошло уже больше недели с момента трагической гибели графини де Вальмохады, а Фаустина все никак не могла забыть о ней ни на минуту. Она заказала в монастыре Ла-Реэнкарнасьон богослужение за упокой души графини на девятый день после ее смерти, а еще каждое утро ходила на первую мессу, на которой присутствовали лишь двенадцать монахинь и священник.

Стоя этим утром в храме на коленях, Фаустина — все еще в траурных одеждах — со скорбью думала о своей погибшей подруге и молилась о ее душе.

Во время причащения она вспомнила о перевернутых крестах, которые убийцы вырезали на ладонях ее подруги, и, устремив свой взор на апсиду, украшенную искусной резьбой, попросила у Господа утешения для графа и милосердия к графине — чтобы принял ее Господь в Царствие Свое.

Когда богослужение закончилось, Фаустина задержалась в храме на несколько минут, чтобы еще немного помолиться, а затем вышла наружу, где возле кареты ее ждали кучер и охранявший ее стражник.

Она села в карету, не заметив двоих мужчин, которые следили за ней уже несколько дней.

Однако когда она крикнула кучеру, что можно ехать, не последовало никакой реакции с его стороны. Она позвала его по имени — и опять тишина. Тогда Фаустина открыла дверцу, намереваясь узнать, что случилось, — и тут в карету ворвался какой-то мужчина, который тут же с силой зажал графине рот. Он выкрикнул какую-то команду, и карета помчалась вперед. Фаустина успела увидеть в окошко краем глаза лежавшие на мостовой две фигуры — тяжело раненного кучера и стражника с перерезанным горлом.

Посмотрев на крепко державшего ее мужчину, она с ужасом поняла, что это может быть один из тех масонов. Она с яростью попыталась вырваться, но у мужчины была железная хватка. Фаустина почувствовала на своем лице его дыхание, и ей показалось, что от него исходит ненависть и смерть.

— Не шевелитесь, иначе немедленно умрете! — Энтони еще сильнее вцепился в графиню после ее новой попытки высвободиться. Он, не отрываясь, смотрел на ее лицо — его поразила ее удивительная красота. — Вы очень красивая и, конечно же, придетесь по вкусу моему господину. — Он злобно рассмеялся. — Томас! — крикнул он, наклонившись к окошку. — Подгони лошадей! Нам нужно исчезнуть отсюда как можно быстрее и привезти ее в наш дом!

Тяжело раненный масонами кучер графини де Бенавенте успел заметить, что карета помчалась вниз по улице в южном направлении. Он с большим трудом поднялся на ноги, зажимая рукой рану на животе, из которой обильно струилась кровь. Оказавшиеся неподалеку прохожие предложили ему свою помощь, однако он стал настаивать на том, что ему необходимо срочно добраться до площади Вега, где находился особняк его госпожи.

Его усадили в торговую повозку — одну из тех, которые остановились, привлеченные возникшей сутолокой, — и, грохоча колесами по мостовой, повозка помчалась в сторону площади Вега.

Его так сильно трясло из-за большой скорости, что ему казалось: при каждой встряске из него выходит частичка жизни. Торговец, взявшийся срочно довезти его до резиденции графа де Бенавенте, так серьезно отнесся к его просьбе ехать побыстрее, что кучер графини даже начал бояться, что на очередном повороте он может вылететь из повозки. Он с тревогой посмотрел на свою рану, и ему показалось, что он видит свои кишки. Боль была такой сильной, что он в конце концов потерял сознание.

Когда он пришел в себя, то увидел вокруг множество знакомых лиц. Его тут же засыпали вопросами: все присутствующие были очень встревожены. Среди них кучер увидел и графа де Бенавенте, а еще его подругу и соседку Марию Эмилию, которая, едва узнав о случившемся, тут же отослала двоих слуг поставить в известность Хоакина и Беатрис.

— Объясни нам, что произошло, и быстро!

Кучер, перед глазами которого снова поплыли круги, узнал голос дона Франсиско де Борха, своего хозяина.

— На нас напали… двое мужчин… похожие на иностранцев… — Кучер закашлялся, корчась от боли. Прошла целая минута, прежде чем он снова смог говорить. Он посмотрел на графа. — Это произошло у входа в монастырь Ла-Реэнкарнасьон, когда закончилась месса.

— А вы со стражником что, не могли защититься?

— Они подкрались к нам совершенно незаметно. Напали на нас со спины, когда мы уже поднимались на передок кареты. Стражника они сразу убили, пытались убить и меня, но мне повезло. Все произошло так быстро…

— Немедленно отнесите кучера в его комнату, — приказал граф слугам. — За врачом уже послали, он скоро придет.

Франсиско подошел к Марии Эмилии, и они стали обсуждать, как им теперь поступить. Их обоих ошеломило похищение Фаустины, однако они были настроены сделать все возможное и невозможное, чтобы как можно быстрее ее разыскать.

Граф приказал оседлать двух лошадей: он хотел отправиться в здание суда, чтобы найти там Тревелеса и предложить ему отправиться вместе на поиски Фаустины. Нужно было спешить, потому что убийцы наверняка попытаются побыстрее реализовать свои жуткие планы.

Как только Тревелес узнал от прибежавшего слуги о отучившемся, он решительно взялся за дело. Была только одна возможность своевременно найти и спасти Фаустину — немедленно отправиться в посольство Англии и любой ценой разузнать там о местонахождении Томаса Берри и Энтони Блэка. Хоакин был уверен, что такая информация в посольстве имеется.

Выйдя из здания суда, Тревелес столкнулся с приехавшими к нему Марией Эмилией и Франсиско. Они не стали тратить время на излишние разговоры: все трое понимали, что Фаустине угрожает серьезная опасность и что действовать нужно как можно быстрее.

Тревелес в двух словах объяснил им, куда направляется и зачем, однако умолчал о том, как он собирается раздобыть там нужную ему информацию. Франсиско тут же вызвался поехать в английское посольство вместе с Хоакином, но тот не согласился и попросил их обоих подождать его возвращения в своем кабинете.

— Немедленно сообщите донье Кэтрин, что мне нужно срочно ее увидеть. — Галопом проскочив через ворота во двор посольства, Тревелес на глазах у удивленных слуг ловко остановил лошадь прямо у двери дома. Он решительно спрыгнул на землю и подскочил к двоим стражникам, охранявшим вход.

Они провели его в вестибюль, и там он стал ждать Кэтрин, нервно расхаживая из стороны в сторону и лихорадочно размышляя над тем, как он мог бы заставить ее выполнить свою просьбу. Он знал, что Бенджамин Кин уже вернулся из Англии.

Мало того, что необходимо было добиться его согласия предоставить нужную Хоакину информацию, нужно было сделать это очень быстро.

Наконец появилась Кэтрин. Подойдя к Хоакину с недовольным выражением лица, она стала шептать ему на ухо:

— Я же вам говорила, что мой муж уже вернулся. Здесь нам встречаться нельзя, иначе у него возникнут подозрения. Пожалуйста, уходите… — Она стала подталкивать Хоакина к выходу.

— Нет! — решительно заявил он. — Я пришел, чтобы узнать о местонахождении тех двух масонов.

— Сегодня это сделать невозможно, солнышко мое. — Посмотрев по сторонам и убедившись, что их никто не видит, она погладила его по щеке. — Он сидит сейчас в своем кабинете, а именно там и хранится эта информация.

— Тогда покажите мне, где находится этот кабинет. Я сам потребую у него предоставить эту информацию.

— Подождите, подождите. А с чего такая спешка? Я и сама смогу это сделать, но только позднее.

— Менее часа назад они похитили графиню де Бенавенте. Она моя близкая подруга, и я уверен, что они ее убьют, если я вовремя не вмешаюсь. Вы, наверное, слышали о том, что произошло с графиней де Вальмохадой чуть больше недели назад…

— Да, слышала. Однако, как мне ни жаль, я не могу вам сейчас помочь. Мой муж как раз разговаривает со своими сослуживцами, и он никогда не позволяет прерывать их беседу. Мы можем с вами встретиться завтра утром — здесь или, если хотите, у вас дома. К тому моменту я постараюсь раздобыть нужную вам информацию. Сегодня вечером я попытаюсь его убедить: расскажу ему о планах де ла Энсенады и попрошу его взамен предоставить мне эту информацию.

— Это невозможно! Завтра будет слишком поздно. Я настаиваю на том, что это нужно сделать прямо сейчас!

Англичанку стала раздражать назойливость Тревелеса.

— Вы, похоже, ничего не понимаете… — Кэтрин нахмурилась.

— Это вы ничего не понимаете. — Хоакин схватил Кэтрин за руки и пристально посмотрел ей прямо в глаза. — Если вы немедленно не узнаете то, что мне нужно, я пойду к вашему мужу и расскажу ему обо всем, чем мы с вами занимались втайне от него, — и не стану скрывать никаких подробностей.

— Это подло! — Кэтрин, возмущенная словами Хоакина, с размаху дала ему пощечину, от которой у него на щеке тут же появилось ярко-красное пятно.

— Я вас предупредил: или вы быстро сделаете то, о чем я вас попросил, или будете опозорены. Поверьте, я так и поступлю, какими бы ни были последствия.

Кэтрин, еще больше разозлившись от такой наглости, попыталась дать Хоакину еще одну пощечину, но он вовремя схватил ее за руку.

— Направьте лучше ваши усилия на то, что я вас попросил сделать, и возвращайтесь побыстрее, а то мое терпение уже подходит к концу.

Разгневанная англичанка отвернулась и ушла. Однако не прошло и пятнадцати минут, как она появилась снова, держа в руках сложенный пополам листок бумаги. Хоакин выхватил у нее этот листок и жадно впился взглядом в написанные на нем слова.

— Надеюсь вас больше никогда не увидеть, алькальд Тревелес.

Хоакин, пренебрегая всеми нормами вежливости, резко повернулся к англичанке спиной и направился к выходу, внутренне радуясь тому, что ему больше не нужно будет встречаться с этой женщиной.

— Прощайте навсегда, Кэтрин! Я очень рад, что мне уже не придется изображать чувства, которых я к вам никогда не испытывал.

Улицы и аллеи, мелькавшие мимо стремительно скакавшего на лошади Тревелеса, чем-то напоминали ему недавние неприятные момента его жизни, которые тоже, промелькнув мимо, остались далеко позади.

Да, теперь эти неприятные моменты, связанные с его предосудительными отношениями с Кэтрин и предательством по отношению к близким ему людям, были уже в прошлом. Хоакин чувствовал себя новым человеком, навсегда покончившим с нечистоплотными интригами, в которые он ввязался только ради того, чтобы узнать о местонахождении разыскиваемых им масонов.

Время от времени он мельком замечал идущих по улицам дам, и в каждой из них ему мерещилась его любимая Мария Эмилия, как будто он был не в состоянии видеть никого, кроме нее. Несмотря на трагичность ситуации, в которой он оказался, и на необходимость думать над тем, как спасти Фаустину, Хоакин то и дело сбивался на мысль о том, что ему безумно хочется увидеться с Марией Эмилией, обнять ее покрепче и признаться ей в своей безграничной любви.

Марию Эмилию удивило, с каким пылом бросился к ней Хоакин, как только он снова оказался в здании суда, где она ждала его вместе с графом де Бенавенте и с отрядом отборных стражников, готовых сразиться с кем угодно.

Мария Эмилия и Франсиско заметили синяк на щеке Тревелеса, но им даже в голову не пришло, что это след от пощечины, которую дала ему Кэтрин. Они подумали, что персонал посольства попытался оказать алькальду сопротивление.

Тревелес в течение нескольких минут объяснил своим подчиненным, каким образом он намеревается освободить графиню. Судя по полученной информации, она сейчас находилась в двести восемьдесят пятом квартале, в здании, прилегающем к дому графа де Торреэрмоса. Туда можно было подъехать по улице Саусе, мимо нового монастыря Лас-Салесас-Реалес.

Алькальд предупредил стражников, что от этих двоих англичан можно ожидать чего угодно, а потому потребовал от своих подчиненных действовать быстро и решительно, стараясь при этом не подвергать опасности жизнь графини.

Затем алькальд в сопровождении двадцати вооруженных стражников помчался по улицам Мадрида. Вслед за ними ехали граф де Бенавенте и Мария Эмилия: Тревелесу не удалось убедить их, что им лучше остаться в его кабинете. Подчинившись настойчивым просьбам, алькальд согласился взять их с собой, поставив условие, что они будут держаться на безопасном расстоянии.

Здание, в котором находилась Фаустина, было трехэтажным и по сравнению с другими постройками этого квартала выглядело довольно невзрачным и заброшенным. Оно вплотную — стена к стене — примыкало к дому графа де Торреэрмоса. Тревелес и его стражники за два квартала от этого здания слезли с коней и дальше передвигались пешком. Они взяли дом в кольцо по всему периметру, оказавшемуся довольно большим, потому что с тыльной части здания находился огороженный высокой стеной сад, через который преступники вполне могли удрать. Тревелес внимательно осмотрел фасад здания и окружающую его местность, пытаясь предугадать, каким образом преступники попытаются спастись бегством, а затем попросил графа де Бенавенте и Марию Эмилию расположиться у въездных ворот соседнего дома — то есть в том месте, которое показалось ему наиболее безопасным.

Он взял в руку пистолет и в сопровождении десяти стражников вошел в здание. Слева от себя он увидел хлипкую деревянную лестницу, почти каждая вторая ступенька которой была либо поломана, либо попросту сгнила Хотя Тревелес и его люди понимали, что подобраться к преступникам незаметно очень трудно, они все же решили попытаться это сделать и начали очень осторожно подниматься по лестнице, пока не достигли второго этажа. Там алькальд увидел одну-единственную дверь. Пока все совпадало с той информацией, которую он получил в посольстве.

Тревелес подошел к двери и жестами показал стражникам, чтобы они встали по обе ее стороны и прижались к стене — так, чтобы их не было видно. Убедившись, что все готовы, он взялся за дверной молоток и решительно постучал в дверь. Через несколько секунд по ту сторону двери послышались шаги.

— Я принес вам сообщение из посольства. Прошу открыть дверь, чтобы я мог вам его передать! — Тревелес пытался говорить как можно более убедительно и даже произнес эти слова с английским акцентом.

— Приходите позже. Сейчас я не могу вас принять… — Голос по ту сторону двери казался неуверенным, говоривший явно нервничал.

— Меня прислал посол Кин. Он настаивал на том, чтобы я передал вам это сообщение как можно скорее. Дело, видимо, срочное.

Тревелес рассчитывал, что упоминание имени посла сыграет свою роль. Если ему сейчас откроют дверь, то он и его люди, используя фактор неожиданности, смогут обезвредить преступника еще до того, как тот успеет отреагировать.

Затаив дыхание и напрягши все мускулы, Тревелес и стражники смотрели, не отрываясь, на дверь. Если они сумеют обезвредить этого масона без шума, то у них будет шанс застать Фаустину живой; если же они допустят малейший промах, второй масон может догадаться об их вторжении, и тогда неизвестно, что он сделает с Фаустиной.

— Подождите немного, я сейчас открою.

Шаги стали удаляться от двери и затихли, и, хотя через несколько секунд они послышались снова, эти секунды напряженного ожидания показались Тревелесу и стражникам целой вечностью.

Тревелес почувствовал, что у него заныли мускулы шеи, — трудно было выдержать подобное напряжение.

Раздался звук отодвигаемого засова, затем еще одного. Дверь заскрипела и начала отворяться. Открывавший ее Томас Берри никак не ожидал, что через мгновение его снесет волна рванувшихся в дверной проем людей.

Не дав ему даже вскрикнуть, стражники зажали ему рот и крепко сжали его горло, руки, голову и ноги. Они вцепились в него со всех сторон с такой силой, что теперь он мог двигать только глазами.

На этом человеке была странное одеяние красного цвета — кусок материи и фартук, испещренный масонскими символами. Его талию опоясывал толстый шерстяной шнур с семью узлами. Убедившись, что у мужчины нет ни оружия, ни каких-либо режущих инструментов, Тревелес знаком показал, чтобы с этим масоном остались четверо стражников и чтобы они не позволяли ему даже пошевелиться. К его шее приставили два кинжала, тем самым дав ему понять, что малейшее движение — и кинжалы вонзятся в его горло.

Прихожая этого скромного жилища была прямоугольной формы, из нее выходили три двери. Все они были закрыты. За любой из этих дверей могла находиться комната, в которую преступники втащили Фаустину, — или же промежуточная комната, ведущая в другие помещения.

Хоакин подошел поочередно к каждой из дверей и прислушался — только за средней из них он услышал какие-то звуки. Остававшиеся возле Тревелеса шестеро стражников выстроились за его спиной, готовые к действию. Хоакин, выхватив шпагу, решительным толчком распахнул дверь — и перед его взором предстала самая жуткая сцена из всех, какие он когда-либо видел. К одной из стен была прибита четырьмя огромными гвоздями, пронзившими ее запястья и щиколотки, Фаустина — полностью голая, с разведенными в стороны руками и ногами. Прямо возле нее сидел на корточках Энтони Блэк: он расставлял стаканы, чтобы в них собиралась вытекающая из ее ран кровь. Оглянувшись на шум и увидев ворвавшихся в комнату стражников, он моментально поднялся и, быстро найдя глазами лежавший на полу кинжал, схватил его и тут же издал такой неистовый вопль, что стражники невольно замерли от неожиданности. Затем он резко обернулся к Фаустине и бросился к ней с кинжалом, намереваясь вонзить его в ее сердце. Однако его на долю секунды опередил Тревелес. Он рванулся вперед и успел встать между масоном и Фаустиной. Направленное на графиню лезвие кинжала чиркнуло Хоакину по животу — к счастью, не причинив ему особого вреда Англичанин же получил в ответ удар шпагой, клинок которой пронзил его насквозь, и он, смертельно раненный, рухнул на пол. Двое стражников на всякий случай схватили его за руки, а Хоакин и остальные стражники стали ломать голову над тем, как суметь снять графиню со стены. Фаустина была жива, но без сознания. Тревелес попробовал потянуть за пронзившие ее запястья и щиколотки гвозди, но они, как оказалось, были прибиты к стене намертво.

Тревелес с отвращением увидел, что к пронзившим руки и ноги графини четырем гвоздям были привязаны органы, вырванные или отрезанные у четырех предыдущих жертв. Здесь были и уже наполовину сгнившее сердце иезуита Кастро, и яичко герцога де Льянеса, и ухо альгвасила инквизиции, и голова монашки, подвешенная к гвоздю за волосы.

Состояние Фаустины было ужасным. Ее осунувшееся лицо утратило свою красоту, и на нем было заметно лишь выражение страха и отчаяния. Хоакин приказал двоим стражникам поддерживать тело графини, чтобы его вес не причинял ей невыносимую боль. Это, видимо, и в самом деле облегчило ее страдания: вскоре она пришла в себя. Ее глаза засветились от радости, когда вместо своих палачей она увидела лицо своего друга Тревелеса. Вспомнив о своей наготе, Фаустина покраснела и попросила прикрыть ее чем-нибудь, пока ее будут снимать с гвоздей. А еще она попросила немного воды.

Тревелес, проанализировав ситуацию, приказал одному из стражников немедленно привести сюда врача, другому — срочно найти клещи покрепче, третьему — сообщить графу де Бенавенте и Марии Эмилии, что они уже могут прийти в этот дом. Хотя он и понимал, какое тяжкое впечатление может произвести на них эта сцена, он подумал, что их присутствие подбодрит Фаустину.

— Хоакин, уберите от меня побыстрее эти сгнившие останки. Я уже не могу выносить их мерзкий запах.

Хоакин начал отрезать их от гвоздей кинжалом, еле-еле сдерживая тошноту. Будучи не в состоянии даже представить себе, какие мучения пережила Фаустина, он не решался ее спросить, что с ней сделали преступники, прежде чем прибили гвоздями к стене. Как только Хоакин убрал от нее полусгнившие человеческие останки, он ласково посмотрел в ее зеленые глаза и увидел, что из них текут слезы. Он с нежностью погладил Фаустину по щеке и попросил ее быть мужественной и еще немного потерпеть.

В комнату стремительно вошел граф де Бенавенте. Впрочем, он тут же замер на месте и впал в оцепенение, когда увидел, что его супруга прибита гвоздями к стене на расстоянии полуметра от пола и покрыта большой белой простыней, закрывавшей почти все ее тело, за исключением рук. Под каждой рукой на стене виднелись следы уже свернувшейся крови. Выражение глаз графини свидетельствовало о пережитом ею ужасе, а выражение ее лица — о все еще причиняемых ей гвоздями физических страданиях.

Ее руки время от времени непроизвольно подергивались: это было следствием сводивших ее мышцы судорог.

Через несколько секунд в комнату вошла Мария Эмилия. Увидев прибитую гвоздями к стене Фаустину, она невольно вскрикнула. Затем она бросилась к Хоакину и спросила его, в каком состоянии находится ее подруга. Тревелес шепотом ответил, что, если не удастся снять ее со стены в течение ближайших нескольких минут, она может умереть прямо здесь. Воцарилось напряженное молчание, и было слышно лишь странное клокотание, сопровождавшее тяжелые вдохи и выдохи Фаустины, как будто ее легкие наполнялись жидкостью.

Решив не дожидаться, когда принесут клещи, а попытаться что-то сделать прямо сейчас, Франсиско вцепился пальцами в один из гвоздей, пронзивший щиколотку Фаустины, и изо всех сил потянул его на себя. Ему даже показалось, что гвоздь стал потихоньку выползать. Услышав его оптимистические возгласы, стражники стали дергать и за остальные гвозди. Однако хотя они и пытались не бередить раны Фаустины, эта задача оказалась почти невыполнимой, и графиня начала извиваться на гвоздях от причиняемой ей сильной боли.

Невольно оказавшись в стороне от активных действий, Хоакин смотрел то на дверь — откуда, как он надеялся, вот-вот должен был появиться стражник со столь нужными им клещами, — то на возившихся возле Фаустины людей, то на странное одеяние убитого им масона. Как и на масоне, которого стражники повалили на пол у входной двери, на нем был большой кусок ткани красного цвета и фартук, в центре которого было изображение пламенеющей звезды, окруженной большим количеством странных символов. Среди этих символов Тревелес разглядел буквы древнееврейского алфавита, угольники, извивающихся змей, глаза, весы и козла.

Видя этого человека лежащим мертвым на полу, Тревелес почувствовал глубокое удовлетворение: наконец-таки ему удалось предвосхитить действия этих негодяев и тем самым спасти Фаустину.

Он уже хотел отдать приказание вынести труп убитого масона, когда в комнату вбежал стражник: он принес огромные клещи, позаимствованные им в конюшне расположенного неподалеку дворца.

При помощи еще двоих стражников он крепко зажал клещами один из гвоздей прямо под его шляпкой, чтобы затем сдавить клещи и откусить ее. Если бы им это удалось сделать, они бы затем аккуратно стащили с оставшегося без шляпки гвоздя ногу графини.

От первого усилия гвоздь лишь слегка погнулся, но при второй попытке шляпка отскочила. Затем стражники проделали то же самое и с остальными тремя гвоздями. Пока стражники откусывали шляпки гвоздей, Тревелес и Франсиско все время поддерживали тело Фаустины, чтобы затем осторожно снять его с гвоздей и положить на пол. Когда отлетела шляпка последнего гвоздя, в комнату вошел врач. Увидев, в каком тяжелом состоянии находится израненная женщина, он немедленно стал готовить все необходимое для того, чтобы оказать ей первую медицинскую помощь — остановить кровотечение и обработать раны.

Снятая с гвоздей Фаустина рухнула в объятия своего мужа, и он при помощи Тревелеса и двоих стражников уложил ее на уже приготовленную на полу мягкую подстилку. Врач, прислушиваясь к ее прерывистому хриплому дыханию, поспешно промыл раны несчастной и наложил на них куски марли, пропитанной специальной мазью, которая использовалась для остановки кровотечений. Затем он забинтовал раны и дал графине выпить обезболивающее средство.

— Беатрис знает о том, что произошло? — спросила Фаустина.

— Да. Точнее, она знает только о том, что тебя похитили, — ответила Мария Эмилия.

— Бедняжка. Она будет за меня переживать. — Фаустина посмотрела на своего мужа. — Я все время думала о наших двух дочерях, особенно о младшенькой, и это помогло мне выжить. Я просто не могла себе представить, что они останутся без матери.

— Лучше не разговаривайте, вам надо отдохнуть, — посоветовал Тревелес. — Скоро мы отвезем вас домой. Когда поправитесь, мы поговорим обо всем, что с вами произошло. К счастью, этот кошмар уже позади.

— Вы убили и второго из них?

— В этом не было необходимости. Его мы упрячем в тюрьму — где он, я надеюсь, и подохнет. Мы прямо сегодня начнем его допрашивать.

— Я попрошу всех выйти и оставить меня с ней вдвоем, — вдруг вмешался врач.

Он выпроводил всех присутствующих из комнаты, а сам затем вернулся к Фаустине. Стянув с женщины скрывавшую ее наготу простыню, он стал осматривать ее тело. Он тут же заметил в нижней части ее живота странные красные точки, нанесенные в форме звезды, а еще несколько царапин на руках и различные по величине гематомы на ее бедрах.

— Я не видела, что они со мной делали, однако чувствовала, что они колют меня в живот чем-то острым.

— Похоже, что они попытались изобразить здесь звезду. Не знаю, что могло означать это… — не договорив, врач несколько секунд мялся, прежде чем все-таки решился задать графине волнующий его вопрос. — Я заранее прошу у вас прощения, сеньора, но мне необходимо знать, не пытались ли они вас изнасиловать.

— Я уверена, что они наверняка бы это сделали, но, к счастью, меня вовремя освободили. Незадолго до того, как сюда ворвались мои спасители, один из них начал взывать к самому дьяволу и предлагать ему в качестве жертвы мое тело — чтобы он овладел им. Это было ужасно… — Фаустина зажмурилась и начала всхлипывать.

— Постарайтесь думать о чем-нибудь другом. Теперь все уже позади! — попытался утешить ее врач. — Поскольку я не вижу у вас никаких других серьезных ран, я распоряжусь, чтобы вас отвезли домой. Там вы сможете отдохнуть и вскоре позабудете об этом ужасном происшествии.

Беатрис ждала своих приемных родителей в саду возле их особняка. Сначала она пробыла какое-то время в самом особняке, затем стала бродить по прилегающим улицам и даже хотела сесть в карету и поехать им навстречу, но так и не сделала этого, а решила подождать в саду.

Услышав шум, производимый несколькими приближающимися к особняку каретами, Беатрис побежала к воротам.

Из второй кареты появилась голова графа. Он показал жестом, что Фаустина с ним. Беатрис заметила, что его лицо выражало одновременно и радость, и обеспокоенность. Девушка подбежала к карете, уже подъехавшей к парадной лестнице особняка.

— Как мама себя чувствует?

— Она очень утомлена, но, слава Богу, нам удалось ее спасти. Если бы мы приехали чуть позже, то застали бы ее уже мертвой.

Франсиско с удивлением посмотрел на ладони Беатрис: на них были такие же белые марлевые повязки, как и на руках Фаустины.

— Что с тобой случилось, дочка? — спросил он, показывая на ее руки.

— Ничего особенного, папа. Я просто пыталась себя защитить.

— Защитить от чего?..

Резиденция вдовы герцога де Льянеса

Мадрид. 1751 год

5 октября

Капеллан графа и графини де Бенавенте — отец Парехас — даже не подозревал о той опасности, которая ему угрожала, когда он шел вслед за двумя молодыми женщинами вниз по лестницам по направлению к сырым погребам, расположенным в подвальных помещениях дворца.

Двумя днями раньше Беатрис прислала ему обнадеживающую записку, в которой сообщила, что нуждается в его пасторских советах. В этой записке Беатрис признавалась, что чувствует необходимость получить отпущение своих тяжких грехов, а потому решила покаяться перед Господом и примириться с ним, отцом Парехасом. В первую очередь она хотела как-то загладить вину из-за своего крайне нелюбезного поведения во время их последней встречи.

Когда отец Парехас пришел в дом Беатрис, она очень радушно его встретила и поблагодарила зато, что он счел возможным к ней прийти. Однако затем она сделала предложение, которое показалось священнику излишним: Беатрис хотела в знак благодарности подарить ему несколько бутылок имевшегося у нее прекрасного французского вина. Как Парехас ни отказывался, Беатрис все-таки настояла на своем. Не прошло и пяти минут с момента окончания исповеди Беатрис и десяти минут с момента появления отца Парехаса в этом доме, как они уже шли вниз по лестницам в погреба. Беатрис вела себя довольно странно: опустившись сразу же после прихода священника перед ним на колени и всего лишь за несколько минут излив ему душу, она потащила его за собой в погреба.

— Будьте осторожны, отец, на нижних ступеньках лестницы: они очень скользкие.

Священник приподнял полы своего одеяния, чтобы они не мешали ему спускаться по лестнице вслед за Беатрис.

— Амалия, пройди вперед и зажги в той комнате все свечи. — Беатрис прижалась к стене, давая проход своей служанке. — Тут под дворцом полно всяких ходов и коридоров, — сказала она священнику.

Беатрис взяла горящий факел, который распространял вокруг себя мерцающий свет и при этом коптил так, что вскоре густой черный дым стал накапливаться у стен и под потолком, а его терпкий запах впитался в одежду.

— Мы пройдем по этому первому коридору, который доведет нас до самой старой галереи, — ее называют старой, потому что позади нее расположены еще пять галерей, которые по приказу моего мужа постепенно выкапывали в земле в течение нескольких лет.

— Твое решение наполнило меня радостью, Беатрис. Я уверен, что ты теперь чувствуешь себя намного лучше, так ведь?

— Ну конечно. Однако мне требуется от вас еще кое-что, чтобы мое покаяние считалось полным.

Священник не понял смысла ее слов, однако бодро шагал вперед, больше думая о том, как бы ему не потеряться в этих темных коридорах, чем о том, как истолковать слова Беатрис.

Повернув за угол, они увидели три входа, за которыми простирались еще три коридора. Беатрис повела священника в средний из них.

В течение нескольких минут они шли по узкому туннелю, пока в конце концов не добрались до просторного и хорошо освещенного помещения, где их уже ждала Амалия. Это помещение было неправильной формы, и в нем стояло множество деревянных стеллажей, на которых хранились тысячи бутылок.

— Ну вот мы и пришли, отец. Если не возражаете, мы могли бы присесть за этот стол и попробовать старейшие из вин, хранящихся в этом погребе. Какое вино вам больше всего понравится, такого и возьмите себе бутылочку-другую. Как вам мое предложение?

— Я не привык пить много вина, однако сейчас выпью, чтобы отпраздновать твое возвращение на праведный путь, указанный Господом.

Отец Парехас сел на стул напротив Беатрис и положил руки на стол, на котором рядом с огромным подсвечником с горящими свечами стояло несколько стаканов.

Амалия нырнула в проход между стеллажами и вскоре вернулась оттуда с четырьмя бутылками, покрытыми пылью. Она откупорила одну из них и налила вина в два стакана. Беатрис затем взяла эту бутылку и прочла на этикетке, откуда она привезена и какого года содержащееся в ней вино.

— Мы сейчас попробуем бургундское тысяча семьсот сорок второго года, доставленное сюда из погребов славного барона де Гренобля. Надеюсь, оно вам понравится.

И Беатрис, и отец Парехас сделали по большому глотку и, не проглатывая вино, пытались оценить возникшие вкусовые ощущения.

— Восхитительно!.. — Сделав глоток, священник причмокнул, ощущая послевкусие напитка. — Оно обладает богатой вкусовой гаммой, но при этом без излишеств. — Отец Парехас сделал еще глоток, чтобы получше распробовать вино.

— Вы со мной, наверное, согласитесь, — сказала Беатрис, — что даже одно и то же вино каждый раз воспринимается по-другому — когда вы снова пьете его по прошествии некоторого времени, и даже при последующем глотке. — Она отставила свой стакан в сторону и наполнила два других стакана, попросив при этом Амалию открыть еще одну бутылку. — То же самое относится и к людям. Мы видим в людях определенные качества, за которыми, однако, скрываются такие черты их характера, которые порою удается обнаружить только по прошествии долгого времени или же только при определенных обстоятельствах, — как, например, в вашем случае… — Беатрис сделала знак Азалии.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду, Беатрис.

Отец Парехас почувствовал, как нечто странное мелькнуло в ее только что ласковом взгляде.

— Я имею в виду кое-какие дела, о которых мне, по-видимому, не следовало бы знать, но я, тем не менее, волею случая о них узнала. Вы догадываетесь, о чем я говорю?

— Думаю, что нет… — На самом деле священник уже догадался, но ему очень не хотелось верить в то, что Беатрис стало известно, что он, отец Парехас, когда-то давно донес на ее отца.

И вдруг Амалия набросила на его туловище сзади толстую цепь и с силой прижала его к спинке тяжелого стула, на котором он сидел. Он попытался вырваться, но у него ничего не получилось.

— Что вы делаете? — взволнованно воскликнул он.

— Хочу расплатиться с вами за все страдания, которые вы мне причинили. — Беатрис достала острый кинжал и, подавшись вперед, решительно приставила его лезвие к горлу священника. — Стоит вам пошевелиться — и вы мертвец!

Амалия несколько раз обернула вокруг тела священника цепь и что есть силы натянула ее, полностью лишив отца Парехаса возможности двигаться.

— В конце этого года исполняется пять лет с того времени, как вы выдали моего отца инквизиции. — Беатрис обошла вокруг стола. — Уже почти пять лет я живу без любви и ласки, которую когда-то ежечасно получала от своих родителей, — причем я лишилась этого исключительно по вашей вине.

— Мы тогда даже и не подозревали, чем это может закончиться, а тем более — что может произойти с твоей матерью. Юстина была хорошей женщиной, отнюдь не заслужившей такого трагического конца…

— Не марайте ее память! — Беатрис с размаху дала священнику пощечину. — Я не позволю, чтобы ее имя произносили такие грязные и лживые уста, как ваши.

Беатрис опробовала пальцем острие кинжала и затем попросила Амалию держать голову священника.

Уже не на шутку перепугавшийся отец Парехас почувствовал, как лезвие кинжала коснулось его лба и прочертило на коже две линии, пересекающиеся чуть выше переносицы. По его носу побежала тоненькая струйка крови. Достигнув подбородка, кровь стала капать ему на одежду.

— Пусть этот крест святого Варфоломея избавит вас от всех дурных мыслей!

— Беатрис… девочка моя, ну почему ты так со мной поступаешь? — Священник с нежностью посмотрел на Беатрис. — Я ничего не понимаю… Зачем ты вспомнила об этом кресте?

Беатрис и Амалия показали ему свои руки: на их ладонях виднелись красные рубцы в виде перевернутого креста.

— Видите эти символы? Они точь-в-точь такие, какие были и у святой Юстины — девственницы-мученицы. Ей они помогали отпугивать силы зла. Мы тоже нанесли себе эти символы, что защитить наши души от зла. Но сначала нам нужно казнить его проклятых пособников, которые, как вы, совершили во имя зла ужасные преступления. — Беатрис убрала кинжал от лица отца Парехаса и схватила его за горло. — Вы виноваты в том, что сделали мою жизнь несчастной, и вы заплатите за это.

— Ты, наверное, сошла с ума. Если даже я, донеся на твоего отца, и согрешил, то пусть меня накажет Господь. — Священник пытался храбриться, не задумываясь над последствиями своих слов. — Никто не давал тебе права вершить надо мной суд. Теперь мне все понятно, Беатрис. Ты заманила меня к себе лживыми обещаниями покаяться, даже и не подозревая, какой тяжкий грех ты тем самым на себя берешь. Ты — живое воплощение зла. Если ты не оставишь меня в покое, ты об этом еще пожалеешь!

— Хватит болтать! — крикнула Беатрис, вплотную приблизив свое лицо к лицу священника. — Сейчас вы вернете мне свой долг!

Острое лезвие кинжала рассекло посредине обе губы отца Парехаса, а затем прошло по верхней части подбородка перпендикулярно к предыдущему порезу. Из этих двух ран стала густо сочиться кровь, которая, стекая по горлу священника, пропитывала черную ткань его одеяния.

— Пусть этот новый крест святого Варфоломея откроет вам рот для праведных слов!

Амалия попросила у Беатрис кинжал и затем повернулась к священнику. Отец Парехас держался спокойно, и это казалось совершенно несовместимым с той опасной ситуацией, в которой он очутился. Он начал громко молиться, прося у Господа прощения за свои грехи и милосердия по отношению к этим двум заблудшим овечкам и к их больным душам.

Служанка Беатрис разрезала одежду священника — от горла до пупка — и, разведя ее в стороны, обнажила его грудь. Затем она посмотрела на него хищным взглядом дикого зверя.

— Знайте, что я — цыганка. Да, я принадлежу именно к этой нации, которая вызывает такую сильную неприязнь у большинства людей. Из-за крови, которая течет в моих жилах, меня преследовали, насиловали, били — и точно такая же судьба досталась и моим сородичам, многие из которых уже умерли. У нас нет религии, но мы прекрасно осознаем лживость вашей религии, потому что она не мешает вам пылать к нам такой ненавистью, что вы попытались нас уничтожить, словно мы какие-нибудь вшивые собаки. Мы с моей госпожой Беатрис научились получать удовольствие от мести. Она открыла мне глаза на радость свершения правосудия, которое уже само по себе является почти физическим удовольствием.

Она начала разрезать кожу священника в левой части его груди и, проведя длинную вертикальную линию, затем почти в самом низу пересекла ее короткой горизонтальной, нарисовав таким образом перевернутый крест.

— Пусть этот крест святого Варфоломея откроет ваше сердце для благих намерений!

Беатрис и Амалия, похоже, наслаждались своей жестокостью. Они смеялись, радуясь страданиям священника, словно это было для них нечто очень приятное, и визжали от восторга, когда он едва не терял сознание. Однако они старались все-таки не дать ему лишиться сознания.

Они стали проводить пальцами по его кровоточащим ранам и рисовать этой кровью кресты у себя на лицах, руках и открытой части груди.

Затем Беатрис снова направила кинжал на священника. Он с ужасом посмотрел на нее, мысленно умоляя Господа даровать ему быструю смерть.

— Мы избавим вас от греха. Для этого вы должны умереть в таких же муках, на какие обрекла себя святая Юстина — и на какие вы обрекли мою мать. Зло выйдет из вас через кресты, которые мы нарисовали на вашем теле, и вы уже никогда не попадете под его власть. Но сначала я хочу, чтобы вы очистились от своего греха передо мной.

Беатрис, словно одержимая, быстро орудовала кинжалом, вырезая на коже священника все новые и новые кресты.

— Вы — дочери Сатаны. — Отец Парехас был уже больше не в состоянии терпеть боль и страх и начал плакать, как ребенок. — Быстрее убейте меня! Я вас умоляю… — испуганно бормотал священник, пораженный такой жестокостью.

— Мы с удовольствием выполним ваше пожелание, но сначала вам нужно ответить на последний вопрос: вы донесли на моего отца по наущению Фаустины?

Отец Парехас подумал, что если он ответит «да», то это может повлечь за собой ужасные последствия, а потому он решил ничего не отвечать.

— Ваше молчание говорит само за себя. Теперь я более чем уверена в ее причастности к этому преступлению, и она за это заплатит.

Переглянувшись, Беатрис и Амалия вдвоем взялись за кинжал и, приставив его к сердцу отца Парехаса, стали медленно вонзать его в грудь священника, чувствуя, как дергаются его мышцы, как горячая кровь течет по их рукам, как кинжал входит в сердце. Они вонзили кинжал поглубже и держали его так, пока сердце их жертвы не перестало биться.

Отец Парехас умер, изрыгнув изо рта смешанную с пузырьками воздуха кровь и успев в последнее мгновение мысленно попросить у Господа, чтобы тот принял его в Царствие Свое.

Беатрис опустилась на колени, подняла руки вверх и стала смотреть в какую-то точку в пространстве. Амалия сделала то же самое.

— Мама, я только что отомстила за твою смерть. Отец, я отдала тебе жизнь этого человека как плату за его донос на тебя. Властелин тьмы, твоя воля была исполнена, и это заставляет наши сердца ликовать. Родители мои, вашей памяти я посвящу новую жертву — я убью Фаустину. Она была соучастницей преступления, совершенного против вас, и я не могу допустить, чтобы зло оставалось в ней. Я освобожу ее от этого зла при помощи святого Варфоломея.

Чтобы избавиться от трупа, Беатрис и Амалия затолкали его — правда с большим трудом — в бочку подходящих размеров, которую они обнаружили неподалеку и в которой уже почти не осталось вина.

Они решили, что на следующее утро Амалия, сославшись на то, что вино в этой бочке превратилось в уксус, попросит двух-трех слуг вывезти на повозке бочку из дворца и выбросить ее в каком-нибудь глухом месте в реку Мансанарес.

Они принесли побольше тряпок и воды и смыли в помещении все следы крови, какие только смогли заметить, а также стерли кресты, которые нарисовали кровью священника на своей коже. Сложив затем окровавленные тряпки и вообще все, что хоть чем-то напоминало об этом кровавом событии, в бочку с трупом, они тщательно ее закрыли.

— Я очень горжусь тобой, Амалия. Когда ты что-то делала своими руками, мне казалось, что это мои руки, а когда твои глаза заглядывали ему в душу, я видела там все, словно смотрела своими глазами. Нам удалось избавить мир от этого презренного создания. Ну, и как ты себя чувствуешь?

— Я все никак не могу позабыть о страданиях, которые причинил вам мой отец. Я вам многим обязана, и поэтому все, что я только что сделала, я могла бы повторить еще сотню раз, если бы вы меня об этом попросили. — Она ласково погладила лоб Беатрис, смахнув с него кусочек засохшей крови. — Однако должна признать, что если поначалу я просто вам подчинялась, то вскоре желание вам помочь уже не было моим единственным мотивом. Мне понравился этот красивый и благородный ритуал мести — такой продуманный и такой завершенный. Надо сказать, он доставил мне удовольствие. Я сделаю все, что вы пожелаете.

— Твои слова меня радуют. Ты ведь помнишь ту картину, которую я рисую уже довольно долгое время, помнишь?

— Мученическая смерть святой Юстины, похожая на смерть вашей матери, — сказала Амалия.

— Я хочу снова пережить это, Амалия. Завтра мы нанесем визит Фаустине. Из всех виновных в смерти моей матери я поквиталась пока только со знатью в лице графини де Вальмохады — за ее поддержку гонений на масонов, что привело к гибели моего отца, — и с Церковью, приложившей руку к появлению указа о запрещении масонства, — в лице Парехаса, донесшего на моего отца.

Сделав паузу, Беатрис продолжила:

— Теперь мне необходимо нарисовать еще одно лицо, которое будет символизировать причастность к этому преступлению органов власти, правительства, де ла Энсенады. И этим лицом должна стать Фаустина — моя ненастоящая мать, которая появилась у меня после того несчастья и которая, в чем я сегодня окончательно убедилась, натолкнула Парехаса на мысль донести на моего отца. Я хорошо помню, что она была в ту ночь рядом с де Сомодевильей. — Беатрис сделала руками движение, как будто вонзает себе в сердце кинжал. — Она умрет точно так же, как и моя мать, — и как умерла святая Юстина.

— Мы надеялись, что арест и смерть масонов и арест цыган поставит точку в серии ужасных убийств, но, к сожалению, новое убийство показывает, что мы ошибались.

Тревелес с изумлением разглядывал содержимое винной бочки, найденной на излучине реки Мансанарес. Рядом с ним стояла Мария Эмилия; они совершали вдвоем свою обычную прогулку по району Прадо-де-лос-Реколетос, когда прибежавший посыльный сообщил Тревелесу о жуткой находке.

— Томас Берри арестован уже несколько дней назад, — алькальд внимательно посмотрел на труп, — а с момента смерти этого человека, судя по состоянию трупа, прошло не более суток.

Тревелес приказал троим своим подчиненным вытащить тело убитого из бочки. Они стали осторожно тянуть труп за руки, пытаясь высвободить его из деревянной емкости. Однако труп, находясь в воде, разбух так, что вытащить его из бочки оказалось непросто.

Наконец после долгих попыток из бочки появилось тело мужчины, покрытое множеством ран, самая большая из которых находилась на уровне сердца. Лицо трупа было настолько грязным и распухшим, что опознание могло превратиться в очень тяжелую задачу, хотя лицо убитого и показалось Тревелесу знакомым.

— Не смотри на него, дорогая. Это жуткое зрелище!

Мария Эмилия не послушалась Хоакина и стала разглядывать раны на голове убитого.

— Хоакин, ты обратил внимание на его лоб и на то, как разрезаны его губы? Похоже, что ножом хотели нарисовать…

— Крест, — перебил ее Тревелес. — Точнее, перевернутый крест. Тот же самый символ, который был вырезан на руках графини де Вальмохады.

— Вернее, много крестов. Посмотри на его ноги, грудь и руки. Хотя из-за грязи трудно что-то разглядеть, мне кажется, что все его раны имеют одну и ту же форму.

Тревелес приказал стражнику принести ведро воды из реки.

Затем, взяв палку, он развернул руки трупа. На обеих ладонях убитого виднелись вырезанные кресты.

Мария Эмилия тут же вспомнила о своем разговоре с Беатрис на кладбище во время похорон графини де Вальмохады.

— Насколько я помню, я не рассказывала тебе об одном любопытном разговоре, который не так давно состоялся у меня с Беатрис. Я думала, что после ареста масонов весь этот ужас уже закончился и тот разговор теперь не имеет никакого значения, однако после случившегося…

— Что ты имеешь в виду?

Стражник начал поливать труп речной водой, и стали видны новые крестообразные порезы.

— Ты слышал что-нибудь о кресте святого Варфоломея?

— Нет. А какое отношение он имеет к Беатрис?

— Насколько я знаю, апостола Варфоломея распяли головой вниз и содрали с него кожу. Беатрис рассказала мне об этом еще тогда, когда мы пытались понять значение крестов, вырезанных на ладонях графини де Вальмохады. По-моему, она прочла в какой-то книге, что на заре существования христианства некоторые христиане вырезали себе на ладонях такие вот кресты. Они для них были словно талисманы, потому что люди верили, что этот крест защищает от происков дьявола.

Слушая Марию Эмилию, Хоакин сам стал лить воду на голову трупа. Из-под грязи более отчетливо проступили черты лица, и алькальд сразу же узнал убитого.

— Это же отец Парехас, капеллан графа и графини де Бенавенте! — удивленно воскликнул Хоакин. — Ты его знаешь?

— Я его видела раза два или три, не больше, — ответила Мария Эмилия. — Мне, кстати, сейчас припомнился мой разговор с де ла Энсенадой, и речь шла как раз об отце Парехасе. Де Сомодевилья рассказал мне, что именно Парехас подписал донос в инквизицию, в котором говорилось о принадлежности к масонскому обществу Антонио Росильона — камердинера де Сомодевильи и отца Беатрис. Хоакин, мне кажется, что мы натолкнулись еще на одну масонскую месть.

Произнеся эти слова, Мария Эмилия с тревогой подумала, что в их разговоре уже в который раз прозвучало имя Беатрис.

— И что же все это может означать, если мы знаем, что те два масона уж никак не могли совершить новое преступление? — Тревелес мысленно задавал себе этот вопрос с того самого момента, как узнал еще об одном трупе. — Мне кажется, что есть третий масон — а может даже и не один. Я тебе уже рассказывал, что Томас Берри после ареста признался во всех совершенных им убийствах, однако категорически отрицал свою причастность к убийству графини де Вальмохады. Он сообщил очень много подробностей, подтверждающих, что действительно именно он совершил эти преступления. А вот что касается убийства графини де Вальмохады, мне кажется, что он не соврал, когда заявил, что не имеет к нему никакого отношения.

— Ты хочешь сказать, что может существовать еще одна группа, которая действовала параллельно первой?

— Вполне возможно, Мария. Есть много схожего между убийством графини и последним преступлением. Вспомни, что только в этих двух случаях фигурируют эти необычные кресты, а еще при их совершении у жертв не вырывали и не отрезали никаких органов — в отличие от предыдущих преступлений. Я считаю, что мы имеем дело еще с одной бандой масонов, которая действует несколько иначе, но с той же целью. Они убивают тех, кто их преследовал, — как, например, в случае с отцом Парехасом, — или тех, кто поспособствовал запрещению общества масонов и последующих гонений на них, — как, например, в случае с супругой графа де Вальмохады, близкого друга де ла Энсенады.

— Нам нужно заехать к Франсиско и Фаустине и сообщить им о том, что случилось с их капелланом.

— Я с тобой согласен, Мария Эмилия. Подожди меня в карете. Прежде чем мы отсюда уедем, мне нужно дать своим людям кое-какие распоряжения.

Мария Эмилия поднялась по склону, на вершине которого стояла их карета, и, сев в нее, закрыла глаза и стала размышлять о происшедшем событии. И вдруг она вспомнила о насильственной смерти своего приемного сына Браулио и об охватившей ее тогда жажде мести.

Да, она очень хорошо помнила, что, лежа в своей постели, она тогда изо дня в день мечтала только об одном — уничтожить тех, кто убил Браулио. В своем воображении она подвергала этих людей ужасным мукам, наслаждаясь их агонией, радуясь их страданиям. В те бесконечно долгие дни она очень сожалела о том, что все это происходит лишь в ее воображении и что она так и не сможет насладиться местью в реальной жизни.

Не прошло и пяти минут, как появился Хоакин. Он сразу же приказал кучеру отвезти их в резиденцию графа и графини де Бенавенте.

Мария Эмилия была по-прежнему погружена в размышления. На вопрос Хоакина, о чем она думает, она ответила загадочной улыбкой.

— Что для тебя значит месть?

Тревелес, удивившись ее вопросу, решил, что на нее произвело уж слишком сильное впечатление увиденное.

— Злонамеренная реакция на причиненную боль?

— Не отвечай вопросом на вопрос. Ты и в самом деле думаешь, что месть заключается только в этом?

— Думаю, что да. А что по этому поводу скажешь ты?

— Что месть — это самая специфическая из всех форм энергии, какие только способен выработать человек, — и самая опасная. Поскольку мне довелось испытать жажду мести после гибели Браулио, я могу тебя заверить, что это чувство способно полностью завладеть человеком. А еще этим чувством мы, люди, оправдываем свои самые жестокие поступки. Жажда мести — это чувство, противоположное любви. Оба эти чувства обладают одинаковой силой и интенсивностью, однако имеют совершенно разные первичные мотивы. Я пришла к выводу, что за местью кроется наивысшее проявление зла, а за любовью — добра.

— Я слушаю твои рассуждения, но пока не понимаю, к чему ты ведешь. — Хоакин тщетно пытался вникнуть в смысл слов Марии Эмилии.

— Мне кажется, что существует некая опасная связь. Желание своими собственными руками убить тех, кто оборвал жизнь моего сына и сделал несчастной мою жизнь, было таким сильным, что я не осуществила его на практике только потому, что мне не представилась такая возможность.

— Эти чувства в подобных случаях испытывают многие люди. Гнев, вызванный безнаказанностью чужой жестокости… Горькое осознание того, что уже нельзя ничего исправить, потому что время вспять не повернешь…

— Именно так, Хоакин, но тут кроется и кое-что еще. Вместе с жаждой мести в тебя вселяется зло, которое полностью тобой овладевает. Ты становишься для него формой — и главным смыслом — его существования. Зло появилось в этом мире в результате неповиновения воле Господа — как месть за изгнание из рая. Именно так об этом говорится в Святом Писании. Мне кажется, что если зло и обладает какой-то вещественной формой, то это именно тот человек, которого охватывают подобные чувства. Зло — вот главный виновник ужасной энергии, о которой я говорила. Эта энергия захватывает человека и подавляет его волю.

Мария Эмилия посмотрела на Хоакина, и взгляд у нее был печальным и выразительным.

— Именно это со мной тогда и происходило. Я потеряла контроль над собой. Зло затмило мой рассудок, и я не могла найти в своем сердце ни одного возвышенного чувства, потому что зло не позволяло мне этого сделать.

— То есть ты хочешь сказать, что все эти преступления были совершены людьми, в которых вселился дьявол? И ты тем самым пытаешься в какой-то степени оправдать их зверства?

— Ты лишь отчасти понял то, о чем я говорила. — Она взяла его руки и приложила их к своим щекам, словно это могло помочь Хоакину понять ее. — Нам уже известна главная причина, по которой совершались эти убийства, — месть. Масоны убивали тех, кого считали виновными в уничтожении их общества. И доказательством извращенности их сознания и подчинения его дьяволу являлось то, что они использовали различные сатанинские символы. Но это уже в прошлом. Теперь же наша проблема заключается в том, что мы не знаем, кто стоит за двумя последними преступлениями — или, лучше сказать, у кого могло возникнуть настолько сильное желание отомстить, что он решился на подобные преступления.

— Ну, тогда мое предположение о существовании второй группы масонов является вполне разумным.

— Ты, возможно, подумаешь, что я сошла с ума, но мне кажется, что масоны тут ни при чем. Я только что догадалась, кто мог совершить эти два преступления, и, поверь мне, я очень хотела бы, чтобы мое предположение оказалось ошибочным… — Мария Эмилия обняла Хоакина, как будто остро нуждалась в его поддержке и защите.

— И кто же это?

— Беатрис… — Она испуганно посмотрела на Хоакина, как будто сама ужаснулась этому предположению.

— Мне кажется, что ты себя не совсем хорошо чувствуешь. Видимо, на тебя очень сильно повлияло то, что ты сегодня увидела… — Он нежно погладил ее по щеке.

— Нет, это не так. Несмотря на весь этот ужас, я себя вполне нормально чувствую. А ты подумай сам. Разве не ты мне только что сказал, что месть — это злонамеренная реакция на причиненную боль? — Она немного помолчала. — Несчастья, которые пережила Беатрис за свою короткую жизнь, были настолько ужасными, что вполне могли таким образом трансформировать ее сознание. Помнишь, как она отреагировала на смерть своего мужа? Она не только не горевала, а едва ли не радовалась. Тебе никогда не приходило в голову, что она могла быть причастной к его смерти? А у меня были такие подозрения, но я по понятным причинам их скрыла. Ну что, тебе мое предположение все еще кажется неправдоподобным?

— Может, ты и права. Трагическая гибель ее родителей вполне могла негативно отразиться на ее рассудке.

— В одиннадцать лет стать свидетельницей смерти своих родителей!

— То же самое произошло и с Браулио… — задумчиво сказал Хоакин.

— С моим Браулио… — На глазах у Марии Эмилии выступили слезы. — А еще Беатрис потеряла ребенка… Что может быть более тяжким в этой жизни, Хоакин?

— Я согласен, что ее жизнь была трагической, но чтобы она из-за этого превратилась в убийцу…

— А разве не отец Парехас написал донос на ее отца?

— Да, об этом мы уже говорили.

— И разве не иезуит Кастро присутствовал при аресте ее отца?

— Да, присутствовал, но арестованный нами масон уже признался в убийстве Кастро.

— А кресты святого Варфоломея? Именно Беатрис объяснила мне их смысл.

— Это еще ни о чем не говорит, Мария. Ты ведь растолковала мне различные символы, связанные с другими убийствами, и твои предположения относительно значения этих символов впоследствии подтвердились, однако из этого не следует, что это ты совершила те преступления.

— Ты помнишь, как умерла ее мать?

— Насколько я знаю, случайно. Она бросилась на одного из альгвасилов, и он, сам того не желая, пронзил ее клинком, угодившим ей прямо в сердце.

— А тебе не приходит в голову, что и графиня де Вальмохада тоже погибла от укола кинжалом в сердце? Да и на теле капеллана Парехаса самая большая рана — над сердцем.

— Да, это верно. Но хотя тут довольно много совпадений, мне трудно поверить, что это правда.

— А представь, насколько трудно в это поверить мне, если я считаю себя не только ее подругой, но и ее второй матерью.

До резиденции графа и графини де Бенавенте оставалось уже меньше сотни метров, и Хоакин с Марией Эмилией стали напряженно размышлять над тем, как бы им поделикатнее сообщить Фаустине и Франсиско о трагедии, которая произошла с их капелланом.

Граф встретил их на парадной лестнице. По его лицу было видно, что он сильно устал. На вопрос о том, как себя чувствует Фаустина, он с тревогой ответил, что она очень истощена — и физически, и морально.

— Ужасное событие, которое ей довелось пережить, подорвало ее природную силу. Она мне рассказала, что в тот жуткий день ей было так страшно, что даже захотелось побыстрее умереть. Каждую ночь ей снятся кошмары, ни она, ни я не высыпаемся. Она просыпается по пять-шесть раз за ночь от ужаса, вся в поту. Но еще больше меня беспокоит состояние ее ран, особенно на руках: они стали еще страшнее, почернели, и от них исходит резкий неприятный запах. Врач говорит, что если инфекцию не удастся остановить, то руки придется ампутировать. Это просто ужасно!

— Мне жаль, но мы принесли еще одну плохую весть, Франсиско, — сказал Тревелес.

— Что еще могло случиться? — Граф посмотрел на Хоакина с отрешенным видом: его душевные силы были на исходе.

— Сегодня утром убили отца Парехаса.

— Что? — Франсиско, пораженный услышанной новостью, обессиленно опустился на стоявшее рядом кресло. — Этого не может быть…

— Нам пока известно только то, что перед смертью над ним жестоко издевались: ему изрезали все тело. Мне непонятно, кто мог совершить подобное зверство, потому что предыдущие преступления уже раскрыты, один масон убит, а второй арестован, цыгане сидят в тюрьме, из которой не убежишь. В общем, настоящая загадка.

— О Господи, я даже не знаю, как сообщить об этом Фаустине! Она обожала этого священника.

В глазах графа отразилась нестерпимая тоска. Хоакин, пытаясь подбодрить Франсиско, легонько похлопал его по ссутулившейся спине.

— Ты помнишь о тех странных символах, которые были вырезаны на ладонях убитой графини де Вальмохады? — Франсиско кивнул. — Точно такие же символы были вырезаны на ладонях вашего капеллана — а еще примерно в полутора десятках других мест на его теле.

— Несколько дней назад, — вмешалась Мария Эмилия, — твоя дочь Беатрис сказала мне, что эти символы могут быть крестами святого Варфоломея. Такими крестами древние христиане пытались защитить себя от дьявола…

— А когда именно она тебе об этом рассказала? — Франсиско вдруг вспомнил о бинтах, которыми были обмотаны ладони Беатрис в тот день, когда удалось спасти Фаустину.

— Во время похорон графини де Вальмохады…

— И сколько времени ты уже не виделась с Беатрис? — Графу припомнился и странный ответ Беатрис на его вопрос об этих бинтах.

— С тех самых пор я ее и не видела. — Мария Эмилия хорошо знала Франсиско и догадалась, что у него в голове вертится какая-то мысль. — Ты заметил в Беатрис что-то такое, что привлекло твое внимание?

— Да. Ее руки.

— А что у нее было с руками? — поинтересовался Тревелес.

— В тот день, когда вы спасли Фаустину, ладони у Беатрис были перебинтованы, и, когда я спросил ее, что с ней случилось, она ответила, что ничего особенного, а дальше произнесла фразу, смысл которой я не понял: она сказала, что пыталась себя защитить.

— Может, она скрывала под бинтами как раз порезы в виде крестов, о которых она мне рассказывала? — взволнованно спросила Мария Эмилия.

— Не знаю. Но сегодня на ее руках бинтов уже не было. Я обратил на это внимание, когда она к нам пришла.

— Она была у вас?

Мария Эмилия почему-то не на шутку перепугалась.

— Она и сейчас здесь. Разговаривает со своей матерью. А еще с ней ее любимая служанка.

— Ради Бога, Франсиско, немедленно пойдем к ней! — Мария Эмилия вскочила с кресла, на котором сидела.

— Но что произошло? Я вас не понимаю…

— Нам нужно с ней срочно поговорить, — вмешался Тревелес. — А иначе может произойти нечто ужасное.

Они все втроем побежали вверх по лестнице к спальне Фаустины. Тревелес, бежавший первым, мысленно молился о том, чтобы их подозрения не подтвердились.

Дверь спальни была закрыта изнутри. Они несколько раз постучали, но никакого ответа не последовало. Тревелес попросил Марию Эмилию отойти немного в сторону: он решил попытаться вышибить дверь. К его усилиям присоединился Франсиско, и после третьей попытки дверь не выдержала. Влетев по инерции в комнату, оба мужчины тут же замерли на месте: их ошеломила сцена, которую они увидели.

— Не двигайтесь, или я ее убью!

Это был голос Беатрис. Она стояла на коленях за спиной сидевшей на кровати болезненно бледной Фаустины, прижав острие кинжала к ее груди. Рядом с ними находилась Амалия, которая еще одним кинжалом — поменьше — вырезала на коже графини перевернутые кресты.

— Беатрис! — гневно воскликнул Франсиско и решительно направился к кровати.

— Отец, еще один шаг — и я проткну ее кинжалом. Я никому не позволю помешать мне.

Он надавила кинжалом на кожу Фаустины, и от его кончика тут же побежала тоненькая струйка крови.

— Не трогайте ее, пусть сделает то, что задумала! — Графиня повернула голову и встретила ледяной взгляд Беатрис. — Если это сделает тебя счастливой, убей меня, девочка моя. — Графиня схватила свободную руку Беатрис и прижала ее сжатый кулак к своей груди.

— Еще не время… — сказала в ответ Беатрис. — Сначала я хочу, чтобы меня выслушали — и ты, и все остальные. Последние слова, которые ты услышишь в своей жизни, скажу я.

— Я не допущу, чтобы опять пролилась кровь, — вмешался Хоакин. — Беатрис, тебе мало того, что ты сделала с отцом Парехасом и графиней де Вальмохадой?

Тревелес решил открыть Фаустине истинное лицо ее дочери, завязать об этом разговор, а там, может, Беатрис на пару секунд отвлечется, и эти секунды станут единственным шансом алькальда. Тогда он внезапно набросится на нее и не позволит ей осуществить свои преступные намерения.

— А что случилось с отцом Парехасом? — спросила Фаустина.

Слова Тревелеса о капеллане вызвали у нее обеспокоенность даже вопреки той острой физической боли, которую она сейчас испытывала из-за старых ран и порезов, сделанных Амалией на ее руках и ногах. Ее мучила и не менее острая душевная боль, вызванная осознанием того, в какое чудовище превратилась ее приемная дочь Беатрис.

— Мы вдвоем его убили, — заявила Беатрис и с гордостью посмотрела на Амалию. — Он был всего лишь грязной крысой, а мы совершили доброе дело, потому что благодаря этим крестам Властелин тьмы оставил его в покое и он умер счастливым. Это же произошло и со мной. — Она показала присутствующим рубцы в виде крестов на своих ладонях, а затем снова повернулась к Фаустине. — Ты была причиной смерти моей настоящей матери — Юстины. Я помню, как ты вошла в комнату моих родителей, когда я прижималась к своей окровавленной матери, надеясь, что это не позволит ей умереть. Но у меня ничего не получилось, и, когда я почувствовала смерть в ее пустом взгляде, я поклялась, что когда-нибудь кто-то за это заплатит, — что как раз сегодня и произойдет. Вчера я поквиталась с отцом Парехасом, несколько дней назад — с графиней де Вальмохадой, ратующей вместе со своим мужем — так же как и ты — за то, чтобы масонов подвергли беспощадным гонениям. Это было причиной ареста и смерти моего отца.

— Доченька моя, ты знаешь, что мы тебя любим. Поверь мне, я сама себя ненавидела за то, что тогда произошло, — призналась Фаустина, — и пыталась искупить этот грех любовью к тебе. Ты больна, солнышко мое. Позволь мне тебе помочь.

Амалия заметила, как напрягся Тревелес, и, разгадав его намерения, решительно приставила острие кинжала к одному из глаз Фаустины, давая тем самым понять, что произойдет, если алькальд хотя бы сдвинется с места.

— А где была эта твоя любовь, когда ты уничтожила мое счастливое будущее рядом с Браулио и выдала меня замуж за ненавистного мне герцога де Льянеса?

— Мы сделали это для твоего же блага, — вмешался Франсиско, уже немного пришедший в себя от ужаса, который охватил его при виде этой жуткой сцены.

— Вы не понимаете, что плохо и что хорошо. А я это знаю. Он мне это объяснил.

— Кто это он? — спросила Мария Эмилия.

— Тот, кто властвует над тьмой, над злом и испокон веку следит за всеми нами. Он был со мной с того самого дня, как умерла моя мать. Благодаря его наставлениям я многое поняла: я научилась находить в своих страданиях счастье, а в боли — главный смысл своей жизни. Вы и понятия не имеете, какое счастье ощущаешь, когда есть четкие представления о том, что тебе нужно делать. Я узнала, что месть является самым возвышенным чувством, освобождающим сердце от других, примитивных и нелепых чувств, которые вам кажутся важными.

Беатрис зачарованно смотрела куда-то в пустоту, а говорила она так, как будто была одержимой.

— Ты сошла с ума, — не выдержал Франсиско, которому надоело слушать весь этот бред.

— Нет, я вовсе не сошла с ума. То, что я сейчас делаю, — выполняю свое предназначение в жизни, и ты сейчас все поймешь. — Она посмотрела на свою служанку. — Амалия, настало время показать им картину.

Цыганка отошла от кровати, достала из тряпичной сумки большой кусок холста и развернула его, открыв взорам всех присутствующих.

К их удивлению, они увидели на картине персонажей, которых сразу же узнали: отца Парехаса, иезуита Кастро, графиню де Вальмохаду. На картине была и Фаустина: она стояла на коленях, направив острие кинжала себе в сердце, а за ее спиной в угрожающей позе находился еще один персонаж, очень похожий на Беатрис. Эта картина так поразительно перекликалась с реальными событиями, что в комнате на несколько секунд воцарилось напряженное молчание.

— Однажды я увидела картину, похожую на эту, — ее нарисовал Паоло Веронезе — и сразу же поняла, в чем заключается мое главное и единственное предназначение в жизни: насытиться местью, — Беатрис говорила медленно, но решительно. — На той картине была изображена мученическая смерть святой Юстины. Она находилась в центральной части картины, а вокруг нее стояли пять персонажей, наблюдавших за ее мученической смертью с презрением и без малейшего сострадания. Четверо из них стояли по двое слева и справа от нее, а пятый — за ее спиной. Узнав, что у этой святой было такое же имя, как и у моей матери, и что она умерла почти такой же смертью, я решила нарисовать картину, на которой изображались бы события той жуткой ночи во дворце маркиза де ла Энсенады. С тех пор я ее и рисую, добавляя постепенно лица: сначала я нарисовала лица тех, кто присутствовал при гибели моей матери, а затем — тех, кому я решила за нее отомстить. Сегодня этой картине суждено стать реальностью.

Тревелес понял, что другой возможности у него уже не будет: Амалия стала прятать картину в сумку и повернулась к нему спиной, а Беатрис на секунду о чем-то задумалась. Он подал знак Франсиско, и они вдвоем стремительно бросились вперед.

Хоакин подскочил к Беатрис и молниеносно схватил ее за руку, не позволяя вонзить кинжал в грудь Фаустины. Бросившаяся вслед за Тревелесом Мария Эмилия схватила Фаустину за руки и, напрягая все свои силы, стащила ее с кровати, на которой сцепились в отчаянной схватке Хоакин и Беатрис.

Амалия с громкими криками пыталась вырваться из железных объятий графа де Бенавенте, который повалил ее и прижал к полу. Оставшись без кинжала — Франсиско сумел выбить его у нее из рук, — цыганка пустила в ход свои ногти и стала царапаться со свирепостью дикой кошки — пока от сильного удара по затылку не потеряла сознание.

Тревелес отчаянно боролся на кровати с Беатрис, стараясь не выпускать из виду лезвие кинжала, который она все еще сжимала в руке. Однако она изловчилась и нанесла ему укол в бедро, причем с такой силой, что пронзительная боль заставила Хоакина инстинктивно ослабить хватку. Тогда Беатрис, уколов его еще и в плечо, вырвалась из его рук и попыталась резануть кинжалом Хоакину по горлу, но он вовремя увернулся.

— Только прикоснись ко мне — и в тебя снова вонзится кинжал, но на этот раз он выпустит тебе кишки. — Беатрис с угрожающим видом выставила перед собой смертоносное лезвие, направив его в сторону Тревелеса.

Из ран Хоакина обильно струилась кровь, но он и не думал отступать. Решив во что бы то ни стало сломить сопротивление Беатрис, он снова бросился на нее — как будто боевой пыл заставил его позабыть об осторожности. Однако Беатрис действовала с большей ловкостью: она уколола Хоакина в нижнюю часть живота, а затем, когда он невольно согнулся, нанесла ему еще более опасный укол в спину.

Мария Эмилия и Фаустина, обливаясь слезами, с ужасом наблюдали за этой кровавой сценой, а Беатрис, распаляясь все больше и больше, уже без разбору колола кинжалом, нанося все новые и новые раны Тревелесу, который был уже почти не в силах защищаться. Она лишь на секунду отвлеклась от своего безумства и с холодной и жестокой улыбкой посмотрела на Марию Эмилию и Фаустину.

Воспользовавшись этим, Франсиско внезапно бросился на свою приемную дочь и, прижавшись к ней сзади и схватив ее за руки, лишил ее возможности двигаться и наносить удары кинжалом. Хотя Беатрис с бешенством попыталась вырваться, физическая сила графа оказалась для нее непреодолимой. Тогда она, изловчившись, вывернула свое запястье и направила стальное лезвие кинжала в собственное сердце.

Фаустина, разгадав замысел Беатрис, громко вскрикнула, однако Франсиско не понял, почему она кричала.

Мария Эмилия, подскочив к Беатрис, схватила ее за руку и отвела в сторону кинжал, с помощью которого Беатрис едва не покончила с собой. Тем самым Мария Эмилия не позволила ей вживую дорисовать свою последнюю картину, на которой она хотела изобразить смерть женщины в окружении пяти очевидцев, — подобно тому, что Беатрис видела на картине Веронезе или же сцене гибели ее матери.

Беатрис закричала от бессилия и отчаяния, осознав, что ей уже не удастся отомстить Фаустине и покончить с собой, — она ведь намеревалась наложить на себя руки, считая, что ее должна постигнуть такая же судьба, что и ее мать.

Не в силах вырваться из крепких рук своего приемного отца, она сдалась и разрыдалась.

Фаустина приблизилась к Беатрис и с любовью ее обняла. Обливаясь слезами, она простила своей приемной дочери все зло, которая та ей причинила, и стала снова и снова целовать ее, надеясь смягчить ее душу и изгнать из нее поселившуюся в ней жестокость.

Игнорируя ласки приемной матери, Беатрис мрачно посмотрела на нее и — с еле сдерживаемым гневом — прошептала:

— Клянусь, что когда-нибудь ты заплатишь своей кровью за мои страдания.

Монастырь Лас-Карбонерас

Мадрид. 1751 год

12 декабря

— Как я вам уже говорила, Беатрис, похоже, постепенно привыкает к нашей святой обители. Тем не менее, помня о ваших рекомендациях, я ее изолировала, то есть не позволяю ей общаться с другими сестрами. Мы не даем ей каких-либо предметов, которыми она могла бы нанести себе вред, и связываем ей руки — но только тогда, когда она выходит на прогулку. Подобные меры предосторожности, как мы считаем, необходимы для того, чтобы избежать повторения стычек, происшедших по ее вине после ее прибытия сюда: она поранила руку одной из наших сестер, когда мы принимали пищу в трапезной. За исключением упомянутых ограничений, мы стараемся делать все возможное, чтобы ей здесь было хорошо. На этой неделе мы дали ей новые книги, и она их с большим удовольствием читает, а еще те картины, которые вы привезли нам в прошлый раз.

Настоятельница с явным состраданием посмотрела на опечаленные лица красивой графини де Бенавенте и ее подруги Марии Эмилии Сальвадорес. Эти две женщины вот уже два месяца приезжали каждый вторник и четверг в монастырь, чтобы поинтересоваться физическим и психическим состоянием Беатрис.

— Мне трудно даже представить, что такая хрупкая и изящная девушка, как она, могла совершить подобные бесчинства.

В силу своего почтенного возраста и склонности к философским размышлениям сестра Бегонья была женщиной кроткой и добросердечной.

— Сегодня исполняется пять лет со дня смерти ее матери — тот день, в общем-то, и стал началом ее безумия. А она обо мне не спрашивала?

Фаустина все никак не могла поверить в то, что у ее приемной дочери психическое расстройство, — а тем более она не могла смириться с этим. Она понимала, что разлука с Беатрис и в самом деле необходима, но очень страдала из-за того, что ничем не может помочь этой бедняжке. Она не хотела даже вспоминать о том, что Беатрис едва не лишила ее жизни и что она грозила сделать это в будущем, потому что любовь Фаустины к своей приемной дочери оказалась сильнее всех причиненных ей этой девушкой страданий.

— К сожалению, нет. Она почти не разговаривает, а если и произносит какие-то слова, то обычно просто зовет Амалию. Я вам об этом уже рассказывала.

Мария Эмилия с состраданием посмотрела на Фаустину и ласково сжала ее руку, чтобы хоть как-то подбодрить подругу.

Амалию ждала еще более суровая судьба, чем ее бывшую хозяйку. Цыганку упрятали в тюрьму — так же как ее отца и дядю, — и теперь только ее одну обвиняли в убийстве графини де Вальмохады и священника Парехаса. Связи маркиза де ла Энсенады и усилия уже оправившегося от ран Тревелеса помогли исключить из этого уголовного дела Беатрис, а вот цыганку никто защищать не собирался. Психическое состояние Беатрис позволило не привлекать ее к ответственности за эти два преступления, и ее лишь в принудительном порядке поместили в монастырь — с надеждой, что она когда-нибудь выздоровеет.

— А мы можем на нее взглянуть? — спросила Фаустина, хотя и была уверена, что ей откажут.

— Как вы знаете, это не разрешено, но я вам настолько сочувствую, что сегодня отведу вас к ее келье. И вы сможете взглянуть на нее через маленькое окошечко.

— Вы так добры… — Фаустина с благодарностью улыбнулась.

— Спасибо вам, — добавила Мария Эмилия.

Раны на руках и ногах Фаустины уже почти зажили, однако при ходьбе ей приходилось опираться на трость.

Пока они шли по крытой галерее и затем по длинным коридорам, ведущим к кельям монахинь-затворниц, сестра Бегонья рассказывала о работе, выполняемой в этом монастыре, который, как и многие другие монастыри, жил не только за счет пожертвований, но и за счет труда его обитателей. Здесь изготавливали изысканные кондитерские изделия, пользовавшиеся спросом во всем Мадриде. Сестра Бегонья пообещала своим гостьям, что перед уходом даст им коробку пирожных, и Фаустина с Марией Эмилией с восторженным видом стали благодарить настоятельницу, однако их восторженность была вызвана скорее щедростью сестры Бегоньи, чем желанием попробовать пирожные, потому что уже никакие сладости не могли смягчить горечь, поселившуюся в их сердцах.

Фаустина никак не могла примириться с таким резким изменением в поведении своей приемной дочери. Ее природная доброта мешала ей понять, как Беатрис могла совершенно хладнокровно убить двоих хорошо знакомых ей людей и после этого не только не раскаяться, но и даже угрожать убить свою приемную мать. Фаустина не раз разговаривала об этом с Марией Эмилией, но той так и не удалось ей это объяснить. Хотя Мария Эмилия и рассказывала своей подруге о негативном влиянии на человеческую волю такого сильного чувства, как жажда мести, которая, несомненно, была доминирующим мотивом при совершении Беатрис этих преступлений, и признавалась, что и сама испытывала подобное чувство в самые критические моменты своей жизни, Фаустина так и не смогла принять эти объяснения.

Несколько недель назад они вдвоем дружно отвергли предложение королевского исповедника Раваго и инквизитора Переса Прадо изгнать из Беатрис нечистую силу. Эти два священника в один голос твердили, что только сам Сатана мог вселить такую злобу в душу молодой девушки.

Среди всех невзгод и злоключений, обрушившихся на Фаустину и ее друзей в последние несколько недель, произошло только одно событие, которое доставило ей радость и хоть как-то утешило ее: Хоакин Тревелес, который был едва ли не при смерти из-за многочисленных ран, полученных при схватке с Беатрис, сумел поправиться и уже попросил руки Марии Эмилии.

Узнав об этом, Фаустина подумала, что, даже несмотря на силу зла, любовь все равно находит себе дорогу, а потому она искренне порадовалась за свою подругу — хотя в ее сердце оставалось уже очень мало места для такого чувства, как радость.

— …и, как вы видите, в этом последнем коридоре находятся всего лишь две кельи — моя и Беатрис. А теперь я попрошу вас вести себя очень тихо, чтобы она не догадалась о вашем присутствии.

Сестра Бегонья очень осторожно открыла имевшееся в двери маленькое окошечко, через которое можно было заглянуть внутрь кельи.

Фаустина, не выдержав, первой припала к окошку. Она увидела, что Беатрис — в монашеском облачении, с распущенными волосами — сидит на стуле перед натянутым на мольберт холстом. Ее лицо освещал падающий из окна свет.

— Она рисует, — прошептала Фаустина Марии Эмилии и сестре Бегонье. — Девочка моя… Она такая тихая и спокойная…

Беатрис не почувствовала взгляда своей приемной матери, хотя думала в этот момент именно о ней. Ее кисточка скользила по холсту — Беатрис рисовала новую картину, очень похожую на ту, которую ей так и не удалось закончить.

Она услышала пение щегла за окном, а вместе с этим пением — и вкрадчивый голос, который шел откуда-то изнутри нее и говорил ей о ее предназначении в жизни, убеждая, что, если она выполнит это предназначение, навсегда избавится от страданий.

Она впилась взглядом в лицо одного из персонажей, изображенных на стоящей перед ней картине. На этой картине снова были нарисованы графиня де Вальмохада, отец Парехас, иезуит Кастро и она сама. А еще — ее приемная мать Фаустина, находившаяся в самом центре, то есть на том месте, которое в картине Веронезе занимала святая Юстина.

В ту трагическую ночь, когда арестовывали ее отца в доме маркиза де ла Энсенады, к ним явились пять человек — и на ее новой картине было пять человек, включая ее и Фаустину. Только трое из них уже вкусили сладость смерти. Остальных двоих — ее саму и ее приемную мать — ждала та же судьба. Как только Беатрис сумеет вырваться из этого заточения, она совершит задуманное.

Снова раздался вкрадчивый голос:

— Беатрис, у меня нет ни имени, ни лица. Я являюсь к тебе как твой господин. Ты должна слушаться меня и подчиняться моей воле. Если ты сделаешь это, то познаешь безграничный покой и твое сердце навсегда наполнится счастьем. Лицо, которое ты только что нарисовала и которое все еще не помечено крестом святого Варфоломея, станет твоим самым большим утешением. Ты — моя посланница, и как своей посланнице я поручаю тебе лишить эту женщину жизни, чтобы благодаря этому ты избавилась от своего горя.

Фаустина, Мария Эмилия и сестра Бегонья услышали, как из кельи донесся жуткий, невообразимый вопль, от которого у них в жилах похолодела кровь.

— В этом и заключается мое предназначение в жизни, любовь моя. И я клянусь, что полностью посвящу себя ему. Я ее убью.

Слова признательности

В первую очередь я хотел бы выразить свою признательность официальному летописцу города Мадрида дону Хосе дель Корралю, написавшему замечательную книгу под названием «Повседневная жизнь Мадрида в XVIII веке», которая позволила мне сделать это повествование более красочным. Полнота изложенных в данной книге сведений — вкупе со свойственной автору увлекательной манерой изложения — делает эту книгу весьма интересной для всех, кто хотел бы заглянуть в различные уголки Мадрида времен реформ Бурбонов.

Я также хочу упомянуть объемное научное исследование «Испанские цыгане» — посвященное цыганам в целом и цыганам, жившим в XVIII веке в частности, — которое было проведено доньей Марией Эленой Санчес и опубликовано издательством «Кастельоте». Без прочтения этого замечательного исследования мне было бы очень трудно понять суть репрессий, обрушившихся на цыган во времена правления Фердинанда VI.

Очень ценную информацию об этом бурном историческом периоде я также получил из труда «Испания XVIII века» историка Джона Линча и из сборника, составленного Рикардо Гарсия Карселем в сотрудничестве с Вирхинией Леон, Хайме Тортельей, Луисом Роурой и Бернардо Эрнандесом (я имею в виду сборник «История Испании: XVIII век», имеющий подзаголовок «Испания при Бурбонах») и выпущенного издательством «Катедра».

Я благодарен выдающемуся психиатру дону Анхелю де Висенте за его любезные и терпеливые разъяснения по поводу возникновения и эволюции психозов у людей, а также относительно того поведения, которым характеризуются больные психозом. Его врачебный опыт очень помог мне в создании образа одного из главных персонажей этого романа.

Поскольку масонские церемонии хранились в тайне, мне пришлось самому выдумать ритуал посвящения в первую масонскую степень — ученика — он описан во второй главе этого романа, — руководствуясь описаниями ритуалов ложи «Тебах», доступными в сети Интернет. Не пытаясь узнать об этом обществе изнутри, я постарался воспроизвести сложные ритуалы так, как они описаны в Интернете, стараясь перенести читателя в обстановку, которая, даже если и была реальной, все равно кажется вымыслом.

И в заключение я считаю своим долгом похвалить исследовательский труд дона Хосе Луиса Гомеса Урданьеса, в котором описаны события, происшедшие в 1752–1763 годах в Доме милосердия города Сарагоса, которому я посвятил одну из глав романа. Я воспользовался собранной сеньором Урданьесом обширной информацией, будучи абсолютно уверенным в достоверности приведенных в ней фактических данных.

Все вышеперечисленные издания — наряду со многими другими — вызвали у меня глубокий интерес к событиям, происшедшим в эпоху, которой было суждено сыграть огромную роль в истории Испании.

Примечания

1

Альгвасил — судебный исполнитель в феодальной Испании.

2

Профан — здесь: человек, не являющийся масоном (от лат. pro — «перед» и fanum — «храм», т. е. человек, не получивший доступа в храм, непосвященный).

3

Коррехидор — управляющий в провинциях феодальной Испании.

4

Мистела — водка, разбавленная водой, с добавлением сахара и корицы.

5

Алькальд — административное лицо, выполнявшее в феодальной Испании функции следователя и судьи.

6

Лига — мера длины; равна 5572,7 м.

7

Алькайд — здесь: комендант.

8

Квартильо — мера жидкости, равна 0,504 л.

9

En si nada (исп.) — сам по себе никто. Перекликается по звучанию с фамилией «Энсенада».

10

Castrato (итал.) — кастрат-певец, сопранист.

11

Фанега — мера земли, равна 64,5 акра.

12

Косидо — традиционное испанское блюдо из гороха с мясом и овощами.

13

Фанега — мера сыпучих тел, неодинаковая в различных областях Испании. В Кастилии она равна 55,5 л.

14

Что вы во мне нашли? (англ.)

Content

Гонсало Гинер
Тайна масонской ложи

Резиденция маркиза де ла Энсенады

Масонская ложа «Три цветка лилии»

Судоверфь Ла-Каррака

Посольство Англии

Берег реки Мансанарес

Секретная тюрьма инквизиции

Резиденция графа и графини де Вальмохада

Празднество во дворце Монклоа

Королевский дворец Буэн-Ретиро

Церковь Святого Андреса

Резиденция герцога де Льянеса

Церковь Сан-Херонимо-эль-Реаль

Верховный совет инквизиции

Постоялый двор «Вкусное кушанье»

Резиденция графа и графини де Бенавенте

Зал судебных заседаний и помещения алькальдов королевского двора

Резиденция вдовы герцога де Льянеса

Монастырь Лас-Карбонерас

Слова признательности

Примечания