Уилбур Смит

Птица не упадет

Эту книгу я посвящаю своей жене Мохинисо. Прекрасная, любящая, верная и преданная, ты единственная в мире.

Тучи цвета старого кровоподтека, низко нависшие над полем боя, тяжело и величественно двигались в сторону немецких траншей. Бригадный генерал Шон Кортни провел во Франции всего четыре зимы, но уже научился предсказывать погоду почти так же точно, как в родной Африке. Навыки фермера и скотовода никуда не исчезли.

— Вечером пойдет снег, — сказал Шон, и лейтенант Ник ван дер Хеевер, его адъютант, оглянулся через плечо.

— Я бы не удивился, сэр.

Ван дер Хеевер был плотного сложения. Кроме ружья и обязательного снаряжения, он нес на плече брезентовую сумку, потому что генерал Кортни собирался отобедать в офицерской столовой второго батальона. В данный момент полковник и офицеры этого подразделения знать не знали о выпавшей им чести, и Шон злорадно улыбнулся, представив себе, какую реакцию вызовет его неожиданный визит. Это потрясение отчасти могло компенсировать то, что они несли в сумке: полудюжина бутылок вина и гусь.

Шон прекрасно знал, что офицеров смущают его неуставное поведение и привычка внезапно и без сопровождения штаба появляться на переднем крае. Неделю назад он подслушал разговор майора и капитана по полевому телефону.

— Старый ублюдок думает, что он все еще на войне с бурами.

— Неужели вы не можете посадить его в клетку при штабе?

— Как посадить в клетку слона?

— Ну, в следующий раз хоть предупреди нас.

Шагая за своим адъютантом, Шон снова улыбнулся. Полы его шинели хлопали по ногам в крагах; под каской в форме супницы был повязан теплый шелковый шарф. Доски под ногами генерала проседали, и грязь булькала и выступала между ними.

Эта часть передовой Шону была незнакома — бригада переместилась сюда всего неделю назад, — но зловоние было тем же, что и везде. Тяжелый дух сырой земли, смешанный с вонью гниющей плоти и испражнений, застарелый запах сгоревшего бездымного пороха и взрывчатки.

Шон принюхался и с отвращением сплюнул. Он знал, что через час привыкнет и перестанет замечать этот смрад, но сейчас он встал колом в горле, как застывший жир. Генерал снова посмотрел на небо и нахмурился. Либо ветер слегка изменил направление, либо люди в этом лабиринте траншей свернули не туда: облака катились не в том направлении, куда им следовало двигаться согласно карте, которую Шон держал в руке.

— Ник?

— Сэр?

— Вы не заблудились?

Шон увидел, что молодой младший офицер неуверенно оглянулся. По крайней мере с четверть мили траншей были пусты, спутники не встретили среди высоких земляных стен ни одного человека.

— Нам надо осмотреться, Ник.

— Есть, сэр.

Ван дер Хеевер устремил взгляд вдоль траншеи и нашел то, что искал. На следующем перекрестке к стене была приставлена деревянная лестница. Она доходила до самого бруствера из мешков с песком. Лейтенант направился к ней.

— Осторожней, Ник! — крикнул ему вслед Шон.

— Все в порядке, сэр, — ответил молодой человек и прислонил ружье к стене у лестницы.

Шон считал, что они еще в трех-четырех сотнях ярдов от передовой.

Быстро темнело. Из-за густых облаков все вокруг приобрело слегка лиловый оттенок. В такую погоду попасть в цель трудно, к тому же Шон знал, что ван дер Хеевер опытный солдат: он выглянет из-за бруствера быстро, как мангуст из норы.

Шон смотрел, как адъютант на самом верху прижался к стене, на мгновение высунулся и тут же убрал голову.

— Холм слева от нас, но слишком далеко, — сообщил он.

Ник имел в виду низкое круглое возвышение, поднимавшееся всего на сто пятьдесят футов над однообразной равниной, почти лишенной ориентиров.

Когда-то холм был покрыт лесом, но сейчас там торчали лишь обломанные стволы высотой по пояс, а склоны были изрыты воронками от разрывов.

— Далеко ли ферма? — спросил Шон, по-прежнему глядя наверх.

Упомянутый дом в самом центре батальонного сектора представлял собой прямоугольное строение без крыши, с обвалившимися стенами, и обычно служил пристрелочным ориентиром для артиллерии, пехоты и самолетов.

— Посмотрю еще раз. — И ван дер Хеевер высунулся над бруствером.

Из маузера стреляют с очень характерным звуком, высоким и зловещим; этот звук Шон слышал так часто, что мог определить по нему расстояние и направление.

Одиночный выстрел с пятисот ярдов, почти прямо впереди.

Голова ван дер Хеевера дернулась назад, словно от сильного удара, и его металлическая каска уподобилась гонгу. Подбородочный ремень лопнул, каска высоко взлетела в воздух, упала на доски на дне траншеи и откатилась в лужу серой грязи.

Еще мгновение руки ван дер Хеевера оставались на верхней перекладине лестницы, потом пальцы, лишившись команд мозга, разжались, и лейтенант рухнул на дно траншеи; полы его шинели разлетелись при падении.

Шон стоял как вкопанный — ему не верилось, что в Ника попали, но, как военный и охотник, он со страхом и благоговением оценил этот единственный выстрел.

Что за виртуоз? Пятьсот ярдов при тусклом свете; один короткий взгляд на высунувшегося на мгновение Ника; три секунды на то, чтобы установить прицел и выстрелить во вновь показавшуюся голову. Немец, сделавший это, либо превосходный снайпер с рефлексами леопарда, либо самый удачливый солдат на всем Западном фронте.

Эта мысль промелькнула мгновенно. Генерал тяжело шагнул вперед и склонился над своим офицером. Шон просунул руку ему под плечи, перевернул и почувствовал, как что-то холодное сжимает грудь.

Пуля вошла в висок и вышла за противоположным ухом.

Шон положил прострелянную голову к себе на колени, снял свою каску и принялся разматывать шелковый шарф. Он ощутил пустоту утраты.

Шон медленно обернул голову молодого человека шарфом, и сквозь тонкую ткань сразу просочилась кровь.

Бесполезный жест, но он помог занять руки и отогнать ощущение беспомощности.

Хмурый Шон, сгорбившись, сидел на грязных досках, держа на коленях голову мальчишки. Благодаря густым, темным, жестким, с седыми прядками, волосам, блестевшим на морозном воздухе, Шон казался большеголовым. Короткая густая борода тоже с проседью, большой нос с горбинкой свернут на сторону и кажется сломанным.

Только черные дуги бровей гладкие, ровные, а глаза ясные и кобальтово-синие — глаза молодого человека, спокойного и внимательного.

Шон Кортни сидел так долго, потом вздохнул и опустил голову убитого на землю.

Встал, взвалил на плечо сумку и двинулся дальше по траншее.

* * *

За пять минут до полуночи полковник, командир второго батальона, пригнувшись, прошел через завешанный одеялами вход в столовую и, распрямившись, рукой в перчатке принялся стряхивать снег с плеч.

Полугодом ранее столовая была немецким блиндажом, и теперь второму батальону завидовала вся бригада. Блиндаж глубиной в тридцать футов был недоступен даже для самого тяжелого артиллерийского снаряда. Пол был выстлан прочными бревнами, стены обиты панелями для защиты от холода и сырости.

У дальней стены приветливо светилась пузатая печь.

Вокруг нее на принесенных отовсюду стульях сидели с полдюжины офицеров.

Но полковник смотрел только на мощные плечи генерала, занимавшего самый большой и удобный стул у самой печи. Полковник сбросил шинель и торопливо пошел через блиндаж.

— Генерал, прошу прощения. Знай я, что вы придете, я бы отложил обход.

Шон Кортни усмехнулся, тяжело встал и пожал полковнику руку.

— Я так и подумал, Чарлз. Ваши офицеры развлекли меня, и мы оставили вам кусок гуся.

Полковник оглядел кружок и нахмурился, заметив раскрасневшиеся щеки и блестящие глаза некоторых молодых офицеров. Надо предупредить их, что глупо пытаться пить наравне с генералом: старик крепок как скала. Глаза у Шона были как штыки, но Чарлз достаточно хорошо знал его, чтобы понять — в животе у генерала кварта вина и он чем-то встревожен. Потом он вспомнил.

— Жаль молодого ван дер Хеевера, сэр. Старшина рассказал мне.

Шон махнул рукой, и на мгновение его глаза потемнели.

— Если бы сообщили о своем визите, я бы вас предупредил, сэр. С тех пор как мы здесь разместились, нам житья нет от этого снайпера. Это один парень, но невероятно опасный. Никогда ни о чем подобном не слышал. Серьезная проблема во время затишья. Все наши потери за неделю только из-за него.

— Что вы собираетесь против него предпринять? — спросил Шон.

Все увидели краску гнева на лице генерала, и тут вмешался адъютант полковника.

— Я побывал у командира третьего батальона, Кейтнесса, и мы договорились. Он согласился прислать к нам Андерса и Макдональда.

— Вы их заполучили! — Полковник явно обрадовался. — Отлично! Я не думал, что Кейтнесс расстанется со своими лучшими стрелками.

— Они явились сегодня утром и весь день изучали местность. Я предоставил им полную свободу. Как я понял, назавтра они планируют отстрел.

Молодой капитан, командир роты, взглянул на часы.

— Они работают в моем секторе, сэр. Кстати, я хотел сходить проведать их. В половине двенадцатого они собирались занять позицию. Если разрешите, сэр.

— Да, идите, Дики, и пожелайте им от меня удачи.

Все в бригаде слышали об Андерсе и Макдональде.

— Я хотел бы с ними встретиться, — неожиданно сказал Шон Кортни, и полковник покорно согласился.

— Конечно. Я буду вас сопровождать, сэр.

— Нет-нет, Чарлз, вы и так всю ночь провели на холоде. Я пойду с Дики.

* * *

С темного полуночного неба падал густой снег. Он укутал звуки ночи пухлым одеялом, приглушив регулярные очереди из «виккерса» на левом фланге батальона.

Марк Андерс сидел, закутавшись в одолженные одеяла, и читал, приноравливаясь к желтому дрожащему свету свечного огарка.

Из-за снегопада в окопе значительно потеплело. Это разбудило спавшего рядом с Андерсом человека. Тот закашлялся, повернулся и приоткрыл брезентовый полог возле головы.

— Черт возьми! — Человек снова зашелся громким кашлем заядлого курильщика. — Провались оно все к дьяволу! Снег пошел. — Он повернулся к Марку и грубо спросил: — Опять читаешь? Вечно носом в долбаную книгу. Испортишь зрение и не сможешь стрелять.

Марк поднял голову.

— Снег идет уже целый час.

— На что тебе книжки? — Фергюса Макдональда было нелегко сбить с мысли. — Ничего хорошего это тебе не даст.

— Не нравится мне этот снег, — заявил Марк. — Мы его не учитывали.

Снег осложнял решение задачи. Он покроет все вокруг предательским белым покровом. Всякий, кто направится на нейтральную полосу, оставит заметные следы, и рассвет сразу выдаст его врагу.

Загорелась спичка, Фергюс прикурил две сигареты и протянул одну Марку. Они сидели плечом к плечу, закутавшись в одеяла.

— Можешь отказаться от стрельбы. Скажи им. Ты ведь доброволец, парень.

Они молча курили целую минуту, прежде чем Марк ответил:

— Этот немец опасен.

— Может, в снег он не покажется, останется на печке.

Марк медленно покачал головой.

— Если он настолько хорош, то придет.

— Да, — кивнул Фергюс. — Он дока. Его вчерашний выстрел… парень пролежал весь день, да расстояние в пятьсот ярдов, словно один дюйм, да при таком освещении… — Он замолчал, потом быстро продолжил: — Но ты тоже молодец. Ты лучше.

Марк промолчал и старательно погасил окурок.

— Пойдешь? — спросил Фергюс.

— Да.

— Тогда вздремни. День будет долгий.

Марк задул свечу, лег и укрылся одеялом с головой.

— Поспи подольше, — произнес Фергюс. — Я разбужу.

И он сдержал желание по-отцовски похлопать Марка по костлявому плечу.

* * *

Молодой капитан негромко сказал что-то одному из часовых на передовой, тот шепотом ответил и подбородком указал в сторону темной траншеи.

— Сюда, сэр.

Капитан, закутанный так, что походил на медведя, пошел по доскам, Шон следом, возвышаясь над ним на целую голову.

У следующего поворота сквозь полог из падающего снега виднелся тусклый красный свет жаровни в углублении в стене траншеи. Вокруг жаровни, как ведьмы на шабаше, теснились темные фигуры.

— Сержант Макдональд?

Один из сидящих поднялся.

— Я. — Голос прозвучал уверенно.

— Андерс с вами?

— Так точно, — отчеканил Макдональд, и из темноты возник еще один человек. Он был высокого роста, но двигался грациозно, как спортсмен или танцовщик.

— Готовы, Андерс? — Капитан говорил траншейным шепотом.

За Андерса ответил Макдональд:

— Он готов к стрельбе, сэр. — Сержант чувствовал себя хозяином, как импресарио борца-чемпиона. Ясно было, что парня он считал своей собственностью, обладание которой давало ему то, чего он сам никогда не достиг бы.

В этот миг высоко над головой разорвался осветительный снаряд; ослепительно яркую бесшумную вспышку приглушил падающий снег.

Шон умел оценивать людей и лошадей. Он мог выделить из толпы и человека с гнильцой, и человека с большим сердцем. Ему помогали жизненный опыт и какое-то глубокое необъяснимое чутье.

При свете жаровни он посмотрел в лицо старшему, сержанту. У Макдональда была костлявая физиономия вечно недоедающего жителя трущоб, глаза посажены слишком близко, губы тонкие, их уголки опущены.

Ничего интересного в этом лице не было, и Шон обратил свой взор на второго.

Глаза золотистые, светло-карие, широко расставленные; спокойный, безмятежный взгляд поэта или человека, долго жившего в открытой местности с далеким горизонтом. Они широко распахнуты, позволяя видеть чистую белую полоску по краям радужной оболочки, так что зрачок, казалось, плывет, точно полная луна. Шон в прошлом встречал такие глаза всего несколько раз, и их воздействие было почти гипнотическим — искренность и прямота этого взгляда словно проникали в самую глубину души.

К этому первому впечатлению добавились и другие. Главное — стрелок был очень молод. Ему не более двадцати, решил Шон, и сразу заметил, как напряжен этот мальчик. Вопреки спокойствию взгляда он натянут как стальная струна, и от внутреннего напряжения вот-вот лопнет.

Шон часто видел такое за прошлые четыре года. У парнишки обнаружили особый талант и принялись безжалостно его эксплуатировать, все они: Кейтнесс из третьего батальона, этот похожий на хорька Макдональд, Дики и теперь он. Самым жестоким образом, все время посылая в дело.

Мальчишка держал в руке кружку с горячим кофе, из-под рукава виднелось его запястье, худое и покрытое красными следами укусов вшей.

Шея слишком длинная и тонкая, щеки впалые, глаза тоже ввалились.

— Это генерал Кортни, — сказал капитан; Шон обратил внимание, что глаза у паренька загорелись, и у того перехватило дыхание.

— Здравствуйте, Андерс. Много о вас слышал.

— А я о вас, сэр.

Превознесение его заслуг раздражало Шона. Конечно, мальчишка наслушался рассказов о нем. Бригада гордится своим генералом, и каждый новобранец обязательно получает свою порцию баек. А Шон ничего не может сделать, чтобы помешать их распространению.

— Большая честь познакомиться с вами, сэр. — Андерс чуть заикался — еще один признак крайнего напряжения, но сами слова звучали искренне.

Легендарный Шон Кортни, предприниматель, заработавший пять миллионов фунтов на золотых полях Витватерсранда и потерявший все до последнего пенни, когда от него отвернулась удача. Военачальник, который гонялся за бурским генералом Леруа по половине Южной Африки и в конце концов схватил его после ожесточенной рукопашной. Солдат, который остановил в ущелье свирепых зулусских воинов Бомбаты и оттеснил их прямо под огонь поджидающих «максимов». Светлый ум, который вместе со своим бывшим врагом Леруа задумал и создал Союз, объединивший четыре независимых государства Южной Африки в единое могучее целое, а потом сколотил новое огромное состояние: земля, скот, лес. Политик, который отказался от своего поста в кабинете Луиса Боты и от положения главы Законодательного совета Наталя, чтобы возглавить части во Франции; такой человек должен вызывать блеск в глазах мальчика и заставлять его заикаться, но это все равно раздражало Шона.

«В пятьдесят девять лет я слишком стар, чтобы играть в героя», — меланхолично подумал он.

Осветительный снаряд погас. Воцарилась тьма.

— Найдется еще одна чашка кофе? — поинтересовался Шон. — Сегодня чертовски холодно.

Он принял побитую эмалевую кружку, присел к жаровне, зажал чашку ладонями, подул на дымящуюся жидкость и шумно отпил; через мгновение все нерешительно последовали его примеру. Неловко было сидеть вот так рядом с генералом, словно они старые товарищи. Наступила глубокая тишина.

— Вы из Зулуленда? — неожиданно спросил Шон у паренька, расслышав знакомый акцент, и без остановки продолжил по-зулусски: — Velapi wean? Откуда ты?

Зулусский в устах Марка Андерса прозвучал совершенно естественно, хоть он и не говорил на нем уже два года.

— С севера, за Эшове, у реки Умфолози.

— Да. Я хорошо знаю эти места. Я там охотился, — снова перешел на английский Шон. — Андерс? Я знавал другого Андерса. Он привел транспорт от залива Делагоа в 1889 году. Джон? Да, так его звали. Джонни Андерс. Родственник? Может, отец?

— Это мой дед. Отец умер. У деда есть земля на Умфолози. Там я жил.

Мальчишка расслабился. Шону показалось, что в свете жаровни он видит, как разжимаются напряженные губы.

— Не думаю, чтобы вы знали, как живут бедные люди вроде нас, сэр, — фыркнул Макдональд, наклонившись к жаровне и повернув голову, так что Шон разглядел складку злобы у его рта.

Шон медленно кивнул. Макдональд один из этих.

Один из тех, кто хочет установить новый порядок, сторонник марксистских профсоюзов и большевиков, которые бросают бомбы и называют друг друга «товарищами». Неожиданно — и не очень к месту — Шон заметил, что у Макдональда рыжие волосы и большие золотистые веснушки на тыльной стороне ладоней. Он повернулся к Марку Андерсу.

— Стрелять вас учил дед?

— Да, сэр. — Парень впервые улыбнулся, согретый воспоминаниями. — Он дал мне первое ружье, «мартини хендри», оно выбрасывало столб дыма, как пожар в буше, но точно било на сто пятьдесят ярдов. С ним я охотился на слонов.

— Хорошее ружье, — согласился Шон, и неожиданно, несмотря на разницу в сорок лет, они почувствовали себя друзьями.

Возможно, недавняя смерть другого многообещающего юноши, Ника ван дер Хеевера, оставила в жизни Шона зияющую брешь, ведь генерал всегда по-отцовски покровительствовал молодым. Фергюс Макдональд как будто тоже почувствовал это, и вмешался в разговор, словно ревнивая женщина.

— Тебе лучше начать готовиться, парень.

Улыбка на губах Марка погасла, глаза стали совершенно спокойными, и он сдержанно кивнул.

Фергюс Макдональд суетился вокруг него, и снова Шон подумал о тренере, который в раздевалке готовит своего бойца к схватке. Марк сбросил тяжелую просторную шинель и военный китель. Поверх теплого белья он надел шерстяную рубашку и два вязаных жилета. Горло повязал шарфом.

Еще — комбинезон механика, который плотно обтянул слои одежды, так что на ветру ничто не привлечет внимание вражеского наблюдателя. На голову — вязаную шапочку и кожаный шлем летчика. Шон понял зачем: английская стальная каска имеет заметную кромку и, кроме того, не защищает от пули из маузера.

— Держи башку низко, Марк, мальчик мой.

На руки — митенки, а на них — толстые пуховые варежки.

— Пусть пальцы работают, парень. Не позволяй им цепенеть.

Небольшая кожаная наплечная сумка удобно ложится под левую руку.

— Сэндвичи с ветчиной и уймой горчицы, шоколад и ячменный сахар, как ты любишь. Не забудь поесть, чтобы не замерзнуть.

Четыре полные обоймы патронов калибра 0.303 — три в наколенных карманах комбинезона, четвертая в особом кармане, нашитом на левый рукав.

— Я сам натер их воском, — провозгласил Фергюс, преимущественно для генерала. — Войдут, как… — сравнение было непристойным и должно было показать, что Фергюс презирает ранги и звания. Но Шон спокойно пропустил грубость мимо ушей — его очень заинтересовали приготовления к охоте.

— Хочу показать Катберта, пока солнце еще не спряталось.

— Что за Катберт? — спросил Шон. Фергюс усмехнулся и показал на фигуру, неподвижно лежавшую в глубине окопа. Шон впервые обратил на нее внимание; Фергюс снова засмеялся, увидев его удивление, и наклонился к фигуре.

Только тут Шон понял, что это манекен, но в свете жаровни его черты были почти живыми, а голова в шлеме располагалась под естественным углом к плечам. В районе бедер манекен неожиданно заканчивался длинной палкой, похожей на ручку метлы.

— Я хотел бы посмотреть, как вы его используете, — обратился Шон к молодому Марку Андерсу, но ответил с важным видом Фергюс:

— Вчера немец работал с северного склона. Мы с Марком прикинули углы двух его выстрелов и определили его положение с точностью до пятидесяти ярдов.

— Он может сменить позицию, — заметил Шон.

— Он не уйдет с северного склона. Там круглый день тень, даже когда выходит солнце. Ему нужно стрелять из тени на свет.

Шон кивнул, оценив логику этих рассуждений.

— Да, — согласился он, — но он может располагаться на площадке в немецких траншеях.

— Не думаю, сэр, — негромко произнес Марк. — Там слишком далеко, окопы проходят по верху холма, а ему нужно меньшее расстояние. Нет, сэр, он будет стрелять с более близкой точки. Он выбирает позицию на нейтральной полосе, возможно, ежедневно меняет ее, подбираясь к нашим траншеям как можно ближе, но не выходя из тени.

Теперь мальчик ни разу не запнулся — его мозг был занят решением проблемы. Голос его звучал низко и напряженно.

— Я выбрал для Марка хорошую позицию, под фермерским домом. Оттуда в зону обстрела попадает весь северный склон, по крайней мере на двести ярдов. Сейчас парень выйдет и расположится, пока еще темно. Я отправляю его пораньше. Пусть будет на месте раньше немца. Не хватало еще в темноте наткнуться на этого ублюдка, — с властным видом распоряжался действиями Марка Фергюс Макдональд. — Мы подождем, пока совсем не рассветет, а тогда я начну работать здесь с Катбертом. — Он похлопал по манекену и снова рассмеялся. — Чертовски трудно придать ему естественный вид — мол, какой-то болван высовывает голову, чтобы бросить первый взгляд на Францию. Если позволить немцу слишком долго на него смотреть, он поймет, в чем штука, а если убрать его слишком быстро, немец не успеет выстрелить. Нет, это нелегко.

— Могу себе представить, — сухо заметил Шон. — Это самая опасная и трудная часть всего дела.

Он увидел, как лицо Фергюса Макдональда стало страшным, и снова повернулся к Марку Андерсу.

— Еще чашка кофе, юноша, и пора начинать. Вам надо занять место до того, как перестанет идти снег. — Он сунул руку за пазуху и достал фляжку, которую подарила ему Руфь в день отправления части на фронт. — Налейте немного в кофе.

И он протянул фляжку Марку.

Тот застенчиво покачал головой.

— Нет, спасибо, сэр. От этого у меня глаз косит.

— Не возражаете, если я возьму, сэр? — быстро спросил Фергюс Макдональд, протягивая руку к фляжке. Прозрачная коричневая жидкость полилась в его кружку.

Старшина еще до полуночи отправил наряд, чтобы в проволочном заграждении перед расположением роты сделали отверстие.

Марк остановился на дне траншеи у подножия деревянной лестницы и переложил винтовку в левую руку; взорвался новый осветительный снаряд, и в его свете Шон увидел, как сосредоточен парень на своей задаче. Он оттянул затвор, и Шон заметил, что это не стандартная винтовка № 1 Ли-Энфилда, рабочая лошадка британской армии — парень предпочел американскую П-14, которая тоже калибра 0.303, но имеет более длинный ствол и лучше сбалансирована.

Марк вложил в магазин две обоймы и закрыл затвор, оставив в казеннике два тщательно смазанных и отобранных патрона.

В догорающем зареве он посмотрел на Шона и легонько кивнул. Свет погас, и в наступившей тишине Шон услышал легкие шаги по деревянной лестнице. Он хотел пожелать Марку удачи, но сдержался и стал рыться в карманах в поисках портсигара.

— Сэр, пойдемте назад, — негромко предложил капитан.

— Идите, — ответил Шон хриплым от предчувствия надвигающейся трагедии голосом. — Я еще немного побуду здесь.

Хотя он ничем не мог помочь парню, уйти сейчас казалось ему дезертирством.

* * *

Марк неслышно шел вдоль провода, проложенного патрулем, чтобы было легче добраться до бреши в ограждении. Наклоняясь, чтобы не потерять провод, зажатый в левой руке (в правой он нес свою П-14), он осторожно поднимал и опускал ноги, стараясь равномерно распределять вес и не потревожить снежный покров, не проломить корку наста.

Но всякий раз, как вспыхивал осветительный снаряд, парню приходилось падать ничком и лежать неподвижно, съежившись, темным пятном на ослепительном свету, под защитой лишь непрерывно идущего снега. Поднимаясь в темноте и двигаясь дальше, он отдавал себе отчет, что оставил после себя приметное пятно.

При обычных обстоятельствах это не имело бы значения, ведь на голой, прострелянной снарядами нейтральной полосе такие легкие царапины незаметны. Но Марк знал, что, едва забрезжит рассвет, каждый дюйм поверхности примется обыскивать в поисках именно таких следов пара необычных глаз.

Внезапно — холоднее, чем ледяное прикосновение снежного воздуха к щекам — он ощутил одиночество, свою уязвимость, осознал, что ему противостоит искусный и неуязвимый враг, невидимый, ужасающе удачливый противник, который за малейшую ошибку покарает неумолимой смертью.

Последний осветительный снаряд догорел и погас, и Марк поднялся и побрел во мраке к темной неровной стене разрушенного фермерского дома. Он присел у этой стены и постарался выровнять дыхание: неожиданно нахлынувший ужас грозил задушить его. Он впервые почувствовал нечто подобное.

Страх был ему знаком, он стал его постоянным спутником в последние два года, но Марк никогда еще не знавал такого парализующего ужаса.

Парень тронул свою ледяную щеку пальцами правой руки и почувствовал, как они дрожат; словно из сочувствия, часто застучали зубы. «Я не могу так стрелять, — подумал он, стиснув челюсти до боли в зубах и прижав руки к телу, — но и оставаться здесь не могу. Надо уходить отсюда, и побыстрей. Развалины — слишком очевидное место для позиции снайпера». Неожиданно его ужас превратился в панику, и Марк приподнялся, чтобы ползти назад, бросив винтовку у разрушенной стены.

— Bist du da?[1] — донесся до него из темноты, совсем близко, негромкий голос.

Марк мгновенно застыл.

— Ja! — ответили чуть дальше у стены, и Марк обнаружил, что его левая рука естественным образом легла на ствол, а правая обхватила затвор; указательный палец лег на спусковой крючок.

— Komm, wir gehen zuruck[2].

Рядом с собой Марк скорее ощутил, чем увидел движение тяжело нагруженной фигуры. Он повернул винтовку в ее сторону, готовый стрелять. Немец грузно ступал по предательски тонкому снежному покрову. Катушки проводов, которые немец нес, негромко звякнули. Он выругался:

— Scheisse!

— Halt den Mund![3] — выпалил второй, и они направились по холму в сторону своих траншей.

Марк удивился, что наряд немецких связистов вышел в такую погоду. Прежде всего он подумал о вражеском снайпере и только потом о своей неожиданной удаче.

Наряд проведет его к немецким окопам и скроет след от снайпера.

Приняв решение, Марк с удивлением почувствовал, что паника прошла, руки прекратили дрожать и обрели твердость камня, а дыхание стало спокойным и глубоким. Он невесело улыбнулся собственной слабости и скользнул вслед за немецким нарядом.

Они были уже в ста шагах за фермерским домом, когда снег перестал идти. Марк пришел в отчаяние (он рассчитывал, что снег будет скрывать его по крайней мере до рассвета), но продолжал красться за связистами. Немцы, приблизившись к своим окопам, пошли быстрее и увереннее.

В двухстах ярдах от вершины Марк отстал от них и двинулся наискось по склону, отыскивая проход в проволочном заграждении, пока наконец не узнал точку, которую они с Фергюсом выбрали накануне днем, разглядывая местность в бинокль. Он добрался до цели.

Один из больших дубов, что росли на холме, упал, выворотив из вспаханной разрывами земли путаницу корней.

Марк забрался внутрь, выбрал место, которое под косыми лучами зимнего солнца окажется в самой глубокой тени, и полз на животе, пока корни наполовину не скрыли его, в то же время не лишив возможности поворачивать голову и плечи, изучая весь северный склон холма.

Теперь прежде всего следовало тщательно проверить П-14, обратив особое внимание на уязвимый высоко установленный прицел и убедившись, что его не сбило во время перемещения по нейтральной полосе. Проделав все это, Марк съел два сэндвича, выпил несколько глотков сладкого кофе и закрыл шерстяным шарфом нос и рот — ради тепла и чтобы скрыть пар от дыхания. И лег головой на приклад винтовки. Он выработал привычку мгновенно засыпать. Пока он спал, снова пошел снег.

Когда Марк проснулся в тоскливом свете серого дня, он был укутан мягкими белыми хлопьями. Стараясь не нарушить покров, Марк осторожно поднял голову и помигал, чтобы глаза быстрей привыкли. Пальцы в перчатках оцепенели; он принялся разминать их, усиливая приток крови.

Марку снова повезло: дважды за ночь — это перебор. Вначале наряд провел его сквозь ограждение, а теперь снег обеспечил естественную маскировку, так что фигура парня слилась с корнями дуба. Слишком большая удача, маятник должен качнуться в противоположном направлении.

Тьма медленно отступала, видимое пространство расширялось, и все существо Марка сконцентрировалось в широко раскрытых карих с золотом глазах. Эти глаза быстро обыскивали местность, изучая все неправильности и складки поверхности, каждую особенность, каждый объект, каждый оттенок текстуры и цвета снега, грязи и земли, каждый пень и каждую ветку, края всех углублений; они искали тени там, где их не должно было быть, высматривали, не потревожен ли новый слой снега — искали жизнь.

* * *

Около девяти снег снова прекратился, а к полудню небо прояснилось и в облаках появились разрывы; единственный рассеянный луч солнца, как луч прожектора, прошел по южному склону холма.

— Пора, Катберт, вызвать огонь на себя.

Фергюс отметил все жертвы немецкого снайпера на карте траншей, которую дал ему старшина. В одном месте рядом стояли две черные точки. Здесь бруствер был слишком низким и хорошо просматривался с холма. После того как в этих двух местах были убиты пять человек, бруствер нарастили, и крупная надпись предупреждала неосторожных: НЕ ПОДНИМАЙ ГОЛОВУ: РАБОТАЕТ СНАЙПЕР Эти две точки разделяло всего пятьдесят шагов, и Фергюс догадывался, что снайпер добивался успеха, дождавшись, когда жертва пройдет там по траншее. Немец засекал голову в первом прогале и держал палец на спусковом крючке, карауля ее появление во втором. Делая свои приготовления, Фергюс все это объяснил Шону, которого так заинтересовала охота, что в штаб его могло вернуть только крупное немецкое наступление.

Утром генерал поговорил по телефону со своим адъютантом и предупредил, где его найти в случае надобности.

— Только если это действительно будет необходимо, — сердито прорычал он в микрофон.

— Я поведу его с юга на север, — сообщил Фергюс, — это заставит проклятого немца отвлечься от позиции Марка и даст парню лишнюю секунду, пока снайпер будет поворачиваться назад.

Шону пришлось признать, что Фергюс искусно управляет манекеном. Макдональд поднял его на два фута выше нормального человеческого роста, поскольку бруствер нарастили, и очень реалистично передернул его плечами, словно это был человек, который торопливо проходит первую брешь.

Шон, молодой капитан, старшина с грубым бычьим лицом и еще с полдюжины солдат ждали у второй бреши, глядя на идущего к ним по доскам Фергюса.

Когда тот приблизился, все невольно затаили дыхание и напряглись.

Со склона холма раздался выстрел из маузера, как будто хлыст распорол ледяной воздух, и манекен в руках Макдональда резко наклонился.

Фергюс сдернул его вниз и опустился на колени, рассматривая аккуратную круглую дыру в папье-маше, из которого была сделана голова манекена.

— Черт! — горько прошептал он. — Что за черт!

— В чем дело, Макдональд?

— Проклятый немец, вот сволочь!

— Макдональд!

— Он там же, где и мой парень.

Шон понял не сразу.

— Он в корнях дуба, прямо над Марком. Они выбрали одну и ту же позицию.

* * *

Зловещий звук выстрела прозвучал так близко и так резко, что еще несколько секунд в ушах у Марка словно звенел комар.

На эти несколько секунд он оторопел, замер от неожиданности.

Немецкий снайпер — в двадцати шагах от места, где притаился Марк. По невероятной случайности он выбрал ту же точку на склоне. Нет, это не совпадение. Глазом охотника оба стрелка наметили идеальное место для достижения своей цели — причинить быструю смерть из укрытия. Маятник удачи Марка качнулся к противоположной вершине дуги.

Марк лежал совершенно неподвижно, но все его чувства обострила волна адреналина, хлынувшая в кровь, а сердце колотилось о стенки грудной клетки.

Немец был слева от него, немного выше по склону, чуть сзади, за плечом. Его левый бок не защищен.

Марк, не поворачивая головы, повел глазами и на краю поля зрения, совсем близко, заметил еще один поваленный дуб. Целую минуту юноша не шевелился, краем глаза высматривая малейшее движение. Ничего. Тишина угнетала… но тут примерно в миле от Марка грохнул орудийный выстрел.

Марк начал медленно поворачивать голову влево — как хамелеон, выслеживающий муху. Постепенно искажения периферийного зрения скомпенсировались, и он смог разглядеть весь склон перед собой.

Ствол соседнего дуба сильно пострадал от шрапнели, с него содрало всю кору, торчали щепки. Он упал на впадину в земле, получилось что-то вроде моста; и, хотя все завалило снегом, между стволом и землей оставалась узкая щель. Она была шириной не больше трех дюймов в центре, и в ней были видны отблески снега, лежавшего дальше.

В это мгновение глаз Марка уловил легкое перемещение, не более чем на пару сантиметров. Но именно оно привлекло внимание парня. Через пять долгих секунд он сообразил, что перед ним.

Из-за дуба выглядывало дуло маузера. Ствол был обернут в джутовую ткань, чтобы не выделялась строгая прямота предмета и не блестел металл, но дуло оставили неприкрытым.

За дубом примостился немец; его правый бок прикрыт, как у Марка, деревом; немец смотрит в сторону от Марка, и разделяет их около двадцати футов.

Десять минут Марк, не шелохнувшись, буравил взглядом ствол маузера. Немец попался терпеливый, он тоже лежал совершенно неподвижно. Перезарядив оружие, он застыл в ожидании. «Он так хорош, что я не могу расчистить зону обстрела, — подумал Марк. — Если я сдвинусь хоть на дюйм, он услышит, а он быстрый, очень быстрый». Чтобы вести огонь, отчетливо видя цель, следует отползти футов на двадцать; но тогда прямо перед Марком окажется ствол маузера, а немец может заметить движение. Сопернику же такого уровня нельзя давать ни малейшего преимущества.

Минуты медленно утекали, напряжение не спадало. У Марка возникло ощущение, что каждый его нерв и каждое сухожилие натянулись и зримо дрожат, но на деле он лишь пошевелил пальцами правой руки. Пальцы еле заметно сжимались и разжимались, оставаясь теплыми и гибкими, а глазами парень медленно водил вдоль ствола дуба; Марк часто мигал, чтобы снять напряжение и удалить лед, намерзающий на ресницах в холодном воздухе.

* * *

Что там происходит? Фергюс Макдональд нервничал, глядя в перископ, который позволял наблюдателю оставаться ниже заснеженного бруствера. Мальчишка там застрял. Генерал Шон Кортни не отрывал глаз от другого перископа; он слегка поворачивал его, рассматривая склон.

— Попробуйте еще раз подманить немца Катбертом.

— Не думаю, что он на это купится, — с ходу возразил Фергюс, поднимая голову; вокруг его близко посаженных глаз порозовело от холода и напряжения.

— Это приказ, сержант. — Широкий лоб Шона Кортни пошел морщинами, темные брови грозно сошлись; генерал рыкнул, как старый лев, и сверкнул глазами. Даже на Фергюса Макдональда его властность, само его присутствие подействовали отрезвляюще.

— Хорошо, сэр, — мрачно ответил он и направился к манекену, прислоненному к стене.

* * *

Снова раздался выстрел из маузера, и от неожиданности Марк дважды моргнул и снова широко раскрыл глаза. Карие с золотом, они внимательно изучали на склон, как глаза охотящегося сокола.

Через мгновение после выстрела парень услышал, как затвор маузера отошел, потом снова встал на место; оружие перезарядили, и опять высунулся кончик обернутого в ткань ствола, но взгляд Марка переместился чуть в сторону.

Короткое движение, такое легкое, что менее острый глаз его бы не заметил. Всего лишь вздох, но он был виден в узкую трехдюймовую щель между стволом дуба и покрытой снегом землей. Мгновенное шевеление — и снова все застыло в неподвижности.

Марк долго смотрел в щель и ничего не видел. Просто тень и размытый силуэт, слабо отражающий отблески от снега. Неожиданно Марк заметил еще кое-что.

Это была ткань, узкая полоска в щели; потом Марк разглядел на этой ткани грубый шов, который слегка вздымался над живой плотью.

Небольшой участок тела немца был вполне различим. Снайпер лежал рядом с деревом по другую его сторону, головой туда же, куда был направлен маузер.

Марк постарался точно определить положение тела противника. Используя в качестве единственного ориентира ствол оружия, парень представил себе, где могут находиться голова и плечи, корпус и бедра немца. «Да, бедра, — подумал Марк. — Я вижу бедро, скорее всего его верхнюю часть». Тут освещение изменилось. Солнце нашло узкий просвет в облаках, и стало гораздо светлее.

Это помогло Марку рассмотреть небольшую часть пояса немца с петлей, в которую крепится штык. Увиденное подтвердило его догадку. Теперь он знал, что бугорок на серой ткани соответствует той части бедра, где оно крепится к кости таза. «Пуля через оба бедра, — хладнокровно подумал Марк. — Такой выстрел обездвиживает, к тому же здесь проходит бедренная артерия». И парень начал осторожно снимать варежку с правой руки.

Надо было лечь на бок и повернуть ствол своей винтовки на девяносто градусов, не издав при этом ни малейшего звука. «Боже, помоги», — молча взмолился Марк и начал движение. Ствол поворачивался мучительно медленно, одновременно Марк перемещал тяжесть своего тела на другой бок. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем ствол П-14 стал смотреть точно в узкую щель под дубом, и Марк согнулся вдвое, стараясь в такой необычной позе держать прицел. Надо еще суметь снять перед выстрелом винтовку с предохранителя: даже такой легкий звук насторожит противника.

Марк положил палец на спусковой крючок, выбрав свободный ход, чувствуя, как работает спусковой механизм. Тщательно прицелился, неловко повернув голову, и начал снимать П-14 с предохранителя, просунув большой палец и продолжая удерживать крючок. Все следовало делать очень плавно, чтобы не сместить прицел с полоски мундира в щели.

Выстрел, казалось, отразился от низкого неба, и пуля прошла в узкую щель.

Марк видел, как она попала в цель — металл вошел в плоть, словно в резину.

Парень услышал крик немца, дикий бессмысленный вопль, и мгновенно с привычной ловкостью перезарядил винтовку. Второй выстрел почти слился с эхом первого, и на этот раз появилась кровь, яркое пятно на снегу; алый цвет быстро менялся на розовый: снег таял от теплой крови.

В щели ничего не было видно, немца отбросило от нее выстрелом, или он сам откатился. Оставалось только пятно на снегу.

Марк ждал, вставив новый патрон; теперь парень повернулся лицом к дубу и собрался перед следующим выстрелом.

Если рана не тяжелая, немец в долгу не останется, и Марк был готов к ответным действиям.

Он не испытывал никаких чувств, был хладнокровен, но оживлен; каждый его нерв, каждая связка были предельно напряжены, зрение и слух обострились.

Тишина держалась еще какое-то время, потом возник звук. Сначала Марк не понял, но вот он раздался снова. Это был плач.

Он слышался все отчетливее, громче, истеричнее — душераздирающие всхлипывания.

— Ach, mein Gott… Mein lieber Gott… — мужской голос, жалобный, сломленный. — Das Blut… ach Gott… das Blut[4].

В душе Марка что-то лопнуло, глубокая трещина возникла в самой ее глубине. Руки затряслись, и парень почувствовал, как дрожат губы. Попытался стиснуть зубы, но они застучали.

— Прекрати, о Боже, прекрати, — прошептал Марк и выронил винтовку. Он зажал руками в митенках уши, пытаясь заглушить ужасные стоны умирающего немца. — Пожалуйста, — взмолился он вслух, — прекрати, пожалуйста.

А немец как будто разобрал его слова.

— Hilf mir, lieber Gott… das Blut![5]

Его голос прерывали отчаянные рыдания.

Марк неожиданно пополз вперед, слепо пополз по снегу, покрывающему склон.

— Я иду, — бормотал он. — Все будет хорошо. Только перестань!

Он чувствовал, что теряет сознание.

— Ach mein lieber Gott, ach, meine Mutti…[6]

— Боже, останови это. Останови.

Марк добрался до дуба.

Немец лежал, привалившись к стволу. Обеими руками он тщетно пытался остановить фонтан яркой артериальной крови, которая выплескивалась сквозь его пальцы. Две пули раздробили ему оба бедра, и снег уже превратился в кровавую кашу.

Немец повернул к Марку лицо, лишенное естественной краски, серое, покрытое испариной. Он был молод, не старше Марка, но быстро приближающаяся смерть сделала его лицо еще более юным. Это было лицо мраморного ангела, гладкое и белое, необыкновенно прекрасное, с голубыми глазами; прядь светло-золотых волос выбилась из-под каски и упала на гладкий бледный лоб.

Немец открыл рот — зубы у него за полными губами были белые и ровные — и что-то сказал, но Марк не понял.

Не сводя глаз с Марка, немец медленно осел у ствола дерева. Руки его бессильно опали, и нескончаемый поток крови из разорванной плоти замедлился. Светло-голубые глаза утратили лихорадочный блеск и потускнели, взгляд больше не фокусировался.

Марк чувствовал, как ткань мозга рвется, словно тонкий шелк. Это было почти физическое ощущение, где-то внутри. В глазах помутилось, черты мертвого лица перед ним потекли, как тающий воск, потом снова медленно обрели очертания.

Марк чувствовал, как внутри его продолжает рваться тонкая ткань рассудка; за ней открывалась темная зияющая пропасть.

Черты лица мертвого немца изменялись, пока окончательно не затвердели, и Марк увидел, как в зеркале, собственное лицо, искаженное ужасом. Собственное осунувшееся лицо, переполненные страхом карие с золотом глаза, собственный открытый рот — и Марк закричал от боли и отчаяния, оказавшись в этом мире искажений.

Этого остатки разума не выдержали, Марк услышал свой вопль, понял, что бежит, но в его голове была только чернота, а тело стало легким и невесомым, как у птицы в полете.

Немецкий пулеметчик резко развернул «максим» на треножнике влево и нацелил помещенный в водоохлаждающий кожух ствол на одинокую фигуру, несущуюся по склону холма к английским траншеям.

Бегущий забирал влево, и пулеметчик прижал деревянный приклад «максима» к плечу и послал короткую очередь чуть ниже, чтобы преодолеть естественную склонность целиться выше в спускающуюся мишень.

Марк Андерс почти не почувствовал удар двух пуль, попавших ему в спину.

* * *

Фергюс Макдональд плакал. Это удивило Шона, он такого не ожидал. Слезы медленно текли из воспаленных глаз, и сержант сердито вытирал их рукой.

— Разрешите послать наряд, сэр? — спросил он, и молодой капитан через плечо сержанта неуверенно посмотрел на Шона.

Шон кивнул, едва наклонив голову.

— Думаете, найдутся добровольцы? — неуверенно осведомился капитан, и сержант хрипло ответил:

— Добровольцы будут, сэр. Парни понимают, что сделал этот малый.

— Хорошо, как только стемнеет.

* * *

В самом начале девятого Марка отыскали. Он висел на ржавом проволочном ограждении у подножия холма, как сломанная кукла. Фергюсу Макдональду пришлось вырезать его стальными ножницами, и потребовался почти час, чтобы добраться до английских окопов; носилки тащили по снегу и грязи.

— Он мертв, — сказал генерал Кортни, глядя при свете лампы на белое осунувшееся лицо на носилках.

— Нет, — возразил Фергюс Макдональд. — Моего парня так легко не убьешь.

* * *

Паровоз резко свистнул, колеса застучали по металлу моста. Высоким столбом поднялся серебряный пар, потом его отнесло назад ветром.

Марк Андерс далеко свесился с балкона единственного пассажирского вагона; ветер развевал его волосы, частицы сажи из трубы летели в лицо, но парень заслонил глаза рукой и посмотрел на реку, над которой они проезжали.

Вода внизу текла между качающимися тростниками, потом наталкивалась на быки моста, завихрялась, и река, зеленая, широкая и сильная, устремлялась дальше, к морю.

— Вода для этого времени года высокая, — вслух произнес Марк. — Дедушка будет доволен. — И он почувствовал, как его губы растягивает непривычная улыбка. В последние несколько месяцев он очень редко улыбался.

Паровоз миновал мост и начал подъем на противоположный склон. Ритм работы машины сразу изменился, скорость упала.

Марк наклонился, надел на плечи старый военный ранец, открыл дверцу балкона, выбрался на стальную лесенку и повис на одной руке над мелькающим внизу гравием откоса.

Скорость еще больше упала: подъем стал круче. Марк снял ранец с плеч, наклонился как можно дальше и бросил его так, чтобы он мягко опустился на гравий. Ранец подскочил, покатился с откоса и застрял в кустах, как животное на бегу.

Марк, точно определив миг, когда поезд окажется на вершине, отпустил перекладину и прыгнул, перемещая свой вес вперед, чтобы смягчить приземление. Он ощутил, как ползет под ногами гравий.

Марк удержался на ногах и остановился, когда вагоны еще проносились мимо; часовой с площадки в конце поезда сердито посмотрел на него и крикнул:

— Это нарушение закона!

— Пошли за мной шерифа, — крикнул в ответ Марк и иронически козырнул, когда паровоз начал набирать скорость. Ритм колес снова резко изменился. Часовой погрозил кулаком, и Марк отвернулся.

Из-за прыжка снова заболела спина. Марк сунул руку под рубашку около подмышки и пошел по шпалам обратно. Потрогал углубление ниже плеча и в который раз удивился тому, как близко от позвоночника прошли пули. Шрам на ощупь казался шелковистым и вызывал почти чувственное ощущение. Раны заживали очень долго. Марк невольно вздрогнул, вспомнив дребезжание колес тележки, на которой перевозили перевязочные материалы, и невыразительное, почти мужское лицо старшей сестры, когда она вкладывала в открытые раны длинные марлевые тампоны; он не забыл, как больно было, когда блестящими стальными щипцами снова снимали повязки, услышал свое собственное отрывистое дыхание и резкий безликий голос сестры:

— Не будь ребенком!

И так ежедневно, день за днем, неделя за неделей, пока горячечное беспамятство, вызванное пневмонией, которая поразила ослабленные ранением легкие, не стало казаться благословенным отдыхом. Сколько времени это заняло — сперва полевой лазарет во Франции, в грязном поле, покрытом колеями, оставленными колесами санитарных машин, где похоронные команды рыли могилы прямо за больничными палатками, после госпиталь под Брайтоном и темный туман пневмонии, потом корабль, идущий домой по Атлантике, когда приходилось жариться в тропиках, и наконец санаторий для выздоравливающих с его приятными лужайками и садами — сколько? Четырнадцать месяцев, за которые война, ошибочно названная Великой, кончилась. Боль и беспамятство стерли ощущение времени, и все равно Марку казалось, что прошла целая жизнь.

Эту жизнь он прожил среди убийств и разлагающихся тел и теперь родился заново. Боль в спине заметно ослабла. «Раны почти затянулись», — довольно думал он, отгоняя темные страшные воспоминания и спускаясь по откосу, чтобы забрать свой ранец.

До Андерсленда почти сорок миль вниз по течению, а поезд опаздывает, уже почти полдень. Марк знал, что засветло не доберется, но, как ни странно, теперь, когда он был почти дома, необходимость спешить исчезла.

Он легко перешел на привычный размашистый шаг охотника, иногда немного перемещая ранец, чтобы облегчить давление на заживающие раны, чувствуя, как здоровый пот проступает на лице и сквозь тонкую ткань рубашки.

Многолетнее отсутствие на родной земле обострило восприятие, и то, что раньше едва привлекало внимание, теперь стало источником новых незнакомых радостей.

Кусты на речных берегах кишели жизнью. Шевеля прозрачными крыльями, проносились жемчужные стрекозы; самцы висели на самках, сложив крылья в полете, изгибая длинное блестящее брюшко; из-под воды с фырканьем показалась голова гиппопотама; гиппопотам смотрел на стоящего на берегу Марка розовыми водянистыми глазами, подергивая крошечными ушами; в быстром течении его темное тело напоминало гигантский дирижабль.

Все походило на рай до прихода человека, и Марк вдруг понял, что именно это нужно его душе и телу для окончательного выздоровления.

Он заночевал на высоком травянистом холме над рекой, куда не залетают москиты, выше темного густого буша.

Около полуночи его разбудил рев леопарда в речной долине, и Марк лежал и слушал, как зверь уходит вверх по течению и в конце концов совершенно исчезает в утесах на возвышенности. Марк уснул не сразу, он лес удовольствием предвкушал предстоящий день.

Все прошедшие четыре года ежедневно, даже в самые тяжелые дни темноты и призраков, он думал о старике. Иногда лишь мельком, но в другие дни он вспоминал деда, как соскучившийся школьник изводит себя мыслями о доме. Старик был его домом, он был его отцом и матерью, потому что своих родителей Марк не знал. На его памяти дед с его силой и спокойным пониманием всегда был рядом.

Марк чувствовал, что его буквально тянет вперед, когда представлял себе, как старик сидит в жестком кресле-качалке на широкой веранде, в старой измятой куртке хаки, грубо залатанной и нуждающейся в стирке, в открытый воротник видны седые волосы на груди; кожа на шее и щеках обвисла складками, точно у индюка, лицо, темное от загара, заросло пятидневной серебряной щетиной, сверкающей, как осколки стекла; огромные белые усы, их концы с помощью воска заострены, как пики; широкая шляпа низко надвинута на яркие, цвета конфеты ириски, смеющиеся глаза. Эта шляпа, потемневшая от пота, с лоснящейся лентой, всегда на голове, старик не снимает ее ни за едой, ни, как подозревал Марк, в своей медной кровати ночью.

Марк помнил, как дед переставал строгать дерево, перекладывал табак из одного угла рта в другой и выпускал струю слюны в пятигалонную банку из-под сахара, служившую ему плевательницей. Он точно попадал в банку с десяти футов, не пролив по пути ни капли густой коричневой жидкости, и продолжал как ни в чем не бывало рассказ. И какие это были рассказы! От них у мальчика глаза лезли на лоб, он просыпался по ночам и боязливо заглядывал под кровать.

Марк помнил деда в мелочах: как он наклоняется, набирает горсть красной почвы и просеивает сквозь пальцы, а потом с выражением гордости на старом морщинистом лице вытирает пальцы о брюки. «Хорошая земля Андерсленд», — говорил он обычно и умудренно кивал. Помнил Марк его и в значительных делах: вот дед, высокий и худой, стоит рядом с ним в густом кустарнике, и большое старое ружье «мартини хендри» с громом выплевывает дым, отдача сотрясает старое хрупкое тело, а буйвол, как черная гора, несется на них, окровавленный, обезумевший от раны.

Четыре года Марк не видел деда и ничего не слышал о нем. Вначале парень писал длинные, полные тоски по дому письма, но старик не умеет ни читать, ни писать. Марк надеялся, что он отнесет письма к кому-нибудь, может, к почтальонше, и друзья прочтут ему их и напишут ответ.

Но надеялся он зря. Гордость никогда не позволила бы деду признаться чужому человеку, что он не умеет читать.

Тем не менее Марк продолжал писать и посылал раз в месяц письмо все эти долгие четыре года, но только завтра впервые узнает о старике хоть что-то.

Марк уснул и проспал еще несколько часов, потом в предрассветной тьме разжег костер и вскипятил кофе. Как только стало видно тропу, он снова отправился в путь.

С обрыва Марк посмотрел, как из моря поднимается солнце. Над волнами плыли высокие грозовые тучи; когда солнце вышло из-за них, они загорелись красным и розовым, винным и пурпурным, каждая туча была четко очерчена красно-золотой каймой и прострелена столбами света.

Под ногами Марка местность резко уходила вниз, к богатым прибрежным долинам, густо заросшим лесами, и гладким травянистым холмам, которые тянулись до самых бесконечных белых берегов Индийского океана.

Недалеко от Марка река уступами, пенясь, падала с влажных черных скал в глубокие омуты, где вода вращалась, как гигантские колеса; здесь река отдыхала, прежде чем обрушиться со следующего уступа.

Марк впервые заторопился, спускаясь по крутой тропе с той же стремительностью, что и река, но была уже середина утра, когда он добрался до теплых сонных земель у подножия холмов.

Река стала шире и мельче, ее нрав полностью переменился, и она спокойно вилась в песчаных берегах. Здесь были другие птицы, другие животные, чем вверху, на холмах, но сейчас Марку было не до них. Едва бросив взгляд на стаю птиц с тяжелыми, похожими на ятаган, клювами (они выглядели грозно, даже когда с криками, похожими на смех, поднялись в воздух), он поспешил вперед.

У корней большого дикого инжира Марк увидел небольшую полуразвалившуюся груду камней, которая для парня имела особое значение. Эта пирамида обозначала западную границу Андерсленда.

Марк задержался, восстановил пирамиду между серых чешуйчатых корней, которые ползли по земле, словно древние рептилии. Пока он работал, стая жирных зеленых голубей с шумом сорвалась с ветвей над ним, где птицы кормились горькими желтыми плодами.

Миновав инжир, Марк пошел новой, легкой и упругой походкой, широко расправив плечи, с огоньком в глазах, потому что он вернулся в Андерсленд. Восемь тысяч акров плодородной бурой почвы, четыре мили речного берега, изобилие воды, мягко закругленные холмы, поросшие густой душистой травой. Андерсленд, земля Андерса — это название старик дал ей тридцать лет назад.

Через полмили Марк собирался уйти от реки и через следующее возвышение двинуться напрямик к дому, когда уловил в неподвижном теплом воздухе далекий глухой гул, а потом слабые звуки человеческих голосов.

Удивленный Марк остановился, прислушиваясь; снова глухой мощный гул, но теперь ему предшествовал треск веток и подлеска. Ошибиться было нельзя — валили лес.

Отказавшись от первоначального намерения, Марк направился дальше вдоль реки и шел, пока неожиданно не вынырнул из леса на открытое пространство, которое напомнило ему обширные опустошенные поля Франции, изуродованные снарядами и взрывчаткой так, что земля лежала обгорелая, нагая.

Группы смуглых людей в белых льняных дхоти и тюрбанах рубили деревья и расчищали подлесок вдоль реки. Марк не сразу понял, кто эти странные люди, но потом вспомнил статью в газете о том, что из Индии привезли рабочих на новые сахарные плантации. Эти худые люди трудились как муравьи в муравейнике. Их были сотни. Нет, на самом деле тысячи. И еще быки. Большие упряжки тяжелых сильных животных медленно стаскивали бревна в кучи, чтобы сжечь.

Не вполне осознав, что увидел, Марк отвернул от реки и стал подниматься по холму за ней. С вершины ему открылся вид на весь Андерсленд и на его окрестности до самого моря.

Опустошение тянулось насколько хватал глаз, и тут было о чем подумать. Землю распахали — всю землю. Лес и пастбища уничтожены. Упряжки быков одна за другой медленно двигались повсюду, плуги выворачивали толстые пласты светлой почвы. До изумленного Марка доносились крики пахарей и непрерывное щелканье хлыстов.

Почти час просидел парень на камне, глядя на работающих людей и быков, и ему стало страшно. Страшно от того, что это могло значить. Старик никогда бы не позволил так обойтись с его землей. Он ненавидел плуг и топор; он очень любил статные деревья, которые сейчас стонали и падали под ударами топоров. Старик охранял свои пастбища как скупец, словно они были драгоценны так, как намекал их золотой цвет. Будь дед жив, он ни за что не разрешил бы распахать их.

Вот почему Марк испугался. Видит Бог, старик никогда не продал бы Андерсленд. В чем же дело?

Марк не хотел знать ответ. Ему пришлось заставить себя встать и спуститься с холма.

Смуглые рабочие в тюрбанах не понимали его вопросов, но выразительными жестами направили его к жирному бабу[7] в холщовой куртке, с важным видом прохаживающемуся от одной группы к другой, похлопывая по обнаженным спинам легкой тростью или останавливаясь, чтобы записать что-то в огромной черной книге, которую он нес с собой.

Бабу удивленно поднял голову, но, увидев белого, сразу подобострастно заговорил:

— Добрый день, хозяин.

Он говорил, разглядывая Марка блестящими рыщущими глазами. И сразу увидел, как молод его собеседник, как он худ и небрит, как поношен его армейский мундир, измятый оттого, что в нем спали. И что все свое имущество юноша несомненно носит с собой. И бабу мигом преисполнился надменности.

— По правде сказать, нам здесь больше не нужны рабочие. Я здесь начальник.

— Хорошо, — кивнул Марк. — Тогда вы сможете объяснить мне, что эти люди делают в Андерсленде.

Этот человек его раздражал, Марк встречал таких в армии; они издеваются над теми, кто ниже их по положению, и лижут зад тем, кто выше.

— Несомненно, мы будем делать хороший, чистый сахар.

— Эта земля принадлежит моей семье, — заявил Марк, и манера держаться индуса снова изменилась.

— Ах, добрый молодой хозяин, значит, вы из компании в Ледибурге?

— Нет, нет, мы живем здесь. В доме. — Марк показал на холм, за которым находилась ферма. — Это наша земля.

Бабу засмеялся и покачал головой.

— Никто там больше не живет. Увы! Всем владеет компания. — И он широким жестом обвел местность от откоса до самого моря. — Скоро здесь везде будет сахар, понимаете? Сахар, сахар.

И он снова рассмеялся.

* * *

С холма старая ферма выглядела как обычно, над темной листвой сада виднелась только зеленая крыша из рифленого железа. Но когда Марк прошел по заросшей тропе мимо клеток для кур, он увидел, что оконные рамы сняты — зияют темные пустые отверстия. На широкой веранде нет мебели, отсутствует кресло-качалка, а бревна на одном конце просели; водосточная труба отошла от стены.

Сад заброшен, растения наступают на дом. Старик всегда аккуратно подстригал их и ежедневно подметал листву под деревьями и возле аккуратных рядов ульев. Теперь кто-то с бездумной жестокостью разорил ульи, разрубил их топором.

Комнаты пусты, вынесено все, что могло представлять хоть какую-то ценность, нет даже старой дровяной плиты на кухне; нет ничего, кроме старой банки-плевательницы, лежащей на боку; ее содержимое оставило темное пятно на досках пола.

Марк медленно переходил из одной пустой комнаты в другую с ужасным ощущением утраты и опустошения; под ногами шуршали старые листья, большие черные и желтые пауки следили за ним множеством блестящих черных глаз из своей паутины; ею были затянуты все углы и дверные проемы.

Марк вышел из дома на маленькое семейное кладбище и почувствовал глубокое облегчение, не найдя свежих могил. Бабушка Алиса, ее старшая дочь, его двоюродный брат, который умер еще до рождения Марка. По-прежнему три могилы, старика здесь нет.

Марк достал из колодца ведро и напился холодной сладкой воды, потом нарвал в саду гуавы и спелых ананасов.

На заднем дворе бродил молодой петух, спасшийся от мародеров. Марку с полчаса пришлось за ним гоняться, прежде чем камень сбил птицу с крыши в облаке перьев. Ощипанный и выпотрошенный, петух отправился в котелок над костром, который Марк развел не сходя с места. Пока петух варился, у парня явилась неожиданная мысль. Он вернулся в спальню деда и в дальнем углу, где когда-то стояла большая медная кровать, наклонился и поискал нужную половицу. Нажал острием ножа на шляпку единственного гвоздя и поднял доску.

Просунув руку в открывшееся отверстие, он достал толстую пачку конвертов, перевязанных полоской сыромятной кожи. Марк перебрал края пачки и увидел, что ни один не распечатан. На всех адрес надписан его собственным почерком. Все конверты тщательно хранились в этом тайнике. Но здесь были не все письма. Последовательность неожиданно обрывалась, и Марк, проверяя штемпели на последнем конверте, обнаружил, что тот пришел одиннадцать месяцев назад. Парень ощутил удушье и острый привкус слез.

Отложив письма, Марк снова пошарил в тайнике и достал банку из-под чая с изображением пожилой женщины в очках на крышке — казну старика.

Марк отнес находки на задний двор, потому что летний день подходил к концу и в комнатах быстро темнело. Сел на ступеньках кухни и открыл банку.

Здесь в кожаном мешочке лежало сорок золотых соверенов, одни с бородатой головой Крюгера, прежнего президента Южно-Африканской республики, другие с изображениями королей Эдуарда и Георга. Марк сунул мешочек во внутренний карман куртки и в угасающем свете принялся разглядывать другие сокровища старика. Фотографии бабушки Алисы, еще молодой женщины, пожелтевшие и потрепанные от старости, свидетельство о браке, старые газетные вырезки времен Бурской войны, дешевые женские украшения, те же, что на фотографиях Алисы, медаль в коробочке, Королевская медаль Южной Африки с шестью нашивками, в том числе за бои у Тугелы и Ледисмита и Трансваальскую кампанию, табели Марка из Ледибургской школы и диплом университетского колледжа в Порт-Натале — его с присущим неграмотным людям преклонением перед ученостью и печатным словом старик особенно ценил. Деду пришлось продать часть племенного скота, чтобы заплатить за обучение Марка — вот как высоко он ставил образование. Кроме соверенов, в банке не было ничего существенного, но для старика все это было бесценным. Марк старательно уложил все обратно и спрятал в ранец.

С последними лучами солнца Марк съел жесткого петуха и фрукты и, завернувшись на полу в свое одеяло, стал размышлять.

Он теперь знал, что старик, где бы он ни был, намеревался вернуться в Андерсленд. Иначе он не оставил бы свои сокровища.

Марка разбудил пинок в ребра, он заворочался и сел, охнув от боли.

— Вставай. Поднимай задницу и убирайся.

Еще не совсем рассвело, но Марк разглядел черты этого человека. Чисто выбритый, с массивной челюстью, а зубы как будто подпилены, чтобы образовать ровную линию; на фоне загорелой кожи они кажутся очень белыми. Голова круглая, как пушечное ядро, и кажется увесистой, потому что сидит на толстой шее низко, как у боксера-тяжеловеса.

— Вставай! — повторил незнакомец и собрался снова пнуть Марка.

Марк вскочил и приготовился защищаться. Он обнаружил, что человек ниже его ростом, но крепко сложен, с широкими массивными плечами и такой же крепкой, как голова, фигурой.

— Это частное владение, и нам здесь не нужны бродяги.

— Я не бродяга, — начал Марк, но его слова оборвал громкий резкий хохот.

— Ну да, у тебя модный костюм, и твой «роллс» припаркован у дверей.

— Вы только что меня ударили. А я между прочим Марк Андерс. Эта земля принадлежит моему деду Джону Андерсу…

Парню показалось, что он заметил в глазах незнакомца странное выражение — сомнение, тревогу? Тот быстро, нервно облизнул губы, но, когда заговорил, его голос звучал спокойно и ровно:

— Мне об этом ничего не известно. Теперь земля принадлежит Ледибургской компании недвижимости, а я служу там десятником, и ни я, ни компания не желаем, чтобы ты тут болтался. — Он помолчал, расставив ноги, ссутулив плечи и выставив вперед тяжелую челюсть. — И еще мне нравится время от времени пробивать кому-нибудь башку, а я очень давно этого не делал.

Они смотрели друг на друга, и Марк неожиданно почувствовал гнев. Ему хотелось принять вызов этого человека, хотя он понимал, насколько тот силен и опасен. У него была наружность убийцы, он сильный и тяжелый. Марк взял себя в руки и тоже ссутулился.

Его мучитель заметил это с явным облегчением. Он едва заметно улыбнулся, сжимая челюсти, как что взбухли жилы на шее, и принялся покачиваться с носка на пятку. Марк испытывал отвращение к насилию: слишком много его было в прошлом, да и причины драться он не видел. Он отвернулся и подобрал свою обувь.

Человек следил, как он одевается, может быть, разочарованный, но готовый к дальнейшей стычке. Надевая ранец на плечо, Марк спросил:

— Как вас зовут?

Человек, все еще настроенный на драку, сразу ответил:

— Друзья зовут меня Хобди.

— А дальше?

— Просто Хобди!

— Я этого не забуду, — произнес Марк. — Вы молодчина, Хобди.

Марк спустился по ступенькам во двор, а когда пятнадцать минут спустя оглянулся с возвышения, где проходила дорога на Ледибург, Хобди по-прежнему стоял во дворе Андерсленда и внимательно смотрел ему вслед.

* * *

Фред Блэк наблюдал, как Марк поднимается по холму. Фред прислонился к краю чана и жевал табак, сам жесткий, коричневый и сухой, как этот табак.

Хотя он был приятелем Джона Андерса и Марк рос на его глазах, сейчас он его определенно не узнал.

— Здравствуй, дядя Фред, — сказал Марк, но прошло еще несколько мгновений, прежде чем старик завопил и подлетел к Марку с объятиями.

— Боже, парень, а болтали, будто тебя убили во Франции!

Они сидели на ограде загона. Пастухи-зулусы гнали скот в узкий проход; оказавшись на краю чана, животные прыгали в зловонную химическую ванну, выныривали, испуганно фыркая, и плыли, высоко подняв нос, к противоположному краю, где был пологий подъем.

— Он умер почти год назад, нет, наверно, больше… мне жаль, парень. Я и не подумал сообщить тебе. Ведь мы все считали, что ты погиб во Франции.

— Это ничего, дядя Фред.

Марк удивился тому, что не испытал никакого потрясения. Он уже все осознал и принял, но на душе у него было тяжело. Они долго молчали. Старик, сидевший рядом, с уважением отнесся к его горю.

— Как он… — Марк пытался подыскать нужное слово, — как он умер?

— Ну… — Фред Блэк приподнял шляпу и любовно почесал розовую лысину. — Да как-то вдруг. Отправился пострелять дичь к Воротам Чаки вместе с Питом Грейлингом и его сыном.

В сознании Марка возникли яркие воспоминания. Воротами Чаки назывался обширный дикий район на севере, где старик учил мальчика искусству охоты. Много лет назад, в 1869 году, эта местность была объявлена заповедником, но хранителя не назначили, и жители северного Наталя и Зулуленда считали ее своим охотничьим угодьем.

— На пятый день твой дед не вернулся в лагерь. Его искали четыре дня. — Блэк помолчал и взглянул на Марка. — Ты себя хорошо чувствуешь, парень?

— Да, неплохо. — Марк подумал: «Я столько раз видел, как умирают люди, я многих убил сам — и все-таки смерть одного человека так на меня действует». — Пожалуйста, продолжай, дядя Фред.

— Пит рассказал, что, похоже, старик поскользнулся на круче, упал на ружье, и оно выстрелило. Ему в живот.

Собеседники посмотрели, как последний бык окунулся в чан. Потом Фред Блэк неловко слез с изгороди и схватился за спину.

— Старею.

Марк тоже спрыгнул. Они направились к дому.

— Пит и его парень там его и похоронили. Джона нельзя было везти назад: ведь он пролежал на солнце четыре дня. Отметили место и подписали заявление в магистрате, когда вернулись в Ледибург.

Фреда Блэка прервал крик — по аллее между большими эвкалиптами к ним бежала женщина, стройная и молодая, с медово-каштановыми волосами, заплетенными сзади в толстую косу, ноги у нее были длинные и смуглые; под юбкой из выцветшей ткани мелькали грязные босые ступни.

— Марк! — воскликнула она. — О Марк!

Он узнал ее, только когда она приблизилась. За четыре года она совсем не изменилась.

— Мэри!

Сейчас он больше не мог говорить о своей печали — для этого еще будет время. Но и горюя, Марк не мог не заметить, что Мэри стала взрослой, она уже не озорной чертенок, каким была когда-то; тогда он, старшеклассник Ледибургской средней школы, считал ниже своего достоинства замечать ее.

У нее по-прежнему было веснушчатое смешливое лицо и выступающие вперед кривоватые передние зубы, но теперь она крупная, широкобедрая крестьянская девушкой со звучным веселым смехом. Ростом она была Марку по плечо, под тонкой вытертой тканью платья обозначились налитые округлости; она шла рядом с ним, покачивая бедрами и задом, талия была тонкая, фигура как песочные часы, полные тяжелые груди подскакивали при каждом шаге. По дороге Мэри засыпала его вопросами, множеством вопросов, и то и дело притрагивалась к Марку: то придержит за локоть, то схватит за руку, побуждая ответить, глядя на него с озорной улыбкой, звонко смеясь. Марк испытывал непривычное беспокойство.

Жена Фреда Блэка узнала Марка, когда он был во дворе, ее возглас походил на мычание коровы, встретившейся с теленком после долгой разлуки. Родив девять дочерей, она неизменно мечтала о сыне.

— Здравствуй, тетя Хильда, — начал Марк и оказался в ее просторных удушающих объятиях.

— Ты небось умираешь с голоду, — выпалила она, — а от твоей одежды несет! И от тебя самого несет, от волос.

Четыре незамужние дочери Хильды под руководством Мэри поставили посреди кухни оцинкованное корыто, нагрели несколько ведер горячей воды на печи и наполнили его. Марк сидел на широкой веранде, закутавшись в простыню, а тетя Хильда большими тупыми ножницами срезала его длинные вьющиеся локоны.

Потом она выгнала протестующих дочерей из кухни. Марк отчаянно защищал свое мужское достоинство, но она отбросила его возражения.

— Я женщина старая, и таких-то прелестей навидалась, а то и побольше, и получше.

Она решительно раздела его, бросая грязную одежду в открытую дверь, где ждала Мэри.

— Ступай, девочка, выстирай это.

Марк вспыхнул и окунулся в воду.

* * *

В сумерках Фред Блэк и Марк сидели у колодца во дворе, а между ними стояла бутылка бренди. Крепкий «Капский дымный» кусает, как дикая зебра, и, сделав один глоток, Марк больше не притрагивался к стакану.

— Да, я часто об этом думал, — согласился Фред, уже слегка опьянев. — Старина Джонни любил свою землю.

— Ты когда-нибудь слышал, что он собирается продать ее?

— Нет, никогда. И я всегда считал, что это последнее, что он сделает. Он часто говорил, что его похоронят рядом с Алисой. Он так хотел.

— Когда ты в последний раз видел дедушку, дядя Фред?

— Ну, — он задумчиво потер лысину, — недели за две до того, как он отправился к Воротам Чаки с этими Грейлингами. Да, верно. Он ездил в Ледибург покупать патроны и провизию. Заночевал здесь, в старой своей шотландской коляске, мы тогда хорошо посидели.

— Он не упоминал о продаже земли?

— Ни словечком.

Дверь кухни распахнулась, оттуда вырвался столб желтого света, и тетя Хильда зычно крикнула:

— Еда готова! Пошли, Фред, не держи там мальчика своими скабрезными присказками и не вздумай тащить бутылку в дом. Слышишь?

Фред поморщился, вылил остаток темной жидкости в свой стакан и покачал головой, глядя на пустую бутылку.

— Прощай, подруга.

Он перебросил бутылку через ограду и проглотил бренди как лекарство.

* * *

Марк сидел на скамье у стены, зажатый с одной стороны Мэри, с другой — ее грудастой сестрой. Тетя Хильда расположилась прямо напротив, накладывала еду парню на тарелку и громко бранила, когда он начинал есть медленнее.

— Фреду нужен помощник. Он сдает, хоть самому и невдомек, олуху старому.

Марк кивнул; с полным ртом он не мог отвечать иначе. Мэри рядом с ним потянулась за очередным ломтем домашнего, теплого, только что испеченного хлеба. Ее большая, ничем не стесненная грудь прижалась к Марку, и он едва не вскрикнул.

— У девушек мало возможностей встретить здесь, на ферме, хороших молодых людей.

Мэри заерзала и прижалась бедром к Марку.

— Оставь парня в покое, Хильда, хитрая старуха, — невнятно сказал восседающий во главе стола Фред.

— Мэри, подлей Марку соуса в картошку.

Девушка добавила соуса, перегнувшись через Марка и положив свободную руку ему на колено.

— Ешь! Мэри специально для тебя спекла пирог.

Рука Мэри, оставаясь на колене Марка, начала целенаправленное движение выше. Все внимание Марка мгновенно сосредоточилось на этой руке, и еда во рту превратилась в горячие уголья.

— Еще тыквы, Марки? — заботливо спросила тетя Хильда, и Марк слабо покачал головой. Он не мог поверить в то, что происходило под столом прямо под носом у матери Мэри.

И чувствовал нарастающую панику.

По возможности незаметно в подобных обстоятельствах он опустил свою руку на колени и, не глядя на девушку, крепко прижал ее кисть.

— Наелся, Марки?

— Да, о да, — подтвердил он, пытаясь убрать с ноги руку Мэри, но она была сильной девушкой, и ее нелегко было побороть.

— Вымой тарелку Марка, Мэри, милая, и дай ему твоего пирога.

Мэри, казалось, не слышала. Она скромно уткнулась в тарелку, щеки ее раскраснелись, губы слегка дрожали. Марк рядом с ней ерзал и вертелся.

— Мэри, да что с тобой, девочка? — раздраженно нахмурилась мать. — Ты меня слышишь?

— Да, мама, слышу.

Наконец она вздохнула и встала. Медленно протянула обе руки к тарелке Марка, а он, ослабев от облегчения, обмяк.

* * *

Марк устал от многодневного перехода и последующего возбуждения, но, хоть уснул почти сразу, сны видел тревожные.

По мрачной местности, в колышущемся тумане, в странном неестественном свете он преследует темного призрака, но ноги движутся еле-еле, словно Марк идет сквозь патоку, и каждый шаг требует от него невероятных усилий.

Парень знает, что призрак, удаляющийся от него в тумане, это дед, и пытается крикнуть, позвать его, но, хотя широко раскрывает рот, оттуда не вылетает ни звука. Неожиданно в темной спине призрака появляется маленькая красная дыра, из нее льется яркая кровь, и он оборачивается.

На мгновение Марк видит лицо деда, умные желтые глаза улыбаются ему над большими нафабренными заостренными усами. Но вот лицо начинает оплывать, как воск, и, словно из-под воды, возникают черты прекрасного мраморного изваяния — это лицо молодого немца. Наконец Марк обретает способность кричать, он утыкается в ладони, всхлипывает в темноте, но тут в его измученном воображении возникает другая картина.

Марк чувствует медленные коварные ласки. Перестает всхлипывать и постепенно отдается чувственному наслаждению. Он знает, что произойдет (это часто бывало с ним в одинокие ночи), и сейчас, медленно выплывая из глубин сна, приветствует это. На краю сознания слышится голос, мягкий уговаривающий:

— Вот так, не волнуйся, все хорошо, все будет хорошо. Не шуми.

Марк просыпается и не сразу понимает, что теплая плоть — это реальность. Над ним нависают тяжелые груди, большие и мягкие, они касаются его обнаженного торса, белая кожа сияет в лунном свете, падающем через окно на узкую кровать.

— Мэри тебя ублажит, — настойчиво шепчет хриплый голос.

— Мэри? — Марк поперхнулся этим именем и попробовал сесть, но девушка всем мягко навалилась на него. — Ты с ума сошла!

Он начал вырываться, но к его губам прижался рот Мэри, теплый, поглощающий, и сопротивление прекратилось под напором новых ощущений. Парень чувствовал, что у него начинает кружиться голова.

Но охватившему его сейчас смятению противостояло то ужасное, что он знал о женщинах. Странные и жуткие истины, которые втолковывал ему бригадный капеллан, позволившие Марку стойко отвергать приставания и уговоры бойких маленьких проституток во Франции и особ, которые манили его к себе на темных улицах Лондона.

Капеллан объяснил, что с женщинами связаны два одинаково страшных последствия.

Либо болезнь, которую невозможно вылечить и которая пожирает плоть, оставляет зияющую дыру в промежности мужчины и в конечном итоге сводит его с ума, либо ребенок без отца, выродок, позор любого человека.

Опасность была слишком велика, и Марк с усилием отстранился от жадных, ищущих губ девушки и ее дерзкого языка.

— Боже! — прошептал он. — У тебя будет ребенок.

— Все в порядке, глупышка, — весело ответила она. — Мы просто поженимся.

Она прижалась еще теснее. Марк был ошеломлен ее словами, а она придавила его коленом, всем своим мягким телом, придушила светлыми волосами.

— Нет. — Марк попытался выскользнуть из-под нее. — Нет, это безумие. Я не хочу жениться!

— Да, о да.

Еще мгновение парень лежал, как парализованный, потом с силой вырвался, отшвырнув Мэри. Она упала на бок, попыталась вцепиться руками ему в плечи, но все же свалилась с кровати.

Загрохотал умывальный таз, удар тяжелого тела девушки об пол отозвался во всем спящем доме.

Все стихло, на мгновение вернулась тишина, но тут же из комнаты напротив донеслись громкие голоса младших сестер.

— Что там? — заревел Фред Блэк из большой спальни.

— Кто-то в доме! Найди его, Фред, давай же шевелись!

— Где мой дробовик?

— Папа, помоги! Помоги!

Мэри мигом вскочила, схватила со стула свою ночную рубашку и надела через голову.

— Мэри! — Марк сел, он хотел объяснить, рассказать ей о капеллане. Повернулся к ней, но даже при слабом лунном свете увидел, что ярость исказила ее черты. — Мэри!

Он не сумел увернуться, и она со всего размаха хлестнула его открытой ладонью. У Марка лязгнули зубы и потемнело в глазах. Мэри была девушка большая и сильная. Когда в голове у парня прояснилось, Мэри уже не было, но в ушах у него словно гудела тысяча сердитых пчел.

* * *

Марк шел по обочине дороги, представлявшей собой две глубокие неровные колеи, между которыми на возвышении росла трава. Рядом остановился пыльный грузовик «даймлер».

На переднем сиденье рядом с женой сидел мужчина средних лет. Он спросил у Марка:

— Далеко ли собрался, сынок?

— В Ледибург, сэр.

— Лезь в кузов.

Последние двадцать миль Марк проехал, сидя на мешках с кукурузой возле клетки с курами. Ветер трепал его недавно подстриженные волосы.

Грузовик миновал мост через Бабуинов ручей, и Марк подивился тому, как все изменилось. Ледибург превратился в настоящий город и перекинулся на противоположный берег ручья; здесь, под откосом, разместились большие товарные склады, с полдюжины локомотивов тащили вагоны, груженные бревнами с лесопилок или мешками с сахарной фабрики.

Сама фабрика, большое строение из стальных балок и огромных котлов, была свидетельством городского прогресса.

Из полудюжины труб поднимались столбы дыма и пара; эту серую взвесь разносило легким ветром. Марк поморщился, уловив запах, который принес этот ветер, и с волнением посмотрел на Главную улицу. Здесь появился с десяток новых зданий — нарядные фасады, декорированные металлическими завитками, прекрасные сложные фронтоны, стеклянные двери, а на стенах значились имя владельца и дата возведения; но все эти дома затмевало гигантское четырехэтажное сооружение, изукрашенное, как свадебный торт богатой невесты. На нем гордо разместилась надпись: «Ледибургский фермерский банк». Водитель грузовика остановил машину перед входом, высадил Марка и помахал ему рукой.

Среди колясок и конных экипажей расположилось не меньше дюжины автомобилей, а прохожие были хорошо одеты и казались благополучными жителями процветающей общины.

С некоторыми из них Марк был знаком прежде и, шагая по Главной улице с ранцем за плечами, останавливался поздороваться. Возникало некоторое смятение — его узнавали не сразу, — а потом:

— Но, Марки, мы слышали, что тебя убили во Франции. Это было в газетах.

Бюро земельной регистрации обосновалось в большом правительственном здании за городским судом и полицейским участком. Долгий путь из Андерсленда предоставил Марку достаточно времени для размышлений, и теперь он хорошо представлял, что будет делать и в каком порядке.

В конторе было тесно; всю обстановку составляли неудобная деревянная скамья и простая стойка.

За ней виднелся пожилой подслеповатый клерк в очках в стальной оправе, с зеленым козырьком над глазами. В черном пиджаке и бумажных нарукавниках, носатый, он походил на дряхлую ворону; сидя за столом, клерк совершал геркулесов подвиг — проштамповывал огромную стопку документов.

Несколько минут Марк терпеливо читал правительственные объявления на стенах. Наконец клерк с раздражением, словно тот, кому помешали вершить судьбы человечества, посмотрел на него.

— Я бы хотел взглянуть на определенный земельный акт, сэр. А именно — об изменении статуса участка № 42 района А, фермы, известной как «Андерсленд».

Акт о передаче прав на земельный участок «Ледибургской недвижимости, ЛТД», зарегистрированный в Ледибурге 19 июня с. г.

Доводим до сведения всех заинтересованных лиц, что ко мне, регистратору актов, обратился ДЕННИС ПЕТЕРСЕН, который сообщил, что 12 мая 1919 года в присутствии нотариуса и свидетелей ДЖОН АРЧИБАЛЬД АНДЕРС… согласно закону… владелец… продал свой участок с соблюдением всех требуемых законом…

Марк обратился к следующему документу.

Соглашение о продаже недвижимости. ДЖОН АРЧИБАЛЬД АНДЕРС, далее именуемый Продавец, передает ферму, известную как «АНДЕРСЛЕНД», со всеми пристройками, урожаем на корню, инструментами и скотом, компании «Ледибургская недвижимость ЛТД», далее именуемой Покупатель, за сумму три тысячи фунтов стерлингов. Документ подписали

ДЖОН АРЧИБАЛЬД АНДЕРС (его знак +) от своего имени

И ДИРК КОРТНИ (ДИРЕКТОР) от «ЛЕДИБУРГСКОЙ НЕДВИЖИМОСТИ, ЛТД».

В качестве свидетелей документ подписали

ПИТЕР ЭНДРЮС ГРЕЙЛИНГ

КОРНЕЛИУС ЙОХАННЕС ГРЕЙЛИНГ

Марк нахмурился, увидев эти два имени. Почти сразу после подписания этого документа Пит Грейлинг и его сын вместе со стариком отправились к Воротам Чаки, спустя несколько дней нашли его мертвым и похоронили там же, в глуши.

Удостоверяю. Генеральный поверенный ДЕННИС ПЕТЕРСЕН.

Я, нижеподписавшийся ДЖОН АРЧИБАЛЬД АНДЕРС, уполномочиваю упомянутого ДЕННИСА ПЕТЕРСЕНА. Подписано ДЖОН АРЧИБАЛЬД АНДЕРС (знак +).

Свидетели

ПИТЕР ЭНДРЮС ГРЕЙЛИНГ

КОРНЕЛИУС ЙОХАННЕС ГРЕЙЛИНГ

Марк всматривался в стопку бумаг — витиеватый почерк, красные восковые печати на шелковых лентах. Он старательно переписал все упоминаемые в актах имена себе в блокнот, а когда закончил, клерк, ревниво наблюдавший за ним, сразу отобрал документы и потребовал официальной оплаты в размере пяти шиллингов.

Контора регистрации компаний находилась на противоположной стороне улицы, и здесь Марка ожидал совсем другой прием. Обитательницей этого мрачного помещения оказалась молодая женщина, одетая в строгий серый жакет и длинную юбку, которые не вязались с ее веселыми глазами и добродушной говорливостью.

Когда Марк вошел, приятное молодое лицо с веснушчатым курносым носом осветилось улыбкой и через несколько минут девушка уже дружелюбно помогала ему разбираться в документах, относящихся к «Ледибургской недвижимости ЛТД».

— Вы здесь живете? — спросила девушка. — Я вас раньше не видела.

— Нет, не живу, — осторожно ответил Марк, не глядя на нее.

Ему трудно было сосредоточиться на документах, он очень живо помнил свою предыдущую встречу с молодой девушкой.

— Вам повезло, — преувеличенно вздохнула девушка. — Здесь так скучно, совершенно нечем заняться вечером после работы.

Она с надеждой ждала, но Марк промолчал.

Директорами «Ледибургской недвижимости» были господа Дирк Кортни и Рональд Бересфорд Пай, но оба владели только одной акцией каждый, что давало им формальное право быть управляющими компании. Остальные девяносто девять тысяч девятьсот девяносто восемь акций принадлежали «Ледибургскому фермерскому банку».

— Большое спасибо, — сказал Марк, возвращая документы девушке и избегая ее откровенно изучающего взгляда. — Можно посмотреть документы «Ледибургского фермерского банка»?

Она быстро принесла папку.

Миллионом акций банка владели три человека, все трое были его директорами.

Дирк Кортни, Рональд Бересфорд Пай, Деннис Петерсен.

Марк нахмурился: сложно сплетенная паутина, снова и снова повторяются одни и те же имена. Он переписал их в блокнот.

— Меня зовут Марион, а вас?

— Марк. Марк Андерс.

— Марк! Какое романтическое имя. Вы читали Юлия Цезаря? Марк Антоний был ужасно романтическим героем!

— Да, — согласился Марк. — Сколько я вам должен за услуги?

— О, забудьте об этом.

— Нет, пожалуйста, я хочу заплатить.

— Ну хорошо, если угодно.

У выхода он остановился.

— Спасибо, — застенчиво сказал Марк. — Вы были очень добры.

— О, для меня это удовольствие. Если вам еще что-нибудь понадобится, вы знаете, как меня зовут и где меня найти.

Она вдруг багрово покраснела. И чтобы скрыть это, отвернулась с документами в руках. А когда снова повернулась, его уже не было. Девушка вздохнула, прижимая папки к маленькой красивой груди.

* * *

В списке под заголовком «Лица, умершие без завещания», Марк отыскал пренебрежительную судебную оценку имущества старика — сто фунтов.

В перечне имущества значились два ружья и дробовик, четыре быка, шотландская коляска; все это было продано на публичном аукционе за восемьдесят четыре фунта шестнадцать шиллингов. В перечне долгов значилась оплата комиссионных услуг, оказанных Деннисом Петерсоном, и стоимость ликвидации имения.

Общая сумма долга составляла сто двадцать семь фунтов. Получался дефицит. Он распределялся среди новых владельцев имения. Джон Арчибальд Андерс исчез, не оставив никаких следов. Даже три тысячи фунтов за Андерсленд ему не заплатили.

Марк подхватил ранец и вышел на яркое полуденное солнце. По Главной улице медленно двигалась водовозка, ее насосы выбрасывали две толстые струи, прибивавшие дорожную пыль.

Марк остановился, вдохнул запах мокрой земли и посмотрел через улицу на высокое здание «Ледибургского фермерского банка».

На мгновение ему захотелось войти в это здание и спросить там, что заставило старика изменить свое твердое решение после смерти быть погребенным в Андерсленде, как ему заплатили за ферму и что он сделал с этими деньгами.

Но эта мысль тут же исчезла. Люди, работающие в этом здании, совсем иной породы, чем не имеющий ни пенни внук неграмотного старого фермера.

В обществе существуют слои, невидимые барьеры, которые невозможно преодолеть, даже если у тебя есть университетский диплом, боевая награда за храбрость и ты с почетом уволен из армии.

Это здание — храм богатства, власти и влияния, и люди в нем подобны титанам или богам. Такие как Марк Андерс не врываются сюда, требуя ответить на свои мелкие вопросы относительно ничтожного старика.

— И ста фунтов наследства не будет, — вслух прошептал Марк и пошел через город на грохот железнодорожной сортировочной станции.

— Да, — подтвердил начальник станции, — Пит Грейлинг был машинистом маневрового локомотива, а сын работал с ним кочегаром, но они уволились несколько месяцев назад, в 1919 году. — Он задумчиво потер щетинистый подбородок. — Нет, куда они отправились, не знаю, только от души порадовался, что они уходят. Да, сейчас припоминаю, сын что-то говорил о том, что они направляются в Родезию. Купят там ферму или еще что. — Он усмехнулся. — Купят ферму. Вот ведь размечтались! На зарплату машиниста и кочегара ферму не купишь.

* * *

Зал заседаний «Ледибургского фермерского банка» занимал половину верхнего этажа здания; один ряд высоких, от пола до потолка, окон смотрел на восток, чтобы в жаркие летние дни впускать прохладный ветер с моря, другие окна выходили на высокий откос. Этот откос был прекрасным фоном для города и придавал любопытный вид огромному залу с высоким расписным потолком, где застыли в своем веселье танцующие белые херувимы, держа спускающиеся к окнам цветочные гирлянды.

Стены обшиты панелями из темного дерева, на окнах зеленые бархатные занавеси с золотыми шнурами по краям.

Ковер тоже зеленый и такой толстый, что способен приглушить звуки кавалерийской атаки. Стол для заседаний, из мрамора с золоченой бронзой, украшен виноградными листьями и обнаженными женскими фигурами, которые карабкаются по ножкам стола, с арфами в руках или танцуя.

У одного конца стола в почтительной позе стоял человек с короткой шеей и тяжелыми плечами борца. Его брюки лоснились от езды в седле, а ботинки были покрыты пылью после быстрой скачки. Он нервно теребил поля шляпы.

На другом конце стола в кожаном кресле восседал элегантный господин. Даже когда он сидел, было видно, что он высок, а плечи под дорогим английским костюмом широкие и сильные.

Но его голова отлично смотрелась на этих широких плечах — великолепная голова с блестящими, тщательно подстриженными волосами; темные кудри спускались на щеки замечательными бакенбардами. Выступающий подбородок, сильный, гладко выбритый, принадлежал человеку, привыкшему распоряжаться. Широкий решительный рот, великолепные белые зубы. Сейчас он задумчиво пожевывал ими нижнюю губу. На переносице между темными умными глазами легкая морщинка от задумчивости, сжатая в кулак наманикюренная рука подпирает подбородок: человек внимательно слушает.

— Я подумал, что вам это будет интересно, мистер Кортни, — закончил говоривший и переступил с ноги на ногу на толстом ковре.

На мгновение повисла тишина. Рассказчик с тревогой взглянул на двух джентльменов, сидевших по бокам от Дирка Кортни, но потом снова обратил все внимание на центральную фигуру.

Дирк Кортни опустил руку на колени, и лицо его прояснилось.

— Вы правильно поступили, Хобди. — Он бледно улыбнулся, и эта улыбка только подчеркнула его силу и властность. — Посидите в приемной. Клерк вас там угостит чем-нибудь, а я потом хочу еще поговорить с вами.

— Да, сэр, мистер Кортни, сэр…

Человек быстро вышел за дверь, и едва она закрылась за ним, двоих рядом с Дирком Кортни как прорвало:

— Я говорил, что-то подобное случится.

— Вы сказали, что он убит.

— Мне эта идея никогда не нравилась.

— Думаю, на этот раз мы зашли слишком далеко!

Они говорили, перебивая друг друга, а Дирк Кортни сидел с загадочной полуулыбкой, внимательно разглядывая бриллиант на мизинце правой руки и поворачивая крупный камень, чтобы поймать свет из окна и бросить яркий блик на потолок над собой.

Через несколько минут говоруны иссякли, и Дирк Кортни вежливо посмотрел на них.

— Все? Я нахожу ваши замечания конструктивными и глубокомысленными. — Он перевел взгляд с одного на другого, не получил ответа и продолжил: — К сожалению, вам известны не все факты. Вот некоторые новые сведения. Он явился в город сегодня утром и направился прямиком в контору земельной регистрации, оттуда в контору регистрации компаний, потом на сортировочную… — Слушатели снова разразились потоком восклицаний и жалоб, а Дирк Кортни тем временем достал из хьюмидора сигару, тщательно подготовил ее, обрезав кончик карманным ножом с золотой ручкой, смочил языком и взял большим и указательным пальцами, дожидаясь, когда опять наступит тишина. — Спасибо, господа, но, как я уже сказал, указанный джентльмен направился на сортировочную станцию и там расспрашивал о Грейлинге и его сыне.

На этот раз они промолчали, обмениваясь испуганными недоверчивыми взглядами, и молчание длилось, пока Дирк Корни зажигал спичку, ждал, пока прогорит сера, и закуривал.

— Это вы додумались, — сказал Рональд Пай.

Он по крайней мере на тридцать лет старше Дирка Кортни. Некогда горделиво выпяченный живот, говоривший о процветании, опал под дорогим пиджаком, щеки обвисли, как петушиная бородка, и покрылись блеклыми веснушками, словно темными пятнами — признаком нездоровья печени. Волосы поредели и поседели, остались лишь жалкие напоминания о некогда роскошных рыжих кудрях. Но уши по-прежнему торчали, словно он к чему-то внимательно прислушивался, как пустынная лиса, а глаза смотрели на Дирка Кортни с лисьей же хитростью.

— Да, — согласился Дирк Кортни. — Большинство идей принадлежит мне. Поэтому общий капитал Фермерского банка за десять лет с тех пор, как я начал снабжать вас своими идеями, вырос с полутора до пятнадцати миллионов фунтов.

Ронни Пай продолжал смотреть на него, в десятитысячный раз горько сожалея о том, что десять лет назад поддался искушению и доверил управление банком этому молодому авантюристу, этому элегантному пирату.

Видит Бог, у него были причины сомневаться и осторожничать, и он долго не решался принять фантастическое предложение Дирка Кортни. Он достаточно хорошо знал историю этого парня и при каких неприятных обстоятельствах тот ушел от отца и своей семьи.

А потом, годы спустя, свалился как снег на голову — вошел в кабинет Рональда Пая и сделал свое предложение.

Рональд Пай с первого взгляда увидел, что мальчишка превратился во взрослого мужчину из тех, с кем шутки плохи, но предложение было чересчур заманчивым, чтобы отвергнуть его. А потом до него начали доходить мрачные слухи, которые тянулись за этим человеком, как стервятники за львом.

Его должно было насторожить одно то, что Дирк Кортни мог предложить шестьсот тысяч фунтов за шестьдесят процентов акций банка и подкрепить свое предложение гарантией лондонского банка Ллойда. Это уже подтверждало зловещие слухи. «Как может честный человек за короткий срок раздобыть такие деньги?» — спрашивал себя Рональд Пай.

Но в конце концов деньги оказались слишком сильным искушением — деньги и возможность взять верх над старым врагом, генералом Шоном Кортни. Пая радовала мысль о появлении могущественного изгнанного сына в самом сердце владений Кортни. Эта радость плюс шестьсот тысяч фунтов наличными и заставили его согласиться.

Но сделка оказалась неудачной.

— Я предвидел это с самого начала, — сказал теперь Пай.

— Мой дорогой Пай, вы принципиально выступаете против любой новой идеи. Только неделю назад вы, как невеста-девственница, падали в обморок, услышав об итогах годового баланса «Ледибургской недвижимости» и «Сахара Зулуленда».

Дирк встал с кресла. Оказалось, что он внушительного роста. Зажав сигару в крепких белых зубах, он слегка пригладил волосы обеими руками и расправил галстук, коснувшись булавки с жемчугом, прежде чем пройти к дальней стене комнаты.

Он потянул вниз свернутую карту Зулуленда и Северного Наталя, закрывшую половину стены, и отошел.

Здесь в крупном масштабе были показаны границы всех ферм. Фермы, принадлежавшие «Ледибургской недвижимости» (окрашенные зеленым), тянулись от моря до гор — огромный участок земли и богатых недр.

— Вот схема, джентльмены, против которой вы так отчаянно возражали. — Дирк Кортни улыбнулся. — Она казалась слишком богатой для вашей водянистой крови. — Улыбка погасла, Дирк стал мрачен. Когда он хмурился, в уголках рта залегали горькие складки, а глаза делались злыми и утомленными. — Ключ ко всей этой территории — здесь, на Умфолози. Вот необходимая нам вода, без нее весь план теряет смысл. Один упрямый, глупый, дремучий, старый ублюдок… — Он смолк, потом снова улыбнулся, и в его голосе зазвучало возбуждение. — Теперь все это наше, весь южный берег реки, и мы на этом не остановимся!

Дирк расставил руки с хищно скрюченными пальцами, охватывая всю карту.

— Здесь, — говорил он, — и здесь, и здесь.

Его руки жадно двигались на север.

Он со смехом отошел от карты и наклонил большую красивую голову.

— Да взгляните же на себя, — рассмеялся он. — У вас по ногам течет с перепугу, а почему? Только потому, что я помогаю вам разбогатеть!

Заговорил Деннис Петерсен, ровесник Ронни Пая, женатый на его сестре. Если бы не это, он никогда бы не оказался за этим мраморным с бронзой столом. Из троих он наименее значителен. У него неопределенные черты лица, дорогой костюм облегает бесформенное тучное тело, цвет глаз Денниса понять трудно.

— Что же нам делать? — спросил он, и хотя его руки лежали на коленях, казалось, он горестно ломает их.

— Нам? — ласково спросил Дирк и подошел к его стулу. — Нам, мой дорогой Деннис? — Несмотря на разницу в возрасте, он ласково, по-отцовски, потрепал Денниса по плечу. — Вам ничего не нужно делать. Отправляйтесь в свою контору, а я скажу вам, когда дело будет кончено.

— Послушайте, Дирк, — Деннис упрямо поднял подбородок. — Больше никакой грубой работы, слышите? — Он увидел выражение глаз Дирка и опустил подбородок. — Пожалуйста, — пробормотал он.

Дирк усмехнулся.

— Убирайтесь, оба, и продолжайте подсчитывать, насколько разбогатели. — Он провожал их, положив руки им на плечи. — Завтра в девять утра у нас совет, Деннис. Я буду обсуждать строительство новой сахарной фабрики у Стейгера. Мне понадобятся все данные. Потрудитесь обеспечить.

Как только Дирк остался один, его лицо изменилось, глаза сузились. Он погасил сигару в ониксовой пепельнице и подошел к двери в свою приемную.

— Хобди, — негромко позвал он. — Зайдите ненадолго, пожалуйста.

* * *

В жизни охотника бывают минуты, когда свежий след вдруг начинает теряться. Марк помнил такие моменты, с тех пор как они со стариком охотились у Ворот Чаки.

— След старый, он теряется, — сказал он вслух, стоя в задумчивости на главной улице Ледибурга.

Казалось, могилу старика не найти. Он не может привезти тело деда и похоронить рядом с Алисой в Андерсленде.

На втором месте — деньги, которые заплатили старику за Андерсленд. Три тысячи фунтов. Для Марка это целое состояние, и было бы неплохо узнать, что с ним случилось. С такими деньгами он мог бы купить себе где-нибудь землю.

Марк подумал о том, о чем в последнее время старался не думать. Приходилось признать, что небольшой шанс есть, но внутри у него все сжималось от мыслей о том, что предстоит сделать. Он с трудом заставил себя повернуть и двинуться к «Ледибургскому фермерскому банку». К дверям банка он подошел, когда начали бить церковные часы в конце улицы — пять ударов разнеслись по долине, и из банка хлынули десятки его служащих, улыбаясь, весело болтая и радуясь окончанию рабочего дня. Охранники в форме принялись закрывать солидные двери красного дерева.

Марк с облегчением повернул назад.

«Приду завтра», — строго сказал он себе.

Пансион при церкви предлагал ужин и ночлег за шесть шиллингов, но Марк задумался об этом только на мгновение. Соверенов из сокровищницы старика должно было хватить надолго.

Он пересек по мосту Бабуинов ручей, поднялся на противоположный берег и пошел вверх по течению в поисках места для лагеря. В четверти мили от моста нашлось прекрасное место — деревья, хворост для костра, но, спустившись к воде, Марк ощутил зловоние, еще даже не коснувшись ее котелком; он присел на корточки.

Вдоль берега тянулся толстый мыльный слой пены, облепивший стебли тростника там, где они уходили в воду. Марк впервые заметил, что тростник мертв, он потемнел, а из воды поднимались зловещие пузыри газа. Марк наклонился, набрал воды в горсть, принюхался, с отвращением выплеснул и встал, вытирая руку о штаны.

По течению плыла большая желтая рыба, не менее четырех фунтов весом; она плыла брюхом вверх, слегка покачиваясь, выпучив мертвые тусклые глаза. Марк с тревогой и дурным предчувствием следил, как она проплывает, словно это гниющее отравленное тело имело какой-то особый смысл в его жизни. Он чуть вздрогнул и отвернулся, снова поднялся наверх и надел ранец на плечи.

Он шел вверх по течению, время от времени останавливаясь и глядя вниз, на воду, пока не оказался напротив стальной структуры новой сахарной фабрики; здесь вода в ручье бурлила, выбрасывая клубы светлого дыма, который туманом висел над поломанными мертвыми тростниками. У следующего поворота Марк наткнулся на сточную трубу; черная шестидюймовая труба выступала из берега и непрерывно извергала горячий, окутанный паром поток.

Ветер переменился и принес туда, где стоял Марк, острый ядовитый запах. Марк закашлялся и отвернулся.

В ста ярдах выше по течению между зелеными тростниками, которые грациозно раскачивались на ветру, текла чистая вода и Марк увидел в глубине омута неподвижно стоящего угря; под поверхностью по сахарно-белому песку бегали маленькие черные и розовые крабы.

Он нашел место для стоянки у подъема на откос, рядом с водопадом и небольшим омутом у его подножия.

С деревьев над ним свисал зеленый занавес папоротника. Когда Марк разделся и спустился к омуту, вода оказалась прохладной и освежающей.

Он побрился старой бритвой, сидя голышом на замшелом камне у ручья. Вытерся рубашкой, выстирал ее, повесил сохнуть у небольшого костра, и пока голый по пояс ждал, когда закипит в котелке вода, смотрел вниз на долину.

Солнце уже коснулось края откоса, его низкие лучи были теплыми, розовыми. В них заблестели железные крыши городских домов, столбы дыма из труб окрасились в цвет прекрасной золотистой бронзы. Дым поднимался в вечернее небо вертикально, потому что в необычной тишине африканского вечера ветер утих.

Взгляд Марка уловил какое-то движение, и он сморгнул, чтобы лучше видеть.

По открытой местности за городом двигалась группа охотников. То, что это охотники, Марк понял даже отсюда. Четыре всадника медленно двигались тесной группой, один из них упирал в колено ружье или дробовик; он наклонялся, всматриваясь в землю, и держал оружие стволом к небу.

Остальные трое тоже были вооружены: Марк видел ружья в чехлах у их колен и заметил признаки охотничьего азарта. Перед группой виднелась одинокая фигура — зулус в рваной европейской одежде; ведя за собой всадников, он шел характерной походкой следопыта, обманчиво быстрым зулусским шагом, опустив голову, не отрывая взгляда от земли; в руке он держал стебель тростника с оборванными листьями — палочку следопыта, которой раздвигал траву в поисках следа.

Марк лениво подумал: на кого они охотятся так близко к городу, на берегу отравленной, умирающей реки? Они шли той же тропой, по которой пришел к откосу сам Марк.

Быстро стемнело. Едва солнце ушло за горизонт, крыши города поблекли, но в последнем свете Марк увидел, как предводитель всадников натянул поводья и выпрямился в седле. Он был плотным, коренастым. Этот человек посмотрел в сторону откоса, туда, где стоял Марк, но тут стемнело, и в темноте охотники стали неразличимы.

Слегка встревоженный, обеспокоенный событиями дня, тяжелыми мыслями о судьбе деда, печалью из-за умирающей реки и наконец этой фигурой внизу, Марк сидел у костра, ел похлебку, которую сварил в своем жестяном котелке, и пил кофе.

Когда он наконец надел шинель и завернулся в одеяло у огня, то не смог уснуть. Тревога почему-то усиливалась, и он снова задумался, на кого могли охотиться эти четыре всадника на окраине густонаселенного города. Вспомнил, что они шли по его тропе, и тревога усилилась.

Неожиданно он вспомнил, что дед никогда не ложился спать у костра, на котором готовил пищу. «Я научился этому, когда мы гнали буров. Свет в ночи привлекает не только мошек, но и гиен, львов и людей», — прозвучал в ушах у Марка голос деда; он тотчас поднялся, все еще держа одеяло на плечах, и передвинулся по склону на пятьдесят ярдов, пока не нашел углубление, заваленное опавшей листвой.

Наконец он задремал, но тонкая ткань сна мгновенно разорвалась, когда в лесу поблизости крикнула сова-сплюшка. Знакомый ночной звук затронул в Марке какую-то потаенную струну. Отличное подражание, но ему не обмануть ухо, настроенное на звуки дикой природы.

Напряженно прислушиваясь, Марк медленно приподнял голову и посмотрел вниз со склона.

Там у воды снова крикнула сова, и одновременно Марк услышал, как что-то большое и тяжелое вкрадчиво движется недалеко от нее, шурша опавшей листвой. Затем снова наступила тишина.

Марк напрягал зрение и слух, но тьма под деревьями была непроницаема.

Где-то внизу в долине трижды свистнул паровоз, звук далеко разнесся в тишине, потом послышалось пыхтение поезда, выходящего с товарной станции, ритмично стучали по шпалам колеса.

Марк пытался не слышать их перестука, отфильтровать его, оставить только близкие звуки в ночи.

Что-то двинулось вниз по склону, Марк услышал легкий шепот и засек движение на фоне гаснущих углей костра: из темноты показалась нога в обуви, остановилась у костра и застыла.

Еще ближе Марк услышал шум движения, нетерпеливый шорох ног, потом — ошибиться было нельзя — металлический щелчок затвора, который встает в положение для стрельбы. Этот звук огнем опалил нервы Марка, и он затаил дыхание. Звук раздался очень близко, всего в шести футах, и Марку показалось, что в свете звезд он различает силуэт человека. Человек стоял над самым углублением и смотрел в сторону костра.

Тот, что остановился у костра, негромко заговорил, но его слова были хорошо слышны.

— Гаденыш ушел, его здесь нет.

Он наклонился к груде хвороста, нарубленной Марком, и бросил несколько веток в костер. Спиралью поднялись искры, отбрасывая круг желтого света.

Потом человек резко крикнул:

— Его мешок еще здесь. — Он выжидательно поднял дробовик, глядя в ночь. — Помните, за него сто фунтов.

Эти слова и то, как незнакомец держал дробовик, делали его намерения предельно ясными. Марк почувствовал теплый поток адреналина в крови, он был взвинчен и дрожал от сдерживаемой энергии, готовой мгновенно выплеснуться в стремительном движении.

Человек рядом с ним снова пошевелился, и Марк услышал звон металла о металл, дыхание, хриплое от напряжения, и тут внезапно окрестности залил ослепительно яркий свет. Луч лампы развернулся и осветил закутанную в одеяло фигуру Марка.

Марк смутно различил за источником ослепительного света фигуру человека. В правой, вытянутой руке тот держал на уровне головы лампу, а в левой нес за ремень ружье.

Он совершенно не ожидал появления Марка у своих ног и дико заорал:

— Он здесь! Бог мой!

Выстрелить ему помешала лампа в правой руке.

— Стреляй! Стреляй, черт побери! — крикнул другой голос, показавшийся Марку знакомым, и человек рядом с Марком выронил лампу и начал поднимать ружье. Марк бросился на него.

Он использовал инерцию движения противника, поднимавшего ружье; схватив одной рукой ствол, другой приклад, он двинул человека в лицо, вложив в этот удар всю силу своего броска. Звучно хрустнули хрящи и кости, стальной затвор врезался в лицо, и отдача удара передалась рукам, пытаясь выбить их из плеч.

Человек с криком упал на спину, из его носа и рта хлынула кровь.

Марк перескочил через него и побежал по склону.

За ним раздались крики, потом гулко прогремели выстрелы, блеснула двойная вспышка из стволов. Марк слышал, как пули ударили в листву рядом с ним, и что-то обожгло предплечье, словно его ужалила дикая пчела.

— Свет! Дайте свет!

— Вон он, не дайте ему уйти!

Последовали три быстрых выстрела из ружья, судя по звуку это был «Ли-Энфилд» калибра.303. Пуля ударила в камень и с воем отскочила в небо, еще одна вошла в дерево, рядом с которым пробегал Марк.

Он тяжело упал и почувствовал, что подвернул ногу: острая боль от щиколотки распространилась на промежность и нижнюю часть живота. Он встал на колени, и тут луч лампы скользнул по земле и уперся в него.

— Нашли!

Целый залп выстрелов и торжествующие крики.

Пули рвали воздух вокруг, одна пролетела так близко, что от порыва ветра одно ухо оглохло. Марк бросился вперед со склона.

От боли в ноге он закричал. Нестерпимая, жгучая боль в ноге фосфоресцирующим прибоем захлестывала его сознание, но он заставлял себя бежать. Он взмок, бранился, всхлипывал и хромал на поврежденную ногу.

Они цепью бежали за ним, но людей, привыкших ездить верхом, бег по склону как будто утомлял: крики преследователей становились все более отчаянными, в них звучали тревога и страх упустить добычу.

Несмотря на приступы боли, которые вызывал каждый шаг, Марк старался думать. Он хотел было скрыться в зарослях и подождать, пока погоня его минует, но они подобрались слишком близко, к тому же с ними был следопыт, который, даже в темноте, безошибочно привел их к его лагерю. Лечь сейчас означало бы капитуляцию и самоубийство, но идти дальше он не может. Боль начинала поглощать его, в голове словно вертелись большие колеса, а в глазах темнело.

Марк упал на колени, и его вырвало; он задыхался от желчи в горле. Звуки преследования за несколько секунд заметно приблизились. Он заставил себя встать, и тут его поймал луч лампы, ружейная пуля взвихрила воздух над головой, и Марку пришлось, шатаясь, двинуться вперед, укрываясь в зарослях от света. Неожиданно он почувствовал, что земля под ногами встает дыбом.

Он опять споткнулся, упал, но сразу поднялся — и оказался на ровной поверхности, под ногами, точно сахар, скрипел гравий. Еще три шага, и Марк опять тяжело упал, споткнувшись о металл, и ударился вытянутой правой рукой.

Несколько секунд он пролежал, тяжело дыша, ничего не видя, слушая крики преследователей внизу. Эти крики привели его в чувство, и он пошарил руками, чтобы найти опору и встать.

И обнаружил холодную сталь, о которую споткнулся; она дрожала под его руками, как живая. Он вдруг понял, что поднялся на железнодорожную насыпь и упал на рельсы основного пути.

Он поднялся на колени и услышал в ночи глухое пыхтение; весь склон вдруг озарил яркий свет, этот свет поворачивался: паровоз, который он услышал, когда тот покидал товарную станцию, начал с шумом огибать самый крутой участок откоса, чтобы затем пересечь глубокую долину реки.

Длинный белый луч прожектора хлестнул Марка будто прутом; Марк вытянул руки, защищая глаза, скатился с рельсов и присел на корточки с противоположной от преследователей стороны.

В свете паровозного прожектора он увидел, как на насыпь проворно поднимается коренастая фигура. Человек перебежал через рельсы почти перед самым ревущим паровозом.

Ослепленный светом Марк не разглядел его лицо, но в том, как этот человек двигался и держал плечи, было что-то знакомое.

Паровоз пронесся мимо, струя пара из-под клапанов обожгла Марка горячим дыханием. И тут же замелькали товарные вагоны.

Марк с трудом встал, опираясь на здоровую ногу, и, вытирая пот с глаз, посмотрел наверх, выжидая.

Когда нужный момент настал, он едва не пропустил его; ладони стали скользкими от пота, и он чуть не выпустил из рук поручень, хотя на склоне поезд заметно сбавил скорость.

От напряжения рука заболела, Марк повис на вагоне, пытаясь ухватиться второй рукой. Ему наконец это удалось, хотя ноги еще волочились по земле, и в этот миг чьи-то руки, точно стальные клешни, схватили его за поврежденную лодыжку и вес тяжелого тела потащил Марка вниз, ударяя о стену вагона.

Марк закричал от невыносимой боли в ноге, и потребовались все его силы, вся храбрость, чтобы не выпустить поручень.

Его тело раскачивалось, как маятник; человек, державший его, отрывался от земли, потом снова касался ее, скользя по гравию, словно ехал на санях.

Марк повернул голову, нашел белое пятно лица и нацелился пнуть его свободной ногой, но промахнулся. Тут пыхтение паровоза изменилось: поезд въехал на мост через глубокое ущелье, по которому протекала река.

Из движущегося коридора тьмы проступили верхние стойки моста; Марк услышал свист — это мимо замелькали стальные опоры — и в то же мгновение его ногу выпустили. Он из последних сил цеплялся за поручень товарного вагона, а поезд тем временем миновал мост, начал подъем на откос и вскоре, оказавшись на вершине, вышел на ровное плато. Он быстро набирал скорость; Марк дюйм за дюймом с трудом потянулся наверх и наконец упал в открытые двери вагона на мешки с сахаром. Он лежал ничком, дыша со всхлипом, по-прежнему ощущая страшную боль в ноге.

Его привел в чувство холод. Промокшая от пота одежда в потоках ночного воздуха стала ледяной. Марк с трудом подполз к высокой стальной стене вагона. Осторожно проверил и с облегчением убедился, что кошелек и блокнот в кармане.

Неожиданно он понял, что не один, и его снова охватила паника.

— Кто здесь? — прохрипел он, принимая оборонительную позу.

И услышал ответ на зулусском языке:

— Я не причиню вреда, нкози.

Марк сразу почувствовал облегчение. У стены вагона, подальше от ветра, сидел человек, и было ясно, что появление Марка встревожило его не меньше, чем Марка — встреча с ним.

— Я не причиню вреда, господин. Я бедный человек, и у меня нет денег, чтобы заплатить за проезд. Мой отец болен, он умирает в Теквени, в Дурбане.

— Мир, — ответил Марк на том же языке. — Я тоже бедный человек.

Он перебрался поближе к зулусу, где не так дуло, и от движений снова сильно заболела лодыжка.

— Хау! — Чернокожий заметил напряженное лицо Марка и всмотрелся в него. — Ты ранен.

— Нога, — ответил Марк, пытаясь занять более удобное положение. Зулус наклонился, и Марк почувствовал осторожное прикосновение к своей лодыжке.

— Ты босой?

Голые кровоточащие ноги Марка удивили зулуса.

— Меня преследовали плохие люди.

— Ха, — ответил зулус, и в звездном свете Марк увидел, что он молод. — Нога плохая. Не думаю, что кость сломана, но она плохая.

Он развязал свой узелок, достал оттуда что-то из одежды и начал разрывать на полоски.

— Нет, — резко возразил Марк. — Не рви свою одежду ради меня.

Он знал, как ценят зулусы европейскую одежду, даже рваную и заношенную.

— Это старая рубашка, — ответил зулус и начал искусно перевязывать опухшую лодыжку. Когда он закончил, Марку стало легче.

— Wgi ya bone. Благодарю тебя, — сказал он и задрожал от неожиданного ледяного ужаса, с опозданием обрушившегося на него; он почувствовал, как к горлу подступает рвота.

Зулус снял с плеч одеяло и старательно закутал Марка.

— Нет. Я не могу взять твое одеяло. — Одеяло пахло дымом от горелого навоза и самим зулусом: запах африканской земли. — Не могу.

— Тебе оно нужно, — решительно ответил зулус. — Ты болен.

— Ну хорошо, — согласился Марк, и его сотряс новый приступ дрожи. — Но одеяло большое, его хватит на двоих.

— Так не полагается.

— Давай, — сказал решительно Марк. Зулус поколебался, потом пододвинулся и укрылся складкой шерстяного одеяла.

Плечо к плечу сидели они в ночи, и Марк почувствовал, что погружается в туман усталости и боли: в распухшей лодыжке словно били в барабан. Зулус молчал, и Марк подумал, что он спит, но когда два часа спустя поезд начал тормозить, зулус прошептал:

— Это станция Сакабула. Здесь поезд останавливается, пропуская другой поезд.

Марк вспомнил глухую ветку с двойной петлей. Никаких зданий, только надпись указывает на то, что это станция. Он едва снова не задремал, но что-то предупредило его — необычное ощущение опасности, которое так остро проявлялось во Франции.

Он откинул одеяло, на коленях подобрался к открытой двери и выглянул. Поезд поворачивал, подходя к станции, серебряные рельсы блестели в свете паровозного прожектора.

Далеко впереди виднелся снежно-белый в его луче указатель с названием станции, но рядом с ним было еще что-то. Рядом с указателем стоял автомобиль, большой темный грузовик, горели фары. В желтом свете Марк разглядел ждущих людей. Тревога, словно кулаком, ударила его в грудь.

Грузовик из Ледибурга не мог их опередить, а вот телеграмма могла.

— Мне надо уходить, — сказал Марк, оцепеневшими пальцами достал из кармана на поясе соверен и сунул в руку зулусу.

— Здесь нет… — начал зулус, но Марк резко оборвал его:

— Оставайся в мире.

Он подполз к противоположной стене вагона, подальше от ожидающих, спустился по стальной лестнице и повис над полотном.

Дождавшись, пока поезд еще больше замедлит ход, Марк собрался с духом и отпустил руки, стараясь приземлиться на здоровую ногу.

Он ударился о землю, закувыркался, вобрав голову в плечи и поджав колени к груди, и, как резиновый мяч, покатился вниз по насыпи.

Он не стал вставать в сухой светлой траве у самой линии, а ползком добрался до густого колючего кустарника в пятидесяти ярдах от дороги. Осторожно пробрался под низко нависшие ветки и лег лицом вниз, стиснув зубы от тупой боли в лодыжке.

Последний вагон поезда остановился напротив укрытия Марка; охранник спустился, размахивая фонарем; навстречу ему от головы поезда шла группа людей, тоже с фонарями. По пути они осматривали каждый открытый вагон. Марк видел, что все они вооружены, до него отчетливо доносились их голоса. Они объясняли причину своего появления машинисту и кочегару, которые высунулись из окна паровоза.

— Что случилось?

— У вас в поезде беглец от правосудия.

— А вы кто?

— Мы специальные констебли.

— А что сделал этот парень?

— Ограбил банк. И убил четверых в Ледибурге. Он запрыгнул в ваш поезд на откосе.

— Не упустите его. Этот ублюдок — убийца.

Они шли вдоль поезда, громко переговариваясь и окликая друг друга для храбрости, и в последний миг Марк вспомнил про зулуса. Он должен был предостеречь этого человека, но слишком озаботился собственной безопасностью. Он хотел крикнуть, предупредить его, но не мог заставить себя сделать это. Зулусу ничего не грозит, они не станут стрелять, когда увидят, что он черный, разве что побьют немного и выбросят из поезда. Тут в двух вагонах от него с поезда спрыгнул зулус — стремительно метнувшаяся темная фигура. Кто-то предупреждающе крикнул.

Немедленно грянул выстрел.

Марк в свете фонарей увидел поднятую пулей пыль; зулус повернул и побежал прямо к открытой травянистой равнине. Полдюжины выстрелов разорвали ночь в гневном сверкании красных вспышек, но зулус продолжал бежать.

Один из людей с грузовика опустился на колени, и Марк увидел в свете ламп его бледное напряженное лицо. Он старательно прицелился, его ружье резко дернулось.

Зулус беззвучно упал в траву, и возбужденная стая преследователей собралась вокруг его тела.

— Боже, да это всего лишь черный!

Последовал гневный спор, который длился минут пять, потом четверо из них за ноги и за руки потащили тело к грузовику.

Голова чернокожего откинулась, почти задевая землю, рот был открыт, капавшая оттуда кровь в свете ламп казалась черной, как смола; голова качалась в такт шагам несших его людей. Зулуса бросили в кузов грузовика.

Мимо станции с грохотом прошел северный поезд, пронзительно свистнул и исчез в направлении Ледибурга.

Люди забрались в грузовик, заработал мотор, грузовик вырулил на неровную дорогу, осветив фарами небо и землю, и уехал.

Стоящий поезд печально свистнул и медленно покатил вперед. Марк выбрался из убежища под кустом, захромал следом и догнал его раньше, чем поезд набрал скорость.

Он перебрался через мешки с сахаром к стенке и обнаружил, что зулус оставил свое одеяло. Кутаясь в него, Марк чувствовал себя виноватым — виноватым в смерти человека, который отнесся к нему по-дружески. Постепенно вину сменил гнев.

Этот горький, разъедающий гнев позволил ему продержаться ночь, пока поезд шел на юг.

* * *

Фордсбург — убогий пригород Йоханнесбурга в трехстах милях от Зулуленда и прекрасной лесистой долины Ледибурга. Здесь стоят жалкие домишки, жилье бедных рабочих, строения из оцинкованного железа на деревянных каркасах, с крошечным жалким палисадником возле каждого. В некоторых палисадниках дерзко цветут маргаритки, лодочки и пламенно-красные пуансетии, но в основном это голая, необработанная, заросшая кустами и деревьями земля, к которой обитатели домов равнодушны.

Над узкими улочками и теснящимися домами возвышаются терриконы шахт, горы с плоскими вершинами отравленной желтой земли, из которой извлекли золото. Добыча золота с помощью цианида приводит к тому, что почва становится мертвой, бесплодной. Здесь ничего не растет, а в ветреные дни желтая пыль и грязь окутывают льнущие к земле дома.

Эти отвалы — памятники муравьиным усилиям людей, символы вечной, алчной погони за золотом — господствуют на местности. Шахтные надстройки под безоблачным зимним небом над вельдом напоминают стальных пауков.

Бесконечно вращаются их огромные колеса, туда-сюда, опуская полные людей клети глубоко под землю и возвращаясь наверх с грузом богатой золотом руды.

Марк медленно шел по узким пыльным улицам. Он прихрамывал, его скудные пожитки — то, что удалось купить взамен брошенных на откосе — уместились в дешевом картонном чемодане.

Теперь его одежда была определенно лучше мешковатого костюма, который выдали ему при демобилизации. Спортивного покроя синий пиджак был выглажен и плотно облегал плечи, снежно-белая рубашка с открытым воротом выгодно подчеркивала загар на шее и лице.

Он дошел до дома с номером 55 на воротах. Тот оказался точной копией домов рядом и через улицу. Марк открыл калитку и прошел по короткой, вымощенной булыжниками дорожке, зная, что кто-то наблюдает за ним сквозь занавешенное окно.

Однако когда он постучал в незапертую дверь, открыли ему лишь через несколько минут. Марк заморгал, увидев стоящую перед ним женщину.

Ее темные волосы были только что причесаны, она определенно лишь минуту назад сменила домашнюю одежду на более приличествующую случаю, поскольку как раз завязывала пояс на стройной талии. Светло-синее платье в маргаритках — женщина казалась в нем молодой и веселой, хотя Марк сразу понял, что она лет на десять старше его.

— Да? — спросила она, смягчая вопрос улыбкой.

— Здесь живет Фергюс Макдональд?

Теперь он видел, что у нее приятное лицо: не красавица, но хорошенькая, широкоскулая, с темными умными глазами.

— Да, это дом мистера Макдональда. — В ее голосе звучал легкий интригующий акцент. — А я миссис Макдональд.

— О, — сказал он, захваченный врасплох. Он знал, что Фергюс женат. Тот часто говорил об этом, но Марк ни разу раньше не думал о его жене как о женщине из плоти и крови, тем более такой.

— Я старый армейский друг Фергюса.

— Понятно.

Она колебалась.

— Меня зовут Марк, Марк Андерс.

Ее отношение мгновенно изменилось, полуулыбка превратилась в улыбку широкую, во все лицо.

Она даже негромко ахнула от радости.

— Марк, конечно Марк! — Миссис Макдональд порывисто схватила его за руку и втащила внутрь. — Он так часто говорил о тебе, что мне кажется, я тебя хорошо знаю. Словно ты член семьи, вроде брата. — Она говорила со смехом, не отпуская его руки. — Входи, Марк, входи. Меня зовут Хелен.

* * *

Сидя на крошечной кухоньке во главе стола, застеленного не скатертью, а газетой, Фергюс Макдональд, склонившись к тарелке, гневно слушал рассказ Марка о его бегстве из Ледибурга.

— Сволочи. Это враг, Марк. Новый враг. — Он говорил с набитым ртом, полным картошки и домашней колбасы с пряностями. — Мы снова на войне, парень, и наш враг теперь опасней проклятых немцев.

— Еще пива, Марк?

Хелен наклонилась к нему с полным кувшином.

— Спасибо. — Обдумывая слова Фергюса, он смотрел, как поднимается в стакане пена. — Я ни черта не понимаю, Фергюс. Я не знаю, кто это люди и почему они хотели меня убить.

— Они хозяева, парень. Вот с кем мы сейчас воюем. Богачи, владельцы шахт, банкиры… все, кто угнетает рабочих.

Марк сделал большой глоток, и Хелен улыбнулась ему через стол.

— Фергюс прав, Марк. Мы должны их уничтожить.

И она заговорила. Странно было слышать такие слова от женщины. Ее темные глаза фанатично сверкали.

Ясная четкая речь с легким акцентом придавала особую убедительность ее словам. Марк наблюдал, как она жестикулирует, подчеркивая каждую свою мысль. Сильные руки с изящно утончающимися к концам пальцами и коротко остриженными ногтями. Ногти чистые, но указательный и средний пальцы правой руки пожелтели. Сперва это удивляло Марка, но потом Хелен неожиданно потянулась через стол за сигаретой из открытой пачки у локтя Фергюса.

Продолжая говорить, она зажгла спичку, закрывая пламя руками, закурила и глубоко затянулась, а потом выпустила дым из сжатых губ. Марк никогда не видел курящих женщин и удивленно смотрел на нее. А она яростно качала головой.

— История народной революции написана кровью. Посмотри на Францию, посмотри, как набирает силу революция в России.

Короткие блестящие кудри плясали по ее гладким бледным щекам, она крепко сжимала зубами сигарету, и, как ни странно, Марк находил ее мужские манеры шокирующими и возбуждающими.

Он почувствовал напряжение в промежности, его плоть разбухала и твердела — вопреки доводам рассудка, неподвластная ему.

От потрясения и замешательства у него перехватило дыхание, он откинулся назад и сунул руку в карман брюк, убежденный, что оба собеседника заметили его постыдную реакцию, но Хелен, напротив, перегнулась через стол и сжала другую его руку, удивительно сильно и цепко.

— Мы знаем нашего врага, знаем, что и как делать, Марк.

Ее пальцы раскаленным железом впивались в его плоть, он чувствовал, что от их силы у него кружится голова. И когда заставил себя ответить, его голос звучал хрипло.

— За ними сила, Хелен, могущество.

— Нет, нет, Марк, сильны рабочие, а враг слаб и самоуверен. Они ни о чем не подозревают, валяются, как свиньи, в своих золотых соверенах, думая, что в безопасности, но на самом деле их мало и они мягкотелы. Они не знают о своей слабости, но и рабочие не сознают свою силу. Мы их научим.

— Ты права, милая. — Фергюс хлебной коркой вытер соус с тарелки и сунул корку в рот. — Слушай ее, Марк. Мы строим новый мир, прекрасный новый мир — Он громко рыгнул и отодвинул тарелку, упираясь локтями в стол. — Но сначала надо уничтожить, смести их гнилое, несправедливое, продажное общество. Война предстоит жестокая, и нам нужны сильные, опытные бойцы. — Он хрипло рассмеялся и хлопнул Марка по плечу. — Они еще услышат о Макдональде и Марке Андерсе, парень.

— Нам нечего терять, Марк. — Щеки Хелен раскраснелись. — Нечего, кроме своих цепей, а завоюем мы весь мир. Это сказал Карл Маркс, и это величайшая историческая истина.

— Хелен, ты… — Марк колебался, не решаясь выговорить это. — Я хочу спросить… вы с Фергюсом большевики?

— Так нас называют хозяева и их прислужники, полицейские. — Она презрительно рассмеялась. — Они пытаются выставить нас преступниками, но в то же время боятся нас. Им нужны основания? Мы дадим им основания!

— Нет, парень, не называй нас большевиками, — сказал Фергюс. — Мы члены коммунистической партии, сторонники мирового коммунизма. Я секретарь местной партийной организации и председатель профсоюза работников котельной фабрики.

— Ты читал Карла Маркса? — спросила Хелен.

— Нет.

Марк, ошеломленный и потрясенный, покачал головой, но по-прежнему особенно остро, почти до боли, он ощущал привлекательность Хелен. Фергюс большевик? Чудовище, бросающее бомбы? Но он же знает, что это не так.

Он старый верный товарищ.

— Я тебе дам свой экземпляр.

— Послушай, милая. — Фергюс рассмеялся и покачал головой. — Мы слишком торопим парня. Посмотри, какой у него нелепый вид.

Он наклонился, дружески положил руку на плечо Марку и привлек его к себе.

— У тебя есть где остановиться, парень? Работа? Место, куда пойти?

— Нет. — Марк покраснел. — Ничего нет, Фергюс.

— Ничего подобного, есть, — быстро вмешалась Хелен. — Я уже приготовила постель в другой комнате. Ты останешься здесь, Марк.

— Но я не могу…

— Все решено, — просто ответила она.

— Оставайся, парень. — Фергюс крепко сжал ему руку. — А работу подыщем тебе завтра. Ты ведь грамотный, умеешь читать, писать и считать. Тебе найти работу не трудно. Я знаю, что в расчетном отделе нужен служащий, а начальник этого отдела наш товарищ, партиец.

— Я буду платить за квартиру.

— Конечно, будешь. — Фергюс снова рассмеялся и до краев наполнил стакан Марка пивом. — Рад снова тебя видеть, сынок. — И он поднял свой стакан. — Пусть ублюдки знают, что Макдональд и Андерс опять вместе.

Он сделал большой глоток (острый кадык на его шее запрыгал) и рукой утер губы.

* * *

Бригадный капеллан называл это грехом Онановым, у солдат же было много других, гораздо более непристойных названий, вроде «дрочить» или «навещать миссис Руку с ее пятью дочерьми». Капеллан предупреждал о дурных последствиях: выпадение волос, ослабление зрения, трясущаяся голова и наконец идиотизм и сумасшедший дом. Марк лежал на узкой металлической кровати и невидящими глазами смотрел на выцветший розовый рисунок обоев в крошечной комнате. Пахло пылью, как в давно не открывавшемся шкафу; у дальней стены стоял умывальник на железной подставке и эмалированный кувшин с водой. С потолка на проводе свисала единственная лампочка без абажура, белая штукатурка вокруг нее была засижена мухами, и сейчас на потолке сидели три сонные мухи. Марк перенес внимание на них, стараясь отогнать искушение, терзавшее его тело.

Легкие шаги в коридоре замерли у двери его спальни. Потом в дверь постучали.

— Марк?

Он быстро сел, опустив тонкое одеяло до пояса.

— Можно мне войти?

— Да, — хрипло ответил он, и дверь распахнулась. Хелен подошла к кровати. Теперь на ней было платье из легкой, блестящей розовой материи с застежкой спереди; юбка на каждом шагу вздымалась, мелькало белое тело выше колен.

В руке Хелен несла тонкую книгу.

— Я обещала дать ее тебе, — объяснила она. — Прочти, Марк.

И она протянула ему книгу.

Книга называлась «Манифест Коммунистической партии»; Марк взял ее и наобум раскрыл. Наклонился к странице, чтобы скрыть смущение, вызванное ее присутствием.

— Спасибо, Хелен.

Он впервые назвал ее по имени; ему хотелось, чтобы она ушла, и одновременно он наделся, что она останется.

Она немного наклонилась к нему, заглядывая в открытую книгу; лиф платья на дюйм раскрылся, Марк заглянул в вырез и увидел невероятный шелковистый блеск там, где начиналась одна белая грудь, закрытая кружевами, которыми был оторочен воротник. Он быстро опустил глаза, и оба помолчали. Наконец Марк не вытерпел и посмотрел на нее.

— Хелен… — начал он и умолк.

На ее губах блуждала улыбка, загадочная, женская; губы чуть приоткрылись и в резком электрическом свете казались влажными. Темные глаза полуприкрыты, но в них горит прежний фанатичный огонь, и грудь под платьем быстро поднимается и опускается.

Он багрово покраснел под своим темным загаром и вдруг повернулся набок, подогнув колени.

Хелен, по-прежнему улыбаясь, медленно распрямилась.

— Спокойной ночи, Марк.

Она коснулась его плеча (кончики ее пальцев как будто обожгли кожу), повернулась и не спеша пошла к двери. Материал платья очерчивал крепкие полушария ее ягодиц. Она снова оглянулась, с понимающей улыбкой:

— Тебе понравится то, что ты прочтешь.

* * *

Расчетный отдел «Кроун Дип Майнз, ЛТД» представлял собой длинную аскетическую комнату, где за высокими столами вдоль стены работали, кроме Марка, пятеро служащих, преимущественно люди старше среднего возраста, двое — больные туберкулезом, страшным недугом шахтеров, в чьих легких оседает поднятая при бурении каменная пыль, постепенно превращая легкие в камень, а человека — в калеку. Работа в конторе при шахте для таких людей — своего рода пенсия. Трое других — седые, увядшие, сутулые от постоянного корпения над бухгалтерскими книгами. Атмосфера здесь была затхлая и безрадостная, словно в монашеской келье.

Марку поручили рассчитывать выплаты персоналу с фамилиями на буквы от R до Z; работа была скучная, однообразная. Вскоре он уже автоматически считал сверхурочные, делал вычеты за аренду и членские взносы в профсоюз и подводил итог. Утомительная и скучная работа не могла занять его живой молодой ум, а тесная контора казалась ему клеткой; его душа была в родной стихии под широким открытым небом вельда и помнила катастрофическую вселенную ратных полей Франции.

В выходные он брал старый велосипед и уезжал за много миль в открытый вельд, по пыльным тропам у подножия холмов, заросших царственными канделябрами гигантских алоэ; цветы их яркими алыми пятнами вырисовывались на голубом высоком небе. Марк искал одиночества, глуши, безлюдья, но повсюду натыкался на преграды: колючая проволока окружает частные владения, травянистые степи распаханы, по красной земле, с которой снят урожай, среди сухих стеблей кукурузы пляшут песчаные вихри.

Огромные стада диких животных, некогда наводнявшие эти равнины, насколько хватал глаз, давно исчезли, и теперь тут паслись только низкорослые коровы и быки, пестрые и тощие; за стадами присматривали почти голые черные мальчишки, которые останавливались, когда Марк проезжал мимо, и серьезно здоровались с ним; эта серьезность сменялась радостью, когда ответ звучал на их родном языке.

Иногда он спугивал одинокую серую газель-прыгуна, и она убегала, подпрыгивая в сухой траве, над которой торчали только ее рога и уши, или замечал южно-африканскую антилопу, бегущую вдалеке по равнине, — из тех редких счастливиц, которым удалось уберечься от мощных ружей.

Радость от их появления сохранялась долго, согревая Марка на темном, холодном пути домой.

Ему нужны были эти моменты одиночества и тишины, чтобы окончательно залечить раны — не только на спине, но и глубокие душевные раны, нанесенные слишком ранним знакомством с войной и ее ужасами.

Тишина нужна была ему и для того, чтобы обдумать стремительный поток событий, заполнявших его вечера и ночи по контрасту с однообразием и скукой рабочих дней.

Марк заразился фанатичной энергией Фергюса Макдональда и Хелен. Фергюс — его товарищ, который делил с ним то, чего большинство вовсе не знает: участие в страшных кровопролитных боях. Он гораздо старше Марка, и восполнил глубокую потребность Марка в отце. Легко было поэтому отбросить сомнения, отказаться от критического восприятия, легко было не думать — просто следовать туда, куда ведет неутомимый Фергюс.

Встречи с людьми вроде Фергюса, с людьми, знающими цель жизни, необычайно будоражили. Тайные сходки в закрытых помещениях с вооруженными охранниками у дверей, атмосфера, насыщенная предвкушением запретного. Сигаретный дым поднимался к потолку, заполняя комнату густой синей дымкой, словно фимиам, воскуряемый при отправлении неведомого мистического обряда; лица, блестящие от пота, фанатичные, когда люди слушали выступающих.

Говорил Гарри Фишер, председатель партии: высокий, с заметным животом, сильными плечами рабочего, с волосатыми руками, со встрепанными жесткими черными волосами с проседью и темными горящими глазами.

— Мы партия, преторианская гвардия пролетариата, и нас не связывают законы и этические соображения буржуазной эры. Партия сама по себе есть новый закон, естественный закон существования.

После выступления он пожал Марку руку, а Фергюс стоял рядом, точно гордый отец. Рукопожатие Фишера было таким же свирепым, как его взгляд.

— Ты солдат, — кивнул он. — Ты нам понадобишься, товарищ. Нас ждет кровавая работа.

Мысли об этом человеке еще долго тревожили Марка, даже когда они ехали домой в переполненном трамвае, втроем на двухместном сиденье, и бедро Хелен плотно прижималось к его ноге.

Обращаясь к нему, она наклонялась, ее губы почти касались его щеки, дыхание пахло сигаретами и лакрицей, к этому примешивался запах дешевых духов и мускусная теплота женского тела.

Были и другие встречи по вечерам в пятницу — большие шумные собрания. Сотни белых шахтеров набиваются в зал Фордсбургского дома профсоюзов, большинство уже хлебнули дешевого алкоголя, все говорят громко, нечленораздельно и ищут столкновений. Выступающие раззадоривают толпу, и она ревет; иногда кое-кто из слушателей поднимается на стул и стоит, покачиваясь, выкрикивая бессмысленные лозунги, пока смеющиеся товарищи не стянут его.

Одним из самых популярных ораторов на таких собраниях был Фергюс Макдональд. Он умел десятками приемов взбудоражить аудиторию, он добирался до самых глубинных, тайных страхов слушателей и вытаскивал их наружу, так что слушатели вопили в страхе и восторге.

— Знаете, что задумали хозяева, что они собираются делать? Первым делом они разделят работу каждого из нас на отдельные операции.

Громовой ужасный рев, от которого дрожат стекла в рамах. Фергюс стоит на сцене, отбросив со лба редкие светлые волосы, и улыбается; дожидается, пока гул затихнет.

— Профессию, которой вы учились много лет, они разделят натрое, и вашу работу станут делать трое необученных, которые всего год изучали свою часть операции. А платить им будут десятую долю того, что платят вам.

Громовой рев:

— Нет!

И Фергюс в ответ бросает:

— Да! — кричит он. — Да! Да! И снова да! Вот что удумали хозяева. Но это еще не все. Они собираются заменить вас черными. Черные отберут у вас работу, черные будут надрываться за гроши, на которые вам не прожить.

Теперь все кричат, обезумев от гнева, страшного гнева, которому не на чем сосредоточиться.

— А ваши дети? Вы согласны кормить их отбросами? Ваши жены будут ходить в рванье! Вот что произойдет, когда черные займут ваши места.

— Нет! — ревут слушатели. — Нет!

— Рабочие мира, — кричит Фергюс, — рабочие мира, объединяйтесь и сохраните свою страну белой!

Рев, аплодисменты, ритмичный топот ног по деревянному полу — все это длится десять минут, а Фергюс тем временем расхаживает по сцене, сжимая руки над головой, как боец-чемпион. И когда шум стихает, он отбрасывает со лба волосы и запевает «Красный флаг».

Весь зал вскакивает и поет революционную песню:

Поднимем же наш красный флаг,

Под ним мы победим или умрем!

Пусть трусы дрожат и предатели смеются.

Наш красный флаг будет развеваться.

Марк шел домой с Фергюсом Макдональдом; вечер был морозным, и их дыхание в свете уличных фонарей напоминало страусовые перья. Хелен шла между мужчинами — маленькая изящная фигурка в черном пальто с кроличьим воротником, на голове вязаная шапка.

Она взяла обоих под руки, казалось бы, бесстрастным дружеским жестом, но ее пальцы тревожили, надавливая на твердые мышцы предплечья Марка, и иногда, догоняя широко шагавших мужчин, она касалась Марка бедром.

— Послушай, Фергюс, то, что ты говорил в зале, глупость, — нарушил молчание Марк, когда они повернули на улицу, ведущую к дому. — Нельзя одновременно объединить рабочих и сохранить страну белой.

Фергюс довольно усмехнулся.

— Ты умный парень, товарищ Марк.

— Нет, я серьезно. Гарри Фишер говорит совсем другое.

— Конечно, парень. Сегодня я давал свиньям помои. Нам нужно, чтобы они обезумели, предстоит кровавая работа, нужно все разрушить. — Он остановился и через голову женщины посмотрел на Марка. — Нам нужно пушечное мясо, парень, много такого мяса.

— Значит, на самом деле будет не так? — спросил Марк.

— Конечно нет, парень. Мы создадим прекрасный новый мир. Все равны, все счастливы, ни хозяев, ни угнетенных.

Марк пытался подавить сомнения.

— Ты говоришь о борьбе, Фергюс. Ты имеешь в виду настоящую войну? Со стрельбой и всем прочим?

— Да, войну со стрельбой, товарищ, кровавую войну, такую, как революция в России. Мы пропитаем эту землю кровью правителей и хозяев, зальем ее кровью приспешников буржуазии, полицейских и офицерья.

— А чем мы… — едва не сказал Марк, но не смог заставить себя выговорить это. Он не был готов к такому участию. — А чем вы будете воевать?

Фергюс снова усмехнулся и подмигнул.

— Узнаешь в свое время, — кивнул он. — Да, завтра вечером.

* * *

В субботу в Доме профсоюзов был благотворительный базар. Профсоюз женщин собирал деньги на строительство новой церкви. Там, где накануне обезумевшие толпы требовали крови, были расставлены длинные столы на козлах, и женщины раскладывали на них свои пирожные, торты, подносы с пирогами, расставляли горшки и банки с вареньями и джемом.

Марк купил за пенни пирог, и они с Фергюсом жевали его, неторопливо гуляя по залу, останавливаясь у груд поношенной одежды; Фергюс примерил темно-бордовую вязанную кофту и после некоторых раздумий заплатил за нее полкроны. Они дошли до конца зала и остановились у подъема на сцену.

Фергюс еще раз осмотрел зал, взял Марка за руку и повел по ступенькам на сцену. Они неторопливо пересекли ее и через дверь на петлях прошли в лабиринт крошечных кабинетов и профсоюзных кладовых. В субботний день все эти помещения пустовали.

Ключом со своей часовой цепочки Фергюс открыл низкую металлическую дверь, и они, наклонившись, прошли в нее. Закрыв за собой дверь, Фергюс повел Марка вниз по узкой, крутой металлической лестнице. Пахло сыростью и землей, и Марк понял, что они спускаются в подвал.

Фергюс постучал в дверь у подножия лестницы, и через мгновение чей-то глаз принялся разглядывать их через глазок.

— Все в порядке, товарищ. Фергюс Макдональд, член комитета.

Загремела цепочка, и дверь открылась. Перед ними стоял недовольный, плохо одетый мужчина. Он был небрит и мрачен; в крошечной комнате стояли стол и стул, а на столе — остатки обеда и смятая ежедневная газета.

Мужчина хмыкнул, и Фергюс и Марк через другую дверь, в конце комнаты, прошли в подвал.

Земляной пол и сводчатый потолок на неоштукатуренных кирпичных колоннах. Пахло пылью, крысами, затхлостью. В центре тускло горела единственная лампочка, она оставляла ниши за арками в тени.

— Здесь, парень, наш арсенал.

В углублениях штабелями в рост человека стояли деревянные ящики, накрытые тяжелым брезентом, очевидно, украденным на сортировочной станции, потому что на брезенте было написано SAR[8].

Фергюс приподнял край брезента и улыбнулся невеселой бледной улыбкой.

— Еще в смазке, парень.

На деревянных ящиках стояло клеймо «W.D.»[9] и надпись «6 штук „Ли-Энфилд Марк 1“».

Марк был ошеломлен.

— Боже, Фергюс, да здесь их сотни!

— Так и есть, парень, и это только один арсенал. По всему Рэнду есть и другие.

Он прошелся по подвалу и приподнял другой брезент. Ящики с патронами: быстро открывающиеся крышки, пачки по тысяче штук патронов калибра.303.

— Достаточно для работы.

Фергюс стиснул руку Марка и повел его дальше, мимо стоек с ружьями, готовыми к использованию в любой момент; в электрическом свете блестела смазанная сталь.

Фергюс взял ружье и протянул Марку.

— На нем твое имя. — Марк взял ружье в руки, тяжесть оружия в руках был ужасающе привычной. — Такое у нас единственное, но я, как только его увидел, сразу подумал о тебе. Когда придет время, попользуешься.

Снайперская винтовка П-14 обладает особой балансировкой в опытных руках, но Марк почувствовал, как у него внутри все сжимается.

Он молча вернул оружие Фергюсу. Тот подмигнул, прежде чем поставить оружие в стойку.

Как опытный экскурсовод, Фергюс самое интересное приберег напоследок. Он драматическим жестом откинул брезент с более тяжелого оружия, с толстым стволом и водяным охладителем, на стальном треножнике. Пулемет «максим» в его разнообразных вариантах обладает сомнительным достоинством: он убил больше людей, чем любое оружие, созданное гением человеческой изобретательности до него.

Этот пулемет относился к смертоносному семейству «Виккерс-Максимов.303 Марк 4», рядом стояли ящики с патронами, по 250 обойм в каждом. Пулемет способен посылать пули на 2440 футов со скоростью 750 патронов в минуту.

— Что скажешь, товарищ? Ты спросил, чем мы будем сражаться. Как тебе для начала?

В тишине Марк отчетливо расслышал слабый детский смех в зале над ними.

* * *

Марк одиноко сидел на самом высоком холме небольшого хребта, протянувшегося на запад; черные каменные склоны высовывались из плоской сухой земли, как спина крокодила из стоячей воды.

Всю ночь его не оставляли воспоминания о тайном арсенале, не давали спать, так что сейчас ему в глаза словно песку насыпали, а кожа на щеках туго натянулась.

Недостаток сна привел к тому, что мысли немного путались, отрывались от реальности; Марк моргал на ярком солнце, точно сова, и заглядывал в собственное сознание, словно посторонний.

Он с отчаянием думал о том, как безвольно брел по тропе, которая привела его на самый край пропасти. Потребовалось ощутить тяжесть П-14 в руках и услышать детский смех, чтобы он решил окончить этот путь.

Все его воспитание, все его глубочайшие верования зиждились на святости законов, порядка и ответственности перед обществом. Он сражался за это, всю свою взрослую жизнь он воевал за эту веру. И вот равнодушно прибился к лагерю врага; он уже зачислен в легионы не признающих закон, его уже вооружили, чтобы он начал работу разрушения. Больше нельзя думать, что на рабочих собраниях он слышал лишь пустую болтовню — теперь он видел оружие. Оно будет использовано жестоко и безжалостно. Он знает Гарри Фишера и понимает, какие силы в нем заключены. Он знает Фергюса Макдональда, человека, который часто убивал в прошлом; он снова будет убивать, не моргнув глазом.

Марк громко застонал, от ужаса и отвращения, сознавая, во что впутался. Он, знакомый с истинным лицом войны, он, носивший мундир королевской армии и получивший медаль за храбрость.

Он чувствовал в горле маслянистое тепло стыда и, чтобы в будущем вооружиться против подобной слабости, попытался разобраться, почему так вышло.

Теперь он понимал, что одинок, без семьи, без дома, и Фергюс Макдональд стал его единственным убежищем от одиночества. Фергюс, старый товарищ, деливший с ним опасности, которому он безоговорочно доверял. Фергюс, заменивший ему отца… и он пошел за ним, благодарный за руководство, не спрашивая куда.

И еще, конечно, Хелен и ее власть над ним, самая прочная, какая дается одному человеку над другим. Он до сих пор одержим ею. Хелен разбудила его давно сдерживаемую и строго контролируемую похоть. И теперь довольно легкого ветерка, чтобы разрушить возведенную им стену; когда эта стена рухнет, но волю вырвутся силы, которые он не сможет обуздать. Эта мысль приводила его в неменьший ужас.

Он пытался отделить женщину от ее женственности, увидеть личность за той опустошительной сетью, которой она оплела его чувства; и это ему удалось. Он увидел, что Хелен не та личность, которой можно восхищаться, и не ее он выбрал бы матерью своих детей. К тому же она жена его старого товарища, который полностью ему доверяет.

Теперь он готов уйти и твердо исполнить свое решение.

Он немедленно покинет Фордсбург, оставит Фергюса Макдональда с его мрачными, катастрофическими планами. От этой перспективы Марк мгновенно воспрянул духом. Он не будет скучать ни по Фергюсу, ни по скучному, монастырскому унылому расчетному отделу с его ежедневным однообразием. Марк чувствовал, как в нем загорается новое молодое пламя предвкушений.

Он на следующем же поезде уедет из Фордсбурга и от Хелен. И сразу пламя погасло, настроение упало. Такая возможность породила физическую боль в промежности, и Марк почувствовал, как стена рушится под напором страсти.

* * *

Было уже темно, когда он оставил велосипед во дворе и услышал доносящиеся из дома веселые голоса и взрывы смеха. За занавешенными кухонными окнами горел свет, и, когда Марк вошел, он увидел за столом четырех человек. Хелен быстро подошла к нему и порывисто обняла, ее щеки горели; смеясь, она взяла его за руку и повела к столу.

— Добро пожаловать, товарищ. — Гарри Фишер посмотрел на Марка своим беспокоящим взглядом, и прядь темных жестких волос упала ему на лоб. — Ты вовремя. Присоединяйся к нашему празднику.

— Принеси парню стакан, Хелен, — рассмеялся Фергюс, и Хелен выпустила руку Марка, прошла к буфету и налила полный стакан крепкого темного портера из бутылки.

Гарри Фишер поднял свой стакан.

— Товарищи, представляю вам нового члена нашего Центрального Комитета Фергюса Макдональда!

— Ну разве это не замечательно, Марк?

Хелен стиснула руку Марка.

— Он хороший человек, — говорил Гарри Фишер. — И назначение очень своевременное. Нам нужны люди с характером товарища Макдональда.

Остальные закивали с поднятыми стаканами. Двое из них были членами местной партийной организации; Марк знал их по собраниям.

— Садись, парень.

Фергюс подвинулся за столом, и Марк втиснулся рядом с ним. Теперь все смотрели на него.

— А ты, молодой Марк, — Гарри Фишер положил ему на плечо сильную волосатую руку, — сегодня получишь партийный билет.

— Как тебе это, парень? — подмигнул Фергюс и толкнул Марка в ребра. — Обычно для этого требуется два года или больше, мы не принимаем в партию всякий сброд, но у тебя теперь есть друзья в Центральном Комитете.

Марк собрался заговорить, отказаться от предложенной чести, сообщить о принятом сегодня решении, но его остановило ощущение опасности. Он видел оружие и сразу превратится из друга во врага, владеющего важной тайной. Теперь он не сомневался в этих людях. Если он станет их врагом, они позаботятся, чтобы он никогда не сообщил их тайну другим. Возможность отказаться была упущена.

— Товарищ Макдональд, у меня есть для тебя поручение. Срочное и очень важное. Ты можешь на две недели оставить работу?

— У меня больная матушка, — усмехнулся Фергюс. — Когда мне нужно уехать и что я должен сделать?

— Ты должен уехать, скажем, в среду. Это позволит мне дать тебе указания, а у тебя будет возможность подготовиться. — Гарри Фишер сделал глоток портера, на его верхней губе осталась пена. — Поедешь по всем местным комитетам: в Кейптаун, Блумфонтейн, Порт-Элизабет, скоординируешь действия.

Марк почувствовал виноватое облегчение, услышав эти слова: немедленного столкновения с Фергюсом не будет. Пока тот выполняет поручение, можно будет незаметно ускользнуть. Но тут он поднял голову и увидел, как смотрит на него Хелен. Так леопард наблюдает из укрытия за добычей в последний миг перед прыжком.

Когда их взгляды встретились, она снова улыбнулась понимающей улыбкой и провела по губам кончиком языка.

Сердце Марка больно забилось, и он торопливо опустил взгляд к стакану. Он останется наедине с Хелен… это наполняло его ужасом и разжигало страсть.

* * *

Марк отнес дешевый обшарпанный саквояж Фергюса на станцию. Они шли кратчайшей дорогой, по открытому вельду, и толстый слой инея хрустел у них под ногами, как сахар, сверкая в первых лучах солнца мириадами искр.

На станции они с четырьмя другими ратийцами дожидались южного почтового поезда; поезд, пуская в морозный воздух столбы пара, пришел с опозданием на тридцать пять минут.

— Тридцать пять минут для железной дороги — это почти раньше времени, — рассмеялся Фергюс и, прежде чем по стальной лесенке подняться в вагон, всем по очереди пожал руки и похлопал по плечам. Марк передал ему в открытое окно саквояж.

— Позаботься о Хелен, парень, и о себе.

Марк смотрел вслед уходящему на юг поезду; состав постепенно уменьшался в размерах, и скоро стал слышен только легкий стук его колес, потом и он затих. Тогда Марк пошел к шахте: гудки как раз подняли траурный рев, призывая толпы рабочих на места. Марк шел с ними, один из тысяч, неотличимый от остальных ни с виду, ни достижениями. И опять он ощутил тревогу, смутное, но крепнущее сознание того, что эта жизнь не по нему, что он способен приложить свои молодость и энергию к большему; и с любопытством смотрел на людей, которые торопливо шли мимо него к железным воротам под повелительные призывы гудков.

У всех был замкнутый, отчужденный вид, и Марк был убежден, что за этим кроются те же опасения, что у него. Все эти люди наверняка понимают бессмысленность тупого ежедневного повторения одного и того же, и острее всего — молодые.

Старые и седые, возможно, сожалеют — сожалеют в глубине души о долгих солнечных днях, оставшихся в прошлом, о жизни, проведенной в бесконечном однообразном труде ради чужого богатства. Они наверняка жалеют, что, когда умрут, не оставят ни следа, ни ряби на поверхности, никакой памяти по себе, кроме, может быть, сыновей, которые повторят их бессмысленный цикл; все они взаимозаменяемы, все несущественны.

Он остановился у ворот и встал в стороне; людской поток плыл мимо, а в Марке нарастало возбуждение, уверенность в том, что его ждет нечто особенное, какая-то особая достойная задача. Его ждет особое место, и он знает, что должен отыскать его.

Он заторопился, неожиданно благодарный Фергюсу Макдональду за то, что тот оказал на него давление, заставил взглянуть в лицо самому себе, перестать спокойно плыть по течению, как он плывет со времени бегства из Ледибурга.

— Вы опоздали, Андерс. — Начальник сердито оторвался от бухгалтерских книг, и каждый из его подчиненных повторил этот движение. На Марка с осуждением смотрел ряд из лиц. — Что скажете?

— Я пришел только чтобы прибрать на своем столе, — с улыбкой ответил Марк, все еще взбудораженный. — Я увольняюсь.

Осуждение на лицах медленно сменилось удивлением.

* * *

Уже стемнело, когда Марк открыл заднюю дверь дома и прошел на кухню. Весь день он бесцельно бродил, его безжалостно подгоняли новая энергия и будоражащие мысли; он не понимал, до чего проголодался, пока не увидел свет в окне и не уловил слабый запах еды.

Кухня была пуста, но Хелен спросила из комнаты:

— Это ты, Марк?

Прежде чем он успел ответить, она появилась в дверях кухни и прислонилась к косяку.

— Я думала, ты сегодня не придешь.

На ней было синее платье; Марк знал, что оно у нее лучшее, она бережет его для особых случаев; еще Хелен накрасилась, чего Марк раньше никогда не видел. На щеках пятна румян, губы накрашены, отчего ее кожа светилась по-новому. Короткие темные волосы вымыты и блестят в свете лампы; зачесанные назад, они заколоты над ухом черепаховой заколкой.

Марк смотрел на нее. Ноги, стройные и гладкие в шелковых чулках, обуты в аккуратные туфли-лодочки.

— Чего уставился, Марк?

— Ты… — Марк говорил хрипло, с остановками. — Ты сегодня очень красивая.

— Спасибо, сэр. — Она рассмеялась низким грудным смехом и присела в пируэте, взмахнув синим шелком юбки. — Я рада, что тебе нравится. — Она подошла к нему и взяла за руку. Ее прикосновение освежало, словно погружение в горный пруд. — Садись, Марк. — Она провела его к стулу во главе стола. — Давай-ка налью тебе хорошего пива. — Прошла к ящику со льдом и, снимая крышку с бутылки, оживленно продолжала: — Я купила у мясника гуся. Любишь жареного гуся?

Рот Марка наполнился слюной.

— Люблю.

— С жареной картошкой и тыквенным пирогом.

— За это я душу продам.

Она радостно засмеялась: ответ не был похож на обычные сдержанные, застенчивые реплики Марка. Этим вечером его, словно нимб, окружала атмосфера возбуждения, откликаясь эхом в ее возбуждении.

Она принесла два стакана и оперлась бедром о стол.

— За что выпьем?

— За свободу, — без колебаний ответил он, — и за доброе завтра.

— Это мне нравится, — и Хелен чокнулась с ним, наклонившись так, что лиф ее платья оказался у него перед глазами. — Но почему завтра, разве хорошее не может начаться сейчас?

Марк рассмеялся.

— Ну хорошо, за добрую сегодняшнюю ночь и за доброе завтра.

— Марк!

Хелен в насмешливом неодобрении поджала губы, и Марк сразу покраснел и смущенно засмеялся.

— О, я совсем не то имел в виду, звучит ужасно.

— Думаю, ты всем девушкам говоришь то же самое.

Хелен быстро встала. Она не хотела и дальше смущать его и портить настроение, поэтому прошла к печи.

— Все готово, — объявила она. — Если хочешь, можно есть.

Она села напротив него, наслаждаясь его аппетитом, намазывая толстые ломти хлеба желтым деревенским маслом и следя за тем, чтобы его стакан был все время полон.

— А ты не ешь?

— Я не голодна.

— Ты сама не знаешь, что теряешь.

— Лучше, чем тебе готовили другие девушки? — игриво спросила она, и Марк опустил глаза к тарелке и деловито принялся накалывать кусок на вилку.

— Никаких девушек не было.

— Марк, неужели ты думаешь, что я поверю? Такой красивый молодой человек — и эти французские девушки. Бьюсь об заклад, ты сводил их с ума.

— Мы были слишком заняты, и к тому же…

Он замолчал.

— Что к тому же? — настаивала Хелен, и он какое-то время молча смотрел на нее, потом заговорил. Неожиданно ему стало легко говорить с ней, сознание свободы, новое настроение возбуждало его, от сытной еды и выпивки он размяк. И говорил так, как никогда ни с кем не разговаривал, а она отвечала ему с мужской откровенностью.

— Марк, это вздор. Не все женщины больны, только уличные.

— Да, я знаю. Я не верю, что все девушки подряд… но ведь я мог только с ними… — он остановился. — А у других девушек появляются дети, — неловко закончил он.

Она рассмеялась и радостно захлопала в ладоши.

— Марк, золотко! Это не так-то просто, знаешь ли. Мы с Фергюсом женаты уже девять лет, а у меня нет детей.

— Ну, — нерешительно заговорил Марк, — я не имел в виду тебя, когда говорил все это. Ты не такая. Я говорил о других девушках.

— Не уверена, похвала это или оскорбление, — посмеивалась она.

Конечно, она знала, что он девственник. Его окружала Аура прозрачной, сверкающей невинности, непрактичности и неловкости в обращении с женщиной, ореол той своеобразной застенчивости, которая быстро пройдет, но которая извращенным образом обостряла ее возбуждение. Хелен коснулась его обнаженного предплечья, наслаждаясь ощущением молодых сильных мышц, не в силах отнять руку.

— Конечно похвала, — торопливо заверил Марк.

— Я тебе нравлюсь, Марк?

— Ну да. Ты мне нравишься больше чем всякие там девушки.

— Понимаешь, Марк, — Хелен наклонилась к нему и перешла на низкий хриплый шепот, — я не больна, и у меня не будет ребенка. — Она подняла руку и коснулась его щеки. — Ты красивый мужчина, Марк. Ты мне понравился с первой минуты, как подошел к нашему дому, точно заблудившийся щенок.

Она подошла к двери, повернула ключ, погасила свет. В маленькой кухне стало темно, но из коридора падал луч света.

— Пошли, Марк. — Она взяла его за руку и заставила встать. — Пойдем спать.

У двери спальни Марка она поднялась на цыпочки, легко поцеловала его в щеку и, не сказав больше ни слова, выпустила его руку и ушла.

Марк неуверенно смотрел ей вслед. Ему хотелось окликнуть Хелен, побежать за ней, но одновременно он испытывал облегчение оттого, что отчаянное падение в неизвестное внезапно прекратилось. Дойдя до двери своей спальни, она, не оглядываясь, вошла в нее.

Раздираемый противоречивыми чувствами, Марк ушел к себе. Медленно разделся; разочарование взяло верх над облегчением, и, складывая одежду, он прислушивался к негромкой возне Хелен за тонкой стеной.

Улегшись на свою узкую железную кровать, он лежал неподвижно, пока не услышал легкий щелчок замка в соседней двери; тогда он вздохнул и взял с тумбочки книгу. Он еще не брался ее читать, но, может быть, политический текст отвлечет его и поможет уснуть.

Его дверь неслышно раскрылась. Марк не слышал, как Хелен прошла по коридору. Она вошла в его комнату. На ней был атласный халат персикового цвета, она расчесала волосы и заново коснулась губ помадой.

Она старательно закрыла за собой дверь и прошла по комнате, качая бедрами под волнующимся атласом.

Оба молчали. Она остановилась у его кровати.

— Ты прочел книгу, Марк? — негромко спросила она.

— Не всю, — ответил он, откладывая книгу.

— Ну, сейчас не время дочитывать, — сказала она, неторопливо расстегнула халат, сняла его и бросила на спинку стула.

Она стояла, обнаженная, и Марк ахнул. Такая гладкая!

Он почему-то не ожидал этого и все смотрел, как Хелен стоит рядом с ним. Кожа у нее желтоватая, как старинный фарфор, и блестит на свету. Марк почувствовал, как все его тело напрягается от сексуального возбуждения, и попытался подавить его. Он старался думать о Фергюсе, о том, что тот ему верит. «Позаботься о Хелен, парень, и о себе». Груди у нее слишком большие для такого стройного тела, тяжелые, чуть обвисшие, почти переспелые, гладкие и круглые, с поразительно крупными сосками, розовато-коричневыми, размером с хорошую виноградину. Хелен придвинулась, ее груди качнулись, и Марк увидел, что вокруг сосков вьются редкие черные волоски.

Под мышками тоже небольшие пучки волос, темных и блестящих, а под белым животом их гораздо больше, целый клубок.

Эти волосы особенно возбудили его, такие темные на фоне светлой кожи… он не мог оторваться от них. Все мысли о чести и доверии исчезли, он чувствовал, как внутри него рушится стена.

Хелен коснулась рукой его обнаженного плеча, и тело Марка содрогнулось, словно от удара хлыстом.

— Дотронься до меня, Марк, — прошептала она, и он медленно, неуверенно, словно в трансе, протянул руку и коснулся пальцем гладкой теплоты ее бедра, по-прежнему неотрывно глядя на нее. — Да, Марк. Вот так, хорошо. — Она взяла его руку и медленно повела вверх, так что кончики его пальцев легко прошлись по ее боку и ребрам. — Вот так, Марк, вот сюда.

Темные соски сжались под его пальцами, изменили форму, набухли и затвердели. Марк не мог поверить в то, что происходит, в то, что тело женщины может так стремительно и драматично откликаться на прикосновение.

Он чувствовал, что дамба рухнула и через бреши в ней устремился поток. Слишком долго сдерживаемый, слишком мощный и сильный, чтобы его остановить, он прорывался сквозь тело и сознание, сметая все ограничения и преграды.

С глухим криком Марк обеими руками обхватил Хелен за талию, привлек к себе и прижался лицом к гладкому, мягкому голому животу.

— О Марк! — воскликнула она хрипло, и в ее голосе звучали похоть и торжество; она впилась пальцами в мягкие каштановые волосы Марка и притянула его голову к себе.

* * *

Дни мелькали, сливаясь, вселенная съежилась до маленького дома на грязной улице. Только их тела отмечали ход времени, пору сна и любви; когда любовь доводила их до истощения, они засыпали и просыпались снова, голодные, охочие и до еды, и до любви.

Вначале он, как бык, пронзал ее с дикой энергией и силой. Это пугало Хелен — она не ожидала такой мощи от стройного грациозного тела.

Она мчалась на волне этой силы, постепенно обуздывая ее, управляя ею, меняя курс, и начала осторожно учить его.

Много времени спустя, вспоминая эти пять невероятных дней, Марк мало-помалу понял, как ему повезло. Ведь столько молодых людей вынуждены искать собственный путь в неизведанном мире физической любви без проводника, обычно с партнершей, которая тоже делает первые шаги в неизвестность.

— А знаешь, Марк, в Южной Америке есть племя, у которого существует закон: каждая замужняя женщина должна взять одного молодого воина племени и научить его тому, что мы с тобой делаем, — сказала Хелен, наклоняясь к Марку в одно из затиший между бурями.

— Вот жалость, — лениво ответил он. — Я считал, мы первые до этого додумались.

Он потянулся к пачке сигарет и прикурил две.

Хелен с ласковым и гордым выражением затянулась. Он разительно изменился за последние несколько дней, изменился из-за нее. В нем появилась новая уверенность в себе, сознание своей силы и целеустремленности. Застенчивость и скромность уходят. Теперь он говорит так, как никогда не говорил раньше, — спокойно и властно.

Он становится мужчиной, и она приложила к этому руку.

Марк считал, что каждое новое наслаждение — вершина, но Хелен десятки раз доказывала ему, что он ошибается.

Если бы ему рассказали о некоторых вещах, он исполнился бы отвращения, но то, как этим занималась Хелен, вызывало у него только удивление и восторг. Она учила Марка пользоваться собственным телом, и оно ожило; одновременно он проник в новые глубины своего сознания.

Пять дней они не выходили из дома; на шестой одетый в форму почтальон на мотоцикле привез письмо, и Марк сразу узнал неразборчивый мелкий почерк Фергюса Макдональда. Чувство вины, словно кулаком, ударило его в живот; сон разлетелся, как хрупкий кристалл.

Сидя за накрытым газетой кухонным столом, Хелен в персиковом халате, спущенном до талии, вслух читала письмо, интонациями насмехаясь над автором, который описывал свои достижения, рукоплескания, которыми награждали его товарищи на десятках собраний, сообщал вести о преданности и верности, которые он привезет в Центральный Комитет; то, какую пользу он принес их делу.

Хелен высмеивала мужа, закатывая глаза и усмехаясь, когда читала его вопросы о Марке: здоров ли он и всем ли доволен, хорошо ли она о нем заботится.

Она затянулась сигаретой, бросила окурок в чашку с остатками кофе, и он с шипением погас там. Это простое действие вызвало у Марка необычайно сильное отвращение.

Он вдруг ясно увидел ее: молодость осыпается, как треснувшая краска, на желтоватой коже в уголках глаз — мелкие морщинки; темные круги под глазами, капризная складка губ, резкий язвительный голос.

Вдруг он осознал, что сидит в убогой комнатенке, пропахшей жиром, объедками и немытой посудой; увидел грязный помятый халат и большие, обвислые желтоватые груди.

Марк встал и вышел.

— Ты куда, Марк? — крикнула она ему вслед.

— Пройдусь.

Он вымылся в грязной эмалированной ванне, нагрев воду так, что едва мог терпеть, и потом растерся до красноты.

У кассы на вокзале он простоял почти полчаса, тщательно изучая вывешенное на стене расписание.

Родезия. Он слышал, что там на медных шахтах нужны люди. Там еще остались дикие земли, далекие горизонты, много дичи, озера и горы — пространство, свобода передвижений.

Он подошел к окошку кассы, и кассир вопросительно посмотрел на него.

— Один билет второго класса до Дурбана, — сказал он и сам удивился.

Он возвращается в Наталь, в Ледибург. У него есть там незаконченное дело, есть вопросы, на которые нужно получить ответы.

И неизвестный враг, которого нужно отыскать и победить.

Он расплатился за билет соверенами старика и сразу мысленно увидел деда на веранде Андерсленда: большие заостренные усы, старая шляпа надвинута на спокойные светлые глаза. Марк понял, что передышка, промежуток, в который он залечивал раны и набирался мужества для предстоящей задачи, кончилась.

Он пошел за вещами. Собирать было особенно нечего, вдобавок он спешил.

Складывая в картонный чемодан несколько свежих рубашек и носки, он неожиданно почувствовал присутствие Хелен и обернулся. Она вымылась, оделась и стояла в дверях, глядя на него. Ее спокойное лицо противоречило звучащему в голосе одиночеству.

— Уходишь.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, — просто ответил он, защелкивая чемодан.

— Я с тобой.

— Нет. Я уеду один.

— Но, Марк, как же я?

— Прости, Хелен, мне очень жаль.

— Да разве ты не видишь: я люблю тебя! — Ее голос перешел в низкий вопль. — Я люблю тебя, Марк, дорогой, ты не можешь уйти!

Она расставила руки и загородила ему дорогу.

— Пожалуйста, Хелен. Мы оба знаем, что это было безумие. Знаем, что у нас нет будущего. Не порть все, пожалуйста, дай мне уйти.

— Нет. — Она зажала уши. — Нет, не говори так. Я люблю тебя. Люблю.

Он мягко попытался отодвинуть ее.

— Мне нужно идти. Поезд уходит.

Неожиданно она набросилась на него, свирепая, как леопард.

Он не был готов к этому, и ее ногти оставили кровавые царапины на его лице, едва не задев глаза.

— Сволочь, эгоист, ублюдок! — кричала Хелен. — Ты такой же, как все! — Она попыталась снова ударить его, но Марк перехватил ее запястья. — Ты такой же, как все, берешь, только берешь!

Он развернул ее, дико сопротивляющуюся, и уложил на кровать. Неожиданно силы ее оставили, и она уткнулась лицом в подушку. Пробегая по коридору и выскакивая за дверь, Марк слышал ее рыдания.

* * *

До порта Дурбан больше трехсот миль. Поезд медленно преодолевал преграду в виде горы Дракенсберг, проползая по ущельям, и наконец радостно вырвался на откос и резво начал спускаться в глубокую травянистую чашу восточного побережья; спуск становился все более пологим, и в конце концов поезд оказался в роскошной субтропической местности, с белоснежными пляжами и теплыми синими водами Мозамбикского течения.

У Марка в пути было много времени для размышлений, и большую его часть он потратил на напрасные сожаления. Его память то и дело воскрешала крики и обвинения Хелен, а когда он думал о Фергюсе Макдональде, его охватывало тяжкое чувство вины.

Когда поезд наконец миновал город Питермарицбург и начал последнюю часть пути, Марк отбросил вину и сожаления и задумался о будущем.

Первым его намерением было вернуться прямиком в Ледибург, но теперь он понял, что это было бы глупо. Там враг, смертельно опасный враг, он где-то таится, богатый и могущественный; ведь он сумел нанять группу вооруженных людей, готовых убить его.

Марк вспомнил, как они с Фергюсом готовили свои нападения во Франции. Первым шагом всегда было найти врага и точно определить, в какой он точке: найди врага, определи, где он залег, определи его состояние и оцени его. Насколько он хорош, насколько хороша его техника, проворен ли он, умеет ли менять тактику? Может, он неосторожен и охотнику позволительно рискнуть, или риск в этом случае смертельно опасен? «Прежде всего надо попытаться угадать, как мыслит этот ублюдок, парень, а уж потом планировать выстрел», — учил его Фергюс.

— Я должен узнать, кто он, — вслух прошептал Марк, — и понять, как мыслит этот ублюдок.

Одно по крайней мере ясно: сто фунтов — слишком высокая плата за убийство столь ничтожной личности, как Марк Андерс; единственное, что может делать его значительным, это его связь с дедом и Андерслендом. В Андерсленде его видели индийский бабу и белый десятник. Потом он явился в город и стал задавать вопросы, копаться в документах. И только тогда за ним пришли. В центре загадки — земля, и он знает имена людей, заинтересованных в ее покупке.

Марк снял чемодан с багажной полки и, держа его на коленях, поискал свой блокнот.

Прочел имена: ДИРК КОРТНИ, РОНАЛЬД ПАЙ, ДЕННИС ПЕТЕРСЕН, ПИТ ГРЕЙЛИНГ и его сын КОРНЕЛИУС.

Прежде всего нужно как можно больше узнать об этих людях, узнать, где они, каково их положение, оценить его и решить, кто из них снайпер.

А пока он этим занимается, нельзя высовывать голову за бруствер. Надо держаться подальше от вражеской территории, то есть от Ледибурга.

Лучше сделать своей базой Дурбан. Город достаточно велик, чтобы в нем затеряться; это столица Наталя, где полно источников сведений: библиотеки, правительственные архивы, редакции газет.

Марк начал составлять в блокноте список возможных источников и немедленно пожалел, что сам Ледибург для него закрыт. Документы бюро земельной регистрации и регистрации компаний Ледибургского округа в Дурбане не дублировались.

Неожиданно его осенило. Черт возьми, как же ее звали? Марк закрыл глаза и неожиданно снова отчетливо увидел дружелюбное, веселое лицо девушки из конторы по регистрации компаний в Ледибурге. «Марк… какое романтическое имя». Он слышал ее голос, но поезд уже остановился на вокзале, а он все еще не мог вспомнить ее имени.

И вдруг вспомнил.

— Марион! — воскликнул он и записал его в блокнот.

Он взял чемодан, вышел на платформу и смешался с толпой пассажиров и встречающих.

Прежде всего нужно найти в городе жилье.

«Натальский Меркурий» за пенни ознакомил его со множеством объявлений, и Марк в конце концов оказался в меблированных комнатах на Пойнт-роуд, около пристани. Комната была маленькая, темная и пахла гигантскими тараканами, населяющими город; каждый вечер эти тараканы блестящими черными ордами выползали из всех щелей, но комната стоила всего гинею в неделю, и можно было пользоваться туалетом и душем в небольшом закрытом дворике.

В тот же вечер он написал письмо: «Дорогая Марион, надеюсь, вы меня помните, меня зовут Марк Андерс, как Марка Антония! Мне пришлось неожиданно покинуть Ледибург, прежде чем я смог снова с вами встретиться, но я часто о вас думал». Марк тактично не упомянул о цели своего обращения. Это могло подождать до следующего письма.

В последнее время он много узнал о женщинах и письмо адресовал просто: мисс Марион, Контора регистрации компаний, Ледибург.

На следующее утро Марк по Смит-стрит подошел к четырехэтажному муниципальному зданию, где помещалась городская библиотека. Здание походило на дворец и располагалось между «Ройял-отелем» и собором; перед ним был разбит аккуратный садик с яркими цветами.

Подходя к столу библиотекаря, Марк испытал прилив вдохновения.

— Я хочу собрать материал для книги, которую намерен написать.

Суровое лицо пожилой леди, распоряжавшейся в этих тусклых залах и ведавшей полками с книгами, мгновенно смягчилось. Она была книжницей, а такие любят других книжников. Марк получил ключ от читального зала и подшивки всех натальских газет со времен британской оккупации.

И сразу испытал искушение прочесть все интересное, что здесь напечатано. Марк был заядлым читателем, а история была его любимым предметом и в Ледибургской средней школе, и в университетском колледже.

Но он подавил искушение и взялся за подшивку местной газеты «Ледибургский прожектор». Самые первые экземпляры пожелтели от старости и легко рвались, поэтому он переворачивал страницы осторожно.

Первое упоминание имени Кортни он встретил в заголовке газеты за 1879 год.

Ледибургский кавалерийский отряд перебит при Исандлване.

Полковник Уэйт Кортни и все его люди убиты.

Бойня, устроенная зулусами.

Марк догадывался, что это упоминание относится к основателю семьи из Ледибурга; после этого имя Кортни упоминалось почти в каждом номере; членов семьи Кортни было много, и все они жили в Ледибургском округе, но первое упоминание имени Дирка Кортни появилось в 1900 году.

Ледибург приветствует своего любимого сына.

Герой англо-бурской войны возвращается.

Полковник Шон Кортни покупает ранчо Лайон-Коп.

Ледибург приветствует возвращение после многолетнего отсутствия одного из своих любимых сыновей. Мало кто незнаком с подвигами и достижениями полковника Кортни, кавалера Креста Виктории и ордена «За выдающиеся заслуги»; все помнят, какую решающую роль он сыграл в становлении золотодобычи в Витватерсранде.

Далее следовал длинный перечень деяний и отзывов; заканчивалась статья так: «Полковник Кортни выкупил у Ледибургского фермерского банка ранчо Лайон-Коп. Он намерен поселиться здесь и засадить свои земли лесом. Кортни вдовец и живет с десятилетним сыном Дирком».

Эта старая статья потрясла Марка. Он не сознавал, что Дирк Кортни — сын его генерала. Рослого, бородатого, носатого человека, которого он встретил зимней ночью во Франции и который ему сразу понравился. Он уважал генерала Кортни, более того, любил. Жизненная сила, властность этого человека вместе с его репутацией вызывали почти религиозное преклонение.

Прежде всего Марк задумался, не связан ли генерал с попыткой убить его на откосе; эта мысль так его встревожила, что он вышел из библиотеки, прошел по засаженной пальмами широкой улице и отыскал скамью с видом на защищенные от ветра воды залива и большую китообразную гору на горизонте.

Он смотрел на корабли, раздумывая над хитро сплетенной паутиной с центром в Ледибурге, где сидит затаившийся паук. Марк понял, что расследование займет немало времени. Чтение — дело медленное, а ответа на письмо Марион можно ждать нескоро.

Позже в своей грязной комнате он пересчитал оставшиеся в поясе соверены и понял, что надолго на жизнь в городе их не хватит.

Ему нужна работа.

* * *

У старшего по этажу был пивной живот и кричащий костюм из тех, в которые как будто всегда одеваются продавцы автомобилей; Марк говорил очень вежливо и с деланным оживлением, но под этим таилось отчаяние.

Пять дней он бродил по городу, кочуя от одного возможного места работы к другому. Времена тяжелые, говорили ему в начале каждого собеседования, и нам нужен человек с опытом. У Марка не было времени заниматься исследованиями в библиотеке. Сейчас он сидел на краешке стула, дожидаясь возможности поблагодарить и попрощаться, как только ему скажут, что в нем не нуждаются, но служащий продолжал говорить, хотя давно должен был бы закончить расспросы. Он говорил о комиссионных продавца и о том, что они такие щедрые, что их хватит на двоих.

— Если вы понимаете, о чем я.

Он подмигнул, открыл портсигар из слоновой кости и взял оттуда сигарету.

— Да, конечно, — энергично кивнул Марк, решительно не понимая, что бы это значило.

— Я лично присмотрю за вами. Конечно, если мы договорились.

И только тут Марк понял, что у него вымогают взятку. Он получит работу.

— Конечно, сэр. — Ему хотелось вскочить и пуститься в пляс. — Я был бы рад считать нас равными партнерами.

— Очень хорошо. — Пятьдесят процентов комиссионных Марка — служащий на такое и не рассчитывал. — Начнете в понедельник, ровно в девять утра, — быстро сказал он и улыбнулся.

Марк радостно потирал руки, выходя из кабинета, но служащий его окликнул:

— У вас ведь есть приличный костюм, Андерс?

— Конечно, — немедленно солгал Марк.

— Наденьте его.

* * *

На индийском рынке Марк отыскал индуса-портного, который за ночь сшил ему костюм за тридцать два шиллинга.

— Прекрасный костюм, сэр, — говорил он Марку, подводя его к зеркалу в примерочной и искусно придерживая за спиной лишний материал, чтобы перед сел хорошо. — Вы будете отличной рекламой моему скромному мастерству.

— Ты, конечно, умеешь водить машину? — небрежно спросил продавец по имени Дики Лэнком, когда они подошли в демонстрационном зале к сверкающему «кадиллаку».

— Конечно, — ответил Марк.

— Ну еще бы, — сказал Дики. — Иначе ты бы не устраивался продавцом автомобилей.

— Конечно, нет.

— Садись за руль, — пригласил его Дики. — Обвезешь нас вокруг квартала.

Марк мысленно покачнулся, но его выручил быстрый язык.

— Я бы хотел, чтобы вы сначала показали мне особенности этой машины. Я никогда раньше не ездил в «кадиллаке».

На самом деле он никогда не водил ни «кадиллак», ни другие машины.

— Очень хорошо, — согласился Дики.

Они поехали по набережной, Дики насвистывал и приподнимал шляпу перед хорошенькими девушками на тротуаре, а Марк внимательно следил за всеми его действиями.

Вернувшись в магазин, Дики протянул Марку стопку бланков.

— Когда продашь машину, заполни такой бланк и обязательно получи деньги. — Он взглянул на часы. — Боже, я опаздываю. У меня чрезвычайно важное свидание за ланчем, в начале двенадцатого, очень важный клиент. — Он заговорщицки понизил голос. — На самом деле это блондинка. Хорошенькая. — И он снова подмигнул. — Пока.

— А как же цены и все прочее? — отчаянно крикнул ему вслед Марк.

— У меня на столе брошюра. Там все найдешь.

И Дики исчез через черный ход.

Марк, погруженный в чтение брошюры, неуверенно обходил «кадиллак» и бормотал вслух, пытаясь запомнить инструкции и распознать различные части машины, когда кто-то коснулся его руки.

— Простите, молодой человек, вы продавец?

Перед ним стояла пожилая пара; мужчина в отлично сшитом темном костюме, с гвоздикой в петличке, с тростью в руке.

— Мы хотели бы проехаться в машине, прежде чем примем решение, — сказала стоявшая за ним элегантная дама, по-матерински улыбаясь Марку сквозь вуаль, спускавшуюся ей на лицо с широкополой шляпы. Шляпа была украшена искусственными цветами, волосы под ней были седые и вьющиеся.

Марк почувствовал, что вот-вот поддастся панике. Он отчаянно поискал спасения, но джентльмен уже усаживал жену на переднее сиденье «кадиллака».

Марк закрыл за ними дверцу и, пригнувшись, в последний раз перелистал инструкцию по вождению.

— Выжать сцепление, переключить скорость, сильно нажать на педаль газа, отпустить сцепление, — бормотал он, пряча инструкцию в карман и усаживаясь на место шофера.

Джентльмен сел посередине заднего сиденья и положил руки на трость, серьезный и внимательный, как судья.

Его жена ласково улыбалась Марку.

— Сколько вам лет, молодой человек?

— Двадцать, мэм, почти двадцать один.

Марк нажал стартер, мотор взревел, и ей пришлось повысить голос.

— Мой сын ваш ровесник, — кивнула она.

Марк криво улыбнулся, про себя повторяя последовательность действий согласно инструкции.

Рев мотора усилился, и Марк обеими руками вцепился в руль, так что побелели костяшки пальцев.

— Вы живете с родителями? — спросила пассажирка.

— Нет, мэм, — ответил Марк и отпустил сцепление. Задние колеса завизжали, как раненый жеребец, сзади вылетело облако синего дыма, машина словно встала на дыбы и бросилась вперед, разворачиваясь в сторону выезда и оставляя на полированном полу демонстрационного зала две черные полосы от резины.

Марк сражался с рулем, «кадиллак» раскачивался и подскакивал; в последнее мгновение он прошел в ворота и выскочил на улицу боком, как краб. Мимо ревущей машины пронеслась почтовая карета, запряженная лошадьми, и джентльмен за спиной у Марка умудрился снова сесть и найти свою трость.

— Хороший движок! — перекрикивал Марк гул мотора.

— Отличный, — согласился пассажир, чьи глаза были видны в зеркале заднего вида.

Его жена поправила съехавшую на глаза шляпу и печально покачала головой.

— Ах, молодежь! — сказала она. — Как только уйдете из дома, так голодать. Я сразу могу сказать, что вы живете самостоятельно. Кожа да…

Марк лихо выехал к перекрестку улиц Смит и Эливал, но тут перед ним загромыхал тяжелый грузовик, и Марк повернул руль.

«Кадиллак» развернулся на девяносто градусов и на двух колесах въехал на улицу Эливал.

— …кости, — закончила дама, одной рукой держась за ручку дверцы, а другой придерживая шляпу. — Вам следует по воскресеньям возвращаться домой и прилично обедать.

— Спасибо, мэм, вы очень добры.

Когда Марк наконец остановил «кадиллак» перед магазином, его так трясло, что двигатель пришлось выключать обеими руками. Он чувствовал, что нервный пот промочил его новый костюм, и у него не было сил выйти из машины.

— Невероятно, — сказал пожилой джентльмен на заднем сиденье. — Какой контроль, какое мастерство! Я снова чувствую себя молодым.

— Мы великолепно прокатились, дорогой, — согласилась его жена.

— Берем, — внезапно решил муж. Марк не поверил своим ушам. Он продал свою первую машину!

— Хорошо бы этот молодой человек поработал у нас шофером. Он такой чудесный водитель!

— Нет, мэм. — Марк едва снова не впал в панику. — Я сейчас не могу оставить эту работу, но все равно большое спасибо.

* * *

Дики Лэнком аккуратно сложил две пятифунтовых банкноты — свою долю комиссионных Марка от продажи «кадиллака».

— Тебя ждет большое будущее.

— Ну, не знаю, — скромно ответил Марк.

— Большое, — умудренно предрек Дики. — Но вот твой костюм, старина… — Он слегка содрогнулся. — Давай я познакомлю тебя с моим портным, теперь ты можешь себе это позволить. Не в обиду будь сказано, конечно, но ты выглядишь так, словно собрался на маскарад.

* * *

В тот же вечер, сразу после закрытия магазина, Марк впервые за неделю отправился в библиотеку. Библиотекарша поздоровалась с ним строго, как недовольная школьная учительница.

— Я думала, что мы вас больше не увидим, что вы отказались от своего замысла.

— О нет, ни в коем случае, — заверил Марк, и она смягчилась и протянула ему ключ от читального зала.

Марк начертил в блокноте генеалогическое древо Кортни, потому что начал путаться в их отношениях. У Шона был брат, тоже полковник, тоже получивший на англо-бурской войне Крест Виктории за храбрость. Действительно выдающаяся семья. Этот брат, полковник Гаррик Кортни, со временем стал известным писателем, автором книг по военной истории и биографий других выдающихся военных, начиная с «С Робертсом до Претории» и «Буллер, сражающийся солдат» до «Битвы на Сомме» и книги «Китченер. Жизнь». На все эти книги «Прожектор» печатал подробные рецензии. У их автора был единственный сын — Майкл Кортни. До 1914 года постоянно встречались упоминания о нем как об управляющем лесопилками Кортни в Ледибургском округе. Потом, в 1917 году — НАГРАЖДЕНИЕ ЛЕДИБУРГСКОГО ГЕРОЯ.

Капитан Майкл Кортни, сын полковника Гаррика Кортни, кавалера Креста Виктории, награжден крестом «За летные боевые заслуги» за участие в боях во Франции в составе 21-й боевой эскадрильи Королевских военно-воздушных сил. Капитан Кортни, сбивший пять немецких аэропланов, по отзывам его командира, храбрый и преданный офицер, летчик-ас. Герой, сын героя.

Потом, несколько месяцев спустя, на первой полосе — статья в широкой траурной рамке.

С огромным сожалением сообщаем о гибели в ходе боевых действий КАПИТАНА МАЙКЛА КОРТНИ, кавалера креста «За летные боевые заслуги». По нашим сведениям, капитан Кортни был сбит и сгорел в своей машине на вражеской территории, и сбил его не кто иной, как знаменитый барон фон Рихтгофен, прославившийся своими кровавыми деяниями. «Ледибургский прожектор» выражает глубочайшие искренние соболезнования отцу и семье погибшего. Роза, сорванная в самом расцвете.

Деятельность этой ветви семейства Кортни описывалась во всех подробностях, то же относилось и к семье Шона Кортни в период до 1910 года.

Подробно описывалась женитьба Шона Кортни на миссис Руфи Фридман — начиная от подвенечного платья невесты и заканчивая тортами и мороженым. Одной из девочек, держащих во время венчания букеты, была мисс Буря Фридман, четырех лет, в точной копии маминого платья. У мистера Дирка Кортни появилась новая сестричка-красавица. После этого упоминания имени, которое больше всего интересовало Марка, до мая 1910 года оно больше не мелькало.

В последующих номерах страницу за страницей занимали описания достижений полковника Кортни в политике, бизнесе и самых серьезных не-деловых сферах; его избрание в законодательное собрание Наталя, а позже включение в состав кабинета премьер-министра Луиса Боты; став главой Южно-Африканской партии в Натале, в составе делегации он отбыл в Уайтхолл обсуждать условия создания Союза, а с ним — вся его семья.

Деловые интересы Шона Кортни множились, он процветал, появлялись новые лесопилки, новые плантации, он получал все более важные назначения: председатель первого Строительного общества Южной Африки, директор пароходства «Юнион Лайн», глава правительственной комиссии по природным ресурсам Наталя.

Председатель Южно-африканского «терф-клуба»[10], коммодор Королевского яхт-клуба, где построено свыше ста пятидесяти роскошных яхт… и никаких упоминаний о Дирке Кортни до мая 1910 года.

* * *

Первая полоса «Ледибургского прожектора-хроникера» за 12 мая 1910 года.

«Ледибургский прожектор» с огромным удовольствием сообщает, что весь пакет его акций приобретен мистером Дирком Кортни, вернувшимся после нескольких лет отсутствия.

Мистер Кортни рассказал нам, что провел эти годы в путешествиях, накапливая опыт и капитал.

Очевидно, эти годы были потрачены не зря, ибо сразу по прибытии мистер Кортни приобрел контрольный пакет акций Ледибургского фермерского банка за миллион фунтов стерлингов наличными.

Ледибург и все его жители, несомненно, выиграют благодаря огромной энергии, богатству и целеустремленности мистера Дирка Кортни. «Я намерен ежедневно интересоваться всеми аспектами деятельности моих компаний в Ледибурге, — заявил он, когда его спросили о дальнейших планах. — Прогресс, рост, всеобщее процветание — вот мой девиз». Мистер Дирк Кортни, «Ледибургский прожектор» приветствует вас как замечательное украшение нашей прекрасной общины.

После этого ни один номер «Прожектора» не обходился без похвал в адрес Дирка Кортни, в то время как о его отце и семье говорилось все реже и все упоминания встречались только в небольших заметках в конце номера.

Чтобы узнать о Шоне Кортни, Марку пришлось обратиться к другим натальским газетам. Начал он с «Натальского Меркурия».

Ледибургские конные стрелки отплывают во Францию. Генерал Кортни снова ведет своих людей на войну.

Это сообщение встряхнуло Марка. Он хорошо помнил морской туман в заливе и ряды одетых в хаки фигур, поднимающихся по трапам с ранцами за спиной и ружьями в руках. Пение, плач женщин, бумажные ленты и лепестки цветов, веселыми пестрыми облаками падающие на землю, траурные сигналы ревунов с утеса. Все это по-прежнему дорого его памяти.

Вскоре и он последует за этими частями, прибавив себе год, благо сержант, набиравший рекрутов, не стал допытываться.

Атака Ледибургских конных стрелков под Делвилл-Вудом не удалась. Генерал Кортни: «Я горжусь ими».

Марк читал длинный перечень погибших, останавливаясь, когда встречал знакомое имя, вспоминая, вспоминая, снова погрузившись в страшное море грязи, крови и страданий, и слезы жгли ему глаза.

Кто-то тронул его за плечо. Он опомнился и выпрямился, ошеломленный неожиданным возвращением к реальности.

— Мы закрываем, уже десятый час, — негромко сказала молодая помощница библиотекаря. — Боюсь, вам придется уйти. — Она внимательнее пригляделась к нему. — С вами все в порядке? Вы плакали?

— Нет! — Марк быстро достал носовой платок. — Просто читая, глаза устали.

* * *

Когда он поднимался в свою комнату, хозяйка крикнула:

— Для вас письмо.

Письмо на первый взгляд было объемом с полное собрание сочинений Шекспира, но когда Марк его распечатал, там оказались всего двадцать две страницы, начинавшиеся словами «Мой дорогой Марк, конечно, я прекрасно вас помню и часто думала о вас, гадая, что с вами стало, поэтому добро пожаловать. Ваше письмо оказалось приятным сюрпризом».

От этой искренней радости Марк почувствовал угрызения совести.

«Я понимаю, что мы очень мало знакомы. Вы даже не знаете моей фамилии! Кстати, меня зовут Марион Литтлджон, смешная фамилия, правда? Я хотела ее сменить (это не намек! как глупо!), а родилась я в Ледибурге (а когда, не скажу: женщина никогда не раскрывает свой возраст!). Мой отец был фермером, но пять лет назад продал хозяйство и теперь работает десятником на сахарной фабрике».

Полная история семьи Марион, учеба в школе, имена и места проживания ее многочисленных родственников, надежды Марион, ее мечты, желания… «Мне нравится путешествовать, а вам?» Париж, Лондон, все это в мельчайших подробностях, с примечаниями в скобках и сдобренное многочисленными восклицательными и вопросительными знаками.

«Разве не странно, что наши имена так похожи: Марк и Марион? Звучит красиво, верно?»

Марку стало тревожно: он надеялся на ветерок, а вызвал ураган, но письмо заражало своим теплом и веселостью, и он пожалел, что почти не помнит лица девушки. Он легко мог бы разминуться с ней на улице и не узнать.

В тот же вечер он ответил, стараясь писать как можно разборчивее. Прямо перейти к своей цели он не мог, поэтому туманно намекнул, что собирается написать книгу, но это требует большой работы в архивах Ледибурга, а у него сейчас нет ни времени, ни денег на поездку. Закончил он просьбой прислать фото.

Ответ она, должно быть, написала и отправила сразу, как получила его письмо. «Мой дражайший Марк…» Повышение по сравнению с просто «дорогой».

Двадцать пять страниц плотного рукописного текста сопровождала фотография. Молодая девушка в нарядном платье, напрягшись, с застывшей нервной улыбкой смотрит в объектив, словно это ствол заряженной гаубицы. Фокус слегка смещен, но снимок достаточно хорош, чтобы напомнить, как она выглядит, и Марк облегченно вздохнул.

Немного полновата, но у нее милое лицо сердечком, большой дружелюбный рот и широко расставленные умные глаза; выглядит она живой и энергичной; он теперь знал достаточно, чтобы понять: она образованна, неплохо начитана и очень хочет понравиться.

На обороте снимка он получил дальнейшее повышение: «Дорогому Марку с любовью — Марион».

И под именем три аккуратных креста. Письмо было пронизано невероятным восхищением его успехами в качестве продавца «кадиллаков» и благоговением перед его желанием стать писателем.

Она очень хочет помочь в его исследованиях, пусть только даст ей знать, какие именно сведения ему нужны. У нее есть доступ ко всем правительственным и муниципальным архивам («и на этот раз я не возьму с вас плату»), ее старшая сестра работает в редакции «Ледибургского прожектора», и в ратуше есть прекрасная библиотека, где Марион хорошо знают и где она часто бывает. Пусть он только разрешит помочь!

С другой стороны, если у него есть фотография, она была бы рада получить напоминание о нем.

За полкроны Марк сфотографировался в студии под открытым небом на берегу океана — в новом костюме, в соломенной шляпе, надетой под щегольским углом, с озорной улыбкой на лице.

«Мой дорогой Марк, какой ты красивый! Я показывала фото всем подругам, и они мне завидуют».

У нее была некоторая нужная ему информация и будет еще.

В книжном магазине Адамса на Смит-стрит Марк приобрел толстый блокнот в кожаном переплете, три больших листа картона и подробную крупномасштабную карту Наталя и Зулуленда. Карту он приколол к стене своей комнаты, чтобы изучать ее лежа в постели.

На одном листе картона он изобразил генеалогическое древо Кортни, Паев и Петерсенов: эти три имени в документах, которые он видел в Ледибурге, связаны с покупкой Андерсленда.

На другом листе он начертил пирамиду, структуру компаний и холдингов, подконтрольных Ледибургскому фермерскому банку, на третьем — тем же манером все компании и собственность холдинга генерала Кортни «Лес и недвижимость Наталя, ЛТД».

На карте он старательно закрасил земельные владения обеих групп: красным — принадлежащие генералу Кортни, синим — те, что принадлежат его сыну Дирку Кортни.

Закрашивая синим неправильные очертания Андерсленда, примыкающие к южному берегу реки, он с новой решимостью постановил продолжить расследование. Закончив, Марк стряхнул с пальцев мел. Горькие морщины пролегли в углах его рта: его вера в то, что старик никогда не допустил бы ничего подобного, окрепла: чтобы получить эту землю, деда пришлось бы убить.

Гнев переполнял его, когда он раскрашивал участки карты или когда по вечерам лежал в постели, курил последнюю за день сигарету и изучал красные и синие владения Кортни. Он мрачно улыбался, думая о том, что сказал бы Фергюс Макдональд о таком богатстве в руках отца и сына, и записывая в толстый блокнот в кожаном переплете новые сведения, полученные за день.

Потом он выключал свет и долго лежал без сна, а когда засыпал, часто видел во сне Ворота Чаки, мощные утесы, охраняющие реку и дикую непроходимую местность за ними, в которой скрывается одинокая могила.

Могила, никак не обозначенная, заросшая буйной африканской растительностью или раскопанная гиенами и другими стервятниками.

* * *

Однажды, когда Марк, как обычно, коротал вечер в читальном зале библиотеки, он начал с относительно свежих номеров «Ледибургского прожектора» — с тех, что выходили сразу после его бегства из города, — и едва не пропустил несколько строк на внутренней полосе.

Вчера в методистской церкви на Пайн-стрит состоялась погребальная служба по мистеру Джекобу Генри Россоу.

Мистер Россоу, холостяк, работал в «Зулулендской сахарной компании, ЛТД». Погребальную службу посетил глава компании мистер Дирк Кортни, который произнес короткую, но трогательную речь, посвященную достоинствам покойного, вновь продемонстрировав заботу о самых заурядных работниках своих многочисленных предприятий. Величие проявляется и в малом.

Дата точно соответствовала бегству Марка из долины. Покойный мог быть среди тех, кто на него охотился… может, это тот, кто схватил его за поврежденную ногу, когда Марк висел на товарном вагоне? Если так, связь с Дирком Кортни самая прямая. Марк медленно сплетал веревку, но для петли ему нужна была голова.

Лишь в одном отношении он испытывал облегчение. Казалось, существует глубокая пропасть между отцом и сыном, между генералом Шоном Кортни и Дирком. Деятельность их компаний не пересекалась, ни в одном из советов директоров не было общих людей, каждая пирамида предприятий возвышалась отдельно и обособленно. Эта пропасть, похоже, простиралась за рамки деловых отношений, Марк не находил ни единого свидетельства контактов этих людей в социальном плане; в сущности, отец и сын враждовали, о чем свидетельствовала резкая перемена отношения «Ледибургского прожектора» к отцу сразу после того, как газету купил сын.

Однако Марк еще не был окончательно убежден во всем этом. Фергюс Макдональд не раз предупреждал его о вероломстве и хитрости хозяев, всех богатеев. «Они пойдут на все, лишь бы скрыть свою вину, Марк, нет такой подлости, на которую они не пошли бы, лишь бы скрыть, что на их руках кровь честных рабочих». Вероятно, Марку прежде всего нужно точно убедиться, что он охотится только на одного человека. Конечно, следующим шагом станет возвращение в Ледибург — надо спровоцировать новое нападение. Но на этот раз он будет готов, потому что знает, откуда ждать атаки. Он вспомнил, как они с Фергюсом Макдональдом использовали Катберта, манекен, чтобы заставить врага выдать себя; Марк невесело улыбнулся при мысли о том, что на этот раз роль Катберта придется исполнить ему самому. Он впервые испытывал страх, какого не знал даже во Франции перед выстрелом: сейчас перед ним был невероятно страшный и безжалостный враг, и время первого столкновения приближалось.

Его отвлекло еще одно большое письмо из Ледибурга, которое дало замечательный повод отложить непосредственные действия.

«Мой дражайший! У меня для тебя удивительная новость! Если гора не идет к Магомету, Магомет идет к горе. Моя сестра с мужем уезжают в четырехдневный отпуск в Дурбан и пригласили меня поехать с ними. Мы приедем четырнадцатого и остановимся в „Морском отеле“ на набережной. Вот будет здорово!»

К удивлению Марка, письмо вызвало у него радость и нетерпеливое ожидание. Он сам не понимал, как привязался к этой расположенной к нему дружелюбной девушке, оставаясь вдали от нее. И снова удивился, когда встретился с ней. Сразу было заметно, что оба тщательно оделись ради такого случая, обращая внимание на ничтожнейшие мелочи; оба стеснялись и сдерживались под бдительным присмотром сестры Марион.

Они сидели на веранде отеля и чопорно пили чай, болтая о пустяках, а сестра незаметно наблюдала за ними поверх края своей чашки.

Марк сразу заметил, что Марион похудела (откуда ему было знать, что девушка едва не уморила себя голодом в предвидении этой встречи?), вдобавок она оказалась хорошенькой, гораздо красивее, чем на снимке и чем он помнил. Но еще важнее было ее теплое, откровенное восхищение. Большую часть жизни Марк был одинок, особенно в последние недели, в маленькой грязной комнате с тараканами.

И теперь он радовался встрече с Марион, как путник в снежную бурю радуется огню таверны.

Сестра поначалу серьезно отнеслась к своим обязанностям дуэньи, но она была всего на пять-шесть лет старше Марка и достаточно проницательна, чтобы заметить, какое влечение молодые люди испытывают друг к другу, и понять, что Марк вполне приличный молодой человек. К тому же она сама была молода, недавно вышла замуж и сочувствовала им.

— Я хотел бы покатать Марион. Мы отлучимся ненадолго?

Марион посмотрела на сестру печальными глазами умирающей газели:

— Пожалуйста, Лин.

«Кадиллак» был демонстрационной моделью, и Марк сам присмотрел за тем, чтобы два зулуса, работающие в «Наталь моторс», надраили его до блеска.

Он проехал до самого устья реки Умгени, а Марион, гордая и красивая, сидела рядом с ним.

Так хорошо Марк не чувствовал себя никогда в жизни: модно одетый, с золотом в кармане, в большом сверкающем автомобиле, рядом с красивой, восхищающейся им девушкой.

Восхищение — иначе отношение к нему Марион не опишешь. Она ни на мгновение не сводила с Марка глаз и вспыхивала всякий раз, как он смотрел на нее.

Она никогда и подумать не могла, что у нее будет такой красивый и умный кавалер. Даже в самых фантастических ее мечтах не было сверкающего «кадиллака» и романтического героя войны.

Когда машина остановилась у дороги и Марк отвел девушку по густо заросшим дюнам на речной берег, Марион хваталась за его руку, как утопающий моряк.

Река была полноводной от прошедших в ее верховьях дождей; шириной полмили, цвета кофе, она стремилась к зеленым водам моря, навстречу его пенным волнам, унося к ним следы наводнения и трупы животных.

Десяток больших черных акул входили в устье в поисках падали, их темные треугольные плавники кружили в воде.

Марк и Марион сидели бок о бок на дюне, выходящей на устье.

— О, — вздохнула Марион так, словно у нее разрывалось сердце, — мы будем вместе всего четыре дня…

— Четыре дня — это много, — рассмеялся Марк. — Не знаю, куда мы денем столько времени.

Они почти не разлучались. Дики Лэнком был очень снисходителен к своему лучшему продавцу.

— Просто появляйся здесь каждое утро на несколько минут, чтобы хозяин был доволен, а потом, пожалуйста, исчезай.

— А можно взять демонстрационную модель? — смело спросил Марк.

— Я скажу, что ты показываешь ее сахарному королю. Бери, старина, но ради Бога, не разбей ее о дерево.

— Не знаю, как отблагодарить тебя, Дики, правда, не знаю.

— Не волнуйся, старина, я что-нибудь придумаю.

— Прошу в первый и последний раз, просто эта девушка — особенная.

— Понимаю. — Дики по-отцовски потрепал его по плечу. — Это самое важное в жизни. Все равно что быть слегка под мухой. Мое сердце с тобой, старина. Буду прикрывать тебя во всем.

— Дело совсем не в этом, Дики, — Марк покраснел.

— Конечно, нет. Но все равно наслаждайся.

И Дики подмигнул.

* * *

Марк и Марион (она была права: звучало грандиозно) проводили дни, рука в руке бродя по городу. Она радовалась шуму и кипучей жизни большого города, восторгалась его сложностью, культурой, музеями и садами с тропическими растениями, набережной с мириадами огней, открытыми концертными эстрадами в садах старой крепости, большими магазинами на Вест-стрит, Статтфордс и Энтис, витринами, полными изысканных дорогих товаров, портом, где у пристани стояли большие торговые корабли, а над ними двигались паровые краны. Они смотрели, как рыбаки-индусы одолевают в своих лодках прибой и широкими полукругами забрасывают сети на глубину. Марион подбирала юбку, Марк закатывал брюки по колено, и они помогали полуголым рыбакам вытаскивать сети, так что в лодках оказывались груды серебрящейся на солнце, все еще трепыхающейся рыбы.

Они ели клубничное мороженое в твердых желтых вафельных стаканчиках и проехались по набережной на рикше; тележку тащил зулус в невероятном наряде из перьев, бус и рогов.

Однажды вечером они присоединились к Дики Лэнкому и ленивой сирене, за которой ухаживал Дики, и вчетвером ели раков и танцевали под джаз-бэнд в «Ойстер-Бокс отеле» у скал Умланги, а потом вернулись домой в ревущем «кадиллаке», слегка под мухой, счастливые и поющие, и Дики вел большую машину по пыльной неровной дороге, как Нуворелли, а Марк и Марион блаженно прижимались друг к другу на заднем сидении.

В вестибюле отеля под бдительным взглядом ночного портье, который готов был помешать Марку приблизиться к лифту, они шепотом попрощались.

— Я никогда в жизни не была такой счастливой, — просто сказала она, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы.

Дики Лэнком с «кадиллаком» и подружкой исчез, вероятно в направлении какой-нибудь темной стоянки у моря. Когда Марк один шел по пустынным ночным улицам, он думал о словах Марион и решил, что согласен с ними. Он не мог вспомнить, когда был так счастлив, но, печально улыбнулся он, в его жизни вообще было мало счастья. Для нищего и шиллинг — богатство.

* * *

Наступил их последний день вместе, и сознание этого отравляло им радость. Марк оставил «кадиллак» на узкой дороге в поле сахарного тростника, и они ушли на длинный изогнутый белоснежный пляж, с обоих концов закрытый скалами.

Море было такое чистое, что, сидя на высокой дюне, они видели рифы и песок глубоко на дне. Еще дальше вода становилась густо-синей и наконец встречалась с далеким горизонтом, где стояли кучевые облака, пурпурные, голубые и серебряные в свете солнца.

Они босиком шли по песку, неся корзину с едой для пикника, собранную для Марион в отеле, и потрепанное серое одеяло с постели Марка, и им казалось, будто они одни в целом свете.

Они переоделись в купальные костюмы, скромно укрывшись друг от друга за пышным кустом молочая, и со смехом побежали в теплую воду.

Тонкая черная влажная ткань купальника Марион липла к телу, так что девушка казалась обнаженной, хотя купальник закрывал ее от бедер до шеи, а когда она стянула красную купальную шапочку и распустила густые волосы, Марк впервые почувствовал физическое влечение.

До сих пор он получал удовольствие скорее от их дружбы. Терпеливое восхищение Марион заполняло какую-то пустоту в его душе, он относился к девушке покровительственно, испытывая к ней почти братскую нежность.

Она неведомым женским чутьем сразу уловила перемену в нем. Смех замер на ее губах, глаза стали серьезными, в них появилась тень страха или предчувствия, но она повернулась к нему, подняла лицо и, казалось, сознательно набралась сил и храбрости.

Они лежали рядом на одеяле в тени куста. Полдень был жаркий, гудели насекомые.

Влажные купальные костюмы прохладно касались их горячей кожи. Когда Марк осторожно стянул костюм с Марион, ее кожа под его пальцами была влажной; он удивился тому, как непохоже ее тело на тело Хелен. Кожа Марион, слегка припорошенная пляжным песком, была чистой, молочно-белой, чуть розоватой, пушок на ее теле мягким, как шелк, золотистым и легким, как дым. Все ее тело было мягким, пластичным, в отличие от мускулистого тела Хелен, и ощущение от него было совсем иным, оставляло впечатление неизведанной податливости, что заинтриговало и возбудило Марка.

И только когда она ахнула, прикусила губу и спрятала лицо, прижавшись к его шее, он неожиданно понял, что все то, чему научила его Хелен и что приводило ее в такое возбуждение, на Марион не действует. Тело ее оставалось скованным, лицо — бледным и застывшим.

— Марион, что с тобой?

— Все в порядке, Марк.

— Тебе не нравится?

— Со мной это впервые.

— Можно прекратить.

— Нет.

— Нам не обязательно это делать.

— Нет, Марк, продолжай. Ведь ты этого хочешь.

— А ты — нет.

— Я хочу того же, что ты, Марк. Продолжай. Это для тебя.

— Нет.

— Пожалуйста, Марк, пожалуйста, продолжай.

Ее губы дрожали.

— Прости, Марион.

Он отстранился от нее, увидев страх в ее глазах, но Марион тотчас придвинулась к нему, обняла за шею, почти легла на него.

— Марк, не извиняйся. Я хочу, чтоб тебе было хорошо.

— Мне не будет хорошо, если ты не хочешь.

— О Марк, не говори так. Пожалуйста, не говори. Я больше всего на свете хочу, чтобы ты был счастлив.

Она вела себя смело, терпеливо, крепко прижимала его к себе, обнимая обеими руками за шею. Ее тело оставалось напряженным, но она постаралась, чтобы ему было удобнее. Однако для Марка испытание оказалось почти таким же болезненным, как для нее. Он страдал вместе с ней, чувствуя, как Марион дрожит, слыша негромкие звуки боли и напряжения, которые она старалась сдержать.

К счастью для обоих, все быстро закончилось, но она продолжала прижиматься к нему.

— Тебе было хорошо, Марк, дорогой?

— О да, — воскликнул он. — Замечательно.

— Я так хочу быть для тебя хорошей во всем, милый. Во всем.

— Ничего лучше в моей жизни не было, — ответил он, и Марион посмотрела ему в глаза, ища подтверждения и находя, потому что ужасно этого хотела.

— Я так рада, дорогой, — прошептала она и прижала голову Марка к своей влажной теплой груди, мягкой, розовой, дарующей покой. И начала мягко баюкать, как мать качает дитя.

— Я рада, Марк, а потом будет все лучше. Я научусь, вот увидишь, я буду очень стараться ради тебя, дорогой, всегда буду.

Когда в сумерках они медленно возвращались в город, она гордо сидела рядом с ним на широком кожаном сиденье и в ней чувствовалось что-то новое, новая уверенность, как будто за несколько коротких часов она из ребенка превратилась во взрослую женщину.

Марк испытывал к ней глубокое чувство. Ему хотелось защищать ее, сберечь ее доброту и милоту, не допустить к ней несчастья и порчу. На миг он пожалел, что Марион не смогла утолить безумные желания его плоти, и что сам он не сумел провести ее сквозь бурю таким же темпом. Может, это еще придет, может, они и в этом найдут дорогу друг к другу, а если нет — пусть, не страшно. Важно другое — чувство ответственности за эту женщину: она отдала ему всю себя без остатка, и теперь его долг ответить ей той же мерой, защищать и беречь ее.

— Марион, ты выйдешь за меня? — негромко спросил он, и она тихо заплакала, неспособная говорить, только энергично кивая сквозь слезы.

Сестра Марион, Линетт, была замужем за молодым юристом из Ледибурга, и в тот вечер они засиделись допоздна, обсуждая предстоящее обручение.

— Папа не даст разрешения, пока тебе не исполнится двадцать один год. Ты ведь знаешь, сколько пришлось ждать нам с Питером.

Питер Боутс, серьезный молодой человек, с умным видом кивнул и осторожно сложил вместе кончики пальцев. У него редкие, рыжеватые волосы, и он положительный и уравновешенный, как судья в алой мантии.

— Несколько лет ожидания вам не повредят.

— Лет? — взвыла Марион.

— Тебе всего девятнадцать, — напомнил Питер. — Марку нужно заработать, чтобы взять на себя ответственность за семью.

— Я тоже могу работать, — горячо вмешалась Марион.

— Так все говорят, — со знанием дела покачал головой Питер. — Но не пройдет и двух месяцев, как начинают ждать ребенка.

— Питер! — вмешалась его жена, но он спокойно продолжал:

— А каковы твои перспективы, Марк? Отец Марион захочет это знать.

Марк не ожидал, что от него потребуют отчета о делах; в данный момент он даже не был уверен, сколько точно у него денег: сорок два фунта двенадцать шиллингов или семь шиллингов шесть пенсов.

На следующее утро он посадил друзей в Ледибургский поезд; они с Марион обнялись и обещали писать ежедневно; она сказала, что будет складывать его письма в нижний ящик своего шкафа и постарается перебороть предубеждение отца против ранних браков. Возвращаясь с вокзала, Марк почему-то вспомнил весеннее утро во Франции, когда с передовой отправлялся в резерв, и плечи его сами собой развернулись, шаг убыстрился и снова стал пружинистым и гибким. Он ушел с передовой и уцелел — вот все, о чем он мог думать в эту минуту.

Дики Лэнком сидел, взгромоздив небрежно скрещенные ноги в лакированных ботинках на стол. Он поднял голову от газеты; в другой руке он держал чашку с чаем, изящно отставив мизинец.

— Привет возвращающемуся герою; его оружие устало висит через плечо…

— Перестань, Дики!

— …колени ослабли, глаза налиты кровью, лоб нахмурен.

— Есть заказы? — серьезно спросил Марк.

— А, мозг гиганта обратился к хлебу насущному?

Марк быстро пролистал ожидавшую его стопку сообщений.

— Излишек любви, утомление страстью или просто половое похмелье.

— Что это? Не могу разобрать почерк.

Марк сосредоточился на чтении.

— Попомни мои слова, Марк: эта молодая женщина из тех, что стремятся высиживать яйца. Стоит тебе на десять минут отвернуться, и она уже совьет на ближайшем дереве гнездо.

— Брось, Дики.

— Вот именно: брось, старина, не то наплодишь щенят и заселишь ими все окрестности.

Дики преувеличенно содрогнулся.

— Никогда не езди в машине с закрытым кузовом, если можешь водить спортивную модель, старина. Кстати, это мне кое о чем напомнило. — Он бросил газету и достал из жилетного кармана часы. — У меня важный клиент. — Он взглянул на свои блестящие ботинки, провел по ним носовым платком, встал, надел шляпу и подмигнул Марку. — Ее муж на неделю уехал из города. Карауль крепость, старина, теперь моя очередь. — Он вышел из конторы в демонстрационный зал и тут же с выражением ужаса на лице появился снова. — Боже, клиенты! Займись ими, Марк, мальчик мой, а я выйду через черный ход.

И он исчез, оставив после себя только слабый запах бриллиантина.

У разбитого зеркала возле окна Марк проверил, хорошо ли повязан галстук, и, привычно улыбаясь, направился к двери, но на пороге остановился, словно наткнулся на натянутую цепь.

Застыв, он слушал: сосредоточенно, как дикая газель, слушал всеми фибрами души и каждым нервом, вслушивался в звуки такой пронзительной красоты, что, казалось, у него остановилось сердце. Это продолжалось всего несколько секунд, но еще много времени спустя звук этот дрожал в воздухе, и только тогда сердце Марка снова забилось, сильно ударяясь о ребра.

Этим звуком был женский смех. Воздух вокруг Марка как будто сгустился, превратившись в мед, потому что Марк с трудом переставлял ноги, двигаясь вперед, и ему требовались физические усилия, чтобы набирать этот воздух в легкие.

От входа он осмотрел демонстрационный зал. В центре стояла последняя модель «кадиллака», рядом с ней — двое.

Мужчина взглянул на Марка и оставил только впечатление массивной, высокой фигуры, одетой в темный костюм. Девушка за ним была изящной, почти воздушной; казалось, она плывет, легкая и прекрасная, как колибри на невидимых крыльях.

Земля под ногами Марка качнулась, когда он взглянул на нее.

Девушка откинула голову, глядя на мужчину. На длинной гладкой шее изящно сидела маленькая головка с огромными темными глазами и смеющимся ртом, с мелкими, ровными белыми зубами за розовыми губами, с высоким открытым лбом, бледным и широким над запоминающимися глазами, и все это венчала невероятная шапка густых блестящих волос, таких темных, что их локоны казались вырезанными из эбенового дерева.

Она снова засмеялась — весело и звонко — и поднесла к лицу мужчины руку, узкую, с длинными заостренными пальцами, сильную и уверенную, и Марк понял, что его первое впечатление было ошибочно.

Девушка мала только по сравнению с мужчиной, и ее фигура усиливала эту иллюзию. Теперь Марк видел, что на самом деле она высокая, но грациозная, как стебель папируса на ветру, тонкая и стройная, с узкой талией и длинными ногами под легкой летящей тканью юбки.

Кончиками пальцев она провела по подбородку мужчины, наклонила голову на длинной лебединой шее, и ее красота стала почти непереносимой. В больших глазах светилась любовь, мягкие губы тоже были полны любви.

— О папа, ты такой старомодный… ворчливый старый медведь!

Она легко, как балерина, отвернулась от него, приняла преувеличенно драматичную позу около огромной сверкающей машины и заговорила с комичным французским акцентом:

— Regarde! Mon cher papa, c’est tres chic[11]…

Мужчина проворчал:

— Не доверяю я этим модным французским машинам. По мне лучше «роллсы».

— «Роллсы»? — воскликнула девушка, подчеркнуто надув губы. — Они такие медлительные, такие старомодные! Дорогой папочка, на дворе двадцатый век, не забывай! — И тут же поникла, как увядающая роза. — Как я буду смотреть в глаза подругам, если ты заставишь меня ездить в таком большом, мрачном гробу?

В это мгновение она увидела Марка в дверях зала; ее манеры сразу изменились, посадка головы и осанка, выражение рта и губ — вместо шута появилась леди.

— Папа, — сказала она негромким «воспитанным» голосом, холодно оглядывая Марка с головы до ног, — по-моему, появился продавец.

Она повернулась, и у Марка снова дрогнуло сердце от движения ее бедер под тканью юбки. Она быстро обошла «кадиллак», спокойно, отчужденно, больше не глядя на него, и он впервые увидел вызывающие движения ее маленьких круглых ягодиц.

Марк смотрел на нее как зачарованный. Он никогда не видел ничего прекраснее, ничего привлекательнее.

Мужчина повернулся и сердито посмотрел на него. Девушка дразнила его не зря: он казался библейским старцем. Худая высоченная фигура с широкими, как перекладина виселицы, плечами, с большой величественной головой, размер которой подчеркивали слегка кривой нос и густая борода с проседью.

— Я тебя знаю, черт побери!

Его лицо стало почти черным за двадцать тысяч дней под солнцем, но в углах глаз белели глубокие морщины, и кожа под густыми прядями серебряных волос была тоже белая, защищенная шляпой охотника или форменной шапкой.

Марк пришел в себя, оторвал взгляд от девушки и потрясенно узнал этого человека. В это мгновение ему пришло на ум только, что это какое-то чудовищное совпадение, но в последующие годы он начнет думать по-другому. Нити их жизни переплелись. Но в этот миг он, потрясенный, смог только хрипло ответить:

— Да, генерал Кортни, я…

— Молчать, черт побери! — перебил генерал голосом, подобным приглушенному выстрелу маузера, и Марк дрогнул, увидев грозное выражение его лица. — У меня хорошая память на имена! — сердито смотрел генерал на Марка. — И я никогда не забываю лица.

Огромная сила и властность этого человека грозили поглотить Марка.

— Это признак старости, отец, — холодно сказала девушка, равнодушно, без улыбки оглянувшись через плечо.

— Не смей так говорить, девочка, — загремел мужчина, как грохочет действующий вулкан. — Не смей! — Он угрожающе сделал шаг в сторону Марка, наморщив лоб и сведя брови, глядя ему в глаза своими, острыми, как нож хирурга. — Глаза! Я помню эти глаза!

Марк торопливо отступил перед этим грозным приближением, не вполне понимая, чего ожидать, но веря, что в любой миг Шон Кортни способен ударить его своей тростью, таким страшным казался его гнев.

— Да, генерал!

Шон Кортни щелкнул пальцами (словно треснула дубовая ветка), его лицо прояснилось, и голубые глаза улыбнулись так славно, с таким заразительным весельем, что Марк улыбнулся в ответ.

— Андерс, — сказал генерал. — Андерс и Макдональд. Мартин? Майкл? Нет, Марк Андерс! — И он кулаком ударил себя по ладони. — Старость, говоришь? Девочка, кто тут помянул старость?

— Отец, ты чудо.

Она закатила глаза, но Шон Кортни уже не слушал, он подошел к Марку, схватил его за руку и так сжал, что захрустели кости; Марк едва успел опомниться и ответить на пожатие.

— Эти глаза, — смеялся Шон. — Ты очень изменился с того дня, вернее, с той ночи…

Его смех замер, он вспомнил мальчика на носилках, бледного, умирающего, перемазанного грязью и кровью, услышал собственный голос: «Он умер». Он отогнал эту картину.

— Как ты теперь, мой мальчик?

— Все хорошо, сэр.

— Не думал, что ты выживешь. — Шон внимательно посмотрел на него. — Я полагал, ты с развернутыми знаменами идешь ко дну. Сколько получил?

— Две, сэр, в верхнюю часть спины.

— Почетные шрамы, мой мальчик, как-нибудь сравним свои отметины. — Потом Кортни опять грозно нахмурился. — Висюльку получил?

— Да, сэр.

— Хорошо, а то в этой армии ни в чем нельзя быть уверенным. Я в тот же вечер написал представление, но человек предполагает, а судьба располагает. Что тебе дали?

— Медаль «За заслуги», сэр. Мне ее вручили в госпитале в Англии.

— Отлично! Это хорошо, — кивнул он, выпустил руку Марка и снова повернулся к девушке. — Дорогая, этот джентльмен был со мной во Франции.

— Очень приятно. — Она, не глядя на них, коснулась пальцем фигурки на радиаторе. — Как ты думаешь, мы можем сейчас проехаться, папа?

Марк торопливо открыл заднюю дверцу.

— Я поведу, — сказала девушка и подождала, пока он откроет дверцу со стороны шофера.

— Кнопка стартера здесь, — объяснил Марк.

— Спасибо, я знаю. Садитесь назад, пожалуйста.

Машину она вела по-мужски, очень быстро, но искусно, лихо срезая углы и используя коробку скоростей для торможения, выключая педалью сцепление, уверенно работая переключателем. Генерал сидел рядом с ней, расправив плечи, как молодой человек.

— Не гони так, — ворчал он, но его свирепый тон полностью противоречил ласковой улыбке, с какой он смотрел на дочь.

— А ты не суетись так, папочка, — отвечала она со смехом; этот смех продолжал звучать в ушах Марка, когда она развернула мощную машину и вписала ее в следующий поворот.

— Мало я тебя бил в детстве.

— Ну, сейчас уже поздно.

Свободной рукой она коснулась его щеки.

— Не рассчитывайте на это, барышня, ох, не рассчитывайте.

С деланным отчаянием качая головой, но восхищенно глядя на дочь, генерал выбрался из машины и снова проницательно взглянул на Марка.

— Ты не приходишь на еженедельные встречи.

— Нет, сэр.

— Всего час, вечером по пятницам. Полчаса упражнений, потом лекция.

— Да, сэр.

— Прекрасное развлечение. Поддерживает дух, хотя нас объединили с другими частями.

— Да, сэр.

— Я там командую, — усмехнулся Шон. — От меня не так легко избавиться.

— Конечно, сэр.

— У нас ежемесячно проводятся стрельбы, с призами, а потом барбекю.

— Правда, сэр?

— В этом году мы посылаем команду стрелков на Кубок Африки, все расходы за наш счет. Отличная возможность для счастливчиков, которые попадут в команду.

— Не сомневаюсь, генерал.

Шон ждал продолжения, но Марк молчал. Он не мог встретиться со свирепым требовательным взглядом генерала и потому стал смотреть на лицо девушки в зеркале заднего обзора.

Она внимательно, с непроницаемым выражением, возможно, с презрением, а может быть забавляясь, или движимая другим, гораздо более интригующим и опасным чувством, наблюдала за ним. На краткий миг их взгляды встретились, и девушка тотчас повернула голову на изящной шее. Темные волосы откинуло с шеи; там, на границе со светлой кожей, они оказались мягкими и шелковистыми, крошечный их завиток за маленьким ухом напоминал вопросительный знак.

У Марка появилось безумное желание наклониться вперед и прижаться губами к этому месту. Эта мысль словно удар отозвалась в его промежности, и он почувствовал, как натянуты его нервы. И неожиданно понял, что влюблен.

— Я хочу выиграть этот кубок, — негромко сказал генерал, наблюдая за ним. — Наша бригада еще никогда его не выигрывала.

— С меня, пожалуй, хватит мундиров и войн, генерал. — Марк заставил себя оторвать взгляд от девушки и посмотреть на генерала. — Но желаю вам удачи.

Шофер держал открытой дверцу «роллса» «Серебряный призрак». Шон Кортни сел рядом с дочерью, поднял правую руку в коротком, почти военном приветствии молодому человеку на тротуаре, и машина плавно тронулась.

Едва они остались одни, дочь радостно, по-девичьи, запищала и обеими руками обняла отца за шею, взлохматив ему волосы и растопив сердце своими поцелуями.

— Папулечка, ты меня балуешь!

— Да, балую.

— Ирена позеленеет от зависти и свернется, как анчоус. Я люблю тебя, мой добрый, чудный папочка! Ирене отец никогда не покупал «кадиллак».

— Мне нравится этот парень, он умен.

— Продавец? Да я его почти не заметила.

Она разжала руки и откинулась на спинку сиденья.

— У него есть характер. — Шон помолчал, снова вспоминая, как во Франции на изрытый снарядами холм бесшумно падал снег. — Есть характер и ум — достаточно, чтобы заниматься чем-нибудь поважнее продажи машин. — Тут он озорно улыбнулся и так помолодел, что мог сойти за ее брата. — Мне приятно будет посмотреть в лицо Гамильтону, когда мы отберем у него Кубок Африки.

Буря Кортни, сидя рядом с отцом и по-прежнему держа его под руку, молчала и раздумывала о том, что встревожило ее в этом Марке Андерсе. Глаза, решила она, желтые глаза, спокойные, но внимательные, плывущие, как две золотые луны.

* * *

Перед белыми воротами Марк невольно остановил большую машину. Ворота на двух высоких колоннах, оштукатуренные, белые, чистые, и на каждом столбе зулусское название этого места — ЭМОЙЕНИ, отличное охотничье название, «место ветра», на холме над Дурбаном, где в жаркие летние месяцы с моря дуют прохладные ветра.

Металлические створки ворот сейчас были открыты. Марк миновал железную решетку, которая мешает копытным заходить на территорию или покидать ее, проехал по мягкому изгибу подъездной дороги из гладких, тщательно вымытых желтых камней, мимо больших клумб цветущих канн. На каждой клумбе были посажены цветки одного цвета, алые, желтые или белые, ослепительные на ярком солнце, а за ними расстилались роскошные газоны с тропической зеленью, подстриженные и гладкие, как ковер, с купами местных деревьев, которые, очевидно, пощадили за их размер, красоту или необычную форму.

Деревья были перевиты лианами; на глазах у Марка маленькая серо-голубая мартышка легко спустилась по одной из этих живых веревок и, по-кошачьи выгнув спину, высоко задрав длинный хвост, пробежала по открытой лужайке, добралась до следующей рощицы, взлетела на самые верхние ветки и оттуда закричала на медленно движущуюся машину.

Из своих изысканий Марк знал, что это всего лишь городской дом Кортни (главный семейный дом находился в Ледибурге), и не ожидал такого великолепия. А почему бы и нет, сухо улыбнулся он, у этого человека есть все, что душе угодно, и это — всего лишь пристанище.

Он оглянулся. Ворота уже скрылись из виду, а дома впереди по-прежнему не видно. Марка окружал фантастический ландшафт, одновременно дикий и тщательно ухоженный, и теперь Марк понял, зачем у главных ворот решетка.

Небольшие стада полудомашних животных щипали короткую траву лужаек или стояли и с легким любопытством смотрели на проезжающую машину. Марк видел грациозных коричневых антилоп импала с белоснежными животами и загнутыми назад витыми рогами; у самца антилопы канны — свисающий подгрудок, толстые извилистые рога на короткой тяжелой голове и бочкообразное тело, как у породистого африкаандерского быка.

Марк проехал по мосту над узким заливом искусственного озера. Голубые лотосы высоко поднимали стебли, плоские листья растений плыли по поверхности. Аромат был легким, сладким и вызывал легкую печаль, напоминая о теплом воздухе лета. В чистой воде под листьями лотоса висели темные торпедообразные тела окуней.

На краю озера черно-белый гусь расправил крылья (их размах не уступал размаху рук человека), выгнул змеиную шею, нацелил вперед голову с бородкой, угрожая взлететь и наброситься на нарушителя покоя; потом передумал, свернул большие крылья, опустил хвост и удовольствовался резким протестующим криком в адрес проезжающей машины.

За деревьями впереди показалась крыша из розовой черепицы, с башенками, ребрами и балюстрадой, как в испанском замке. Последний поворот дороги позволил Марку увидеть весь дом.

Перед домом большой участок занимали цветущие клумбы, такие насыщенно-яркие, что больно глазу; буйство красок смягчали только высокие страусовые перья фонтанов, установленных в центре четырех круглых бассейнов, окруженных каменными парапетами. Ветерок относил облака брызг, словно дым, к клумбам, увлажняя цветки и усиливая их ослепительный цвет.

Дом двухэтажный, с разбросанными в беспорядке башенками, разнообразящими фасад; колонны, витые, как лакричные палочки, украшают вход и поддерживают подоконники; дом выкрашен белой краской и блестит на солнце, как глыба льда.

Дом должен был бы создавать впечатление солидных размеров и пышности, но построен так изобретательно, что кажется воздушным, как бизе, веселый и счастливый дом, созданный для счастливой жизни и, возможно, для любви. Подарок богатого мужчины любимой женщине, потому что во всем видна женская рука, и море цветов, фонтаны, павлины, мраморные статуи — все это кажется подходящим обрамлением для него.

Медленно, смущенный и очарованный, Марк провел «кадиллак» по последнему повороту дороги, и его внимание привлекли легкие женские возгласы.

Лужайки упирались в теннисный корт, там играли женщины. Их белые костюмы сверкали на солнце, мелькали руки и ноги, когда женщины бежали, разворачивались и били по мячу. Их голоса и смех мелодично звучали в теплой тишине позднего тропического утра.

Марк вылез из машины и по газону пошел к корту. Здесь были и другие женщины, тоже в белом; они сидели в шезлонгах в тени баньяна, смотрели на игру и лениво переговаривались, отпивая из длинных, покрытых изморозью бокалов, ожидая своей очереди выйти на корт.

Никто не замечал Марка, пока он не оказался рядом.

— Ого, девицы! — Одна из них быстро повернулась в кресле и оценивающе взглянула на Марка; из ее глаз исчезла скука, они были голубые и жадные. — Мужчина! Нам везет.

Мгновенно изменились и три остальные, каждая по-своему: одна добавила равнодушия и надменности, другая одной рукой коснулась юбки, другой поправила прическу, улыбаясь и втягивая животик.

Все они были молодые, холеные, как кошки, и светились молодостью и здоровьем, окруженные неуловимым, но несомненным ореолом богатства и хорошего происхождения.

— Что вам угодно, сэр? — спросила голубоглазая, самая красивая из четырех, с венцом светло-золотистых волос на маленькой аккуратной головке и с хорошими белыми зубами, которые показывала в улыбке.

Под их взглядами Марк почувствовал себя неловко, особенно когда говорившая еще больше повернулась в кресле, скрестила и выпрямила ноги, умудрившись на мгновение показать Марку белые шелковые трусики под юбкой.

— Я ищу мисс Бурю Кортни.

— Боже, — сказала блондинка с улыбкой. — Им всем нужна Буря, почему никто не ищет меня? Буря! — крикнула она в сторону корта.

Буря Кортни как раз собралась подавать, но крик отвлек ее. Она оглянулась и увидела Марка. Выражение ее лица не изменилось; она вернулась к игре. Высоко подбросила мяч над головой и ударила, точно и быстро. Резко загремела ракетка, и в прыжке высоко взвилась юбка. У Бури оказались великолепные ноги с тонкими лодыжками, мягко изогнутыми икрами, с симметричными ямками на коленях.

Она легко повернулась, поймала возвращающийся мяч, взмахнула длинной, с легким загаром рукой, и мяч вихрем отлетел от ее ракетки; ее юбка снова взвилась, и Марк переступил с ноги на ногу, потому что земля под ними накренилась.

Буря, коротко и аккуратно ступая длинными ногами, вернулась к задней линии, откинув голову, чтобы следить за мячом, взмывающим в голубое небо по высокой параболе. Она оценивала свой удар, а темные волосы металлически блестели, как перья «птицы солнца». Потом все ее тело, от красивых длинных ног и напряженных круглых ягодиц под легкой шелковой юбкой через узкую талию вдоль твердых мышц спины и до вытянутой правой руки, вложилось в ответный удар.

Мяч запел, как стрела, пролетел над самой сеткой и поднял белый пыльный вихрь вплотную к задней линии.

— Перестаралась! — отчаянно выкрикнула противница. Буря рассмеялась с веселым торжеством и подошла к сетчатой ограде, чтобы взять из канавки запасной мяч.

— Буря, здесь тебя ждет джентльмен, — снова крикнула блондинка, и Буря ракеткой подбросила мяч в воздух; он ударился о поверхность корта у ее ног, и она поймала его свободной рукой.

— Да, Ирена, — небрежно ответила она, — знаю. Это всего лишь продавец. Попроси его подождать у машины.

Не взглянув на Марка, она отвернулась.

— Сорок, дорогая, — весело крикнула она и отбежала к задней линии. Ее голос звучал мелодично, но это не смягчило внезапной вспышки гнева, заставившей Марка угрюмо стиснуть зубы.

— Если вы продавец, — промурлыкала Ирена, — как-нибудь в другое время продайте мне что-нибудь. А сейчас, дорогой, советую вам послушаться Бурю, не то нам всем достанется на орехи.

Когда Буря подошла туда, где ждал Марк, остальные девушки окружали ее (как фрейлины принцессу, подумал он, чувствуя, как рассеивается его негодование). Такую величественную, милую и прекрасную девушку можно простить, ей можно простить все.

Он почтительно стоял, поджидая. Какая она высокая! Ее макушка почти доставала ему до подбородка.

— Доброе утро, мисс Кортни. Я привел ваш новый «кадиллак». «Наталь моторс» желает вам радости и веселья.

Обычно эту маленькую речь он произносил, доставляя покупку, и произносил ее с теплотой, очарованием и искренностью — именно эти качества за несколько месяцев сделали его лучшим продавцом «Наталь моторс».

— Где ключи? — спросила Буря Кортни и впервые посмотрела на него прямо. Марк увидел, что у нее глаза отца, такие же темные, почти синие.

Невозможно было усомниться в том, чья она дочь. Она раскрыла глаза чуть шире, и в солнечном свете они стали цвета шлифованных сапфиров, или голубого Мозамбикского течения, или глубокой воды в полдень.

— В машине, — ответил он; собственный голос показался ему странным, словно доносился издалека.

— Несите сюда, — велела она, и ему захотелось побежать, выполнить ее желание. Но тут чувство опасности, которое так развилось у него во Франции, предупредило его.

Ее лицо оставалось безучастным, незаинтересованным; словно она считала разговор с ним напрасной тратой времени и сил, одним из скучных моментов в потоке жизни. Но предостережение ясно звучало в его голове, как церковный колокол, и только тут он увидел в ее глазах что-то опасное и возбуждающее, точно силуэт леопарда, охотящегося в тени.

Вызов. Он подумал, что дочь Шона Кортни не может быть воспитана в таком естественном высокомерии, в такой грубости. Очевидно, такое ее отношение продиктовано какой-то причиной, каким-то замыслом.

Он почувствовал легкость, то особое безумие, которое прогоняет страх в моменты опасности или риска, и улыбнулся. Ему не пришлось заставлять себя — улыбка вышла естественной, озорной, вызывающей.

— Конечно, мисс Кортни. Конечно, я принесу ключи. Как только вы скажете «пожалуйста».

Окружающие Бурю девушки громко ахнули и застыли от неожиданности и восторга; их взгляды переходили с лица Бури на лицо Марка.

— Скажи молодому человеку «пожалуйста», Буря, — покровительственно, как говорят с малышами, велела Ирена, и все радостно захихикали.

На мгновение в синих глазах девушки что-то вспыхнуло, что-то свирепое, но не гнев. Марк сознавал важность этой вспышки; хотя ее истинного смысла он не понимал, но думал, что она может отразиться на нем. Однако непонятное выражение тут же исчезло и сменилось искренним, не надуманным гневом.

— Как вы смеете!

Голос Бури звучал низко и властно, но губы вдруг побелели, как будто вся кровь отхлынула от них. Гнев нахлынул слишком быстро, слишком сильный для такого повода, он не соответствовал простому обмену репликами, и Марк почувствовал безрассудное возбуждение оттого, что сумел так глубоко задеть ее. Он продолжал насмешливо, вызывающе улыбаться.

— Ударь его, дорогая, — насмешливо посоветовала Ирена, и Марку на мгновение показалось, что Буря послушается.

— Захлопни свой глупый рот, Ирена Личарс!

— О-ла-ла, — усмехнулась Ирена, — какой характер!

Марк небрежно повернулся и открыл дверцу машины.

— Куда вы?

— Возвращаюсь в город.

Он включил двигатель и посмотрел в окно. Нет никаких сомнений, более красивого существа он не видел. От гнева ее щеки раскраснелись, темные волосы на висках были еще влажными после игры на корте. Они маленькими завитками липли к коже.

— Это моя машина!

— Ее приведет вам кто-нибудь другой. Я привык иметь дело с леди.

Снова удивленное аханье и восторженные смешки.

— Какой он милый! — захлопала в ладоши Ирена, но Буря не обратила на нее внимания.

— Мой отец вас уволит.

— Да, вероятно, — согласился Марк. Он еще немного подумал и выжал сцепление. На первом повороте подъездной дороги он посмотрел в зеркало заднего обзора — девушки по-прежнему стояли и смотрели ему вслед, похожие в своих белых платьях на скульптурную группу. «Нимфы, напуганные сатиром», вот подходящее название, подумал он и рассмеялся. Его безрассудное возбуждение еще не прошло.

* * *

— Боже! — прошептал Дики Лэнком, в ужасе наморщив лоб. — Что ты наделал?!

Он медленно, удивленно покачал головой.

— Она была очень груба.

Дики опустил руки и с ужасом посмотрел на него.

— Она была груба с тобой? Господи, сил моих нет! Разве ты не понимаешь, что, даже если она была груба с тобой, ты все равно должен быть ей благодарен? Разве ты не знаешь, что тысячи таких, как мы, проживут всю жизнь и их ни разу не оскорбит мисс Буря Кортни?

— Я не намерен терпеть это, — рассудительно объяснил Марк, но Дики не дал ему договорить.

— Послушай, старина, я научил тебя всему, что знаю сам. Но ты по-прежнему ничего не понимаешь. Ты не только не должен оскорбляться, но, если мисс Кортни выразит желание пнуть тебя в зад, правильный ответ таков: «Конечно, мэм, но позвольте сначала спустить штаны, чтобы вы не испачкали вашу красивую ножку!»

Марк рассмеялся; его безрассудное настроение быстро рассеивалось, а лицо Дики все больше мрачнело.

— Правильно, смейся. Знаешь, что произошло? — Марк не успел ответить, потому что он продолжил: — Вызов с самого верха, от председателя совета директоров. Мы с боссом несемся через весь город, волнуемся, робеем, осторожно надеемся на лучшее: нас уволят, повысят, поздравят с высокими месячными продажами? А тут совет, весь совет, заметь; и вид у всех как у могильщиков, которым только что сообщили об изобретении вакцины Пастера. — Дики умолк, воспоминания были еще слишком болезненными. — А ты действительно попросил ее сказать «пожалуйста»?

Марк кивнул.

— И действительно сказал, что она не леди?

— Не впрямую, — возразил Марк. — Но имел в виду это.

Дики Лэнком начал вытирать ладонью лицо от линии волос до подбородка.

— Ты ведь понимаешь, что мне придется тебя уволить?

Марк снова кивнул.

— Послушай, — сказал Дики. — Я старался, Марк, правда, старался. Я показал им данные продаж, сказал, что ты молод, порывист, я произнес целую речь.

— Спасибо, Дики.

— К концу этой речи едва не уволили и меня.

— Не надо было ради меня подставлять шею.

— Любого другого, старина! Ты мог выбрать любого другого, ты мог пнуть мэра, написать оскорбительное письмо королю, но почему из всех ты выбрал именно Кортни?

— Знаешь что, Дики?

Настала очередь Дики отрицательно покачать головой.

— Мне это понравилось. Понравилось каждое мгновение.

Дики громко застонал, достал из серебряного портсигара сигарету и протянул Марку. Оба закурили и какое-то время молчали.

— Значит, я уволен? — спросил наконец Марк.

— Это я и пытаюсь тебе сказать последние десять минут, — подтвердил Дики.

Марк начал очищать ящики своего стола, потом остановился и вдруг спросил:

— Мою голову потребовал генерал, генерал Кортни?

— Понятия не имею, старина, но уверен, что он.

Марку не хотелось верить, что это генерал.

Слишком низкий поступок для такого большого человека. Он представил себе, как генерал врывается в смотровой зал, размахивая хлыстом.

Человек, способный на такую мелкую месть, способен и на другое, например убить старика из-за земли.

От этой мысли Марку стало тошно, и он постарался отогнать ее.

— Что ж, пожалуй, я пойду.

— Мне жаль, старина. — Дики встал, протянул руку, потом посмотрел смущенно. — Как у тебя с деньгами? Я мог бы дать тебе десятку на первое время.

— Спасибо, Дики, но у меня все в порядке.

— Послушай, — внезапно выпалил Дики, — пройдет месяц-другой, пыль осядет, и тогда, если ничего подходящего не найдешь, загляни ко мне. Я попытаюсь снова впустить тебя через заднюю дверь, даже если придется записывать тебя в платежную ведомость под чужим именем.

— До свидания, Дики, и спасибо за все.

— Я говорю серьезно. Мне тебя будет не хватать, старина. На будущее: не высовывай головы из-за бруствера.

* * *

Ломбард был на Солдатской улице, почти напротив вокзала. Небольшое помещение было завалено ценными, полуценными и никому не нужными вещами, накопившимся за долгие годы.

Меланхолично висели ряды пожелтевших подвенечных платьев; в пыльных витринах лежали стеклянные коробочки со старыми обручальными кольцами, часами с гравировкой, портсигарами и серебряными фляжками — все это когда-то дарилось с любовью и уважением, у каждого предмета была своя печальная история.

— Два фунта, — сказал оценщик, бросив всего один взгляд на костюм.

— Ему только три месяца, — тихо сказал Марк. — И заплатил я за него пятнадцать.

Оценщик пожал плечами, и его очки в стальной оправе съехали на нос.

— Два фунта, — повторил он и поправил очки пальцем, таким же серым и пыльным, как его вещи.

— Хорошо, а сколько за это?

Марк раскрыл маленькую синюю коробочку и показал бронзовый кругляш в шелковом гнезде, на пестрой ленте, бело-красно-синей. Военная медаль «За заслуги», которой награждают унтер-офицеров и рядовых.

— Таких у нас много, на них нет спроса. — Приемщик поджал губы. — Двенадцать фунтов десять, — сказал он.

— Сколько вы все это храните, прежде чем продать? — спросил Марк. Ему неожиданно не захотелось расставаться с этим куском металла и лентой.

— Год.

Последние десять дней постоянных поисков работы поубавили Марку храбрости.

— Хорошо, — согласился он.

Приемщик стал выписывать квитанцию, а Марк тем временем прошел в глубину ломбарда. Найдя груду старых военных ранцев, он выбрал один из них; у стены стойка с ружьями, в основном древние «мартини» и «маузеры», ветераны бурской войны, но одно выделялось. Ложе почти не поцарапано, металл блестит гладко и маслянисто, никаких царапин или следов ржавчины. Марк взял это ружье в руки, и его привычная тяжесть пробудила множество воспоминаний. Он прогнал их. Там, куда он собирается, ему понадобится ружье, так пусть это будет хорошо знакомое оружие.

Судьба припасла здесь для него П-14, и к дьяволу воспоминания, решил он.

Он открыл затвор и в падающем через дверь свете всмотрелся в ствол. Канал ствола без повреждений, нарезка вьется мягкими спиралями, тоже без царапин и вмятин. Кто-то хорошо заботился об этом оружии.

— Сколько? — спросил он у приемщика, и глаза того за стеклами очков в стальной оправе превратились в безжизненные камешки.

— Это очень хорошая винтовка, — ответил он, — я много за нее заплатил. К ней прилагаются сто патронов.

* * *

Марк обнаружил, что изнежился в городе: через первые пять миль у него заболели ноги, а ремни оружия и ранца больно врезались в плечи.

В первую ночь он лег у костра и провалился в сон, словно его ударили дубиной, а утром сел со стоном — ноги, спина и плечи онемели.

Первое время он плелся как старик, но вот мышцы начали привыкать, и к тому времени как Марк достиг откоса и стал спускаться в прибрежную низину, он чувствовал себя уже хорошо.

Он держался подальше от Андерсленда и пересек реку в пяти милях выше по течению. Одежду, винтовку и ранец он нес на голове и вброд перебрался с одного песчаного берега на другой, обсох, лежа нагишом на солнце, растянувшись, как ящерица на камне, оделся и направился на север.

На третий день к нему вернулась привычная походка охотника, а ранец за плечами казался совсем легким. Идти было трудно, складки местности заставляли то подниматься, то спускаться, заставляя напрягать все мышцы, а из-за густого колючего кустарника постоянно приходилось петлять, теряя время и почти удваивая расстояние от одной точки до другой. К тому же трава высохла и была полна семян. Семена эти, острые, как копья, легко проникали в шерстяные носки и впивались в тело. Каждые полчаса приходилось останавливаться и вытряхивать их, и тем не менее Марк проходил по тридцать миль в день. В сумерках он пересек еще один из бесконечных хребтов высокогорья.

Ворота Чаки вдалеке почти сливались с вечерними облаками.

Заночевал он, расстелив одеяло на голой земле под колючей акацией, поужинал при свете костра сушеной говядиной и кукурузной кашей; ветки акации горели характерным белым пламенем и благоухали.

* * *

Генерал Шон Кортни стоял у тяжелого буфета из тика с его ярусами зеркал и рядами серебряных тарелок. В одной руке он держал вилку с ручкой из слоновой кости, в другой — шеффилдский нож.

Этим ножом он размахивал, подчеркивая свои мысли, когда обращался к сидевшим за столом почетным гостям.

— Я читал весь день, не смог уснуть и читал до полуночи. Поверьте мне, Ян, это выдающаяся работа. Исключительное по объему материала исследование.

— С нетерпением жду возможности прочесть, — ответил премьер-министр, кивая автору работы, о которой шла речь.

— Книга еще в рукописи. Я не вполне доволен, кое-что следует подправить.

Шон вспомнил о мясе и пятью привычными движениями ножа отрезал пять кусков розовой говядины с слоем желтого жира — по куску каждому из присутствующих.

Вилкой он положил куски на фарфоровую тарелку, и слуга-зулус в широком белом одеянии и красной феске, напоминающей почтовый ящик, поставленный на попа, отнес тарелку к месту Шона во главе стола.

Шон положил нож, вытер руки льняной салфеткой, пошел за слугой и занял свое место.

— Мы надеемся, что вы напишете короткое предисловие к этой книге, — сказал Шон, поднимая хрустальный бокал со сверкающим красным вином, и премьер-министр Ян Кристиан Сматс почти по-птичьи наклонил голову, сидящую на узких плечах. Он был небольшого роста, и его лежащие на столе руки казались хрупкими; он походил на философа или ученого, и это впечатление усиливала аккуратная остроконечная борода.

Но в то, что он такой маленький, верилось с трудом. В нем чувствовались огромная жизненная сила и властность, которым противоречил высокий тонкий голос, когда он ответил:

— Мало что доставит мне равное удовольствие. Вы оказываете мне честь. Он словно стал массивнее в своем кресле, так велико было его воздействие на окружающих.

— Честь оказываете вы мне, — серьезно ответил полковник Гаррик Кортни, сидевший на противоположной стороне стола, и слегка поклонился.

Шон с любовью смотрел на брата. «Бедный Гаррик», — подумал он и почувствовал укол вины. Казалось привычным думать о нем так. Сейчас он стар и хрупок, сутул, сед и как-то высох, так что кажется меньше даже сидящего напротив него маленького человека.

— Название уже есть? — спросил Ян Сматс.

— Я думаю назвать книгу «Молодые орлы». Надеюсь, вы не сочтете такое название слишком мелодраматичным для истории Королевских военно-воздушных сил.

— Ни в коем случае, — ответил Сматс. — Я нахожу его превосходным.

«Бедный Гаррик», — снова подумал Шон. После гибели Майкла только книга заполняла ужасную пустоту, оставленную этой потерей; но и книга не помешала Гаррику постареть. Конечно, книга — это память о Майкле, дань большой любви.

«Посвящается капитану Майклу Кортни, кавалеру ордена „За летные боевые заслуги“, одному их тех молодых орлов, которые больше никогда не полетят».

Шон почувствовал, как оживает его собственное горе, и с видимым усилием подавил его.

Жена заметила это усилие и с другого края стола нашла его глаза своими. «Как хорошо она изучила меня за эти годы, как верно умеет читать мои чувства», — подумал Шон. Руфь сочувственно улыбнулась и увидела, как он отозвался: широкие плечи распрямились, заросший подбородок стал тверже, и Шон улыбнулся ей в ответ.

Она искусно изменила настроение собравшихся.

— Генерал Сматс обещал сегодня пройтись со мной по саду, Гаррик, и посоветовать, где посадить протеи, которые он принес со Столовой горы. Вы ведь тоже опытный ботаник. Не хотите присоединиться к нам?

— Как я уже предупредил вас, моя дорогая Руфь, — сказал Ян Сматс своим негромким, но властным голосом, — я не слишком рассчитываю, что они примутся.

— Разве что рядом с лавандой, если мы найдем подходящее прохладное и сухое место, — вставил Гаррик, и сразу началось оживленное обсуждение, вызванное Руфью так искусно, словно она вообще не вмешивалась.

* * *

Шон остановился на пороге своего кабинета и долгим любовным взглядом обвел комнату. В это святилище он неизменно входил с большим удовольствием.

Стеклянная дверь открывалась на клумбы с цветами и дымчатые струи фонтанов, но толстые стены сохраняли в этой комнате прохладу даже в жаркий летний полдень.

Шон подошел к столу, темному, полированному, массивному, который блестел даже в полутьме, и сел во вращающееся кресло, чувствуя, как растягивается под его тяжестью кожа обивки.

Сегодняшняя почта была аккуратно сложена на серебряном подносе справа, и при виде этой стопки он вздохнул. Хотя старший клерк в его городской конторе тщательно отбирал почту, генерала ждало не меньше ста конвертов.

Он оттягивал момент, чуть поворачивая кресло и разглядывая кабинет. Трудно поверить, что он создан и обставлен женщиной. Эта женщина должна очень любить и хорошо знать мужа, чтобы предугадывать малейшие его желания и капризы.

Большинство книг переплетено в зеленую кожу, на корешках оттиснут золотой лист с гербом Шона. Исключение составляют три высоких, до потолка, стеллажа, на которых расставлены первые издания книг об Африке. Книгопродавец в Лондоне и еще один в Амстердаме получили от Шона карт-бланш на поиск этих сокровищ. Здесь были первые издания с автографами Стенли, Ливингстона, Корнуоллиса Харриса, Берчелла, Мунро и почти всех других африканских путешественников и охотников, когда-либо написавших и опубликовавших книги.

На темных панелях стен между полками — множество картин ранних африканских художников; работы Бейнса сверкают, как драгоценности, яркими красками, поражая наивным, почти детским изображением животных и пейзажей. Одна из этих картин помещена в раму из родезийского красного дерева с выгравированной надписью «Моему другу Дэвиду Ливингстону от Томаса Бейнса». Такие связи с историей и прошлым всегда согревали душу Шона, доставляли ему удовольствие, и он отдыхал, любуясь ими.

Глубокий ковер глушил шаги, но Шона предупредил о появлении жены легкий аромат духов, и он обернулся. Она стояла за креслом, все еще по-девичьи стройная и прямая.

— Я думал, ты пошла с Гарри и Яном.

Руфь снова улыбнулась; она казалась такой же молодой и прекрасной, как и много лет назад, когда они впервые встретились. Прохладный полумрак кабинета скрывал тонкие морщинки в углах ее глаз и на шее, свет блестел на серебряных прядях в ее темных волосах, забранных назад и перехваченных на шее лентой.

— Они меня ждут, но я улизнула на минутку, убедиться, что у тебя есть все необходимое.

Она улыбнулась ему, выбрала сигару из серебряного хьюмидора и начала готовить ее.

— Мне понадобится час или два, — ответил он, взглянув на груду почты.

— Честно говоря, тебе нужен помощник.

Она тщательно обрезала сигару. Он хмыкнул.

— Невозможно доверять нынешним молодым людям.

Она легко рассмеялась и вставила сигару ему в губы.

— Ты говоришь как древний пророк. — Она зажгла спичку и подождала, пока прогорит сера, прежде чем поднести огонь к сигаре. — Недоверие к молодежи — признак старости.

— Пока ты со мной, я буду вечно молод, — ответил он, все еще смущаясь после стольких лет, когда говорил ей комплименты, и Руфь почувствовала, как сжимается ее сердце: она знала, каких усилий ему это стоило.

Руфь наклонилась и поцеловала мужа в щеку. С силой и стремительностью, которые по-прежнему поражали ее, мускулистая рука обняла Руфь за талию, и Шон усадил ее к себе на колени.

— Знаешь, что бывает с современными барышнями?

Он улыбнулся, и его глаза злорадно сощурились.

— Шон! — возразила она с деланным ужасом. — Слуги! Гости!

Она вырвалась из его объятий, чувствуя на губах тепло и влагу поцелуя, щекотку усов, вкус сигары, и торопливо поправила платье и волосы.

— Какая я дура! — Она печально покачала головой. — Всегда так тебе доверяю.

И они улыбнулись друг другу, на мгновение забывшись в своей любви.

— Гости! — вдруг вспомнила она и прижала руку ко рту. — Можно я накрою чай в четыре? Мы будем пить его у озера. Сегодня прекрасный день.

Когда она ушла, Шон еще целую минуту смотрел ей вслед через пустые двери, выходящие в сад.

Потом вздохнул, довольный, и пододвинул к себе поднос с почтой.

Работал он быстро, но внимательно, писал карандашом на каждом письме инструкции и подписывал их буквой «Ш». «Нет, — решил он, — так недостаточно вежливо. Лучше „Ш. К.“».

«Пришлите мне данные о продажах за прошлый год и задержите отправление корабля до получения банковской гарантии. Ш. К.».

«Почему это прислали мне? Направьте Барнсу. Ш. К.».

«Согласен. Ш. К.».

«Аткинсону для замечаний, пожалуйста. Ш. К.». Темы писем были так же разнообразны, как и их авторы: писатели, финансисты, политики, просители, старые друзья, искатели удачи, нищие — здесь были все.

Он посмотрел на запечатанный конверт, не сразу узнав ни имя, ни случай, вызвавший появление этого письма. Марк Андерс, эскв., «Наталь моторс», Вест-стрит, Дурбан. Адрес написан размашистым почерком, не оставляющим сомнений в том, что это его собственная рука, и он вспомнил, что действительно посылал это письмо.

Кто-то сделал надпись поперек конверта: «Выбыл, не оставив адреса. Вернуть отправителю».

Шон перекатил сигару в угол рта и вскрыл конверт серебряным маленьким кинжалом для разрезания бумаг. На листке — герб бригады.

«Командир и офицеры „Натальских кавалерийских стрелков“ приглашают

Марка Андерса, эскв.,

на встречу бойцов бригады и обед, который состоится в Старой крепости…»

Шон вписал в пробел на листке имя парня, а внизу приписал: «Только попробуй не прийти. Ш. К.». Но письмо вернулось, и Шон нахмурился. Как всегда, даже малейшее препятствие его планам вызывало у него нетерпение и досаду. Он сердито швырнул письмо и конверт в корзину для бумаг и не попал: то и другое упало на ковер.

Сам удивляясь тому, как изменилось его настроение, он, работая с прочей корреспонденцией, продолжал сердиться, и его комментарии становились все более язвительными и гневными.

«Этот человек либо дурак, либо мошенник, либо и то и другое, и я ни при каких обстоятельствах не буду рекомендовать его на такое важное место, несмотря на его семейные связи! Ш. К.».

Спустя час, когда он закончил, кабинет был полон сигарного дыма. Шон откинулся на спинку кресла и потянулся, как старый лев, потом взглянул на стенные часы. Было без пяти четыре, когда он встал.

Досадное письмо вновь привлекло его внимание; он наклонился, поднял его, снова перечел и, держа плотный листок бумаги в руке, прихрамывая вышел на солнце и пошел по лужайке.

Бельведер был построен на искусственном острове посреди озера, и с газоном его соединял узкий мостик.

Здесь уже собрались гости и семья Шона, они сидели в тени под выпуклой крышей бельведера со сложным чугунным литьем, пестро раскрашенным. У островка собралась стая диких уток, они громко кричали, выпрашивая куски печенья и тортов.

Буря Кортни увидела идущего по лужайке отца, возбужденно пискнула и побежала по мостику, чтобы встретить его еще на траве. Он легко, словно ребенка, поднял ее и, когда поцеловал, Буря вдохнула его запах. Это был один из ее самых любимых запахов, как запах горячей сухой земли, или лошадей, или моря. От него пахло как от старой гладкой кожи.

— Как прошло свидание за ланчем? — спросил он, глядя сверху вниз на ее красивую головку, и она закатила глаза и сердито наморщила нос.

— Он очень представительный молодой человек, — строго сказал Шон. — Прекрасный молодой человек.

— О папа, в твоих устах это означает, что он скучный болван.

— Барышня, должен вам напомнить, что он выпускник университета Родса, а его отец — член Верховного суда.

— Да знаю я, знаю, но в нем просто нет изюминки.

Даже Шон был озадачен.

— А могу я спросить, что для тебя изюминка?

— Это необъяснимо, но у тебя изюминка есть. Не знаю, у кого этого было бы больше, чем у тебя.

Это заявление смело все отцовские советы и укоры, и они унеслись прочь, точно ласточки осенью. Шон улыбнулся дочке и покачал головой.

— Ты ведь не веришь, что я проглочу этот твой вздор?

— Ты не поверишь, папа, но у «Братьев Пейн» есть двенадцать моделей от самого кутюрье Пато, они абсолютно эксклюзивные, и цена кусается.

— Женщины в платьях варварских цветов, которых сводят с ума эти макиавеллиевски коварные чудовища из Парижа, — проворчал Шон, и Буря радостно засмеялась.

— Ты умора, папочка, — сказала она. — Отец Ирены разрешил ей купить одно из этих платьев, а ведь мистер Личарс всего лишь купец!

Шон заморгал, услышав такое определение крупнейшего импортера страны.

— Если Чарлз Личарс купец, то кто я? — спросил он с любопытством.

— Ты землевладелец, министр правительства, генерал, герой и самый изюмистый человек в мире.

— Понятно, — ответил он, не в силах сдержать смех. — Придется оправдывать такое высокое положение. Попроси мистера Пайна прислать мне счет.

Она снова восторженно обняла его и впервые заметила листок, который он держал в руке.

— О! — воскликнула она. — Приглашение!

— Не для тебя, моя девочка, — предупредил он, но Буря уже отобрала листок и стала читать. Лицо ее изменилось, когда она увидела имя. Неожиданно она притихла.

— Ты пошлешь его этому приказчику?

Он снова нахмурился; его настроение тоже изменилось.

— Уже посылал. Но он уехал, не оставив адреса.

— Генерал Сматс хочет поговорить с тобой. — Буря с усилием улыбнулась и пошла рядом с отцом. — Давай поторопимся.

* * *

— Это серьезно, старина Шон. Они организованы и вне всяких сомнений настроены на прямое столкновение.

Ян Кристиан Сматс раскрошил печенье и бросил уткам. Те принялись шумно возиться и плескаться, подбирая широкими клювами кусочки.

— Сколько белых рабочих уволили? — спросил Шон.

— Две тысячи — для начала, — ответил Сматс. — Всего, вероятно, уволят четыре тысячи. Но делать это будут постепенно, по мере заполнения мест черными.

— Две тысячи, — произнес Шон и не мог не представить себе жен, детей, стариков — всех, кто зависит от этих рабочих.

— Две тысячи человек, лишившихся жалованья, — это много страданий и несчастий. Мне это нравится не больше, чем вам. — Проницательный маленький человек легко прочел мысли Шона: не зря противники прозвали его «хитрый Янни» или «умный Янни». — Две тысячи безработных — очень серьезное дело. — Он многозначительно помолчал. — Но мы подберем для них другую работу. Нам отчаянно нужны люди на железных дорогах и на других проектах, вроде ирригационной системы Ваал-Хартс.

— Там они не заработают столько, сколько на шахтах, — заметил Шон.

— Конечно, — задумчиво согласился Сматс, — но неужели мы должны сохранить постоянный доход этих людей ценой закрытия шахт?

— Неужели положение такое критическое? — нахмурился Шон.

— Министр горнодобывающей промышленности заверяет меня, что да. Он показывал мне цифры, подтверждающие его слова.

Шон покачал головой, отчасти недоверчиво, отчасти тоскливо. Он сам когда-то владел шахтами и знал проблему цен, но знал и то, как можно манипулировать цифрами.

— Старина Шон, вы лучше других знаете, сколько людей зависит от этих золотых шахт.

Не в бровь, а в глаз. В прошлом году стоимость леса, проданного лесопилками Шона золотым шахтам на крепления, впервые превысила два миллиона фунтов стерлингов. Маленький генерал знал это не хуже самого Шона.

— Сколько человек работает на «Натальских лесопильных фабриках», старина Шон? Двадцать тысяч?

— Двадцать четыре тысячи, — коротко ответил Шон, вопросительно приподнял бровь, и премьер-министр улыбнулся уголками губ, прежде чем продолжить:

— Есть и другие соображения, старый друг, и мы с вами их уже обсуждали. И именно вы всегда утверждали — чтобы в конечном счете добиться успеха, черные и белые граждане нашей страны должны стать партнерами, наше общее богатство должно делиться в соответствии со способностями человека, а не с цветом его кожи.

— Да, — согласился Шон.

— Я тогда сказал, что не следует торопиться, а теперь вы колеблетесь и упираетесь. Я также сказал, что много мелких шагов в этом направлении лучше нескольких торопливых прыжков, сделанных под давлением, с приставленным к ребрам ассегаем.

— А я сказал, Янни, что мы должны научиться гнуться, чтобы не сломаться.

Янни Сматс снова повернулся к уткам, и оба какое-то время тревожно смотрели на них.

— Послушайте, Янни, — сказал наконец Шон. — Вы упомянули другие причины. Те, что вы называли до сих пор, веские, но не срочные. Я хорошо знаю, что вы искусный политик и главное приберегли напоследок.

Янни радостно рассмеялся, почти захихикал и, наклонившись, потрепал Шона по руке.

— Мы слишком хорошо знаем друг друга.

— Поневоле, — улыбнулся в ответ Шон. — Уж очень ожесточенно мы воевали друг с другом.

Оба посерьезнели, вспомнив страшные дни гражданской войны.

— И у нас был общий учитель, да благословит его Бог.

— Да благословит его Бог, — повторил Ян Сматс, и они вспомнили первого премьер-министра новой страны, колосса Луиса Боту, воина и государственного мужа, создателя Союза и его первого руководителя.

— Давайте, — настойчиво продолжил Шон. — Выкладывайте другие причины.

— Все очень просто. Надо решить, кто правит. Законно избранные представители народа или маленькая безжалостная группа авантюристов, которые называют себя руководителями профсоюзов, представителями организованного рабочего класса или просто международного коммунизма.

— Вы жестко формулируете.

— Положение таково, Шон. Очень трудное положение. У меня есть данные полиции, которые я намерен изложить кабинету министров сразу после того, как соберется парламент. Но предварительно я хотел лично обсудить это с вами. Мне снова нужна ваша поддержка, старина Шон. Мне нужно, чтобы на этом заседании вы были со мной.

— Рассказывайте, — попросил Шон.

— Во-первых, мы знаем, что они вооружены современным оружием и что они готовят отряды из рабочих-шахтеров, обучают их и натаскивают. — Ян Сматс быстро и четко говорил в течение двадцати минут, а когда умолк, посмотрел на Шона. — Ну что, старый друг, вы со мной?

Шон мрачно подумал о будущем; он с болью представил, как землю, которую он так любит, вновь раздирают несчастья и ужасы гражданской войны. Потом он вздохнул.

— Да. — Он тяжело кивнул. — Я с вами. Вот моя рука.

— Вы и ваша бригада? — Ян Сматс пожал его большую костлявую руку. — Как министр правительства и как солдат?

— И то и другое, — согласился Шон. — Во всем.

* * *

Марион Литтлджон читала письмо Марка в туалете, сидя на закрытом крышкой унитазе, за запертой дверью, но ее любовь преображала окружающее, заставляя забыть о журчании и бульканье воды в ржавом бачке на стене у нее над головой.

Она прочла письмо дважды, с заплаканными глазами и нежной улыбкой на губах, потом поцеловала подпись в конце письма, тщательно сложила и убрала листки в конверт, расстегнула лиф и спрятала письмо между аккуратных маленьких грудей. А когда вернулась на рабочее место, письмо у нее на груди образовало заметную выпуклость. Ее начальник выглянул из своего застекленного кабинета и многозначительно посмотрел на часы. В конторе существовало непреложное правило: отвечать на требования природы быстро, отсутствие ни при каких обстоятельствах не должно было занимать больше пяти минут рабочего времени.

Остаток дня показался Марион вечностью, и каждые несколько минут она притрагивалась к комку под корсетом и тайком улыбалась. Когда наконец наступил час освобождения, она побежала по Главной улице и успела как раз к той минуте, когда мисс Люси закрывала свой магазин.

— Я вовремя?

— Входи, Марион, дорогая. Как твой молодой человек?

— Я сегодня получила от него письмо, — гордо ответила Марион, и мисс Люси кивнула серебряными кудряшками и ее глаза за серебряной оправой очков улыбнулись.

— Да, почтальон мне говорил. — Ледибург не такой большой город, чтобы жители не интересовались делами его сыновей и дочерей. — Как он?

Марион стала рассказывать, раскрасневшись, блестя глазами; одновременно она в который раз разглядывала набор из четырех ирландских льняных простыней, которые придерживала для нее мисс Люси.

— Они прекрасны, дорогая, ты будешь ими гордиться. На них у тебя получатся отличные сыновья.

Марион снова покраснела.

— Сколько я вам должна, мисс Люси?

— Сейчас посмотрим, дорогая… Ты заплатила два фунта шесть шиллингов. Остается тридцать шиллингов.

Марион открыла кошелек и тщательно пересчитала его содержимое, потом после некоторой внутренней борьбы решилась и выложила на прилавок блестящую золотую монету в полсоверена.

— Значит, остается один фунт.

Марион немного поколебалась, снова покраснела и выпалила:

— А можно я возьму одну с собой?

— Конечно, девочка, — сразу согласилась мисс Люси. — Ты ведь заплатила уже за три. Сейчас раскрою пакет.

* * *

Марион и ее сестра Линетт сидели рядом на диване, склонив головы над шитьем. Каждая начала один край простыни; вышивальные иглы в их пальцах при свете лампы двигались так же быстро и свободно, как сыпались слова с язычков.

— Марка больше всего заинтересовали статьи о мистере Кортни, которые я ему послала, он говорит, мистеру Кортни в его книге будет уделено больше всего места.

На другом конце комнаты муж Линетт работал над разложенными на столе юридическими документами. Он недавно приобрел пенковую трубку и сейчас негромко сопел с каждой затяжкой. Его волосы, смазанные бриллиантином, были расчесаны на пробор, так, что посередине виднелась полоска белой кожи, прямая, как линейка.

— О Питер! — неожиданно воскликнула Марион; ее руки застыли, а лицо осветилось. — У меня явилась замечательная мысль.

Питер Боутс оторвал взгляд от бумаг, и его лоб прорезала легкая морщинка раздражения: мужчине мешает работать глупая болтовня женщин!

— Ты так много работаешь на мистера Кортни в банке. Даже бываешь в его большом доме, правда? Он даже здоровается с тобой на улице, я сама видела.

Питер важно кивнул, попыхивая трубкой.

— Да, мистер Картер часто говорит, что мистеру Кортни нравится моя работа. Думаю, в будущем я буду вести больше дел.

— Миленький, а ты не поговоришь с мистером Кортни? Расскажи ему, что Марк пишет о нем книгу и очень интересуется им и его семьей.

— Послушай, Марион, — неопределенно махнул трубкой Питер. — Не думаешь же ты, что такой человек, как мистер Кортни…

— Вот увидишь: он будет польщен тем, что появится в книге Марка. Ну пожалуйста, голубчик! Я знаю, мистер Кортни тебя выслушает. Ему это может понравиться, и он будет тобой доволен.

Питер задумчиво помолчал, взвешивая возможность произвести своей значительностью впечатление на женщин и перспективу откровенного разговора с мистером Дирком Кортни. Он о таком даже подумать не мог. Дирк Кортни внушал ему ужас, и в его присутствии Питер всегда говорил раболепным, заискивающим тоном; он понимал, что это одна из причин, почему Дирку Кортни нравится с ним работать; конечно, он к тому же был очень неплохим и дотошным стряпчим, но главной причиной было его подобострастие. Мистер Кортни любил, чтобы подчиненные его уважали.

— Пожалуйста, Питер, Марк столько работает над этой книгой! Надо хоть как-то помочь ему. Я только что рассказывала Линетт, что Марк взял на работе месячный отпуск и отправился в экспедицию к Воротам Чаки, собрать факты для книги.

— Он пошел к Воротам Чаки? — Питер удивился и даже вынул трубку изо рта. — Зачем? Там ничего нет. Дичь и глушь!

— Не знаю, — призналась Марион, но быстро добавила: — Я уверена, это важно для книги. Мы должны ему помочь.

— А чего именно ты хочешь от мистера Кортни?

— Попроси его встретиться с Марком и рассказать свою историю. Представь себе, как это будет выглядеть в книге.

Питер сглотнул.

— Марион, мистер Кортни занятой человек, он не может…

— Пожалуйста! — Марион вскочила и подошла к нему. — Пожалуйста, ради меня!

— Ну, — пробормотал Питер, — попробую.

* * *

Питер Боутс, как часовой, стоял у края длинного стола, украшенного позолоченной бронзой, напряженно сгибаясь в поясе, когда требовалось перевернуть страницу.

— И здесь, пожалуйста, мистер Кортни.

Великий человек в кресле небрежно подмахнул документ, не взглянув на его содержание и не прерывая разговора с другими модно одетыми людьми, сидевшими за столом.

От Дирка Кортни исходил запах, в котором он щеголял, точно в кавалерийском офицерском плаще, и Питер напрасно старался распознать этот запах. Должно быть, очень дорогой, запах успешного человека… Он принял решение во что бы то ни стало раздобыть себе бутылочку такого одеколона.

— …и здесь, пожалуйста, сэр.

Сейчас, вблизи, он заметил, что волосы у Дирка Кортни блестят, но не смазаны бриллиантином и свободно вьются, переходя в бакенбарды. Питер решил, что сегодня же смоет бриллиантин с головы и отрастит волосы чуть длиннее.

— Это все, мистер Кортни. Копии будут доставлены завтра.

Дирк Кортни кивнул, не глядя на него, и, оттолкнув стул, встал.

— Что ж, джентльмены, — обратился он к остальным за столом, — не будем заставлять женщин ждать.

Все сально рассмеялись, и глаза у них заблестели, как у львов во время кормления.

Питер слышал рассказы о приемах Дирка Кортни в его доме в Грейт-Лонгвуд. Там играли по-крупному, иногда устраивали собачьи бои — двух собак стравливали в яме, и они рвали друг друга на части, — а иногда петушиные, и там всегда бывало много женщин, которых в закрытых машинах привозили из Дурбана или Йоханнесбурга. Городских женщин… при этой мысли Питер ощутил возбуждение. На эти приемы приглашали только известных, влиятельных или богатых людей, а в те уик-энды, когда происходили эти приемы, территорию охраняли отборные громилы из окружения Дирка Кортни.

Иногда Питер мечтал, что и его пригласят на такой прием, он будет сидеть за столом, крытым зеленым сукном, напротив Дирка Кортни и, не вынимая изо рта дорогой сигары, придвигать к себе груду многоцветных фишек или развлекаться среди колышущихся шелков и гладких белых рук; он слышал о танцовщицах, о красотках, которые раздеваются, танцуя под музыку «Семи вуалей», и под рев мужчин завершают танец в чем мать родила.

Питер очнулся, когда Дирк Кортни уже выходил, со смехом и шутками пропускал вперед гостей, сверкая белыми зубами на красивом смуглом лице; рядом с ним стоял слуга, держа наготове пальто, на улице в лимузинах ждали шоферы; все готовы были отправиться в царство разврата, о подробностях жизни которого Питер мог только догадываться.

Он заторопился за Дирком и запинаясь сказал:

— Мистер Кортни, у меня есть личная просьба.

— Пошли, Чарлз. — Дирк Кортни, не взглянув на Питера, с улыбкой положил руку на плечо одному из своих гостей. — Надеюсь, тебе повезет больше, чем в прошлый раз: терпеть не могу отбирать деньги у друзей.

— Жених жениной сестры, — отчаянно продолжал Питер, — пишет книгу о Ледибурге и хотел бы включить в нее ваш рассказ.

— Альфред, поедешь с Чарлзом в первой машине.

Дирк Кортни застегнул пальто, поправил шарф и начал поворачиваться к выходу, слегка хмурясь из-за дерзости Питера.

— Он местный, — Питер от смущения едва не плакал, но упрямо продолжал, — отличился на войне. Возможно, вы помните его деда Джона Андерса.

На лице Дирка появилось странное выражение, и он впервые повернулся к Питеру. Выражение это привело Питера в ужас: он никогда не видел на человеческом лице такой бешеной злобы, такой безжалостной жестокости. Но это выражение мгновенно исчезло. Великий человек улыбнулся. Его улыбка была полна такого очарования и дружелюбия, что Питер ослаб от облегчения.

— Книгу обо мне? — Он по-дружески взял Питера за локоть. — Расскажите-ка об этом молодом человеке. Полагаю, он молод?

— О да, сэр, очень молод.

— Джентльмены. — Дирк Кортни виновато улыбнулся гостям. — Могу я попросить вас отправиться без меня? Я вскоре последую за вами. Комнаты для вас готовы, и, пожалуйста, начинайте развлекаться, не дожидаясь меня.

По-прежнему держа Питера за руку, он провел его назад и усадил в большое кресло у камина.

— А теперь, молодой мастер Боутс, не угодно ли бренди?

Питер в замешательстве смотрел, как он собственными руками — большими сильными руками, поросшими тонкими черными волосками на тыльных сторонах ладоней, с бриллиантом размером с горошину на мизинце — наливает ему бренди.

* * *

Марку казалось, что с каждым шагом на север очертания больших башен Ворот Чаки постепенно меняются; издали они кажутся дымчато-голубыми силуэтами, но постепенно становятся видны отдельные скалы.

Два утеса выглядят почти как зеркальное отражение друг друга, каждый возвышается на тысячу футов и круто обрывается в пропасть, по которой к береговым низовьям Зулуленда устремляется река Бубези; добравшись до низовий, река свыше ста миль петляет среди болот, лагун и мангровых лесов, пока через узкое устье не впадает в океан. Вода в устье убывает и прибывает с приливом, и это дыхание далеко разносит по электрической синеве Мозамбикского течения пятно темной воды, резко контрастирующее с белоснежными песчаными пляжами, которые тянутся на тысячу миль к северу и югу.

Если пройти вверх по течению Бубези, как часто проделывал Марк со стариком, окажешься на широкой равнине под главным откосом. Здесь, среди густых лесов, Бубези соединяется из двух притоков: Белой Бубези, которая цепочкой водопадов низвергается с континентального щита, и Красной Бубези, которая течет с севера вдоль откоса через еще более густые леса и открытые травянистые поляны, пока не образует границу португальской колонии Мозамбик.

Летом, в половодье, этот приток несет намытый в глубинах Мозамбика латерит; он становится кроваво-красным и пульсирует, как живая артерия, вполне оправдывая название Красная Бубези.

Слово «бубези» по-зулусски означает «лев», и действительно, своего первого льва Марк убил на берегу этой реки, в полумиле от слияния притоков.

Был почти полдень, когда Марк добрался до места, где река выходит из глубокого ущелья между воротами. Он потянулся было за часами, чтобы посмотреть, который час, но удержался. Здесь время отмерялось не металлическими стрелками, а величественным ходом солнца и вечной сменой времен года.

Марк сбросил ранец и прислонил винтовку к камню; этот жест казался почти символическим. Вместе с ношей с плеч, казалось, спала и тяжесть с сердца.

Он взглянул на утесы, загородившие от него половину неба, и почувствовал глубокое благоговение; то же самое он чувствовал, когда в Вестминстерском аббатстве смотрел на каменное кружево часовни Генриха VII.

Каменные колонны, высеченные за долгие века ветром, солнцем и водой, обладали тем же тонким изяществом, но одновременно свободой линий, которая не продиктована представлениями человека о красоте. Утесы сплошь поросли лишайником — яркими пятнами красного, желтого и серебристо-серого.

В трещинах и неровностях скальной поверхности растут кривые деревья; на сотни футов выше других деревьев, они деформированы и искалечены капризами природы, будто целым войском искусных японских садовников, специалистов по бонсай; под самыми немыслимыми углами отходят они от скалы, протягивая ветви к солнцу, словно о чем-то моля.

Скала под узкими карнизами потемнела от мочи и испражнений пушистых даманов, которые кишат в каждой трещине и расселине утеса. Даманы рядами сидят на краях карнизов, греют на солнце маленькие жирные тела и смотрят вниз, на крошечную фигуру человека в глубине ущелья. Следя за парящим полетом грифа, Марк увидел, как птица расправила широкие коричневые крылья, ловя восходящие потоки воздуха. Потом она растопырила когти и опустилась в гнездо в ста пятидесяти футах над рекой, аккуратно сложив крылья и сгорбившись в характерной гротескной позе, выставив вперед лысую чешуйчатую голову: после этого птица прошла по краю большого неряшливого гнезда, свитого из веток и прутиков.

Со своего места Марк не видел в гнезде птенцов, но узнавал движения птицы, которая начала отрыгивать куски падали своим малышам. Постепенно Марка, словно мантией, окутало ощущение покоя, и он сел спиной к стволу хинного дерева, неторопливо выбрал сигарету и принялся медленно пускать дым из ноздрей, глядя, как его светло-голубые струйки поднимаются и вьются в ленивом воздухе.

Он подумал о том, что ближайшее человеческое существо в сорока милях от него, а самый близкий белый — вообще в сотне, и эта мысль показалась ему необычно приятной и утешительной.

Он думал о том, какими мелкими и ничтожными кажутся здесь, в этом просторном первобытном мире, человеческие стремления; потом ему пришло в голову, что если бы все люди, даже те, кто никогда не знал иной жизни кроме жизни в переполненных тесных городах, могли бы посидеть здесь, пусть совсем недолго, они вернулись бы к своему существованию очищенными и освеженными, из их отношений отчасти ушла бы злоба, они больше соответствовали бы вечному бытию природы.

Вдруг он ахнул: его раздумья прервал жгучий укус в мягкий участок кожи за ухом, и он хлопнул по этому месту ладонью. Удар оглушил маленькое летающее насекомое, но его панцирь слишком прочен, хотя удар был сильным. Оно с жужжанием упало Марку на колени, и он взял его большим и указательными пальцами и стал с любопытством разглядывать, потому что много лет таких не видел.

Муха цеце чуть крупнее обычной домашней мухи, с более заостренным тельцем и с прозрачными коричневыми крыльями. Спасительница Африки, назвал ее однажды дед, и Марк повторил его слова вслух и пальцами раздавил насекомое. Оно лопнуло, выбросив ярко-красную жидкость цвета выпитой крови. Марк знал, что место укуса вздуется и побагровеет, и все последующие укусы принесут то же самое, пока организм не восстановит иммунитет. Через неделю он перестанет замечать укусы, и они будут причинять меньше неудобств, чем укусы комара. Спасительница Африки, говаривал старик. Эта маленькая сволочь — единственное, что спасло страну от домашних животных, которые заняли бы все территории и пастбища. «Сначала скот, за скотом плуг, а после плуга города и железные дороги, — бубнил старик при свете бивачного костра, прикрыв лицо широкополой шляпой. — Когда-нибудь найдут способ уничтожить эту муху или излечивать сонную болезнь, которую она разносит, — нагана. И Африка, которую мы знаем, исчезнет, парень. — Он выпускал в огонь длинную коричневую струю слюны. — Какой будет Африка без безлюдных мест и без дичи? Коли так, можно жить и в Лондоне». Глядя новым взглядом и с новым пониманием на обступавший его лес, Марк вообразил, каким тот станет без этих маленьких коричневых стражниц: деревья срублены на дрова, пни выкорчеваны, чтобы не мешать пахоте, трава на пастбищах вытоптана скотом, почва истощается от эрозии, реки становятся коричневыми от обилия на этой земле нечистот и пролитой крови…

Дикие животные перебиты — ради мяса и потому, что мешают пастись домашнему скоту.

Для зулусов скот — богатство, так было тысячи лет, и где мог пастись скот, туда они кочевали со своими стадами.

Как ни смешно, у этой глуши был и другой страж, кроме крылатых легионов, и этим стражем был зулус. Чака, великий король зулусов, пришел сюда в незапамятные времена. Никто не знает, когда именно, потому что зулусы не измеряют свой век как белые люди, и у них нет летописей.

Старик рассказал эту историю Марку; говорил он по-зулусски, как подобает в таком случае, а старый слуга-зулус, носивший за ним ружье, слушал и одобрительно кивал или вставлял поправки; изредка он говорил довольно долго, дополняя легенду подробностями.

В те дни здесь жило небольшое племя охотников и собирателей дикого меда; эти люди называли себя иньози — пчела. Это был бедный, но гордый народ, и он не покорился могучему королю и его ненасытной жажде завоеваний и власти.

Перед ордами воинов иньози отступили в природную крепость — на вершину северного утеса. Вспоминая этот рассказ, Марк посмотрел на утес на противоположном берегу реки.

Двенадцать сотен людей: мужчины, женщины, дети — поднялись по единственной узкой, крутой и опасной тропе на вершину; женщины несли на головах запасы пищи. Длинной темной цепочкой двигались они по скальной стене, пока не оказались в убежище. И с вершины вождь и его воины кричали королю дерзости.

Чака одиноко встал под скалой, высокая и гибкая фигура, ужасная и величественная в своей силе и своем гневе.

— Спустись, вождь, и получи королевское благословение; ты останешься вождем под солнцем моей любви.

Вождь улыбнулся и обратился к своим воинам:

— Я слышу лай бабуина.

Их смех отразился от скал.

Король вернулся туда, где длинными рядами стояли десять тысяч его воинов.

Той же ночью Чака отобрал пятьдесят человек, называя каждого по имени. Это были воины с храбрым сердцем, а их слава пугала.

И сказал им король:

— Когда луна зайдет, дети мои, мы поднимемся на утес над рекой. — И он рассмеялся — низко, глухо, и смех этот для многих стал последним звуком, какой они слышали на земле. — Разве не назвал нас этот мудрый вождь бабуинами? Бабуины пройдут там, где не посмеет человек.

Днем старый зулус показал Марку, каким точно маршрутом поднимался король со своими воинами. Потребовался бинокль, чтобы разглядеть щели толщиной в волос и крошечные опоры для пальцев.

Марк содрогнулся, проследив взглядом этот маршрут, и вспомнил, что Чака вел своих воинов без страховки в кромешной тьме после захода луны и каждый воин нес на спине щит и копье с широким наконечником.

Шестнадцать воинов при подъеме сорвались вниз, но так велико было мужество отобранных Чакой людей, что никто не издал ни звука во время ужасного падения в темноте, даже шепот не насторожил часовых иньози прежде тишайшего глухого удара тела о скалы внизу в ущелье.

На рассвете, пока его воины отвлекали иньози нападением на тропу, Чака перебрался через край утеса, перестроил оставшихся воинов, и тридцать пять человек обрушились на тысячу, каждый удар большого копья вспарывал тело от груди до спины, а когда воин вытаскивал копье, бил фонтан алой крови.

— Нги дла! Я поел! — ревели король и его люди, и большинство иньози предпочли броситься с утеса, чем посмотреть в лицо гневу Чаки. А тем, кто не решался прыгать, помогли.

Чака обеими руками легко поднял над головой вырывающегося вождя иньози.

— Если я бабуин, то ты воробей! — свирепо захохотал он. — Лети, воробышек, лети!

И швырнул его в пропасть.

Не пощадили даже женщин и детей, ибо среди шестнадцати воинов, упавших с утеса, были те, кого любил Чака.

Старый оруженосец порылся в осыпи под утесом и показал Марку на ладони старую кость, которая могла быть человеческой.

После победы на вершине Чака приказал устроить большую охоту в бассейне двух рек.

Десять тысяч воинов гнали дичь, охота продолжалась четыре дня. Говорят, только король своими руками убил двести буйволов. Ему так понравилась эта охота, что он издал приказ: «Это королевские охотничьи угодья, никто, кроме короля, не смеет здесь охотиться. От утесов, с которых Чака сбросил иньози, на восток до самых горных вершин, на юг и север, сколько может пробежать человек за день, ночь и еще один день, вся земля — только для королевской охоты. Пусть все услышат эти слова, пусть все дрожат и повинуются». Чака приказал ста воинам под началом своего старого ундуны охранять землю и присвоил старику звание хранителя королевской охоты; много раз возвращался сюда Чака — возможно, для того чтобы вдохнуть покой и очарование этой земли и усмирить свою израненную жгучим стремлением к власти душу. Он охотился здесь даже в период мрачного безумия, охватившего его после смерти матери — Нанди Доброй. Он охотился здесь ежегодно, пока не умер под лезвиями ассегаев своих братьев.

Около столетия спустя законодательное собрание Наталя, заседая в сотнях миль от утесов Ворот Чаки, повторило указ короля и провозгласило этот район закрытым для охоты и разграбления, но территорию охраняли вовсе не так хорошо, как при старом короле. Здесь много лет беспрепятственно орудовали браконьеры с луками и стрелами, ловушками и западнями, с копьями и собачьими сворами и с современным мощным огнестрельным оружием.

Может быть, очень скоро, как и предсказывал дед, будет найдено средство от наганы или для уничтожения мухи цеце. Закон будет пересмотрен, земли заполнятся стадами скота и будут отданы во власть блестящих ножей плуга. От этой мысли в животе у Марка что-то заныло, пришлось встать и походить по осыпи, чтобы это ощущение прошло.

Старик всегда держался своих привычек, даже в одежде и в повседневных делах. И когда проходил знакомой дорогой или возвращался куда-нибудь, всегда разбивал лагерь в одном и том же месте.

Марк сразу отправился к такому месту у слияния двух рек, где наводнения образовали крутой берег, над которым находилось возвышенное плато под защитой рощи диких фиговых деревьев со стволами толщиной с колонну Нельсона на Трафальгарской площади. Здесь в прохладной зеленой тени жужжали насекомые и ворковали голуби.

Камни для бивачного костра на месте, но немного разбросаны и почернели от сажи. Марк собрал их и уложил правильно.

Много дров: засохшие и упавшие деревья и ветки, выше по берегу грудами лежит принесенный наводнениями плавник.

Марк набрал в реке чистой воды, поставил на огонь котелок, чтобы вскипятить чай, потом из бокового кармана ранца достал стопку документов, присланных Марион, перевязанных и уже слегка обтрепавшихся.

Показания свидетелей на коронерском дознании, предпринятом для выяснения обстоятельств смерти ДЖОНА АНДЕРСА, ЭСКВАЙРА, владельца фермы АНДЕРСЛЕНД в Ледибургском округе.

Марион Литтлджон старательно перепечатала документы во время обеденных перерывов, и по многочисленным исправлениям и надпечаткам было очевидно, что она плохо владеет машинописью.

Марк столько раз читал эти показания, что мог цитировать их наизусть вплоть до незначительных реплик судьи.

Мистер Грейлинг (ст.): Мы разбили лагерь у реки Бубези, судья. Магистрат (мировой судья): Я не судья, сэр. Правильное обращение — ваша милость.

Но сейчас Марк стал читать с самого начала, старательно отыскивая хоть какую-то зацепку, которую мог пропустить в прошлые разы.

Магистрат: Свидетель, называйте погибшего «погибшим», а не стариком.

Мистер Грейлинг (ст.): Простите, ваша милость. Погибший вышел из лагеря рано утром в понедельник. Сказал, что пойдет вдоль хребта поискать куду. Перед обедом мы услышали выстрел, и мой парень, Корнелиус, сказал: «Похоже, старик подстрелил одного…» Прошу прощения, я имел в виду «погибший».

Магистрат: Вы еще были в лагере в то время?

Мистер Грейлинг (ст.): Да, ваша милость, мы нарезали и развешивали билтонг, в тот день мы из лагеря не выходили.

Марк хорошо представлял, как разделывают тушу. Сырое красное мясо разрезают на длинные полосы, окунают в ведра с рассолом и развешивают на ветвях. Он много раз наблюдал такую картину. Когда мясо высыхает и превращается в черные бруски, похожие на жевательный табак, его упаковывают в мешки и перевозят на вьючных мулах. Высыхая, мясо теряет три четверти веса, а получившийся в результате билтонг высоко ценится во всей Африке и пользуется таким спросом, что заготовка его очень выгодна.

Магистрат: Когда вас стало тревожить отсутствие погибшего?

Мистер Грейлинг (ст.): Ну, в тот вечер он в лагерь не вернулся. Но мы не тревожились. Он мог выслеживать добычу и заночевать на дереве.

Дальше документ содержал заявление:

Мистер Грейлинг (ст.): Ну, в конце концов мы нашли его, только на четвертый день. Ассфогельс, прошу прощения, стервятники подсказали нам, где искать. Он пытался подняться на откос в трудном месте. Мы нашли, где он поскользнулся, ружье лежало под ним. Должно быть, этот выстрел мы и слышали. Мы похоронили его там же, понимаете, нести нельзя было, солнце и птицы… Но мы поставили крест, я сам его вырезал, и я сказал подобающие христианину слова.

Марк сложил рукопись и снова спрятал в карман ранца. Чай закипел, и он добавил в него консервированного молока и коричневого сахара.

Дуя на чашку, чтобы остудить чай, и потом прихлебывая сладкую жидкость, он обдумывал прочитанное. Крутой скальный откос, трудный подъем в пределах слышимости выстрела от того места, где он сидит… груда камней, возможно, с деревянным крестом, который давно могли сожрать термиты.

В его распоряжении месяц, но он сомневался, что этого времени ему хватит. При таких скудных указаниях поиск может затянуться на годы, если не вмешается счастливый случай.

Но даже если повезет, он не знал, что будет делать дальше. Прежде всего нужно найти, где похоронили старика. Отыскав могилу деда, он будет знать, что делать.

Вначале Марк принялся обходить хребты и скалы южного берега. Десять дней он непрерывно поднимался и спускался по рваному краю водоема, идти против зерен природной геологической формации было трудно, и к концу этого срока Марк стал худым, как борзая, а руки и ноги у него подрумянились на солнце, как хлеб в печи, подбородок же покрылся темной жесткой щетиной. Штанины изодрала жесткая трава с острыми, как бритва, краями, а также шипы кустов, остроумно названых «держи-дерево»; все это очень затрудняло продвижение.

В бассейне реки в изобилии водились птицы, и даже в жаркий полдень воздух звенел от их криков, от печального мелодичного свиста лесного голубя или пронзительного клекота белокрылого коршуна-рыболова, кружившего высоко над головой. Ранним утром и в прохладные вечера буш оживал, расцвеченный мельканием пестрых перьев: алой грудки прекрасной нарины трогон, названной одним из путешественников прежних лет именем готтентотской красавицы, металлических вспышек оперения птицы сури, когда она зависает над цветами буйволовых вьюнков, маленьких пестрых дятлов, которые яростно стучат белыми головами, увенчанными красными кардинальскими шапочками, а у реки чернели длинные хвостовые перья бархатных ткачей. Все это облегчало долгие часы поиска, и сотни раз в день Марк останавливался, очарованный, чтобы несколько драгоценных мгновений разглядывать окружающее.

А вот крупных животных он видел редко, хотя следы их пребывания находил. Большие блестящие шары помета куду были рассеяны на тайных тропах этих антилоп в лесу; высохшие испражнения леопарда с торчащей из них шерстью бабуинов — следами последнего убийства; там и сям большие развороченные груды помета белых носорогов, целые горы, накопившиеся за долгие годы, потому что эти загадочные существа ежедневно возвращаются, чтобы испражняться в одном и том же месте. Остановившись у груды такого помета, Марк улыбнулся, вспомнив, как дед объяснял, отчего носороги так боятся дикобразов и почему всегда разбрасывают свой помет.

Однажды, давным-давно, носорог взял у дикобраза иглу взаймы, чтобы зашить шкуру, порванную шипами колючего кустарника. Когда работа была закончена, носорог, держа иглу в зубах, принялся восхищаться ею и нечаянно проглотил.

Конечно, он тут же убежал, чтобы спастись от мести дикобраза, и теперь всегда разбрасывает свой помет, надеясь отыскать проглоченную иглу.

Старик на радость мальчику знал сотни таких рассказов, и Марк снова ощутил свою близость к нему: его решимость найти могилу деда окрепла, он перевесил винтовку на другое плечо и начал подъем на очередной хребет.

На десятый день, отдыхая в густой тени на краю поляны, поросшей золотой травой, он впервые увидел крупную дичь.

На дальнем краю поляны появилось небольшое стадо изящных светло-коричневых антилоп импала, которое возглавляли три внушительных самца. Животные осторожно паслись, каждые несколько секунд застывая в полной неподвижности; только их большие, похожие на совок уши двигались, когда они прислушивались, нет ли опасности, и, принюхиваясь, беззвучно дергались их черные носы.

У Марка кончилось мясо. Накануне он съел последний кусок говядины; винтовку он прихватил именно для того, чтобы разнообразить свою диету из проса, но сейчас ему не хотелось стрелять; мальчишкой он никогда не испытывал такого нежелания. Впервые он видел перед собой не только мясо, но редкую и необычную красоту.

Самцы медленно шли по поляне. Они прошли всего в ста шагах от того места, где молча сидел Марк, и светлыми тенями исчезли в колючих кустах. Дальше двигались самки, рядом с ними бежали телята, а в самом хвосте стада шла полувзрослая самка с поврежденной ногой. Животное не наступало этой ногой на землю, и было ясно, что ему трудно держаться наравне со стадом. Самка сильно исхудала, под шкурой проступали ребра и хребет, а шерсть потеряла здоровый блеск. Марк повернул свою П-14, и треск выстрела отразился от утесов за рекой и вспугнул стаю белоголовых уток; утки поднялись в воздух и улетели.

Марк наклонился к лежащей самке и коснулся длинных ресниц над темными, полными слез глазами.

Животное не моргнуло, проверка на признаки жизни была лишь данью привычке. Марк знал, что попал в сердце. Антилопа умерла мгновенно. «Всегда проверяй. — Опять урок старика. — Перси Янг подтвердил бы, кабы не уселся на только что убитого льва и не вздумал покурить. Тут лев и ожил. Поэтому Перси сам тебе не расскажет».

Марк перевернул тушу и принялся разглядывать заднюю ногу. Проволочная ловушка почти перерезала ее, рассекла сухожилия и плоть и столкнулась с костью, когда животное вырывалось из западни.

Под разрезом плоть загнила, от нее исходил тошнотворный запах, привлекавший целые полчища черных мух.

Марк сделал мелкий надрез, чтобы не задеть кишки. Брюхо раскрылось, как сумка. Ловкими движениями хирурга он вырезал анус и вагину, одним движением извлек мочевой пузырь, кишечник и желудок. Вырезал из массы внутренностей пурпурную печень, отрезал и бросил в сторону желчный пузырь. Зажаренная на огне печень — настоящее лакомство. Он отрезал прогнившую зловонную заднюю ногу, потом тщательно, досуха вытер травой брюшную полость и вырезал полоски кожи на шее.

Прихватив тушу за эти полоски, Марк поднял ее и оттащил в лагерь. Теперь, когда он срежет мясо, засолит его и высушит, ему хватит на весь срок. Полоски мяса он повесил на ветки фигового дерева, повыше, чтобы уберечь от стервятников, которые днем, в его отсутствие, обязательно навестят лагерь. И только когда закончил работу и сидел с чашкой, от которой валил пар, в руках, он подумал о проволоке, искалечившей самку импалы.

Он почувствовал гнев на того, кто поставил эту ловушку, а потом подумал: зачем сердиться на одного этого человека, когда ему десятки раз встречались старые заброшенные лагеря белых охотников? И всегда там же валялись кости и груды старых, изъеденных червями рогов.

Тот, кто поставил западню, очевидно, чернокожий, и ему больше необходимо охотиться, чем тем, кто приходит, чтобы высушить и продать мясо.

Думая об этом, Марк почувствовал, что впадает в уныние. Даже за те короткие несколько лет, которые прошли с тех пор, как он впервые побывал в этих диких местах, дичи заметно поубавилось. Скоро ее совсем не станет, говорил старик. Грядет великая пустота. Марк сидел у костра, глубоко опечаленный неизбежным. Ни одно животное не может соперничать с человеком, и он снова вспомнил старика. «Одни говорят — лев, другие — леопард. Но поверь мне, мой мальчик, когда человек смотрит в зеркало, он видит самого опасного и безжалостного убийцу на всей земле».

* * *

Арена напоминала углубленный в землю резервуар для воды. Пятьдесят футов в диаметре и десять в глубину, абсолютно круглая, дно покрыто ровным цементом.

Круглые стены выбелены до сверкающей чистоты, дно посыпано аккуратно разровненным чистым речным песком.

Вокруг высажены сосны, закрывающие резервуар. Весь участок окружает ограда из колючей проволоки. Этим вечером у входа дежурят два охранника, неразговорчивые люди, проверяющие гостей, которых машины подвозят из большого дома.

Сорок восемь мужчин и женщин возбужденным, смеющимся потоком входили в ворота и шли по тропе между соснами туда, где уже была ярко освещена фонарями «Петромакс»[12] на столбах яма.

Гостей вел Дирк Кортни. На нем были черные габардиновые брюки для верховой езды и блестящие сапоги до колена, а белая рубашка, распахнутая почти до пупа, обнажала твердые мышцы и черные вьющиеся волосы на груди. Рукава рубашки закрывали руки до самых запястий. Из одного угла рта в другой Дирк перекатывал черную сигару, не притрагиваясь к ней, потому что обнимал за талию двух женщин, молодых женщин с дерзкими глазами и накрашенными ртами.

Собаки услышали их приближение и залаяли, бросаясь на решетку своих клеток, в истерике от возбуждения, пытаясь через прутья добраться друг до друга, рыча и истекая слюной, а псари криками старались утихомирить их.

Зрители, окружив круглый парапет ямы, перевешивались через него. Безжалостный свет ламп «Петромакс» обнажал все эмоции, все мрачные признаки жажды крови и садистского предвкушения, отчего на лицах женщин появлялась лихорадочная краска, в глазах мужчин — алчный блеск, смех звучал пронзительно, а жесты делались размашистыми и широкими.

Во время первых предварительных схваток маленькая темноволосая девушка рядом с Дирком вскрикивала и дергалась, прижимая ко рту кулаки, радостно стонала и ахала в упоении ужаса. Один раз она отвернулась и зарылась лицом в грудь Дирка, прижалась к нему всем дрожащим телом. Дирк рассмеялся и обнял ее за талию. Во время убийства девушка закричала вместе со всеми и прогнула спину; Дирк поднял ее — она всхлипывала, задыхаясь, — и отнес к столику с закусками; там стояли серебряные ведерки с шампанским и лежали груды сэндвичей из темного хлеба с копченым лососем.

Чарлз прошел туда, где, держа на коленях девушку, сидел Дирк; окруженный толпой прихлебателей в дорогих костюмах, радостных и смеющихся, он поил ее шампанским из хрустального бокала. Все, сгорая от нетерпения, ждали заключительного боя, в котором должны были встретиться собака Дирка Чака и пес Чарлза Кайзер.

— У меня дурное предчувствие, Дирк, — сказал Чарлз. — Мне сообщили, что ваша собака похудела на десять фунтов.

— Этой вашей дворняжке, Чарлз, понадобится каждый фунт веса, так что приберегите свои опасения на будущее: они определенно будут нелишними.

Неожиданно девушка наскучила Дирку, и он небрежно столкнул ее с колен, так что она едва не упала. Расстроенная, она поправила платье, надула губки и, поняв, что Дирк уже забыл о ней, ушла.

— Сюда. — Дирк показал на стул рядом с собой. — Садитесь, Чарлз, старина, и поговорим о ваших проблемах.

Вокруг собрались зрители, все внимательно слушали Дирка и подобострастно смеялись каждой его шутке.

— Моя проблема в том, что я хотел бы сделать небольшую ставку на этот бой, но мне кажется неспортивным ставить против такой легкой собаки, как ваша.

Чарлз улыбнулся и шелковым носовым платком вытер мокрое лицо; этим летним вечером он сильно потел от шампанского, возбуждения и жары.

— Мы все знаем, что вы зарабатываете, делая ставки только на верный выигрыш. — Чарлз был крупным брокером в Витватерсранде. — Выражение столь благородных чувств делает вам честь.

Дирк со снисходительной улыбкой потрепал Чарлза по плечу концом хлыста, и улыбка Чарлза стала волчьей.

— Значит, вы пойдете мне навстречу? — спросил он, кивая и подмигивая собственным прихлебателям в толпе. — Равные ставки?

— Конечно, любые.

— Моя собака Кайзер против вашего Чаки, бой до смерти. Равные ставки, сумма… — Чарлз помолчал и посмотрел на женщин, приглаживая небольшие седеющие усики и оттягивая момент. — Тысяча фунтов золотом.

В толпе заахали, послышались восклицания, кое-кто зааплодировал.

— Нет! Нет! — Дирк Кортни протестующе поднял руки. — Не тысяча!

Слушатели заохали, клака Дирка была шокирована. Так уронить свой престиж!

— Что, — спросил Чарлз, — кишка тонка? Тогда назовите свою ставку, старина.

— М-м… давайте играть серьезно. Скажем, десять тысяч золотом.

И Дирк вновь потрепал собеседника по плечу. Улыбка на лице Чарлза застыла. Краска отхлынула от щек, лицо стало землистым, отечным. Маленькие проницательные глаза быстро обежали круг смеющихся, аплодирующих зрителей, словно в поисках спасения, и медленно, неохотно вернулись к Дирку. Чарлз хотел что-то сказать, но его голос дрогнул и сорвался, как у подростка.

— Как прикажете вас понимать? — с подчеркнутой вежливостью поинтересовался Дирк.

Не доверяя больше голосу, Чарлз резко кивнул и постарался вернуть на лицо улыбку, но она получилась кривой и напряженной.

* * *

Спускаясь по лесенке на дно арены, Дирк нес свою собаку под правой рукой, наслаждаясь ощущением жесткого упругого тела, легко удерживая вес в пятьдесят фунтов.

Каждая мышца собаки была напряжена, и Дирку передавалось это напряжение мышц и сухожилий, лапы собаки мелко дрожали, из пасти вырывалось низкое рычание, сотрясавшее все тело.

Дирк опустил собаку на разровненный песок, надежно обернув поводок вокруг левого запястья. Едва лапы собаки коснулись песка, она рванулась вперед и так резко натянула поводок, что Дирк едва удержался на ногах.

— Фу, сволочь! — крикнул он и оттащил собаку назад.

На другой стороне арены Чарлз со своим псарем удерживали Кайзера, и им потребовались все силы — пес был большой, черный, как сатана, только на груди и вокруг глаз рыжевато-коричневые пятна, наследие какого-то прадедушки-добермана.

Чака увидел его и стал рваться с поводка еще яростнее, а рычание напоминало треск рвущегося в бурю брезента.

Хронометрист с парапета крикнул, перекрывая голоса возбужденных зрителей:

— Джентльмены, раззадорьте их!

Владельцы подзадоривали собак криками: «Хватай его, Кайзер!», «Фас, мальчик!», «Убей! Убей!», но держали поводки обеими руками, доводя псов до безумия.

Доберман рвался с короткого поводка, для борцового пса у него были чересчур длинные ноги и широкие плечи, спина полого опускалась к заду. Однако это искупали сильные зубы и мощная хватка; схватив за горло, такой пес способен убить. К тому же он быстр, стремительно прыгает, натягивая поводок, лает и тянет вперед длинную, почти змеиную шею. Чака не лает, но его бочкообразная грудь дрожит от низкого рычания, и он прочно стоит на коротких лапах. Тяжелый, коренастый пес — Чака потомок тщательно отобранных бультерьера и мастифа, шерсть у него жесткая, золотисто-черная.

Короткая и толстая, как у гадюки, голова; когда он рычит, верхняя губа поднимается, обнажая длинные желтые клыки и темно-розовые десны. Он смотрит на другую собаку желтыми глазами леопарда.

— Стравите их! Стравите! — требуют зрители, и хозяева собак, постепенно отпуская поводки, начинают сводить псов, нацеливая, готовя к схватке.

Дирк достал из кармана маленький металлический предмет и опустился перед собакой на колени. Чака мгновенно набросился на него, но толстый намордник остановил его клыки. Слюна пса вспенилась и закапала безупречно белую рубашку Дирка.

Дирк протянул руку, вонзил острие в тело собаки и сделал мелкий надрез в районе яичек, достаточный, чтобы рассечь кожу и извлечь каплю крови; рычание собаки изменилось, стало выше, она заметалась, и Дирк снова стал натравливать ее, доводя до бешеного гнева. Чака наконец залаял; это были почти безумные звуки, вырывавшиеся из напряженного горла.

— Готов спускать! — крикнул Дирк, с трудом удерживая пса.

— Я тоже! — отозвался с противоположной стороны Чарлз, скользя пятками по песку: Кайзер тащил его вперед.

— Спускайте! — крикнул хронометрист, и мужчины одновременно сорвали с псов намордники, сняли поводки и усеянные шипами ошейники; собаки оказались на свободе и без защиты.

Чарлз повернулся и торопливо выбрался из ямы, но Дирк еще несколько секунд ждал, не желая упустить ни секунды из столкновения собак.

Доберман продемонстрировал свою скорость — пронесся по арене и встретил Чаку на его территории; он бежал, перебирая длинными ногами, наклонившись вперед, так что покатая спина распрямилась во время бега.

Он цапнул Чаку за голову, ударом белоснежных зубов разорвал кожу под одним глазом, но не вцепился в нее.

Чака тоже не вцепился в противника; в момент соприкосновения он повернулся и, используя плечо и силу своего приземистого тела, лишил более крупную собаку равновесия, прервав нападение. Кайзер перевернулся бы, но его удержала и спасла стена ямы, потому что Чака едва не впился в него смертельной хваткой.

Кайзер, однако, устоял и, быстро переместив центр тяжести, восстановил равновесие; он попробовал вцепиться в морду Чаки, но промахнулся — пятнистая собака увернулась; Кайзеру удалось только разорвать противнику ухо — несколько капель темной крови упало на песок.

Кровь текла по морде Чаки от глаза до уха; он опять наскочил на Кайзера плечом, вложив в это всю силу.

Более крупная собака отскочила, приседая, чтобы встретить удар плечом, и кинулась вперед, чтобы схватить противника, но толпа завопила, заметив ее ошибку.

— Вали его! Вали! — орал Чарлз с потемневшим, как перезрелая слива, лицом: его собака ухватила толстые складки свисающей кожи за плечом Чаки и с ворчанием рвала ее.

— Фас, Чака! Фас! — кричал Дирк, легко балансируя на парапете. — Твоя очередь, мальчик!

Стиснув челюсти, доберман слишком высоко поднимал голову, его шея и голова оставались неуравновешенными. Он продолжал терзать кожу противника, но та тянулась, как резиновая, не позволяя по-настоящему ухватиться, использовать вес тела и свалить пятнистого терьера.

Меньшая собака, казалось, не чувствует укусов, хотя Кайзер порвал небольшую артерию и фонтан крови заблестел в свете фонарей, как розовое перо фламинго.

— Вали его! — снова натужно закричал Чарлз, стискивая кулаки; с его подбородка капал пот.

— За брюхо его! За брюхо! — призывал Дирк, и его собака прорвалась под грудь доберману, приподняв его, так что передние лапы Кайзера оторвались от земли; Чака широко раскрыл пасть и вонзил клыки в голую блестящую темную кожу ниже ребер.

Доберман завизжал, разжал челюсти и резко дернулся. Клыки Чаки разорвали ему брюхо, и в разрыве показались влажные лиловые кишки, но попытка терьера впиться в горло не удалась — ощеренные собаки стукнулись зубами, развернулись и стали кружить.

Теперь головы обеих превратились в кровавые маски, глаза быстро моргали, потому что их заливала кровь из ран, шерсть на мордах слиплась от черной крови, кровь заполнила пасти и окрасила зубы в розовый цвет, она текла из углов челюстей, и пена на мордах тоже порозовела.

Они сталкивались еще дважды, и всякий раз столкновение начинала меньшая собака, Чака, но всякий раз доберман уворачивался от прямого удара в грудь; инстинкт подсказывал Чаке, что надо непременно вцепиться в горло.

Чака при этом был дважды ранен, зубы противника разорвали его кожу и проникли в тело до кости, так что когда во время следующего нападения он промахнулся и врезался в стену, на выбеленной стене появилась широкая полоса крови.

Доберман сгорбился от раны в животе; он выгнул спину от боли, однако не утратил проворства и гибкости и не пытался больше ухватить и держать противника, но наносил глубокие раны и, как опытный боксер, удерживал противника на дистанции.

Чака терял слишком много крови; кружа по арене, он впервые вывалил язык, закапала окрашенная кровью слюна, и Дирк выругался, увидев этот признак слабости и неминуемого поражения.

Крупный доберман опять напал; ухватившись за кожу на горле и разорвав ее, он нанес новую рану, и терьер начал слабеть. Но Чака успел резко повернуться и снова вцепиться в брюхо. На этот раз ему повезло: он ухватился за свисающие из открытой раны кишки.

Терьер мгновенно застыл, напрягая задние ноги, изогнув шею, опустив голову и удерживая захват. Инерция атаки пронесла добермана вперед, и его кишки вытянулись длинной, тонкой, блестящей в свете фонарей лентой; женщины закричали от радостного волнения, мужчины завопили.

Чака зашел сзади, по-прежнему держа в зубах скользкие розовые трубки, свисающие из брюшной полости, и упираясь задними ногами в песок арены; доберман потерял равновесие; терьер бросился вперед, ударил грудью, подбросил противника в воздух, и Кайзер плюхнулся на спину, визжа и дергая лапами.

Последующие действия Чаки, продиктованные инстинктом, были естественны для его породы и стремительны, как укус гадюки: он мертвой хваткой вцепился в горло противнику, глубоко всадил зубы, пользуясь силой массивных челюстей, он продвигал вперед голову и продолжал давить, пока его зубы не добрались до дыхательного горла Кайзера.

Дирк Кортни легко спрыгнул вниз с парапета; его смех звучал неестественно высоко, лицо потемнело от прилива крови; он оттащил свою собаку и носком ботинка отбросил добермана.

— Чистая победа? — рассмеялся он, глядя на Чарлза. Тот несколько мгновений свирепо смотрел на него, потом пожал плечами, признавая поражение, и отвернулся.

* * *

Дики Лэнком положил микрофон телефона на стол прямо перед собой, наушник висел у него на щеке, прижатый плечом; Дики чистил ногти карманным ножом с золотой рукоятью.

— Ну что я могу сказать, старушка… только одно — я в отчаянии, но ведь тетя Гортензия была богата, как тот парень, что все превращал в золото. Мидас? Или его звали Крез, уж и не помню. Я ведь не могу не пойти на ее похороны, понимаешь? Не понимаешь? — драматично вздохнул он, возвращая нож в карман жилета и роясь в записной книжке в поисках номера другой девушки.

— Нет, старушка, как ты можешь так говорить? Ты уверена? Наверно, это была моя сестра.

Заканчивалось утро субботы, и помещение «Наталь моторс» находилось в полном распоряжении Дики. Он как раз договаривался о том, как проведет уик-энд, прежде чем закрыть контору, и теперь убеждался в справедливости чьего-то изречения: лошадей на переправе не меняют.

Вдруг его отвлек звук шагов по мраморному полу демонстрационного зала, и он повернулся в кресле, чтобы выглянуть за дверь своего кабинета.

Невозможно было не узнать высокую фигуру вошедшего с улицы, эти широкие плечи и выпяченный подбородок, выставленную вперед бороду, блеск орлиных глаз.

— Господи, спаси и помилуй! — виновато выдохнул Дики; его словно ударили в живот. — Генерал Кортни!

Он выпустил наушник, который повис на проводе, а сам тихонько соскользнул с кресла, заполз под стол и поджал колени к подбородку.

Он представлял себе, зачем явился генерал Кортни. Лично обсудить оскорбление, нанесенное его дочери, а Дики Лэнком был достаточно наслышан о характере генерала, чтобы не гнаться за участием в этом обсуждении.

Теперь он прислушивался, как ночное животное ждет подкрадывающегося леопарда, пригнув голову и затаив дыхание, чтобы не выдать свое убежище.

Микрофон свисал на проводе, и из него все еще несся визгливый голос рассерженной женщины. Не выходя из укрытия, Дики постарался схватить наушник и убрать звук, но чуть-чуть не дотянулся.

— Дики Лэнком, я знаю, что ты здесь, — пищал женский голос, и Дики продвинулся вперед на дюйм.

В поле зрения Дики появилась рука величиной с лапу самца гориллы, взяла наушник и вложила в пальцы Дики.

— Позвольте мне, — произнес низкий серьезный голос откуда-то из-за стола.

— Спасибо, сэр, — прошептал Дики, пытаясь привлекать к себе как можно меньше внимания. Поскольку ничего другого не оставалась, он стал с уважительным видом слушать, что говорят в наушник.

— Не прикидывайся, будто не слушаешь, — продолжал женский голос. — Я все знаю о тебе и об этой белобрысой девчонке.

— Думаю, вам понадобится и это, — послышался сверху глубокий бас. Рука проникла в его убежище и протянула микрофон.

— Спасибо, сэр, — снова прошептал Дики, не вполне понимая, какое из испытываемых им чувств сильнее: унижение или ужас.

Он откашлялся и прохрипел в телефон:

— Дорогая, мне пора. У меня необычайно важный клиент.

Он надеялся, что эта лесть смягчит его участь в предстоящем испытании. Дики дал отбой и на четвереньках выполз из укрытия.

— Генерал Кортни! — он отряхнул костюм, поправил волосы, возвращая себе достоинство и улыбку продавца. — Большая честь для нас.

— Надеюсь, я не помешал вашему важному разговору.

Лишь легкий блеск глаз генерала под тяжелыми бровями выдавал насмешку.

— Ни в коем случае, — заверил Дики. — Я просто… — Он лихорадочно оглядывался в поисках вдохновения. — Я просто медитировал.

— Ага! — кивнул Шон Кортни. — Это, конечно, все объясняет.

— Чем могу быть полезен, генерал? — торопливо продолжал Дики.

— Я хотел расспросить о вашем молодом продавце Марке Андерсе.

Дики снова словно оглоушили.

— Не беспокойтесь, генерал, я сам его уволил! — выпалил он. — Но вначале страшно разругал. Уж не сомневайтесь! — Брови генерала сошлись над переносицей, а лоб приобрел сходство с изрезанным пустынным ландшафтом, и Дики перепугался. — Будьте уверены, генерал, он не получит работу нигде в городе. Я уже всем сообщил. У него черная метка. Он тут нам все изгадил.

— О чем вы говорите? — прогремел генерал, как проснувшийся вулкан.

— Одного вашего слова, сэр, было достаточно.

Ладони Дики стали мокрыми от пота и холодными.

— Моего слова? — Гром стал оглушительным, и Дики почувствовал себя крестьянином, со страхом глядящим на склоны Везувия. — Какое я имею к этому отношение?

— Ваша дочь, — задыхаясь, объяснил Дики, — я о том, как он поступил с вашей дочерью.

— С моей дочерью? — Громовой голос упал почти до шепота, но одновременно стал холодным и напряженным. И это было страшнее, чем предшествующий повышенный тон. — Он приставал к моей дочери?

— О Боже, нет, — слабо простонал Дики. — Ни один из наших служащих не посмеет и пальцем дотронуться до мисс Бури.

— Что случилось? Расскажите все как есть.

— Он надерзил вашей дочери. Я думал, вы знаете.

— Надерзил? А что именно он сказал?

— Сказал, что она не умеет вести себя как леди. Она ведь пожаловалась вам?

Дики с трудом сглотнул, и грозное лицо генерала смягчилось. Теперь генерал был удивлен и как будто озадачен.

— Боже! Он так сказал Буре? А что еще?

— Что нужно говорить «пожалуйста», когда приказываешь. — Дики не мог смотреть в глаза генералу и опустил голову. — Простите, сэр.

Генерал издал странный сдавленный звук, и Дики быстро отступил, готовый защищаться.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что генерал борется со смехом. Приступы хохота сотрясали его грудь, и наконец он закинул голову и откровенно засмеялся.

Ослабев от облегчения, Дики сдержанно и осторожно захихикал из сочувствия к генералу.

— Это не смешно, парень, — взревел генерал, и Дики мгновенно посерьезнел. — Вы проштрафились! Как можно осуждать человека из-за каприза ребенка?

Дики потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что под ребенком имелась в виду великолепная своевольная красавица, звезда высшего общества Дурбана.

— Я так понял, что приказ исходит от вас, — пролепетал Дики.

— От меня? — Смех внезапно прекратился, и генерал вытер глаза. — Вы сочли, что я способен раздавить человека за то, что ему хватило смелости не потакать капризу моей дочери? Вы так обо мне подумали?

— Да, — жалобно ответил Дики. Потом быстро сказал: — Нет! — И безнадежно добавил: — Я не знал, сэр.

Шон Кортни достал из кармана конверт и некоторое время задумчиво смотрел на него.

— Андерс, как и вы, считал, что я виноват в его увольнении?

— Да, сэр.

— Вы можете с ним связаться? Увидите его еще?

Дики поколебался, потом набрался храбрости и сказал:

— Я пообещал через месяц, когда все забудут о его увольнении, генерал, снова взять его на работу. Как и вы, я не считаю, что его поступок заслуживает наказания.

Шон Кортни как-то по-новому посмотрел на него и едва заметно улыбнулся.

— Когда снова увидите Марка Андерса, расскажите ему о нашем разговоре и отдайте этот конверт.

Дики взял конверт, генерал повернулся, и Дики услышал, как он мрачно сказал:

— А теперь займемся мадемуазель Бурей.

И Дики сразу пожалел барышню.

* * *

В субботу, почти в полдень, Ронни Пай уселся на заднее сиденье лимузина, торжественный, как могильщик в катафалке, с таким же мрачным выражением на лице. На нем был темно-серый костюм-тройка и сорочка с высоким крахмальным воротничком с отогнутыми уголками; на тонком носу с горбинкой блестели очки в золотой оправе.

Шофер проехал по Главной улице и свернул на длинную прямую дорогу, ведущую к белым строениям Грейт-Лонгвуда в нижней части откоса. Дорога с обеих сторон обсажена саговником — растениями с листьями вроде пальмовых, и с золотистыми плодами вроде сосновых шишек, размером с бочонок; эти плоды размещаются в розетке изящных ветвей; некоторым растениям не меньше двухсот лет. Садовники Дирка Кортни прочесали всю местность на сотни миль вокруг во всех направлениях, чтобы отыскать их, выкапывали, подбирая по размерам, и пересаживали сюда.

Подъездная дорога разровнена и увлажнена, чтобы не пылила, перед домом стоят двадцать или тридцать дорогих автомобилей.

— Ждите здесь, — распорядился Ронни Пай, — я скоро вернусь.

Выходя из машины, он посмотрел на элегантный фасад. Дом был точной копией исторического здания — дома Симона ван дер Штеля, первого губернатора Мыса Доброй Надежды; этот дом все еще стоит в Констанции. Дирк Кортни заставил своих архитекторов точно измерить и воспроизвести все помещения дома, каждую его арку и каждый карниз. Обошлось это наверняка невероятно дорого.

В прихожей Ронни Пай остановился и нетерпеливо осмотрелся. Никто его не встречал, хотя его специально пригласили — возможно, лучше сказать, вызвали — на полдень.

В доме бурлила жизнь: из глубины доносились женские разговоры и звонкий смех, а где-то поближе раздавались низкие мужские голоса, хриплые от выпитого, и взрывы громкого хохота.

Пахло духами, сигарным дымом и перегаром; Ронни увидел на бесценном столе розового дерева небрежно забытые бокалы, от которых на полированной поверхности оставались мокрые круги; на ручке двери в гостиную висели розовые женские панталоны.

Пока он нерешительно осматривался, открылась противоположная дверь прихожей и, молча ступая в своих маленьких туфельках, вошла молодая женщина. У нее был взгляд сомнамбулы. Ронни Пай видел, что она еще совсем молода, почти ребенок, хотя сильно накрашена; косметике потекла и размазалась. Начерненные брови придавали девице изнуренный вид, а помада так размазалась, что рот был как розовая ссадина.

Если не считать туфелек на маленьких ногах, она была совершенно голая, с незрелыми нежными грудями со светлыми неоформившимися сосками; растрепанные белокурые волосы падали ей на плечи.

Медленными движениями, как во сне, она сняла с дверной ручки панталоны и стала надевать их. А когда наконец надела, увидела стоящего у входа Ронни Пая; девушка улыбнулась воспламененными губами в размазанной помаде — кривой улыбкой шлюхи.

— Еще один? Ну хорошо, идем, милый.

Она сделала шаг в его сторону, пошатнулась и ухватилась за стол; раскрашенное кукольное лицо вдруг побледнело и стало прозрачным, как алебастр. Девушка согнулась, и ее вырвало на толстый хивинский ковер.

Ронни Пай с отвращением отвернулся и направился к двери в гостиную.

Никто не взглянул на него, когда он вошел, хотя в комнате было больше двадцати человек. Все напряженно смотрели на круглый игровой стол, украшенный слоновой костью и мозаичными инкрустациями. Столешница была завалена покерными фишками; за игрой сидели четверо, каждый прижимал к груди карты, глядя на того, кто сидел во главе стола. Воздух в комнате был насыщен напряжением, словно статическим электричеством.

Ронни Пай не удивился, увидев за столом своего шурина. Он знал, что Деннис Петерсен регулярно посещает оргии в Грейт-Лонгвуде, и на мгновение вспомнил о своей уступчивой, мягкой и преданной сестре: знает ли она? «Этот человек всех нас втянул, — подумал Ронни, глядя на Денниса и отмечая, что глаза у того воспаленные, затуманенные, а лицо напряженное, нервное, бледное. — Я по крайней мере устоял, удержался от падения в грязь. Какое бы зло нас ни ждало в будущем, я хоть в этом сохранил самоуважение».

— Что ж, джентльмены, боюсь, я вас огорчу, — вежливо улыбнулся Дирк Кортни. — У меня дамы.

И он выложил карты лицом вверх на зеленую ткань. На публику с застывшим выражением воззрились четыре дамы в причудливых костюмах. Остальные игроки несколько мгновений смотрели на них, потом один за другим с возгласами отвращения стали раскрывать свои карты.

Деннис Петерсен последним признал поражение; лицо его побледнело и осунулось, руки дрожали. Всхлипнув, он выронил карты, толкнул назад свой стул и направился к выходу.

Но на полпути вдруг остановился, узнав в мрачной фигуре у двери своего зятя. Некоторое время он смотрел на Ронни, моргая воспаленными глазами, губы его дрожали; потом Деннис покачал головой, словно сомневаясь в том, что видит.

— Ты… здесь?

— О да, — откликнулся Дирк от игорного стола, где он собирал и складывал в стопки фишки из слоновой кости. — Я забыл сказать, что пригласил Рональда. Простите, — обратился он к остальным игрокам, — я скоро вернусь.

Он встал из-за стола, отмахнулся от одной из женщин, по-дружески взял Рональда и его шурина под руки, вывел из гостиной и по длинному коридору провел в свой кабинет.

Даже в полдень в этой комнате было прохладно и полутемно; толстые каменные стены и тяжелые бархатные занавеси, темные деревянные стенные панели и толстые персидские и восточные ковры, мрачные картины маслом на стенах — Ронни Пай знал, что одна из них кисти Тернера, другая Рейнольдса, — массивная тяжелая мебель, обитая кожей шоколадного цвета, — эта комната всегда оказывала на Ронни Пая угнетающее воздействие. Он представлял ее себе центром паутины, в которой все сильнее запутываются он и его семья.

Деннис Петерсен рухнул в одно из кожаных кресел. После недолгого колебания Ронни Пай сел в другое, напротив него, и неодобрительно замер.

Дирк налил в стаканы солодовый виски, поставил их на серебряный поднос на углу большого стола красного дерева и жестом предложил Ронни Паю. Тот отрицательно покачал головой.

Тогда Дирк отнес стакан с светящейся янтарной жидкостью Деннису, который взял его дрожащей рукой, отпил и хрипло спросил:

— Зачем ты это сделал, Дирк? Ты пообещал, что никто не узнает, что я здесь, а сам пригласил его…

Он взглянул на мрачное лицо шурина.

Дирк усмехнулся.

— Я всегда держу слово — пока это мне выгодно. — Он поднял свой стакан. — Между нами тремя не должно быть тайн. Давайте выпьем за это.

Когда Дирк опустил свой стакан, Рональд Пай спросил:

— Зачем ты пригласил меня сегодня?

— Нам нужно обсудить несколько проблем, и первая из них — наш дорогой Деннис. Он очень неудачно играет в покер.

— Сколько? — негромко спросил Ронни.

— Скажи ему, Деннис, — любезно предложил Дирк. Они ждали. Деннис рассматривал оставшуюся в стакане жидкость.

— Ну? — снова спросил Рональд Пай.

— Не стесняйся, Деннис, старина!

Не поднимая головы, Деннис назвал сумму.

Рональд Пай заерзал в кресле, и губы у него затряслись.

— Это карточный долг. Мы его не признаем.

— Попросить парочку молодых леди, которые тоже гостят у меня, поведать вашей сестре о проказах Денниса? Вы знаете, что Деннис любит ставить их на четвереньки…

— Дирк, перестань! — взмолился Деннис. — Ты этого не сделаешь…

И он закрыл лицо руками.

— Завтра получишь чек, — негромко сказал Рональд Пай.

— Спасибо, Ронни, всегда приятно иметь с вами дело.

— Это все?

— О нет, — улыбнулся Дирк. — Ни в коем случае. — Он отнес хрустальный графин к Деннису и снова наполнил его бокал. — Нужно обсудить еще один финансовый вопрос.

Он налил виски в свой стакан и поднес его к свету.

— Дело связано с банком, — начал он, но Ронни Пай тут же перебил:

— Я думаю, ты знаешь, что я собираюсь уйти из банка. Я получил предложение продать оставшиеся у меня акции и сейчас веду переговоры о покупке виноградника в Капе. Я уеду из Ледибурга и заберу с собой семью.

— Нет, — возразил Дирк, улыбаясь и покачивая головой. — Мы вместе навеки. Наша связь неразрывна. Я хочу, чтобы вы были со мной всегда. Вам я могу доверять; возможно, вы единственный в мире человек, которому я доверяю. У нас множество общих тайн, дружище. В том числе убийство. — Оба его собеседника застыли, услышав это слово, Рональд Пай медленно побледнел. — Джон Андерс и его мальчишка, — напомнил Дирк, и оба одновременно воскликнули:

— Мальчишка ушел…

— Он жив!

— Это ненадолго, — заверил Дирк. — Мои люди сейчас как раз на пути к нему. Теперь от него больше не будет неприятностей.

— Ты не можешь этого сделать! — яростно мотнул головой Деннис Петерсен.

— Почему, скажи на милость?

— Оставь его. — Рональд Пай умолял, растеряв всю свою суровость. — Оставь мальчишку в покое, с нас хватит.

— Нет. Он нас в покое не оставит, — рассудительно объяснил Дирк. — Он очень активно собирал сведения о нас и о нашей деятельности. По счастливой случайности я узнал, где он, и он там один, в дикой глуши.

Они молчали. Ожидая, пока они обдумают его слова, Дирк бросил окурок сигары в камин и закурил новую.

— Чего еще ты хочешь от нас сейчас? — спросил наконец Рональд.

— Ага, наконец мы можем обсудить проблему по-деловому. — Дирк присел на край стола и взял в руки старинный дуэльный пистолет, которым прижимал бумаги. Говоря, он вертел пистолет в руках. — Для расширения, которое я начал пять лет назад, мне не хватает свободных средств. Цены на сахар упали, банковские инвестиции сократились, но все это, конечно, вам известно.

Рональд Пай осторожно кивнул.

— Мы уже договорились следующие несколько лет покупать землю только в соответствии с поступлением наличных. Надо проявлять терпение.

— Я нетерпеливый человек, Ронни.

— В следующие три года наш доход будет падать на двести тысяч ежегодно. И мы договорились сократить расходы, — продолжал Рональд Пай, но Дирк не слушал. Он прицелился в глаза портрету над камином и щелкнул курком незаряженного пистолета.

— Двести тысяч умножить на три — это шестьсот тысяч фунтов стерлингов, — рассуждал он вслух, опустив пистолет. — Кстати, именно столько я заплатил вам за ваши акции десять лет назад.

— Нет, — сказал Рональд Пай с паникой в голосе. — Это мои деньги, мой личный капитал, он не имеет никакого отношения к банку.

— И вы им прекрасно распорядились, — похвалил его Дирк. — Покупка акций «Кроун Дип» — отличный ход. По моим последним расчетам, ваш личный капитал составляет не меньше восьмисот тысяч.

— Он в распоряжении моей семьи, это деньги моей дочери и внуков, — сказал Ронни. В его голосе звучало отчаяние.

— Сейчас эти деньги нужны мне, — рассудительно заметил Дирк.

— А твои личные ресурсы? — отчаянно спросил Рональд Пай.

— Все вложено в землю и сахар, мой дорогой Ронни.

— Ты можешь занять нужную сумму.

— Зачем мне занимать у чужих людей, когда мой близкий доверенный друг может ссудить эти деньги Ледибургскому фермерскому банку? Что может быть надежней, чем условия, которые предлагает это достойное учреждение? Заем, Рональд, всего лишь заем.

— Нет. — Рональд Пай вскочил. — Это не мои деньги. Они принадлежат моей семье. — Он повернулся к шурину. — Пошли. Я отвезу тебя домой.

С очаровательной сияющей улыбкой Дирк Кортни нацелил пистолет меж глаз Деннису Петерсену.

— Сидеть, Деннис, — он снова щелкнул курком.

— Все в порядке, — сказал Рональд Пай Деннису. — Мы можем сейчас порвать с ним. Если ты на моей стороне. — Рональд тяжело дышал и потел, как бегун. — Обвинив нас в убийстве, он обвинит и себя. А мы докажем, что не мы задумали это, не мы отдавали приказы. Думаю, он блефует. Вот возможность отделаться от него. — Он повернулся к Дирку, и в его глазах теперь был вызов, а в голосе сталь. — Избавиться от чудовища. Пусть попробует обвинить нас. Он только сделает хуже себе.

— Здорово сказано! — Дирк радостно рассмеялся. — Готов поверить, что вы и впрямь настолько глупы.

— Пошли, Деннис. Пусть делает что хочет.

И, не глядя на них, Рональд Пай направился к двери.

— Какую из внучек вы больше любите, Ронни, Натали или Викторию? — спросил Дирк, по-прежнему улыбаясь. — О, наверно мальчика… как же его зовут? Черт побери! Я должен помнить имя мальчишки, ведь я его крестный отец. Да что это со мной? Конечно, Рональд, как дедушка. Маленький Рональд.

Рональд Пай у двери повернулся и смотрел на Дирка через весь кабинет. Дирк улыбнулся ему, словно удачно сострил.

— Маленький Рональд, — снова улыбнулся он и прицелился в воображаемую фигуру в центре ковра, маленькую фигуру, до колена взрослому мужчине. — Прощай, маленький Рональд, — сказал он и щелкнул курком. — Прощай, маленькая Натали. — Он наставил пистолет на другую невидимую фигуру и опять щелкнул. — Прощай, маленькая Виктория. — Пистолет щелкнул снова, и этот металлический звук показался в тихой комнате очень громким.

— Ты не можешь… — Голос Денниса звучал сдавленно.

— Мне очень нужны эти деньги, — ответил Дирк.

— Но ты не можешь так поступить…

— Вы все рассуждаете о том, что я могу и чего не могу. С каких это пор вы так во мне разбираетесь?

— Но дети… — взмолился Деннис.

— Мне не впервой, — заметил Дирк.

— Да, но дети, маленькие дети!

Рональд Пай неподвижно стоял у двери. Казалось, за последние несколько секунд он постарел лет на десять: плечи сгорбились, лицо посерело и сморщилось, вокруг глаз набрякли мешки.

— Прежде чем вы уйдете, Ронни, позвольте рассказать вам историю, которую вы уже двенадцать лет очень хотите услышать. Я знаю, вы потратили много времени и денег, пытаясь ее узнать. Пожалуйста, вернитесь в свое кресло. Выслушайте мою историю, а потом уйдете, если, конечно, не передумаете.

Рональд Пай отпустил ручку двери, вернулся на место и упал в кресло, словно ноги его не держали.

Дирк наполнил виски еще один бокал и поставил возле кресла, и Ронни не возразил.

— Это история о том, как девятнадцатилетний парень заработал миллион фунтов в валюте и на эти деньги купил банк. Выслушав ее, пожалуйста, спросите себя, есть ли что-нибудь, на что этот парень не решился бы пойти.

Дирк встал и принялся расхаживать по толстому ковру между креслами, как зверь в клетке, гибкий и грациозный, но зловещий и жестокий; он заговорил негромким мурлычущим голосом, который опутывал слушателей гипнотической сетью, а они поворачивали головы, следя за его передвижениями.

— Назовем этого парня Дирк; это хорошее имя, подходящее имя для молодого человека, которого тиран-отец выбросил из дома за то, что тот хотел поступать по-своему, для молодого человека, который быстро учился, ничего не боялся и к девятнадцати годам стал первым помощником на старом пароходе, развозившем сомнительные грузы по восточным портам, пользующимся самой дурной славой. Этот парень в одиночку умел управлять кораблем и хлыстом приводить в чувство экипаж из черномазых, пока капитан валялся в своей каюте пьяным.

Он остановился у стола, снова налил в бокалы виски и спросил у слушателей:

— Как вам нравится эта история?

— Ты пьян, — сказал Рональд Пай.

— Я никогда не пьянею, — возразил Дирк и снова заходил по кабинету.

— Назовем пароход «L’Oiseau de Nuit» — «Ночная птица», хотя, по правде сказать, это неподходящее название для такой старой лохани. Назовем капитана Le Doux — Нежный, хотя это опять-таки неподходящее имя. — Дирк усмехнулся, вспоминая, и снова наполнил свой бокал. — Веселый экипаж как-то в конце лета доставил ночной груз на Желтую реку, а на следующий день пришел в порт Лианг Су за более законным грузом чая и шелка. С рейда экипаж видел, что окраины города горят, и слышал звуки выстрелов. Гавань была пуста — всего несколько сампанов и одна или две джонки, а испуганные жители города толпились на пристани и просились на борт. Сотни их бросались в воду и плыли туда, где стояла «Ночная птица». Помощник позволил двум из них подняться на борт, а остальных отогнал водой из помп. Он расспросил, что же случилось.

Дирк помолчал, вспоминая, как струи под давлением погружали плывущих на пятьдесят футов в грязную желтую воду гавани и как остальные вопили и пытались вернуться вплавь. Он улыбнулся и вернулся в настоящее.

— На порт напал вождь коммунистов Хан Ванг, он пообещал богатым купцам забавную смерть в бамбуковых клетках. Помощник знал, что купцы Лианг Су очень богаты. Посоветовавшись с капитаном, он подвел «Ночную птицу» к причалу, водой из помп и несколькими пистолетными выстрелами разогнал бедный сброд и повел отряд матросов-индийцев — ласкаров — в город, к дому, в котором собрались китайские чаеторговцы; все они были парализованы ужасом и уже смирились со своей участью. Еще виски, Ронни?

Рональд Пай покачал головой. С самого начала рассказа он не сводил глаз с лица Дирка, и теперь Дирк улыбнулся ему.

— Помощник назначил за проезд такую высокую плату, что это оказалось под силу только самым богатым, — две тысячи соверенов за голову, и тем не менее на борт «Ночной птицы» поднялись девяносто шесть человек, каждый нес с собой самое ценное. Даже дети несли груз, равный собственному весу, тащили ящики, тюки и мешки, и, поскольку уж речь зашла о детях, скажу, что было их сорок восемь, разумеется, все мальчики, потому что ни один китаец в здравом уме не потратит две тысячи фунтов на девочку. Мальчики были разного возраста, от младенцев до подростков, некоторые — ровесники вашему маленькому Рональду.

Дирк помолчал, давая время усвоить эту информацию, и продолжил:

— Уйти едва успели; как только последний китаец поднялся на борт, помощник отдал швартовы, а банды Хан Ванга ворвались в город и штыками расчистили себе путь на пристань. Их ружейный огонь повредил надстройки «Ночной птицы» и пронесся по палубе, и пассажиры с паническими криками бросились спасаться в пустых трюмах, но корабль благополучно вышел из реки и к вечеру уже был в спокойном тропическом море. Леду, капитан, не мог поверить своей удаче: почти двести тысяч фунтов золотом в четырех ящиках для чая в его каюте, — и пообещал молодому Дирку целую тысячу фунтов. Но Дирк знал цену капитанским обещаниям. Тем не менее он дал совет, как увеличить прибыль. Старый Леду, пока его не доконала выпивка, был кремень-человек, возил рабов из Африки, опиум из Индии. Но с годами он смягчился и пришел в ужас от предложения своего молодого помощника. Он богохульствовал, поминая имя Господа всуе, и плакал. «Les pauvres petits»[13], — всхлипывал он и пил джин, пока не свалился в беспамятстве. Дирк по опыту знал, что это беспамятство продлится не меньше сорока часов. Помощник прошел на мостик и включил корабельную сирену. Он крикнул пассажирам, что «Ночную птицу» преследует правительственный корабль, и снова загнал их с открытой палубы в трюмы. Они пошли, как овцы, прижимая к себе свое имущество. Помощник и его ласкары прочно задраили люки. Можете угадать, что было потом? Гинея за правильный ответ.

Рональд Пай облизнул пересохшие серые губы и покачал головой.

— Нет? — насмехался Дирк. — Вы упустили свою самую легкую гинею. Все очень просто. Помощник открыл кингстоны и затопил трюмы.

Дирк с любопытством наблюдал за слушателями, предвидя их реакцию. Оба потеряли дар речи. Когда Дирк снова заговорил, его тон слегка изменился. Он перестал вести рассказ от третьего лица.

— Конечно, затопить трюмы доверху было нельзя: даже в спокойном море корабль мог перевернуться. Под люками оставалось немного воздуха, и они подняли туда детей. Я слышал их крики сквозь четырехдюймовые доски люков. Битый час они кричали и вопили, пока не кончился воздух и качка не добила их, а когда все завершилось и мы открыли люки, то увидели, что они пальцами разодрали испод крышек, исцарапали доски, как стая обезьян.

Дирк подошел к креслу у камина и опустился в него. Правой рукой покрутил виски в бокале, выпил. Потом швырнул хрустальный бокал в камин, и тот взорвался тучей алмазных осколков.

Все молча смотрели на эти осколки.

— За что? — хрипло прошептал наконец Деннис. — Во имя Господа, за что ты всех их убил?

Дирк не смотрел на него, он погрузился в прошлое, снова переживая свой звездный час. Придя в себя, он продолжил:

— Мы выкачали воду из трюма, и я приказал ласкарам перенести мокрые тюки и ящики в кают-компанию. Боже, Ронни, жаль, вас там не было. Такого алчного человека, как вы, это зрелище свело бы с ума. Я все выложил на стол в кают-компании. Золото в монетах и слитках, бриллианты, как у вас на пальце, рубины, которыми подавился бы верблюд, изумруды… ведь купцы Лианг Су были из самых богатых в Китае. Вместе с платой за проезд общая добыча составила больше миллиона фунтов.

— А капитан Леду? Его доля? — спросил Рональд Пай: даже охваченный ужасом, он оставался банкиром и бухгалтером.

— Капитан? — Дирк покачал головой и одарил их светлой мальчишеской улыбкой. — Бедняга Леду. Должно быть, в ту же ночь он упал за борт. Он был пьян и не мог плыть, а акулы в Китайском море свирепые. Видит Бог: в воде болталось множество мертвых китайцев, довольно, чтобы их привлечь. Нет, была всего одна доля, за вычетом символической платы ласкарам. Двести фунтов на каждого — для них это было состояние, о котором не могли мечтать и самые алчные. Миллион… а ведь мне не было и двадцати лет.

— Никогда не слышал ничего ужаснее.

Голос Рональда Пая дрожал, как и рука, которой он поднес бокал к губам.

— Вспомните об этом, когда в следующий раз надумаете уехать из Ледибурга, — посоветовал Дирк и наклонился потрепать его по плечу. — Мы партнеры до гробовой доски, — сказал он.

* * *

С точки зрения Марка, отведенные на поездку дни убегали чересчур быстро.

Вскоре ему предстояло покинуть долину и вернуться в мир людей… его начало охватывать отчаяние. Он обыскал южный берег и крутые ущелья над ним, а теперь перебрался на северный берег и начал все заново.

И здесь получил первое предупреждение о том, что он не единственный человек в долине. В первый же день он наткнулся на несколько ловушек, устроенных вдоль звериной тропы, которая вела к водопою на реке. Использовалась такая же проволока, какую он нашел на ноге искалеченной самки импалы, — оцинкованный стальной провод, вероятно, срезанный с ограды ничего не подозревающего фермера.

В тот день Марк обнаружил шестнадцать силков и все их вырвал из креплений, свернул проволоку кольцом и забросил в самый глубокий речной омут.

Два дня спустя он нашел западню из бревна, устроенную так хитро и скрытую так искусно, что бревно убило взрослую выдру. Марк с помощью толстой ветки убрал бревно и нагнулся к тушке. Он погладил блестящий, мягкий, шоколадного цвета мех и опять разозлился. Непонятно почему он привык считать животных долины своими и ненавидел всех, кто охотился на них и мешал им жить.

Теперь его внимание разделилось почти поровну между поисками могилы деда и следов браконьера. Но прошла целая неделя, прежде чем он снова наткнулся на след загадочного охотника.

Каждое утро он в предрассветных сумерках переправлялся через реку. Было бы проще покинуть лагерь под фиговым деревом, но сентиментальное чувство удерживало его здесь.

Это был лагерь деда, их общий старый лагерь; к тому же ежедневные переходы через реку и блуждания по болотистой местности, где сливались две реки, нравились ему. Хотя Марк продвигался только по краю водного мира, он понимал, что это сердце первозданной глуши, бесконечный источник драгоценной воды и еще более драгоценной жизни, последнее надежное убежище для многих существ в долине.

На болотистых тропах в зарослях тростника и папируса он ежедневно находил следы крупных животных; заросли смыкались над головой, образуя прохладный темный туннель между живыми зелеными стеблями. Сюда захаживал капский буйвол, дважды Марк слышал, как эти буйволы проходят в тростнике, но ни разу их не видел. Были здесь и гиппопотамы, и крокодилы, но днем они не покидали темных, окруженных зарослями тростников озерков и загадочных, поросших лилиями омутов. Ночью Марк часто просыпался и, кутаясь в одеяло, слушал их хриплый рев, далеко разносившийся по болотам.

Однажды днем, сидя на длинном каменистом мысе, вдающемся в болото, Марк увидел, как самка белого носорога вывела своего детеныша из густых тростников, чтобы покормить его на краю кустарника.

Светлую шкуру этой огромной старой самки покрывали шрамы и царапины; гигантское тело доисторического чудовища, весящее не меньше четырех тонн, все было в складках кожи; самка тревожно нависала над детенышем, подгоняя его длинным, слегка изогнутым рогом; детеныш был еще безрогий и толстый, как поросенок.

Глядя на эту пару, Марк неожиданно понял, как дороги ему эти места, и в нем еще больше окрепла собственническая любовь.

Здесь он жил как первый человек на земле, и это будило в глубине его души какое-то древнее чувство.

В тот же день он снова обнаружил у Ворот Чаки свежие следы присутствия другого человека. Он шел по еле заметной звериной тропе, проходящей по верху хребта, одной из тех, что соединяют склоны откосов, и неожиданно наткнулся на след.

Это были отпечатки босых ног с широкими ступнями, никогда не знавших обуви. Марк опустился на колени и внимательно рассмотрел их. Он сразу понял, что для женщины след слишком велик.

Ширина шага говорила о том, что человек высок. Большие пальцы при ходьбе чуть отклонены внутрь, упор приходится на носки и пятки. Такая походка бывает у спортсменов. Человек при ходьбе не шаркает, не задевает землю большими пальцами, ноги он поднимает высоко и легко перемещает центр тяжести; сильный, быстрый и осторожный, он передвигается стремительно и неслышно.

След был такой свежий, что там, где человек помочился, еще вились в поисках влаги и соли желтые бабочки. Марк был очень близко к нему, и почувствовал охотничье возбуждение. Без колебаний он побежал по следу.

Он быстро догонял незнакомца. Тот, кого он преследовал, не подозревал о его существовании. В одном месте он задержался и срезал стебель дикой локвы, вероятно, чтобы использовать в качестве зубочистки, и срез был еще влажным, из него капал сок.

Потом человек снова остановился, немного прошел назад по своему следу, почти несомненно прислушиваясь, затем неожиданно свернул с тропы; через десять шагов след оборвался, как будто человек взлетел или был вознесен на небо крылатой колесницей. Его исчезновение отдавало волшебством, и, хотя Марк еще почти час кружил в поисках следов, он ничего не нашел.

Он сел, закурил и обнаружил, что вспотел и разозлился. Он применил все свое мастерство охотника, а его выставили младенцем. Человек узнал, что Марк идет за ним, вероятно, еще за тысячу ярдов, и запутал след, сбив преследователя с толку так легко, словно и впрямь имел дело с младенцем.

Марк чувствовал, как нарастает гнев.

— Я доберусь до тебя, — пообещал он загадочному незнакомцу вслух, и ему даже не пришло в голову задуматься, что же он будет делать, если найдет того, кого ищет. Он знал только, что ему бросили вызов и он этот вызов принял.

Этот человек хитер, как… Марк поискал подходящее сравнение и улыбнулся: нашел. Этот человек хитер, как шакал, но он зулус, поэтому Марк воспользовался зулусским словом — пунгуше.

«Я буду следить за тобой, Пунгуше. Я поймаю тебя, маленький шакал!»

Настроение Марка улучшилось, он смял сигарету и обнаружил, что с нетерпением ждет состязания в мастерстве следопыта с этим Пунгуше.

Теперь, куда бы Марк ни направился, он всегда искал знакомые отпечатки ног на мягкой земле или признаки движения высокой фигуры среди деревьев. Трижды он находил след, но каждый раз старый и сглаженный ветром — идти по нему не стоило.

Время шло в величественном окружении неба и гор, солнца, реки и болота и казалось бесконечным, пока Марк, посчитав по пальцам, не понял, что месяц почти закончился. Он приуныл, испытывая страх перед уходом, как ребенок, когда заканчиваются идиллические летние каникулы и приходит пора вернуться в школу.

В тот вечер он в догорающем свете дня вернулся в лагерь под фиговым деревом и прислонил винтовку к стволу. Постоял немного, разминая усталые мышцы и с наслаждением предвкушая горячий кофе и веселый костер, но вдруг остановился и опустился на колено, разглядывая землю, мягкую и пушистую от прелой листвы.

Даже при вечернем освещении невозможно было не узнать отпечаток широких голых ступней. Марк быстро оглянулся и осмотрел темнеющий буш, с тревогой понимая, что сейчас за ним могут наблюдать. Наконец убедившись, что он один, Марк прошел по следу и установил, что таинственный незнакомец обыскал его лагерь, нашел на дереве ранец и осмотрел его содержимое, потом старательно положил каждый предмет на прежнее место и снова повесил ранец на дерево.

Если бы Марк не заметил след на земле, он никогда бы не заподозрил, что его вещи трогали.

Его встревожило, что человек, за которым он следил, по чьему следу шел, вероятно, не менее тщательно следит за ним самим — и значительно успешнее.

Ночью Марк спал плохо — во сне он видел, что идет за темной фигурой по опасной горной тропе, а незнакомец, ударяя по камню посохом, не оглядываясь, удаляется. Марк отчаянно просит его подождать, но из его горла не вылетает ни звука.

Утром он встал поздно, с тяжелой головой, и увидел, что небо затянули темные тучи, принесенные с океана юго-восточным ветром. Марк знал, что скоро пойдет дождь и что пора уходить. Его время истекло, но он пообещал себе еще несколько дней — ради деда и себя самого.

Все утро до полудня шел дождь, еще только предупреждая о том, что начнется позже, но и он был сильным и холодным и застал Марка вдали от убежища. И хотя сразу за дождем из разрывов в тучах выглянуло солнце, Марку казалось, что он промерз до костей, и он трясся в своей мокрой одежде, как немощный старец.

Только когда дрожь не захотела уняться и после того, как его одежда давно уже высохла, Марк вспомнил, что прошло ровно двадцать два дня с его первого ночлега под фиговым деревом, после первых укусов речных комаров.

Новый приступ озноба сотряс его, и Марк понял, что, вероятно, теперь его жизнь зависит от бутылочки с таблетками хинина в ранце высоко на ветке дерева и от того, успеет ли он добраться до лекарства раньше, чем малярия обрушится на него со всей своей злобой.

До лагеря было четыре мили, и он пошел коротким путем через колючий кустарник и через каменистый хребет, чтобы за гребнем снова выйти на тропу.

К тому времени как Марк вышел на нее, у него кружилась голова и ему пришлось передохнуть. Сигарета показалась горькой и затхлой, он раздавил окурок и сразу увидел новый след. В этом месте след уберегли от дождя ветви дерева махобо-хобо, он накладывался на собственный след Марка и шел в том же направлении, но Марка поразило то, что это был след обутой ноги и обувь была подбита сапожными гвоздями. Узкие следы длинных ног белого человека. И в болезненный миг перед новым приступом малярии эти следы показались Марку чудовищно зловещими.

Его сотряс новый приступ дрожи, но он быстро прошел; на краткий миг в голове у Марка прояснилось, почудилось, что силы вернулись, но, когда он встал, ноги по-прежнему были словно налиты свинцом. Он прошел еще пятьсот ярдов к реке, и тут на хребте за ним крикнула дневная сова — там, где он только что находился.

Марк резко остановился и наклонил голову, прислушиваясь. Укус мухи цеце в шею отчаянно жгло, но Марк стоял, замерев и слушая.

Сове ответила другая; это была искусная имитация, но без естественных интонаций. Второй крик донесся откуда-то справа, и Марк почувствовал озноб, к которому не имела отношения малярия: он вспомнил давнишний крик совы на откосе над Ледибургом.

Он пошел по извилистой тропе быстрее, волоча отяжелевшие ноги, почти не чувствуя их. Не пройдя и ста ярдов, он начал задыхаться; волны тошноты подкатывали к горлу, лихорадка усиливалась.

Начало отказывать зрение, картина перед Марком дробилась, становилась словно мозаичной, ее расчертили неровные полоски тьмы с радужными краями; когда на мгновение нормальное зрение возвращалось, казалось, он смотрит в разрывы картины-загадки.

Он с трудом брел вперед, ожидая, что в любое мгновение почувствует под ногами пружинистую болотную траву и вступит под защиту тростника — ходы в тростнике он хорошо знал, тростник защитит и подскажет дорогу к лагерю.

Снова закричала сова, на этот раз гораздо ближе, и в совершенно неожиданной стороне. Запутавшись, вдобавок теперь испуганный, Марк сел под узловатым стволом дерева отдохнуть и собраться с силами. Сердце колотилось о ребра, мутило Марка так сильно, что едва не вырвало, но он подавил тошноту, и на мгновение чудесным образом перед глазами у него прояснилось, словно отдернули темный занавес. Марк понял, что в приступе слабости сбился с тропы. Теперь он понятия не имел, где он и в какую сторону смотрит.

Он отчаянно старался сориентироваться по высоте солнца или по наклону местности, найти какой-нибудь знакомый ориентир, но небо над ним загораживали ветви дерева, а вокруг стеной стояли кусты, ограничивая видимость пятьюдесятью шагами.

Марк с трудом встал и поплелся вверх по склону, надеясь забраться повыше, и за его спиной снова крикнула сова — горестно, траурно.

Он опять ослеп и упал в ознобе. Почувствовал теплый поток крови по ноге и понял, что шипом ему разорвало кожу на голени, но воспринимал все это отстраненно. Когда он поднес руки к лицу, они дрожали так сильно, что он не смог стереть ледяной пот с глаз.

Слева от него снова крикнула сова, и зубы Марка так застучали, что звук болезненно отозвался в голове.

Марк перевернулся и незряче всмотрелся в направлении совиного крика, пытаясь отодвинуть полог тьмы, смаргивая жгучий соленый пот.

Он словно смотрел в длинный темный туннель или через повернутый обратным концом телескоп.

Что-то двигалось на фоне золотисто-коричневой травы. Марк попробовал заставить глаза служить ему, но картина дрожала и распадалась.

Он был уверен только в том, что видел движение. Потом в его сознании взорвались неслышные метеоры света, красного, желтого и зеленого; они исчезли, в глазах вдруг прояснилось, и он с неестественной четкостью и ясностью увидел: сбоку от него двигался рослый человек с головой круглой и тяжелой, как пушечное ядро, с плечами борца и толстой бычьей шеей. Марк не видел его лица, оно было повернуто в сторону, но что-то в этом человеке было ужасно знакомым.

Через плечо, поверх военной куртки цвета хаки с большим количеством накладных карманов человек надел патронташ, а брюки заправил в высокие сапоги для верховой езды. К груди человек прижимал ружье и шел осторожной походкой охотника. Тут перед глазами Марка все завертелось, картина перед его глазами опять распадалась.

Он с трудом встал, цепляясь за узловатый ствол, и один из шипов глубоко вонзился ему в подушечку большого пальца; не обращая внимания на боль, Марк побежал.

Сзади послышался крик, охотничье «улюлю», и мощи инстинкта выживания Марка хватило, чтобы заставить его переставлять ноги. Марк резко свернул и услышал звук полета пули на мгновение раньше выстрела. Воздух над головой разорвало, как ударом гигантского кнута, и сразу вслед за этим треснул выстрел, будто обдирали кору. Маузер, подумал Марк и мгновенно мысленно перенесся в другое время и в другую землю.

Несмотря на слепоту и болезнь какой-то инстинкт начал в голове отсчитывать секунды схватки, так что Марк не оглядываясь понял, когда преследователь перезарядил ружье и снова прицелился. Продолжая бежать вслепую, Марк снова повернул и снял с плеча П-14.

Внезапно он оказался в гуще деревьев, позади него от ствола в облаке щепок и капель сока отлетел кусок коры, вырванный следующим выстрелом из маузера. Но Марк уже добрался до гребня хребта и, едва оказался за вершиной, повернул под прямым углом, согнулся вдвое и отбежал, отчаянно отыскивая в полумраке позицию для обороны.

Неожиданно над ним словно раскололось небо, Марка оглушил грохот, и солнце будто рухнуло на него; свет был таким ярким и яростным, что на мгновение Марку показалось, будто пуля из маузера разорвала его мозг. Он невольно упал на колени.

И только в наступившей тишине понял, что молния ударила в железняк рядом с ним, все еще остро пахло озоном, над голубой стеной откоса катился гром, а грузные темные тучи опустились почти к самой земле.

Сразу поднялся ветер; холодный, быстро набирая силу, он раскачивал ветви деревьев над головой, а когда Марк встал, взялся нещадно трепать его рубашку и лохматить волосы, вызвав еще один сильный приступ дрожи. Пот на лице Марка словно мгновенно замерз; сквозь порывы ветра поблизости снова послышался крик совы, и опять полило.

Сквозь дождь Марк разглядел впереди кривой ствол сухого дерева. Воспаленным глазам оно казалось фигурой разгневанного колдуна с простертыми руками и скрюченным телом, но сейчас это была лучшая возможность занять позицию.

На несколько благословенных мгновений перед глазами Марка посветлело и поле зрения расширилось, ограниченное серым кольцом.

Марк понял, что он дважды повернул и вернулся к реке. Мертвое дерево, возле которого он стоял, торчало на самом краю высокого крутого берега. Река подмыла корни, убив дерево, и вскоре оно обрушится вниз и вода унесет его.

За спиной Марка река уже разлилась от дождя, и быстрое течение отрезало путь к отступлению. Он загнан в изгибе берега, и преследователи приближаются. Он знал, что их несколько, крик сов был их условным знаком, как на откосе у Ледибурга.

Марк понял, что надеяться можно лишь на одно: разделить их и, ничего не подозревающих, выманить на берег, но действовать надо быстро, пока лихорадка не притупила его чувства окончательно.

Он приложил руки ко рту и воспроизвел траурный крик совы. Прислонившись к стволу, он держал винтовку наготове. Ответили справа. Марк не шевелился. Он неподвижно застыл у дерева, только ворочал глазами и морщил лоб в стремлении лучше слышать. Потянулись долгие минуты, затем крик послышался снова, ближе.

Снова пошел дождь, на ветру капли падали под острым углом, бело-ледяные потоки дождя драли кусты и траву и, словно острыми иглами, кололи Марку лицо, но это вернуло ему зрение, и он увидел белые потоки воды. Марк осторожно поднес руки ко рту и крикнул совой, приманивая охотника.

— Где ты? — послышался негромкий голос. — Рене, где ты?

Марк посмотрел туда, откуда шел голос. Под мокрыми деревьями показалась фигура человека, наполовину скрытого потоками дождя.

— Я слышал, ты стрелял. Достал его?

Он приближался к Марку, высокий, худой, с очень смуглым загорелым лицом, с глубокими морщинами вокруг глаз, с короткой седой щетиной на подбородке.

В одной руке он нес за ремень винтовку «Ли-Метфорд», на плечах была старая военная плащ-палатка, мокрая и блестящая от воды; этот человек уже миновал лучшую пору жизни, у него были глаза тупицы и грубое, почти зверское лицо русского крестьянина. Такой убьет с той же легкостью, с какой перережет горло свинье.

Он увидел Марка у ствола сухого дерева, но из-за дождя и при слабом освещении различил только очертания человеческой фигуры. Крик совы ввел его в заблуждение.

— Рене? — снова спросил он и остановился, впервые что-то заподозрив; пустыми глазами он безучастно всматривался в дождь. Потом выругался и начал поднимать ружье, одновременно мозолистым пальцем взводя курок. — Это он!

Он узнал Марка, и на его лице появилось отчаяние.

— Не нужно! — предупредил Марк, но ствол ружья быстро поднимался. Марк услышал щелчок затвора и понял, что в следующее мгновение человек выстрелит.

Тогда он сам выстрелил из П-14, держа винтовку низко у бедра; человек был совсем близко, и сам выстрел прогремел поразительно громко.

Человека приподняло и отбросило назад. Ружье вырвалось из его рук и, вращаясь, полетело по воздуху. Человек ударился о землю плечами, его ноги дергались, а веки трепетали, как крылья пойманной бабочки.

Кровь мгновенно промочила рубашку на груди; дождь разбавил ее, превратив в розовый ручеек.

Спина человека выгнулась, он в последний раз дернулся и затих. Казалось, он съежился, выглядел теперь старым и слабым, нижняя челюсть отвисла, обнажив розовые гуттаперчевые десны и коричневые от табака вставные зубы. Дождь бил по открытым невидящим глазам, и Марк почувствовал знакомое отчаяние. Знакомое холодное чувство вины из-за того, что он принес смерть другому человеку. Он попробовал объяснить, оправдаться. Этот порыв во многом был вызван лихорадкой и летел на крыльях начинающегося бреда; Марк был уже так плох, что не отличал явь от вымысла.

— Не надо было, — сказал он, — не надо было стрелять. Я предупреждал.

Он вышел из-за ствола сухого дерева, забыв о другом человеке — как предостерегало его чутье, о более опасном из двух.

Марк стоял над убитым им человеком, пошатываясь и прижимая винтовку к груди.

* * *

Первыми тремя выстрелами Хобди промахнулся, но дальность составляла не меньше двухсот ярдов, стрелять приходилось снизу вверх, мешали кусты и деревья; в такую погоду стрелять по бегущей, петляющей цели — человеческой фигуре — труднее, чем по куду в густых зарослях. Второй и третий выстрелы он сделал с отчаяния, надеясь, что ему повезет и добыча не успеет добраться до гребня хребта и исчезнуть.

Теперь он мог двигаться только осторожно, потому что видел на спине парня ружье. Тот мог теперь залечь на вершине, дожидаясь случая выстрелить наверняка. Хобди поднимался на хребет, пользуясь любыми возможными укрытиями, в конце концов даже полосами дождя, и в любой миг ожидал мстительного ответного выстрела, потому что сам открыто продемонстрировал свои намерения. Он знал, что парень опытный солдат. Он опасен, и Хобди двигался очень осторожно.

Добравшись до вершины, он испытал огромное облегчение и залег в мокрой траве, выставив перед собой перезаряженный маузер и глазами отыскивая добычу.

Он услышал крик совы слева и раздраженно нахмурился.

— Сволочь безмозглая! — проворчал он. — Обмочился от страха.

Его напарник нуждался в постоянных подтверждениях, старые нервы не годились для такой работы, и он кричал совой по делу и без дела. Проклятый дурак!

Он слышал выстрелы и знает, что охота вступила в решающую стадию, но вот опять кричит, как ребенок, звуками отгоняющий страх в темноте.

Хобди выбросил напарника из головы и стал сосредоточенно разглядывать залитый дождем склон. И замер от удивления: на крик совы ответили, слева от него, сразу под вершиной.

Хобди вскочил. Низко пригнувшись, он быстро пошел по верху хребта.

Он увидел движение в серых, залитых дождем кустах и тут же принял позу для стрельбы, быстро направил оружие на неясную цель, смаргивая дождевую воду с глаз, ожидая возможности точно выстрелить. Но тут же разочарованно хмыкнул, узнав напарника: сутулясь под блестящей плащ-палаткой, тот тяжело, как беременная женщина, шел в полутьме под нависающими ветвями.

Вот он остановился, поднес руки ко рту и снова крикнул совой. Бородатый охотник выругался.

— Подсадная утка! — прошептал он вслух. — Глупый старый пес!

Он не испытывал малейших угрызений совести из-за того, что напарник отвлечет огонь на себя, и продолжал внимательно наблюдать за ним, держась ниже линии горизонта; его голову и плечи скрывали кусты, за которыми он лежал.

Старик в плаще снова крикнул и остановился, наклонив голову и прислушиваясь. Послышался ответ, и он заторопился сквозь ветер и дождь в ту сторону, навстречу своей судьбе. Хобди улыбнулся, продолжая наблюдать. Награду лучше ни с кем не делить, подумал он и пальцем стер капли с прицела маузера.

Неожиданно старик остановился и начал поднимать ружье, но прогремел выстрел, и он вдруг упал в траву. Хобди негромко выругался: он пропустил этот момент, не смог определить, откуда стреляли. Он ждал, держа палец на спусковом крючке, напрягая глаза, все менее уверенный в себе, чувствуя страх перед добычей и уважение к ней. Это было чистое убийство: парень подманил старика, как голодный леопард, идущий на голос южноафриканской антилопы.

Внезапно все сомнения бородатого охотника рассеялись, и он даже не сразу поверил в свою удачу. Пока он собирался с силами перед долгой и опасной дуэлью, добыча вышла из укрытия, которым служил ствол дерева на берегу; отчаянно безрассудный детский поступок, по сути самоубийство… и Хобди заподозрил ловушку.

Молодой человек постоял над телом убитого им старика. Даже на таком расстоянии казалось, что он шатается, его лицо в тусклом сером свете было бледно, но защитный цвет рубашки отчетливо выделялся на фоне отраженного в поверхности реки света.

Тут не требовалось особого мастерства: расстояние до цели составляло не больше ста пятидесяти ярдов; Хобди мгновенно прицелился прямо в грудь парня и с преувеличенной осторожностью нажал на спусковой крючок, зная, что попадет в сердце. Отдача ударила его в плечо, грохот выстрела оглушил; Хобди увидел, как парня отбросило, и услышал глухой удар пули обо что-то твердое.

* * *

Марк не услышал выстрел, потому что пуля настигла его раньше, чем дошла звуковая волна. Он ощутил сильный удар в верхнюю часть тела, и его с такой силой швырнуло назад, что воздух вырвался из легких.

Земля за ним раскрылась, и он стал падать; казалось, его втягивает в водоворот тьмы, и на мгновение он решил, что уже мертв.

Ледяное течение подхватило его и унесло с края тьмы. Он погрузился с головой, но у него хватило сил оттолкнуться от илистого дна. Когда голова вынырнула, он вдохнул обожженными легкими воздух и понял, что по-прежнему держит обеими руками П-14.

Деревянное ложе винтовки было у Марка прямо перед глазами, и он увидел, где пуля из маузера разорвала его, а потом ударилась о металл ствола.

Пуля расплющилась в бесформенный комок, как глина при ударе о кирпичную стену. Винтовка остановила ее, но сила удара самой винтовки в грудь вышибла воздух из легких и сбросила Марка в реку.

С огромным облегчением Марк выпустил оружие из рук; течение понесло его в вертящемся кошмаре малярии, дождя и коричневой воды. Тьма медленно поглотила юношу, и последней его сознательной мыслью была мысль о том, как смешно, когда ложе винтовки спасает тебя от гибели, а ты после этого сразу тонешь, будто брошенный в воду котенок.

Вода залила ему рот, обожгла легкие, и Марк канул в пустоту.

* * *

Мало какой ужас сравнится с тем, что переживает в малярийной лихорадке больной, чей мозг захвачен бесконечным кошмаром, от которого нет спасения, нет облегчения, когда просыпаешься в холодном поту и понимаешь, что это был просто сон.

Кошмары малярии недоступны здоровому рассудку, они продолжаются непрерывно и сопровождаются неутолимой жаждой. Эта жажда иссушает организм, отбирает у него силы, повторные приступы не становятся менее страшными из-за своей регулярности: ледяной холод, с которого все начинается, за ним — испепеляющая жара Сахары, когда температура тела поднимается так высоко, что это грозит повредить мозг; затем обильный пот, когда жидкость выделяется из всех пор тела больного, обезвоживая его и не оставляя сил даже на то, чтобы поднять руку, пока он ждет нового приступа, который опять начнется с ледяного озноба.

Между периодами горячки, озноба и безымянного ужаса бывали промежутки относительной ясности. Однажды, когда жажда стала такой жгучей, что каждая клеточка вопила о влаге, а рот пересох и воспалился, Марку почудилось, будто сильные прохладные руки поднимают его голову и вливают в рот горькую жидкость, горькую и удивительную, она заполнила рот и медом лилась в горло. В приступах озноба Марк натягивал на плечи шерстяное одеяло, и запах этого одеяла был знакомым и приятным — запах древесного дыма, сигареты и его собственного тела. Часто он слышал раскаты грома, но все время оставался сухим, потом эти звуки стихали, и он опять погружался в забытье.

Когда он впервые очнулся в ясном сознании, то знал, что с первого приступа озноба прошло семьдесят два часа. Малярия настолько предсказуема в своих циклах, что он определял их с точностью до нескольких часов.

Был конец дня; Марк, завернутый в одеяло, лежал на охапке свежесрезанной травы и душистых листьев. Все еще шел дождь; из низких туч, которые словно задевали вершины деревьев, лило как из ведра, но Марк не промок.

Над ним нависала низкая каменная крыша, закопченная за те тысячелетия, на протяжении которых эту неглубокую пещеру использовали в качестве убежища; пещера выходила на северо-запад, в сторону от преобладающих ветров, которые приносят дождь; в отверстии виднелся слабый свет — свет солнца, скрытого за тучами.

С огромным усилием Марк приподнялся на локте и в замешательстве огляделся. У стены стоял его ранец. Марк долго смотрел на него, удивленный и озадаченный. Последним его осознанным воспоминанием было погружение в быстрый ледяной поток. Рядом с ним стоял круглый пивной горшок из темной, обожженной в огне глины, и он немедленно потянулся к нему; его руки дрожали не только от слабости, но и от необходимости утолить жажду.

Жидкость была горькой, целебной, отдавала травами и серой, но Марк благодарно пил ее большими глотками, пока не заболел живот.

Поставив горшок, он обнаружил миску с холодной кукурузной кашей, подсоленной и приправленной дикими травами с привкусом шалфея. Он съел половину и сразу уснул, но на этот раз крепким исцеляющим сном.

А когда опять проснулся, дождь прекратился и солнце стояло почти в зените, его лучи пробивались сквозь разрывы в тучах.

Потребовались усилия, но Марк встал и, пошатываясь, направился к выходу из пещеры. Он увидел под собой вздувшуюся от дождей реку Бубези: ревущее красно-бурое течение несло в море большие деревья, их голые корни торчали, как скрюченные артритом пальцы умирающего нищего.

Марк посмотрел на север и увидел, что весь болотистый бассейн реки и весь буш затоплены, заросли папируса полностью скрылись под тусклой серебристой водной поверхностью, блестящей, как обширное зеркало, и даже высокие деревья в низинах ушли в воду по верхние ветви; вершины хребтов и холмов превратились в острова в этой водной пустыне.

Марк был еще слишком слаб, чтобы долго оставаться на ногах, поэтому вернулся к постели из травы. Засыпая, он думал о нападении, его тревожило, откуда убийцы узнали, что он у Ворот Чаки; все это каким-то образом было связано с Андерслендом и смертью деда. Он все еще думал об этом, когда сон овладел им.

Когда Марк проснулся, снова было утро. Ночью кто-то заново наполнил горшок горькой жидкостью, а к каше добавил несколько кусков жареного мяса; у мяса был вкус курицы, но, вероятно, оно принадлежало игуане.

Вода заметно спала, из-под нее показались пушистые головки папируса на длинных стеблях, которые сгибало течение; деревья освободились от воды, низины подсыхали; Бубези в глубоком ущелье под Марком мало-помалу приобретало обычный вид.

Марк вдруг понял, что он совсем голый и что от него пахнет болезнью и нечистотой. Он спустился к краю воды; путешествие получилось длинным и медленным, потому что то и дело приходилось останавливаться, чтобы отдохнуть и переждать головокружение и шум в ушах.

Он смыл запах и грязь и осмотрел темно-лиловый кровоподтек там, где пуля из маузера заставила винтовку ударить его в грудь. Потом Марк обсушился на жарком полуденном солнце. Тепло прогнало остатки лихорадки, и наверх он поднимался пружинистым легким шагом.

Утром он обнаружил, что горшок и миска исчезли, и почувствовал, что жест этот намеренный и символический: его загадочный благодетель считает, что теперь он способен сам позаботиться о себе и начинает злоупотреблять гостеприимством.

Марк собрал свои вещи, убедившись, что они просохли, и сложил в ранец.

Здесь были также патронташ и охотничий, с костяной рукоятью нож в ножнах, но из запасов пищи осталась только одна банка консервированной фасоли.

Марк открыл ее и съел половину, а остальное приберег на обед; оставив ранец в пещере, он отправился на противоположный край бассейна.

Ему потребовалось почти два часа, чтобы найти место нападения; он узнал его только по сухому дереву с кривыми сучьями. Местность здесь была ниже, чем ему помнилось, и в разлив вся ушла под воду; траву прижало к земле, словно кто-то смазал ее бриллиантином и расчесал, и на нижних ветвях деревьев висел принесенный наводнением мусор, показывая, до какого уровня поднималась вода.

Марк поискал следы стычки, но ничего не нашел: ни тела, ни брошенного ружья — словно здесь ничего не произошло. Он уже начинал сомневаться в своей памяти; пришлось сунуть руку под рубашку и потрогать болезненный синяк.

Пройдя по течению с полмили, он увидел стервятников, которые сидели на деревьях и хрипло пререкались, и прибавил шагу, но это был всего-навсего детеныш носорога: еще слишком маленький, он не умел плавать, его унесло течением, он утонул и уже начал гнить.

Марк вернулся к сухому дереву и сел под ним, чтобы выкурить последнюю сигарету из жестяной коробочки; он наслаждался каждой затяжкой, потом погасил наполовину выкуренную сигарету и окурок снова спрятал в плоскую коробочку с изображением черной кошки на крышке и торговым знаком «Крейвен А».

И уже собирался встать, когда вдруг что-то блеснуло на солнце у него под ногами; он покопался пальцами в еще влажной земле.

Это была медная патронная гильза. Понюхав ее, Марк ощутил слабый запах бездымного пороха. На донышке гильзы было выбито «Маузер, 9 мм». Марк задумчиво повертел ее в пальцах.

Самое правильное — сообщить о происшествии в ближайший полицейский участок. Но Марк, с тех пор как за ним начал охотиться какой-то безжалостный неведомый враг, уже дважды убеждался в том, как глупо привлекать к себе внимание.

Марк встал и по пологому склону спустился к краю болота. Еще некоторое время он разглядывал медную гильзу, потом бросил ее в темную воду.

Вернувшись в пещеру, он надел ранец на плечи, поправил лямки. А когда пошел к выходу, увидел в остывшей золе костра следы. Широкие отпечатки босых ног. Он сразу узнал их.

Подчиняясь порыву, он снял с пояса нож в ножнах и положил его на видное место у входа в пещеру, потом угольком из погасшего костра начертил на камне два древних символа; старый Дэвид объяснил ему, что эти символы означают «склонившийся раб приносит дары». Марк надеялся, что браконьер, Пунгуше, вернется в пещеру, правильно истолкует эти символы и примет дар.

На склоне южного утеса Ворот Чаки Марк снова остановился и оглянулся на безбрежный дикий простор; он заговорил вслух, негромко, потому что знал: если дед слушает, он услышит, как бы тихо ни звучали слова. Все, что узнал и испытал Марк, усилило его решимость узнать истину, разгадать загадку и ответить на все вопросы, связанные со смертью старика.

— Когда-нибудь я вернусь.

Он повернул на юг и пошел длинными шагами, слегка раскачивающейся походкой, которую зулусы называют «винза умлабати», или «жадно пожирать землю».

* * *

Костюм, от которого он отвык, стеснял движения, крахмальный воротничок казался Марку рабским ошейником; тротуар — слишком жестким для ходьбы, а звон трамваев, гудки машин и шум поезда после тишины буша почти оглушали, и все же в потоке людей, окружавшем его, живом, многоцветном, было что-то будоражащее и бодрящее.

Тропическая оранжерея, Дурбан, способствовала росту всего живого, и разнообразие людей, заполнявших улицы города, никогда не переставало интересовать Марка: обутые в золотые сандалии индианки в разноцветных сари из ярких шелков, с драгоценными камешками в носу; зулусы, луноликие и высокие; их жены в конических головных уборах из глины, выкрашенной охрой, с волосами, заплетенными раз и на всю жизнь, голые до пояса под плащами, с большими величественными грудями, плодородными и обильными, как сама мать-земля; дети цепляются за матерей, точно жирные маленькие пиявки; короткие кожаные передники женщин при ходьбе раскачиваются на бедрах; мужчины в набедренных повязках, мускулистые и полные достоинства, или в рваной европейской одежде, которую носят с таким же достоинством, как мэр свой официальный наряд; белые женщины, отчужденные, холодные и неторопливые, в сопровождении слуг ходят по магазинам или проезжают в экипажах; их мужья — в темных костюмах и крахмальных воротничках, в костюмах, более уместных в родном им северном климате; многие из этих мужчин пожелтели от малярии и растолстели от сытной еды; с вечно хмурыми лицами они бегут по своим делам, каждый старается отгородить свои тело и душу от давления окружающих.

Странно снова оказаться в городе. Половина души Марка ненавидела городскую жизнь, но другая приветствовала ее, и ему хотелось найти общество людей, по которому он в недавние долгие недели иногда скучал.

— Боже, приятель! Старина! — Дики Лэнком с красной гвоздикой в петлице торопливо шел ему навстречу по демонстрационному залу. — Рад, что ты вернулся. Уже не первую неделю жду тебя. Бизнес в упадке, девушки стали неприветливыми несговорчивыми уродинами; погода ужасная. Ты ничего не пропустил, старина, ничегошеньки.

Он держал Марка на расстоянии вытянутой руки и разглядывал добрым братским взглядом.

— Боже, ты выглядишь так, словно побывал на Ривьере: коричневый, как копченая сосиска, только не такой жирный. Еще больше похудел… — Дики похлопал себя по жилету, обтягивающему растущий живот. — Надо сесть на диету! Кстати, сейчас пора обедать. Сегодня ты мой гость, старина, я настаиваю, категорически настаиваю.

Дики начал диету с тарелки, которую с верхом наполнили горячим рисом, светло-золотистым от шафрана; рис был полит густым соусом с кусками баранины, ароматными от индийских приправ, манговым чатни — кисло-сладкой подливкой для мясных блюд, посыпан размельченным кокосовым орехом, тертым харпадоном и приправлен еще полудюжиной других соусов, а когда официант-индус в чалме принес серебряный поднос с салатами, Дики с воодушевлением принялся накладывать их себе, не прерывая расспросов.

— Боже, как я тебе завидую, старина. Я часто обещал себе то же самое. Одинокий человек, пионер, охота и рыбалка для прожития… Расскажи мне об этом, старина.

Наконец Дики смолк, воздавая должное карри, и Марк стал рассказывать о красоте и одиночестве, о вельде на рассвете и о звездном небе по ночам. Дики время от времени вздыхал и завистливо качал головой.

— Завидую, старина.

— А кто тебе мешает? — заметил Марк, и Дики удивленно посмотрел на него.

— Конечно. Оно там и никуда не денется. Но как же моя работа, старина? Я не могу просто бросить все и уйти.

— Неужели тебе так нравится твоя работа? — негромко спросил Марк. — Неужели продажа машин облегчает тебе душу?

— Эй. — Дики почувствовал себя неловко. — Дело не в том, нравится или нет. Никому работа не нравится. Но ведь надо что-то делать? Кому-то везет, и он находит работу, которую делает с удовольствием, другой просто честно зарабатывает.

— Интересно, — сказал Марк. — Скажи мне, Дики, что важнее: деньги или душевный покой и радость?

Дики смотрел на него, открыв рот, полный полупрожеванного риса.

— Там я чувствую себя чище и лучше, — продолжал Марк, поворачивая в руках кружку с пивом. — Там нет хозяев и клиентов, нет погони за комиссионными. Не знаю, Дики. Но там я чувствую, что что-то значу.

— Что-то значишь? — Дики шумно проглотил непрожеванный рис. — Значишь? Послушай, старина, такие, как мы с тобой, торгуют на углах дешевкой. — Он запил рис пивом и вытер пену с губ белоснежным платком, который достал из кармана жилета. — Послушайся совета опытного человека. Когда по вечерам молишься, благодари Господа за то, что ты хороший продавец автомобилей, а о том, что ты там нашел, старина, не думай, не надрывай себе сердце. — Он говорил уверенно, словно считал тему закрытой, потом наклонился и взял с пола свой чемоданчик. — Тут есть кое-что для тебя.

Пачка толстых писем от Марион, в голубых конвертах (в предыдущих письмах Марион объяснила, что этот цвет означает вечную любовь), с адресом, написанным аккуратным женским почерком; счет на двенадцать с половиной шиллингов: портной считал, что Марк ему недоплатил; и еще один конверт, из «мраморной» бумаги, светло-бежевый и с богатым муариром; на конверте властным, высокомерным почерком написано имя Марка — и никакого адреса.

Марк взял этот конверт, перевернул и стал разглядывать герб, изображенный на клапане.

Дики с любопытством наблюдал за ним, потом, когда Марк принялся читать письмо, наклонился и не стесняясь тоже стал читать, но Марк избавил его от труда, передав письмо.

— Обед бывших однополчан, — объяснил он.

— Едва успеешь, — заметил Дики. — 16 февраля. — Тут его голос изменился, Дики подражал сержанту: — Точно в два ноль ноль. Форма одежды парадная со всеми регалиями. Ты везунчик, гинею за тебя заплатил командир части лорд такой-то и сякой-то его превосходительство генерал Кортни. Иди, мой мальчик, пей его шампанское и укради горсть сигарет.

— Пожалуй, я не пойду, — сказал Марк и спрятал письма Марион во внутренний карман, чтобы помешать Дики прочесть и их.

— Ты в буше тронулся, это тебя солнце напекло, старина, — серьезно провозгласил Дики. — Подумай о трехстах потенциальных покупателях «кадиллаков», сидящих за одним столом, которые много мочатся и курят дорогие сигареты. Благодатная аудитория. Ходи вокруг стола и всучивай каждому по «кадиллаку», пока они еще не очухались от речей.

— Ты был во Франции? — спросил Марк.

— Нет. — Выражение лица Дики изменилось. — Палестина, Галлиполи и прочие солнечные места.

От воспоминаний его глаза потемнели.

— Тогда ты поймешь, почему я не хочу идти в старую крепость и праздновать эти события, — сказал Марк, и Дики Лэнком посмотрел на него через уставленный едой стол. Он считал, что хорошо разбирается в людях и в том, что ими движет. Это необходимо хорошему продавцу, и поэтому Дики удивился, что не заметил перемены в Марке раньше. Теперь, глядя на него, Дики видел, что Марк нашел новый источник сил, приобрел решимость, которая редко проявляется у людей за всю их жизнь. Он вдруг ощутил в присутствии Марка свою незначительность, и хотя это ощущение было проникнуто завистью, она не была злобной. Перед ним был человек, который выбрал дорогу и идет туда, куда сам он никогда не сможет пойти, потому что для этого нужно львиное сердце. Он хотел пожать Марку руку, пожелать доброго пути, но вместо этого заговорил серьезно, отбросив обычную маску легкомыслия и бесцеремонности.

— Я хочу, чтобы ты подумал об этом, Марк. Ко мне приходил сам генерал Кортни. — И Дики рассказал о визите генерала, о том, как рассердился Шон Кортни, когда услышал, что Марка уволили из-за его дочери. — Он очень просил тебя прийти, Марк, и говорил очень серьезно.

* * *

Марк показал приглашение у ворот и прошел за массивную наружную крепостную стену. На деревьях вдоль дороги, которая вела через сады старой крепости, горели фонарики, создавая атмосферу веселого карнавала, коренным образом отличавшуюся от обычной атмосферы крепости, которая помнила времена ранней британской оккупации, осады и войны с голландцами и зулусами; помнила многих воинов империи, которые бывали здесь по разным делам.

По дороге впереди и позади Марка шли другие гости, но он избегал их, стесняясь своего смокинга, взятого напрокат в ломбарде, когда Марк выкупал свои награды. Костюм позеленел от старости и местами приобрел естественную вентиляцию там, где проела дыры моль. В плечах он жал, а на животе болтался, и из-под него слишком торчали носки и манжеты, но когда Марк указал на это хозяину ломбарда, тот предложил пощупать шелковую подкладку и сбросил пять шиллингов с цены.

Марк с несчастным видом присоединился к длинной очереди одетых в смокинги людей на ступеньках тренировочного зала и, когда подошла его очередь, вошел в приемную.

— Вот как! — сказал генерал Шон Кортни. — Ты пришел. — Его морщинистое лицо неожиданно стало мальчишеским, и он пожал руку Марку своей, словно сделанной из черепашьего панциря, прохладной, жесткой и мозолистой. Генерал, как башня, возвышался в глубине приемной, широкоплечий и могучий, в безупречно сшитом черном костюме, в накрахмаленной белой рубашке, великолепный, со множеством разноцветных нашивок, бронзовых крестов и орденов на груди. Властным движением брови он подозвал офицера из своей свиты.

— Это Марк Андерс, — сказал генерал. — Помните связку Андерс и Макдональд из первой бригады?

— Конечно, сэр.

Офицер с интересом посмотрел на Марка, его взгляд переместился на шелковые ленточки на лацкане, потом вернулся к лицу.

— Позаботьтесь о нем, — сказал генерал Кортни и обратился к Марку: — Возьми себе выпить, сынок, а позже мы с тобой потолкуем.

Он выпустил руку Марка и повернулся к следующему в очереди, но обаяние и сила этого большого человека были таковы, что Марку хватило короткого прикосновения и нескольких слов, чтобы больше не чувствовать себя неловким деревенщиной, нелепым в одежде с чужого плеча: он почетный гость, достойный особого внимания.

Младший офицер серьезно отнесся к своим обязанностям и провел Марка через толпу бывших военных; все они пока еще неловко чувствовали себя в непривычных нарядах и стояли небольшими напряженными кучками, хотя официанты непрерывно разносили подносы с угощением за счет бригады.

— Виски? — спросил офицер и взял с подноса стакан. — Вся выпивка сегодня за счет генерала, — и он взял второй стакан. — Ваше здоровье. Теперь давайте посмотрим. Первая бригада… — Он огляделся. — Вы помните Хупера или Деннисона?

Марк помнил и их, и десятки других, некоторых очень смутно, этакой тенью в памяти, но других он знал хорошо, они нравились ему или не нравились, некоторых он даже терпеть не мог. С некоторыми делился едой или занимал или отдавал сигарету, делил мгновения ужаса и скуки; все они были здесь: хорошие и плохие, рабочие, трусы, дезертиры и хулиганы — все, а виски на серебряных подносах поступало бесконечно.

Его тоже помнили, к нему подходили люди, которых сам он вспомнить не мог.

— Помнишь меня? Я командовал отделением в Д’арси-Вуд, когда вы с Макдональдом…

— Это ты Андерс? Я думал, ты старше. У тебя стакан пустой.

А виски все подносили и подносили на серебряных подносах, и Марк чувствовал себя важной птицей — и умным, ведь люди прислушивались к тому, что он говорил; и остроумным, ведь все смеялись его шуткам.

Они сидели за столом, который растянулся во всю длину зала и был покрыт ослепительно белой камчатной скатертью; серебряная посуда сверкала при свечах, как гелиограф, а в бокалы потоком с золотыми пузырьками лилось шампанское. Вокруг стоял дружеский шум и смех, и всякий раз как Марк ставил бокал, рядом оказывался официант в тюрбане и смуглая рука наклоняла над его бокалом зеленую бутылку.

Марк развалился на стуле, засунув большие пальцы за жилет, с сигарой во рту, вслед за большинством кричал «Верно! Верно!» или «Слушайте! Слушайте!», и обменивался с соседями понимающими кивками, а вино продолжало литься в бокал.

Когда в центре стола, на пересечении двух его длинных линий, встал генерал, собравшиеся зашевелились, хотя все отяжелели, осоловели от выпитого и длинных речей. Все заулыбались в предвкушении, и, хотя Марк никогда не слышал выступлений Шона Кортни, он, чувствуя общий интерес и сдерживаемый энтузиазм, выпрямился на стуле.

Генерал не разочаровал. Начал он с истории, которая на мгновение заставила всех замереть, затаив дыхание, а потом расхохотаться. Генерал продолжал говорить в спокойной небрежной манере, которая казалась привычной и естественной, но пользовался словами, как хороший фехтовальщик рапирой: шутка, проклятие, чрезвычайно здравое суждение, что-то такое, что они хотели услышать, а сразу затем нечто-то тревожное, беспокоящее, — и вот уже кто-то упомянут особо, для похвалы или мягкого порицания.

— Третье место в национальном чемпионате по поло в этом году, джентльмены; в прошлом у бригады были лучшие достижения, но некий джентльмен, сидящий за этим столом, предпочел выступать за сахарных плантаторов. Это, конечно, его Богом данное право, и я уверен, что никто из присутствующих его не осудит, — Шон Кортни помолчал, злорадно улыбаясь и приглаживая бакенбарды, а собравшиеся закричали и забарабанили по столу ложками. Жертва под эту какофонию багрово покраснела и съежилась. — Однако есть и добрые вести. В этом году мы возлагаем большие надежды на Кубок Африки по стрельбе. Посредством искусных поисков и долгих размышлений было установлено, что наша надежда среди нас, — в следующее мгновение весь зал зааплодировал, и все повернули головы к тому концу стола, где сидел Марк; генерал тем временем кивал ему и улыбался, а когда Марк выпрямился, словно аршин проглотил, генерал велел: — Встань, сынок, пусть все на тебя посмотрят.

Марк неуверенно встал и наклонил голову направо и налево. Только гораздо позже ему пришло в голову, что им искусно манипулировали, заставив принять аплодисменты, и что, приняв их, он был обречен. Он впервые из первого ряда наблюдал за тем, как генерал без видимых усилий решает судьбы людей.

Он чуточку туманно размышлял об этом, добираясь до благополучной остановки у очередного фонарного столба. Конечно, когда он в два часа ночи выбрался на улицу, разумнее и безопаснее было бы принять предложение одного из рикш у ворот крепости.

Однако отсутствие работы и траты на нарядный костюм не оставили Марку выбора относительно транспорта. Теперь ему предстояло пройти три мили в темноте, и двигался он так неуверенно, что путешествие предстояло долгое.

Он как раз добрался до столба и ухватился за него, когда рядом остановился черный «роллс-ройс» и его задняя дверца открылась.

— Садись! — приказал генерал и, когда Марк споткнулся, твердой рукой усадил его на мягкое заднее сиденье. — Не умеешь пить.

Это был не вопрос, а утверждение, и Марку пришлось согласиться.

— Не умею, сэр.

— У тебя есть выбор, — сказал генерал. — Научиться или совсем бросить.

* * *

Припарковав «роллс» под баньяном, Шон полчаса ждал появления Марка и уже собирался отказаться от своего замысла и велеть шоферу ехать в Эмойени, когда Марк появился на улице, отбросил руки навязчивых рикш и, как краб, двинулся по тротуару, забирая больше в сторону, чем вперед.

«Роллс» с погашенными фарами неслышно ехал за ним, Шон Кортни с благожелательной улыбкой наблюдал за продвижением молодого человека. Он испытывал необычную снисходительность по отношению и к парню, и к себе, потому что сам иногда дивился собственным причудам и порывам. В шестьдесят два года человек уже должен знать себя, знать свои силы и возможности и уметь их использовать, знать свои слабости и уметь с ними бороться.

И вот по причинам, которые Шон не может себе объяснить, он чувствует свою все более прочную эмоциональную связь с этим молодым чужаком. Тратит на него время и мысли, сам не понимая зачем.

Возможно, мальчик напоминает ему его самого в такое же годы, и теперь, задумавшись об этом, генерал понял, что под теплом от выпитого шампанского таится печаль по тревожной поре сомнений и мечтаний молодости, когда стоишь на пороге превращения в мужчину.

Возможно, именно поэтому он так восхищается… нет, правильнее сказать, подбирает животных с хорошими качествами. Красивая лошадь, хорошая собака — то, что наездник называет кровью, а собачник классом. Он видел нечто подобное в Марке Андерсе, но даже чистокровную лошадь или классную собаку можно испортить, а уж молодой человек, обладающий такими качествами, тем более нуждается в совете, руководстве и возможности развить свои достоинства. В мире слишком много посредственностей и подонков, подумал Шон. Когда он обнаруживал истинный класс, его сильно влекло к нему.

«А может, — он почувствовал, как его накрывает черная волна тоски, — все дело в том, что у меня нет сына».

У него было три сына. Один умер, еще не родившись, в глуши за рекой Лимпопо.

Второго родила женщина, которая не была Шону женой, и он называл отцом другого мужчину.

Шон почувствовал, что его тоска усиливается, отягощенная чувством вины; этот сын тоже мертв, сгорел в непрочной машине из дерева и брезента, на которой взлетел в небо. Шон отчетливо помнил слова посвящения из очередной книги. «Посвящается капитану Майклу Кортни, кавалеру ордена „За летные боевые заслуги“, одному их тех молодых орлов, которые больше никогда не полетят». Майкл был сыном Шона, хотя родила его жена брата.

Третий сын жив, но он сын только по имени, и Шон изменил бы это имя, будь это в его власти. Отвратительные события, предшествовавшие отъезду Дирка Кортни из Ледибурга много лет назад, и среди них поджог и убийство, были мелочью по сравнению с тем, что он творил после возвращения. Те, кто хорошо знал Шона, избегали произносить при нем имя Дирка Кортни. Шон почувствовал, как грусть сменяется гневом, и, чтобы предупредить вспышку ярости, наклонился и коснулся плеча шофера.

— Остановитесь рядом с ним, — сказал он, показывая на Марка Андерса.

* * *

— Тебе нужен свежий воздух, — сказал Шон Кортни Марку. — Ты либо протрезвеешь, либо тебя вырвет, но и то и другое желательно.

К этому времени «роллс» остановился на Вест-стрит у въезда на причал и Марк ценой огромных усилий восстановил контроль над зрением. Вначале всякий раз, как он смотрел на генерала, ему казалось, что у того во лбу горит третий глаз, а по обеим сторонам головы — множество ушей, как рябь на поверхности пруда.

Своим голосом Марк вначале тоже не владел и, отвечая на вопросы и замечания генерала, с удивлением прислушивался к чужим хриплым звукам. Но, когда он собирался с силами и говорил медленно, старательно выговаривая каждую букву, его ответы звучали почти внятно.

Однако лишь когда они пошли по песку на берегу моря — твердому, влажному и гладкому после отлива, — он начал вслушиваться в то, что говорил генерал, и это была вовсе не светская беседа.

Шон Кортни говорил о силе и сильных людях, о рвении и награде, и, хотя его голос звучал спокойно, он напоминал урчание старого льва, который только что убил свою добычу и будет убивать еще.

Марк, как ни странно, понимал, что все это очень важно, и ненавидел себя за то, что выпитое лишило его мысль живости и заставляло говорить с запинкой. Он начал яростно бороться с этим.

Они шли по блестящей полосе сырого песка, желтого в лучах заходящей луны. Море пахло солью и йодом (это был острый запах больницы), а легкий ветерок был таким холодным, что Марк вздрагивал даже в своем смокинге. Но вскоре он уже полностью воспринимал все, что говорил рослый человек, хромающий с ним рядом, и разволновался: то, что он слышал, не просто находило отклик в глубинах его души — многие мысли казались его собственными.

Язык его перестал заплетаться, и Марк неожиданно почувствовал, что ум его остер, как стилет, а сам он легкий, как ласточка, которая пьет на лету, когда мчится над самой поверхностью воды.

Он помнил, что когда-то подозревал этого человека в убийстве деда и присвоении Андерсленда. Теперь эти подозрения казались ему кощунством, он отбросил их и целиком погрузился в обсуждение того, что так глубоко его затрагивало.

Только много позже он понял, насколько важен был этот ночной разговор для всей его последующей жизни. Если бы он знал это тогда, язык застыл бы у него во рту, а мозг отказался бы служить. Ведь на самом деле он проходил суровейшее испытание. Мысли, которые высказывались как бы случайно, Марк должен был подхватить и развить или отвергнуть. Каждый вопрос затрагивал его совесть и обнажал принципы, и постепенно его искусно подводили к тому, что он высказывал свое мнение обо всем: от религии до политики, от патриотизма до нравственности. Раз или два генерал усмехнулся.

— А знаешь, ты радикал. Но, вероятно, в твои годы я был таким же — в молодости мы все хотим изменить мир. А теперь скажи, что ты думаешь о…

И следующий вопрос оказывался не связан с предыдущим.

— В нашей стране десять миллионов черных и миллион белых. Как, по-твоему, смогут они уживаться в течение следующей тысячи лет?

Марк сглотнул, сознавая грандиозность вопроса, и заговорил.

Луна побледнела в лучах рассвета, а Марк продолжал идти в очарованном мире пламенных мыслей и поразительных картин. И хотя он этого не сознавал, Шон Кортни разделял его возбуждение. Луис Бота, старый воин и политик, как-то сказал Шону: «Даже лучшие из нас устают и стареют, Шон, и когда это случится, рядом должен оказаться тот, кому можно передать факел и доверить нести его дальше».

Оба удивились, когда ночь внезапно кончилась и небо окрасилось в розово-золотой цвет.

Они стояли рядом и смотрели, как солнце, вынырнув из темно-зеленого моря, быстро поднимается в небо.

— Мне уже много лет нужен помощник. Жена изводит меня. — Шон усмехнулся тому, как сгустил краски. — И я пообещал ей, что найду такого человека. Но мне нужен юноша сообразительный, умный и достойный доверия. Такого найти трудно. — Сигара Шона давно погасла, он изжевал ее и теперь достал изо рта, неодобрительно осмотрел и бросил в набегающую волну. — Работы будет много, ни определенных часов, ни определенных обязанностей, и видит Бог, сам бы я не хотел с собой работать, потому что я придирчивый и черствый старый ублюдок. Но с другой стороны, могу гарантировать: тот, кто возьмется за эту работу, не заскучает и к тому же сможет кое-чему научиться.

Он повернулся, вытянул шею и заглянул Марку в лицо. Ветер трепал бороду генерала, а галстук он давно снял и сунул в карман. Золотые лучи восходящего солнца осветили глаза генерала Кортни, и стало видно, какого они прекрасного синего цвета.

— Возьмешься? — спросил он.

— Да, сэр, — не раздумывая ответил Марк, ослепленный перспективой бесконечной близости к этому невероятному человеку.

— Ты не спросил о плате, — проворчал Шон.

— Деньги не имеют значения.

Шон приподнял бровь и насмешливо взглянул на него.

— Деньги всегда имеют значение.

* * *

Когда Марк во второй раз прошел в ворота Эмойени, он вступил в новую жизнь, которой раньше и представить себе не мог; и все же, поглощенный новыми впечатлениями, стремясь усвоить новые идеи, несмотря на устрашающий поток посетителей и бесконечные новые задания, Марк постоянно испытывал страх. Он боялся новой встречи с мисс Бурей Кортни.

Он так никогда и не узнал, не нарочно ли это устроил генерал Кортни, но в первый день Марка в Эмойени Бури здесь не было, не было и в следующие дни, хотя все говорило о ее пребывании здесь — ее портреты и фотографии украшали каждую комнату; Марк много времени проводил в библиотеке, где висел ее портрет маслом в полный рост. Буря в длинном светлом платье играла на пианино. Художнику удалось передать ее красоту и нрав. Марк постоянно натыкался взглядом на этот портрет, и это смущало его.

Вскоре между Марком и генералом установилось взаимопонимание, и за несколько дней последние опасения Шона исчезли. Редко бывало так, что постоянное соседство другого человека не раздражало Шона, но тут он обнаружил, что сам ищет общества юноши. Вначале он полагал поручить Марку только повседневную корреспонденцию и другие обычные и утомительные дела, освободив себе дополнительное время для важных сфер бизнеса и политики.

Теперь же он в самое разное время заходил в библиотеку, чтобы обсудить с Марком какую-нибудь мысль, наслаждаясь возможностью бросить на проблему молодой свежий взгляд. Или он отпускал шофера и просил Марка отвезти его на одну из лесопилок или на собрание в городе; в таких случаях он садился рядом с Марком и пускался в воспоминания о днях во Франции или о том времени, когда Марк еще не родился; ему нравился интерес Марка к рассказам о добыче золота или об охоте на слонов в глуши на севере, за рекой Лимпопо.

— Сегодня в Ассамблее будут интересные дебаты, Марк. Я собираюсь задать жару этому ублюдку Хендриксу из-за бюджета железных дорог. Отвези меня туда и можешь сам послушать с галереи для гостей. Письма подождут до завтра.

— На лесопильной фабрике Умвоти авария, прихватим дробовики и на обратном пути попробуем добыть несколько цесарок.

— Сегодня в восемь вчера в тренировочном зале. Если у тебя нет ничего важного.

Это были приказы, сколь бы вежливо они ни были сформулированы, и Марк обнаружил, что втягивается в жизнь военной бригады в мирное время. Совсем не такую, как во Франции, ведь у него теперь был могущественный покровитель.

— Ты не бесполезный лентяй, как посредственный солдат. Ты должен знать, как я работаю, сынок, и помогать мне, даже когда я играю в солдатики. К тому же, — тут глаза Шона озорно блеснули, — тебе нужно время для тренировок.

И на следующем сборе еще не привыкший к тому, как стремительно все происходит в мире, которым правит Шон Кортни, Марк обнаружил, что на нем мундир лейтенанта с портупеей и блестящими звездочками на погонах. Он ожидал встретить враждебность или по крайней мере снисходительное отношение со стороны других офицеров, но, когда ему поручили вести тренировки по стрельбе, все встретили это с энтузиазмом.

В доме Кортни положение Марка вначале было не очень понятным.

Он побаивался хозяйки Эмойени с ее зрелой красотой и холодной деловитостью. Первые две недели она держалась отчужденно, но вежливо, называла его «мистер Андерс» и любую просьбу предваряла обязательным «пожалуйста», а потом неукоснительно благодарила.

Когда генерал и Марк во время обеда оказывались в Эмойени, слуга приносил еду на серебряном подносе Марку в библиотеку, а по вечерам, попрощавшись с генералом, Марк садился на купленный им старый мотоцикл, громыхал по холму вниз, в горячий бассейн города, и возвращался в свою отвратительную квартиру на Пойнт-роуд.

Руфь Кортни наблюдала за Марком еще внимательнее и проницательнее, чем ее муж. Если бы он хоть в чем-то отступил от ее стандартов, она использовала бы все свое влияние на Шона, чтобы немедленно удалить его.

Однажды утром, когда Марк работал в библиотеке, Руфь пришла из сада с букетом срезанных цветов.

— Я постараюсь вам не мешать.

Она стала расставлять цветы в серебряной вазе на центральном столе. Первые несколько минут она молчала, потом естественно и непринужденно начала болтать с Марком, искусно выпытывая подробности его быта: где он спит и ест, кто стирает его одежду. Втайне она пришла в ужас.

— Вы должны приносить грязное ко мне, здесь слуги постирают.

— Вы очень добры, миссис Кортни, но я не хочу обременять вас.

— Ерунда, у нас два парня-дхоби, которым нечем заняться, кроме стирки и глажки.

Даже Руфь Кортни, одна из первых леди Наталя, все еще очень красивая в свои пятьдесят с лишним лет, не осталась равнодушной к естественной привлекательности Марка. Свою роль тут сыграло и благотворное воздействие Марка на ее мужа.

Шон в эти последние недели стал словно бы моложе, легкомысленнее, и Руфь понимала: причина не только в том, что его избавили от части рутины.

Мальчик возвращал ему дух молодости, свежесть мысли, энергию и энтузиазм для того в жизни, что устоялось и стало казаться уже не стоящим усилий.

У Шона была привычка час перед сном проводить в будуаре Руфи; он сидел в стеганом халате, смотрел, как она расчесывает волосы и смазывает кремом лицо, курил последнюю сигару, обсуждая события дня и любуясь ее по-прежнему стройным гибким телом под тонкой ночной рубашкой, чувствуя, как в нем просыпается желание; он ждал, когда жена повернется к нему, вместо того чтобы смотреть на него в зеркале, возьмет за руку и поведет в спальню, к большой кровати с четырьмя столбиками, с широким балдахином с кистями и бархатным пологом.

С тех пор как Марк появился в доме, Шон три или четыре раза высказывал столь радикальные замечания, так непохожие на его обычный консервативный образ мыслей, что Руфь роняла щетку на колени, оборачивалась и смотрела на него.

Всякий раз он смущенно смеялся и поднимал руку, предупреждая ее насмешки.

— Ладно-ладно, я знаю, что ты собираешься сказать. Да, я обсуждал это с молодым Марком. — Он снова усмехался. — У парня здравые мысли.

Однажды вечером (Марк работал у них уже больше месяца) они некоторое время сидели молча, потом Шон неожиданно сказал:

— Молодой Марк не напоминает тебе Майкла?

— Не замечала. Нет, не думаю.

— Да я не про наружность. Про то, как он думает.

Руфь почувствовала, как в ней темной приливной волной поднимается знакомое чувство вины. Она так и не подарила Шону сына. Это было ее единственное подлинное горе, единственная тень, омрачавшая их совместные годы. Плечи ее поникли, словно под тяжестью этого сожаления, и она посмотрела на себя в зеркало, как будто желая увидеть свою вину и неспособность.

Шон ничего не заметил и блаженно продолжал:

— Ну, жду не дождусь февраля. У Гамильтона лопнет селезенка, когда ему придется отдать нам большой серебряный кубок. Марк изменил настрой всей команды. Ребята знают, что теперь, когда он стреляет первым номером, они победят.

Руфь внимательно слушала и ненавидела себя: ведь она не смогла дать ему то, чего он так хотел; потом она бросила взгляд на маленькое резное изображение бога Тора на своем туалетном столике. Статуэтка — талисман плодовитости, подарок Шона — стоит здесь много лет. Буря была зачата в сильную грозу и поэтому получила свое имя. Шон смеялся, что Руфи необходим гром и молния, и подарил божка. «Не очень-то ты мне помог, — с горечью подумала она и посмотрела в зеркало на свое тело под тонким шелком. — Такое красивое и такое чертовски бесполезное!» Руфь никогда не бранилась, и подобная мысль свидетельствовала о степени ее отчаяния. Ее тело все еще красиво, но никогда уже не выносит дитя. И теперь годится лишь на то, чтобы служить Шону утехой. Руфь резко встала, не закончив свой вечерний ритуал, подошла к сидящему Шону, вынула у него изо рта сигару и решительно погасила ее в пепельнице.

Он удивленно посмотрел на нее, хотел о чем-то спросить, но слова так и не дошли до его губ. Веки Руфи были полуопущены, раскрытые губы обнажали мелкие белые зубы, на щеках рдели пятна.

Шон знал и это выражение, и что оно предвещает. Сердце его дрогнуло и забилось, словно зверь, в клетке ребер. Обычно их любовь была глубокой, полной взаимопонимания, за годы она стала окрепла, упрочилась, это было полное слияние двух личностей, символизирующее абсолютное единение их жизней… но иногда Руфь опускала веки, выпячивала губы, на ее щеках появлялась краска, и продолжение бывало таким диким и неуправляемым, что напоминало Шону стихийные бедствия.

Она просунула тонкую белую руку ему под халат и легонько провела длинными ногтями по животу, наклонилась, взялась другой рукой за бороду, повернула голову мужа лицом вверх и поцеловала в губы, глубоко засунув ему в рот розовый язычок. Шон зарычал и схватил ее, пытаясь усадить к себе на колени и одновременно распахивая ее ночную рубашку, так что высвободились маленькие острые груди, но Руфь, быстрая и сильная, вырвалась из его объятий. Ее розовая кожа светилась сквозь прозрачный шелк, грудь колыхалась, когда она стремительно порхнула в спальню, насмешливо и зазывно смеясь.

* * *

На следующее утро Руфь нарезала алых и белых гвоздик и отнесла целую охапку в библиотеку, где работал Марк. Он сразу встал. Руфь, отвечая на его приветствие, рассматривала его лицо. Она не сознавала, насколько он красив, и теперь обратила внимание, что такое лицо будет красивым и в старости.

У мальчика хорошие крепкие кости и гордый сильный нос.

Он один из тех счастливцев, кого морщины вокруг глаз и серебро в волосах только красят. Однако до этого еще далеко; теперь внимания требовали его глаза.

«Да, — подумала Руфь, глядя в них, — Шон прав».

В нем те же сила и искренность, что были в Майкле. Руфь незаметно наблюдала за ним, расставляя цветы, тщательно выбирая слова, когда начала с ним болтать, а, когда закончила работу, отошла, глядя на букет, и сказала, не оборачиваясь:

— Присоединяйтесь к нам, Марк, ланч подадут на террасу. — Она сознательно назвала его по имени, и они оба это заметили. — Конечно, если не предпочитаете обедать здесь.

Когда Марк вышел на террасу, Шон оторвался от газеты, но, когда Руфь пригласила Марка сесть напротив нее, выражение его лица не изменилось, он снова уткнулся в газету и продолжил гневно зачитывать передовицу, высмеивая автора интонацией и ударениями, а потом скомкал газету и бросил на пол возле своего стула.

— Этот человек буйнопомешанный, его следовало бы запереть.

— Что ж, сэр… — осторожно начал Марк.

Руфь облегченно вздохнула: она не посоветовалась с Шоном, надумав пригласить Марка к столу, но мужчины сразу заспорили, а когда подали главное блюдо, Шон сказал:

— Марк, займись цыплятами, а я позабочусь об утке, — и они стали резать птицу, продолжая разговаривать, как члены одной семьи, и Руфь прикрыла салфеткой улыбку, когда в одном случае Шон вынужден был не впрямую признать правоту молодого человека.

— Я, конечно, не говорю, что ты прав, но, будь ты прав, как бы ты объяснил такой факт…

И он атаковал с нового направления, а Руфь слушала, как искусно защищается Марк: она все лучше понимала, почему Шон выбрал именно его.

За кофе Марк наконец узнал, что стало с Бурей Кортни.

Шон неожиданно повернулся к Руфи.

— Сегодня утром было письмо от Бури? — Когда жена отрицательно покачала головой, он продолжил: — Этой маленькой задаваке следует научиться прилично себя вести: она не пишет уже почти две недели. Где они должны быть теперь?

— В Риме, — ответила Руфь.

— Рим! — проворчал Шон. — Там толпа итальянских любовников щиплет ее за задницу!

— Шон! — строго сказала Руфь.

— Прошу прощения. — Он с легким смущением посмотрел на нее, потом озорно улыбнулся. — Насколько я ее знаю, именно сейчас она наверняка в удобной позе для щипка.

* * *

Этим вечером, садясь писать Марион Литтлджон, Марк вдруг понял, как одно упоминание о Буре Кортни изменило его отношение к девушке, на которой он собирался жениться. Из-за огромного груза работы, который Шон Кортни походя взвалил на плечи Марка, его письма к Марион перестали быть ежедневным ритуалом, и иногда между ними проходила целая неделя.

С другой стороны, ее письма к нему оставались все теми же — традиционными, полными тепла, однако Марк понимал, что не только работа заставляла его оттягивать их новую встречу. Сейчас, в поисках слов и вдохновения, он изжевал конец ручки, пока дерево совсем не раскололось, и с огромным трудом красноречиво писал на каждой странице о неумирающей любви; каждый новый пустой листок страшил его не меньше, чем переход через Сахару, но его хочешь не хочешь приходилось заполнять. «На следующей неделе мы едем в Йоханнесбург, на ежегодное соревнование на Кубок Африки», — написал он и подумал, что же еще из этого выжать, чтобы хватило хотя бы на страницу.

Марион Литтлджон принадлежала к той жизни, которая осталась в прошлом, когда Марк прошел в ворота Эмойени.

Он наконец взглянул правде в глаза, но это ничуть не уменьшило его чувства вины; он попытался прогнать это чувство и продолжить письмо, но в его сознание упрямо вторгались иные образы и прежде всего Буря Кортни, веселая и стройная, ослепительно прекрасная и недостижимая, как звезды.

* * *

Кубок Африки на подставке из черного дерева высотой был почти по грудь человеку. В Эмойени слуги три дня надраивали его, прежде чем блеск удовлетворил генерала Кортни; теперь кубок возвышался в центре буфетной стойки, украшенный пирамидой желтых роз.

Буфет стоял в прихожей главного бального зала; прихожую и собственно зал заполняли сотни гостей, которых Шон Кортни пригласил отпраздновать свой триумф. Он даже пригласил полковника Гамильтона, командира «Кейптаунских горцев», вместе со старшими офицерами, предложив им каюты первого класса на лайнере «Юнион Касл», чтобы они присутствовали на балу в качестве гостей генерала.

Гамильтон ответил письмом в четыре строки, не считая адреса и заключительных поздравлений, и вежливо отказался. С тех пор как королева Виктория в первый год бурской войны учредила этот кубок, он всегда доставался Кейптауну, и победа над Гамильтоном во многом объясняла щедрость Шона Кортни.

Для Марка это был самый напряженный период с его появления в Эмойени. Руфь Кортни все больше полагалась на него, и под ее руководством он выполнил большую часть работы, связанной с приглашением гостей и заказом еды и напитков.

Теперь она заставила его танцевать со всеми некрасивыми девушками, которые в ином случае мрачно сидели бы у стены, и после каждого танца генерал повелительным взмахом сигары над головами гостей подзывал его к себе, к буфету, у которого занял постоянную позицию.

— Советник, позвольте представить вам моего нового помощника Марка Андерса. Марк, это советник Эванс.

— Верно, Пасси, это и есть тот молодой человек, который заработал нам кубок.

Марк стоял красный от смущения, а генерал в пятый или шестой раз за вечер принимался выстрел за выстрелом описывать день соревнований; две самые сильные команды показали одинаковый результат, и, чтобы выйти из этого тупика, судьи назначили индивидуальный зачет. Сильный поперечный ветер от двадцати до тридцати миль в час, дистанция первого выстрела — двести ярдов. Марк дивился тому, какое удовольствие доставляет генералу эта игрушка. Состояние Кортни почти невозможно оценить, его земли измеряются сотнями квадратных миль, он владеет бесценными картинами и старинными книгами, драгоценными камнями и украшениями, домами, лошадьми и яхтами, но в эту минуту для него ценнее всего этот блестящий пустяк.

— Я сам попробовал прицелиться… — Генерал уже достаточно выпил, чтобы изображать происходящее, поэтому он присел, показывая, как нагнулся в бункере и заглянул в прицел, — и должен вам сказать, что это была худшая минута в моей жизни.

Марк согласно улыбнулся. Снайпер горцев не отставал от него ни на выстрел. Они оба попали в цель с двухсот ярдов, потом с пятисот. И только на дальности в тысячу ярдов невероятная способность молодого Марка правильно оценить боковой ветер…

К этому времени слушатели Шона уже зевали от скуки, а ведь предстояло еще услышать о десяти раундах методического ведения огня и десяти раундах на скорострельность. Марк, заметив признаки паники в бальном зале, оглянулся.

У входа в бальный зал стояла Руфь Кортни, рядом с ней — зулус-дворецкий. Человек с кровью воина в жилах и осанкой вождя, сейчас он посерел от чувства, близкого к страху, и что-то жалобно говорил хозяйке.

Руфь, успокаивая, коснулась его руки и посмотрела на Марка.

Когда он торопливо шел по залу, то не мог в очередной раз не заметить, как мать похожа на дочь. У Руфи Кортни сохранялась фигура спортивной молодой женщины, частые долгие прогулки верхом и пешком позволяли ей оставаться стройной и грациозной, и только совсем вблизи видны были мелкие морщинки на лице и крошечные потемневшие участки на гладкой коже цвета слоновой кости. Руфь пренебрегает современными модными короткими стрижками, ее волосы убраны в высокую прическу, платье, простое и элегантное, не скрывает линий тела и маленьких острых грудей. Один из гостей подошел к ней раньше Марка, и, пока она оживленно беседовала с ним, улыбаясь, Марк стоял поблизости и ждал. Наконец Руфь извинилась, и Марк сразу подошел к ней.

— Марк. — В ее глазах видна была тревога, но она продолжала легко и беззаботно улыбаться. — У нас неприятности. Явился непрошеный гость.

— Что я должен сделать?

— Он сейчас в главной прихожей. Пожалуйста, отведите его в кабинет генерала и оставайтесь с ним, пока я предупрежу мужа и пошлю его к вам. Хорошо?

— Конечно.

Она благодарно улыбнулась и, когда Марк уже повернулся, чтобы уйти, остановила его прикосновением к руке.

— Марк, постарайтесь остаться с ними. Я не хочу, чтобы они были наедине. Бог знает, что может случиться. — Ее внешнее спокойствие дрогнуло. — Ну почему он пришел сюда — и именно сегодня, когда…

Она сдержалась, ее улыбка снова стала спокойной и уверенной, но оба знали, что она собиралась сказать. «Сегодня, когда генерал выпил». К этому времени Марк достаточно знал генерала, чтобы разделять ее озабоченность. Под мухой от генерала можно ждать чего угодно — от искреннего, с размахом гостеприимства до темного, яростного и не направленного ни на что конкретное гнева.

— Сделаю, что смогу, — пообещал он и спросил: — А кто этот гость?

Руфь прикусила губу, отчего на лице сразу проступили тревога и напряжение, но взяла себя в руки и спокойно ответила:

— Это его сын Дирк. Дирк Кортни.

Марк был так явно поражен, что она, нахмурившись, посмотрела на него.

— Что случилось, Марк? Вы его знаете?

Марк быстро опомнился.

— Нет. Я слышал о нем, но лично не знаком.

— Это паршивая овца, Марк. Паршивей некуда. Будьте осторожны.

Она оставила его и спокойно пошла по залу, кивая вдовам, изредка останавливаясь, чтобы обменяться с кем-нибудь словом и улыбкой, и постепенно приближаясь к тому месту, где у буфета Шон Кортни продолжал рассказывать.

В длинном коридоре Марк остановился и посмотрел на свое отражение в большом зеркале. Лицо у него было бледное и напряженное, и когда он приглаживал волосы, пальцы заметно дрожали.

Неожиданно он понял, что боится; страх тяжелым комком лежал в груди, дыхание стало неровным и затрудненным.

Он боялся человека, с которым ему предстояло встретиться, человека, которого так долго и с таким трудом выслеживал и которого как будто знал так хорошо, что представлял себе страшную дьявольскую фигуру, обладающую огромной злой властью; теперь перспектива встретиться с этим человеком лицом к лицу приводила его в ужас.

Он пошел дальше по коридору. Толстый ковер заглушал шаги, стены украшали драгоценные произведения искусства, но он словно не видел этого, потому что чувство близкой опасности затмевало все остальное.

На верху мраморной лестницы Марк остановился и, взявшись за перила, посмотрел вниз.

Посреди пола, выложенного черными и белыми мраморными плитками, стоял человек в черном пальто, через плечо перекинута плащ-накидка. Эта одежда подчеркивала его рост.

Руки он сжал за спиной и стоял прочно, агрессивно выставив вперед плечи и набычившись: поза так походила на позу его отца, что Марк удивленно моргнул. Великолепную голову покрывала шапка густых черных волос, блестевших в свете люстры.

Марк начал спускаться по лестнице. Человек поднял голову и посмотрел на него.

Марка сразу поразила красота этого лица, а затем и сходство с генералом. Тот же мощный подбородок, разрез глаз, та же форма головы и линия рта, но сын гораздо красивее отца.

В нем благородство изваяний Микеланджело, красота «Давида» и величественная сила «Моисея», но это красота человека, не воображаемого неописуемого чудовища… и безрассудный страх перестал сжимать грудь — Марк даже смог любезно улыбнуться, спускаясь по лестнице.

Дирк смотрел на него не шевелясь, не моргая, и, только ступив на мраморный пол, Марк понял, какой он рослый. На три дюйма выше Марка, но сложен столь пропорционально, что рост не кажется чрезмерным.

— Мистер Кортни? — спросил Марк, и человек чуть наклонил голову, не снисходя до ответа. Тускло блеснул бриллиант в булавке галстука.

— Кто вы, юноша?

— Личный помощник генерала.

Несмотря на унизительное обращение, Марк продолжал вежливо улыбаться, хотя знал, что Дирк Кортни старше его от силы на десять лет. Дирк неторопливо осмотрел его с головы до ног, одним небрежным взглядом оценив покрой смокинга Марка и прочие детали, прежде чем решил, что он человек маленький.

— Где отец? — Он повернулся, поправляя галстук возле ближайшего зеркала. — Разве он не знает, что я жду его здесь уже двадцать минут?

— Генерал принимает гостей, вскоре он встретится с вами. А пока не угодно ли подождать в кабинете у генерала? Вас проводить?..

Дирк Кортни остановился посреди кабинета и осмотрелся.

— Теперь старик роскошествует. — Он ослепительно улыбнулся, показав белые зубы, и направился к кожаному креслу. — Принесите мне бренди, молодой человек.

Марк раскрыл книжную полку с бутафорскими корешками, выбрал из длинного ряда бутылок коньяк «Курвуазье», налил в бокал, добавил содовой и отнес Дирку Кортни.

Расположившись в кресле с высокомерной грацией отдыхающего леопарда, тот отхлебнул, одобрительно кивнул и снова осмотрел комнату. Не спеша оценил картины и иные дорогие предметы, украшавшие кабинет. Следующий вопрос он задал равнодушно, без особого интереса:

— Как, вы сказали, вас зовут?

Марк сделал шаг в сторону, чтобы ничто не загораживало лицо Дирка, и, отвечая, внимательно наблюдал за этим лицом.

— Андерс. Марк Андерс.

В первую секунду имя не произвело никакого эффекта, но затем лицо Дирка преобразилось.

Марк почувствовал, что страх охватывает его с новой силой.

Когда он был мальчиком, старик поймал в стальной капкан леопарда, убивавшего скот, и, когда они наутро подошли к этому месту, леопард бросился на них; цепь остановила его в трех шагах от Марка, и глаза зверя оказались почти на одном уровне с его глазами. Марк так и не смог забыть ненависть, горевшую в том взгляде.

Теперь он увидел то же выражение, такое грозное и невыразимо злобное, что невольно сделал шаг назад.

Длилось это одно мгновение, и тем не менее лицо Дирка словно полностью переменилось: из необыкновенно прекрасного стало невероятно уродливым, потом снова прекрасным — и все это за время, необходимое для одного вдоха.

Когда Дирк заговорил, голос его звучал сдержанно и спокойно, глаза и лицо выражали вежливое равнодушие.

— Андерс. Я уже слышал эту фамилию.

Он немного подумал, словно рылся в памяти, потом отбросил найденное, как нечто не имеющее значения, и его внимание снова вернулось к картинам Томаса Бейнса над камином; но за это мгновение Марк с полной уверенностью установил, что смутные, неопределенные подозрения, которые он питал так долго, основаны на суровом холодном факте. Он наконец уверился, что случилась беда, что потеря Андерсленда, смерть деда, его погребение в безымянной могиле, как и люди, охотившиеся на него под Ледибургом и в глуши у Ворот Чаки, — звенья определенного плана, плана, созданного этим человеком.

Он знал, что установил противника, но загнать его в угол и отомстить ему, возможно, не по плечу. Сила и власть противника казались неиссякаемыми.

Не доверяя своим способностям скрывать мысли, Марк отвернулся, чтобы выровнять стопку документов на столе генерала; новый взгляд на врага мог выдать его.

Он и так уже опасно раскрылся, но лишь по необходимости: нельзя было упустить эту посланную небом возможность; раскрывшись, он вынудил врага сделать то же, выйти из тени, и мог считать себя победителем в этом обмене.

Было и другое, что делало его поведение менее самоубийственным. Если раньше он был одинок и не имел друзей, теперь одна только близость к Шону Кортни защищает его.

Если бы им удалось убить его той ночью под Ледибургом или у Ворот Чаки, это была бы никому не интересная смерть безымянного бродяги; теперь его смерть или исчезновение сразу привлекут внимание генерала Кортни, а Марк сомневался, что даже Дирк Кортни решится на такой риск.

Марк быстро поднял голову — Дирк Кортни снова смотрел на него, но теперь лицо у него было равнодушное, а взгляд осторожный. Он заговорил было, но осекся: оба услышали тяжелые шаги в коридоре и выжидательно повернулись к распахнутой двери.

Шон Кортни, казалось, заполнил весь проем; его большая косматая голова почти касалась притолоки, плечи были широкие, как перекладина виселицы. Он обеими руками опирался на набалдашник трости и смотрел в кабинет. Его взгляд сразу устремился к высокой элегантной фигуре, которая поднялась из кожаного кресла, и морщинистое загорелое лицо потемнело от прилива крови, когда он узнал посетителя.

Они молча смотрели друг на друга; Марк стал зрителем, интуитивно распознавая игру чувств, пробуждение памяти о старых бедах и останки любви отца к сына и сына к отцу, которые так долго были погребены под спудом и вот теперь явились на свет Божий, точно отвратительный гниющий труп, более ужасный, чем то, что когда-то жило, полное сил.

— Здравствуй, папа, — первым заговорил Дирк, и при звуках его голоса плечи Шона поникли, а гнев в глазах уступил место печали, сожалению о том, что навсегда утрачено. Его вопрос прозвучал как вздох:

— Зачем ты пришел?

— Мы можем поговорить наедине, без посторонних?

Марк вышел из-за стола и направился к выходу, но Шон остановил его, положив руку на плечо.

— Здесь нет посторонних. Останься, Марк.

Марку никто никогда не говорил ничего более доброго и ласкового, и он понял, что ни к одному человеку в жизни не испытывал такого чувства, как к генералу.

Дирк Кортни пожал плечами и впервые улыбнулся — легкой насмешливой улыбкой.

— Ты всегда был очень доверчив, отец.

Шон кивнул, идя к креслу за столом.

— Да, кому и знать, как не тебе.

Улыбка Дирка погасла.

— Я пришел в надежде на то, что мы сможем все забыть, сможем простить друг друга.

— Простить? — спросил Шон, быстро поднимая голову. — Ты хочешь меня простить? За что?

— Ты вырастил меня, отец. Я то, что ты из меня сделал…

Шон покачал головой, не соглашаясь, и уже собрался заговорить, но Дирк остановил его.

— Ты считаешь, что я причинил тебе зло, но я знаю, что это ты причинил зло мне.

Шон нахмурился.

— Ты говоришь обиняками. Переходи к делу. Что привело тебя в этот дом без приглашения?

— Я твой сын. Наша разъединенность противна природе. — Дирк говорил красноречиво, убедительно, приближаясь к массивной фигуре за столом, он просительно протягивал руки. — Я считаю, что у меня есть право на твое снисхождение… — Он замолчал и оглянулся на Марка. — Черт побери, я не могу говорить в присутствии зевак!

Шон заколебался. Он уже готов был попросить Марка выйти, но вспомнил обещание, данное Руфи несколько минут назад. «Не позволяй ему даже на мгновение оставаться с тобой наедине, Шон. Обещай, что Марк все время будет рядом. Я не доверяю Дирку, совсем не доверяю».

— Нет, — покачал головой Шон. — Если хочешь что-то сказать, давай покончим с этим. Если нет, уходи. Оставь нас в покое.

— Хорошо, больше никаких сантиментов, — кивнул Дирк и сразу оставил роль просителя. Он повернулся и, сунув руки в карманы пальто, начал расхаживать по кабинету. — Поговорим о деле и покончим с этим. Сейчас ты видеть меня не можешь, но когда мы поработаем вместе, когда станем партнерами в самом смелом и головокружительном предприятии, какое знала эта земля, мы поговорим о чувствах снова.

Шон молчал.

— Сначала делец, потом сын. Согласен?

— Я слушаю тебя, — ответил Шон, и Дирк заговорил.

Даже Марк не мог не восхититься красноречием Дирка Кортни, его обезоруживающей манерой убеждать, ради чего он использовал свой звучный глубокий голос и красивую наружность; но все это были театральные приемы, заранее отрепетированные и поставленные.

Зато не заученной была жгучая, фанатичная одержимость собственными идеями, которая исходила от него, когда он говорил и жестикулировал. Дирку было легко поверить, потому что он сам верил в свои слова.

С помощью рук и голоса он создавал перед отцом картину огромной империи: бесконечные просторы богатых земель, тысячи и тысячи квадратных миль, богатство, каким редко доводится владеть единолично, плантации хлопка и сахарного тростника, поля кукурузы, орошаемые с помощью гигантских дамб, которые сдерживают огромное внутреннее море, головокружительный объем пресной воды.

— Половина этой земли у меня уже есть, — Дирк остановился и вытянул руки, растопырив пальцы, как орел когти, — у меня в руках. Земля — моя. Это больше — мечта.

— А остальное? — неохотно спросил Шон, увлекаясь вопреки желанию.

— Здесь же, нетронутое, ждет. — Дирк драматично помолчал. — Как будто сама природа создала эту землю именно для такой цели. Фундамент плотины здесь, построенный самим Господом — его благословение.

— Да? — скептически переспросил Шон. — Теперь ты орудие Божьей воли? Где же эта империя, которую он пообещал тебе?

— Я владею всей землей к югу от реки Нкомо. Это та половина, что у меня уже есть. — Дирк наклонился над столом, упершись руками в полированную поверхность и обратив к Шону Кортни лицо, горящее фанатичным рвением. — Мы построим плотину между скалами Ворот Чаки и перегородим всю долину реки Бубези, создадим озеро в сто шестьдесят миль длиной и в сто миль шириной и добавим земли оттуда до реки Нкомо к той земле, которой я уже владею на юге. Два миллиона акров пахотной орошаемой земли! Подумай об этом!

Марк смотрел на Дирка Кортни в ужасе от того, что сейчас услышал. Потом он посмотрел на Шона Кортни, ожидая, что тот отвергнет эту чудовищную мысль.

— Пояс цеце, — сказал наконец Шон Кортни.

— Отец, три человека в Германии: Дрессель, Коте и Рохль — совсем недавно усовершенствовали и испытали средство от цеце, которое назвали «германин». Оно дает полное излечение от сонной болезни. Это тайна, о которой знают всего несколько человек, — оживленно проговорил Дирк и продолжил: — Мы уничтожим пояс цеце во всей долине.

— Как? — спросил Шон, и было ясно, что он искренне заинтересовался.

— С воздуха. Самолеты опрыскают землю экстрактом питагры или другим средством от насекомых.

Потрясающая концепция! Шон помолчал, прежде чем неохотно спросить:

— Подобное делалось раньше?

— Нет, — улыбнулся Дирк. — Но мы это сделаем!

— Ты все продумал, — Шон откинулся в кресле и с отсутствующим видом принялся выбирать сигару, — кроме одной мелочи. Долина реки Бубези — закрытая территория со времен короля Чаки, а большая часть земель между Бубези и рекой Нкомо — племенные территории, королевские земли или лесные заповедники.

Дирк Кортни пальцем поманил Марка.

— Налейте мне еще бренди, мальчик.

Марк взглянул на генерала. Тот едва заметно кивнул, и наступило молчание, пока Марк наливал бренди и относил бокал Дирку.

— Ты ему доверяешь? — спросил Дирк, кивнув в сторону Марка и беря стакан.

— Продолжай! — раздраженно рявкнул Шон, не удостоив сына ответом. Дирк поднял бокал, приветствуя отца, и понимающе улыбнулся.

— Ты принимаешь законы, отец, ты и твои друзья в парламенте и законодательной ассамблее провинции, и ты можешь их изменить. Это твое участие в сделке.

Пока Дирк говорил, Шон набрал полную грудь сигарного дыма и теперь понемногу выпускал его, так что его голову окутала голубая пелена. Он ответил:

— Проясним положение. Ты вкладываешь деньги, а я использую свое влияние в парламенте, чтобы снять запрет на использование нужных нам земель между Нкомо и Бубези?

— И во всей долине Бубези, — добавил Дирк.

— И в долине Бубези. Потом я создаю какую-нибудь подставную компанию, которая получит эти земли в аренду на тысячу лет.

— Да, верно.

— А как же стоимость плотины и железной дороги к плотине? У тебя есть такие деньги?

Марк не верил своим ушам: Шон Кортни торгуется из-за достояния нации, из-за сокровища, доверенного ему как представителю народа. Он хотел закричать, обрушиться на их планы. Глубокое уважение, которое он прежде испытывал, превращалось в гнев и ощущение предательства.

— Таких денег нет ни у кого, — ответил Дирк. — Мои люди сделали предварительную оценку: потребуется больше четырех миллионов фунтов. Ни у одного человека таких денег нет.

— И что же? — спросил Шон; клубы дыма над его головой рассеялись, и Марку показалось, что генерал вдруг постарел. Лицо его посерело и осунулось, глубоко посаженные глаза игра света превратила в пустые глазницы в черепе.

— Деньги даст правительство. — Дирк рассмеялся и снова принялся расхаживать. — Точнее, правительство на свои средства построит плотину и железную дорогу. Чтобы освоить народные богатства. — Дирк снова рассмеялся. — Представь себе, каким уважением будет пользоваться человек, который проведет эти законы через парламент, принесет в глушь прогресс и цивилизацию. — Он взял бокал и одним глотком осушил его. — Все это назовут его именем. Плотина имени Шона Кортни. Звучит внушительно. Недурной памятник, отец.

Дирк отсалютовал отцу стаканом.

— А как же племенные земли, Дирк?

Марк заметил, что Шон впервые назвал сына по имени, и пристально посмотрел на него.

— Мы уберем оттуда черных, — небрежно ответил Дирк. — Найдем для них место где-нибудь в горах.

— Заповедники?

— Боже, неужели мы позволим нескольким диким животным встать на пути ста миллионов фунтов? — Он с деланным отчаянием замотал головой. — Прежде чем мы затопим долину, ты сможешь там поохотиться. Тебе ведь всегда нравилась охота, верно? Я помню, как ты рассказывал про охоту на слонов в старину.

— Да, — тяжело кивнул Шон. — Я убил много слонов.

— Значит договорились, отец? — Дирк остановился перед отцом, и впервые проявил беспокойство: небольшая морщина перечеркнула открытый лоб. — Будем работать вместе?

Шон еще несколько секунд молчал, глядя на пресс-папье, а когда поднял голову, показался больным и очень старым.

— То, о чем ты мне рассказал… грандиозность этого замысла — все это застало меня врасплох. — Он говорил осторожно, тщательно подбирая слова.

— Дело большое и требует характера, — согласился Дирк. — Но прежде тебя ничто не пугало, отец. Ты когда-то сказал мне, что если чего-то хочешь, идешь и берешь и ничто тебя не остановит.

— Я постарел, Дирк, а когда человек стареет, он утрачивает силу молодости.

— Да ты силен, как бык!

— Мне нужно подумать.

— Долго? — спросил Дирк.

— До… — Шон остановился, что-то прикинул и закончил: — До конца следующей парламентской сессии. Нужно поговорить с людьми, оценить осуществимость плана.

— Это слишком долго, — нахмурился Дирк, и его лицо вдруг перестало казаться прекрасным, выражение глаз изменилось, они стали злобными, как у хорька.

— Мне нужно это время.

— Ну хорошо, — согласился Дирк, улыбнулся сидящему отцу и начал протягивать руку, но Шон словно не увидел этого, и Дирк сунул руку в карман пальто.

— Я позабыл гостей. Мне пора. Марк проводит тебя.

— Ты дашь мне знать? — спросил Дирк.

— Да, — тяжело ответил Шон, по-прежнему не глядя на него. — Я дам тебе знать.

Провожая Дирка Кортни на выход, Марк был словно в лихорадке от ненависти и гнева и боролся с дикими, темными и яростными порывами, налетавшими на него. Он ненавидел Дирка за то, что тот замарал своей грязью, опорочил человека, которого Марк уважал, перед которым преклонялся.

Он ненавидел Дирка из-за деда, из-за Андерсленда, и из-за ужасных, но пока неизвестных деяний этого хлыща, ненавидел за то, что тот надумал сделать с его любимой землей за Воротами Чаки.

У выхода Дирк взял со стола свою шляпу и, надевая ее, внимательно наблюдал за Марком.

— Меня хорошо иметь в друзьях, — негромко сказал он. — Отец доверяет вам и, уверен, рассчитывает на вас. Вы увидите, что я умею быть благодарным и щедрым, и, поскольку вы слышали наш разговор, то понимаете, что для меня будет ценной любая, самая ничтожная информация.

Марк смотрел на него. Его губы оцепенели и стали холодными, он дрожал от усилий сдержаться. И молчал, не доверяя своему голосу.

Дирк Кортни резко повернулся, не дожидаясь ответа, и легко сбежал по ступенькам в ночь.

Марк долго смотрел ему вслед, когда он уже исчез. Послышался шум мотора мощной машины, заскрипел гравий под колесами, лучи фар осветили сад и исчезли.

Ноги Марка несли его, повинуясь яростному гневу, и в кабинет генерала он почти вбежал. Вошел без стука.

Из его горла рвались слова осуждения, обвинения, отвержения; он посмотрел на стол генерала, но стол был пуст.

Он должен предупредить генерала, что прибегнет к любым средствам, чтобы сорвать этот подлый договор, должен выразить свое разочарование, свой ужас оттого, что Шон Кортни спокойно выслушал сына, тем более обещал подумать и почти посулил свою поддержку.

Генерал стоял у окна спиной к комнате, его широкие плечи поникли. Казалось, он стал меньше ростом.

— Генерал, — голос Марка звучал резко и решительно, — я ухожу. Совсем. Но перед уходом хочу сказать, что буду бороться с вами и вашим сыном…

Шон Кортни повернулся. Плечи его по-прежнему были опущены, голову он наклонил прислушиваясь, как слепой, и Марк замолчал, его ярость испарилась.

— Марк? — спросил Шон Кортни, словно только что вспомнил о его существовании.

Марк смотрел на него, не веря своим глазам: Шон Кортни плакал.

Блестящие слезы текли из его глаз по морщинистым щекам, каплями повисая на бороде. Ничего более угнетающего и мучительного Марк никогда не видел; ему захотелось отвернуться, но он не мог.

— Налей мне выпить, сынок.

Шон Кортни тяжело прошел к столу. Слеза упала на его белоснежную рубашку, оставив влажное пятно.

Он держал в руке смятый носовой платок с влажными пятнами, его веки покраснели и воспалились, а великолепная синева глаз потускнела от слез.

— Спасибо, Марк, — сказал он, когда тот поставил перед ним бокал. Шон не прикоснулся к спиртному, но смотрел на него, а когда заговорил, голос его звучал низко и хрипло. — Я собственными руками привел его в мир. Врача не было. Я подхватил его вот этими самыми руками, влажного, теплого и скользкого. Я гордился. Я носил его на плечах, учил говорить, ездить верхом, стрелять. Нет слов, которые могли бы выразить, что испытывает мужчина к своему первенцу. — Шон тяжело вздохнул. — Я горевал о нем когда-то, горевал так, словно он умер, это было много лет назад. — Он отпил виски и продолжал — тихо, так тихо, что Марк с трудом разбирал слова: — И вот он возвращается и снова заставляет меня горевать.

— Простите, генерал. Я поверил, что вы хотите договориться с ним. Эта мысль не делает мне чести.

Шон не поднимал глаз, не повышал голос.

— Оставь меня, Марк, пожалуйста. Поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

У двери Марк оглянулся, но генерал уже забыл о нем. Глаза его по-прежнему были полны слез, и он как будто смотрел на далекий горизонт. Марк очень тихо закрыл дверь.

* * *

Несмотря на обещание Шона Кортни обдумать предложение Дирка, долгие недели минули без упоминаний этого имени. Однако, хотя насыщенная жизнь в Эмойени шла как обычно, по временам Марк, заходя в уставленный книгами кабинет, заставал генерала за столом мрачного, нахохленного, точно большая хищная птица; тогда он неслышно уходил, уважая печаль генерала, зная, что тот по-прежнему горюет. Марк понимал, что пройдет немало времени, прежде чем генерал будет готов к разговору.

В это же время произошли некоторые перемены и в жизни самого Марка. Однажды вечером, далеко заполночь, Шон Кортни, войдя в свою гардеробную, обнаружил, что в спальне горит свет и Руфь читает, опираясь локтем о подушку.

— Не нужно было ждать меня, — строго сказал он. — Я мог бы лечь на диване.

— Предпочитаю, чтобы ты спал здесь.

Она закрыла книгу.

— Что ты читаешь?

Она показала название — новый роман Д.Г. Лоуренса, «Влюбленные женщины». Шон улыбнулся, расстегивая рубашку.

— Он научил тебя чему-нибудь?

— Пока нет, но я не теряю надежды.

Руфь улыбнулась, и он подумал, как молодо она выглядит в своей кружевной ночной сорочке.

— А ты? Закончил речь?

— Да. — Он сел, снимая ботинки. — Это настоящий шедевр. Я разорву ублюдков на куски.

— Я слышала несколько минут назад мотоцикл Марка. Ты задержал его за полночь?

— Он помогал мне в подсчетах и отыскивал нужные места в отчетах о заседаниях парламента.

— Уже очень поздно.

— Он молод, — хмыкнул Шон. — И ему хорошо за это платят. — Взяв ботинки в руки, он в носках прошел в гардеробную, заметно прихрамывая. — К тому же я не слышал, чтобы он жаловался.

Он вернулся в пижаме и лег рядом с Руфью.

— Если ты держишь его так поздно, несправедливо отправлять его в город.

— А что ты предлагаешь? — спросил он, заводя свои золотые часы и кладя их на тумбочку.

— Я могла бы превратить сторожку в квартиру для мальчика. Много для этого не понадобится, хотя дом пустует уже много лет.

— Неплохая мысль, — небрежно согласился Шон. — Он всегда будет рядом, и я найду для него работу.

— Суровый вы человек, генерал Кортни. Твердый.

Он повернулся, поцеловал ее и прошептал на ухо:

— Я рад, что ты заметила.

Она хихикнула, как невеста, и шепотом ответила:

— Я совсем не это имела в виду.

— Давай посмотрим, можно ли научить тебя чему-то, чему не смог Лоуренс, — предложил он.

* * *

Коттедж, заново выкрашенный и обставленный лишней мебелью из большого дома, показался Марку дворцом; к тому же в нем не было паразитов и тараканов.

Он располагался менее чем в полумиле от главного дома, и теперь часы работы Марка стали такими же нерегулярными, как у его хозяина, положение укрепилось, и Марк естественно вписался в число обитателей поместья. В его обязанности входили: подготовка речей, необходимые для этого исследования и разыскания, ответы на все письма, недостаточно важные, чтобы им уделил внимание сам генерал, проверка домашних счетов, а частенько он просто сидел рядом с генералом, когда тому нужно было поговорить, и играл роль резонатора для его рассуждений и мыслей.

Но у него оставалось время и для старой любви — чтения. В библиотеке Эмойени хранились тысячи томов, и каждый вечер Марк уносил в свой коттедж стопку книг и читал до утра, удовлетворяя свой аппетит к истории, биографиям, сатире, политике, к Киплингу и Райдеру Хаггарду.

Потом Эмойени охватило взволнованное оживление, связанное с приближением очередной сессии парламента. Это означало, что предстоит сняться с места и переехать почти на тысячу миль, в Кейптаун.

Руфь Кортни насмешливо именовала эту ежегодную политическую миграцию Великим Переселением, но это название было вполне оправданно, потому что приходилось перевозить семью, пятнадцать старших слуг, три автомобиля, дюжину лошадей, всю одежду, серебро, стеклянную посуду, бумаги, книги и многое другое, необходимое для поддержания правильного стиля в напряженный социальный и политический сезон в течение многих месяцев, пока генерал Кортни и его коллеги руководят делами государства. Это означало также закрытие резиденции в Эмойени и открытие дома в Ньюленде, под самым массивом Столовой горы.

В самый разгар этой лихорадочной деятельности из большой поездки по Европе, в которой ее и Ирену Личарс сопровождала матушка Ирены, вернулась Буря Кортни. В последнем письме Руфи Кортни миссис Личарс признавалась, что утомлена физически и душевно. «Вам никогда не понять, дорогая, какой ужасный груз ответственности я взяла на себя. За нами следовали толпы молодых людей — американцев, итальянцев, французов, графов, баронов, сыновей промышленников, был даже сын диктатора одной южно-американской республики. Напряжение было таково, что я как-то не смогла его вынести и заперла девочек в комнате. И только потом узнала, что они сбежали по пожарной лестнице и до утра танцевали в каком-то ночном заведении на Монпарнасе». Любящая жена, Руфь тактично не стала показывать это письмо Шону Кортни, и он готов был встретить дочь с восторгом любящего отца, не омраченным ее недавними выходками.

Марка на этот раз избавили от участия в семейных делах, и он из окна библиотеки наблюдал, как Шон усаживал жену в «роллс». Генерал был одет как на свидание: жестко накрахмаленный воротничок, яркий шейный платок, темно-синий костюм с белой гвоздикой в петлице, котелок, лихо надвинутый на глаза; борода была подстрижена, глаза озорно блестели, и, садясь на свое место, он помахивал тростью.

«Роллс» с урчанием взял с места — почти за два часа до того, как к пристани № 1 должен был причалить почтовый пароход. За ним на почтительном расстоянии следовал второй «роллс», в котором повезут багаж Бури Кортни.

Марк одиноко побрел в кабинет и принялся за работу, но ему мешало сосредоточиться неизбежное возвращение кортежа. Когда это произошло, он заторопился к окну.

Он успел увидеть Бурю — выпорхнув из машины, она рука об руку с матерью поднялась по ступенькам.

Сразу за ними шел генерал, выбивая тростью стаккато на мраморных плитах: он не хотел отставать от своих дам; видно было, что он пытается оставаться серьезным и строгим, но его лицо то и дело расплывалось в широкой радостной улыбке.

Марк слышал в прихожей смех и голоса встречающих молодую хозяйку слуг, Буря по-зулусски отвечала каждому на его приветствие.

Марк вернулся к раскрытым книгам, но не смотрел на них. Он наслаждался единственным взглядом на Бурю.

Она стала еще прекраснее; Марку казалось, что это невозможно, но он ошибался. Как будто в ней воплотилась сама божественная сущность женской молодости, веселье и изящество, тепло и гладкость, шелковистость кожи и волос, совершенная форма рук и ног и тонкие черты лица, певучий голос, чистый и ясный, как звон хрусталя, танцующая грация движений, посадка головы на обнаженных загорелых плечах.

Марк сознавал, что с ее появлением весь большой дом изменился, проникся ее духом, как будто давно ждал этого мгновения.

Извинившись, Марк не пришел на ужин, не желая мешать в первый семейный вечер.

Он собирался отправиться на еженедельную тренировку, а потом поужинать где-нибудь с молодыми офицерами-холостяками. В четыре часа он покинул дом через боковой выход и пошел в свой коттедж, чтобы принять ванну и переодеться.

И уже добрался на своем мотоцикле до ворот Эмойени, когда вспомнил, что генерал просил оставить на его столе отчет о железных дорогах. В суматохе возвращения Бури Марк забыл об этом; он развернул свою тяжелую машину и подъехал к дому.

Мотоцикл он оставил на мощеном кухонном дворе и вошел опять с черного хода.

Он стоял в библиотеке с отчетом в руках, быстро просматривая его, чтобы проверить собственные замечания, когда щелкнул дверной замок.

Он положил отчет и обернулся в тот миг, когда дверь отворилась.

Вблизи Буря Кортни была еще прекраснее. Она сделала три быстрых шага по комнате, прежде чем поняла, что не одна, и остановилась, застыв с грацией газели, готовой к бегству.

Одну руку она поднесла ко рту; пальцы были тонкие, заостренные к концам, длинные ногти блестели, как жемчуг. Кончиком одного пальца она коснулась губ; губы слегка дрожали, влажные, гладкие и блестящие, ее глаза казались огромными, темно-синими. Она походила на маленькую девочку, испуганную и одинокую.

Марк хотел успокоить ее, защитить от неприятностей, сказать что-нибудь утешительное, но не мог произнести ни слова.

Но он беспокоился зря. В следующее мгновение — этого времени оказалось вполне достаточно — она поняла, что ее тревога вызвана присутствием молодого человека в отлично сидящем на молодом стройном теле мундире со множеством знаков отличия.

В ней немедленно произошла разительная перемена. Она притронулась пальцем к щеке, губы перестали дрожать и задумчиво приоткрылись. Огромные глаза, в которых больше не было страха, почти исчезли под прикрытыми веками; Буря внимательно разглядывала Марка, критически, выставив вперед подбородок.

Изменилась и ее осанка. Одно бедро чуть выдвинулось вперед, бугорки грудей поднялись, и шелк корсета плотно обтянул их. От ее нежного, чуть насмешливого голоса у Марка захватило дух.

— Здравствуйте, — сказала она.

Ее голос, низкий и хрипловатый, проник в самое сердце Марка, три произнесенных ею слога словно какое-то время висели в воздухе.

— Добрый вечер, мисс Кортни, — ответил он и сам удивился тому, как ровно и уверенно прозвучал его ответ.

Этот голос пробудил воспоминания, и она взглянула на него широко раскрытыми глазами. Удивление медленно сменилось гневом. В глазах вспыхнули искры, на совершенных, почти восковых щеках выступили красные пятна.

— Вы? — недоверчиво спросила она. — Здесь?

— Боюсь, что так, — и разговор вдруг показался Марку таким комичным, что он улыбнулся и окончательно перестал волноваться. Неожиданно он почувствовал себя легко и спокойно.

— Что вы делаете в этом доме?

Она выпрямилась во весь рост, полная ледяного высокомерия. Но впечатление портило то, что ей приходилось смотреть на него снизу вверх и что щеки ее горели.

— Я теперь личный помощник вашего отца, — ответил он и снова улыбнулся. — Уверен, вы скоро смиритесь с моим присутствием.

— Посмотрим! — выпалила она. — Я поговорю с папой.

— О, я так понимаю, что вы с генералом Кортни однажды уже обсуждали мою работу, точнее, мое увольнение.

— Я… — начала Буря, потом крепко сжала губы, и краска со щек перешла на горло, когда она вдруг живо вспомнила весь эпизод. Унижение было столь сильным, что она почувствовала себя розой, вянущей в жаркий день, и в горле у нее застрял комок. Достаточно было того, что это вообще случилось, что вместо безусловной поддержки, к которой она привыкла с самого детства, она получила от отца гневную отповедь: она поступила как избалованный ребенок, опозорила его, использовав его силу и влияние, и особенно позорно то, что она сделала это, ничего ему не сказав, действуя за его спиной, как он выразился.

Она испугалась, как всегда в минуты его гнева, но не слишком встревожилась. Уже десять лет он не поднимал на нее руку.

— Настоящая леди по-человечески относится ко всем окружающим независимо от цвета их кожи, веры или финансового положения.

Она часто слышало это и раньше и теперь почувствовала досаду.

— О-ла-ла, папа! Я больше не ребенок! — выкрикнула она. — Он надерзил мне, а всякий, кто будет мне дерзить, заплатит за это, черт побери.

— Ты сделала два утверждения, — сказал генерал с обманчивым спокойствием, — и оба нуждаются в поправках. Если ты сама дерзка, в ответ получишь дерзость, и ты еще ребенок. — Он встал из-за стола, крепкий, как лесной дуб, и огромный, как гора. — С другой стороны, леди не бранятся, а ты должна стать леди, когда вырастешь. Даже если мне придется вколотить это в тебя.

Он взял ее за руку, и она с недоверчивым отчаянием неожиданно поняла, что произойдет. Такого с ней не бывало с четырнадцати лет, и она считала, что больше никогда не будет.

Она попыталась вырваться, но отец был невероятно силен. Он легко поднял ее одной рукой и отнес на кожаный диван. Тут Буря в первый раз вскрикнула в страхе и ярости. Этот крик быстро сменился воплями, когда отец уложил ее к себе на колени и задрал юбку ей на голову. Панталоны у нее были из голубого крепдешина с розочками на том месте, куда он нацелился. Генеральская ладонь, мозолистая и жесткая, со звонким шлепком опустилась на двойную выпуклость ее ягодиц. Он шлепал дочь, пока она не перестала вопить и брыкаться и не расплакалась. Тогда он опустил ей юбку и спокойно сказал:

— Если бы я знал, где его найти, я заставил бы тебя извиниться перед молодым человеком.

Буря помнила эту угрозу и на мгновение впала в панику. Она знала, что отец способен и сейчас заставить ее извиниться, и едва не убежала из библиотеки. Ей потребовались огромные усилия, чтобы выпрямиться и вызывающе задрать подбородок.

— Вы правы, — сказала она холодно. — Наем и увольнение папиных слуг меня не касаются. Теперь, если вы посторонитесь…

— Конечно, прошу прощения.

По-прежнему улыбаясь, Марк поклонился и дал ей пройти.

Проходя мимо, она мотнула головой, взметнула юбки и от волнения подошла не к тому стеллажу. Прошло какое-то время, прежде чем Буря поняла, что изучает корешки переплетенных в кожу парламентских отчетов десятилетней давности, но не могла признать свою ошибку и унизиться еще больше.

В ярости она обдумывала следующее язвительное замечание, перебрав их с десяток, и наконец сказала:

— Буду вам обязана, если в дальнейшем вы станете обращаться ко мне только в случае крайней необходимости, а сию минуту я бы хотела остаться одна.

Она говорила, не переставая листать парламентские отчеты.

Ответа не было, и она высокомерно обернулась.

— Вы слышали, что я сказала?

Тут она смолкла. В библиотеке она была одна, он ушел незаметно, так что она даже не слышала, как стукнула щеколда.

Он не стал ждать, пока она его выставит. Буря была вне себя от гнева. Теперь ей в голову пришло множество прекрасных язвительных реплик, и ее гнев смешался с раздражением.

Нужно на чем-то сорвать злость… она стала оглядываться, что бы такое разбить, но вовремя вспомнила, что она в библиотеке Шона Кортни, а здесь каждый предмет священен. Поэтому она поискала самую грязное ругательство.

— Дьявольщина! — Она топнула ногой. Нет, все это не то. И тут Буря неожиданно вспомнила любимое словцо отца. — Ублюдок, — добавила она, выговорив слово, как это делал Шон, и сразу почувствовала себя лучше.

Она повторила ругательство, и ее гнев рассеялся, сама же она испытала какое-то совершенно новое ощущение.

В таинственной области между пупком и коленями стало тревожно тепло. Раскрасневшаяся и обеспокоенная, Буря торопливо пошла в сад. Короткие тропические сумерки придавали знакомым лужайкам и деревьям сходство с театральной сценой, и Буря почти бежала, спасаясь от этого нового ощущения.

Она остановилась у озера, дыша часто и неглубоко и вовсе не от усталости. Облокотившись на перила, она стояла на мостике, отражаясь при розовом свете заката в гладкой жемчужной воде.

Теперь, когда тревожащее новое ощущение прошло, она начала сожалеть о том, что сбежала. На нечто подобное она надеялась, когда… Она снова вспомнила о неловком, смущающем эпизоде в Монте-Карло; насмешки Ирены Личарс, ее подстрекательство заставляли Бурю чувствовать себя неполноценной, потому что у нее не было опыта общения с мужчинами, которым хвасталась Ирена. Главным образом из-за Ирены, желая покончить с насмешками, она улизнула из казино с молодым итальянским графом и не возражала, когда он припарковал «бугатти» под соснами на дороге высоко в горах над Кап-Феррат.

Она ожидала чего-то буйного и прекрасного — луна упадет с неба, запоют ангельские хоры.

Но все произошло быстро, болезненно, грязно, и на обратной дороге они с графом не разговаривали, только неловко попрощались на пороге отеля «Негреско». Больше она его не видела.

Она не могла понять, почему вспомнила об этом сейчас, и без усилий прогнала воспоминание. Его сразу вытеснил образ высокого молодого человека в красивом мундире, с холодной насмешливой улыбкой и спокойным проницательным взглядом. Буря тотчас снова почувствовала тепло внизу живота и на этот раз не пыталась бежать от него, но продолжала стоять на мосту, улыбаясь своему отражению в темнеющей воде. «Ты похожа на довольную кошку», — прошептала она и улыбнулась.

* * *

Шон Кортни ехал верхом как бур: длинные стремена, глубокая посадка в седле, ноги вытянуты вперед, поводья в левой руке; черный хлыст из кожи гиппопотама свисал на петле с его запястья. Любимым конем генерала был большой костистый жеребец почти восемнадцати локтей высотой, с белым пятном на лбу и с непредсказуемым отвратительным нравом: этот норов понимал только генерал; но и ему порой приходилось взмахивать хлыстом, чтобы напомнить жеребцу о его социальных обязанностях.

Марк сидел в английском седле, по выражению генерала, как обезьяна на метле.

— Проедешь так жалких сто миль, — мрачно предрек генерал, — и задница у тебя будет гореть огнем, хоть ужин вари на ней. Преследуя генерала Леруа, мы за две недели проехали тысячу миль!

Теперь, когда даже просторные помещения Эмойени начинали стеснять, они ежедневно отправлялись верхом на прогулку; генерал, ворча, что чувствует себя, как в клетке, приказывал седлать лошадей.

За большими городскими имениями еще оставались тысячи акров открытой земли, а за ними — сотни миль красных проселочных дорог между сахарными плантациями.

Они ехали и продолжали работать, лишь иногда прерываясь, чтобы проскакать галопом полмили и разогреть кровь; потом генерал снова сдерживал лошадь, и дальше они ехали по слабо холмистой местности нога к ноге. У Марка с собой был небольшой блокнот в кожаном переплете, и он записывал, что должен будет сделать по возвращении, но в основном все держал в голове.

Неделю перед отъездом в Кейптаун они посвятили подготовке и делам местного законодательного собрания перед началом сессии парламента всей страны, и сегодня, погруженные в обсуждение, заехали дальше, чем в предыдущие дни.

Когда генерал наконец остановил коня, они поднялись на вершину холма и перед ними открылся вид на море и на далекий силуэт большой, похожей на спину кита горы над Дурбанской гаванью. Прямо под ними виднелся свежий шрам, как будто зеленый покров растительности разрезали ножом, обнажив красную жирную землю.

Досюда дошли стальные рельсы постоянной железнодорожной ветки, и пока генерал и Марк сидели на нервничающих лошадях, показался паровоз, толкавший перед собой вагон с тяжелым грузом стали.

Они сидели молча, пока с грохотом сгружали рельсы; крошечные фигуры рабочих суетились, укладывая ровными рядами рельсы на шпалы. Потом застучали молоты, стремительный ритм, — это устанавливали на место стыковые накладки.

— Миля в день, — негромко сказал Шон, и по выражению его лица Марк понял, что генерал думает о другой железной дороге, далеко на севере, и о том, что эта дорога сулит. — Сесил Родс мечтал о железной дороге от Каира до Кейптауна, и когда-то я считал это великой мечтой. — Он тяжело покачал бородой. — Бог свидетель, вероятно, мы оба ошибались.

Генерал повернул лошадь, и они с Марком молча начали спускаться с холма; только стучали копыта и позванивали уздечки. Оба думали о Дирке Кортни, но прошло десять минут, прежде чем Шон снова заговорил.

— Ты знаешь долину Бубези за Воротами Чаки?

— Да, — ответил Марк.

— Расскажи, — приказал генерал, но тут же сам продолжил: — В последний раз я был там пятьдесят лет назад. Во время войны со старым зулусским королем Сетевайо мы загнали туда его воинов и гнали их вдоль реки.

— Я был там несколько месяцев назад, перед тем как пришел к вам.

Шон повернулся в седле и сдвинул черные брови.

— Что ты там делал? — резко спросил он.

На мгновение Марку захотелось изложить все свои подозрения: о Дирке Кортни, о судьбе старика и своем походе за Ворота Чаки в поисках его могилы, чтобы разгадать тайну. Но что-то предупредило его, что, сделав это, он настроит Шона Кортни против себя.

Теперь он достаточно хорошо знал генерала, чтобы понять: тот может обвинять и даже отвергать собственного сына, но не потерпит обвинений от чужого человека, особенно если тому нет веских доказательств. Марк подавил искушение и спокойно объяснил:

— Мы с дедом часто бывали там, когда я был мальчиком. Мне нужно было вернуться, чтобы найти тишину и красоту, обрести мир.

— Да, — сразу понял его генерал. — Как там с дичью?

— Мало, — ответил Марк, — ее стреляли, ловили в западни, на нее охотились. Очень мало, и она совсем дикая.

— Буйволы?

— Да, есть немного в болотах. Думаю, они по ночам выходят в буш пастись, но сам я их ни разу не видел.

— Старый Селуа пишет, что капский буйвол исчез. Так он говорил после чумы рогатого скота. Мой Бог, Марк, когда мне было столько, сколько тебе сейчас, они бродили стадами в тысячи и десятки тысяч голов, равнины за Лимпопо были черны от них.

И он снова начал вспоминать. Воспоминания стариков бывают скучны и утомительны, но генерал рассказывал так живо, что Марк был зачарован рассказами о земле, по которой можно ехать шесть месяцев, не встречая другого белого.

С сожалением, словно о чем-то безвозвратно утерянном, генерал говорил:

— Все это теперь исчезло. Железная дорога прорезала медный пояс Родезии. Родс занял всю территорию между Замбези и Лимпопо. Там, где я охотился и разбивал лагеря, теперь города и шахты, вся земля слонов разрыта. — Он снова покачал головой. — Мы считали, что природа вечна, а теперь почти все исчезло. — Он немного помолчал и печально добавил: — Мой внук может никогда не увидеть слона и не услышать рев льва.

— Дед говорил, что когда Африка лишится своих диких животных, он уедет жить в Лондон.

— Я тоже так чувствую, — согласился Шон. — Странно, но, похоже, Дирк сделал нечто очень ценное для Африки и всего человечества. — Он словно подавился этим именем, как будто ему трудно было его произнести, и Марк молчал, уважая эти усилия. — Он заставил меня думать об этом так, как я никогда раньше не думал. Одна из наших первых задач на новой сессии парламента, Марк, добиться подтверждения неприкосновенности долины Бубези. Нужно найти средства, чтобы исполнить этот закон: никто никогда не будет превращать эти земли в сахарные или кукурузные плантации, никто не перегородит реку.

Марк слушал его с таким ощущением, будто решалась его судьба, определялось дело его жизни. Он словно всю жизнь ожидал именно этих слов.

Генерал продолжал говорить, определяя, сколько денег понадобится и каких людей отобрать, решая, где искать поддержку, на кого в правительстве можно рассчитывать, какую форму должен принять законопроект, а Марк записывал все это, торопясь зафиксировать беспорядочные замечания генерала.

Неожиданно, прервав размышления, генерал рассмеялся.

— Правду говорят, Марк. Нет никого добродетельней раскаявшейся шлюхи. Мы были великими баронами-грабителями: Родс и Робертсон, Бейли и Барнато, Дафф Чарливуд и Шон Кортни. Мы захватывали землю и выдирали из нее золото, мы охотились там, где хотелось, жгли лучшие деревья в огне своих костров, каждый человек с ружьем в руках и обутый был королем, готовым за право грабить сразиться с кем угодно: с бурами, с Брайтоном или с зулусами.

Он покачал головой и порылся в карманах, не сразу найдя сигару. Шон Кортни больше не смеялся; закуривая, он хмурился. Жеребец, казалось, почувствовал его настроение и начал неловко пятиться. Шон легко справился с ним и легонько хлопнул хлыстом по боку.

— Веди себя прилично, — проворчал он и, когда лошадь успокоилась, продолжал: — В тот день, когда я встретил свою первую жену — это было всего тридцать два года назад, — я охотился с ее отцом и братом. Мы наткнулись на стадо и втроем убили сорок три слона. Бивни вырезали, а туши бросили. Это больше ста шестидесяти тонн мяса. — Он опять покачал головой. — Только сейчас я начинаю понимать чудовищность этого. Были и другие случаи, во время войн с зулусами, во время войны с Крюгером и восстания Бомбаты в 1906 году. Их мне не хочется вспоминать. Вероятно, сейчас уже поздно пытаться что-то исправить. А может, я просто старею и, как все старики, сожалею о том, что мир изменился. В молодости человек сам вызывает эти изменения, а постарев, оплакивает их. — Марк молчал, не смея сказать ни слова, чтобы не разрушить это настроение. Он понимал — то, что он слышит, необычайно важно, но не мог представить себе всей глубины слов генерала. — Но нельзя сидеть сложа руки Марк, нельзя.

— Да, сэр. Нельзя, — ответил Марк, и что-то в его тоне заставило генерала удивленно взглянуть на него.

— Для тебя это действительно что-то значит. — Он кивнул своим мыслям. — Да, я это вижу. Странно, ты ведь так молод! В твои годы я думал, как бы побыстрей заработать, и о подходящей… — Не закончив, он спохватился и закашлялся.

— Сэр, вы должны помнить, что на мою долю выпало великое уничтожение, и лет мне было еще меньше. Величайшее уничтожение, какое только знал мир. — Лицо генерала потемнело: он вспомнил, что им обоим пришлось пережить во Франции. — Когда видишь, как легко уничтожать, сохранение начинает казаться стоящим усилий. — Марк печально засмеялся. — Но, кажется, я родился слишком поздно.

— Нет, — негромко сказал генерал. — Думаю, ты родился как раз вовремя.

Он хотел сказать еще что-то, но тут в тихом горячем воздухе послышался высокий певучий женский голос — генерал тотчас поднял голову, и его лицо прояснилось.

Галопом подскакала Буря Кортни. Ехала она с той же гибкой легкой грацией, с какой делала все. На ней были мешковатые брюки гаучо, заправленные в высокие, по колено, сапоги, яркий вышитый вручную жилет поверх белой атласной рубашки с широкими рукавами и на спине у нее висела на ремешке широкополая ковбойская шляпа.

Смеющаяся и раскрасневшаяся, она подъехала к отцу, отбросила волосы с лица и наклонилась в седле, чтобы поцеловать его; на Марка она даже не взглянула, и он тактично отъехал назад.

— Мы повсюду тебя искали, папа, — воскликнула она. — Проехали до самой реки. Зачем ты забрался сюда?

За Бурей подъехала на гнедой кобыле блондинка, которую Марк помнил по знаменательному столкновению на теннисном корте. Она была одета более обычно: серые брюки для верховой езды, сшитый модным портным жакет. Ветер развевал ее светлые волосы.

Здороваясь с генералом, она посматривала на Марка, а он пытался вспомнить ее имя, наконец вспомнил — Ирена, и понял, что она, должно быть, и есть та девушка, которая сопровождала Бурю в поездке по Европе. Хорошенькая, веселая, с расчетливым взглядом.

— Доброе утро, мисс Личарс.

— Ола! — Она улыбнулась ему. — Мы встречались?

Ее кобыла почему-то отошла от передней пары и оказалась рядом с лошадью Марка.

— Да, мимоходом, — признался Марк. Фарфорово-голубые глаза вдруг распахнулись, и девушка рукой в перчатке прикрыла рот.

— Вы тот самый… — Она радостно пискнула и сказала, подражая ему: — «Как только вы скажете „пожалуйста“!»

Буря Кортни не обернулась, все внимание обратив на отца, но Марк видел, как покраснели ее маленькие великолепные уши; она мотнула головой, но на этот раз сердито и воинственно.

— Думаю, пора забыть об этом, — сказал Марк.

— Забыть? — переспросила Ирена. — Я никогда этого не забуду. Классический ответ.

Она наклонилась и смело положила руку на локоть Марка. В этот миг Буря не удержалась, повернулась в седле и хотела что-то сказать Ирене, но увидела ее руку на руке Марка.

На мгновение ее лицо стало яростным, темно-голубые глаза вспыхнули, как будто в них промелькнула электрическая искра. Ирена бесстрашно встретила ее взгляд, округлив глаза и придав им наивное, безыскусное выражение; она сознательно, с вызовом задержала руку на руке Марка и даже чуть сжала ее.

Девушки мгновенно поняли друг друга. Они играли в такие игры и раньше, но на сей раз Ирена почуяла, что у нее необыкновенно сильная позиция. Она никогда не видела у Бури такой быстрой и злой реакции, а ведь они хорошо знали друг друга. Мисси Буря в ее тисках, и она будет сжимать и сжимать их.

Ирена развернула коня, чтобы коленом коснуться Марка, и при этом сознательно смотрела только на него.

— Я не сознавала, что вы такой высокий, — сказала она. — Какой у вас рост?

— Шесть и два.

Марк лишь смутно сознавал, что происходит нечто таинственное, сулящее ему много неловких моментов.

— О, думаю, рост способствует мужественности.

Буря тем временем весело смеялась с отцом, одновременно стараясь прислушиваться к разговору за своей спиной.

Она очень сердилась и до боли стискивала хлыст. Буря не совсем понимала, что ее так злит, но ей хотелось стегнуть по глупому улыбающемуся лицу Ирены.

Конечно, дело не в том, что она что-то испытывает к Марку Андерсу. В конце концов, он всего лишь наемный служащий в Эмойени. Пусть бы выставлял себя идиотом перед Иреной Личарс, в другое время Буря даже не взглянула бы в их сторону. Просто есть вещи, которые нужно уважать: ее положение, достоинство ее отца, всей их семьи. Ее оскорбляет, что Ирена Личарс, гостья в доме, может так запросто флиртовать, так откровенно вести Марка Андерса по протоптанной дорожке к своей… Буря не стала продолжать мысль, но живо представила бледное, обманчиво хрупкое тело Ирены, нагое и расслабленное, и Марка, готового… Новый приступ гнева заставил ее покачнуться в седле, она уронила хлыст и быстро повернулась.

— О Марк, я уронила хлыст. Не подадите?

Марк оторопел не только от этого обращения, но и от ослепительной улыбки и теплого голоса Бури.

В спешке он едва не свалился с седла, а когда протянул девушке хлыст, она благодарно улыбнулась и спросила:

— Марк, вы не поможете мне надписать мои ящики? Всего через несколько дней мы едем в Кейптаун.

— Я тоже жду этого, — согласилась Ирена, снова подводя свою лошадь к коню Марка, и Буря ласково ей улыбнулась.

— Будет забавно, — согласилась она. — Мне нравится Кейптаун.

— Замечательно весело.

Ирена рассмеялась, и Буря горько пожалела о том, что сама пригласила Ирену прожить четыре месяца в их доме в Кейптауне. Но прежде чем она нашла достойный ответ, Ирена наклонилась к Марку:

— Ну, поехали? — и повернула свою кобылу.

— Куда вы? — спросила Буря.

— Марк проводит меня к реке и покажет место, где переправился Дик Кинг, чтобы привести королевские войска из Грэмстоуна.

— Ирена, дорогая, — Буря коснулась глаз концом своего шарфа. — Кажется, мне что-то попало в глаз. Не посмотришь? Нет, Марк, не ждите нас. Поезжайте вперед с генералом. Я знаю, вы все еще ему нужны.

И она повернула головку к Ирене в ожидании помощи.

Марк с облегчением поскакал за генералом, а Ирена медовым голосом сказала:

— Дорогая, у тебя в глазу ничего нет, разве что капелька наивности.

— Гадина, — прошипела Буря.

— Дорогая, не понимаю, о чем ты.

* * *

«Дуноттарский замок», сотрясаемый работой двигателей, шел по освещенному звездами морю, словно вырезанному из обсидиана; каждая волна двигалась с таким тяжеловесным достоинством, что казалась твердой и неподвижной.

И только когда корабль поворачивал острый нос наперерез волнам, они покрывались белой пеной и с шумом прокатывались вдоль быстро несущегося корпуса.

Генерал остановился и посмотрел на юг, где в небе среди множества путеводных звезд горел большой крест и потрясал мечом Орион.

— Вот таким должно быть небо, — одобрительно сказал он. — Я никак не мог привыкнуть к северному. Как будто вселенная распалась, и великий порядок в природе сменился анархией.

Они подошли к поручню и остановились, глядя на восходящую из темного моря луну, которая как раз появилась над горизонтом. Генерал достал из кармана жилета золотые часы с крышкой и хмыкнул.

— Двадцать одна минута первого. Луна сегодня пунктуальна.

Марк улыбнулся этой небольшой шутке. Однако он знал, что генерал ежедневно заглядывает в календарь, справляясь о времени восхода солнца и луны и о лунных фазах.

Энергия этого человека поражала.

До самых последних минут они работали, причем работали с утра. Марк чувствовал, что одурел, устал от напряженных умственных усилий и от ароматного сигарного дыма, заполнявшего каюту.

— Думаю, мы сегодня слегка перетрудились, мой мальчик, — признался Шон Кортни, словно прочитал его мысли. — Но я хочу быть в курсе всех событий до того, как мы причалим в Столовом заливе. Спасибо, Марк. Почему бы тебе не пойти потанцевать?

Марк сверху посмотрел на пары, танцующие на прогулочной палубе. Корабельный оркестр играл вальс Штрауса, танцоры быстро кружились, женские юбки раскрывались, как лепестки экзотических цветков, и их смех, веселый и мелодичный, создавал контраст с непрерывным напевом волн.

Марк разглядел в толпе Бурю Кортни, особая грация легко позволяла выделить ее, она быстро кружилась в объятиях партнера; свет вспыхивал искрами в ее темных волосах и блестел на восковом совершенстве ее обнаженных плеч.

Марк закурил сигарету и облокотился на поручень, наблюдая за ней. Странно, но он редко чувствовал себя одиноким в тишине на обширных просторах дикой местности, а здесь, среди музыки, веселья и смеха молодежи, его охватило глубокое одиночество.

Предложение генерала спуститься и присоединиться к танцующим было неосознанно жестоким. Он будет совсем не к месту среди этой богатой молодежи, где все знакомы с детства и сразу объединяются и ревниво смыкают ряды, когда к ним пытается приблизиться чужак, особенно небогатый и незнатный.

Он представил себе, как приглашает Бурю на тур вальса, как она будет унижена тем, что ее приглашает секретарь отца, представил язвительные намеки, снисходительные вопросы: «Вы действительно печатаете письма, старина?» При одной мысли об этом Марк краснел от гнева.

Но он еще полчаса простоял у поручня, наслаждаясь каждым взглядом на Бурю и пылая неумолимой ненавистью к каждому ее партнеру; а когда наконец спустился в каюту, то не смог уснуть. Он написал письмо Марион Литтлджон и обнаружил, что впервые за несколько месяцев думает о ней с теплотой. Ее мягкая искренность, ее нежность и полная ему преданность неожиданно показались Марку драгоценными. На страницах письма он вспомнил ее неожиданный приезд в Йоханнесбург, незадолго до их отплытия. Генерал проявил понимание, и за эти два дня они много часов провели вместе. Его новое положение и окружение произвели на Марион большое впечатление. Однако их очередная попытка физической близости, хотя происходило это в чистоте и уединении коттеджа Марка, оказалась не успешнее первой. У Марка не было возможности, да и не хватало мужества разорвать их помолвку, и в конце концов он с облегчением посадил Марион в поезд до Ледибурга, но теперь одиночество и разлука сказались на его воспоминаниях о ней. Он писал с чувством искренней привязанности, но когда закончил и запечатал конверт, обнаружил, что спать по-прежнему не хочет.

В корабельной библиотеке он нашел экземпляр «Джока в вельде»[14] и перечитал рассказ о приключениях человека и собаки. Живые, рождающие тоску по минувшим дням описания африканского буша и диких животных доставляли ему такое удовольствие, что он забыл о своем одиночестве. Кто-то негромко постучал в дверь каюты.

— Марк, впустите меня на минутку.

Прежде чем он смог возразить, Ирена Личарс быстро протиснулась мимо него и приказала:

— Закройте дверь.

Ее тон заставил Марка сразу послушаться, но когда она повернулась к нему, он почуял недоброе.

Ирена была пьяна. Краска на ее щеках объяснялась не только румянами, глаза лихорадочно блестели, и смеялась она неестественно высоким голосом.

— Что случилось? — спросил он.

— О боже, дорогой. Я ужасно провела время. Меня преследует Чарли Истман. Клянусь, мне страшно возвращаться в свою каюту.

— Я поговорю с ним, — предложил Марк, но она быстро его остановила.

— Не надо устраивать сцену. Он того не стоит.

Она перебросила через плечо боа из страусовых перьев. Платье у нее было из слоев тонкого материала, который облаком окутывал Ирену, когда она двигалась, и обнажало плечи. Вырез был такой низкий, что груди выпирали из него, очень круглые, гладкие, белые и глубоко разделенные.

— Не возражаете? — спросила она, заметив куда он смотрит, и Марк виновато поднял голову. Она сделала нетерпеливый жест, ожидая ответа.

Помада у нее была поразительно алая и блестящая, губы казались полными, спелыми.

Он знал, что должен выпроводить ее из своей каюты. Понимал, что ему грозит опасность. Знал, как он уязвим, как влиятельна семья Ирены, и догадывался, какой мелочной и черствой она может быть. Но он был одинок, мучительно одинок.

— Конечно, вы можете остаться, — сказал он, и Ирена опустила ресницы и провела кончиком языка по накрашенным губам.

— У вас есть что выпить, дорогуша?

— Увы, нет.

— Не жалейте.

Она покачнулась, и Марк почувствовал, что от нее пахнет алкоголем, но этот запах сливался с ароматом духов и делался особенно острым, пикантным.

— Смотрите, — сказала она, поднимая свою сумочку. — Девушка со всем, что нужно для уюта. — И она достала из сумочки серебряную фляжку. — Все для удовольствия мужчин, — и провокационно и очень игриво надула губки. — Идемте, я вам дам попробовать.

Она перешла на хриплый шепот, потом рассмеялась и повернулась в па вальса, напевая мелодию «Голубого Дуная». Тонкая юбка плыла на бедрах.

Ноги Ирены в шелковых чулках блестели в мягком свете, а когда она небрежно опустилась на койку Марка, ее юбка взметнулась так высоко, что он увидел: черные эластичные подвязки чулок украшены вышитыми бабочками. Бабочки очень яркие и экзотически выделяются на белой коже внутренней поверхности бедер.

— Идемте, Марки, выпьем по капельке.

Она похлопала по койке и подвинулась, освобождая для него место. Юбка задралась еще выше, открыв край трусиков. Материал был такой прозрачный, что Марк видел сквозь него рыже-золотистые волосы, примятые и приглаженные шелком.

Он почувствовал, как что-то внутри его ломается. Еще мгновение он пытался сохранить самообладание, вернуться к одновременно нравственной и безопасной манере держаться, но теперь он знал, что принял решение, когда позволил ей остаться.

— Идите сюда, Марк.

Она держала фляжку, как приманку, отраженный от серебра свет озарял ее глаза. Трещина разошлась, и, подобно прорванной дамбе, вся сдержанность Марка была сметена. Она поняла это, в ее глазах вспыхнуло торжество, и она с легким звериным криком притянула его к себе и обняла за шею поразительно сильными руками.

Она была маленькой, и сильной, и требовательной, и такой же искусной, как Хелен Макдональд, но по-другому, совсем по-другому.

Молодость придавала ее плоти сладость и свежесть, безупречная кожа блестела, ее мягкость и аромат действовали еще сильнее из-за того, какая она светлая.

Когда Ирена спустила с плеча лямку, обнажила одну грудь и протянула ее Марку, издав звук, похожий на кошачье мурлыканье, он громко ахнул. Грудь была белая, как фарфор, такая же сияющая, чересчур большая для стройного маленького тела, но твердая и упругая. Сосок маленький, как драгоценный камень в широком правильном кружке ареолы, светло-розовый; Марк вспомнил сосок Хелен, большой, темный, в окружении жестких черных волос.

— Подожди, — задыхаясь, сказала Ирена, встала, одним быстрым гибким движением сбросила на пол боа и платье, спустила белье и небрежно отбросила в сторону. Потом подняла руки над головой и медленно повернулась перед Марком.

— Да? — спросила она.

— Да, — ответил он. — Конечно, да.

Безволосое и гладкое тело, только внизу плоского живота светло-рыжая дымка, груди высокие и гордые.

Она придвинулась, склонилась над ним.

— Вот так, — прошептала она. — Вот хороший мальчик, — напевала она, а руки ее были заняты, она расстегивала пуговицы, пряжки, искала, находила, и тут настала ее очередь ахнуть.

— О Марк, какой умный мальчик, и ведь все сам!

— Нет, — рассмеялся он. — Мне немного помогли.

— Узнаешь гораздо больше, — пообещала она и склонила к нему мягкую, пушистую золотую голову. Он подумал, что рот у нее такой же красный и прожорливый, как у анемонов, которых он с интересом кормил в детстве; этот рот обволакивал каждый лакомый участок его тела и начинал сосать.

— Боже, — прохрипел он: рот у нее был горячий и глубже рта любого морского животного.

* * *

Ирена Личарс несла туфли в руке, боа, переброшенное через плечо, волочилось за ней по полу. Волосы светлым ореолом окружали ее голову, глаза от бессонницы обвело темными кругами, линия рта смазана, губы распухли и горели.

— Боже, я все еще под мухой, — прошептала она и захихикала, пошатнувшись из-за качки.

Она поправила лямку, упавшую с плеча.

За ней в длинном коридоре загремела посуда. Ирена удивленно оглянулась. Один из стюардов в белом костюме катил в ее сторону тележку с блюдцами и чашками. Начинался утренний ритуал чая с печеньем; она не подозревала, что уже так поздно.

Ирена свернула за угол, подальше от хитрого взгляда и понимающей улыбки стюарда, и без дальнейших встреч добралась до каюты Бури Кортни.

Каблуком туфли Ирена постучала в дверь, но прошло не меньше пяти минут, прежде чем дверь раскрылась и выглянула заспанная Буря, в халате, наброшенном на плечи.

— Ирена, ты с ума сошла? — спросила она. — Еще ночь. — Тут она увидела наряд Ирены и почувствовала, чем от нее пахнет. — Где ты была?

Ирена пошире распахнула дверь и едва не споткнулась о порог.

— Ты пьяна! — кротко заметила Буря, закрывая за ней дверь.

— Нет, — покачала головой Ирена. — Это не выпивка, а экстаз.

— Где ты была? — снова спросила Буря. — Я считала, что ты уже давно в постели.

— Я летала на Луну, — драматично провозгласила Ирена. — Я босиком бежала меж звезд, на орлиных крыльях летала над высочайшими вершинами.

Буря рассмеялась, полностью проснувшись; даже встрепанная после сна она была такой прекрасной, какой Ирене никогда не бывать, и Ирена в который раз возненавидела ее за это. Она наслаждалась, оттягивая сладкий миг.

— Где ты была, безумная распутница? — Буря начинала понимать, что происходит. — Рассказывай!

— За райскими вратами, в земле никогда-никогда на материке всегда… — Улыбка Ирены стала ехидной, презрительной и полной яда. — Короче говоря, дорогая, Марк Андерс прыгал на мне, как резиновый мяч.

Выражение лица Бури доставило ей такое острое наслаждение, какого она в жизни не испытывала.

* * *

— Три дня назад министерство шахт намеренно разорвало соглашение с вашим профсоюзом, которое позволяло поддерживать статус-кво. Разорвало на тысячи клочков и швырнуло их рабочим в лицо!

Фергюс Макдональд говорил со сдержанной яростью, и его голос проникал в самые дальние уголки зала. Даже скандалисты, которые принесли с собой бутылки в бумажных пакетах и сидели в последних рядах, затихли. Все напряженно слушали. Рослый Гарри Фишер, сидевший рядом с Фергюсом, повернул голову, разглядывая из-под нависших бровей этого человека; морщинистая кожа на его лице обвисла, как бульдожьи брылья. Он снова подивился тому, как менялся Фергюс Макдональд, когда начинал говорить.

Обычно это был невзрачный человек с небольшим животиком, начинающим портить худую фигуру, в дешевом, плохо сидящем костюме с вытертыми локтями, в рубашке с грязным воротничком, с пятнами на галстуке. Редеющие волосы начинались волнистыми клочьями на шее, далеко отступали от лба, а на темени светилась маленькая розовая лысина. Лицо — серое от въевшейся грязи и машинного масла, но когда под красным флагом и эмблемой Единого профсоюза шахтеров Фергюс стоит на помосте и смотрит в набитый людьми зал, он становится выше ростом: удивительнейшее физическое явление. Он кажется моложе, а яростная горячая страстность его слов заставляет забыть о поношенной одежде и оказывает необыкновенное воздействие на слушателей.

— Братья! — Он еще больше возвысил голос. — Когда после рождественского спада шахты снова откроются, две тысячи наших братьев будут уволены, выброшены на улицу, выкинуты, как старые стоптанные ботинки.

Зал загудел — так предостерегающе гудит улей в жаркий летний день, но неподвижность тысяч тел, плотно прижатых друг к другу, была более угрожающей, чем любое движение.

— Братья! — Фергюс медленным гипнотическим движением поднял руки. — Братья. В конце этого месяца и в каждый следующий месяц еще шестьсот человек будут… — он снова помолчал и выкрикнул официальный термин, — сокращены!

Всех словно шатнуло от этого слова, собравшиеся оторопели, как от физического удара. Надолго воцарилась тишина. Наконец кто-то в глубине зала закричал:

— Нет, братья, нет!

Все взревели. Этот звук был подобен прибою в бурный день, когда волны обрушиваются на прибрежные скалы.

Фергюс дал им покричать, а сам засунул большие пальцы за помятый жилет и наблюдал за слушателями, наслаждаясь экзальтацией, эйфорией власти. Он просчитывал силу их реакции, и в тот момент, когда она начала слабеть, поднял обе руки, и почти мгновенно в зале установилась тишина.

— Братья! Знаете ли вы, что заработная плата черных составляет два шиллинга два пенса в день? Только черный может жить на такую зарплату! — Он позволил им усвоить это, но ненадолго замолчал и продолжил, задав разумный вопрос: — Кто займет место двух тысяч наших братьев, которые уже лишились работы? Кто заменит шестьсот человек, которые лишатся работы в конце этого месяца и еще шестьсот в конце следующего? Кто отберет работу у тебя? — Он выбрал одного человека и показал на него пальцем, обвиняя. — Кто вырвет кусок изо рта у твоих детей? — Он театрально ждал ответа, наклонив голову, улыбаясь, а его глаза горели. — Братья! Я скажу вам, кто это будет! Кафир за два шиллинга два пенса. Вот кто!

Зал вскочил; где-то с грохотом рухнула скамья, голоса были полны ярости, все сжимали кулаки.

— Нет, братья, нет!

Все затопали в такт песне и принялись размахивать кулаками.

Фергюс Макдональд сел, и Гарри Фишер молча поздравил его, стиснув медвежьей хваткой плечо, прежде чем встал сам.

— Исполком рекомендует нашему союзу начать всеобщую забастовку. Ставлю вопрос на голосование, братья, — взревел он, но его голос потонул в криках толпы:

— Забастовка! Все за! Бастовать!

Фергюс наклонился вперед и посмотрел вдоль длинного стола.

Темная голова Хелен склонилась к книге записей, но Хелен почувствовала его взгляд и подняла голову. На ее лице было выражение фанатичного экстаза, в глазах — открытое восхищение; его он видел только в подобные моменты.

Как-то Гарри Фишер сказал ему: «Власть для всех женщин — самое сильное эротическое средство. Каким бы слабым ни было тело, каким бы уродом мужчина ни был, власть делает его неотразимым».

В громе тысяч голосов, в топоте ног и кружащем голову реве Фергюс снова вскочил.

— Владельцы шахт, хозяева бросили нам вызов, они с презрением встретили ваших представителей, публично заявили, что мы слишком трусливы, чтобы объединиться и начать общую забастовку! Что ж, братья, мы им покажем!

Толпа снова взревела, и Фергюс только через минуту призвал к тишине.

— Прежде всего мы прогоним скэбов, никаких штрейкбрехеров не будет. — Когда шум стих, он продолжил: — Хитрый Янни Сматс говорит о том, что прекратит забастовку силой, у него есть армия, но и у нас будет своя армия. Думаю, хозяева забыли, что мы воевали на их кровавой войне во Франции и в Восточной Африке, у Таборы и Деллвил-Вуда.

Эти названия отрезвили, все снова слушали.

— В прошлый раз мы воевали за них, но теперь будем воевать за себя. Каждый из вас явится к командиру своего района, мы составим вооруженные отряды, каждый будет знать свое место и помнить, что на кону. Мы побьем их, братья, проклятых хозяев и их ничтожных прислужников. Мы сразимся с ними и победим!

* * *

— Они организованы в военизированные отряды, — негромко говорил премьер-министр, кроша поджаристую булочку пальцами, удивительно маленькими, аккуратными и ловкими, как у женщины. — Конечно, мы помним, что Джордж Мейсон хотел создать рабочие отряды. Это было главной причиной, почему я его депортировал.

Остальные гости за ланчем сидели молча. Депортация Мейсона не добавила популярности Янни Сматсу.

— Но сейчас мы имеем дело совсем с другим зверем. Почти все молодые члены союза — ветераны войны. В прошлую субботу пятьсот таких опытных солдат прошли парадным маршем перед зданием Совета профсоюзов в Фордсбурге. — Он повернулся и улыбнулся хозяйке своей озорной, неотразимой улыбкой. — Дорогая Руфь, простите мне мою невоспитанность. Этот разговор отвлекает от приготовленных вами великолепных блюд.

Стол стоял под дубами на лужайке, такой ярко-зеленой, что Руфь всегда думала о ней как об английском газоне. Да и сам массивный внушительный дом — настоящее воплощение георгианской Англии — совершенно не походил на легкомысленный волшебный замок Эмойени; иллюзию старой доброй Англии разрушали только высокие серые каменные утесы на заднем плане. Крутизну склонов Столовой горы смягчали сосны, которые росли на каждом карнизе и цеплялись за участки почвы.

Руфь улыбнулась ему.

— В этом доме, генерал, вы можете делать, что хотите.

— Спасибо, моя дорогая.

Премьер-министр перестал улыбаться, и когда снова обратился к слушателям, веселый блеск светло-голубых глаз сменился блеском стали.

— Они хотят столкновения, джентльмены. Это откровенная проверка нашей силы и решимости.

Руфь перехватила взгляд сидевшего в конце стола Марка, когда он встал, чтобы снова наполнить стаканы холодным сухим вином, светлым и освежающим; проходя вдоль стола и останавливаясь возле каждого гостя: трех членов кабинета министров, графа, приехавшего из Англии, секретаря министерства шахт, — Марк продолжал внимательно слушать.

— Остается надеяться, что вы несколько преувеличиваете, премьер-министр, — вмешался Шон Кортни. — У них только метлы для строевых тренировок и велосипеды, чтобы ехать на бой.

Когда все засмеялись, Марк остановился за стулом Шона, позабыв о бутылке в руке. Он вспомнил подвал под домом профсоюзов в Фордсбурге, ряды современных ружей, блестящее П-14, оставленное для него, и зловещий блеск приземистых пулеметов Виккерса.

А когда он вернулся к настоящему, беседа продолжалась.

Шон Кортни уверял собравшихся, что военные действия со стороны профсоюзов маловероятны и что в самом крайнем случае армия готова вмешаться.

* * *

У Марка был свой небольшой кабинет рядом с кабинетом генерала. Бывшая бельевая. Но в ней хватало места для стола и нескольких полок с папками.

Генерал приказал пробить в стене большое окно, чтобы впустить воздух и свет, и теперь, положив на стол скрещенные ноги, Марк задумчиво смотрел туда. За лужайками и дубовой рощей он видел авеню Родса, названную в честь одышливого старого авантюриста, который создал земельно-алмазную империю и стал премьер-министром первого кейптаунского правительства, прежде чем умер от удушья из-за слабых легких и отягощенной совести. Кейптаунский дом Кортни носил название «Сомерсет-Лодж», в честь лорда Чарлза, здешнего губернатора в прошлом столетии, и большие дома по другую сторону авеню Родса: «Ньюланд-Хаус» и «Хиддинг-Хаус», красивые сооружения среди просторных лужаек, — сохраняли колониальную традицию.

Глядя на них через новое окно, Марк сравнивал эти прекрасные дома с домишками шахтеров из «Фордсбург Дип». Он много месяцев не вспоминал о Фергюсе и Хелен, но разговор за ланчем поневоле заставил вспомнить о них, и теперь Марк разрывался между верностью тем и другим.

Он жил в обоих мирах и видел, как они противопоставлены друг другу. Он пытался рассуждать бесстрастно, но мешала одна и та же картина: ряды не знающего жалости оружия в стойках в глубоком темном подвале, и в горле у него снова застревал запах ружейной смазки.

Марк закурил еще одну сигарету, оттягивая принятие решения. Толстая тиковая дверь приглушала голоса в кабинете генерала: высокий чистый тенор премьер-министра, кажущийся почти птичьим на фоне басистого рыка Шона Кортни.

Премьер-министр остался после ухода гостей; он часто так поступал, но сегодня Марк хотел, чтобы он ушел: это позволило бы ему еще немного потянуть с решением.

Ему доверился товарищ, с которым он делил смертельную опасность, а потом пользовался его безграничным гостеприимством; товарищ без тени сомнения доверил ему это страшное знание и не побоялся оставить наедине с женой. Часть этого доверия Марк уже не оправдал; он виновато заерзал, вспоминая краденые дни и ночи с Хелен. Должен ли он полностью предать Фергюса Макдональда?

Перед его глазами снова промелькнули ряды ружей, потом их вытеснило шокирующее изображение лица. Это было лицо мраморного ангела, гладкое, белое и необычайно прекрасное, с голубыми глазами в светло-голубых обводах, с золотистыми кудрями, выбившимися из-под стальной каски на бледный лоб. Марк резко вскочил, изгоняя из сознания лицо немецкого снайпера.

Гася сигарету и направляясь к двери, он видел, что у него дрожат руки. Постучал он слишком громко и требовательно. Ему ответил раздраженный голос:

— Входите.

Он зашел.

— Чего тебе, Марк, ты ведь знаешь, что я не… — Шон Кортни замолчал, и в его голосе сразу зазвучала озабоченность: он увидел лицо Марка. — В чем дело, мой мальчик?

— Я должен кое-что рассказать вам, сэр, — ответил Марк.

Они молча и очень внимательно слушали, когда он рассказывал о своих отношениях с членом коммунистической партии. Потом Марк замолчал, собираясь с силами для окончательного предательства.

— Эти люди были моими друзьями, сэр, они обращались со мной как с другом. Вы должны понять, почему я вам это рассказываю.

— Продолжай, Марк, — кивнул Шон Кортни, а премьер-министр, глубоко утонув в кресле, сидел неподвижно и тихо, стараясь оставаться незаметным и чувствуя, какая борьба происходит в сознании молодого человека.

— Я верю, что то, к чему они стремятся, по большей части хорошо и справедливо: возможности и равная жизнь для всех, но я не могу принять методы, какими они пытаются этого добиться.

— Что ты имеешь в виду, Марк?

— Они планируют войну, классовую войну, сэр.

— У тебя есть доказательства?

Шон Кортни не повышал голоса и тщательно формулировал вопросы.

— Да. — Марк перевел дух, прежде чем продолжить. — Я видел ружья и пулеметы, приготовленные для такого дня.

Премьер-министр пошевелился в кресле и снова застыл, но теперь он наклонился вперед и внимательно слушал.

— Продолжай, — кивнул Шон, и Марк рассказал им подробности, излагая неприкрашенные факты, точно сообщая, что именно видел и где, достоверно оценивая примерное количество и типы вооружения, и закончил так:

— Макдональд сказал, что это лишь один арсенал, есть и другие, много других по всему Витватерсранду.

Все долго молчали, потом премьер-министр встал и подошел к телефону на столе Шона. Он покрутил ручку, и этот звук показался очень громким и неуместным в тихой комнате.

— Говорит премьер-министр генерал Сматс. Мне нужна защищенная линия связи с комиссаром Тратером, начальником южно-африканской полиции в Йоханнесбурге, — сказал он и стал слушать, с мрачным лицом, сердито блестя глазами. — Дайте начальника телефонной станции, — рявкнул он и повернулся к Шону, все еще держа в руках трубку. — Связь не работает, наводнение в Карро, когда восстановят, неизвестно. — Он снова обратился к телефону и, прежде чем повесить трубку, несколько минут тихо говорил с начальником станции. — Они как можно быстрей восстановят связь. — Сматс вернулся на свое место у окна и заговорил через весь кабинет: — Вы правильно поступили, молодой человек.

— Надеюсь, — ответил Марк; в его глазах было сомнение, голос звучал жалобно.

— Я горжусь тобой, Марк, — подхватил Шон Кортни. — Ты снова исполнил свой долг.

— Позвольте уйти, джентльмены? — спросил Марк и, не дожидаясь ответа, ушел в свой кабинет.

Двое мужчин долго смотрели на закрытую тиковую дверь. Первым заговорил премьер-министр.

— Интересный молодой человек, — рассуждал он вслух. — Сочувствие и сознание долга. Такие качества могут высоко вознести его; возможно, когда-нибудь мы будем благодарны ему за эти свойства его характера.

Шон кивнул.

— Я почувствовал это с первой нашей встречи, поэтому и выбрал его.

— В будущем нам понадобится и он, и такие как он, старина Шон, — сказал Сматс и заговорил о делах. — Тратер немедленно распорядится об обыске. Надеюсь, с божьей помощью мы раздавим голову змее раньше, чем она ужалит. Мы знаем об этом Макдональде и, конечно, уже много лет следим за Фишером.

* * *

Марк часами бродил, сбегая из своего крошечного кабинета. Его гнали совесть и страх, он проходил под дубами, по узким дорожкам, пересекал мост через ручей Лайсбик, мучая себя мыслями о предательстве. Изменников в Претории вешают, неожиданно подумал он и представил себе Фергюса Макдональда в помещении, похожем на амбар, на крышке люка, связанного палачом по рукам и ногам. Он содрогнулся и остановился, сунув руки глубоко в карманы и сгорбив плечи. А когда пришел в себя, обнаружил, что стоит возле почты.

Позже он понял, что, вероятно, с самого начала шел сюда, но теперь это показалось ему знамением. Не колеблясь, он зашел на почту и взял со стола бланк телеграммы. Ручка писала плохо, чернила были водянистые, и на пальцах Марка осталось пятно.

МАКДОНАЛЬДУ 55 ЛАВЕРС УОК ФОРДСБУРГ.

СТАЛО ИЗВЕСТНО О ТОМ, ЧТО У ВАС В ПОДВАЛЕ. ИЗБАВЬТЕСЬ ОТ ЭТОГО.

Он не подписался.

Почтовый работник заверил его, что если он заплатит дополнительно шесть пенсов, телеграмму доставят срочно, как только восстановят северную линию.

Марк вышел на улицу, чувствуя слабость от кризиса совести, не уверенный, поступал ли он правильно в том и в другом случае; он подумал, что глупо даже надеяться, что Макдональд сбросит свой смертоносный груз в какую-нибудь неиспользуемую шахту до того, как по земле пойдет гулять смерть и революция.

* * *

Почти стемнело, когда Фергюс Макдональд поставил велосипед в сарай и остановился в маленьком дворе, чтобы снять зажимы с брюк, прежде чем подойти к кухонной двери. Запах вареной капусты и теплое влажное облако пара заставили его остановиться и заморгать.

Хелен сидела за кухонным столом и даже головы не подняла, когда он вошел. С ее губ свисала сигарета с длинным столбиком пепла.

На ней был тот же грязный халат, что и за завтраком, и было ясно, что с тех пор она не мылась и не переодевалась. Волосы у нее отросли и теперь жирными, сальными черными змеями спадали на щеки. За последние месяцы она поправилась, подбородок отяжелел от жира, а волоски на верхней губе стали темней и гуще; груди тяжело болтались под халатом.

— Здравствуй, милая.

Фергюс снял пиджак и сел за стол напротив жены. Она перевернула страницу брошюры, которую читала, и помахала рукой, разгоняя дым перед глазами.

Фергюс распечатал бутылку портера, зашипела пена.

— Что-нибудь произошло?

— Тебе кое-что пришло. — Она кивком указала на ящик кухонного буфета, и пепел с сигареты упал на ее халат.

Держа в руках бутылку, Фергюс открыл ящик и достал конверт.

— Одна из твоих куколок.

Хелен рассмеялась своей шутке, а Фергюс нахмурился и вскрыл конверт.

Он долго смотрел на телеграмму, потом выругался.

— Боже!

И с грохотом поставил бутылку на стол.

* * *

Несмотря на поздний час, на всех углах виднелись группы людей. У них был безутешный вид тех, кто не знает, чем заполнить день. Даже ежедневные военные учения и вечерние митинги начали надоедать. Фергюс Макдональд яростно крутил педали на погружающихся во мрак улицах, и его тревога и страх перерастали в возбуждение.

Сейчас самый подходящий момент, они готовы как никогда; если в самом скором времени ни одна из сторон не предпримет решительных действий, долгие скучные дни бездеятельности подорвут решимость бастующих. В том, что несколько минут назад казалось ему катастрофой, он видел теперь посланную небом возможность. «Пусть приходят, мы будем готовы к встрече», — думал он, проезжая мимо четверых бездельников перед баром отеля «Гранд-Фордсбург».

— Передайте сообщение всем районным командирам, пусть немедленно соберутся в Доме профсоюзов. Дело очень срочное. Братья, поторопитесь!

Они быстро разбежались, а он продолжил путь из впадины наверх, по дороге распространяя предупреждение.

В Доме профсоюзов еще оставалось с десяток членов. Они ели сэндвичи и пили чай из термосов; кое-кто готовил забастовочные купоны для семей шахтеров, но как только ворвался Фергюс, спокойная атмосфера изменилась.

— Товарищи, начинается. Сюда идут фараоны.

* * *

Это была классическая полицейская тактика. Блюстители закона появились с первыми лучами рассвета. Авангард спустился во впадину между Фордсбургом и железнодорожным разъездом, где дорога на Йоханнесбург проходит между неряшливыми коттеджами и участками земли, заросшими сорняками и покрытыми грудами мусора.

Во впадине стоял густой туман, и девять полицейских на лошадях шли сквозь него, будто вброд пересекали медленную реку.

Они приглушили звон уздечек и топот копыт и поэтому шли сквозь клубящийся туман в призрачной тишине. Света было еще недостаточно, чтобы увидеть надпись «Полиция Южно-Африканской республики» — у рабочих это считалось ругательством — на значках и дубинках, и только по темным силуэтам касок можно было опознать полицейских.

В пятидесяти ярдах за авангардом ползли две полицейские машины на высоких колесах, с зарешеченными окошками, а рядом с каждой машиной шли по десять констеблей. Они несли ружья и широко шагали, стараясь не отставать.

Когда они спустились во впадину, туман поглотил их по грудь, так что над белой мягкой поверхностью видны были только головы и плечи. Они походили на необычных морских животных, туман заглушал их топот.

Разведчики Фергюса Макдональда увидели облаву еще до того, как та пересекла железную дорогу, и три мили шли за полицейскими, оставаясь невидимыми; каждые несколько минут в коттедж, где Фергюс разместил свой штаб, прибегали с сообщениями.

— Хорошо! — воскликнул Фергюс, когда очередная темная фигура перелезла из переулка через ограду и торопливо сделала свой доклад через открытое окно. — Они идут по главной дороге. Снимите остальные пикеты и пришлите их сюда.

Человек хмыкнул в знак того, что понял, и исчез.

Фергюс расставил пикеты на всех возможных подступах к городу. Полиция могла подойти с нескольких направлений, но его приготовления оказались как будто напрасными.

Уверенные во внезапности своего появления, полицейские не позаботились о фланговых или отвлекающих маневрах.

Двадцать девять полицейских и четыре водителя. Большая сила. Ее было бы более чем достаточно, если бы не предупреждение неведомого союзника.

Фергюс торопливо прошел в гостиную. Жившую в этом коттедже семью удалили еще до полуночи, да и все дома вдоль дороги освободили. Отцы несли на плечах пищащих детей, женщины с бледными испуганными лицами, уходя из домов, прижимали к себе скудные пожитки.

Теперь коттеджи казались заброшенными, слышался только траурный вой собаки откуда-то из впадины. Но в каждом коттедже, у каждого выходящего на улицу окна молча ждали люди.

Фергюс шепотом заговорил с одним из них и показал в туманную впадину, потом передернул затвор стоявшей у стены винтовки Ли-Энфилда.

Послышался легкий металлический щелчок, и это вызвало воспоминания, от которых волоски на шее Фергюса встали дыбом.

Так знакомо: тишина, туман и ночь, полная угрозы близкого насилия.

— Только по моей команде, — негромко предупредил Фергюс. — Спокойно, парни. Пусть окажутся прямо напротив дверей, тогда и дадим им по башке.

Теперь в полумиле он видел передового всадника: тот быстро приближался в разгорающемся свете; свет этот еще не очень позволял стрелять, но небо за темными возвышениями терриконов уже стало светло-розовым; через несколько минут покажется солнце.

Фергюс оглянулся на дорогу. Туман им на руку. На это он не рассчитывал, но часто, когда удачи не ждешь, она сама стучится к тебе в дверь. Туман сохранится, пока лучи солнца не согреют и не разгонят его; до тех пор по крайней мере полчаса.

— Вы все знаете, что делать, — громче сказал Фергюс, и все посмотрели на него, лишь на мгновение отвлекшись от оружия и приближающегося врага.

Хорошие люди, ветераны, «понюхавшие пороха», как выразились бы жизнерадостные генералы во Франции. Фергюс подумал: какая ирония в том, что люди, обученные хозяевами воевать, готовятся смести систему, которую им приказывали защищать эти хозяева. «Мы все разрушим и построим заново, — подумал он, чувствуя, как от возбуждения покалывает тело. — Мы уничтожим буржуев их собственным оружием, задушим их собственной грязной петлей…» Он остановился, опустил на лицо темную маску и поднял воротник пальто.

— Удачи всем нам, братья, — негромко сказал он и выскользнул через парадную дверь.

— У старого гаденыша есть яйца! — сказал один солдат у окна.

— Ты прав, он ничего не боится, — согласился другой.

Они смотрели, как Фергюс под прикрытием изгороди добежал до придорожной канавы и спрыгнул в нее.

Здесь на дне залегло с десяток человек, и когда Фергюс устроился рядом с ними, ему протянули кирку.

— Проволоку натянули туго? — спросил Фергюс, и его сосед хмыкнул.

— Туго, как мартышкина задница. — Человек оскалился по-волчьи, его зубы блеснули в первом свете утра. — Я лично проверил колышки, остановит даже слона.

— Хорошо, братья, — сказал Фергюс. — Действовать по моему слову.

И он приподнялся, чтобы видеть поверх низкой пелены тумана.

Теперь Фергюс видел блеск медных значков, покачивающихся на касках поднимающихся из впадины полицейских, и темные, похожие на палки стволы карабинов над правым плечом у каждого солдата.

Фергюс сам отмерил дальность стрельбы и обозначил ее тряпками, привязанными к телефонным столбам.

Когда полицейские поравнялись с отметкой сто пятьдесят ярдов, он вылез из канавы и остановился посреди дороги. Поднял над головой кирку и крикнул:

— Стойте! Ни с места!

Его люди вышли из тумана за ним и заняли позицию, как хорошо обученная команда: темные зловещие фигуры с закрытыми лицами стояли плечом к плечу, перегородив дорогу от края до края, держа в руках кирки.

Офицер в центре эскадрона поднял руку, всадники остановились и стояли стеной, а офицер поднялся в стременах.

— Кто вы такие?

— Совет забастовщиков, — крикнул в ответ Фергюс, — и мы не потерпим у нас ни черных, ни штрейкбрехеров.

— У меня приказ комиссара полиции, отданный согласно решению Верховного суда, — сказал офицер, плотно сложенный мужчина, с прямой осанкой конника, с черными нафабренными усами, острые концы которых торчали в стороны.

— Вы штрейкбрехеры! — крикнул в ответ Фергюс. — И не вступите на нашу территорию.

— Посторонитесь! — предостерег офицер.

Теперь света было достаточно, чтобы Фергюс увидел у него знаки различия капитана; лицо офицера покраснело от солнца и пива, из-под края каски видны брови, густые и темные.

— Вы препятствуете действиям полиции. Если не посторонитесь, мы двинемся на вас.

— Нападайте и будьте прокляты, марионетки империализма, цепные псы капитализма!

— Отряд, строй по одному.

Первый ряд всадников расступился, и бреши заполнили всадники из второго ряда. Получилась сплошная линия.

Полицейские колено к колену сидели на нервничающих лошадях.

— Штрейкбрехеры! — кричал Фергюс. — Ваши руки сегодня обагрит кровь невинных рабочих!

— Дубинки! — строго приказал офицер, и все полицейские достали из футляров у колена длинные дубовые дубинки и держали их в правой руке, как кавалерийские сабли.

— История не забудет этого зверства, — кричал Фергюс, — крови невинного агнца!

— Шагом! Марш! — Цепь темных всадников двинулась сквозь туман, который клубился у их сапог. — Галопом — в атаку! — почти пропел капитан, всадники наклонились вперед в седлах; в громе копыт они ринулись на кордон шахтеров.

Капитан скакал в центре, впереди всех, и первым наткнулся на проволоку.

Люди Фергюса вогнали в землю стальные ручные буры, забили их девятифунтовыми молотами, так что из земли торчали только два фута, и привязали к ним поперек дороги туго натянутую проволоку.

Проволока перерезала передние ноги лошади передового всадника. С треском лопнули кости, поразительно громко в рассветной тишине, и лошадь на полном скаку упала, ударившись плечом.

Мгновение спустя на проволоку наткнулась вся волна всадников. Стальная нить срезала их, как серпом, лишь трое сумели вовремя отвернуть. Крики полицейских и ржание раненых лошадей смешивались с возбужденными воплями людей Фергюса: шахтеры устремились вперед, размахивая кирками. Одна из лошадей без всадника не упала, но не могла двигаться: сломанная передняя нога болталась, крики людей заглушали полное боли ржание.

Фергюс достал из-за пояса брюк револьвер, пробежал между пронзительно ржущими от боли лошадьми и поднял капитана, поставив его на колени.

Капитан ударился о землю плечом и щекой. Плечо было разбито и торчало под нелепым углом, рука свисала криво и безжизненно.

Камень и гравий сорвали плоть с лица, так что обнажилась челюстная кость.

— Вставай, гад! — крикнул Фергюс, тыча пистолетом в лицо капитану, прямо в рану. — Поднимайся на свои чертовы ноги. Мы тебя проучим!

Три всадника, успевшие увернуться от проволоки, развернулись и попытались поднять упавших товарищей, окликая их по именам:

— Хватайся за стремя, Хейнтжи!

— Вставай, Пол! Давай!

Крики, вопли людей и животных, переполох в тумане, и поверх голос Фергюса:

— Остановите их, не дайте ублюдкам уйти!

Его люди, размахивая кирками, устремились вперед, они ныряли под полицейские дубинки и рубили всадников, но им не хватило проворства.

Всадники — у них на стременах повисли рабочие — повернули, оставив только тяжело раненного офицера, еще одно неподвижное тело у проволоки и искалеченных лошадей, а тем временем полицейский эскорт двумя колоннами продвигался вперед.

Фергюс видел это, он сгорал от нетерпения, стараясь поднять капитана на ноги, но его пленник вряд ли мог даже сидеть без посторонней помощи.

Двадцать констеблей остановились в пятидесяти ярдах, первый ряд опустился на колено, второй стоял за первым с ружьями наготове. Отчетливо прозвучал приказ.

— Один залп. Предупредительный огонь.

Прогремел залп. Пули, сознательно направленные выше, засвистели над головами шахтеров. Рабочие начали прыгать в канаву.

Фергюс еще несколько мгновений колебался, потом поднял пистолет и трижды подряд выстрелил. Это был условный сигнал, и сразу из домов по сторонам дороги открыли огонь, в утреннем свете замелькали гневные алые вспышки: стреляли из спрятанных там ружей. Огонь обрушился на дорогу.

После секундного замешательства Фергюс опустил пистолет. Это был «уэбли» 45.5, полицейское оружие. Капитан увидел выражение глаз Фергюса — безжалостный взгляд снижающегося орла, — и разбитыми губами пробормотал мольбу, пытаясь руками загородить лицо.

Пистолетный выстрел затерялся в ружейном огне из домов и ответном огне полицейских, которые опомнились от неожиданности встречного огня.

Тяжелая свинцовая пуля вошла в раскрытый рот капитана, выбила два передних зуба из верхней челюсти, проникла в горло и вышла из затылка в алом фонтане крови и осколков кости; офицер упал на грязную дорогу, а Фергюс повернулся и побежал под укрытие ограды.

* * *

Нападение полиции отразили только в Фордсбурге, в других местах никакого предупреждения не получили и даже не расставили часовых из элементарной осторожности.

В помещении совета профсоюзов в Йоханнесбурге собрались почти все руководители забастовки. Здесь были представители котельной фабрики, союза строителей и объединенного профсоюза, союза типографских рабочих и с полдесятка других вместе с самыми решительными и энергичными забастовщиками. Здесь были Гарри Фишер, Эндрюс, Бен Кадди и многие другие.

Полиция ворвалась в здание, когда они глубоко погрузились в споры о классовой борьбе; первым предупреждением стали тяжелые шаги на лестнице.

Гарри Фишер сидел во главе стола совещаний, он обмяк в кресле, волосы падали ему на лоб, большие пальцы рук он сунул в проймы жилета и закатал рукава на толстых волосатых руках.

Он единственный не растерялся, перегнулся через стол, схватил резиновую печать забастовочного комитета и сунул в карман.

Когда ружейная пуля разнесла замок в дверях зала заседаний, Гарри Фишер вскочил и плечом ударил по оконной створке. Окно распахнулось, и с удивительным для такого тяжелого человека проворством Гарри пролез в него.

Фасад дома профсоюзов был украшен чугунными решетками, что давало Гарри опору. Точно самец гориллы, он вскарабкался на карниз третьего этажа и прошел по нему до угла.

Внизу он слышал треск переворачиваемой мебели, речь производящих аресты офицеров и гневные крики рабочих вожаков.

Прижимаясь спиной к стене и расставив руки, чтобы не упасть, Гарри Фишер выглянул за угол, на Главную улицу. Она была запружена полицейскими в мундирах, подходили все новые отряды. Офицер послал людей в боковой переулок, куда выходило здание, и Гарри отпрянул и осмотрелся в поисках спасения.

Бессмысленно было входить в здание через другое окно: по всему дому уже грохотали сапоги и разносились приказы.

В пятнадцати футах под ним крыши винного магазина и универмага, но между ними десять футов, а крыши из оцинкованной жести.

Если он прыгнет, то грохот его приземления заставит сбежаться полицейских, но и оставаться здесь нельзя. Через пятнадцать минут здание будет окружено.

Он добрался до ближайшей водосточной трубы и начал подъем. Под самой нависающей крышей пришлось остановиться и отдохнуть. Потом Гарри оттолкнулся ногами и повис на руках. Пятидесятифутовая пропасть под ним засасывала, карниз под его тяжестью трещал и провисал, но Гарри, пыхтя и напрягаясь, подтянулся на руках и сумел наконец поставить на крышу локоть, а потом перевалиться всем телом через край.

Все еще тяжело дыша от усилий, он пополз по крутой крыше и выглянул на Главную улицу как раз в тот момент, когда полицейские начали выводить руководителей стачки.

Пятьдесят констеблей в касках, с ружьями в руках образовали на площади квадрат, и в него вталкивали забастовщиков — с непокрытыми головами, без пиджаков, с закатанными рукавами.

На тротуаре уже собралась толпа, она росла с каждой минутой, новость передавали из окна в окно.

Гарри Фишер насчитал двадцать человек, прежде чем настроение толпы начало меняться.

— Так-то лучше, товарищи, — хмыкнул он, жалея, что не может оказаться внизу, среди них, чтобы возглавить их действия. Толпа сердито напирала, арестованных окликали, выкрикивали оскорбления полицейским и офицеру, который в рупор приказывал разойтись.

Конная полиция принялась оттеснять толпу от арестованных, и, когда вывели последнего, полицейский конвой сомкнулся вокруг кучки удрученных забастовщиков. Одинокий голос запел «Красный флаг», но мало кто подхватил песню. Конвой двинулся к крепости, уводя с собой не только руководителей забастовки, но и всех представителей умеренных фракций, тех, кто выступал против насилия, против преступной деятельности и кровавой революции.

С растущим торжеством Гарри Фишер смотрел им вслед. Первый же удар дал ему мучеников революции и смел всех противников его крайних взглядов. К тому же у него в кармане печать забастовочного комитета. Он невесело улыбнулся и удобнее устроился на скате крыши — ждать, пока стемнеет.

* * *

Марк Андерс отнес тяжелый, крокодиловой кожи портфель генерала к «роллсу», положил на сиденье рядом с шофером и распорядился:

— Вначале в Гроот-Шуур, потом в Городской клуб на ланч.

Он отступил в сторону: генерал вышел из дома и остановился на верхней ступеньке, чтобы поцеловать жену — так, будто отправлялся в далекий крестовый поход. Он стиснул ее в медвежьем объятии, а когда отпустил, что-то прошептал ей на ухо, отчего она шлепнула его по плечу.

— Пойдите прочь, сэр, — строго сказала она, и Шон Кортни, очень довольный собой, начал спускаться. Он улыбнулся Марку.

— Премьер-министр сегодня выступает в парламенте с заявлением, Марк. Я хочу сразу после этого увидеть тебя.

— Хорошо, сэр, — улыбнулся в ответ Марк.

— Я отыщу тебя на галерее для гостей и кивну. Встретимся в вестибюле и пойдем в мой кабинет.

Генерал еще говорил, когда Марк помог ему сесть на заднее сиденье «роллса». Шон всегда неловко двигался боком, потому что приходилось наступать на больную ногу, но неизменно отвергал помощь — он ненавидел слабость в себе еще яростнее, чем в других; как только он удобно сел, то сразу отбросил руку Марка.

Марк не обратил на это внимания и продолжал говорить:

— Заметки к вашему выступлению на заседании Кабинета министров — в первом отделении, — он показал на портфель из кожи крокодила на переднем сиденье рядом с шофером, — а ланч у вас в Клубе, с сэром Гербертом. Кабинет заседает в 2:15, вам нужно ответить на три вопроса представителей оппозиции. Даже у самого Герцога есть вопрос.

Шон проворчал, как старый лев, которому возражает стая:

— Ублюдок!

— Ваши ответы я прикрепил к повестке дня. Я все сверил с Эразмусом и кое-что добавил от себя, так что, пожалуйста, просмотрите ответы, прежде чем вставать; возможно, вы не все одобрите.

— Надеюсь, ты хорошо по ним шарахнул.

— Конечно, — снова улыбнулся Марк. — Из обоих стволов.

— Молодчина, — кивнул Шон. — Вели трогать.

Марк посмотрел, как «роллс» проехал по подъездной дороге, затормозил у ворот и свернул на авеню Родса, и только потом вернулся в дом.

Вместо того чтобы пройти по коридору в свой кабинет, Марк остановился в прихожей и виновато огляделся.

Руфь Кортни вернулась в глубины кухни, а слуг поблизости не видно.

Перешагивая через три ступеньки за раз, он взлетел на галерею и прошел к прочной тиковой двери в ее конце.

Не постучал, просто повернул ручку, открыл дверь, вошел и бесшумно затворил дверь за собой.

От сильного запаха скипидара у него заслезились глаза; прошло несколько секунд, прежде чем они привыкли.

Марк знал, что он в безопасности. Буря Кортни никогда не выходила из священных покоев за двойными дверями, разрисованными золотыми херувимами и летящими голубями, раньше середины утра. Со времени приезда в Кейптаун Буря ложилась так поздно, что даже отец ворчал и сердился.

Марк лежал по ночам без сна, как — он был в этом уверен — и генерал, прислушивался, не раздастся ли скрип колес на гравии подъездной дороги, старался расслышать веселые голоса, мысленно оценивал длительность и страстность каждого прощания; его тревожили чувства, которым он не мог подобрать названия.

Между ними с Бурей Кортни словно пробежала черная кошка. В Натале у них начали устанавливаться взаимоприемлемые отношения с оттенком тепла. Началось с доброго слова и улыбки Бури, потом они стали вместе ездить верхом, потом Марк сопровождал ее на Южный пляж, где можно было бы выкупаться в теплой воде; вместо этого они сидели под солнцем на песке и спорили о религии. Буря переживала период увлечения спиритизмом, и Марк считал своим долгом разубедить ее.

Следующим после религии шагом стало объявление Бури:

— Мне нужен партнер, чтобы разучить новый танец.

Марк заводил граммофон, менял иглы и танцевал под руководством Бури.

— Знаете, на самом деле вы не так уж плохи, — сказала она ему великодушно, улыбаясь, легкая и грациозная в его руках, когда они кружились в пустом бальном зале Эмойени.

— Вы бы и хромого кузнеца научили танцевать.

Она рассмеялась.

— Вы очень любезны, мистер Андерс.

И вдруг все изменилось. С самого приезда в Кейптаун она не улыбалась ему, не разговаривала с ним, а Ирена Личарс, которая собиралась гостить в доме четыре месяца, только переночевала и отправилась назад на следующем почтовом пароходе.

Ее имя с тех пор не произносилось, а Буря проявляла к Марку такую откровенную враждебность, что не могла находиться с ним в одной комнате.

И теперь Марк чувствовал себя в ее мастерской вором, но не мог противиться искушению посмотреть ее последние картины.

В северной стене были пробиты окна от пола до потолка, выходившие на гору.

В центре голого, не покрытого ковром пола стоял мольберт Бури; из другой мебели в мастерской были только стул художника, столярный верстак, уставленный горшочками с красками, и еще один стул на помосте для натурщиков.

У стен стояли холсты всех форм и размеров в рамах, большинство пока чистые. Однажды, когда они еще дружили, Буря даже попросила Марка помочь ей с изготовлением рам. Вспомнив об этом, он почувствовал обиду: она была очень требовательна и проверяла все, что он сделал.

Картина была почти закончена, и он удивился, где она в последние дни нашла время для работы; Марк понял, что недооценил ее. Он считал, что по утрам она валяется в постели, она же в это время писала. Однако сейчас все его внимание занимала картина.

Он стоял перед ней, засунув руки в карманы, и чувствовал, как по всему телу разливается ощущение теплой радости.

На картине были деревья и лесная поляна, лучи солнца играли на земле и на фигурах двух людей: женщины в белом платье, собирающей белые цветы, и мужчины, который, сидя на поваленном дереве, наблюдал за женщиной.

Марк видел, что картина значительно лучше всего написанного Бурей раньше: при всей своей незатейливости она вызывала такое сильное чувство, что перехватывало горло. Его поразила талантливость этой работы.

Изумительно, как Буря изобразила реальность, сделав ее прекрасной, сумела передать суть и вложить в нее очень важный смысл.

Марк думал о том, что неподготовленный глаз способен разглядеть талант в любой области: человек, никогда не видевший шпагу, по первым же движениям узнает мастера-фехтовальщика; и вот сейчас Марк, не разбирающийся в живописи, дивился открывшейся красоте.

За ним щелкнул замок, и он повернулся к дверям.

Она оказалась в мастерской раньше, чем увидела его. Внезапно Буря остановилась, и выражение ее лица изменилось. Все тело напряглось, дыхание звучало затрудненно.

— Что вы здесь делаете?

Марк не знал, что ответить, но его еще не отпустило настроение картины.

— Думаю, когда-нибудь вы станете большим художником.

Неожиданный комплимент и его очевидная искренность застали девушку врасплох, и она перевела взгляд на картину. Вся враждебность, все высокомерие куда-то исчезли.

Неожиданно перед ним очутилась совсем юная девушка с мешковатом халате, выпачканном красками, разрумянившаяся от удовольствия.

Он никогда не видел ее такой — безыскусственной, открытой, уязвимой. Как будто на мгновение Буря открыла перед ним тайные глубины души, то место, где держала свои истинные ценности.

— Спасибо, Марк, — негромко сказала она и перестала быть блестящей бабочкой, избалованной и легкомысленной богачкой, обернувшись человеком содержательным и душевным.

Ее чувства были так очевидны, что он едва не поддался искушению обнять ее и прижать к себе, и она неуверенно отступила на шаг, как будто разгадала его намерение.

— Однако так легко вы не отделаетесь. — Тайник был торопливо скрыт за занавесом, и голос зазвучал по-старому. — Это моя личная комната, даже папа не смеет приходить сюда без моего разрешения.

Перемена была поразительная. Как будто замечательная актриса вошла в знакомый образ; Буря даже топнула; это переполнило чашу его терпения.

— Больше это не повторится, — резко заверил он и направился к двери, пройдя совсем рядом с ней. Он так рассердился, что чувствовал, как дрожит.

— Марк! — повелительно остановила его Буря, но он лишь ценой большого усилия остановился и обернулся к ней; все его тело было напряжено, губы побледнели и застыли от гнева. — Отец спрашивает у меня разрешения приходить сюда, — сказала она и улыбнулась слегка дрожащей, но совершенно очаровательной улыбкой. — Почему бы вам не поступать так же?

Она вышибла его из колеи, улыбкой рассеяла его гнев. Марк почувствовал, как его оцепенение проходит, а Буря тем временем повернулась к рабочему столу и, деловито переставляя краски, заговорила не оглядываясь:

— Закройте за собой дверь. — Приказ принцессы своему рабу.

Гнев, не вполне оставивший его, вспыхнул с новой силой, и Марк собирался захлопнуть злосчастную дверь так, чтобы она сорвалась с петель, но Буря снова окликнула его.

— Марк!

Он остановился, но не мог ничего произнести.

— Я сегодня еду с вами в парламент. Сразу после ланча. Хочу услышать речь генерала Сматса, отец говорит, это важно.

Он подумал, что, если попытается ответить ей, поранит губы — такими жесткими и ломкими, как старый пергамент, они казались.

— О Боже! — вскрикнула Буря. — Я совсем забыла, что, когда обращаешься к Марку Андерсу, эсквайру, следует обязательно говорить «пожалуйста»! — Она скромно сложила руки перед собой, изобразила на лице притворное раскаяние, и ее темно-голубые глаза стали огромными и полными чувства.

— Пожалуйста, возьмите меня с собой в парламент. Я буду вам ужасно благодарна. А теперь можете хлопать дверью.

— Вам следует выступать на сцене, вы только зря тратите время на живопись, — ответил он, но дверь закрыл с намеренной осторожностью. Она дождалась щелчка замка, потом упала на стул натурщика и расхохоталась.

Постепенно она успокоилась, но все еще улыбалась, когда выбирала чистый холст и ставила его на мольберт.

Углем она нанесла очертания головы Марка, и это удалось ей с первого же раза. «Глаза, — прошептала она, — глаза — главное». И снова улыбнулась, когда на холсте словно по волшебству появились глаза. Буря сама удивилась тому, как хорошо помнит его. Она начала негромко напевать, полностью погрузившись в работу.

* * *

Парламент заседал в высоком квадратном зале с галереями для гостей и прессы вдоль стен.

Стены были обшиты панелями из темного туземного дерева, над местом председателя резной навес из того же материала.

Мягкий зеленый ковер устилал пол под скамьями членов парламента, все места были заняты, все галереи переполнены, однако в зале царила напряженная соборная тишина, в которой отчетливо слышался высокий резкий голос премьер-министра. Стоя рядом с креслом председателя, премьер-министр казался маленьким, но грациозным.

— Весь комплекс Витватерсранда медленно, но верно переходит в руки красных бандитов.

Он активно жестикулировал; Марк подался вперед, чтобы лучше видеть. При этом он коснулся ногой Бури Кортни и весь остаток речи ощущал тепло ее бедра.

— Трое полицейских были убиты при нападении на Фордсбург и еще двое тяжело ранены в стычках с отрядами забастовщиков. Эти группы вооружены современным боевым оружием, эти полувоенные отряды свободно действуют на улицах, совершая акты насилия над гражданами, над офицерами полиции, исполняющими свой долг, и над всеми, кто становится у них на пути. Они вмешиваются в работу коммунальных служб, транспорта, связи и энергоснабжения; они нападают на полицейские участки и захватывают их.

Шон Кортни, который сидел в первом ряду, закрыв глаза рукой, поднял голову и звучным голосом произнес:

— Стыд и срам!

Это был «голос после трех порций виски», и Марк не удержался от улыбки, подумав, что перед заседанием, во время ланча в клубе генерал подкрепился.

— Действительно стыд и срам, — согласился Сматс. — Забастовщики объединили вокруг себя всех безответственных и распущенных членов общества, они раздражены и обозлены. Законная забастовка переродилась в разгул ужаса и преступности. Но самое тревожное в этом деле то, что руководство забастовкой перешло к самым отчаянным и не уважающим закон людям, и эти люди стремятся не к чему иному, как свержению законного правительства и установлению большевистской анархии.

— Никогда! — прогремел Шон, и его возглас подхватили все собравшиеся.

— Парламент и страна стоят перед лицом насилия и кровопролития, какое мы считали невозможным.

Больше тишину не нарушали, и Сматс продолжил речь:

— Если правительство и можно обвинить в чем-то, то лишь в том, что оно было не в меру терпеливо и чересчур снисходительно к шахтерам; мы позволили им свободно высказывать их требования. Происходило это потому, что мы прекрасно знали характер народа и уважали права личности и возможность их свободного выражения.

— Это верно, — согласился Шон, и повсюду послышались возгласы:

— Слушайте! Слушайте! Haar! Haar!

— Однако теперь мы понимаем, что подобная терпимость обошлась нам непомерно дорого, и отныне находим ее неприемлемой. — Он помолчал и наклонил голову, а когда снова поднял, его лицо было мрачным и холодным. — Поэтому с этой минуты на всей территории Южно-Африканского союза вводится военное положение.

На долгие мгновения установилась тишина, потом градом посыпались комментарии, вопросы и восклицания.

Даже галереи смятенно загудели, переговариваясь, а репортеры, толкаясь, заспешили к выходу, торопясь добраться до телефона.

Военное положение — крайняя мера и использовалось только однажды: в 1916 году, когда Девет поднял свои отряды и выступил против Боты и Сматса. Со скамей оппозиции неслись протестующие крики, Герцог потрясал кулаками, сверкая стеклами пенсне, другие члены правительства тоже вскочили, выражая поддержку действий премьера. Возгласы председательствующего: «К порядку! К порядку!» — потонули в общем гуле.

Шон Кортни сделал знак Марку на галерее, тот показал, что понял, помог Буре встать, и повел, защищая собой, по дороге с галереи вниз по лестнице.

Генерал ждал их у выхода для посетителей. Он озабоченно хмурился; о его тревоге говорил быстрый поцелуй — он рассеянно чмокнул поднятое лицо Бури и сразу повернулся к Марку.

— Отлично, мой мальчик. — Он сжал локоть Марка. — Идем туда, где можно поговорить.

И через вход для членов парламента он провел их по лестнице под строгими портретами членов Верховного Суда в свой кабинет.

Закрыв дверь кабинета, он усадил Бурю в кресло и сказал Марку:

— Отряд собирается сегодня в десять утра. Я дозвонился до Скотта по его домашнему телефону, он уже действует. Он хороший человек. К этому времени все уже должны быть готовы, нас ждет особый поезд. Все погрузятся и в одиннадцать вечера в полном боевом порядке отправятся в Йоханнесбург.

— А как же мы?

Марк снова стал солдатом и мигом вошел в новую роль. Его место в отряде.

— Мы присоединимся к ним на месте. Мы будем сопровождать премьер-министра и проведем в дороге всю ночь. Ты поведешь одну из машин.

Шон уже за столом начал собирать портфель.

— Сколько мы проведем в дороге? До Йоханнесбурга тысяча миль, сэр, — напомнил Марк.

— Я это знаю, черт побери! — выпалил Шон. — Сколько, ну?

Шон никогда не понимал действия двигателя внутреннего сгорания, и эта нелюбовь сказывалась в том, что он не мог определить время движения, как сделал бы это при поездке на поезде или верхом.

— Приедем не раньше завтрашнего вечера: дорога плохая.

— Проклятые машины! — проворчал Шон. — Отряд на поезде опередит нас.

— Им нужно будет преодолеть всего триста миль, — выступил в защиту машин Марк. Шон хмыкнул.

— Повезешь меня. Пусть жена соберет мою походную сумку, и сам собери ранец. Мы немедленно отправляемся домой. — Он повернулся к Буре. — Ступайте с Марком, мисси. Я немного задержусь.

* * *

Марк надел ранец и подумал о том, насколько увеличилось его земное имущество с тех пор, как он поселился в доме Кортни.

Когда-то все свое добро он мог унести в карманах… Эту мысль прервал стук в дверь.

— Войдите, — сказал он, ожидая увидеть слугу. Кроме слуг, только Руфь Кортни раз в неделю добиралась до этого домика в своих инспекционных обходах, ведя вечную войну с пылью и тараканами. — Пожалуйста, отнесите это в машину, — сказал он по-зулусски, надевая перед зеркалом форменную кепку.

— Одна? — на том же языке спросила Буря Кортни, и Марк удивленно обернулся.

— Вы не должны быть здесь.

— Почему? Мне грозит похищение или надругательство?

Она закрыла дверь и прислонилась к ней, держа руки за спиной, но ее глаза были смелыми и насмешливыми.

— Полагаю, безопасней было бы пытаться похитить осиный рой.

— Как невоспитанно, грубо и оскорбительно, — сказала она. — Вы быстро продвигаетесь. — Она посмотрела на ранец, лежавший на кровати. — Я хотела помочь вам собраться, большинство мужчин в этом совершенно беспомощны. Но, вижу, вы справились. Я могу еще что-нибудь для вас сделать?

— Пожалуй, можно кое-что придумать, — серьезно ответил он, но что-то в его тоне заставило Бурю улыбнуться и предупредить:

— Не слишком ли большой прогресс для одного дня? — Она села на кровать и подпрыгнула. — Боже! Кто напихал сюда кирпичей? Неудивительно, что Ирена Личарс сразу убежала домой.

Ее тон был невинным, но глядела она насмешливо, и Марк почувствовал, что краснеет. Неожиданно многое из того, что его удивляло, разъяснилось, и он задумался, откуда она знает об Ирене. Чтобы чем-то заняться, он поправил край шапки.

— Очень красиво, — сказала она. — Вы будете преследовать только бедных заговорщиков или попрыгаете и на их женах? — И, прежде чем он смог выразить свое потрясение, она продолжила: — Забавно, но я пришла сюда не ссориться. У меня когда-то был другой кот, я его очень любила, но он попал под машину. У вас найдется сигарета, Марк?

— Вы не курите.

Марку трудно было поспевать за ней в разговоре.

— Знаю, но я решила поучиться. Это так шикарно, вы не находите?

Он раскурил сигарету, Буря взяла ее, приняв подчеркнуто соблазнительную позу.

— Как я выгляжу?

— Ужасно, — ответил он. Она потупилась, сделала затяжку на пробу, на мгновение задержала дым и раскашлялась.

— Дайте сюда.

Он отобрал у Бури сигарету. У нее был вкус ее губ. Марк почувствовал боль во всем теле, дикое желание, смешанное с необычной нежностью, какой он никогда еще не испытывал. Сейчас она кажется такой молодой и нежной…

— Это опасно? — спросила Буря, вдруг становясь серьезной.

— Не думаю, мы будем как полицейские.

— Они убивают полицейских. — Буря встала и подошла к окну. — Вид ужасный, конечно, если не любить мусорные баки. На вашем месте я бы пожаловалась. — Она повернулась лицом к нему. — Никогда раньше не провожала мужчину на войну. Что я должна сказать?

— Не знаю. Меня никто не провожал.

— А ваша мама?

— Я никогда не знал матери.

— О Марк, простите. Я не хотела…

Ее голос дрогнул, и он удивился, увидев, что глаза Бури заполнились слезами.

— Это неважно, — быстро ответил он, и она снова повернулась к окну.

— На самом деле, если повернуть голову, можно увидеть вершину Пика Дьявола. — Ее голос звучал хрипло, говорила она в нос, и прошло немало времени, прежде чем она снова повернулась к Марку. — Что ж, мы оба в этом деле новички, поэтому должны помочь друг другу.

— Вероятно, вы должны сказать: «Возвращайтесь скорей».

— Да, наверное, а что мне сделать потом?

— Поцеловать меня.

Слова вырвались раньше, чем он сообразил, и Марк сам поразился собственной смелости.

Буря застыла, услышав это, а когда пошевелилась, это были медленные движения сомнамбулы; ее глаза стали огромными и не мигали. Она прошла по комнате. Остановилась перед ним, подняла руки и приподнялась на цыпочки.

Воздух вокруг нее благоухал, ее руки у Марка на шее были тонкими и сильными, но его поразили мягкость и тепло ее губ.

Ее тело покачнулось и, казалось, слилось с его телом, длинные пальцы художницы медленно ласкали его шею.

Марк обнял ее за талию и снова изумился, какая она узкая и стройная; но мышцы ее спины были твердыми и гибкими, когда она изогнулась, продвинув вперед бедра.

Он слышал, как она ахнула, почувствовав его, и ее тело сотрясла медленная сладострастная дрожь. Она надолго задержалась, прижавшись к нему бедрами и грудью, ставшей более плоской, так ее сдавило.

Он склонился к ней, его руки заскользили по упругой спине, рот заставлял раскрыться мягкие губы Бури, и они раскрылись, как мясистые красные лепестки экзотической орхидеи.

Она снова содрогнулась. Но тут из ее горла вырвался протестующий стон, и она высвободилась из объятий Марка, хотя он отчаянно пытался удержать ее. Но она была сильной, гибкой и решительной.

У дверей Буря остановилась и оглянулась на него. Она дрожала, глаза у нее потемнели и были огромными, словно она впервые по-настоящему увидела его.

— О-ла-ла! Кто тут говорил об осином рое! — насмешливо сказала она, но ее голос звучал хрипло и ломко.

Она распахнула дверь и попробовала улыбнуться, но улыбка вышла кривая, и Буря еще не вполне справилась с дыханием.

— Теперь я не уверена в этом «Возвращайтесь скорее». — Она держала дверь открытой — это придавало ей смелости, и ее улыбка стала более убедительной. — Смотрите не перевернитесь, котяра.

И она исчезла в коридоре. В тишине дома ее удаляющиеся шаги прозвучали легко и танцующе. У Марка ноги подогнулись от слабости, и ему пришлось сесть на кровать.

* * *

Марк вел машину быстро, полностью сосредоточив внимание на коварной извилистой горной дороге; тяжело груженный «роллс» освещал дорогу медными фарами; они поднялись на Бэйнс-Клуф, где слева открылась глубокая долина, миновали Ворчестер с его аккуратными темными рядами виноградников под луной и наконец одолели последний подъем через горы Хекс-Ривер; дальше начинался африканский континентальный щит.

Машина выбралась на вершину, и перед ними открылась обширная ровная местность — сухое безлесное карру[15]; на фоне холодного звездного неба невысокие холмы располагались странно симметрично.

Здесь Марк наконец смог расслабиться на кожаном шоферском сиденье, он вел машину автоматически, дорога бесконечной лентой расстилалась перед ним, светлая и прямая в темноте, и он смог прислушаться к разговору двух человек на заднем сиденье.

— Они не понимают, старина Шон, что, если мы не будем предоставлять работу каждому черному, который хочет работать, больше того, если мы не займем работой вообще всех черных, это приведет не только к тому, что для белых будет меньше работы; нет, в конечном счете для белых вообще не будет места в Африке.

В свете фар показался шакал, маленький и пушистый, как щенок, уши торчком, и Марк постарался объехать его, не упустив ответа Шона.

— Они думают только о сегодняшнем дне. — Голос генерала звучал низко и серьезно. — А мы отныне должны планировать на десять, нет, на сорок, пятьдесят лет вперед, думать и об отдельных гражданах, и обо всем государстве. Мы не можем снова допустить противостояния африкандеров с британцами или — шире — белых с черными. Недостаточно просто жить вместе, нужно научиться работать вместе.

— Потише, потише, старина Шон, — усмехнулся премьер-министр. — Не выдавайте желаемое за действительное.

— Я не из мечтателей, Янни. Вы должны бы знать. Если мы не хотим, чтобы нас разорвал на куски собственный народ, мы должны дать ему, дать всем: белым, черным и коричневым — место и долю.

Они ехали по обширной пустой равнине, и одинокие огни фермы на возвышении только подчеркивали, насколько пустынна эта местность.

— Те, кто сегодня требует меньше работы за большую плату, когда-нибудь в будущем могут выяснить, что за это приходится заплатить с тысячами процентов. Несчастьями, голодом и страданиями. — Это снова говорил Шон Кортни. — Если мы хотим предотвратить национальную катастрофу, люди должны снова научиться работать и серьезно воспринимать требования дисциплинированного и упорядоченного общества.

— Вы когда-нибудь думали, Шон, сколько людей в наши дни зарабатывает на жизнь, используя разногласия между работниками и работодателями, между рабочими и управляющими?

Шон кивнул и подхватил эту мысль:

— Как будто эти две стороны не связаны неразрывными узами. Они идут одной дорогой к одной цели, нерасторжимо связанные судьбой. Когда спотыкается один, второй тоже разбивает в кровь колени, когда падает один, с ним падает и другой.

Постепенно, пока звезды вершили свой величественный круг по небу, разговор на заднем сиденье «роллса» смолк.

Марк посмотрел в зеркало и увидел, что Шон Кортни уснул; его плечи были укрыты пледом, черная борода лежала на груди.

Он храпел — басисто, мерно и громко, и Марк ощутил глубокую привязанность к этому большому человеку. «Вероятно, ты испытывал бы то же самое к отцу», — подумал он и, смущенный силой и самонадеянностью этого чувства, снова сосредоточился на дороге.

Ночной ветер затянул небо тонкой пылью, и рассвет был невероятно красив. От горизонта до горизонта под небесным куполом дрожали, пламенели и играли яркие краски, пока наконец солнце не очистило небо.

— Мы не остановимся ни в Блумфонтейне, ни в одном из больших городов, Марк. Никто не должен видеть премьер-министра.

Шон подался вперед на сиденье.

— Нам понадобится бензин, генерал.

— Остановись у какой-нибудь заправки на дороге, — приказал Шон. — Попробуй найти такую, где нет телефона.

* * *

Маленький магазин под жестяной крышей стоял в стороне от дороги под двумя эвкалиптами. Других зданий не было видно, до самого горизонта тянулся открытый, пустой, обожженный солнцем вельд. Оштукатуренные стены магазина потрескались и нуждались в свежей покраске; на них висело множество реклам «Боврила»[16] и «Чая Джоко»[17]. Окна были закрыты ставнями, дверь заперта, но от дома не отходил телефонный провод к той линии, что шла вдоль дороги, а на пыльном дворе у веранды стоял наготове насос для подачи бензина.

Марк длинно погудел. В это время черный «кадиллак» премьер-министра, следовавший за ними, тоже свернул с дороги и остановился рядом. Шофер и три человека из свиты премьера вышли размяться.

Когда наконец, деловито подтягивая брюки, появился владелец магазина, небритый, с красными глазами, оказалось, что он не говорит по-английски. Марк спросил на африкаансе:

— Можете заправить обе машины?

Пока владелец качал насос и по очереди заполнял бензином две одногаллонные канистры, из магазина вышла его с жена с подносом, где стояли чашки с горячим кофе и тарелка золотистых, только что испеченных сухарей.

Все с удовольствием подкрепились и через двадцать минут были готовы отправляться.

Хозяин стоял во дворе, скреб щетинистый подбородок и смотрел вслед задним фарам машин на фоне северной части неба. Жена вышла на веранду и посмотрела на него.

— Ты знаешь, кто это был? — спросил он, и женщина покачала головой. — Хитрый Янни и его английские головорезы. Не заметила мундир молодого? — Он плюнул на красную землю, и слюна покатилась шариком. — Хаки! Проклятые хаки!

Он произнес это слово с ненавистью и пошел на задний двор, к небольшой конюшне.

И уже седлал старую серую кобылу, когда жена подошла к нему.

— Это не твое дело, Хендрик. Не встревай.

— Не мое дело? — возмущенно переспросил он. — Разве я не сражался с хаки в английской войне, разве не воевал в 1916-м, когда мы выступили со старым Деветом, разве мой брат не работает взрывником на шахте «Симмер и Джек»? И разве не туда покатил Хитрый Янни со своими головорезами?

Он сел верхом и толкнул лошадь коленями. Она тронулась с места, и хозяин повернул ее в сторону хребта. До железнодорожной станции восемь миль, а там в доме десятника есть телеграф; десятник — двоюродный брат Хендрика. Теперь профсоюз железнодорожников поддерживает шахтеров. Забастовочный комитет будет все знать к ланчу, когда Хитрый Янни будет еще в пути.

* * *

Когда Марк Андерс пил кофе в магазинчике у дороги, Фергюс Макдональд лежал под изгородью в конце сада, где на ровных грядках росли алые канны, и смотрел в бинокль вниз по склону, ведущему к Ньюлендскому полицейскому участку. Окна и двери в участке заложили мешками с песком.

Накануне вечером хозяйка дома сидела на веранде, пила кофе и насчитала сорок семь полицейских, приехавших в грузовиках на подмогу участку.

Ее сын работал старшим смены на шахте «Симмер и Джек». «Начальник полиции в Ньюленде — не солдат», — решил Фергюс и оскалился по-волчьи.

Он сразу увидел мертвую зону. Любой солдат заметил бы ее с первого взгляда.

— Передай, пусть готовят ручные гранаты, — сказал он шахтеру рядом с собой, и тот отполз.

Фергюс перевел бинокль на дорогу, туда, где она поднималась на холмы, и довольно хмыкнул.

Телефонные провода срезаны вместе с электропроводами. Он видел свисающие со столбов свободные концы.

Полицейский участок отрезан.

Забастовщик вернулся к Фергюсу, таща тяжелый рюкзак. У него не хватало верхних зубов, и он щербато улыбнулся.

— Покажи им, где раки зимуют, товарищ.

Лицо Фергюса было вымазано сажей, ресницы сгорели. Около полуночи забастовщики подожгли Фордсбургский полицейский участок.

— Мне нужен прикрывающий огонь по моему свистку.

— Будет огонь, не бойся.

Фергюс раскрыл рюкзак и посмотрел на стальные шары с квадратными сегментами на поверхности, потом надел ремень на плечо и приспособил рюкзак, чтобы он удобно лежал на боку.

— Побереги это. — Он передал свою винтовку Ли-Энфилда щербатому шахтеру. — Сегодня она нам еще понадобится.

И пополз по мелкой дренажной канаве к бетонному кульверту, который проходил под дорогой. Кульверт был выложен ржавыми круглыми трубами из рифленого железа. Фергюс прополз по нему и вылез за дорогой.

Лежа на боку, он чуть приподнялся и выглянул за край дренажной канавы. Полицейский участок находился в ста пятидесяти ярдах от него. Голубая трубка с надписью «Полиция» над дверью не горела, с шеста — утро было безветренное — вяло свисал флаг.

До мертвой зоны на склоне под восточными окнами кирпичного здания пятьдесят ярдов, Фергюс видел в щелях между мешками с песком стволы ружей защитников.

Он за ремешок достал из внутреннего кармана серебряный свисток и встал на четвереньки, как спринтер перед стартом.

Набрал полную грудь воздуха и резко свистнул. Из-за изгороди у соседних коттеджей прогремел ружейный залп.

Фергюс выскочил из канавы и побежал. Пуля ударила в землю у его ног, другая нетерпеливо дернула за полу пальто, и он оказался в мертвой зоне, недоступный для огня.

Однако он по-прежнему бежал пригнувшись, пока не добрался до участка. Здесь он прижался к стене между двумя забранными мешками с песком окнами и перевел дух.

Из левого окна высунули ствол ружья и выстрелили в сторону холма. Фергюс раскрыл рюкзак и взял в левую руку гранату. Зубами вытащил чеку, правой рукой одновременно нащупывая на поясе револьвер «уэбли» 45.5.

Одной рукой он схватился за ствол полицейского ружья, отвел оружие в сторону, встал перед окном и, по-прежнему удерживая ствол, заглянул в щель между мешками.

На него смотрело молодое безбородое лицо, удивленные глаза широко распахнулись, рот был открыт, полицейская каска сползла на глаза.

Фергюс выстрелил в переносицу, между испуганными глазами, голова запрокинулась и исчезла из виду.

Фергюс бросил в щель гранату и пригнулся. Взрыв в закрытом тесном помещении прозвучал оглушительно. Фергюс приподнялся и бросил вторую гранату.

Из окон летели стекло и дым, изнутри доносились крики и вопли застигнутых врасплох полицейских, стоны раненых.

Фергюс бросил третью гранату и крикнул:

— Подавитесь, проклятые штрейкбрехеры!

Граната взорвалась, разбив переднюю дверь, из всех окон повалил дым.

Внутри кто-то кричал:

— Прекратите! О боже, прекратите! Мы сдаемся!

— Выходите с поднятыми руками, ублюдки!

Из разбитой двери, пошатываясь, вышел полицейский сержант.

Одну руку он поднял над головой, другая, в разорванном окровавленном рукаве, висела.

* * *

Последний полученный из полицейского участка в Ньюленде звонок перед нападением забастовщиков был призывом о помощи. Подкрепление из Йоханнесбурга — колонна на трех грузовиках — проехало по мосту и прошло по Главной улице до отеля. Здесь ее остановил ружейный огонь, и как только грузовики остановились, забастовщики подобрались к ним сзади и подожгли.

Полицейские бросили машины и укрылись в коттедже близ дороги. Это была надежная оборонительная позиция, позволявшая выдержать самую решительную атаку, но на дороге остались три мертвых констебля и еще двое тяжело раненных, которые стонали и просили о помощи.

Над дорогой показался белый флаг, и командир отряда полицейских вышел на веранду.

— Чего вы хотите? — крикнул он.

Фергюс Макдональд вышел на дорогу, по-прежнему размахивая флагом, совершенно не воинственная фигура в поношенном костюме и матерчатой шапке.

— Нельзя оставлять этих людей здесь! — крикнул он, указывая на тела.

Командир и двадцать полицейских вышли наружу, чтобы унести мертвых и раненых, а пока они работали, забастовщики по приказу Фергюса подобрались к коттеджу с тыла.

Неожиданно Фергюс достал пистолет «уэбли» и приставил к голове командира.

— Прикажите вашим людям поднять руки, или я разбросаю ваши мозги по всей дороге.

В коттедже люди Фергюса выбивали оружие из рук полицейских, на дороге показались другие вооруженные забастовщики.

— Мы под флагом перемирия, — сказал командир.

— Мы в ваши игры не играем, проклятый штрейкбрехер! — рявкнул Фергюс. — Мы сражаемся за новый мир.

Командир открыл рот, собираясь возразить, и Фергюс ударил его пистолетом по лицу, выбив зубы и разбив губу. Командир упал, а Фергюс прошел между его людьми.

— Сейчас мы захватим Брикстонский мост, потом Йоханнесбург. К вечеру над всеми общественными зданиями города будет развеваться красный флаг. Вперед, товарищи, сейчас нас ничто не остановит!

* * *

Тем же утром Трансваальский отряд шотландских стрелков высадился из поезда на станции Дансуорт и двинулся на шахтерский город Бенони, который полностью находился в руках забастовочного комитета. Но забастовщики уже ждали солдат.

Наступающий отряд обстреляли с флангов и с тыла, с сотен заранее подготовленных позиций, ему пришлось отбиваться, и только к концу дня, все еще под огнем снайперов, отряд смог отступить в Дансуорт.

С собой солдаты унесли трех мертвых офицеров и девять рядовых. Еще тридцать были тяжело ранены, многие позже умерли.

Забастовщики ожесточенно сражались по всему Витватерсранду. Забастовочный комитет контролировал все шахтерские города и шахты вдоль золотоносной жилы в блеклом африканском вельде — шестьдесят миль от Крюгерсдорпа до Вентерсдорпа с Йоханнесбургом в самом центре этой территории. Это были богатейшие месторождения золота в истории человечества, это было сокровище, залог благосостояния всей нации, и теперь здесь всюду висели красные флаги, и силы законности и порядка на всех участках вынуждены были отступить.

Каждый полицейский командир неохотно открывал огонь, каждый полицейский колебался, получая такой приказ. Ведь приходилось стрелять в друзей, братьев, соотечественников.

* * *

В подвале Дома профсоюзов Фордсбурга проходило незаконное судебное разбирательство. Судили предателя.

Мощный корпус Гарри Фишера теперь был затянут в полевую форму военного образца, с карманами на пуговицах, поверх была надета портупея. На правой руке простая красная повязка, голова непокрыта, черные волосы взлохмачены, глаза полны ярости.

Столом ему служил упаковочный ящик, а за его стулом стояла Хелен Макдональд. Она подстриглась коротко, как мужчина, на ней были брюки, заправленные в сапоги, на руке тоже красная лента. Лицо бледное и осунувшееся, глубоко запавшие глаза не видны в слабом свете, но от нервной энергии тело напряжено, как у борзой на поводке, почуявшей запах зайца.

Обвиняемый — владелец одного из городских магазинов, светлые водянистые глаза спрятаны за очками в стальной оправе; глядя на обвинителя, он часто моргает.

— Он попросил соединить его с главным полицейским управлением на Маршалл-сквер.

— Минутку, — прервала Хелен. — Вы ведь работаете на местной телефонной станции?

— Да, верно. Я инспектор телефонной станции.

Дающая показания женщина походила на учительницу — темноволосая, аккуратно одетая, не улыбчивая.

— Продолжайте.

— Я решила вначале послушать, понимаете, чтобы понять, что ему нужно.

Хозяин магазина сжимал белые костлявые руки и нервно жевал нижнюю губу. Выглядел он лет на шестьдесят, пучки серебристых волос комично окружали розовую лысину.

— Ну, когда он начал подробно рассказывать о том, что здесь происходит, я отсоединила его.

— Что именно он сказал? — спросил Фишер.

— Он сказал, здесь стреляют из пулеметов.

— Он так сказал?

Лицо Фишера было грозным. Он перевел взгляд на хозяина магазина, и тот содрогнулся.

— Мой мальчик служит в полиции, он мой единственный ребенок, — прошептал он, на его светлых глазах показались слезы.

— Это настоящее признание вины, — холодно сказала Хелен. Фишер через плечо оглянулся на нее и кивнул.

— Уведите и расстреляйте, — велел он.

* * *

Легкий грузовик доставки, подпрыгивая, проехал по заросшей дороге и остановился у первого, заброшенного, ствола шахты «Кроун Майн». Шахта не работала уже двенадцать лет, и бетонные плиты у начала ствола поросли травой, потрескались, а механизмы покрылись ржавчиной.

Два человека подтащили хозяина магазина к обвисшей колючей проволочной изгороди, окружавшей вход в ствол глубиной полторы тысячи футов, но затопленный до уровня пятисот футов. Предупреждающие надписи на изгороди снабжены изображением черепа и скрещенных костей.

Хелен Макдональд осталась за рулем грузовика. Она закурила сигарету и без выражения смотрела вперед, ожидая выстрела палача.

Минуты проходили, сигарета обожгла пальцы, и Хелен выбросила ее. Она сердито спросила у подошедшего шахтера:

— Что вас держит?

— Прошу прощения, миссус, но никто из нас не может это сделать.

— Что это значит? — спросила Хелен.

— Ну. — Шахтер опустил глаза. — Я десять лет покупал у старого Коэна. Он всегда угощал моих детей конфетами…

Хелен с нетерпеливым восклицанием открыла дверцу кабины и вышла.

— Дай сюда револьвер, — сказала она и по пути к тому месту, где второй забастовщик караулил старика торговца, проверила заряд и провернула барабан.

Коэн начал улыбаться легкой благодарной улыбкой, близоруко глядя на нее, потом увидел выражение ее лица и револьвер в руке.

Он опустился на колени, и по передней части его мешковатых фланелевых брюк потекло.

* * *

Когда Хелен остановила грузовик за магазином, она сразу уловила новое возбуждение. Человек в заложенном мешками с песком окне сказал ей:

— Ваш старик вернулся, миссус. Он в подвале с боссом.

Фергюс поднял голову от крупномасштабной карты Восточного Рэнда, которую разглядывал вместе с Гарри Фишером. Хелен с трудом узнала его.

Он был вымазан сажей и грязен, как трубочист, ресницы обгорели, что придавало лицу изумленное выражение. Глаза налились кровью, в углах рта виднелись грязные комочки слизи.

— Привет, милая, — осторожно улыбнулся он ей.

— Что ты делаешь здесь, товарищ? — спросила она. — Ты должен быть на Брикстонском мосту.

Вмешался Гарри Фишер:

— Фергюс захватил мост. Отличная работа. Но нам повезло еще больше.

— Что это? — спросила Хелен.

— Из Кейптауна едет Хитрый Янни Сматс.

— Это плохая новость, — холодно возразила Хелен.

— Он едет без охраны, — объяснил Гарри Фишер.

— Прямо в наши объятия, ласточка, — улыбнулся Фергюс и широко развел руки. На его рукавах темнели пятна засохшей крови.

* * *

На длинном отрезке дороги севернее Блумфонтейна адъютант премьер-министра сменил Марка за рулем «роллса». Марк смог поспать, свернувшись на переднем сиденье, не обращая внимания на тряску на плохих участках дороги, и проснулся бодрым, когда Шон Кортни остановил маленькую колонну на пустынной вершине холма в пятнадцати милях к югу от комплекса шахт и поселков Витватерсранда.

День догорал, и закатное солнце окрасило в пурпурный цвет низко висящие подобия облаков на севере. Это были вовсе не облака, а выбросы из печей сотен электростанций, и очистительных фабрик, и паровозных топок, сжигающих уголь, и открытых костров десятков тысяч африканских рабочих в лагерях, и дым от горящих зданий и машин.

Марк поморщился, почувствовав, как едкий запах города оскверняет чистый сухой воздух высокого вельда.

Все воспользовались возможностью размяться и справить нужды. Марк бесстрастно отметил, что и здесь сохранялись социальные различия: высшие офицеры и члены кабинета министров облегчались за машинами, остальные — прямо на открытой дороге.

При этом они продолжали спорить. Шон считал, что необходима осторожность, и предлагал обходной маршрут через пригороды и дальние окраины Йоханнесбурга.

— Мы можем проехать через Стандертон на Натальскую дорогу; мятежники удерживают южные пригороды.

— Они нас не ждут, старина Шон. Мы поедем быстро и будем на Маршал-сквер раньше, чем они поймут, что произошло, — решил Янни Сматс. — Я не могу потратить лишних два часа на объезд.

И Шон ворчливо ответил:

— Вы всегда были слишком горячим, Янни. Боже, да ведь это вы со своим отрядом из ста пятидесяти человек собирались отнять Кейптаун у всей английской армии.

— Я напугал их до смерти, — усмехнулся премьер-министр, выходя из-за «роллса» и застегивая брюки; Шон, идя за ним, оживленно продолжил:

— Это верно, но когда вы попробовали проделать то же самое с Леттоу фон Форбеком в Немецкой Восточной Африке, испугаться пришлось вам. Он поджарил вам зад.

Марк поморщился от такого выбора слов, а сопровождающие премьер-министра смотрели по сторонам, на небо, но только не на его лицо, с которого внезапно исчезла улыбка.

— Едем в Йоханнесбург по Бойсенс-роуд, — холодно сказал Янни Сматс.

— Вы всех нас погубите, — ворчал Шон.

— Хватит, старина Шон. Сделаем по-моему.

— Ну хорошо, — мрачно согласился Шон. — Но вы поедете во второй машине. Впереди поедет «кадиллак» с вашим вымпелом. — Он повернулся к водителю премьер-министра. — Поезжайте быстро и ни в коем случае не останавливайтесь.

— Да, сэр.

— Джентльмены, музыкальные инструменты у вас с собой? — спросил Шон, и все показали свое оружие. — Марк, — повернулся к нему Шон, — сними с крыши «манлихер».

Марк снял с багажной рамы кожаную сумку и собрал спортивное ружье калибра 9,3 мм, единственное сносное оружие, которое они смогли найти в Сомерсет-Хаусе за короткое время перед отъездом. Он зарядил магазин и передал ружье Шону, потом положил в карманы две коробки патронов.

— Умница, — сказал Шон и внимательно посмотрел на него. — Как ты себя чувствуешь? Удалось поспать?

— Все в порядке, сэр.

— Садись за руль.

Быстро темнело, очертания эвкалиптов на холмах вдоль дороги утратили четкость, обзор сузился.

На холмах в поселках туземцев горели открытые костры, но других признаков жизни не было. Дорога оставалось пустынной; даже когда проезжали мимо первых кирпичных зданий, в них не было огней, а тишина казалась неестественной и тревожной.

— Главная электростанция не работает. Угольные шахты сократили добычу до пятидесяти тонн в день только на самые насущные нужды, но теперь и они полностью прекратили работу, — размышлял вслух премьер-министр. Никто ему не ответил.

Марк двигался за мигающими задними огнями «кадиллака»; тьма становилась все гуще. Он включил фары. Неожиданно они оказались на узких улицах Бойсенса, южного пригорода Йоханнесбурга.

Шахтерские дома окружили их, словно угрожающие живые существа. Слева в последнем свете дня Марк видел стальную конструкцию подъемника «Кроун Майн», а невысокие шахтные отвалы впереди вызвали у него легкую ностальгию.

Неожиданно он вспомнил Фергюса Макдональда и Хелен и снова посмотрел налево, на мгновение оторвав взгляд от дороги.

Сразу за терриконом «Кроун Майн», не далее чем в миле, коттедж на Лаверз-Уок, где она учила его быть мужчиной.

Это воспоминание пробудило тоскливое чувство вины, и он прогнал его и опять посмотрел на дорогу, как раз в тот миг, когда в темных окнах коттеджа справа и спереди сверкнули первые ружейные выстрелы.

Он мгновенно оценил угол и сектор вражеского огня, отметив, что для нападения выбран поворот дороги, где машины должны сбросить скорость.

«Отлично», — бесстрастно подумал он, аплодируя такому выбору, и включил первую передачу, чтобы быстрее вписаться в поворот.

— Ложитесь! — крикнул он своим сановным пассажирам.

Впереди «кадиллак» резко повернул, попал под огонь, потом вновь вернулся на прежний курс и с ревом устремился в поворот улицы. «Шесть или семь ружей», — оценил Марк и увидел высокую изгородь и открытый тротуар под окнами коттеджа. Он решил, что заставит стрелков сменить прицел, и, используя мощь двигателя «роллса», подвел машину боком под прикрытие изгороди.

О борт несущейся машины зашелестела листва, за Марком загремели пистолетные выстрелы: это Шон Кортни стрелял в открытое окно.

Марк нажал на тормоза, вписал «роллс» в поворот, загремел по тротуару, ведя машину в стороне от проезжей части, чтобы еще больше смутить стреляющих. Потом нажал на акселератор, и машина с ревом понеслась по пустынному коммерческому району Бойсенса стрелявшие в недоумении смотрели на опустевший поворот и слушали, как замирает вдали рев мотора.

Еще всего две мили, и они минуют опасный район, перевалят через хребет и окажутся в Йоханнесбурге.

Впереди «кадиллак» мчался мимо магазинов, складов и небольших фабрик, его фары выхватывали из темноты здания вдоль дороги, создавая туннель света, ведущий к безопасности.

На заднем сиденье «роллса» генералы не послушались совета Марка: оба сидели прямо и хладнокровно обсуждали ситуацию.

— Быстро сообразил, — сказал Сматс. — Они не ожидали, что машина так повернет.

— Он толковый парень, — согласился Шон.

— А вы с этим своим пистолетом только зря теряли время.

— Мне нужно было чем-то заняться, — объяснил Шон и перезарядил магазин револьвера.

— Вам следовало быть в моем отряде, старина Шон. Я научил бы вас беречь патроны.

Сматс пытался отомстить за предыдущие слова Шона.

Фары «кадиллака» повернулись чуть вверх: машина выбралась из впадины и начала подъем. И все увидели, что дорога перегорожена.

Поперек дороги впопыхах были набросаны пустые бочки, бревна, железные кровати, мешки с песком и мебель, которую, очевидно, вытащили из коттеджей.

Шон громко и яростно выругался.

— Я могу сейчас повернуть, — крикнул Марк. — Но они обстреляют нас, когда мы замедлим ход, и нам придется возвращаться в засаду.

— Смотри на «кадиллак»! — крикнул в ответ Шон.

Тяжелая черная машина не буксуя, с ревом поднималась по склону, метя в самое слабое место баррикады.

— Он пробьет ее. Гони за ним, Марк!

«Кадиллак» врезался в баррикаду, и в воздух полетели столы и стулья. Даже сквозь рев мотора Марк услышал удар, «кадиллак» прорвался и ринулся дальше, вверх по склону, но его скорость быстро падала, а из разбитого радиатора поднималось белое облако пара.

Однако брешь в баррикаде была пробита; Марк повел «роллс» в нее, переехал через разбитую древесину и двинулся вверх, быстро догоняя головную машину.

«Кадиллак» терял скорость, очевидно, серьезно поврежденный.

— Остановиться и подобрать их? — спросил Марк.

— Нет, — ответил Шон. — Мы должны увезти премьер-министра.

— Да, — сказал Сматс. — Мы не можем их оставить.

— Да договоритесь наконец, черт вас возьми! — крикнул Марк, и на заднем сиденье воцарилось оторопелое недоверчивое молчание. Марк начал тормозить.

И тут из кустов у ближайшего террикона заговорил пулемет. Трассирующие пули осветили ночь, яркий огонь обрушился на дорогу ослепительной бурей, высокий рвущий звук невозможно было не узнать, и Марк с Шоном одновременно воскликнули с изумлением:

— «Виккерс»!

Пулемет бил по зелено-золотому вымпелу премьер-министра, и в эти ужасные доли секунды Марк увидел, как «кадиллак» распадается на части. Ветровое и боковые стекла разлетелись облаком блестящих осколков, три человеческие фигуры в машине разорвало на куски, как цыплят, попавших под молотилку.

«Кадиллак» свернул и врезался в глухую бревенчатую стену склада у дороги, а огонь из «виккерса» продолжал разносить его в куски, проделывая в металле аккуратные дыры, которые в свете фар «роллса» блестели, как новенькие серебряные доллары.

Марк понимал, что через несколько секунд пулеметчик перенесет огонь на «роллс», и осмотрел дорогу впереди в поисках убежища.

Между бревенчатым складом и следующим зданием был узкий проход, «роллс» едва втиснется. Марк начал поворот к нему; пулеметчик угадал его намерение, но пулемет разворачивался тяжело и неуклюже. Пули рвали поверхность дороги, облако пыли и осколков гудрона догоняло «роллс».

Но пулеметчик не успел поправить прицел: топливный бак «кадиллака» с грохотом взорвался, накрыв дорогу облаком алого пламени и густого черного дыма.

Под этим прикрытием Марк свернул в проход, стукнувшись передним бампером; машина начала терять управление.

В пятидесяти футах впереди проход был перекрыт тяжелым трейлером, высоко нагруженным недавно спиленными деревьями, и Марк затормозил и остановил машину.

Он видел, что здесь их закрывает от огня пулемета склад, но трейлер перегораживал им путь в долину; пройдет несколько минут, и стреляющий поймет их затруднительное положение и развернет «виккерс» так, чтобы обстреливать проход и уничтожить машину. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: пулеметный огонь разнес ведущее колесо. Марк распахнул заднюю дверцу, выхватил у Шона «манлихер» и остановился лишь на мгновение, чтобы крикнуть генералам:

— Смените колесо! Я попробую задержать их.

И побежал назад по проходу.

— Надо позаботиться, чтобы в следующий раз, когда он будет мне приказывать, он добавлял бы «сэр», — сказал Шон и повернулся к Сматсу. — Вам приходилось менять колесо, Янни?

— Не говорите глупостей, старина Шон, я кавалерист, а вы высший офицер. — Сматс улыбнулся в ответ, со своей рыжей бородой он походил в отраженном свете фар на викинга.

— Дьявольщина! — сказал Шон. — Ну хоть поработайте домкратом.

Марк добрался до угла склада и присел, проверив заряд «манлихера», прежде чем осмотреться.

«Кадиллак» горел, как огромный костер, густой запах горелой резины, бензина и человеческой плоти вызывал тошноту. Тело шофера так и лежало на руле, окруженное языками красного пламени, его голова обгорела и почернела, тело корчилось в медленном ужасном балете смерти.

Поднялся ветер, которого Марк раньше не замечал, порывистый переменчивый ветер; он разносил вдоль дороги клубящийся дым, потом менял скорость и направление, и на несколько секунд дымный столб опять поднимался прямо в небо.

Оранжевое пляшущее пламя сгущало тени и создавало ложную перспективу.

Марк понял — чтобы стрелять по пулеметчику, ему придется пересечь дорогу и добраться до кустов и неровной земли по ту сторону. Пересечь пятьдесят ярдов открытой местности — но тяжесть и малая подвижность пулемета ему на руку. Он ждал ветра.

Заметив, как раскачиваются освещенные пламенем верхушки травы и катится по дороге скомканная старая газета, как ветер подхватывает дым и заволакивает им дорогу, Марк выскочил из-за угла склада и пробежал двадцать ярдов. И только тогда понял, что ветер обманул его. Это был недолгий секундный порыв; он прошел, и ночь стала еще тише и неподвижнее, если не считать треска пламени, пожиравшего «кадиллак».

Когда дым рассеялся, Марк был на полпути. Казалось, холодный страх из живота перешел в ноги, они стали медлительными, теперь он бежал, словно в кандалах; но метроном боя в голове тикал отчетливо, отсчитывая секунды, точно отмечая миг, когда пулеметчик заметит бегущего, и определяя, сколько времени ему понадобится на то, чтобы повернуть тяжелый пулемет и прицелиться. «Пора!» — подумал он, пригнувшись и не сбавляя ход; он упал, перевернулся и нырнул под залп пулеметного огня, который начался точно как ожидал Марк, секунда в секунду.

Инерция понесла его вперед, и он снова оказался на ногах; он знал, что у него всего несколько мгновений, прежде чем пулеметчик снова поймает его в прицел. Он бросился вперед, и спину обожгло болью — старая рана, он уже больше года не вспоминал о ней. Эта боль напоминала, что он почувствует, если него попадут.

Груда красной земли за дорогой казалась еще далекой, а чутье предупредило Марка, что «виккерс» нацелен на него. Он прыгнул ногами вперед, как игрок в бейсбол, стремящийся к базе, и в то же мгновение поток пуль из «виккерса» поднял пыль над краем земляной насыпи, пули отлетали рикошетом, воя, как рассерженные привидения, и с визгом улетали в ночь.

Марк много секунд пролежал за насыпью, уткнувшись в согнутую руку, тяжело дыша, боль в старых ранах притихла, сердце забилось ровнее. Когда он снова поднял голову, лицо его было мрачно, а гнев холоден, ярок и требовал действий.

* * *

Фергюс Макдональд негромко выругался, не выпуская рукоятей пулемета; автоматический предохранитель был по-прежнему открыт, а палец лежал на гашетке. Фергюс продолжал равномерно поворачивать пулемет из стороны в сторону, всматриваясь в склон, и при этом бранился, сипло и монотонно.

Рядом с ним стоял на коленях человек, готовый вставить ленту с патронами. Он хрипло прошептал:

— Я думал, ты его достал.

— Как же! — прошипел Фергюс и повернул ствол: ему что-то померещилось на дороге.

Он дал очередь и сказал:

— Ладно, уходим.

— Черт возьми, товарищ, мы его достали, — возразил заряжающий.

— Дурак, ты разве не видел его? — спросил Фергюс. — Не видел, как он перебрался через дорогу? Не понимаешь, кто перед нами? Кто бы он ни был, это убийца.

— Неужели мы позволим одному ублюдку прогнать нас?

— Вот именно, — ответил Фергюс. — С этим парнем я не намерен рисковать пулеметом. Он стоит сотни обученных солдат. — И он похлопал по стальному затвору. — Мы пришли убить Хитрого Янни, и вот он там, внизу, поджаривается в своей красивой машине. Пора убираться. — И он начал сложный процесс разряжания пулемета, наклоняя ствол, чтобы извлечь патроны. — Передай ребятам, пусть прикроют нас, когда мы двинемся назад, — сказал он, вытаскивая ленту с патронами, потом снимая пулемет с треножника. — Давай, пошевеливайся! — прикрикнул он на заряжающего. — Этот ублюдок идет к нам, я чувствую, как он дышит мне в спину.

По другую сторону углубления их поджидали восемь забастовщиков, двое вместе с Фергюсом должны были нести пулемет, остальные окружили их, прикрывая отход.

— Хорошо, пошли.

Фергюс взвалил на плечо толстый ствол. В левой руке он нес тяжелый ящик с боеприпасами; его второй номер сгибался под тяжестью пятидесятифунтового треножника, а третий нес пятигаллонную канистру с водой для охлаждения и второй ящик с патронами.

— Уходим, — сказал Фергюс стрелкам. — Будьте осторожны, тот, кто идет к нам, опасная сволочь!

Сгибаясь под тяжестью, они побежали, поскальзываясь на белом цианидном песке отвала.

Выстрел послышался слева. Этого Фергюс не ожидал. Стреляли с очень высокого места на отвале. «Ублюдок, должно быть, отрастил крылья и перелетел туда», — подумал Фергюс.

Гулкий выстрел из какого-то спортивного ружья — и третий номер издал странный булькающий звук, словно тяжелый удар вышиб весь воздух из его легких. Фергюс оглянулся и увидел, что третий номер упал и темной грудой лежит на песке.

— Боже, — ахнул Фергюс, — вот везет гаду: так далеко, при таком свете — только ранние звезды и горящий «кадиллак».

Снова выстрел. Один из стрелков нелепо замахал руками и рухнул в кусты.

Фергюс понял, что правильно оценил противника: это убийца. Теперь все бежали с криками, стараясь укрыться за отвалом, Фергюс бежал с ними, и у него в голове была одна только мысль: спасти драгоценный «виккерс». Пиджак на спине промок от пота, пот лился из-под шапки, так что он почти ничего не видел и не мог говорить, когда наконец укрылся в донге за отвалом и сел, прислонившись к земляной стене, прижимая пулемет к груди, как младенца. Один за другим стрелки добегали до донги и с облегчением прыгали в нее.

— Сколько их было? — с трудом спросил один из них.

— Не знаю, — выдохнул второй, — не меньше дюжины полицейских.

— Они убили Алфи.

— И Генри тоже.

— Я видел пятерых.

Фергюс настолько отдышался, что смог говорить.

— Был один, только один, но очень хороший.

— Мы достали Хитрого Янни?

— Да, — мрачно ответил Фергюс. — Он был в первой машине. Я видел вымпел и видел, как он жарился. Теперь можно идти домой.

* * *

Почти в одиннадцать вечера одинокий «роллс» остановили подозрительные часовые у штаб-квартиры полиции на Маршалл-сквер, но когда пассажиров машины узнали, с полдюжины высоких полицейских чинов и военных офицеров заторопились им навстречу.

Премьер-министр сразу направился в большой зал приемов на первом этаже, переоборудованный в штаб военной администрации, созданной по изданному правительством закону о военном положении. Облегчение на лицах членов этого штаба было совершенно искренним.

Положение было трудное, но вот премьер-министр приехал, и можно ожидать приказов и выхода из хаоса.

Он молча выслушал их доклады, дергая себя за маленькую, козлиную бородку, и его лицо все больше мрачнело по мере того как он уяснял ситуацию.

Он еще помолчал, разглядывая карту, потом посмотрел на генерала ван Девентера, своего старого товарища по оружию, который в его отряде участвовал в историческом походе на Кап и потом рядом с ним сражался с коварным старым немцем Леттоу фон Форбеком в Немецкой Восточной Африке.

— Якобус, — сказал он, — вы командуете Восточным Рэндом.

Ван Девентер ответил шепотом «есть» — его голосовые связки были повреждены английской пулей.

— Шон, за вами запад. Я хочу, чтобы завтра к полудню Брикстонский мост был у нас в руках. — И добавил, словно ему в голову пришла новая мысль: — Ваши парни прибыли из Наталя?

— Надеюсь, — ответил Шон.

— Я тоже, — слегка улыбнулся Сматс. — Иначе вам предстояло бы веселое занятие — брать мост в одиночку. — Улыбка с его лица исчезла. — Джентльмены, к завтраку представьте планы боевых действий. Не стану напоминать вам, что ключевое слово, как всегда, — быстрота. Нужно как можно быстрее выжечь язву и перевязать рану.

* * *

Ранней осенью солнце высокого вельда светит особенно ярко, оно сияет с высоты, с чистейшего голубого неба.

Это погода для пикников и для любовных свиданий в тихом саду, но 14 марта 1922 года обстановка не была спокойной: зловещее, грозное напряжение нависло над Йоханнесбургом и ближайшими к нему городками.

Всего за два дня ван Девентер прошел по всему Восточному Рэнду, разгромив забастовщиков своей тактикой бурских отрядов, подавив сопротивление в Бенони и Дансварте, вернув Брэкпен и шахту, а тем временем приданная ему британская колонна прошла шахту Мадер и Гедальт и соединилась с ван Девентером у Спрингса. В два дня революция в Восточном Рэнде была подавлена, и тысячи забастовщиков выходили с белыми флагами, чтобы их арестовали и впоследствии судили.

Но сердцем революции был Фордсбург, а ключом к ней — Брикстонский мост.

Шону Кортни удалось наконец овладеть хребтом. Но это стоило двух дней тяжелых, напряженных боев. С помощью артиллерии и при поддержке с воздуха штурмовали каменистые холмы, школы, кирпичные заводы, кладбище, общественные здания и частные дома; все это забастовщики превратили в крепости. По ночам обе стороны уносили погибших и хоронили на кладбище «Майнер Парк», каждого с его товарищами: солдата с солдатами, шахтера с шахтерами.

Теперь Шон был готов нанести удар в сердце. Внизу в ярком солнечном свете блестели металлические крыши Фордсбурга.

— Вот он, — сказал Марк Андерс, и все подняли бинокли и стали искать в безмерном высоком небе крошечную черную точку.

DH-9[18] неторопливо поднимался с юга, готовясь пролететь над прикрывающими коттеджами Фордсбурга.

В бинокль Марк видел голову и плечи летчика в передней кабине; он поднимал на край кабины пачки листовок, перерезал веревку и сбрасывал. Листовки белым облаком плыли за медленно летящей машиной; подхваченные потоком воздуха, они кувыркались и парили, как стая белых голубей.

Ветер принес несколько листков на хребет. Марк поймал один в воздухе и взглянул на текст, напечатанный на толстой бумаге.

ИЗВЕЩЕНИЕ О ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ. Женщинам, детям и всем законопослушным гражданам рекомендуется до 11 часов утра покинуть ту часть Фордсбурга и ее окрестности, где отвергается власть правительства и где будет проводиться военная операция. Тем, кто нарушил закон, это извещение не гарантирует неприкосновенность и свободу от наказания.

ШОН КОРТНИ, КОМАНДУЮЩИЙ ОПЕРАЦИЕЙ.

Комкая листок и бросая его в траву у ног, Марк думал, кто это сочинил. Очень неудачные формулировки.

— А что если пикеты их не пропустят, сэр? — негромко спросил он.

— Я плачу вам не за то, чтобы вы были моей совестью, молодой человек, — предупреждающе проворчал Шон. И они минуту простояли молча. Потом Шон достал из нагрудного кармана сигары и примирительно протянул одну Марку.

— А что я могу сделать, Марк? Послать своих парней на эти улицы без артиллерийской поддержки? — Он откусил кончик сигары и выплюнул его на траву. — Чья жизнь важней: забастовщиков и членов их семей или людей, которые доверились мне и оказали честь своей верностью?

— Гораздо легче сражаться с тем, кого ненавидишь, — тихо сказал Марк, и Шон пристально посмотрел на него.

— Где ты это вычитал? — спросил он, и Марк покачал головой.

— По крайней мере черные в этом не участвуют, — сказал он.

Марк лично отвечал за отправку переодетых черных полицейских через линию фронта: они должны были предупредить своих соплеменников, чтобы те ушли из этого района.

— Бедняги, — согласился Шон. — Интересно, что они думают об этом безумии белых людей.

Марк прошел к краю невысокого холма, не обращая внимания на опасность снайперского выстрела из домов внизу, и принялся внимательно разглядывать город в бинокль. Неожиданно он с облегчением воскликнул:

— Выходят!

Далеко внизу под ними из Вредедорпского подземного туннеля выходили первые крошечные фигурки. Взрослые несли на руках младенцев и тащили за руки упирающихся детей. Некоторые несли пожитки, другие прихватили домашних животных, канареек в клетках, собак на привязи. Отдельных беженцев сменил сплошной поток, люди толкали груженые велосипеды и ручные тележки или просто несли в руках то, что смогли взять.

— Пошлите вниз взвод, чтобы показать им дорогу и помочь, — негромко приказал Шон и глубоко задумался. — Я рад, что женщины уходят, — сказал он наконец. — Но меня печалит то, что это означает.

— Мужчины будут сражаться, — сказал Марк.

— Да, — кивнул Шон. — Будут. Я надеялся, что все убийства позади, но они собираются закончить эту историю трагически. — Он раздавил окурок сигары. — Ну хорошо, Марк. Спускайся и скажи Молино, что все готово. В одиннадцать часов мы открываем огонь. Удачи, сынок.

Марк козырнул, и Шон Кортни хромая пошел с холма навстречу генералу Сматсу и его штабу, прибывшим посмотреть на последнюю сцену битвы.

Первые шрапнельные разрывы яркими хлопковыми коробочками распустились в небе над крышами Фордсбурга, с поразительной яростью разорвав выжидательную тишину.

Стрельбу начала конная батарея на хребте, и к ней присоединились другие батареи на Сауэр-стрит.

В течение двадцати минут раздавался оглушительный грохот, чистый воздух наполнили пыль и дым.

Марк стоял в наспех выкопанной траншее и смотрел поверх бруствера. В этой минуте было что-то ужасающе знакомое. В прошлом он десятки раз переживал такое, но сейчас чувствовал, что нервы слишком напряжены, а тугой неперевариваемый комок страха в животе вызывал у него тошноту.

Ему хотелось нырнуть под бруствер, закрыть голову руками, чтобы не слышать металлического грохота, да так и остаться.

Требовалось невероятное усилие воли, чтобы не сбежать и сохранить на лице спокойное и равнодушное выражение, но с обеих сторон траншеи стояли люди из отряда А, и он, чтобы отвлечься, принялся планировать марш по окраинам города.

На каждом углу будут ждать баррикады, каждый дом забастовщики постараются удержать. Артиллерийская подготовка не затронет тех, кто в укрытиях, потому что стрелять будут только шрапнелью. Шона Кортни тревожила судьба ста пятидесяти полицейских и военных, захваченных забастовщиками; их держат где-то в городе. Приказ был: никаких разрывных снарядов, а Марк знал, что на открытых улицах его отряд разорвут в клочья.

Он проведет людей задними дворами и переулками к конечной цели — к дому профсоюзов на углу улиц Коммершиал и Сентрал.

Марк снова взглянул на часы: до выступления четыре минуты.

— Начинаем, сержант, — негромко сказал он.

Приказ передали по траншее, и люди встали, пригибаясь под бруствером.

— Как в старые добрые времена, сэр, — оживленно сказал сержант, и Марк посмотрел на него. Казалось, тот искренне наслаждается, и Марк возненавидел его за это. Едва минутная стрелка его часов коснулась черной разделяющей линии, он сказал:

— Пошли! — и сержант резко свистнул.

Марк взялся одной рукой за бруствер и легко перепрыгнул через него.

Он побежал вперед, из домов впереди понеслись ружейные выстрелы. Неожиданно Марк понял, что больше не боится.

* * *

Это был почти мальчик, с гладкими розовыми щеками и легким золотистым пушком на верхней губе.

Его столкнули с последних ступенек лестницы в подвал, и он оступился и упал.

— Еще один подлый трус, — сказал конвоир, рослый, бородатый, с ружьем через плечо и с красной повязкой на рукаве. — Поймал его, когда он пытался улизнуть в подземный туннель.

Мальчишка встал. Падая, он содрал кожу на коленях и едва не плакал, когда Гарри Фишер остановился перед ним. У Гарри в руках был хлыст из кожи гиппопотама.

— Предатель! — взревел Фишер. Напряжение последних дней непрерывных совещаний и сражений начинало сказываться на нем. В глазах появился дикий фанатичный блеск, движения стали рваными, а голос хриплым и чрезмерно громким.

— Нет, товарищ, клянусь, я не предатель, — жалобно взмолился юноша.

— Значит, трус! — закричал Фишер, большой волосатой рукой сграбастал рубашку на груди парня и разорвал ее до пояса.

— У меня не было ружья, — возражал мальчик.

— Скоро ружей хватит на всех — когда умрут предатели и трусы.

Хлыст, как бритвой, рассек гладкую кожу, полилась яркая алая кровь; парень упал на колени.

Гарри Фишер хлестал его до тех пор, пока слышались крики и стоны; когда в подвале стал слышен только свист хлыста, Гарри, тяжело дыша, весь потный, остановился.

— Унесите его, пусть все товарищи видят, что ждет трусов и предателей.

Забастовщики взяли парня за руки и потащили по лестнице. Его спина была исхлестана, кровь перелилась через пояс и промочила брюки.

* * *

Марк кошкой перескочил через заднюю стену крошечного мощеного дворика. У стены стояли ящики с пустыми пивными бутылками, в полуденной жаре тяжело пахло спиртным и гнилыми фруктами.

До винного магазина на Минт-роуд он добрался меньше чем за час от начала выступления, и маршрут по задним дворам и по крышам оказался удачнее, чем он рассчитывал.

Баррикад удалось избежать; войска дважды заходили с фланга на позиции окопавшихся забастовщиков и разгоняли их залпами.

Сержант и десяток солдат вслед за Марком перебрались через стену и легли, взяв на прицел двери и закрытые ставнями окна. Сержант кивнул, и Марк нырнул в боковую дверь, держа в руках ружье; в помещении после яркого солнца было полутемно. Марк принялся оглядываться.

Магазин пуст, окна, выходящие на улицу, забраны ставнями, бутылки на полках не тронуты грабителями, что свидетельствует о дисциплинированности забастовщиков. Ряды бутылок с яркими этикетками поблескивают в тусклом свете.

Последний раз Марк заходил сюда, чтобы купить дюжину бутылок портера для Хелен Макдональд, но он отогнал эту мысль и подошел к разбитому окну; в это время в магазин вошли сержант и его люди.

Ставни окна пробила случайная шрапнель, и Марк заглянул в одну из дыр.

В пятидесяти ярдах от него через улицу находился Дом профсоюзов; площадь была покрыта траншеями и защитными насыпями, подготовленными забастовщиками.

Даже общественный туалет превратили в блокгауз, но все внимание забастовщиков было обращено на прилегающие улицы.

Забастовщики были одеты самым странным образом — от грязных рабочих комбинезонов и полувоенных охотничьих костюмов, от широкополых шляп, котелков и цилиндров до воскресных костюмов, с жилетом и галстуком. Но все в портупеях, с патронташами, а их спины открыты для нападения Марка.

Залп через окна магазина причинит им ужасный ущерб. Сержант с веселым оживлением, предвкушая это, уже расставляет солдат у окон. «Я мог бы прихватить пулемет, — подумал Марк, и что-то в нем сжалось от мысленной картины: „виккерс“ открывает огонь по незащищенной, ничего не подозревающей группе. — Если бы только я их ненавидел».

На его глазах забастовщики один за другим падали за баррикаду под огнем горцев.

— Примкнуть штыки, — приказал Марк, и в полумгле магазина послышался скрип металла о металл. Шальная пуля, пролетев над головой Марка, разбила бутылку с шотландским виски на полке за ним. Запах алкоголя был острым и неприятным, и Марк снова сказал:

— По моему приказу открывайте окна и двери, покажем им сталь.

Ставни отлетели, наружная дверь распахнулась, и Марк повел своих орущих солдат через улицу. Прежде чем они добрались до первого ряда мешков с песком, забастовщики начали бросать ружья и вставать с поднятыми над головой руками.

По всей площади к баррикадам с криками бежали горные стрелки; Марк радовался, что предпочел риск штыковой атаки, не позволил своим людям расстреливать незащищенных забастовщиков.

Его люди выбивали оружие из рук противников и собирали забастовщиков в группы, а сам Марк тем временем поднялся по ступеням Дома профсоюзов.

На верхней ступеньке он остановился, крикнул:

— Отойдите в сторону! — и трижды выстрелил в медный замок.

* * *

Гарри Фишер прижался к стене и в забранное мешками окно выглянул на площадь — там царил хаос.

Муки непереносимого отчаяния сотрясли его громоздкую фигуру; он дышал как раненый бык перед последним ударом матадора. Он видел, как его люди бросают оружие, как их с высоко поднятыми руками сгоняют, словно скот, спотыкающихся на усталых ногах, с посеревшими от усталости и сознания поражения лицами.

Он глухо, тоскливо застонал, ссутулил массивные плечи и, казалось, стал меньше. Большая косматая голова поникла; помрачневшим взором смотрел он, как молодой лейтенант в военном мундире поднимается по лестнице и стреляет в замок.

Гарри подошел к столу и сел лицом к двери; дрожащими руками он достал револьвер и взвел курок. Оружие он осторожно положил перед собой на стол.

Наклонив голову, он с минуту слушал выкрики — приказы — и шум с площади, потом послышались шаги на лестнице за его дверью.

Взяв револьвер со стола, он уперся локтями для устойчивости.

* * *

Марк через главную дверь ворвался в зал и остановился в удивлении и смятении. Пол был покрыт телами, их было много, десятки.

Пока он смотрел, вбежали капитан горных стрелков и десяток солдат. И тоже остановились.

— Боже! — выдохнул капитан, и Марк неожиданно понял, что все тела в полицейских мундирах. «Они перебили пленных!» — с ужасом подумал Марк, глядя на массу тел, и тут осторожно поднялась одна голова, другая.

— Слава Богу! — сказал капитан рядом с Марком: пленные начали вставать с облегчением на лицах, и в их голосах звучало нервное веселье.

Они бросились к дверям, обнимали своих спасителей или просто выходили на солнце.

Марк увернулся от рослого полицейского сержанта в мятом мундире, с трехдневной щетиной на лице, нырнув ему под руку, и стал подниматься по лестнице.

Он перескакивал через три ступеньки за раз и остановился на площадке. Двери пяти кабинетов на втором этаже были распахнуты, шестая закрыта. Марк осторожно прошел по коридору, заглядывая в комнаты.

Шкафы и столы опустошены, на полу толстый слой бумаг, стулья перевернуты, ящики выдернуты из столов и брошены на пол.

Единственная закрытая дверь — шестая в конце коридора. Марк знал, что это кабинет председателя местного отделения профсоюза, Фергюса Макдональда. Именно его он разыскивал; какое-то остаточное чувство верности, прежняя дружба заставляли искать Фергюса, чтобы предложить ему помощь и защиту.

Приближаясь к закрытой двери, Марк снял ружье с предохранителя. Потянулся к ручке двери, но вдруг почуял опасность и насторожился. Он постоял несколько мгновений, почти касаясь пальцами медной ручки, потом отступил в сторону, протянул руку и повернул ручку.

Было не заперто. Щеколда щелкнула, и дверь распахнулась. Ничего не произошло, и со вздохом облегчения Марк вошел в комнату.

За столом лицом к нему сидел Гарри Фишер, рослая грозная фигура с толстыми массивными плечами; обеими руками Гарри держал револьвер и целился прямо в грудь Марку.

Марк понял, что для него движение означает смерть. Он видел закругленные свинцовые пули в цилиндре магазина, курок взведен; Марк застыл.

— Нас не сломить, — сдавленным хриплым голосом, который Марк не узнал, заговорил Гарри Фишер. — Мы зубы дракона. Там, где вы зароете одного, встанут тысячи новых воинов.

— Все кончено, Гарри, — осторожно сказал Марк, пытаясь отвлечь его, поскольку знал, что не успеет поднять ружье: Гарри Фишер выстрелит раньше.

— Нет, — покачал косматой головой Гарри Фишер. — Это только начало.

Марк не понимал, что тот делает, пока Гарри Фишер не повернул револьвер и не вложил ствол в рот. Глухо прозвучал выстрел, и голова Гарри сплющилась, как резиновый мяч, по которому ударили битой.

Заднюю часть черепа разорвало, и смесь ярко-алого и горчично-желтого окрасила стену за Фишером. Удар пули отбросил тело назад, стул перевернулся и с грохотом упал на пол.

Помещение заполнил запах пороха, ноги Гарри Фишера задергались в смертельном танце на голом деревянном полу.

* * *

— Где Фергюс Макдональд?

Марк сотни раз задавал этот вопрос пленным забастовщикам. Те смотрели на него с гневом, с горечью, некоторые по-прежнему свирепо и вызывающе, но ни один не снизошел до ответа.

Марк под предлогом прочесывания взял с собой трех человек и прошел по улице Лаверз-Уок до самого дома.

Передняя дверь не заперта, постели в спальне не заправлены. Марка охватило странное отвращение, сопровождаемое жжением в паху, когда он увидел на стуле крепдешиновый халат Хелен и мятые панталоны, небрежно брошенные на пол.

Он быстро отвернулся и прошел через весь дом. Объедки в грязных тарелках на кухне уже заплесневели, воздух был затхлый, пахло нежильем. В доме уже несколько дней никто не появлялся.

На полу у печи валялся обрывок бумаги. Марк поднял его и увидел знакомый рисунок — серп и молот. Солдаты ждали его на веранде.

* * *

Забастовщики подорвали железнодорожные рельсы на станции Браамфонтейн и на переезде у Черч-стрит, поэтому грузиться в поезд в Фордсбурге отряд не мог. Большая часть дорог после схватки была завалена мусором и обломками, но опаснее всего было другое — несдавшиеся забастовщики могли прятаться в зданиях, стоящих вдоль дороги на Йоханнесбург.

Шон Кортни решил вести отряд по открытой местности, прилегающей к шахте «Кроун Дип».

Выступили из Фордсбурга затемно, пока еще нельзя было стрелять издали. Ночь прошла тревожно, мало кому удалось поспать. От усталости рюкзаки казались людям отяжелевшими, ноги ступали словно в кандалах. Но пройти нужно было меньше мили.

Машины ждали на открытой площадке возле копра шахты «Кроун Майн» — грандиозного сооружения, напоминающего Эйфелеву башню; стальные балки с распорками, придающими прочность, поднимались на сто футов к огромным колесам подъемной установки. Когда шахта работает, эти колеса непрерывно вращаются, опуская клети с людьми и оборудованием на сотни футов в глубины земли и поднимая миллионы тонн золотоносной породы.

Сейчас большие колеса замерли, они стоят без движения уже три месяца, и здания рядом с копром кажутся мрачными, заброшенными.

Транспорт представлял собой собрание разнородных грузовиков и торговых фургонов, конфискованных по закону о военном положении: грузовики с каменоломен, с шахт, даже один фургон, принадлежащий пекарне. Было ясно, что на шестьсот человек их не хватит.

Когда Марк во главе отряда А подошел туда, с полдюжины офицеров в голове конвоя о чем-то спорили. Знакомая бородатая фигура Шона Кортни на голову возвышалась над окружающими, и Марк услышал гневное рычание:

— Я хочу, чтобы этих людей перевезли до полудня. Они хорошо поработали и заслуживают горячей еды и места для…

В этот миг он увидел Марка, нахмурился, подозвал его к себе и заговорил раньше, чем Марк подошел.

— Где тебя носило? Я послал тебя в отряд с сообщением и ждал обратно. Ты прекрасно знаешь: я не хотел, чтобы ты участвовал в боях. Ты в моем штабе!

Марк устал, он был раздражен и подавлен из-за всего, что видел и делал в этот день. И был не настроен терпеть капризы генерала.

Вызов на его лице невозможно было не понять.

— Сэр, — начал он, и Шон закричал:

— И не говорите со мной таким тоном, молодой человек!

Безрассудный, совершенно безотчетный черный гнев овладел Марком. Не думая о последствиях, бледный от ярости, он подался вперед и высказался.

* * *

Отряд, собравшийся внизу, стоял на дороге аккуратными симметричными прямоугольниками в хаки, шестьсот человек строем в три ряда глубиной.

Унтер-офицеры строили каждый взвод и один за другим командовали «вольно».

С вершины стального копра в ярком желтом свете раннего утра они выглядели незабываемо.

— Готова, милая? — прошептал Фергюс Макдональд, и Хелен молча кивнула. Явь давно поблекла и сменилась чем-то вроде зыбкого сна. Плечи Хелен жгло, ремни тяжелых ящиков с патронами натерли кожу, но боли не было — только оцепенение. Руки словно опухли, сделались неловкими, под обломанными ногтями чернели полумесяцы грязи; жесткий брезент лент с патронами казался гладким, как шелк, медные гильзы патронов — прохладными, и ей хотелось прижать их к сухим растрескавшимся губам.

Почему Фергюс так странно смотрит на меня, раздраженно подумала она, но досада продержалась недолго, снова сменившись отрешенностью.

— Теперь можешь спуститься, — негромко сказал Фергюс. — Тебе не обязательно оставаться.

Он казался очень старым, лицо осунулось и покрылось морщинами. Щетина на подбородке и щеках серебрилась, как алмазная пыль, а кожу покрывали пятна копоти, грязи и пота.

Только глаза под полотняной шапкой с острым верхом горели прежним фанатичным светом.

Хелен покачала головой. Она хотела, чтобы он замолчал, звуки мешали ей, и она отвернулась.

Люди внизу стояли плечо к плечу в тесном упорядоченном строю. На солнце от их ног на пыльную дорогу ложились длинные тени.

Фергюс еще секунду смотрел на жену. Она казалась незнакомкой, бледной, осунувшейся, кости выступали под кожей, плотно обтянувшей лицо; черные волосы были убраны под платок.

— Ну хорошо, — сказал Фергюс и осторожно постучал по стволу «виккерса», поворачивая его чуть влево.

В голове колонны — группа офицеров. Один из них мощный, рослый, с темной бородой. Солнце блеснуло на нашивках на его плече; Фергюс опустил голову и посмотрел через прицел «виккерса».

Рядом с первым стоял второй офицер, молодой и стройный, и Фергюс дважды моргнул: что-то ожило в глубинах его памяти.

Он подцепил автоматический предохранитель и поднял его, нацелив пулемет и положив пальцы на гашетку.

Потом снова моргнул. Лицо молодого офицера о чем-то ему напоминало; что-то подрывало его решимость, и он яростно отбросил это что-то и обоими пальцами нажал на гашетку.

Пулемет загрохотал на треножнике и начал жадно втягивать длинную патронную ленту. Бледные пальцы Хелен аккуратно вели ее, из-под пулемета, со звоном ударяясь о стальные балки копра и отскакивая, посыпались пустые гильзы.

Оглушительный гул заполнил голову Хелен и ударил ее по глазам, как крылья пойманной птицы.

Даже самому опытному стрелку грозит опасность взять слишком высоко, когда он стреляет сверху вниз. С вершины копра приходилось стрелять под очень острым углом, и яркий утренний свет еще больше сбил Фергюсу прицел. Первая очередь прошла чересчур высоко, на уровне плеча, а должна была ударить на уровне живота — в случае пулеметного огня это убийственная очередь.

* * *

Первые пули ударили раньше, чем Марк услышал выстрелы. Одна из них впилась высоко в массивное тело Шона Кортни.

Пуля швырнула его грудью на грудь Марку, и оба упали на дорогу.

Фергюс легонько постучал по прицелу, чуть приопуская его, на уровень живота, и дал длинную неторопливую очередь по рядам солдат; в те несколько секунд, что они стояли, парализованные неожиданностью, «виккерс» косил их, как серпом.

Поток пуль захлестнул их, разбросал вповалку, одного на другого, мертвых и раненых вместе — их крики, истошные, пронзительные, перекрывали грохот пулеметного огня.

Шон скатился с Марка, лицо его было перекошено от боли и гнева, он пытался встать на колени, но одна его рука бессильно висела. Его кровь залила их обоих.

Марк выбрался из-под него и посмотрел на копер. Вспышки выстрелов создавали иллюзию, что на забитую людьми дорогу под торжествующий рокот пулемета летят светляки. Даже в своем смятении и отчаянии Марк отметил, какую удачную позицию выбрал пулеметчик.

Его трудно будет достать.

Потом он посмотрел на дорогу, и словно кто-то холодными пальцами сжал его внутренности: там шла бойня. Ряды нарушились, люди, спотыкаясь и падая, метались в поисках укрытия, бежали за машины, в канавы, но на дороге все еще было столпотворение.

Люди лежали рядами и вповалку, они ползли, кричали, корчились в пыли, и их кровь превращала грязь в красно-коричневую массу, а пулеметчик все время поворачивал ствол из стороны в сторону, поднимая над дорогой столбы пыли и осколков гравия; очереди полосовали груды раненых и начинали обратное движение.

Марк присел и просунул руку под грудь генерала. Тот был невероятно тяжел, но Марк вдруг открыл в себе силы, о существовании которых не подозревал; его подгонял рокот «виккерса».

Шон Кортни приподнялся, как бык, попавший в зыбучий песок, и Марк поставил его на ноги.

Принимая на себя половину его веса, он не давал генералу упасть. Шон трясся, как пьяный, он согнулся — рана кровоточила — и тяжело дышал, а Марк заставлял его неуклюже бежать.

Очередь прошла рядом с ними, разорвав спину молодому лейтенанту, который полз к канаве, волоча ставшие бесполезными ноги. Лейтенант упал ничком и застыл.

Они добрались до дренажной канавы и перевалились в нее. Она была не больше восемнадцати дюймов глубиной — недостаточно, чтобы полностью скрыть генерала, даже когда он лежит на животе… а «виккерс» продолжал свою охоту.

Теперь пулеметчик стрелял не продолжительными, а короткими очередями по отдельным целям; это приносит больший результат, чем беспорядочный огонь; к тому же не дает стволу перегреваться и сберегает патроны. Обдумав все это, Марк понял, что там, наверху, опытный солдат.

— Куда вас ранило? — спросил он, и Шон раздраженно развел руками и, повернув голову, посмотрел на высокий копер.

— Сможешь достать его, Марк? — прохрипел он, зажимая пальцами плечо, откуда шла кровь, темная и густая, как патока.

— Не отсюда, — сразу ответил Марк. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы оценить вероятность удачного выстрела. — Он там хорошо закрепился.

— Милосердный Боже! Мои бедные парни!

— Он устроил себе там гнездо.

Марк изучал стальную конструкцию.

Платформа под колесами — из толстых деревянных балок, соединенных со стальными опорами.

Пулеметчик окружил себя четырьмя стенами из этих балок; стены примерно в два фута толщиной. Марк видел просветы в толстых досках и смог определить форму и размеры гнезда.

— Он может там продержаться весь день!

Шон посмотрел на груды тел в хаки на дороге, и оба поняли, что за это время многие раненые погибнут от потери крови.

Никто не посмеет к ним подойти.

Снова вернулась очередь, взрывая землю над их головами, и они уткнулись лицом в грунт, прижимаясь всем телом ко дну мелкой канавы.

Местность по направлению к стальной башне незаметно понижается; уклон становится заметен, только когда лежишь плашмя.

— Кто-то должен подобраться под него или зайти сзади, — быстро заговорил Марк, продолжая обдумывать положение.

— До самой башни все открыто, — ответил Шон.

За дорогой, в пятидесяти ярдах от нее, по открытой, поросшей травой земле к самой башне тянулись узкие рельсы — по ним из шахты в отвал, расположенный в полумиле отсюда, перевозили пустую породу.

Почти прямо против того места, где они лежали, стояли несколько стальных тележек, брошенных еще в начале забастовки. Небольшие четырехколесные тележки-самосвалы, соединенные друг с другом; каждая доверху заполнена большими кусками голубого камня.

Марк понял, что ранец все еще у него на спине; он снял его, продолжая обдумывать свою вылазку, оценивая расстояния и углы огня. Одновременно он достал из ранца полевую аптечку и протянул бинт генералу.

— Возьмите.

Шон разорвал пакет и засунул бинт под рубашку. Его пальцы были липкими от собственной крови.

В поясе у Марка пять обойм с патронами, но его ружье лежало на дороге, где он его бросил.

— Попытайтесь прикрыть меня огнем, когда я пойду, — сказал он, ожидая новой очереди.

— Тебе не подобраться, — сказал Шон. — Мы пригоним тринадцатифунтовую пушку и расстреляем ублюдка.

— Это получится не раньше полудня. Для них слишком поздно.

Он посмотрел на раненых, и в это мгновение с башни устремился поток ярких трассирующих пуль, нацеленный в дальний конец колонны, и Марк вскочил и побежал во весь дух, наклонившись, чтобы поднять свою П-14; в десяток шагов, почти прыжков, он пересек дорогу, споткнулся на неровной земле за ней, но удержал равновесие и побежал дальше.

Эта заминка стоила ему десятой доли секунды — почти на грани, отделявшей жизнь от смерти. Пулеметчик на высокой башне заметил его и развернул «виккерс».

Стальные тележки в пятнадцати футах впереди, но ты не успеешь, вспыхнуло в сознании предупреждение. И Марк упал в короткую траву и покатился в сторону в то мгновение, когда воздух над ним, как сотней хлыстов, разорвали пули.

Марк катился как бревно. Очередь вырыла канавку в каменистой почве в дюйме от его плеча.

Он с такой силой ударился о стальное колесо тележки, что невольно вскрикнул от боли. Пули из «виккерса» со звоном били по корпусу тележки и выли, отлетая рикошетом, но Марк уже был в укрытии.

— Марк, ты в порядке?

Громкий голос генерала разнесся над дорогой.

— Прикройте меня.

— Слышали, парни? — закричал генерал, и из канавы и из-за грузовиков открыли ружейный огонь.

Марк встал на колени и быстро осмотрел ружье, протер прицел подушечками пальцев, убедившись, что он не разбился и не загрязнился. Потом пролез под тележку и нажал на рычаг сцепления. Зубчатые колеса поворачивались туго; потребовались усилия обеих рук. Тормозные башмаки негромко заскрипели, освобождаясь, но уклон был такой небольшой, что тележка не начала двигаться по склону, пока Марк не нажал плечом.

Он напрягал все силы, и наконец стальные колеса неохотно сделали первый оборот. Потом тяготение начало сказываться, и тележка покатилась.

— Отправь эту сволочь в ад! — закричал Шон Кортни, вдруг сообразив, что задумал Марк, и Марк невесело улыбнулся этому характерному призыву; согнувшись вдвое, он бежал за тяжело груженной тележкой.

Ревущий поток пуль, изрыгаемый «виккерсом», обрушился на медленно движущуюся тележку, и Марк непроизвольно еще сильнее нагнулся, прижимаясь к стальному борту. Он понимал, что по мере приближения тележки к башне пулеметчик будет все больше наклонять ствол, так что в конце концов начнет стрелять вертикально вниз, и тогда борт тележки перестанет быть защитой, но ничего не попишешь. Ничто не остановит медленно ускоряющую движение вниз по склону тележку: в ней десять тонн руды, и она продолжает разгоняться. Скоро он не сможет поспевать за ней, он и так уже бежит… и снова загремел «виккерс», пули яростно били по стали.

Извернувшись на бегу, Марк повесил ружье на плечо и обеими руками схватился за край тележки. Его ноги сразу оторвались от земли и повисли без опоры, рискуя попасть под вращающиеся стальные колеса. Марк подтянул колени к подбородку, страшно напрягая мышцы живота, повис всей тяжестью на руках. Тележка влетела в длинную осьминожью тень копра.

По-прежнему вися на руках, Марк запрокинул голову и посмотрел вверх. Перспектива укоротила башню; теперь копер нависал над ним как страшное чудовище, черное на фоне мягкого утреннего неба; грубые, черные стальные и деревянные балки уходили вверх. В зените Марк видел бледное лицо пулеметчика и толстый, окруженный радиатором ствол «виккерса», нацеленный как можно ниже.

Снова выстрелы. Пули ударялись в сталь рядом с его головой и сталь гремела, как колокол. Они попадали в голубые камни, отбивая от них осколки, изрезавшие ему пальцы; Марк закрыл глаза, продолжая беспомощно висеть на руках.

Скорость была так велика, что тележка провела под огнем всего несколько секунд, затем выскочила из зоны досягаемости пулемета, пронеслась по бетонному откосу и врезалась в амортизаторы. Сила удара была такова, что Марка сорвало с места, ремень ружья лопнул, оружие отлетело, а сам Марк взлетел в воздух и ударился о бетонный пандус с такой силой, что лязгнули зубы. Жесткий бетон порвал ему штаны на бедре и ноге и куртку на плече, плоть в прорехах обожгло.

Наконец Марк остановился у груды пустых нефтяных бочек. Первой его заботой было лечь на спину и посмотреть наверх.

Теперь он находился под копром, и его защищали от пулеметчика стальные балки башни. Марк встал, страшась обнаружить у себя перелом. Но хотя его тело было в синяках и болело, он мог двигаться и заковылял к тому месту, где лежало ружье.

Ремень лопнул, ложе треснуло и раскололось; когда Марк поднял ружье, ложе распалось на две части.

Стрелять с плеча он не сможет.

Прицел сбит, расколотый металл блестит, как серый кристаллический сахар. Прицелиться невозможно. Придется подойти близко, очень близко.

В стальном затворе — яркая длинная царапина.

Марк взмолился: «Помоги, Боже» — и попытался открыть затвор. Затвор основательно заело, и Марку пришлось провозиться с ним несколько драгоценных секунд. «Ну хорошо, — подумал он. — Нет ложа, нет прицела, и всего только обойма в затворе. Будет интересно».

Он быстро огляделся.

Под стальной башней в бетоне два квадратных входа в ствол шахты перегорожены стальной решеткой. Одна клеть наверху, ее двери раскрыты, она готова принять очередную смену. Вторая клеть внизу, под землей на глубине в тысячу футов.

Так они стоят уже несколько месяцев. На противоположной стороне — небольшой служебный лифт, который за полминуты поднимает на верх копра бригаду ремонтников. Однако электричества нет, и лифт бесполезен.

Единственный возможный путь наверх — лестница для чрезвычайных случаев. Открытая стальная спираль вьется вокруг центра башни, защищенная только тонкими перилами.

Высоко над головой Марка снова загремел «виккерс», и Марк услышал с дороги крик боли. Это заставило его поторопиться, и он захромал к лестнице.

Стальная проволочная дверь открыта, стальной висячий замок сбит, и Марк понял, как поднялся на вершину стрелок.

Он ступил на лестницу и начал подъем по ступенькам, круг за кругом, вверх, вверх.

Справа от него все время зиял открытый ствол шахты, мрачный черный вход в подземелье, отвесно уходящий вниз на тысячу футов.

Марк старался не обращать на это внимания; держась за перила, он втаскивал свое избитое, измученное тело наверх, неся в другой руке сломанное оружие, и высматривал в вышине стрелка.

«Виккерс» снова застрочил, и Марк посмотрел по сторонам. Он взобрался достаточно высоко, чтобы видеть дорогу: один из грузовиков горит, в небо поднимается высокий столб дыма и пламени, а на открытом пространстве по-прежнему раскиданы тела в хаки, брошенные смертью куклы.

У него на глазах пули из «виккерса» снова начали рвать тела мертвецов, и гнев Марка стал холодным и ярким, как лезвие кинжала.

* * *

— Продолжай стрелять, милая, — прохрипел незнакомым голосом Фергюс. — Короткими очередями. Медленно досчитай до двадцати и нажми на гашетку. Пусть думает, что я еще здесь.

Он достал из-за пояса «уэбли» и по-пластунски пополз к лестнице.

— Не оставляй меня, Фергюс.

— Все будет в порядке. — Он попробовал улыбнуться, но его лицо оставалось серым и мрачным. — Стреляй, вот и все. Я спущусь, встречу его на полпути. Он этого не ждет.

— Я не хочу умирать одна, — выдохнула она. — Останься.

— Я вернусь, милая. Не расстраивайся.

И он на животе скользнул в отверстие, на лестницу.

Хелен почувствовала себя ребенком, застрявшим в страшном кошмаре, запутавшимся в собственной судьбе, и ей захотелось плакать. Но она только негромко застонала.

Ружейная пуля ударила в бревна за ней. Стреляли снизу. Она не видела кто, потому что они прятались в канаве и неровностях местности, укрывались в длинных лиловых тенях, глаза ей туманили слезы и усталость; но она собрала остаток сил и подползла к пулемету.

Хелен села перед ним. Ее руки оказались коротковаты, едва дотянулись до гашетки. Она нацелила ствол вниз, сфокусировала расплывающуюся в глазах картину, удивляясь крошечным фигуркам в поле прицела. Пулемет в ее руках задрожал как живое существо. «Короткими очередями», — прошептала она, повторяя инструкции Фергюса, и нажала на гашетку. Один, два, три, считала она выстрелы.

* * *

Услышав выстрелы, Марк остановился и стал всматриваться. Он был на полпути к вершине и видел над собой платформу под тяговыми колесами, на которой установлен «виккерс».

Сквозь узкие щели в досках просвечивало открытое яркое небо; на глазах у Марка одну из таких полосок зачернило движение наверху. Именно это движение привлекло его внимание, и он понял, что смотрит на пулеметчика. Должно быть, тот сидел прямо над швом в полу платформы, и, шевелясь, загораживал свет.

Пуля сквозь щель ранит его, обездвижит… но Марк посмотрел на сломанное оружие в своих руках и понял, что нужно подойти ближе, гораздо ближе.

Он продолжил подъем, стараясь ступать на цыпочках: гвозди в каблуках по металлу стучали.

Фергюс Макдональд услышал этот стук и встал под защиту стальной балки. «Всего один, — пробормотал он. — Но поднимается быстро».

Он опустился на колено и всмотрелся в зазоры между ступеньками, надеясь увидеть того, на кого охотился. Ступеньки перекрывали одна другую, как расправленные веером игральные карты, а боковые распорки башни образовывали внизу непроницаемую стальную преграду.

Единственный способ что-нибудь увидеть — перевеситься через перила и посмотреть вниз, в центральный ствол.

Мысль о тысячефутовой пропасти испугала Фергюса; к тому же он достаточно высоко оценивал противника, чтобы понять — высунуть голову значит нарваться на пулю.

Надо передвинуться на более удобную позицию, откуда можно накрыть верхнюю спираль лестницы под ним. «Подпустить его поближе», — решил он, ухватился рукой за перила на уровне подбородка и положил «уэбли» на сгиб второй руки, чтобы поддерживать тяжелый пистолет.

Наклонив голову, он вслушался в звук шагов и решил, что человек близко. Еще один виток лестницы, и можно будет выстрелить. Он осторожно взвел курок и наискось прицелился.

* * *

Наверху снова застучал «виккерс», и Марк остановился, чтобы перевести дух и проверить, где стреляющий; с отчаянием он понял, что для этого поднялся уже слишком высоко.

Угол обзора сменился, и он больше ничего не видит сквозь щели между досками. Придется снова осторожно спуститься, чтобы стали видны яркие светлые полоски в платформе.

Легкое движение наверху убедило его, что стрелок там, по-прежнему сидит над щелью. Но стрелять отсюда было почти невозможно.

Придется стрелять вертикально, это неудобно делать даже из самого лучшего положения, а у него нет ни ложа, чтобы прочно установить ружье, ни прицела, ему выпало стрелять в сплошную темную массу древесины, угадывая расположение щели, потому что наверху с противоположной стороны стрелок по-прежнему закрывает своим телом свет. Сама щель всего два дюйма шириной, и, если Марк хоть чуть-чуть промахнется, пуля застрянет в доске, не причинив никому вреда.

Он старался не думать о том, что в его распоряжении всего один выстрел: об этом свидетельствовал заклинившийся затвор.

Марк прижался бедром к перилам и наклонился над открытым шахтным стволом; пытаясь думать только о цели, он естественным привычным движением поднял винтовку. Он знал, что единственный выстрел нужно сделать, руководствуясь чутьем. Если колебаться или какое-то время держать цель на мушке, шансов вообще не будет.

Он поднял поврежденное ружье и в тот миг, когда длинный ствол занял вертикальное положение, нажал на спусковой крючок.

Грянул выстрел, и при вспышке стало видно, что пуля отколола щепку от платформы. Марк испытал глубочайшее отчаяние.

Потом тело, закрывавшее свет, дернулось, прянуло в сторону, светлая щель снова стала отчетливо видна, и на платформе кто-то закричал.

* * *

Хелен Макдональд только что в очередной раз досчитала до двадцати и теперь целилась в людей, собравшихся за одним из грузовиков. Она наклонилась над пулеметом и уже собиралась нажать на гашетку, но тут сквозь щель в платформе прошла пуля.

Задев твердую древесину — слегка, так что оболочка пули разорвалась, — сама пуля изменила форму, стала похожей на гриб, и оставила в плоти вовсе не аккуратную круглую рану.

Эта рана была неровной и рваной; пуля вошла в тело там, где соединялись слегка раздвинутые бедра Хелен, прошла через нижнюю часть живота, раздробила кости тазового пояса, отскочила, сохранила достаточно инерции, чтобы разорвать спускающуюся аорту — крупную артерию, отходящую от сердца, — и наконец застряла в одной из мышц спины.

Хелен подбросило в воздух и лицом вниз швырнуло на платформу.

— О Боже, о Боже, помогите! Фергюс, Фергюс, я не хочу умирать одна, — закричала Хелен, и двое мужчин внизу на стальной башне отчетливо услышали ее крик.

* * *

Марк сразу узнал голос. Не нужно было слышать имя, чтобы знать наверняка.

Сознание его съежилось в ужасе перед тем, что он наделал.

Ружье едва не выскользнуло из рук, но он подхватил его, прижав к перилам.

Хелен снова закричала, на этот раз без слов: именно такие дикие звериные крики она издавала однажды на пике страсти, и Марк на мгновение вспомнил ее лицо, сияющее и торжествующее, горящие темные глаза, открытый красный рот и дрожащий розовый лепесток языка.

И бросился наверх.

* * *

Крик словно стрела вонзился в сердце Фергюса. Услышав этот пронзительный, полный физической боли крик, он опустил пистолет и остановился, нерешительно глядя вверх; он не знал, что произошло, знал только, что Хелен умирает. Он слишком часто слышал предсмертные крики, чтобы ошибиться. И не мог заставить себя начать подъем, зная, какой ужас ждет его там.

Пока он колебался, из-за поворота лестницы показался Марк. Фергюс не был готов к его появлению. Пистолет висел у него на боку, и он откинулся всем телом и попытался поднять оружие, чтобы выстрелить прямо в грудь незнакомцу в мундире.

Марк был ошеломлен не меньше. Он не ожидал встретить еще одного врага, но увидел поднимающийся пистолет и ударил сломанным ружьем Фергюса по голове.

Фергюс увернулся, «уэбли» выстрелил, и пуля пролетела в нескольких дюймах от головы Марка; выстрел ударил по его барабанным перепонкам и заставил отдернуть голову. Ружье стукнулось о балку за Фергюсом, вырвалось из рук Марка, и мужчины сошлись грудь к груди. Марк перехватил в запястье руку, которой Фергюс держал пистолет, и стиснул изо всех сил.

Оба не узнали друг друга. Фергюс, постарев, превратился в серую карикатуру на самого себя, и ему на глаза сползла матерчатая шапка. Марк был в незнакомом мундире, пыльный и окровавленный, и тоже изменился: юноша стал мужчиной.

Марк был выше, но весили они одинаково, и Фергюсом овладел страшный, неистовый, безумный гнев, который придавал ему сверхчеловеческую силу.

Он прижал Марка к перилам и наклонил его голову над открытым стволом шахты, но Марк не выпускал его руку с пистолетом, и оружие было направлено вверх, выше головы.

Фергюс громко всхлипнул, собирая всю свою жесткую силу, силу тела, закаленного тяжелым физическим трудом и объятого пламенем гнева, печали и отчаяния.

Марк чувствовал, как скользят его ноги; подбитые гвоздями каблуки скрипели на стальной ступеньке лестницы, тысяча футов разверстой пропасти гипнотически влекли его к себе.

Над ними снова закричала Хелен, и этот звук, словно иглой, пронзил мозг Фергюса, он вздрогнул, и его тело изогнулось в мощной спазме, которую Марк не мог и надеяться сдержать. Он перелетел через перила, но по-прежнему одной рукой сжимал запястье руки Фергюса с пистолетом, а другой обхватил его за плечи.

Они скользили в пустоте, сплетенные в ужасной пародии на объятие влюбленных, но, когда падение началось, Марк зацепился обеими ногами за перила, как акробат на трапеции, и рывком остановился, повиснув вниз головой над стволом шахты.

Сила собственного удара перенесла Фергюса через противника, он перевернулся в воздухе и вырвался от Марка, державшего его за плечи.

И так резко остановился, что рывок едва не выворотил руку Марка из плечевого сустава, но какой-то животный инстинкт помешал Марку разжать пальцы, державшие запястье Фергюса.

Они раскачивались над черной пропастью ствола: ноги Марка цеплялись за перила, а следующее звено цепи представлял висящий на его руке Фергюс.

Фергюс запрокинул голову, его шапка слетела, волосы соскользнули с лица. Он смотрел на Марка, а Марк от потрясения едва не разжал руку.

— Фергюс! — прохрипел он, но в глядевших на него безумных глазах не было узнавания. — Попробуй ухватиться! — просил Марк, раскачивая Фергюса, чтобы подвести его ближе к лестнице. — Хватайся за перила!

Он знал, что не сможет долго держать Фергюса: удар при падении вывернул и ослабил ему руку, кровь приливала к голове, он чувствовал, как разбухает его лицо, начинает ломить в висках, а черная голодная пасть ствола продолжала тянуть к себе; Марк пошарил второй рукой и ею тоже схватил Фергюса за запястье.

Фергюс повернулся, но, вместо того чтобы вцепиться в перила, свободной рукой перехватил пистолет.

— Нет! — закричал Марк. — Фергюс, это я! Это я, Марк!

Но Фергюс ушел за грань безумия. В левой руке он держал пистолет и силился нажать спусковой крючок.

— Убить их! — бормотал он. — Убить всех штрейкбрехеров!

Он поднял пистолет, чтобы выстрелить в противника, и при этом медленно поворачивался, зависнув над пропастью на руке Марка.

— Нет, Фергюс! — закричал Марк. Ствол пистолета нацелился ему в лицо. На таком расстоянии пуля снесет половину головы; Марк видел, как Фергюс нажимает на спусковой крючок; костяшка его пальца побелела от напряжения.

Он разжал руки, выпуская запястье Фергюса из пальцев.

Фергюс, вращаясь, быстро полетел вниз. Револьвер так и не выстрелил, а Фергюс отчаянно закричал.

По-прежнему вися вниз головой, Марк смотрел на Фергюса; руки и ноги у того вращались, как спицы в колесе, он быстро уменьшался в размерах, и отчаянный крик звучал все тише; наконец темная точка, пылинка, неожиданно исчезла во мраке, заглох и крик.

Марк висел в наступившей темноте, как летучая мышь; смаргивая пот, он много секунд не мог собраться с силами, чтобы пошевелиться. Его привел в себя продолжительный болезненный стон с платформы наверху.

Заставляя тело повиноваться, Марк ухватился руками за перила и подтянулся. Наконец он смог перевалиться на лестницу и встать на подгибающиеся ноги.

Хелен, оставляя темный влажный след, подползла к краю платформы. Ее защитного цвета брюки промокли от крови, которая все лилась и образовала расползающуюся лужу вокруг того места, где она сидела.

В позе крайней усталости она легла рядом с треножником «виккерса» и закрыла глаза.

— Хелен, — позвал Марк, и она открыла глаза.

— Марк, — прошептала она, но без удивления.

Она будто ждала его. Лицо Хелен было смертельно бледным, губы словно окружены инеем, кожа блестела, как лед.

— Почему ты меня бросил? — спросила она.

Марк неуверенно приблизился. Нагнулся к ней, взглянул на нижнюю часть тела и почувствовал, как рвота подступает к горлу.

— Я тебя правда любила, — голос ее был очень тихим, дыхание легким, как ветер в пустыне на рассвете, — а ты ушел.

Он протянул руку, чтобы развести ей ноги и посмотреть рану, но не смог заставить себя.

— Ты больше не уйдешь, Марк? — спросила она едва слышно. — Я знала, что ты ко мне вернешься.

— Не уйду, — пообещал он, не узнавая свой голос, и на ее ледяных губах появилась улыбка.

— Обними меня, Марк, пожалуйста. Я не хочу умирать одна.

Он неловко положил руку ей на плечи, и голова Хелен качнулась к нему.

— Ты меня когда-нибудь любил, Марк, ну хоть немного?

— Да, любил, — ответил он. Ложь легко слетела с языка.

Неожиданно между ее бедер с журчанием хлынула более светлая кровь. Это лопнула поврежденная артерия.

Хелен вздрогнула, ее глаза широко распахнулись, потом тело обмякло, и голова упала.

Эти открытые глаза были темны, как ночное небо. Марк увидел, как ее лицо изменилось. Казалось, оно растаяло, точно белый свечной воск, который слишком близко поднесли к огню, оно текло, дрожало, изменялось; теперь это было лицо мраморного ангела, гладкое, белое и удивительно прекрасное — лицо мертвого мальчика из далекой страны, и ткань сознания Марка начала рваться.

Он закричал, но из его горла не вырывалось ни звука; крик звучал глубоко в душе; лицо было абсолютно бесстрастным, глаза сухими.

Так его и нашли час спустя. Когда первый солдат осторожно поднялся на верх стальной башни, Марк неподвижно сидел, держа в объятиях мертвую женщину.

* * *

— Ну вот, — сказал Шон Кортни, — повесили Таффи Лонга!

Он гневно сложил газету и бросил на пол павильона рядом со стулом.

В темной блестящей листве дерева локвы над ним маленькие птицы острыми клювами высасывали нектар из цветов, и их крылья трепетали, как у мотылька возле свечи.

Все сидящие за завтраком молчали. Все знали, как воевал Шон за помилование забастовщиков, приговоренных к смертной казни. Он использовал все свое влияние и власть, но это не помогло: мстительные хотели полной мерой расплатиться за ужасы революции. Теперь Шон, опустив голову на грудь, мрачно сидел во главе стола и смотрел на долину Ледибурга.

Его рука все еще висела на льняной перевязи; рана не затянулась, пулевое отверстие оставалось открытым. Это тревожило врачей, но Шон сказал:

— Леопард и пуля, шрапнель и нож — все это я уже проходил. Не тяните из меня жилы. Старая плоть зарастает медленно, но верно.

Руфь Кортни, наблюдавшую сейчас за ним, телесные раны не тревожили. Ее заботили раны души.

Мужчины ее дома вернулись глубоко изъязвленными виной и печалью. Она не знала точно, что произошло в эти мрачные дни, потому что ей об этом не рассказывали, но и здесь, в Лайон-Копе, чувствовался пережитый ужас, даже в такие яркие мягкие дни, на этих прекрасных холмах, куда она привезла их отдыхать и залечивать раны.

Это особое место, средоточие их жизни и ее главная крепость; сюда Шон Кортни привез ее невестой. У них есть другие большие дома, но только здесь они дома, и теперь, после всех треволнений, она привезла Шона сюда. Но вина и ужас приехали вместе с ними.

— Безумие, — бормотал Шон. — Проклятое безумие. Не понимаю, как они этого не видят.

Он покачал головой и некоторое время молчал. Потом вздохнул.

— Сейчас мы вешаем их и даем им вечную жизнь. До конца наших дней они будут преследовать нас.

— Ты старался, дорогой, — негромко сказала Руфь.

— Стараться мало, — проворчал Шон. — В конечном счете важен только итог.

— Но, папа, ведь они убили сотни людей, — вмешалась Буря, раскрасневшись и качая головой. — Они даже пытались убить тебя!

Марк с начала завтрака молчал, но теперь поднял голову и через стол посмотрел на Бурю. И она, увидев его лицо, сдержала другие слова, рвавшиеся с уст.

Он очень изменился после возвращения. Как будто постарел на сто лет. И хотя на лице не появились морщины, Марк словно стряхнул молодость и взвалил на себя все бремя знания и земного опыта.

Когда он смотрел на нее так, Буря чувствовала себя ребенком. Это ей не нравилось. Хотелось пробить броню отчужденности, которая теперь окружала его.

— Они самые обычные убийцы, — сказала она, адресуя свои слова не отцу.

— Мы все убийцы, — негромко ответил Марк; хотя его лицо оставалось отчужденным, нож громко звякнул о тарелку. — Прошу меня простить, миссис Кортни, — повернулся он к Руфи, и та сразу нахмурилась.

— Марк, но вы не притронулись к еде.

— Я еду в деревню.

— Вы и не ужинали вчера.

— Хочу отправить почту с дневным поездом.

Он сложил салфетку, быстро встал и пошел по лужайке. Руфь, беспомощно пожав плечами, глядела вслед высокой грациозной фигуре, потом повернулась к Шону.

— Он взведен, как часовая пружина, готовая лопнуть, — сказала она. — Что с ним случилось, Шон?

Шон покачал головой.

— Этого никто не знает, — ответил он. — Такое часто бывало в траншеях. Как будто человек долго выдерживает напряжение, а потом что-то в нем ломается. Мы это называли контузией, потому что не могли подобрать слово получше, но это не совсем контузия. — Он помолчал. — Я тебе не рассказывал о Марке, почему я его выбрал и как мы с ним впервые встретились.

И он заговорил. Сидя в прохладной зеленой тени локвы, он рассказывал о грязи, и страхе, и ужасах Франции.

— Это не просто отдельный случай, не неделя и не месяц, это тянется столько, что начинает казаться бесконечным. Но с теми, кто наделен особым талантом, все гораздо хуже. Нам, генералам, приходилось безжалостно использовать таких людей. Марк был одним из них. — И он рассказал, как использовали Марка, словно охотничью собаку, а две женщины, связанные с жизнью молодого человека, который теперь так много для них значил, внимательно слушали. — Человек обрастает страхами и ужасом, как корабль ракушками. Они ниже ватерлинии, их нельзя увидеть, но они там. Марк нес на себе эту тяжесть, и в Фордсбурге случилось что-то такое, что едва не сломало его. Теперь он на самом краю.

— Что мы можем для него сделать? — негромко спросила Руфь, глядя в лицо мужу, счастливая оттого, что у него наконец есть сын: она давно поняла, что Шон видит в Марке сына. Она достаточно любила мужа, чтобы не негодовать, что этот сын рожден не ею, что она не сумела дать Шону то, чего он так сильно хотел; она радовалась за него и разделяла его радость.

Шон покачал головой.

— Не знаю.

А Буря гневно зашипела. Оба посмотрели на нее. Шон почувствовал тепло в груди: он по-прежнему удивлялся тому, что такое прекрасное существо может быть его частью.

С виду она очень нежная и хрупкая, однако он знал, что дочь прочна, как плетеный шнур. Он также знал, что хотя выглядит она невинно, как только что распустившийся цветок, но умеет ужалить, как змея; она ослепляет яркостью и красотой, но под ними скрываются бездны, которые порой удивляли и пугали его; когда ее настроение резко менялось, когда она неожиданно впадала в ярость, Шона это зачаровывало.

Теперь он нахмурился, чтобы скрыть свои чувства.

— Да, мисси, в чем дело? — ворчливо спросил он.

— Он уходит, — сказала она, и Шон посмотрел на нее, откинувшись в кресле.

— О ком ты говоришь? — спросил он.

— О Марке. Он уходит.

— Откуда ты знаешь?

Что-то глубоко внутри Шона сжалось при мысли о потере еще одного сына.

— Знаю. Просто знаю, — сказала она, и настала ее очередь встать, вскочить, гибко и стремительно, как газель, поднятая тревогой из травы, где лежала. Буря остановилась перед отцом.

— Ты ведь не думал, что он вечно будет твоей комнатной собачкой? — презрительно спросила она. В другое время это вызвало бы яростный гнев генерала. Теперь он только молча посмотрел на дочь.

А та исчезла, пересекла лужайки в солнечном свете, который позолотил ее темные волосы и проник сквозь тонкое платье, обозначив темным силуэтом стройное тело, окружив ее сверкающим ореолом, отчего она стала похожа на неземное видение.

* * *

— Неужели ты не понимаешь, что лучше немного поплакать сейчас, чем потом плакать всю жизнь? — мягко спросил Марк, стараясь не показывать, как глубоко его тронули ее слезы.

— Разве ты не вернешься?

Марион Литтлджон не из тех женщин, что умеют красиво плакать. Ее круглое лицо словно растеклось и утратило форму, точно комок глины, глаза опухли и покраснели.

— Марион, я не знаю даже, куда иду. Откуда мне знать, вернусь ли я?

— Не понимаю, Марк. Я правда не понимаю. — Она сжала в руке мокрый платок и всхлипнула. — Мы были так счастливы. Я делала все, чтобы ты был счастлив, даже это.

— Дело не в тебе, — торопливо заверил Марк. Ему не хотелось, чтобы она напоминала о том, что всегда называла «это». Как будто передала ему бесценное сокровище, которое следовало вернуть с огромными процентами.

— Разве я не делала тебя счастливым, Марк? Я так старалась.

— Марион, я все время пытаюсь тебе сказать. Ты красивая девушка, ты добра и хороша, ты лучший человек, какого я знал.

— Тогда почему ты не хочешь на мне жениться?

Голос ее зазвучал визгливо, и Марк в тревоге посмотрел по сторонам. Он знал, что ее сестра и муж сестры сейчас напрягают слух, пытаясь разобрать, о чем они говорят.

— Я просто вообще не хочу жениться.

Она глухо застонала, потом громко высморкалась в промокший платок. Марк достал из кармана свой платок, и она благодарно взяла его.

— Я вообще не хочу жениться. Пока не хочу, — повторил он.

— Пока не хочешь, — подхватила она. — Но когда-нибудь?

— Когда-нибудь, — согласился он. — Когда пойму, чего хочу от своей жизни и как этого добиться.

— Я буду ждать. — Она пыталась улыбнуться — храбро, сквозь слезы. — Я буду ждать тебя, Марк.

— Нет! — Марка охватила тревога. Ему потребовалось все мужество, чтобы поговорить с ней, а теперь кажется, что он ничего не добился. — Бог знает, надолго ли это затянется, Марион. Ты встретишь десятки других мужчин — ты, такая добрая и любящая.

— Я буду ждать тебя, — твердо повторила она, и ее лицо приняло обычное приятное выражение, уныло поникшие плечи расправились.

— Пожалуйста, Марион. Ты заслуживаешь лучшего, — пытался разубедить ее Марк, с отчаянием чувствуя, что все его усилия напрасны.

Но она в последний раз всхлипнула и проглотила остатки горя, как каменный ком. Потом улыбнулась, смаргивая последние слезы.

— Неважно. Я очень терпеливая. Вот увидишь, — довольная, проговорила она.

— Ты не понимаешь.

Марк в бессильной досаде пожал плечами.

— Я все понимаю, Марк.

Она снова улыбнулась, но это была улыбка матери, обращенная к упрямому ребенку.

— Когда ты созреешь, ты вернешься ко мне. — Она встала и поправила платье. — А теперь пойдем, нас давно ждут.

* * *

Буря выбрала место очень старательно. Ей хотелось передать игру вечернего освещения и движение облаков над откосом, но хотелось видеть и ущелье, потому что падающая белая пена станет центром ее картины.

Еще ей хотелось видеть крыши Ледибурга, но так, чтобы ее саму не увидел случайный наблюдатель.

Она установила мольберт на краю небольшого углубления на самой восточной границе Лайон-Копа; и мольберт и она сама располагались с художественным подходом к самым незначительным деталям. Но когда Буря остановилась на краю углубления, удерживая на сгибе одной руки палитру, а в другой кисть, подняла подбородок и посмотрела на просторы земли, и леса, и небес, на то, как меняется освещение, на золотистую голубизну неба, — все это захватило ее.

Поза ее потеряла театральность, Буря взялась за работу: часто наклоняла голову к палитре, чтобы оценить качество смеси, в медленном ритуале переходила к холсту, как храмовая служительница, приносящая жертву, и была так поглощена своим занятием, что когда услышала слабый шум мотоцикла Марка, этот звук не проник в кокон сосредоточенности, которым она окружила себя.

Хотя первоначально она пришла сюда именно для того, чтобы подстеречь Марка, он чуть не проехал мимо, прежде чем она осознала его присутствие и остановилась, держа кисть высоко в одной руке, освещенная золотым предзакатным солнцем — картина гораздо более поразительная, чем та, которую она создавала.

В пятистах футах ниже того места, где она стояла, змеей вилась пыльная полоса дороги, делая первый поворот в серпантине, ведущем на откос, и когда Марк оказался на повороте, он, разумеется, увидел маленькую изящную фигуру на склоне.

Над откосом висели облака, но солнце находило в них прорехи, и один из таких лучей упал на Бурю. Буря стояла совершенно неподвижно, глядя вниз, на Марка, никак не показывая, что увидела или узнала его.

Он остановил большую машину на краю дороги и сел боком, сдвинув очки на лоб.

Буря по-прежнему не шевелилась. Они смотрели друг на друга.

Наконец Марк сделал такое движение, будто собирался снова завести мотор, и Бурю охватило отчаяние, которое, впрочем, не отразилось ни на ее лице, ни в движениях тела.

Она напрягла волю, сознательно стараясь мысленно связаться с Марком, и он остановился и снова посмотрел на нее. «Иди сюда», заставляла она, и нетерпеливым, почти вызывающим жестом он снял очки с головы и перчатки с рук — и Буря тут же невозмутимо обратилась к картине, на ее слегка приоткрытых губах играла легкая улыбка. Она не смотрела, как он поднимается по желтой траве высотой по колено.

Она услышала позади его дыхание и почувствовала его запах. У него был особый запах, который она научилась узнавать — как у щенка-сосунка или у кожаной мебели, на которую только что навели глянец. Ей стало жарко от этого запаха и чуть перехватило дыхание.

— Как красиво, — сказал он, и его голос был подобен легкому прикосновению пальцев к ее шее. Она почувствовала, как волоски на шее встают дыбом, поток крови прихлынул к бедрам и к соскам; соски превратились в маленькие твердые камешки. Они заныли, но это была не боль, а что-то гораздо более сильное. Ей захотелось, чтобы он притронулся к ним, и при этой мысли она почувствовала, как задрожали ноги и напряглись мышцы между ног.

— На самом деле прекрасно, — снова сказал он, теперь так близко, что она почувствовала, как его дыхание колеблет волосы у нее на шее, и новая волна дрожи пробежала по ее спине; на этот раз словно коготь разрывал ей плоть, и она сжала ягодицы, чтобы подавить это ощущение, как будто сидела верхом на непокорной лошади.

Посмотрела на картину и поняла, что он прав.

Прекрасна, хотя и не закончена. Буря всю ее видела мысленно, и картина была правильна и прекрасна, но сейчас Буре нужны были только прикосновения его рук.

Картина словно обострила ее чувства, раскрыла какую-то запретную дверь, и теперь его прикосновения хотелось до физической боли.

Она обернулась — Марк стоял совсем рядом и был такой высокий, что у нее снова перехватило дыхание. Она посмотрела ему в лицо. «Дотронься до меня», — мысленно приказывала она, но его руки висели вдоль тела, и она не могла понять выражения его глаз.

Она не вытерпела и медленно, сладострастно шевельнула бедрами. Что-то горело и таяло внизу ее живота.

«Коснись меня», — молча пыталась она заставить Марка выполнить ее желание. «Прикоснись к тому месту, где так жжет». Но он не услышал ее, не отзывался на ее безмолвные просьбы, и Буря вдруг рассердилась.

Ей хотелось наброситься на него, ударить по серьезному красивому лицу, она мысленно представила себе, как срывает с него рубашку и вонзает ногти в гладкие мышцы груди. Она посмотрела на расстегнутый и распахнутый ворот, на выбивающиеся черные волосы: кожа маслянисто блестела, солнце делало ее теплой и золотисто-коричневой.

Гнев ее разгорался и нашел себе точку приложения. Марк разбудил в ней поток переживаний и чувств, которых она не понимала и не контролировала, вызвал головокружительные волны физического возбуждения, и ей хотелось наказать его за это, заставить страдать, чтобы желания мучили его так же, как ее; ей одновременно хотелось и снести эту великолепную гордую голову, и прижать ее к груди, как мать прижимает ребенка, хотелось ласкать его и любить, но и рвать на части, причинять боль. Она была в смятении, у нее кружилась голова, она испытывала смущение и гнев, но сильнее всего было физическое возбуждение, которое делало ее легкой, как птица, и быстрой, и полной жизни.

— Я думала, ты прыгаешь на своей толстой шлюшке, — почти крикнула Буря.

В его глазах отразились боль и потрясение, ей это понравилось, она почувствовала торжество, но и боль раскаяния; захотелось упасть к его ногам и просить прощения или впиться в него ногтями и оставить кровавые полосы на загорелом любимом лице.

— Было бы дивом, если бы провидение, давшее тебе красоту и талант, сделало бы тебя хорошим человеком, — негромко, почти печально сказал он. — А не злобным испорченным отродьем.

Она ахнула. Оскорбление дало ей право вконец потерять контроль над собой.

Она отпустила поводья и вволю использовала кнут и шпоры.

— Свинья!

И набросилась на Марка с намерением вцепиться в глаза, зная, что он для нее слишком силен и проворен, но заставляя его обороняться, заставляя схватить ее, а когда он схватил ее обеими руками, ударила его всем телом, заставив отступить на шаг, и увидела на его лице удивление. Он не ожидал от нее такого.

Буря набросилась на него. Ее тело было закалено физическими упражнениями на корте и в седле, она лишила Марка равновесия, и когда он перенес свой вес с одной ноги на другую, зацепила его ногу своей и бросила всю тяжесть своего тела в противоположном направлении.

Они упали, покатились вниз по траве, и Марк выпустил ее руки, пытаясь остановить падение и смягчить для нее удар. Буря мгновенно вцепилась в него обеими руками и вонзила ногти в шею. Он неопределенно хмыкнул, и она увидела в его глазах первые проблески гнева. Это обрадовало ее, и, когда Марк снова перехватил ее запястья, она повернулась и укусила его за жесткое предплечье. Достаточно сильно, чтобы порвать кожу и оставить двойной полумесяц, след своих маленьких зубов.

Он ахнул, злясь все сильнее, перевернул ее, придавил всем телом, удерживая ее руки. Буря изогнулась под ним, ее платье задралось до пояса, одной ногой она ударила Марка в пах — недостаточно сильно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы он осознал свое физическое возбуждение.

Когда он понял, что происходит, его хватка ослабла и он отчаянно попытался отъединиться от Бури, но она одной рукой обхватила его за шею и прижалась к его щеке своей, шелковистой и теплой.

Его руки без приказа сознания прошлись по глубокой бороздке посреди ее изогнутой спины, по твердым позвонкам до круглых бугорков ягодиц; сквозь стеклянную скользкость шелкового белья он чувствовал ее тело.

Дыхание Марка вырывалось с хрипом, словно по наждаку. Буря повернула голову и прижалась ртом к его рту, изогнувшись всем телом и подняв его нижнюю часть, так что шелковое белье осталось у Марка в руках.

Ее тело восковой раздвоенной вилкой поднималось из яркой юбки, как стебель удивительной экзотической орхидеи; его плавное совершенство нарушало лишь единственное углубление в центре живота, а под ним взрыв поразительно темных волос, глубокий клин, который менял форму, когда она расслаблялась медленными сладострастными движениями.

— О Марк! — выдохнула она. — О Марк, это невыносимо!

Гнев ее испарился, она стала мягкой, она задыхалась, медленно оплетая его, теплая, мягкая, любящая, но звук ее голоса неожиданно вернул его к реальности. Он понял, что предает доверие Шона Кортни, пользуется своим привилегированным положением, и отодвинулся, пораженный собственным предательством.

— Я сошел с ума, — с ужасом сказал он и попытался откатиться от нее. Буря откликнулась мгновенно, точно львица, у которой что-то отбирают, обнаружив невероятную способность за долю секунды переходить от мурлычущей мягкости к опасной ярости.

Открытой ладонью она ударила Марка по лицу, так что у него перед глазами закрутились огненные круги, и закричала:

— Да что ты за мужчина?

Она попыталась снова ударить его, но он был начеку и придавил ее грудью к траве.

— Ты ничтожество и всегда будешь ничтожеством, потому что у тебя нет ни сил, ни мужества на большее! — кричала она, и эти слова были в тысячу раз хуже удара. Он тоже рассердился и крикнул в ответ:

— Черт тебя побери! Как ты смеешь так говорить!

— Я-то смею, а ты нет! — Но она перестала орать, когда поняла, что происходит, и сказала совсем другим голосом: — Иди.

Изогнувшись всем телом, она прижала его к себе, обхватила и проговорила низким, хриплым торжествующим голосом: — О, Марк, дорогой Марк!

* * *

Шон Кортни сидел на лошади, чуть сутулясь: удобная, привычная посадка африканского всадника. Длинные ноги в стременах он вытянул вперед, сам отодвинулся назад, хлыст свисал с левой руки, а повод лежал на луке седла.

Его хорошо обученный гунтер терпеливо стоял в тени дерева, распределив тяжесть на три ноги, а четвертую поджав для отдыха; вытянув шею, он тянулся к сладкой свежей траве, которой поросли верхние склоны откоса; зубы лошади скрипели, когда она набирала полный рот.

Шон смотрел на расстилающиеся внизу леса и травянистые равнины, понимая, насколько все изменилось с тех пор, как он озорным босоногим мальчишкой бегал здесь с охотничьими собаками и метательными дубинками.

В четырех или пяти милях отсюда, почти под самой защитной стеной откоса, расположен Тенис-крааль, где на старой медной кровати он появился на свет — он и его брат-близнец Гарри; они родились утром жаркого летнего дня, и эти двойные роды убили его мать, которой он никогда не знал. Гаррик по-прежнему живет здесь; он наконец обрел горделивый покой среди своих книг и рукописей. Шон сочувственно и ласково улыбнулся, все еще ощущая старую вину: кем бы мог стать его брат, если бы он, Шон, неосторожным выстрелом не лишил его ноги?

Он отогнал эту мысль и повернулся, оглядывая собственные владения.

Тысячи и тысячи акров, которые он засадил; они легли в основу его состояния. Отсюда ему были видны лесопильные фабрики и дровяные склады вдоль железной дороги до самого города, и Шон в который раз почувствовал приятное тепло: жизнь прожита не зря, он многого достиг и достойно вознагражден. Шон улыбнулся, закурил длинную черную сигару, чиркнув спичкой по сапогу, и удобнее расположился на лошади.

Он еще немного насладился редкими мгновениями довольства собой, как будто оттягивал неизбежные размышления о многочисленных сложных проблемах.

Потом его взгляд прошелся по крышам Ледибурга и остановился на новом нескладном строении из стали и оцинкованного железа, в сравнении с которым другие здания долины, даже массивный четырехэтажный прямоугольник Ледибургского фермерского банка, казались карликами.

Сахарный завод походил на какого-то языческого идола, уродливого и коварного; он высился на краю новых сахарных плантаций, которые уходили вдаль, за границы видимости, покрывали пологие холмы волнующейся зеленью, которая на ветру напоминала океанскую зыбь; все это растет, чтобы кормить вечно голодное сооружение.

На лице Шона, на переносице, между глазами, появились морщины. Если он считает свою землю тысячами акров, человек, который когда-то был его сыном, считает ее десятками тысяч.

Лошадь почувствовала перемену его настроения и, кивая головой и переступая с ноги на ногу, подобралась, готовая к бегу.

— Спокойней, мальчик, — проворчал Шон, положив руку коню на плечо.

Он ждал этого человека, явившись на встречу раньше времени. Ему хотелось прийти первым, раньше, чем тот, другой. Старая уловка — заставить человека почувствовать, что он нарушил уговор; сам же он, ожидая, мог упорядочить мысли и изучить приближающегося противника.

Время и место встречи он выбрал после тщательного обдумывания. Ему невыносима была мысль, что Дирк Кортни проедет по его земле и снова войдет в его дом. Аура зла, окружающая этого человека, была заразительна, и Шон не хотел, чтобы это зло коснулось внутреннего святилища его жизни, каким для него стала ферма Лайон-Коп. Он вообще не хотел, чтобы Дирк ступал по его земле, и поэтому выбрал единственное место, где их владения непосредственно граничили. И только в этом месте на границе Шон натянул колючую проволоку.

Скотовод, наездник, он всегда питал отвращение к колючей проволоке и тем не менее разместил ее между своей землей и землей Дирка Кортни. Когда Дирк написал ему, прося о встрече, он выбрал такое место, где между ними будет проволока.

Конец дня он также выбрал намеренно. Солнце, садясь за его спиной, станет светить в глаза Дирку, когда тот будет подниматься на откос.

Шон достал из жилетного кармана часы и увидел: без одной минуты четыре — до назначенного срока оставалась минута. Он посмотрел вниз, на долину, и нахмурился. Склон под ним пуст, а ведь дорога видна до самого города. Полчаса назад по ней пропылил мотоцикл Марка, и с тех пор дорога пуста.

Шон посмотрел за город, на белые стены большого дома, который построил Дирк Кортни, когда вернулся в долину. Грейт-Лонгвуд — претенциозное название для претенциозного здания.

Шону дом не нравился. Ему казалось, что даже днем это здание окружает та самая аура зла, становится почти осязаемой. До него доходили россказни, которые злорадно повторяли сплетники, о том, что там творится под покровом ночи.

Он верил в эти рассказы; вернее, глубинным чутьем, которое прежде было любовью, понимал человека, когда-то бывшего его сыном.

Он снова посмотрел на часы и нахмурился. Ровно четыре. Шон потряс часы и поднес к уху. Они шли нормально, и он снова спрятал их в карман и взял в руки повод. Дирк не придет, и Шон ощутил трусливое облегчение, потому что каждая встреча с Дирком Кортни его утомляла и огорчала.

— Добрый вечер, папа.

От неожиданности Шон сдавил лошадь коленями и дернул узду.

Жеребец подпрыгнул и повернул, прядая ушами.

Дирк уверенно сидел на золотисто-гнедом. Он спустился из ближайшего леса, ведя лошадь в поводу и неслышно ступая по толстому матрацу упавших листьев.

— Ты опоздал, — проворчал Шон. — Я уже собрался уходить.

Дирк, должно быть, прошел по кругу, поднялся на откос ниже водопадов, чтобы обойти ограду, проехал плантациями и явился на встречу с противоположной стороны. Вероятно, он не менее получаса сидел в лесу на лошади и смотрел на отца.

— О чем ты хотел со мной поговорить?

Никогда нельзя недооценивать этого человека. В прошлом Шон много раз допускал эту ошибку, и всегда это дорого ему стоило.

— Думаю, ты знаешь, — улыбнулся в ответ Дирк; Шону он напоминал красивого и смертельно опасного хищника. Он сидел в седле с небрежной грацией, но полностью контролировал лошадь; на нем был охотничий костюм из прочной ткани, которую не прорвать шипом, на шее желтый шелковый платок; длинные сильные ноги затянуты в глянцевую кожу шоколадного цвета.

— Напомни, — предложил Шон, внутренне готовясь противостоять гипнотическому очарованию этого человека, которое тот включает, когда хочет.

— Послушай. Я знаю, что ты был занят тем, что загонял потные немытые орды туда, где им и место. Я с гордостью читал о твоих усилиях, отец. Бойня в Фордсбурге почти так же страшна, как та, что ты устроил в 1906 году, подавляя восстание Бомбаты. Великолепная работа!

— Хватит об этом.

Шон снова возненавидел себя. Дирк Кортни мастак находить чужие слабости и безжалостно их эксплуатировать. Когда он так говорил о том, на что вынужден был пойти Шон, исполняя свой долг, Шона охватывал еще более жгучий стыд.

— Конечно, было совершенно необходимо возобновить деятельность шахт. Ведь большую часть своей древесины ты продаешь золотым шахтам. У меня где-то есть точные данные. — Дирк рассмеялся. Зубы у него были превосходные и белые, голова большая, красивая, и солнце освещало его сзади, играя в кудрях, делая его еще более театрально великолепным. — Ты молодец, папочка. Никогда не упустишь хорошей возможности. Нельзя, чтобы банды ополоумевших красных мешали нашему бизнесу. Даже я в конечном счете завишу от золотых шахт.

Шон не мог заставить себя ответить, его душил гнев. Он чувствовал себя замаранным и пристыженным.

— Это одно из многого, за что я в долгу перед тобой, — продолжал Дирк, небрежно поглядывая на отца с убийственно вежливой улыбкой. — Я твой наследник, я унаследовал от тебя способность распознать возможность и использовать ее. Помнишь, как ты учил меня ловить змею, прижать к земле и взять большим и указательным пальцами за шею?

Шон вдруг отчетливо вспомнил, как это было.

Бесстрашие ребенка пугало его даже тогда.

— Вижу, помнишь. — Дирк перестал улыбаться, и вместе с улыбкой исчезла вся легкость манер. — Столько мелочей, столько происшествий. Помнишь, как мы заблудились ночью — львы спугнули наших лошадей, и они убежали?

Шон вспомнил и этот случай. Они охотились в лесу мопани, и ребенок впервые оказался ночью за пределами безопасного лагеря и кольца фургонов. Небольшое приключение превратилось в кошмар; одну лошадь львы убили, остальные убежали, и им пришлось идти пятьдесят миль по сухому песчаному вельду и густому бушу.

— Ты научил меня отыскивать воду. Лужа в дупле дерева… я до сих пор чувствую вонь этой воды. Ты показал мне колодцы бушменов в пустыне: они высасывают воду через соломинку.

Все возвращалось, хотя Шон старался отогнать эти картины. На третий день они ошиблись и ушли в сторону, приняв одно сухое каменистое русло за другое и удаляясь в пустыню, навстречу неминуемой гибели.

— Я помню, как ты сделал из своего патронташа перевязь и нес меня на боку.

Когда ребенок ослабел, Шон нес его милю за милей, день за днем по сухому коварному песку. Когда наконец силы оставили и его, он нагнулся над ребенком, защищая его своим телом от солнца, собирал разбухшим языком последние капли слюны, вводил ее в потрескавшийся и почерневший рот Дирка и сохранял ему жизнь ровно столько, сколько нужно было.

— Когда наконец пришел Мбежане, ты заплакал.

Убежавшая лошадь вернулась в лагерь, на боку у нее были следы львиных когтей. Старый зулус, сам больной малярией, оседлал серую лошадь и повел в поводу другую, вьючную. Он прошел по следу до лагеря, на который напали львы, потом взял след мужчины и ребенка и четыре дня шел за ними.

Когда он их нашел, они лежали на песке под солнцем, прижавшись друг к другу, и ждали смерти.

— Тогда единственный раз в жизни я видел, как ты плачешь, — негромко сказал Дирк. — Но думал ли ты, как часто заставлял плакать меня?

Шон не хотел больше слушать. Не хотел, чтобы ему напоминали о красивом, упрямом, необузданном и любимом ребенке, которому он был и отцом, и матерью, но коварный голос Дирка продолжал держать его в паутине памяти, из которой он не мог вырваться.

— Ты знал, как я восхищался тобой? Ты был основой моей жизни, я повторял каждое твое движение, старался стать тобой.

Шон покачал головой, пытаясь отказаться, опровергнуть.

— Да, я пытался стать тобой. Наверно, мне это удалось.

— Нет. — Голос Шона звучал сдавленно и хрипло.

— Может, поэтому ты и отверг меня, — продолжал Дирк. — Ты видел во мне свое отражение и не сумел заставить себя принять это. Поэтому ты прогнал меня и заставил плакать.

Боже, нет, это не так. Все было совсем не так.

Дирк развернул лошадь, так что ногой коснулся Шона.

— Отец, мы с тобой одна личность, мы одно целое. Почему ты не признаешь, что я — это ты, ведь я порожден тобой, ты меня учил, ты меня сформировал?

— Дирк, — начал Шон, но не нашел слов. Все его существо до самых корней было потрясено.

— Неужели ты не понимаешь — все, что я делал, я делал для тебя? Не только в детстве. И в юности, и в зрелости. Ты никогда не задумывался, почему я вернулся в Ледибург, когда мог бы отправиться куда угодно — в Лондон, Париж, Нью-Йорк, все было для меня открыто? Но я вернулся сюда. Почему, отец, почему же я это сделал?

Шон покачал головой, не в силах ответить; он смотрел на этого прекрасного незнакомца и чувствовал его жизненную силу и тревожащее властное воздействие.

— Я вернулся, потому что ты здесь.

Они долго молчали, глядя друг другу в глаза, с напряжением воли, в вихре чувств.

Шон чувствовал, как тает его решимость. Он медленно запутывался в сети, которую плел вокруг него Дирк. Он тронул лошадь, заставляя ее повернуться, разрывая физический контакт с Дирком, но Дирк безжалостно продолжал:

— В знак своей любви, любви, которая выдержала все твои обиды, все твое пренебрежение, все удары, которые ты мне наносил, в знак этой любви я пришел к тебе сейчас и протягиваю тебе руку. Стань снова моим отцом, позволь быть твоим сыном. Объединим наши состояния и создадим империю. Вот наша земля, зрелая, готовая к тому, чтобы мы ее взяли. — Дирк протянул ладонью вверх руку с вытянутыми пальцами. — Вот моя рука, отец, — уговаривал он. — Ничто не остановит нас. Вместе мы покорим весь мир, станем богами.

— Дирк. — Шон обрел голос, вырвавшись из колец, которыми оплетал его Дирк. — Я знал многих людей, и ни один из них не был законченным злодеем или ангелом. Все состоят из сочетания двух сил: добра и зла. А потом я узнал тебя. Ты единственный человек, состоящий только из зла, не смягченного ни малейшей каплей добра. Когда наконец я вынужден был признать это, я отвернулся от тебя.

— Отец.

— Не называй меня так. Ты мне не сын и никогда им не будешь.

— Но перед нами огромное богатство, одно из величайших в мире.

Шон покачал головой.

— Оно не для меня и не для тебя. Оно принадлежит народу, многим народам: зулусам, англичанам, африкандерам, но не мне и особенно не тебе.

— Когда мы встречались в последний раз, ты дал мне основания поверить… — начал возражать Дирк.

— Я не давал тебе никаких оснований, я ничего тебе не обещал.

— Я все рассказал тебе, раскрыл все свои планы.

— Да, — согласился Шон. — Я хотел это услышать, хотел узнать подробности, только не для того, чтобы помогать тебе, но чтобы встать на твоем пути. — Шон помолчал, подчеркивая значение сказанного, потом наклонился вперед, чтобы посмотреть Дирку в глаза. — Ты никогда не получишь землю за рекой Бубези. Клянусь, — он говорил негромко, но с такой силой, что каждое слово звенело, как соборный колокол.

Дирк отшатнулся, и краска отхлынула от его лица.

— Я отрекся от тебя, потому что ты зло. Я буду сражаться с тобой что есть силы, не на жизнь, а на смерть.

Лицо Дирка изменилось. Очертания рта и челюсть отвердели, в глазах появилось что-то волчье.

— Ты обманываешь себя, отец. Мы с тобой одно целое. И если я зло, то ты корень, источник и отец этого зла. Не трать на меня благородных слов и не становись в позу. Помни: я тебя знаю. Я знаю тебя так же хорошо, как себя. — Он снова засмеялся, но не прежним легким и веселым смехом. Это был жестокий пронзительный звук, и абрис его рта не смягчился. — Ты предпочел мне свою еврейскую шлюху и отродье, которое вложил в ее мягкий белый живот.

Шон взревел — басисто, гневно, и жеребец под ним встал на дыбы, высоко подняв корпус и перебирая передними ногами; кобыла в тревоге отскочила, и Дирк резко дернул поводья, осаживая ее.

— Ты говоришь, что будешь сражаться со мной не на жизнь, а на смерть! — крикнул Дирк отцу. — Может дойти и до этого. Предупреждаю. — Он успокоил свою лошадь и продолжал: — Никто не может стать на моем пути. Я уничтожу тебя, как уничтожил всех, кто пытался это сделать. Уничтожу тебя и твою еврейскую шлюху.

Шон взмахнул рукой, двигая запястьем как при игре в поло, и тонкий черный хлыст из гиппопотамовой кожи взвился, выписав крыло кидающегося в драку гуся. Шон целился в лицо, в злобно, по-волчьи оскаленную голову человека, который когда-то был его сыном.

Дирк поднял руку и перехватил удар; в долю секунды хлыст, словно мечом, рассек рукав его костюма, на дорогую ткань пролилась алая кровь; Дирк по широкой дуге отвел свою кобылу.

Он сжимал края раны, глядя на Шона, и лицо его было искажено страшной злобой.

— За это я тебя убью, — негромко сказал он, развернул лошадь и пустил ее галопом прямо на проволочную ограду.

Гнедая оттолкнулась от земли и вытянулась в прыжке, она отделилась от земли и приземлилась по ту сторону, не потеряв равновесия и скорости; это был великолепный образчик искусной выездки.

Шон пустил жеребца шагом, борясь с искушением тоже поскакать галопом; он спускался по крутой тропе, теперь почти незаметной, заросшей травой. Только человек, который хорошо ее знал и часто проезжал по ней раньше, понял бы, что это тропа.

От хижин крааля Мбежане не осталось ничего, кроме каменных опор — белых колец в траве. Согласно зулусскому обычаю, хижины после смерти вождя сожгли.

Стена крааля для скота осталась на месте, в этом сооружении по плечо высотой каждый камень был подобран и старательно уложен на место.

Шон спешился и привязал лошадь. Руки и него еще слегка дрожали, словно в горячке, и он чувствовал себя больным после пережитой бури эмоций.

Он отыскал сиденье — тот же почти плоский камень, словно бы продавленный ягодицами, — и закурил сигару.

Ароматный дым помог успокоить сердцебиение; руки перестали дрожать.

Шон посмотрел на пол крааля. В самом центре здесь похоронен зулусский вождь; он сидит лицом к восходящему солнцу, на голове у него по-прежнему венок индуны, завернутый в влажную шкуру только что убитого быка, — символ его богатства; котел для пищи, пивной котелок и табакерка рядом, так же как копья и щит, — все собрано в дорогу.

— Здравствуй, старый друг, — негромко сказал Шон. — Мы вырастили его, ты и я. Но он убил тебя. Я не знаю как и не могу этого доказать, но я знаю, что он убил тебя и теперь поклялся убить меня.

И голос его дрогнул.

* * *

— Что ж, — улыбнулся Шон Кортни, — если ты заранее договариваешься со мной о беседе, дело, должно быть, очень серьезное.

Своими весело улыбающимися глазами он проницательным оценивающим взглядом смотрел на Марка. «Конечно, Буря права. Парень собирается с силами, чтобы уйти. Уйти куда-нибудь одному, возможно, как раненое животное или как львенок, оставляющий прайд, чтобы стать взрослым. Что это, — думал Шон, — и какую сердечную боль вызывает?»

— Да, сэр, можно сказать и так, — согласился Марк, но не смог сразу посмотреть в глаза Шону. Обычно яркий и откровенный взгляд на этот раз в обход Шона устремился к книгам на полках, потом к окнам и залитым солнцем верхушкам деревьев на плантации в долине внизу. Марк разглядывал все это так, словно видел впервые.

— Что ж, тогда пойдем.

Шон отодвинул свой стул от стола, снял с носа очки в стальной оправе и показал ими на кресло у окна.

— Спасибо, сэр.

Пока Марк шел к креслу, Шон встал и направился к шкафу.

— Если это что-то важное, неплохо бы подкрепиться, как перед подъемом на вершину.

Он снова улыбнулся.

— Полдень еще не наступил, — заметил Марк. — Вы сами научили меня этому правилу.

— Человек, который устанавливает правила, может их менять, — ответил Шон, наливая в два больших бокала золотистый напиток и добавляя содовой из сифона. — Это правило я установил только что, — и он издал глухой довольный смешок, а потом продолжил: — Ну, мой мальчик, как бы там ни было, ты выбрал удачный день. — Он отдал один бокал Марку, а свой отнес к столу. — К тому же мне тоже нужно обсудить с тобой важное дело. — Сказав так, он сделал глоток, с явным удовольствием вытер губы, а потом, тыльной стороной ладони, и усы. — Поскольку я старше, справедливо ли будет, если мое дело обсудим первым?

— Конечно, сэр.

Марк с облегчением сделал глоток. Шон улыбался ему с нескрываемым удовлетворением.

Он разработал план, такой искусный и так точно соответствующий его нуждам, что сам отчасти благоговел перед божественным вдохновением, позволившим ему это. Он не хотел потерять этого молодого человека, однако понимал, что самый верный путь к такой потере — стараться удержать его.

— Когда мы были в Кейптауне, я дважды подолгу беседовал с премьер-министром, — начал он, — и с тех пор мы обменялись несколькими длинными письмами. Итогом стало решение генерала Сматса создать в составе моего министерства отдельное управление. Управление национальными парками. Конечно, потребуется провести законопроект через парламент, нам понадобятся деньги, но осмотр и оценку предполагаемых территорий я намерен начать немедленно, и мы используем эти сведения для дальнейшего развития нашего проекта…

Он говорил почти пятнадцать минут, зачитывал отрывки из писем премьер-министра и документов, рассказывал подробности обсуждений, детали плана, а Марк, забыв о бокале в руках, подался вперед в кресле и слушал, чувствуя, что решается его судьба, опасаясь вдохнуть, усваивая основы развертывавшегося перед ним грандиозного плана.

Шона увлекли собственные слова, он встал из-за стола и принялся расхаживать по желтому деревянному полу, жестикулируя, подчеркивая взмахами рук самое важное, потом вдруг резко остановился и повернулся к Марку.

— Ты произвел большое впечатление на генерала Сматса — той ночью в Бойсенсе и до того. — Он снова замолчал, а глубоко заинтересованный Марк не заметил хитрого выражения лица Шона. — И мне без труда удалось убедить его, что ты именно тот, кто нужен для этой работы.

— Какой работы? — нетерпеливо спросил Марк.

— Первая территория, на которой я сосредоточу усилия, — Ворота Чаки и долина реки Бубези. Кто-то должен отправиться туда и осмотреть ее, чтобы, обратившись к парламенту, мы знали, о чем говорим. Ты хорошо знаешь это место.

Марк вспомнил тишину и мир этого дикого уголка и почувствовал неутолимую жажду, как алкоголик.

— Конечно, когда законопроект пройдет через парламент, мне понадобится хранитель этой территории.

Марк снова медленно сел. Неожиданно его поиск окончился. Как большой корабль, наконец вышедший в плавание, он почувствовал, что лег на верный курс и ветер наполняет его паруса.

— Ну-с, а ты о чем хотел со мной поговорить? — заинтересованно спросил Шон.

— Ни о чем, — негромко ответил Марк. — Честное слово, ни о чем.

Лицо у него сияло, как у новообращенного в миг божественного откровения.

С самого детства Марк не знал счастья, подлинного счастья. Так человек, впервые узнавший о существовании крепких напитков, совершенно не подготовлен к их употреблению. Он впал в необычную эйфорию, переживая головокружительное возбуждение, которое вознесло его на такие высоты, о существовании которых он даже не подозревал.

* * *

Шон Кортни нанял нового секретаря, которому Марк должен был передать свои обязанности. Это был рано полысевший, не улыбающийся маленький человек в залоснившемся черным шерстяном пиджаке, старомодном целлулоидном воротничке. Он носил зеленый козырек над глазами и нарукавники, был всегда сосредоточен, молчалив и чрезвычайно деловит, и в Лайон-Копе никто и не думал называть его иначе, чем мистер Смотерс.

Марк должен был проработать еще месяц, чтобы познакомить мистера Смотерса с его новыми обязанностями; в то же время он должен был привести в порядок собственные дела и подготовиться к отъезду к Воротам Чаки.

Нечеловеческая деловитость и умение работать мистера Смотерса были таковы, что через неделю Марк почти полностью освободился от своих предыдущих обязанностей и получил время порадоваться своему новому счастью.

Только теперь, когда их передали ему, он понял, что тень высоких каменных столбов Ворот Чаки легла на всю его жизнь, они стали столпами его существования, и ему уже не терпелось оказаться там, в тишине и красоте этого места, создавая нечто вечное.

Теперь он понимал, что недавний водоворот чувств и поступков отвратил его от задачи, которую он себе наметил: найти могилу деда Андерса и разгадать тайну его гибели. Теперь все это вернулось, и жизнь Марка обрела смысл и цель.

Но это был лишь один из камней в фундаменте его счастья, на котором он мог возводить к головокружительным вершинам замок своей любви.

Подлинное волшебство выросло из невероятных мгновений в травянистом углублении на откосе над Ледибургом.

Его любовь, которую он нес тайно, как бремя, точно холодный и тяжелый камень, в одно колдовское мгновение расцвела, как брошенное в землю семя, и оказалась такой мощной, яркой, красивой и волнующей, что он не мог еще полностью осознать ее.

Они с Бурей так высоко ценили свою любовь, что старались, чтобы никто ни о чем не догадался. Они строили сложные планы, вступали в сговоры, готовили сложную сеть уловок и маскировки, чтобы защитить свое замечательное сокровище.

В присутствии третьих лиц они не разговаривали, даже не смотрели друг на друга, и необходимость сдерживаться так тяготила их, что, едва оказавшись наедине, они жадно набрасывались друг на друга.

Когда они были не одни, то все время и силы тратили на то, чтобы остаться наедине.

Они писали друг другу пламенные записки и передавали их под столом в присутствии Шона и Руфи; эти записки могли бы обжечь коснувшиеся их пальцы. Они разрабатывали коды и сигналы, находили укромные уголки и шли на страшный риск. Опасность делала пикантный букет любви и наслаждения еще более острым, и оба были ненасытны.

Вначале они отправлялись в тайные лесные уголки порознь и кружными путями, галопом проезжали последнюю милю и, явившись на место встречи, задыхающиеся и смеющиеся, обнимались еще сидя верхом на фыркающих и топающих лошадях. В первый раз они так вцепились друг в друга, что упали с седел на лесную постель из мертвой листвы и папоротников и отпустили лошадей. Пешее возвращение домой было долгим, особенно потому, что они цеплялись друг за друга, как пьяные, непрерывно хихикая. К счастью, лошади не добежали до конюшни, обнаружив поле люцерны, и их возвращение без всадников не встревожило конюхов. Тайна осталась нераскрытой, но после этого случая молодые люди стали тратить несколько секунд драгоценного времени на то, чтобы Марк стреножил лошадей.

Вскоре им стало мало одного краденого часа в сутки, и они стали встречаться в мастерской Бури. Марк карабкался на баньян и полз по его ветке, а Буря держала окно открытым и негромко вскрикивала от ужаса, когда его нога соскальзывала, или шепотом предупреждала, если проходил слуга, потом хлопала в ладоши и обнимала Марка за шею, когда он поднимался на подоконник.

В мастерской был всего один деревянный стул, пол жесткий и холодный, а опасность вторжения так велика, что даже они не могли ею пренебречь. Однако они были неустрашимы и изобретательны; почти сразу они обнаружили, что Марк достаточно силен, а Буря легка и что все возможно.

Однажды в жаркий полдень их любви Марк потерял равновесие и прислонил Бурю к одному из ее незаконченных шедевров. Потом она оперлась на деревянный стул, задрала юбки до пояса и выставила свой маленький, идеально круглый зад, а Марк тряпкой, смоченной в скипидаре, убирал мазки умбры и берлинской лазури. Буря так тряслась, сдерживая хохот, что необычайно осложняла Марку задачу.

К тому же она так покраснела, что даже ее зад стал восхитительно розовым, и впоследствии запах скипидара всегда возбуждал Марка.

В другой раз — страшный случай — в коридоре, ведущем к мастерской, послышались тяжелые шаги с безошибочным подволакиванием ноги. Они застыли с посеревшими лицами, неспособные вдохнуть, и слушали, как приближается Шон.

Властный стук в дверь поверг Бурю в панику. Она смотрела на Марка полными ужаса глазами.

Он немедленно взял дело в свои руки, понимая всю серьезность опасности. Шон Кортни, увидевший посягательство на свою любимую овечку, вполне способен был погубить и их обоих, и себя.

Стук повторился, нетерпеливый, требовательный; они спешно приводили в порядок одежду, Марк быстро шептал. Буря храбро ответила, хотя голос ее дрожал:

— Минутку, папа.

Марк схватил ее запачканный краской рабочий халат, надел на нее через голову, взял кисть, сунул ей в руку, обнял Бурю за плечи и мягко подтолкнул к двери.

Между стеной и холстами оставалось совсем немного места, но он забрался туда, скорчился, и старался не дышать, слушая, как Буря открывает задвижку и впускает отца.

— Закрываешься, мисси? — проворчал Шон, окинув подозрительным взглядом пустую мастерскую. — Я тебе мешаю?

— Что ты, папа, никогда, ты мне никогда не мешаешь!

Они вошли в комнату. Буря скромно шла за отцом, пока Шон разглядывал ее работы и делал замечания.

— На Вэгон-Хилл нет никакого дерева.

— Но я ведь не фотографии делаю, папа. Дерево должно здесь быть. Оно уравновешивает композицию. Разве ты не видишь?

Она по-бойцовски приходила в себя, и Марк любил ее до боли.

Он настолько осмелел, что решил выглянуть из-за холстов, и первым делом увидел пару женских панталон за пять гиней, из шелка цвета устричного мяса, обшитых кружевами; смятые панталоны лежали на полу, куда их незадолго до этого бросила Буря.

Марк почувствовал, как на лбу выступил холодный пот; панталоны на голом полу были заметны, как военные знаки различия. Он попытался дотянуться до греховной маленькой горки, но пальцев не хватило.

Буря держалась за руку отца, вероятно потому, что у нее подгибались ноги; она увидела руку Марка, высунувшуюся из-за холстов, увидела и то, что Марк пытался достать. Ее, как весенний разлив, захлестнула паника.

Давая бессмысленные ответы на отцовские замечания, она пыталась увести его к двери, но это было все равно что пытаться увести в сторону идущего к цели слона. Шон неумолимо приближался к сброшенным панталонам и к холстам, за которыми прятался Марк.

Со следующим шагом шелковые панталоны обернулись вокруг носка его сапога. Материал был такой тонкий и легкий, что Шон этого не заметил и захромал дальше. Одна его нога была обернута экзотическим предметом дамского туалета. Молодые люди в ужасе смотрели на то, как панталоны перемещаются по комнате.

У двери Буря обняла отца и поцеловала, одновременно умудрившись ногой прижать панталоны, потом подтолкнула отца в коридор и захлопнула за ним дверь.

Ослабев от ужаса и смеха, они вцепились друг в друга на середине мастерской, и Марк настолько отрезвел, что строго сказал:

— Мы больше не будем рисковать, понятно?

— Да, господин, — покорно согласилась она, но в ее глазах мелькнула озорная искорка.

* * *

В несколько минут первого ночи Марк проснулся оттого, что ему глубоко в ухо просунули мягкий горячий язык; он едва не закричал, но сильная рука зажала ему рот.

— Ты с ума сошла? — прошептал он, увидев в лунном свете из окна нагнувшуюся к нему Бурю; Марк понял, что она в полной темноте прошла по всему дому, по многочисленным длинным коридорам, спустилась по скрипучим ступенькам, одетая только в тонкую пижаму.

— Да, — засмеялась она. — Я сошла с ума окончательно.

Он еще не совсем проснулся, иначе не задал бы следующий вопрос:

— Что ты здесь делаешь?

— Я пришла похитить тебя, — ответила Буря и легла к нему в постель. — У меня замерзли ноги, — величественно провозгласила она. — Согрей.

— Ради бога, не шуми так! — взмолился он — просьба в подобных обстоятельствах совершенно нелепая, потому что несколько минут спустя оба так кричали, что могли бы поднять на ноги весь дом.

Спустя заметное время Буря своим кошачьим мурлычущим голосом, который он теперь так хорошо знал, сказала:

— Поистине, мистер Андерс, вы удивительно талантливый человек. Где вы научились такому разврату? Если расскажете, я, вероятно, выцарапаю вам глаза.

— Ты больше не должна приходить сюда.

— Почему? В постели гораздо удобней.

— А что если нас застанет твой отец?

— Он убьет тебя, — ласково ответила она. — Но какое это имеет значение?

* * *

Одним из дополнительных преимуществ их отношений для Бури стало то, что она получила хорошего натурщика для своих картин — она давно в нем нуждалась, но у нее не хватало храбрости попросить отца об этом. Она точно знала, какой будет его реакция.

Марк тоже принял эту идею без воодушевления, и потребовались многочисленные уговоры и ласки, чтобы он разделся. Для мастерской она выбрала одно из тайных мест их встреч в лесу, и Марк застенчиво сидел здесь на поваленном дереве.

— Расслабься, — умоляла она. — Думай о чем-нибудь приятном.

— Я чувствую себя жутким ослом, — возражал он. На нем были только полосатые трусы, дальше этого он не хотел идти, несмотря на все ее уговоры.

— Но это неправильно. Предполагается, что ты греческий атлет, а кто когда видел олимпийского чемпиона в…

— Нет! — оборвал ее Марк. — Не сниму. Это окончательно.

Буря вздохнула, думая о глупой непреклонности мужчин, и занялась своими холстами и красками. Постепенно Марк расслабился и даже начал наслаждаться ощущением свободы и солнечного тепла на обнаженной коже.

Ему нравилось наблюдать, как она работает, нравилось выражение полной сосредоточенности, полузакрытые глаза, фарфорово-белые зубы, задумчиво прикусывающие верхнюю губу, и тот почти танец, который она исполняла вокруг мольберта; глядя на нее, он придумывал будущее, в которое они рука об руку вступят в райском саду за Воротами Чаки. Будущее, полное счастья, общей работы и достижений; он даже начал рассказывать ей об этом, находя, в какие слова облечь эти мысли, но Буря не слушала. Она замкнула слух, все ее существование сосредоточилось в глазах и руках, она видела только цвета и формы, чувствовала только настроение.

Она видела, как первоначальная неловкость, оцепенелость его тела сменяются природной грацией, какой ей самой никогда раньше не удавалось достичь; она видела восторг на его лице, кивала и негромко бормотала что-то, не желая испортить или нарушить возникшее настроение; ее пальцы стремились остановить мгновение; все ее сознание, все искусство сосредоточились только на этой задаче; ее собственный восторг умножал его восторг, они взаимно усиливались; казалось, они с Марком становятся единым целым, прочно связанные шелковыми нитями любви и общей цели, но на самом деле они были так же далеки друг от друга, как Земля далека от Луны.

— Я изучу местность и выберу самое подходящее место для дома, — говорил он, — и потребуется целых двенадцать месяцев, чтобы увидеть все в каждое время года. Вдоволь воды в сухой сезон, но безопасно во время разливов и наводнений. Прохладный ветер с моря летом и защита от холода зимой.

— О да, — отвечала Буря, — это замечательно.

Но не смотрела ему в глаза.

«Если бы только я могла уловить и передать игру света, которая делает глаза такими живыми», — подумала она и окунула кисть в голубую краску, потом в белую, чтобы смешать их.

— Сначала только две комнаты. Одна — чтобы жить, другая — чтобы спать. Конечно, широкая веранда с видом на долину.

— Прекрасно, — негромко говорила она, касаясь глаза концом кисти, и глаз мгновенно ожил и взглянул на нее с холста с выражением, от которого у нее сжалось сердце.

— Я возьму камни с утеса, но подальше от реки, чтобы не оставить шрам, который мог бы испортить красоту, тростник мы срежем на краю болота, а балки для крыши — в лесу.

Солнце садилось на западе, его лучи холодным зеленоватым светом озаряли лесную крону; этот свет падал на гладкие жесткие мышцы его руки и скульптурный мрамор спины, и она видела, как он прекрасен.

— Мы можем пристраивать комнаты постепенно, когда понадобятся новые. Я составлю план. Когда пойдут дети, можно будет превратить гостиную в детскую и добавить новое крыло.

Он почти чувствовал запах коры деревьев и сладкий аромат свежесрезанного тростника; видел, как новая крыша темнеет в непогоду, чувствовал прохладу комнат в полдень и слышал, как в холодные звездные ночи трещат в камине ветки мимозы.

— Мы будем счастливы, Буря, обещаю.

Это были единственные слова, которые она услышала. Она подняла голову и посмотрела на него.

— О да! Мы будем счастливы, — повторила она, и, совершенно не понимая друг друга, они улыбнулись.

* * *

Когда Шон рассказал Руфи, что Марк уходит, ее отчаяние испугало его. Он не сознавал, что и в ее жизни Марк занял такое важное место.

— О нет, Шон! — сказала она.

— Ну, на самом деле все не так уж плохо, — сразу начал он ее успокаивать. — Мы не потеряем его насовсем, он просто будет на более длинном поводке, вот и все. Он по-прежнему будет работать на меня, но только в официальной должности.

Он объяснил положение дел. Когда он закончил, Руфь долго молчала, всесторонне обдумывая услышанное, и лишь потом высказала свое мнение.

— Думаю, он справится, — сказала она наконец. — Но я привыкла к тому, что он рядом. Мне его будет не хватать.

Шон хмыкнул; возможно, так он выражал согласие: никак не мог принять ее чересчур сентиментальное признание.

— Что ж, — немедленно продолжила Руфь, сразу становясь деловой женщиной, — надо этим заняться.

Это означало, что Марка будет готовить к отъезду к Воротам Чаки один из лучших специалистов в этом деле. Руфь так часто отправляла своего мужчину на войну или сафари, что точно знала, что необходимо — совершенно необходимо для выживания и даже жизни с удобствами в африканском буше. Она знала, что все лишнее все равно не будет использовано, баулы с тем, что обеспечивает роскошь и комфорт, вернутся домой нераспакованными или будут брошены по дороге. Но все отобранное ей было высочайшего качества. Она безжалостно перебрала походный ранец Шона, решительно оправдывая каждое изъятие:

— Это Шону больше не понадобится. Спальный мешок нуждается в починке.

И починка превращалась в священнодействие.

Потом Руфь занялась единственным тюком, все же предназначенным для предметов роскоши — книг. Они с Марком долго обсуждали выбор, потому что вес и объем требовали, чтобы каждую книгу можно было читать много раз. Им было из чего выбирать: сотни потрепанных старых томов, переплетенных в кожу, в пятнах дождя и грязи, пролитого чая и — нередко — в пятнах засохшей крови, поблекшие от солнца и старости. Все эти книги преодолели огромные расстояния, путешествуя в старом брезентовом ранце Шона.

Макалей и Гиббон, Киплинг и Теннисон, даже небольшая Библия в кожаном переплете — вот какие книги получили место, после того как были просеяны отборочной комиссией, и Марк, который раньше брал с собой только одеяло, кружку и ложку, чувствовал себя так, словно получил постоянный номер в «Дорчестере».

Шон предоставил и прочие необходимые для экспедиции вещи.

«Манлихер» 9.3 в кожаном чехле и двух мулов.

Это были крупные длинноногие животные, работящие, спокойные, оба «просолены», то есть намеренно подвергнуты укусам мухи цеце, и в результате приобрели невосприимчивость к сонной болезни. Эта невосприимчивость обошлась Шону дорого: смертность от наганы составляла девяносто процентов. Без «просоленных» животных было не обойтись. Проще выстрелить «непросоленному» животному между глаз, чем брать его с собой в пояс мух цеце за Воротами Чаки.

Ежедневно Шон выделял час на обсуждение с Марком главных целей и первоочередных задач экспедиции. Они составили список, который все увеличивался. Так же рос и энтузиазм Шона Кортни. Он часто замолкал, качал головой и говорил:

— Везунчик! Я бы все отдал, чтобы вернуть молодость и снова отправиться в буш.

— Приезжайте в гости, — улыбнулся Марк.

— Конечно, — соглашался Шон, снова надевал на нос очки и возвращался к обсуждению.

Первой задачей Марка будет установить, какие дикие животные сохранились на запретной территории, и оценить их поголовье. Очевидно, это было необходимо для их сохранения. Чем больше диких животных уцелело, тем большего успеха можно достичь.

— Возможно, уже поздно, — заметил Шон.

— Нет. — Марк и слушать не желал такие возражения. — Там много разной дичи. Достаточно, чтобы у нас была возможность.

Следующая задача — установить контакт с обитателями района Ворот Чаки: с зулусами, которые пасут скот на границе пояса цеце, с туземными охотниками и собирателями, живущими в самом поясе, с каждой бродячей группой, с каждой деревней, с каждым старостой, с каждым вождем и поговорить с ними; оценить отношение зулусов к запрету и охране этой территории и предупредить их — то, что они и их предки веками считали своей охотничьей территорией, теперь под строгой охраной. Больше здесь нельзя рубить лес и резать тростник, охотиться и собирать дары природы.

В этом Марку поможет хорошее знание зулусского языка.

Он должен будет выбрать временное место для жилья и осмотреть территорию, чтобы подобрать площадку для строительства постоянного дома хранителя. Были еще десятки других задач, не столь важных, но не менее трудных.

Такая программа будоражила и интриговала Марка, ему хотелось скорее начать, и по мере приближения этого дня лишь одно облачко омрачало ясный горизонт перед ним. Придется расстаться с Бурей. Но он утешал себя тем, что это ненадолго. Он отправляется в рай, чтобы приготовить место для своей Евы.

* * *

Буря смотрела на спящего Марка. Раскинув руки и ноги, он лежал обнаженный на ковре прошлогодней листвы; их с природой не разделяло даже белье, и губы Бури согрела теплая мягкая улыбка; с такой улыбкой мать смотрит на ребенка у своей груди.

Она тоже была нагая, их одежда была разбросана вокруг, как опавшие лепестки розы; их расшвырял ураган страсти, изнуривший молодых людей и уже миновавший. Буря сидела поджав ноги на углу пледа и изучала лицо Марка, дивясь тому, каким юным оно выглядит во сне, чувствуя, как от нежности у нее перехватывает горло, а в нижней части живота, там, где он недавно был, разливается мягкое тепло.

Она наклонилась над ним, свесив потяжелевшие груди с темными морщинистыми сосками, похожими на розово-коричневые орехи. Ссутулив плечи, она легко провела сосками по его лицу и улыбнулась, когда он поморщился и сложил губы, словно отгоняя надоедливую муху.

Он неожиданно проснулся и потянулся к ней, она тихонько взвизгнула и отпрянула, хлопнув его по рукам.

— Немедленно отпустите меня, сэр! — приказала она, а Марк схватил ее и прижал к груди, так что она услышала биение его сердца.

Буря прижалась к нему, негромкими звуками выражая, что ей хорошо. Марк глубоко вздохнул, и Буря щекой почувствовала, как поднялась и расправилась его грудь, и услышала, как воздух течет в легкие.

— Марк?

— Я здесь.

— Ты не поедешь. Ты ведь это понимаешь, правда?

Ток воздуха в легкие прервался — Марк затаил дыхание, и рука, медленно гладившая ее шею, замерла. Буря чувствовала, как напряглись его пальцы.

Так они лежали много секунд, потом он шумно выдохнул.

— О чем ты? — спросил он. — Куда я не поеду?

— Туда, в буш, — ответила она.

— К Воротам Чаки?

— Да. Ты не поедешь.

— Почему?

— Я запрещаю.

Он неожиданно сел, резко сбросив ее с груди.

Они сидели лицом друг к другу, и он смотрел на Бурю с таким выражением, что она погладила его по голове и положила руки ему на грудь, как бы защищая.

— Буря, о чем ты? — спросил он.

— Я не хочу, чтобы ты опять терял время попусту, — ответила она. — Хочешь начать свой путь — начинай немедленно.

— Но это и есть мой путь, наш путь, — удивленно сказал он. — Мы же договорились. Я отправлюсь к Воротам Чаки и построю для нас дом.

— Дом? — Она искренне ужаснулась. — Ты хочешь, чтобы я жила в буше в травяной хижине? Марк, ты совсем спятил!

— Я думал…

— Ты должен начать зарабатывать, — решительно сказала она и, взяв блузку, натянула ее через голову; когда голова снова появилась, она продолжила: — Пора забыть о детских играх.

— Но я зарабатываю.

Его лицо застыло, на нем появилось враждебное выражение.

— Что ты зарабатываешь? — ледяным тоном спросила она.

— Я получаю жалованье.

— Жалованье! — Она откинула голову и презрительно рассмеялась. — Жалованье, вот уж действительно! И сколько именно?

— Не знаю, — признался он. — Да это совсем не важно.

— Ты ребенок, Марк. Ты знаешь это? Жалованье, двадцать фунтов в неделю! И ты можешь себе представить, чтобы я жила на жалованье? — Она произнесла это слово с величайшим презрением. — Знаешь, кто получает жалованье? Мистер Смотерс получает жалованье. — Теперь она встала и прыгала на одной ноге, натягивая панталоны. — Папины десятники на лесопилках получают жалованье. Слуги, ждущие у стола, конюхи на конюшне — вот кто получает жалованье. — Теперь она надевала брюки для верховой езды, обретая с ними все свое достоинство. — Настоящие мужчины не получают жалованье, Марк. — Голос ее звучал пронзительно. — Знаешь, что делают настоящие мужчины? — Он застегивал брюки, вынужденный последовать ее примеру. — Настоящие мужчины платят жалованье, а не получают его, — сказала она. — Знаешь ли ты, что в твои годы отец уже был миллионером?

Марк до конца своих дней не мог понять, что его подтолкнуло — возможно, упоминание о Шоне именно в этот момент, но он вдруг вышел из себя. У него словно раскаленный туман заволок глаза.

— Я не твой чертов отец! — крикнул он.

— Не смей ругать папу! — крикнула она в ответ. — Он впятеро больше мужчина, чем ты.

Оба раскраснелись и тяжело дышали. Полунагие, в измятой одежде, с растрепанными волосами, они глядели друг на друга злобно, как звери, онемев от боли и гнева.

Буря сделала усилие. Она с трудом сглотнула и протянула руки ладонями вверх.

— Послушай, Марк. Я все продумала. Займись лесом, продавай древесину на шахты, и папа отдаст тебе агентство. Мы будем жить в Йоханнесбурге.

Но Марк был по-прежнему сердит, и его голос прозвучал резко и грубо.

— Спасибо, — сказал он. — Тогда я смогу положить жизнь на то, чтобы ты могла покупать эти нелепые тряпки.

— Не оскорбляй меня, Марк Андерс! — вспыхнула она.

— А ты проверь, — сказал Марк. — Я собираюсь всю жизнь заниматься заповедником. И если ты меня любишь, ты будешь уважать это мое стремление.

— А если ты любишь меня, то не заставишь жить в травяной хижине!

— Я люблю тебя! — крикнул он ей. — Но ты будешь моей женой и будешь поступать так, как я решу.

— Не дразни меня, Марк Андерс. Предупреждаю тебя. Никогда этого не делай.

— Я буду твоим мужем… — начал он, но Буря схватила обувь, подбежала к лошади, босая села верхом и посмотрела на него. Она задыхалась от гнева, но старалась говорить холодно и резко.

— Я бы на это не ставила.

Развернув лошадь, она пустила ее галопом.

* * *

— Где мисси? — спросил Шон, разворачивая салфетку, закладывая ее за жилет и поглядывая на пустое место Бури за столом.

— Она не очень хорошо себя чувствует, дорогой, — ответила Руфь, разливая суп, который зачерпывала из пузатой супницы в облаке ароматного пара. — Я разрешила отнести ей обед в комнату.

— А что с ней? — Шон озабоченно сморщил лоб.

— Ничего серьезного, — решительно ответила Руфь, закрывая тему.

Шон какое-то время удивленно смотрел на нее, потом сообразил.

— О! — сказал он. Отправления женского организма всегда казались Шону Кортни величайшей загадкой и вызывали у него неизменный страх. — О! — повторил он и, наклонившись к тарелке, шумно подул на суп, чтобы скрыть замешательство и негодование оттого, что его любимое дитя больше не дитя.

Марк на противоположном конце стола занялся супом с той же сосредоточенностью, но в груди у него было болезненное ощущение пустоты.

* * *

— А где мисси вечером? — с некоторой застенчивостью спросил Шон. — Все еще нездорова?

— Она утром позвонила Ирене Личарс. Очевидно, сегодня у Личарсов большой прием, и она захотела туда пойти. Уехала после ланча. Будет вести свой «кадиллак» до самого Дурбана.

— А где она остановится? — спросил Шон.

— Естественно, у Личарсов.

— Ей следовало спросить меня, — нахмурился Шон.

— Ты весь день провел на лесопилке, дорогой. А решение нужно было принимать немедленно, не то она опоздала бы на прием. Я знаю, ты бы не стал возражать.

Шон возражал против всего, что отнимало у него дочь, но сказать об этом не мог.

— Мне казалось, она терпеть не может Ирену Личарс, — пожаловался он.

— Это было в прошлом месяце, — ответила Руфь.

— Я думал, она больна, — не унимался Шон.

— Это было вчера.

— Когда она вернется?

— Она хочет остаться в городе, чтобы в субботу быть в Грейвилле на скачках.

Марк слушал, и пустое место в его груди превращалось в большую бездонную пропасть. Буря снова присоединилась к богатой, высокомерной золотой молодежи, к их бесконечным играм и экстравагантным приемам, а Марк в субботу ведет двух мулов в глушь за Воротами Чаки.

* * *

Марк так никогда и не смог установить, как Дирк Кортни узнал.

Ему это казалось очередным доказательством силы этого человека, протянувшего щупальца своего влияния во все углы и щели.

— Я знаю, что вы по заданию правительства отправляетесь на запретную территорию — определить, стоит ли запретная территория за Воротами Чаки усилий, — сказал Дирк.

Марку с трудом верилось в то, что он стоит, безоружный и беззащитный, здесь, в Грейт-Лонгвуде. Кожу покалывало от предчувствия опасности, нервы были натянуты, как струны, и двигался он с преувеличенной осторожностью, сжав кулак в кармане брюк.

Дирк Кортни стоял рядом с ним, высокий, вежливый и дружелюбный. Говоря, он тепло улыбнулся широким красивым ртом и положил руку на предплечье Марка. Легкое, но дружеское прикосновение потрясло Марка, как будто мамба поцеловала его своим маленьким черным дрожащим языком. Откуда он знает? Марк смотрел на него, замедляя шаг, чтобы высвободиться от Дирка.

Если Дирк и заметил, это никак не сказалось на его улыбке, он естественнейшим образом опустил руку и достал из кармана пиджака серебряный портсигар.

— Попробуйте, — предложил он. — Их специально делают для меня.

Марк вдохнул аромат сладкого турецкого табака и занялся раскуриванием сигары, чтобы скрыть замешательство. О предстоящей поездке знали только Шон Кортни, и его семья и, конечно, премьер-министр. Если так — а это действительно так, — щупальца Дирка Кортни протянулись поистине высоко.

— Молчание — знак согласия, — сказал Дирк, когда они оказались на мощеной дорожке между двумя рядами стойл. Из каждого стойла к Дирку протягивали головы лошади, и он останавливался, удивительно мягкими пальцами гладил бархатную морду, произносил ласковые слова. — Вы очень молчаливый молодой человек. — Дирк снова очаровательно улыбнулся. — Мне нравятся люди, которые умеют хранить тайны и уважают чужие дела.

Он повернулся к Марку, заставляя его посмотреть себе в глаза.

Дирк напоминал Марку большую гладкую кошку, одного из крупных хищников, а вовсе не одомашненную разновидность. Леопард, золотистый, прекрасный и жестокий. И Марк удивился собственному безрассудству или храбрости: ведь он пришел прямо в логово хищника. Год назад было бы самоубийством оказаться в руках этого человека. И даже сейчас без защиты Шона Кортни он бы на это не решился. И хотя рассудок подсказывал, что никто, даже Дирк Кортни, не осмелится тронуть его, когда за ним такой покровитель, как Шон Кортни и все, что с ним связано, по спине у Марка пробегал опасливый холодок, когда он глядел в эти глаза леопарда.

Дирк взял его за локоть, не давая уклониться от этого прикосновения, и провел через ворота к загонам для племенных жеребцов.

Два загона были обнесены десятифутовой изгородью на прочных столбах; изгородь старательно обложили мягким материалом, чтобы дорогие животные, содержащиеся здесь, ничего себе не повредили. Земля внутри прямоугольной ограды слоем по щиколотку усыпана свежими опилками; один загон пуст, во втором — четыре конюха.

Двое из них держали на двойном ремне кобылу. Это было молодое животное арабской породы, рыжевато-гнедое, с прекрасной соразмерной головой, с широкими ноздрями, обещающими здоровое сердце и выносливость, сильное, но тонкокостное.

Дирк Кортни поставил ногу в сапоге на нижний уступ ограды и, наклонившись вперед, со злорадной гордостью посмотрел на кобылу.

— Она обошлась мне в тысячу гиней, — сказал он, — и это была выгодная сделка.

Двое других конюхов сдерживали жеребца. Это был старый мощный конь, ширококостный, с серыми пятнами на морде. На нем был пояс, затянутый под брюхом, а между задними ногами — клетка из легких стальных цепочек, как старинный пояс целомудрия. Она называется «дразнилка» и не дает жеребцу покрывать кобылу.

Конюхи позволили жеребцу приблизиться к кобыле, но едва она почувствовала легкое мягкое обнюхивание под хвостом, она опустила голову и лягнула обеими задними ногами: смертельный удар прошел всего в нескольких дюймах от головы жеребца.

Он фыркнул и попятился. Потом без помех снова приблизился к ней, коснулся бока, ласковым прикосновением любовника провел носом по гладкой шкуре, но кобыла сильно дернула ею, словно на нее напали пчелы, и гневно заржала, возмущаясь назойливыми покушениями на ее девственную добродетель. Один из конюхов упал на колени; прежде чем рабочие сумели отвести кобылу, она укусила жеребца большими желтыми зубами и разорвала ему кожу на шее.

— Бедняга, — прошептал Марк, хотя рана была поверхностной: Марка возмутила сама унизительная процедура. Старый самец должен терпеть пинки и укусы, пока норовистая кобыла не покорится, готовая к случке. Тогда его уведут: он выполнил свою работу.

— Никогда не тратьте сочувствие на неудачников, — посоветовал Дирк. — Их слишком много.

Кобыла на покрытой опилками арене задрала хвост, так что длинные блестящие волосы образовали колышущийся плюмаж, и начала обильно мочиться — свидетельство того, что она возбудилась.

Жеребец обошел ее, задрав верхнюю губу, обнажив зубы; мышцы на его плече волнообразно подрагивали; он кивал головой и снова потянулся к кобыле.

Теперь она стояла спокойно, по-прежнему высоко задрав хвост, дрожа от мягких любовных прикосновений его морды, готовая наконец принять его.

— Хорошо! — крикнул Дирк. — Уведите.

Потребовались огромные усилия двух конюхов, чтобы увести жеребца в ворота, открытые Дирком.

— Очень странно, но я не верю, что вы из неудачников, — сказал Дирк Марку, когда они в ожидании стояли у открытых ворот. — Поэтому вы сейчас здесь. И я трачу на вас время только потому, что причисляю вас к другим людям. К тем, у кого есть либо сила, либо проницательность — либо и то и другое.

Марк понял, что все это тщательно организовано заранее: встреча с Питером Боутсом, шурином Марион Литтлджон, у почты в Ледибурге, переданное Питером приглашение в поместье Дирка Кортни, срочное, чтобы Марк не успел посоветоваться с Шоном, и это эротическое шоу, случка лошадей, — все это преследует одну цель: смутить Марка, вывести из равновесия.

— Я думаю, вы из породы победителей, — продолжал Дирк. Тем временем конюхи привели племенного жеребца — слишком ценное животное, чтобы рисковать, подводя его к неподготовленной кобыле; жеребец, высокий, черный, как вороново крыло, гордо и высоко поднимал ноги, вздымая ударами полированных копыт мягкие опилки; неожиданно он остановился, дрожа на стройных ногах: он почуял кобылу, высунулся его большой черный член, длинный, как рука человека, и такой же толстый, с головкой, пульсирующей собственной жизнью, нетерпеливо бьющей коня по груди. — Неудачники трудятся, а победители пожинают плоды их труда, — сказал Дирк, глядя, как жеребец взгромоздился на кобылу. Один из конюхов метнулся вперед, чтобы направить его, и кобыла прогнула спину, принимая длинное скользящее проникновение. — Победители и неудачники, — повторил Дирк, глядя на движения жеребца, и его лицо побагровело, а руки так сжали столбы ограды, что костяшки пальцев стали похожи на мраморные.

Когда жеребец наконец отступил от кобылы и встал на все четыре ноги, Дирк вздохнул, взял Марка за локоть и увел.

— Вы присутствовали, когда я рассказывал отцу о своей мечте.

— Да, я там был, — кивнул Марк.

— Очень хорошо, — рассмеялся Дирк. — Вы умеете говорить. Я уже начинал в этом сомневаться. Согласно моей информации, у вас вдобавок острый ум.

Марк пристально взглянул на него, и Дирк заверил:

— Естественно, я постарался узнать о вас все. Вам известны некоторые подробности моего плана, и мне нужна возможность защищаться.

Они обогнули искусственный водоем ниже дома. Поверхность воды покрывали плоские листья лилий, аромат цветов в полуденной жаре был легким и сладким. Потом миновали несколько клумб с розами; оба молчали, пока не оказались в кабинете с высоким потолком и обилием разной мебели. Спасаясь от зноя, Дирк прикрыл деревянные ставни, в комнате стало темно, прохладно и почему-то неуютно.

Он знаком пригласил Марка сесть у камина, а сам подошел к столу, на котором стоял серебряный поднос с бутылками и хрусталем.

— Выпьете? — спросил он. Марк отрицательно покачал головой и смотрел, как Дирк наливает себе из черной бутылки. — Вы знаете мою мечту, — говорил он тем временем. — Что вы о ней думаете?

— Это большой замысел, — осторожно ответил Марк.

— Большой? — Дирк рассмеялся. — Я бы выбрал другое слово.

Он поднял свой бокал, расположив его между собой и Марком, и отпил, глядя через край на собеседника. «Странно, как действует судьба, — думал Дирк. — Дважды я пытался избавиться от неприятностей, которые он причинял мне. Если бы мне это удалось, я не мог бы сейчас использовать его». Он поставил ногу на край стола, а бокал на стол. Теперь обе его руки были свободны.

— Мы говорим об освоении огромной территории, о большом шаге вперед для всего государства, о рабочих местах для десятков тысяч людей, о новых городах, новых пристанях, железных дорогах, о прогрессе. — Он развел руки, изображая неограниченные возможности и рост. — Вот подходящее слово — прогресс. И всякий, кто попытается остановить его, хуже глупца, он преступник, предатель своей страны, и с ним следует обращаться как с преступником. Его следует безжалостно убрать с пути — любыми средствами, имеющимися под рукой. — Он помолчал и посмотрел на Марка. Угроза была почти неприкрытая, и Марк беспокойно заерзал на стуле. — С другой стороны, — Дирк вдруг улыбнулся, словно солнечный луч прорвался сквозь затянутое грозовыми тучами небо, — всякий, кто трудится ради осуществления этого плана, вправе рассчитывать на вознаграждение.

— Чего вы от меня хотите? — спросил Марк. Этот неожиданный вопрос застиг Дирка с распростертыми руками, с готовой сорваться с губ следующей тирадой. Дирк опустил руки и выжидательно посмотрел на Марка, как будто ожидал продолжения. — И о каком вознаграждении речь? — продолжал Марк, и Дирк радостно рассмеялся: именно таких слов он ждал. Каждый человек имеет свою цену.

— Вы знаете, чего я от вас хочу, — сказал он.

— Да, думаю, знаю, — подтвердил Марк.

— Так скажите, чего я хочу, — снова рассмеялся Дирк.

— Вы хотите, чтобы в докладе о территории за Воротами Чаки утверждалось, что превращать эту территорию в заповедник непрактично.

— Это сказали вы, не я. — Дирк поднял бокал и посмотрел на Марка. — Тем не менее я выпью за это.

— А вознаграждение? — продолжал Марк.

— Удовлетворение от сознания выполненного долга перед своей страной и народом, — серьезно сказал Дирк.

— Этого мне с лихвой хватило во Франции, — негромко сказал Марк. — Но я обнаружил, что его нельзя ни есть, ни пить, — и Дирк радостно засмеялся.

— Интересный выбор, стоит это запомнить. Вы уверены, что не хотите выпить?

— Нет, я передумал.

— Виски?

— Пожалуйста.

Дирк встал и направился к серебряному подносу. Неожиданно он почувствовал огромное облегчение. Если бы подтвердилось, что этого человека нельзя купить — а Дирк уже склонялся к такой мысли, — был бы опрокинут один из краеугольных камней, на которых Дирк строил философию своей жизни. Но теперь все в порядке. У этого человека есть цена, и Дирк почувствовал презрение: всего лишь деньги, к тому же ничтожная сумма.

В этом парне нет ничего особенного.

Он повернулся к Марку.

— Вот вам то, что можно выпить. — И он протянул хрустальный бокал. — А теперь поговорим о том, что можно съесть.

Он вернулся к столу, открыл один из ящиков и достал коричневый пакет из плотной оберточной бумаги, запечатанный красным воском.

Пакет он положил на стол и поднял бокал.

— Здесь доказательство искренности моих намерений, — сказал Дирк.

— Насколько они искренни?

— Тысяча фунтов. Достаточно, чтобы купить гору хлеба.

— Одна из ваших компаний купила ферму моего деда, — осторожно заговорил Марк. — Дед обещал отдать эту ферму мне, но умер, не оставив ни гроша.

Выражение лица Дирка неожиданно изменилось, глаза стали осторожными и внимательными. Несколько мгновений он раздумывал, не сделать ли вид, будто ему ничего не известно, но ведь он сам признался, что собирал сведения о Марке.

— Да, — кивнул он. — Я знаю. Старик все равно не использовал землю.

— Ферма была куплена за три тысячи фунтов, — продолжал Марк. — Я считаю, что мне должны эту сумму.

Дирк опустил руку в ящик, достал еще два таких же пакета и положил их на первый.

— По странному совпадению, — сказал он, — у меня здесь именно эта сумма. «Сущие гроши, — презрительно улыбнулся он. — Что заставляло меня думать, будто в этом человеке есть что-то особенное?» В ящике стола лежали еще семь таких же пакетов, в каждом по сто десятифунтовых банкнот. Столько он готов был заплатить за этот доклад… нет, поправил себя Дирк, я готов был пойти дальше, гораздо дальше.

— Берите, — улыбнулся он. — Вот деньги.

Марк встал со стула, взял пакеты и спрятал в карман.

* * *

Борода Шона Кортни ощетинилась, как иглы на спине рассерженного дикобраза, лицо его медленно приобрело цвет плохо прокаленного кирпича.

— Боже! — проворчал он, глядя на три пакета на своем столе. Пакеты были распечатаны, банкноты выложены и лежали тремя лилово-голубыми стопками. — Ты взял деньги?

— Да, сэр, — подтвердил Марк, стоя перед столом, как ученик перед учителем.

— И у тебя хватает наглости прийти ко мне с этим?

Шон сделал такой жест, словно собирался сбросить стопки банкнот на пол.

— Убери от меня эту грязь!

— Ваш первый урок, генерал. Деньги всегда имеют значение, — спокойно сказал Марк.

— Да, но что мне с ними делать?

— Вы как председатель Общества защиты африканской природы должны послать письмо с подтверждением, что деньги приняты, и с благодарностью за щедрый дар.

— О чем это ты? — уставился на него Шон. — Что за общество?

— Я только что создал его, сэр, и избрал вас председателем. Уверен, что мы сможем разработать меморандум, сформулировать цели и устав общества, но главное — организовать кампанию, чтобы люди знали, что мы делаем. Нужно заручиться поддержкой общества. — Марк говорил быстро, излагая заранее продуманное, а Шон слушал; цвет его лица постепенно становился нормальным, появилась довольная улыбка, борода вновь приобрела обычную форму. — Мы используем эти деньги для рекламы в прессе, пусть общество знает о своем наследии. — Марк быстро продолжал, идеи непрерывно рождались в его голове, тут же сменяясь новыми, а Шон слушал, иногда ухмылялся, качал головой и наконец расхохотался. И хохотал долго.

— Хватит! — наконец радостно взревел он. — Садись, Марк, пока достаточно. — Он порылся в кармане в поисках платка и, приходя в себя, вытер глаза и трубно высморкал свой большой нос. — Это неприлично, — хмыкнул он. — Настоящее святотатство! Да ты вообще не уважаешь деньги. Что противно природе.

— Нет, сэр, я уважаю деньги, но они лишь средство, а не цель. — Марк тоже рассмеялся, веселье генерала оказалось заразительным.

— Бог мой, Марк! Ты настоящий подарок. Где только я тебя отыскал? — Он в последний раз рассмеялся и посерьезнел. Достал лист чистой бумаги и стал делать заметки.

— Как будто у меня мало работы, — ворчал он. — Давай сформулируем цели этого твоего общества, будь оно неладно.

Они работали почти три часа, пока не пришла Руфь Кортни и не позвала их ужинать.

— Минутку, дорогая, — ответил Шон и прижал пресс-папье кипу заметок; он уже собирался встать, но вдруг посмотрел на Марка, хмурясь. — Вы приобрели опасного врага, молодой человек, — предупредил он.

— Да, знаю, — серьезно кивнул Марк.

— Ты сказал это с большим чувством.

Он вопросительно смотрел на Марка. Марк еще немного поколебался, потом начал:

— Вы знали моего деда Джона Андерса, вы как-то говорили о нем. — Шон кивнул и снова опустился в мягкое кресло. — У него была земля, восемь тысяч акров, он назвал ее Андерсленд.

Шон снова кивнул, и Марк стал рассказывать, без прикрас, излагая только факты, а когда делал предположения или высказывал догадки, то так и говорил.

Снова пришла Руфь звать их за стол. Марк как раз описывал ночь на откосе, когда в его лагерь явились стрелки. Она хотела настоять на том, чтобы они наконец пошли к столу, но увидела их лица, замолчала и стала слушать, и лицо ее становилось все более бледным и напряженным.

Он рассказал о Воротах Чаки, о том, как искал могилу деда и как на него охотились, а когда закончил, все молчали. Наконец Шон встал, глубоко, шумно вздохнул и наконец сказал:

— Почему ты не сообщил об этом?

— О чем? Кто бы мне поверил?

— Ты мог обратиться в полицию.

— У меня нет ни единой улики против Дирка Кортни, за исключением абсолютной уверенности. — Он опустил взгляд. — История такая невероятная, что до этой минуты я не решался поделиться ею даже с вами.

— Да, — кивнул Шон. — Понимаю. Даже сейчас я не хочу в это верить.

— Простите, — просто сказал Марк. — Я знаю, что это правда, но сам не хочу верить.

Шон покачал головой и опустил подбородок на грудь. Руфь, стоя за ним, положила руку ему на плечо, успокаивая.

— Боже, сколько мне еще страдать из-за него? — прошептал Шон и снова поднял голову. — Отныне ты в еще большей опасности, Марк.

— Не думаю, генерал. Он знает, что я под вашей защитой.

— Дай Бог, чтобы этого было достаточно, — сказал Шон, — но что мы можем противопоставить ему? Как остановить этого… — он помолчал, подыскивая слово, и свирепо закончил: — Это чудовище?

— Нет никаких доказательств, — сказал Марк. — Мы ничего не можем использовать против него. Он слишком умен.

— Доказательства есть, — с непоколебимой уверенностью возразил Шон. — Если все это правда, доказательства найдутся.

* * *

Широкая спина Троянца под Марком казалась бочонком; солнце жгло так, что на спине и под мышками выступили темные пятна пота; Марк спускался по берегу Бубези, а Спартанец, второй мул, тяжело груженный, шел за ним в поводу.

На белоснежном речном песке он позволил мулам войти в воду, и они начали шумно пить. Марк почувствовал, как раздувается у него между коленями брюхо животного.

Двойная корзина на спине вьючного мула была не самой тяжкой ношей, какую Марк прихватил с собой из многолюдного мира цивилизации. Он вез с собой груз вины и сожалений, печаль об утраченной любви и досаду — ведь он не выполнил свой долг. Но теперь, под утесами Ворот Чаки, он чувствовал, как бремя становится легче, а плечи набирают силу.

Казалось, из-за долины Бубези к нему тянулось нечто неощутимое — сознание судьбы, движущейся предопределенным курсом; больше того, чувство возвращения домой. «Да, — с неожиданной радостью подумал он, — я возвращаюсь домой».

Марк вдруг заторопился. Он оторвал упрямого Троянца от реки (с его вислых, словно резиновых губ все еще лилась вода) и заставил войти в быстрое зеленое течение; когда мул перестал доставать до дна, Марк соскользнул с его спины и поплыл рядом.

Большие плоские копыта снова коснулись дна, и он опять сел в седло боком и въехал на противоположный берег; брюки липли к ногам, с промокшей рубашки текла вода.

Неожиданно, впервые за неделю и без всякой явной причины, Марк рассмеялся — легким неудержимым смехом, который еще долго окружал его, словно аура.

* * *

Звук был очень слабым, а копыта серого мула Троянца ритмично стучали по мягкой почве, поэтому Марк вообще не был уверен, услышал ли что-то.

Он остановил Троянца и прислушался. Тишина была такой полной, что, казалось, шуршит, как статическое электричество, и когда милей выше по реке меланхолически и мелодично свистнул лесной голубь, казалось, он совсем рядом.

Марк покачал головой и подобрал поводья. Когда копыто снова ударилось о землю, звук повторился, и на этот раз ошибиться было невозможно. Волоски на шее Марка встали дыбом, и он, только что спокойный и расслабленный, настороженно выпрямился в седле. Такой звук он слышал всего однажды и был уверен, что никогда его не забудет.

Близко, очень близко — доносится из густых прибрежных кустов, непролазной чащи дикой локвы и свисающих лиан, типичного укрытия для такого зверя.

Странный нездешний звук, переливчатый и непрерывный, точно жидкость льется на землю из каменного кувшина… только тот, кто слышал его раньше, распознает в нем предостерегающее рычание взрослого леопарда.

Марк отвернул мула в сторону и повел вверх по склону. Достигнув навеса деревьев, он стреножил под их пологом мула и ослабил подпругу.

Потом достал из чехла «манлихер» и быстро проверил магазин: толстые медные патроны с медными же колпачками по-прежнему ярко блестят, скользкие от смазки; Марк захлопнул затвор.

Он нес ружье в левой руке, нес небрежно и легко, потому что не собирался им пользоваться. Напротив, его приятно согревали возбуждение и ожидание. Прошло уже два месяца с тех пор, как он вернулся к Воротам Чаки, все это время он провел в седле и на ногах, но впервые у него появилась возможность увидеть леопарда.

По берегам Бубези леопарды водились во множестве, Марк почти ежедневно видел их следы, а по ночам слышал их кашель. Леопард и куду всегда последними уступают человеку и цивилизации. Природная хитрость и умение скрываться защищают их, когда остальные виды уже истреблены. И теперь у Марка появился шанс увидеть зверя. Тропа в густых прибрежных кустах была короткая, и ему хотелось увидеть хотя бы промельк желтого цвета в глубокой тени, что-нибудь определенное, точное доказательство для дневника; он хотел добавить еще один вид в список подлежащих охране. Марк осторожно обходил кусты, его взгляд перемещался с густой зеленой стены на землю под ногами: нужно увидеть если не самого зверя, то хотя бы его след.

Сразу над крутым речным обрывом он резко остановился и посмотрел вниз, а потом опустился на одно колено.

Это были не следы леопарда — другие, которые он сразу узнал. Никаких отличительных признаков: ни отсутствующего пальца, ни шрама или уродства, но наметанный глаз Марка сразу узнал форму и размер следа, особенности походки этого человека с отставленным большим пальцем, ширину шага и то впечатление осторожности, которое оставляет след с сильно вдавленным отпечатком большого пальца.

— Пунгуше, — негромко сказал Марк.

Шакал снова за работой. След двойной, он углубляется в чащу и выходит из нее. Тот, что ведет внутрь, глубже, расстояние между отпечатками меньше, как будто человек нес какую-то тяжесть; выходящий след мельче, человек шел налегке.

Марк медленно двинулся по следам в сторону чащи. Каждые несколько шагов он надолго останавливался и внимательно разглядывал подлесок или приседал под нависшими ветвями и лианами, чтобы лучше видеть.

Теперь, когда он знал, что найдет, приятное возбуждение сменилось холодным гневом и сознанием опасности.

В густой тени зарослей его внимание привлекло что-то белое. Он несколько мгновений смотрел, прежде чем понял, что это: сорванная когтями терзаемого болью зверя кора, длинные рваные полосы на темном стволе. Гнев проскользнул в живот, как разворачивающая кольца змея.

Он двинулся в сторону и чуть вперед, теперь держа ружье низко, у бедра, наготове; сделал три шага и остановился.

На краю чащи — участок примятой травы, мягкая черная почва взрыта и потревожена, как будто здесь таскали туда и сюда что-то тяжелое; одинокий солнечный луч осветил красное пятнышко, которое могло быть лепестком цветка или каплей крови.

Здесь Марк услышал другой звук, звон металла о металл, звена о звено; в темной глубине зарослей трясли стальную цепь. Теперь Марк знал, где лежит зверь, и пошел в ту сторону, осторожно делая шаг за шагом, сняв ружье с предохранителя и держа его высоко, у груди.

Снова что-то белое, неестественное белое, круглое пятно на фоне темной листвы. Он застыл, глядя на него. Прошли долгие секунды, прежде чем он понял, что это — срезанный ствол, короткий, раздвоенный, толщиной в запястье девушки; срез недавний, смола еще выделяется каплями винного цвета. Марк увидел изгиб ворованной проволоки, которой цепь крепилась к срезанному стволу. Этот ствол служил якорем, он удерживал пойманное животное, не позволяя потянуть очень сильно, порвать свою плоть, но освободиться.

Цепь снова звякнула.

Леопард был в двадцати шагах от него. Марк точно знал, где зверь, но все равно не видел его; он напряженно думал, вспоминая все, что знал об этом животном, все дедовы рассказы. «Ты не увидишь его, пока он не придет, и даже когда он придет, это будет вспышка желтого света, как солнечный луч. Он не предупредит тебя рычанием, как лев. Он подойдет без единого звука и не станет вцепляться в руку или рвать плечо. Он нацелится тебе в голову. Он все знает о двуногих животных, потому что питается в основном бабуинами, поэтому знает, где у тебя голова. Он снесет тебе темя быстрей, чем ты вскрываешь яйцо за завтраком, а его задние лапы тем временем займутся твоим животом.

Ты видел, как кошка лежит на спине и лягает тебя задними лапами, когда ты чешешь ей брюхо. Леопард та же кошка, но вспорет тебе живот, как цыпленку, и, даже если охотников четверо, он убьет троих, прежде чем четвертый поднесет ружье к плечу».

Марк стоял совершенно неподвижно и ждал. Он не видел зверя, но чувствовал его, чувствовал его взгляд, который жег кожу, как лапки ползущего ядовитого насекомого, и вспомнил мраморно-белый шрам, который однажды, осоловев после виски, показал ему Шон Кортни, подняв рубашку и напрягая мышцы, так что на коже проступили все рубцы. «Леопард, — сказал Шон. — Дьявольская кошка, злее сволочи нет во всем буше».

Марк почувствовал, как ноги сами собой начинают медленное движение вспять; зашуршала листва. Он может уйти и вернуться, когда стервятники подскажут, что зверь издох или слишком слаб, чтобы быть опасным. Потом он представил себе ужас и боль зверя, и вдруг тот перестал быть зверем и стал его, Марка, животным, его подопечным, которого он обязан защищать. И Марк шагнул вперед.

Цепь снова звякнула, и показался леопард. Он метнулся (ужасный молчаливый рывок) так, что движение расплылось, только сверкнули глаза — желтый блеск ненависти, и страха, и боли. Цепь тащилась следом, звеня и цепляясь, и когда Марк последние шесть дюймов подносил ружье к плечу, он увидел капкан, который как зловещий металлический краб, висел на передней лапе. Тяжелый стальной капкан на мгновение замедлил прыжок.

Время, словно во сне, замедлилось, каждая микросекунда падала тяжело, точно капля густого масла, и Марк успел увидеть, что передняя лапа леопарда над капканом почти разорвана. Он почувствовал, как внутри все переворачивается: Марк понял, что зверь в отчаянной попытке освободиться сам перегрыз плоть и сухожилия. Теперь лапу держала только окровавленная полоска кожи, и от рывка тяжелого капкана лопнула и она.

Освободившийся леопард в страхе, ярости и боли бросился на Марка, целя в голову.

Дуло «манлихера» почти коснулось широкого плоского лба; зверь был так близко, что Марк видел его ощетиненные усы над разинутой рычащей пастью — эти усы были как травинки, скованные утренним морозом; видел желтые клыки за черными губами, изогнутый розовый язык в раскрытой пасти, и глаза. Ужасные, полные ненависти желтые глаза.

Марк выстрелил, и пуля раздробила череп, желтые глаза потрясенно мигнули, голова откинулась, изогнулась на змеиной шее, а гибкое тело потеряло всю свою грацию и легкость и неуклюже и тяжело повернулось в воздухе.

Зверь мешком рухнул к ногам Марка, и сапоги молодого человека окропили капельки алой крови; они блестели, как крошечные рубины.

Марк прикоснулся к открытому глазу, но яростный желтый свет тускнел, а веки, опушенные прекрасными длинными ресницами, не отозвались на прикосновение рефлекторным морганием. Леопард был мертв. Марк тяжело сел на камень поблизости и достал жестяной портсигар.

Рука, когда он чиркнул спичкой, дрожала так сильно, что пламя трепетало, словно крылья мотылька. Марк погасил пламя, выбросил спичку и провел ладонью по мягкой густой шерсти, янтарно-золотистой с четкими черными пятнами, словно этой шкуры коснулись пять растопыренных пальцев огненного ангела.

— Пунгуше, ублюдок! — снова прошептал Марк.

Животное погибло именно из-за этой золотистой пятнистой шкуры, за несколько шиллингов, которые дали бы за нее на рынке в деревне, на маленькой железнодорожной станции или просто на обочине дороги. Смерть в невыразимой боли и ужасе, чтобы у какой-нибудь дамочки появилась шуба или ковер. Марк снова погладил блестящую шерсть и почувствовал, как страх уступает место злобе к человеку, который когда-то спас ему жизнь и которого он искал все эти два месяца.

Он встал и подошел к стальному капкану на конце цепи. Безжалостные челюсти сжимали оторванную лапу. Марк наклонился, осматривая механизм. Такой капкан называют «Слэг истер» («железный слиток»), это капкан-убийца, зубья старательно подпилены таким образом, чтобы вцепиться, но не перебить. Весил он не меньше тридцати фунтов, и требовалась толстая ветка, чтобы разжать эти челюсти и снова настроить механизм.

Сталь потемнела и покрылась сажей: браконьер обжигал ее факелом из сухой травы, уничтожая человеческий запах. На самом краю чащи лежала полуразложившаяся туша бабуина — ароматная приманка, оказавшаяся непреодолимым искушением для большой желтой кошки.

Марк перезарядил «манлихер», и гнев его был так силен, что он застрелил бы человека, сделавшего это, если бы наткнулся на него в этот миг, хотя был обязан ему жизнью.

Он поднялся по склону, снял с Троянца седло и стреножил мула кожаным ремнем, потом повесил седельную сумку высоко на ветку дерева, чтобы до нее не добрались гиена или барсук.

Затем он вернулся и на краю чащи отыскал след браконьера. Он знал, что пускаться в погоню на муле бесполезно — большое неуклюжее животное за милю насторожит браконьера. Но у пешего у него есть шанс.

След свежий, значит лагерь браконьера близко; он не уйдет далеко от такого ценного предмета, как капкан. У Марка очень хороший шанс.

Конечно, он будет настороже, хитрый и коварный, потому что теперь знает о запрете охотиться в долине. Марк побывал в каждой деревне, разговаривал со всеми племенными вождями и пил их пиво, объясняя новый порядок.

Браконьер знает, что нарушает закон. Марк часто шел по его следу, и то, как старательно Пунгуше заметал следы, как старался обмануть преследователя, свидетельствовало, что он понимает свою вину, но сейчас Марку представилась неплохая возможность отыскать его.

След пересек реку в полумиле ниже по течению, потом пошел зигзагами по кустам, лесу и подлеску: браконьер проверял свои ловушки.

Капкан на леопарда, очевидно, был центром его линии, но он охотился и на мелкую дичь с помощью силков из легкой оцинкованной упаковочной проволоки, вероятно, купленной за несколько шиллингов в деревенской лавке. Использовал он и медный телеграфный провод, наверно, просто срезанный с телеграфного столба в каком-нибудь безлюдном месте.

Он ставил ловушки на шакалов, используя в качестве приманки отбросы, и размещал свои западни повсюду: там, где животные лизали соль, у ям, полных грязи, — в любом месте, которое могло привлечь дичь.

Неотступно идя по следу, Марк разряжал все ловушки и вырывал проволоку. Он догонял браконьера, но прошло еще три часа, прежде чем он отыскал его лагерь.

Лагерь располагался под раздутым стволом баобаба. Дерево было старое, гнилое, бивни слонов выдолбили в нем глубокое дупло. В этом углублении браконьер разводил бездымный костер; увидеть его издали невозможно. Сейчас костер был погашен, тщательно присыпан песком, но запах дыма привел к нему Марка. Угли были холодными.

В углублениях в стволе дерева Пунгуше спрятал два тюка, перевязанных веревкой из коры. В одном — грязное серое одеяло, резная деревянная подставка для головы, небольшой черный котелок на трех ножках и сумка из шкуры импалы с двумя или тремя фунтами желтой кукурузы и полосками сушеного мяса. Браконьер путешествовал налегке и передвигался быстро.

В другом тюке — пятнадцать шакальих шкур, высушенных на солнце, прекрасный серебристый, черный и рыжий мех, а также две шкуры леопарда — крупного темно-золотистого самца и маленькой полувзрослой самки.

Марк разжег костер и бросил в него одеяло, подставку для головы и сумку, почувствовав мстительное удовлетворение, когда те загорелись и обуглились. Котелок он разбил камнем, взвалил шкуры на плечи и пошел обратно.

Уже почти стемнело, когда он вернулся к чаще, где встретил леопарда.

Он сбросил тяжелые шкуры, которые под конец стали казаться стофунтовым мешком угля на плечах, и с недоумением смотрел на тушу леопарда.

Она кишела большими мухами, отливавшими зеленым металлическим блеском. Мухи откладывали в мертвую плоть яйца, похожие на цепочки мелких зерен риса, но Марка поразило другое: туша была ободрана. Кто-то искусно снял золотистую шкуру, обнажив розовое мясо с прослойками желтого жира и белыми тяжами связок. Голова тоже была ободрана, маску с нее срезали, и из черепа, как камешки, смотрели тусклые глаза, из открытых ушных раковин торчали черные волосы, а клыки были обнажены в застывшей желтой улыбке.

Марк быстро пошел к стволу, на котором висела цепь. Но и цепь и капкан исчезли.

Прошла целая минута, прежде чем ему в голову пришел следующий логичный шаг. Марк побежал по склону к дереву, на котором оставил сумку.

Троянец исчез. Ремень, стреноживавший его, разрезали острым, как бритва, лезвием и аккуратно положили у ствола.

Троянец, нежданно освобожденный от привязи, повел себя вполне предсказуемо. Он направился через лес домой, в свое простое стойло, к вечерней порции зерна и приятному обществу старого приятеля Спартанца.

До лагеря пятнадцать миль, а через несколько минут стемнеет.

Седельную сумку сняли с ветки и аккуратно просмотрели ее содержимое. То, что Пунгуше не понадобилось, он положил на плоский камень. Очевидно, он не очень ценил Вильяма Шекспира — его трагедии тоже не взяли; Марку оставили его замшевый охотничий костюм, подарок Руфи Кортни, сделанный перед самым отъездом.

Браконьер забрал мужской спальный мешок, который когда-то принадлежал генералу Кортни, со встроенной основой и специальной зимней набивкой, — в лондонском «Хэрродсе» такой стоил двадцать пять гиней — неплохая замена поношенному грязному одеялу и деревянному подголовнику.

Исчезли также котелок, кастрюлька и нож, соль, мука и сушеная говядина, но осталась одна банка консервированной фасоли.

Чистую рубашку и защитно-зеленые брюки Пунгуше забрал, но оставил запасные шерстяные носки и ботинки с резиновой подошвой.

Возможно, эти ботинки стояли теперь так, что указывали на лагерь Марка, по чистой случайности. А может это была насмешка. Банка фасоли и ботинки, чтобы Марк смог добраться до дома.

Сквозь пелену гнева и унижения Марк неожиданно увидел смешную сторону происшедшего. Этот человек следил за ним и взял из его сумки замену тому, что Марк сжег.

Марк мысленно услышал низкий смех зулуса, схватил «манлихер» и пошел по уходящему следу Пунгуше.

Но прошел ярдов сто и остановился.

Пунгуше нес тяжелый капкан, влажную шкуру и добычу, но шел зулусским шагом — минза умхабати; он пожирал мили, двигаясь на север, и Марк знал, что преследование бесполезно.

Он вернулся к дереву и сел у ствола. Гнев перешел в тревогу при мысли о пятнадцатимильном обратном пути, с сумкой и шкурами на плечах: гордость не позволяла бросить эту жалкую добычу.

Неожиданно он рассмеялся, его плечи беспомощно затряслись. Он смеялся, пока по щекам не покатились слезы, а живот не заболел от смеха.

— Пунгуше, когда-нибудь я отплачу тебе тем же, — пообещал он, ослабев от смеха.

Около полуночи прошел дождь, короткий, но сильный; его хватило, чтобы вымочить Марка и пригнуть стебли травы, на которых повисли крупные капли.

Потом поднялся легкий ветер, надоедливый, как старая жена; роса промочила обувь, в ботинках хлюпала вода и они натирали; папиросы превратились в желтую кашу из табака и рисовой бумаги, а связка шкур, сумка и мешок резали плечи; больше он в ту ночь не смеялся.

На рассвете пурпурные и молочно-гладкие утесы Ворот Чаки неожиданно вспыхнули от первого поцелуя солнца, стали ярко-розовыми и бронзовыми, но Марк плелся под тяжестью своей ноши, усталый до такой степени, что уже не воспринимал красоту, ничего не чувствовал, ни о чем не заботился, пока не вышел из леса на берег Бубези и не остановился на полушаге.

Он недоверчиво принюхался, и физические потребности организма мгновенно ожили, рот заполнился слюной, пустой желудок сжался: прекраснее этого запаха Марк в жизни не нюхал. Это был запах жареного бекона и яичницы, которая медленно, с шипением загустевает на сале. Он понимал, что это только игра его воображения: свой последний бекон он съел шесть недель назад.

Потом слух начал играть с ним шутки, потому что Марк услышал стук топора в лесу и голоса зулусов; он поднял голову и осмотрел свой старый лагерь под фиговым деревом.

И увидел рядом со своим простым шалашом белый брезент офицерской палатки. Горел бивачный костер, а Хлуби, старый повар-зулус, возился с кастрюлями. За костром на складном брезентовом походном стуле удобно сидел генерал Кортни, критически наблюдая, как повар готовит завтрак.

Он поднял голову и увидел на краю лагеря Марка, оборванного и грязного, точно уличный мальчишка, и улыбка его была широкой и мальчишеской.

— Хлуби, — сказал он по-зулусски. — Еще четыре яйца и фунт бекона.

* * *

Неисчерпаемые энергия и энтузиазм Шона Кортни превратили следующую неделю в один из самых запоминающихся периодов в жизни Марка. Он навсегда запомнил, как смеялся Шон, когда Марк рассказывал ему о своих горе и досаде из-за Пунгуше, потом, все еще посмеиваясь, собрал слуг и пересказал историю им, с собственными комментариями и приукрашиваниями, и слуги катались со смеху. Старый Хлуби перевернул кастрюлю с яйцами, его огромный живот подпрыгивал, как мяч, а лысая голова в венчике седых волос качалась из стороны в сторону.

Марк, изголодавшийся на диете из мясных консервов и фасоли, поглощал в огромных количествах чудесную пищу, которая плыла из розовых, размером с лопату, ладоней Хлуби. Его поразил стиль жизни Шона Кортни в африканской глуши: Шон прихватил с собой все, от стоячей ванны до керосинового холодильника, который в жаркий полдень без счета поставлял холодное пиво.

— Зачем путешествовать третьим классом, когда можно ехать первым? — спрашивал Шон и подмигивал Марку, расправляя на походном столе крупномасштабную карту северного Зулуленда. — Итак, что ты можешь мне сообщить?

Их разговоры ежедневно затягивались за полночь, на ветке дерева над ними шипел «Петромакс», у реки лаяли шакалы; днем объезжали местность, Шон Кортни ехал на Спартанце. Он наслаждался походной жизнью, словно был вдвое моложе, настаивал на поездках даже в полуденный зной, осматривал место, выбранное Марком для главного лагеря, спорил, где надо строить мост через Бубези, ездил в лес, где Марк пометил деревья, восхищался ньялой, самцом южно-африканской антилопы с полосатой густой гривой, когда это животное в панике убегало от людей; сидел под деревьями в ванне, покрытый мыльной пеной, с сигарой во рту и высоким стаканом пива в руках, и кричал Хлуби, чтобы тот подбавил кипятка из котла, когда ванна остывала. Большой, весь в шрамах, волосатый… Марк понимал, какое огромное место занял этот человек в его жизни.

По мере приближения дня отъезда настроение Шона менялось, по вечерам он размышлял над списком животных, составленным Марком.

— Пятьдесят зебр, — читал он оценку Марка и выливал остатки виски из бутылки в свой стакан. — В 1898 году на реке Саби перед моим фургоном проходило стадо. Сорок минут зебры скакали мимо галопом, и вожаки уже были за горизонтом, когда показались последние животные. В одном этом стаде было не меньше тридцати тысяч голов.

— Слонов нет? — спрашивал он, отрываясь от списка, и, когда Марк покачивал головой, негромко продолжал: — Нам казалось, что так будет вечно. В 1899-м я въехал в Преторию с севера, и при мне было десять тонн слоновой кости. Десять тонн, двадцать тысяч фунтов.

— Здесь нет львов?

Марк опять покачал головой.

— Не думаю, генерал. Я не видел ни одного следа и не слышал их по ночам, но мальчиком я застрелил здесь одного. Я был с дедом.

— Да, — кивнул Шон. — Мальчиком… Но что же твой сын, Марк? Увидит ли он когда-нибудь льва на свободе? — Марк ничего не ответил, и Шон хмыкнул. — Нет львов на реке Бубези! Боже, что мы сотворили с этой землей? — Он посмотрел в огонь. — Я думаю, случайно ли мы с тобой встретились, Марк. Ты раскрыл мне глаза и пробудил совесть. Виноваты я и такие как я.

Он покачал большой косматой головой, порылся в кармане мешковатого охотничьего костюма и извлек небольшую книгу в кожаном переплете, толстый томик, зачитанный и лоснящийся.

Марк вначале не узнал книгу, а когда узнал, удивился.

— Не знал, что вы читаете Библию! — воскликнул он, и Шон посмотрел на него из-под насупленных бровей.

— Читаю, — угрюмо ответил он. — И чем старше становлюсь, тем чаще. Это большое утешение.

— Но, сэр, — настаивал Марк, — ведь вы не ходите в церковь.

На этот раз Шон нахмурился, как будто это ему не понравилось.

— Я живу своей религией, — сказал он. — А не пою о ней по воскресеньям и забываю во все другие дни, как некоторые мои знакомые.

Тон Шона был окончательным, запрещающим дальнейшие расспросы. Он занялся потрепанным томом.

Нужное место он заложил полевым цветком, и Библия сразу раскрылась там.

— Я нашел это вчера вечером, — сказал он Марку, надевая на нос очки в стальной оправе. — Мне это показалось знамением, и я отметил это место, чтобы прочесть тебе. Евангелие от Матфея, глава десятая.

Он откашлялся и медленно прочел:

— «Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего».

Закончив, он снова спрятал Библию в карман, и оба сидели молча, думая над прочитанным и глядя на языки пламени костра.

— Возможно, Он поможет нам спасти птицу, чтобы она не упала, здесь, у Ворот Чаки, — сказал Шон и наклонился, чтобы достать из костра горящую ветку. Прикурил от нее новую сигару и, прежде чем заговорить снова, глубоко затянулся, наслаждаясь вкусом древесного дыма и табака. — Неудачно, что все происходит в такое время. Только в конце следующего года мы сможем официально попросить парламент ратифицировать бюджет с расходами на развитие этой зоны.

Марк сразу насторожился и резко спросил:

— В следующем году?

— Боюсь, что да.

— Но почему так долго?

— Мрачная реальность политики, сынок, — проворчал Шон. — Мы только что получили сокрушительный удар, и все остальное должно ждать, пока мы играем в политические игры.

— Но что случилось? — спросил Марк, встревожившись. — Я уже два месяца не читал газет.

— Вот бы мне так же везло. — Шон невесело улыбнулся. — В одном городке в Трансваале прошли перевыборы. Это место всегда было нашим, хорошее гарантированное место, в руках уважаемого «заднескамеечника», очень верного и не слишком умного. У него в столовой парламента случился сердечный приступ — между супом и рыбой. Мы попросили наших верных избирателей выбрать нового члена. — Здесь Шон помолчал, и его лицо омрачилось. — Нас выпороли, как никогда в жизни. Пятнадцать процентов перешли к партии Герцога. Нас обвинили в жестоком подавлении прошлогодней забастовки, и это была катастрофа.

— Я не знал. Мне очень жаль.

— Если те же пятнадцать процентов изменят свое мнение по всей стране, на следующих выборах в оппозиции окажемся мы. Все остальное не имеет значения. Генерал Сматс решил обратиться к нации в марте следующего года, и нам предстоит борьба за свое существование. До тех пор мы не можем выдвигать законопроекты и просить о финансировании.

Марк почувствовал, как холодное отчаяние охватывает его до кончиков пальцев.

— А что будет здесь? — спросил он. — Мы пока должны прекратить то, что я начал? Просто бросить?

— Еще год браконьерства и охоты, еще год без защиты и развития? — Шон покачал головой. — Мои люди изучают действующие законы. У нас есть силы, которые мы могли бы использовать, но нет денег.

— Невозможно что-нибудь сделать без денег, — с отчаянием сказал Марк.

— А, наконец-то некоторое уважение к деньгам. — Шон едва заметно улыбнулся и серьезно продолжил: — Я решил финансировать защиту и развитие этой территории, пока не получу средства из бюджета. Я буду платить за все из собственного кармана. Возможно, позже мне вернут эти средства из бюджета, но если нет, — он покачал головой, — я считаю, что задолжал не меньше. Мы хорошо начали.

— Мне много не потребуется, — подхватил Марк, но Шон раздраженно заставил его замолчать.

— Ты будешь получать столько же, сколько раньше, и начнем мы с сооружения главного лагеря. Я дам тебе четырех рабочих, — продолжал он негромко. — Пока придется обойтись без моста через Бубези, и первая дорога будет в одну колею, но начало будет положено, и давай надеяться, что мы выиграем выборы.

* * *

В последний день за завтраком Шон положил перед Марком папку.

— Я разговаривал с Колдуэллом, тем самым, что делал рисунки для «Джока в вельде», и уговорил его составить общий план. — Он улыбнулся, глядя, как Марк открывает папку. — Я хотел как можно лучше использовать твои три тысячи фунтов.

В папке лежал макет газетного объявления на всю страницу о создании Общества друзей африканской природы.

На полях были великолепные рисунки диких животных, а под набранным крупным шрифтом заголовком перечислялись основные цели Общества и содержалась красноречивая просьба вступать в общество и поддерживать его работу.

— Я попросил своих юристов сформулировать все положения. Это объявление мы поместим во всех газетах страны. Адресом Общества станет главная контора «Кортни Холдингс», я нанял клерка на полный рабочий день заниматься документами. У меня также есть молодой журналист, который создает газету Общества. Он брызжет идеями и очень увлечен общим замыслом. Если повезет, мы получим общественную поддержку. Она стоит гораздо больше трех тысяч.

Марк разрывался между радостью и озабоченностью тем, как разрослась его простая мысль.

— Да, — рассмеялся Шон. — Это обойдется дороже трех тысяч… а кстати! Я послал Дирку Кортни расписку в получении его денег и сообщение о его пожизненном членстве в обществе.

Эта шутка помогла им преодолеть неловкость последних минут перед расставанием.

Носильщики Шона исчезли за деревьями; они несли на головах пожитки к грузовику, который ждал на ближайшей дороге, в двадцати милях от Ворот Чаки. Шон с сожалением задержался.

— Не хочется уходить, — признался он. — Славное было время, но сейчас я чувствую, что стал сильнее и готов к встрече с тем, что покажут мне эти ублюдки. — Он осмотрелся, прощаясь с рекой, горой и диким лесом. — Здесь живет волшебство. — Он кивнул. — Хорошо смотри за этим местом, сынок.

И он протянул руку.

Для Марка это была последняя возможность задать вопрос, который он пытался задать уже десятки раз, но Шон неизменно уводил разговор в сторону или просто не обращал внимания на вопрос. Но сейчас он должен был получить ответ. Марк сжал широкую костлявую ладонь Шона и не отпускал.

— Вы ничего не сказали мне о Буре, сэр. Как она? Здорова? Как ее картины? — выпалил он.

Казалось, даже сейчас Шон не уступит. Он гневно напрягся, как будто собрался отнять руку, но гнев рассеялся, не добравшись до его глаз. На мгновение в этих глубоко ввалившихся глазах появилась тоска, и рука Шона сжалась, словно стальной капкан.

— Месяц назад Буря вышла замуж. Но с того времени, как ты уехал из Лайон-Копа, я ее не видел, — сказал он и выпустил руку Марка. Не сказав больше ни слова, повернулся и ушел.

Впервые он шел медленно и тяжело, чуть покачиваясь, оберегая больную ногу, шел как очень больной и усталый старик.

Марк хотел побежать за ним, но и у него сердце было разбито, и ноги не несли его.

Он одиноко стоял и смотрел вслед Шону Кортни, исчезающему за деревьями.

* * *

Второй номер натальцев шел вдоль линии (копыта его пони поднимали с разметочной линии облачка белой пыли, словно ее прошила пулеметная очередь), и он успел зажать мяч между ног, прежде чем тот вышел из игры.

Он низко наклонился в седле и ударил по мячу под шеей пони, изо всех сил ударил деревянным молотком, и мяч поднялся по пологой дуге — белое пятно на голубизне летнего неба.

Грохот копыт перекрыли аплодисменты с веранды клуба и из кресел под разноцветными зонтиками; аплодисменты усилились, когда зрители поняли, что Дерек Хант предвидел этот удар.

Он шел галопом на Саладине, не подгоняя его. Саладин — рослый пони — наклонил злобную уродливую голову, следя за полетом мяча, его слишком большие ноздри расширились так, что красные слизистые оболочки сверкнули, как знамя. Глаза, следящие за мячом, закатились под крупный лоб, придав лошади дикий, полубезумный вид. Саладин той пестрой серо-гнедой масти, которую никакая скребница не заставит блестеть, а копыта у него как у ломовой лошади.

Он поднимал их неуклюже, зато так быстро, что опережал пони аргентинца, скакавшего рядом.

Дерек сидел на Саладине, словно в кресле — хлыст свисает с запястья, черная каска натянута на уши и крепко завязана под подбородком. Живот выпирал из-за пояса брюк, руки, длинные и толстые, как у шимпанзе, поросли густыми рыжими волосами. Кожа усеяна веснушками, а между веснушками красная, словно ее обварили кипятком. Лицо того же красного цвета, с синюшным оттенком, как у старого пьяницы. Дерек сильно потел.

Пот, словно утренняя роса, блестел на его лице и капал с подбородка. Хлопчатая фуфайка с короткими рукавами словно побывала под тропическим ливнем. Она липла к широким, медвежьим плечам и так натянулась над выступающим брюхом, прозрачная от влаги, что даже с боковой линии можно было рассмотреть темное углубление в центре живота.

При каждом толчке, когда копыта Саладина ударялись о жесткую землю, массивный зад Дерека Ханта в плотно обтягивающих белых брюках вздрагивал в седле, как желе.

Два аргентинца скакали по полю наперерез, чтобы подрезать его, красивые смуглые всадники, ловкие, как кавалерийские офицеры, неслись во весь опор и возбужденно кричали по-испански. Дерек усмехнулся в рыжие усы: мяч кончил свой долгий полет и ударился о землю.

— Боже, — протянул один из членов клуба, стоявший на ступеньках, — самая уродливая лошадь во всем христианском мире!

И он поднял стакан с розовым джином, приветствуя Саладина.

— А на спине у него самый уродливый гандикапер, — согласился щеголь рядом с ним. — Бедняги даго должны каменеть при одном взгляде на него.

Саладин и первый номер аргентинцев оказались в месте падения мяча одновременно. Аргентинец приподнялся в седле, чтобы перехватить мяч, его белые зубы сверкали под черными тонкими усиками, гладкие загорелые мышцы предплечья напряглись, готовые к наклону вперед; прекрасная гладкая лошадь повернулась по линии броска, проворная и быстрая, как хорек.

И тут произошло нечто удивительное. Дерек Хант сидел на своем пони неподвижно, и никто не мог заметить, брался ли он за повод и дергал ли, заставляя Саладина повернуть зад. Но пони аргентинца отскочил так, словно налетел на гранитный холм, а всадник перелетел через его голову, мгновенно перейдя от прекрасной уравновешенной посадки к смятенному падению с размахиванием руками; он тяжело ударился о землю в облаке красной пыли и покатился, выкрикивая бессильные протесты всему миру и небу.

Дерек слегка наклонился и деревянным молотком с бамбуковой рукоятью поддел мяч — легким, едва заметным движением. Мяч покорно опустился перед головой Саладина.

Мяч подскочил раз, другой, потом послушно подставился под следующий удар и запрыгал по полю. Четвертый номер аргентинцев свернул справа с грацией нападающей львицы, и над полем пронесся рев толпы, подгоняя его, заставляя бросить вызов. Он выкрикивал дикие проклятия на испанском, и его глаза возбужденно горели.

Дерек быстро переложил молоток из правой руки в левую и ударил прыгающий мяч справа, заставляя аргентинца увеличить угол перехвата.

Когда мяч опускался, Дерек внезапно подрезал его: мяч высоко взлетел над головой аргентинца.

Дерек сказал: «Ха!», но негромко и коснулся боков Саладина коленями. Рослый уродливый пони вытянул шею и пустился вскачь, а Дерек чуть изменил посадку, помогая ему.

Они пронеслись мимо аргентинца, как будто тот действительно окаменел, и оставили его за собой, подхватив мяч. Удар! Удар! Еще удар, и Дерек прошел точно по центру между короткими столбами ворот, потом повернул и поскакал назад, к начальной линии.

Смеясь так, что колыхался обширный живот, Дерек перекинул ногу через голову Саладина и соскочил на землю, позволяя пони уйти к конюхам.

— На следующий период возьму Сатану, — крикнул он низким пропитым голосом.

Буря Кортни видела, как он подходит, и знала, что будет дальше. Она хотела подняться, но она стала медлительной и неуклюжей, ребенок в животе приковывал ее к месту, как каменный якорь.

— Поцелуйчик для бедняги! — крикнул Дерек и ухватил ее длинной, волосатой, красной, словно обваренной, рукой. Холодный пот с его лица вымазал ей щеку, и пахло от него кислым пивом и лошадьми. Он поцеловал ее в губы прямо перед Иреной Личарс, четырьмя другими девушками, ухмыляющимися конюхами и всеми гостями на веранде.

В отчаянии она подумала, что сейчас ее стошнит. Едкий рвотный запах в горле — ее едва не вырвало при всех.

— Дерек, в моем положении! — отчаянно прошептала она, но он облапил ее одной рукой, а другой взял бутылку пива с подноса, принесенного слугой в белом клубном пиджаке и, не обратив внимания на стакан, стал пить прямо из горлышка.

Она попыталась вырваться, но Дерек с его невероятной силой легко удерживал ее. Потом громко рыгнул, выпуская газ.

— Поцелуйчик для бедняги! — снова закричал он, и все рассмеялись, как придворные над ужимками королевского шута.

— Добрый старый Дерек!

— Он сам себе закон, старина Дерек!

Он отбросил пустую бутылку.

— Сбереги ее до моего возвращения, женушка! — рассмеялся он, взял ее огромной красной рукой за разбухшую грудь и больно сжал. Буря похолодела, она ослабела и дрожала от унижения и ненависти.

У нее и в прошлом случались задержки, поэтому она не тревожилась, пока в ее дневнике не появился второй пробел. Она собиралась сказать об этом Марку, но это произошло как раз перед их расставанием. Тем не менее Буря надеялась, что все само собой образуется, но проходили недели, и сознание невероятности случившегося начало мало-помалу проникать в ее замок из золота и слоновой кости. Такое случается с другими, с обычными девушками-работницами, но не может произойти с Бурей Кортни. Для молодых леди вроде Бури существуют особые правила.

Когда уже не оставалось никаких сомнений, первый пришедший ей в голову человек, к которому следовало обратиться, был Марк Андерс. Паника вонзила в ее сердце жгучие маленькие шипы, и ей захотелось броситься к нему на шею… Но этот порыв остановила сатанинская гордость Кортни. Он первым должен прийти к ней. И прийти на ее условиях, решила Буря; она не будет менять правила, которые составила для себя. Хотя, даже несмотря на отчаяние, в груди у нее сжималось, а ноги подкашивались и начинали дрожать, когда она думала о Марке.

Когда она в первый раз оставила Марка, она плакала ночью и вот плакала снова. Теперь, когда в глубине ее тела рос ребенок, она еще отчаяннее нуждалась в нем. Но извращенная, безобразная гордость не ослабляла своей бульдожьей хватки, не позволяла даже дать ему знать о ее трудном положении. «Не дразни меня, Марк Андерс», — предупредила она, а он сделал вот что! Она его ненавидела и любила за это.

Но не могла уступить.

Затем она подумала о матери. Они с Руфью Кортни всегда были близки, Буря всегда могла рассчитывать на верность матери, на ее здравомыслие и практичность. Но ее остановило то, что если рассказать матери, узнает и отец. Руфь Кортни никогда ничего не скрывала от Шона, а он от нее.

Буря задрожала при мысли о том, что сделает отец, когда узнает, что она носит ублюдка.

Огромная любовь к ней сделает его гнев и месть еще более ужасными.

Она понимала также, что погубит и Марка. Ее отец слишком силен, слишком настойчив и целеустремлен, чтобы надеяться утаить от него имя Марка.

Он вытянет из нее правду.

Она знала, что отец привязан к Марку Андерсу, это видели все, но эта привязанность не спасет ни ее, ни его.

Отношение Шона Кортни к дочери подчинялось железным законам поведения, старомодный взгляд на отцовский долг не давал ему свободы маневра. Марк Андерс нарушил эти железные законы, и Шон уничтожит его, хотя успел полюбить. А при этом он уничтожит и частицу себя. Он отвергнет и изгонит собственную дочь, хотя сам будет разбит горем.

Поэтому ради отца и ради Марка Андерса она не станет обращаться к матери.

И она обратилась к Ирене Личарс. Та с растущим злорадством выслушала неуверенные объяснения Бури.

— Но, дорогая, разве ты не предохранялась?

Буря мрачно покачала головой, не вполне понимая, что имеет в виду Ирена; она только знала, что не предохранялась.

— А кто это был, дорогая? — задала следующий вопрос Ирена, и Буря опять покачала головой, на этот раз решительно.

— Боже! — закатила глаза Ирена. — Так много кандидатов на роль папочки. Ты темная лошадка, Буря, дорогая.

— Неужели ничего нельзя сделать? — жалобно спросила Буря.

— Ты имеешь в виду аборт, дорогая? — спросила Ирена и хитро, презрительно улыбнулась, когда Буря кивнула.

* * *

Это был высокий бледный мужчина, совершенно седой, сутулый, с дрожащим голосом и такими белыми руками, что они казались прозрачными.

Буря видела сквозь кожу голубые вены и хрупкие белые кости. Она пыталась не думать об этих бледных прозрачных руках, которые прикасались к ней, щупали, проникали внутрь, но руки были холодные и причиняли боль.

Потом он с такой тщательностью мыл эти бледные руки в кухонной раковине маленькой бедной квартиры, что Буря пришла в замешательство и почувствовала обиду. Это омовение показалось ей личным оскорблением.

— Видимо, вы ведете очень активный образ жизни: езда верхом, теннис? — спросил он и, когда Буря кивнула, негромко неодобрительно хмыкнул. — Женское тело не создано для такого времяпрепровождения. У вас узкие кости, а мышцы слишком развиты. К тому же срок беременности не меньше десяти недель.

Наконец он домыл руки и начал вытирать их застиранным, но по-больничному чистым полотенцем.

— Вы можете мне помочь? — раздраженно спросила Буря, и он медленно покачал седой головой.

— Если бы вы обратились немного раньше…

И беспомощно развел бледными прозрачными руками.

* * *

Они с Иреной составили список кандидатов, и у каждого из мужчин в этом списке были две общие особенности.

Все они были влюблены в Бурю или по крайней мере демонстрировали влюбленность, и все были богаты.

В списке значилось шесть имен. Двоим Буря написала открытки, но получила неопределенный ответ, пожелания всего хорошего, но никакого намека на желание встретиться.

Третьего она встретила в загородном клубе «Умгени». Она еще могла надевать теннисный костюм. Беременность придала ее коже новый цвет и блеск, а ее груди налились.

Она легко, игриво поболтала с ним, уверенно и обдуманно демонстрируя знаки расположения, каких он никогда не получал раньше.

— А вам можно сейчас играть в теннис?

Она едва сдержалась, успела добраться до своего «кадиллака», а когда вывела его из ворот, расплакалась. Машину она остановила в дюнах на берегу океана.

Когда первое ощущение унижения прошло, она смогла рассуждать логично.

Конечно, это Ирена Личарс. Она была слепа и глуха, раз не понимала этого. Теперь все до единого знают, Ирена раструбила всем.

Одиночество и отчаяние угнетали ее.

Дерек Хант в список не попал: не потому, что он не был богат, и не потому, что не проявлял никакого интереса к Буре.

Дерек Хант интересовался всеми хорошенькими девушками. На двух он даже женился, и обе с громким скандалом развелись с ним, но перед этим подарили ему семерых отпрысков.

Слава Дерека Ханта была такой же обширной и выдающейся, как его состояние.

— Послушай, старушка, — разумно объяснил он Буре. — И у меня и у тебя есть проблема. Я хочу тебя, всегда хотел. Не мог спать по ночам! — И его рыжие усы похотливо дернулись. — А я нужен тебе. Боюсь, тебя ждут слухи, знак зверя, проклятие общества и вся подобная грязь. Твоя потеря — моя находка. На мнение общества мне всегда было наплевать. И у меня уже есть семеро маленьких отродий. Еще один погоды не сделает. Договорились? Как насчет поцелуйчика?

Они уехали в Свазиленд, и Дерек получил особое разрешение, солгав насчет возраста Бури.

На церемонии не было ни одного знакомого, только пятеро приятелей Дерека, а она не сказала ни отцу, ни матери, ни Марку Андерсу.

* * *

Буря слышала, как он приближается к дому, словно обладатель Гран-при Ле-Мана[19], в реве длинного кортежа машин на шоссе. Потом скрип тормозов, канонада хлопанья дверцами, громкие голоса и обрывки разухабистых песен.

Голос Дерека, более громкий и хриплый, чем у остальных.

— Каррамба! Я снял с вас штаны прямо на поле! Сюда, гордость Аргентины!

Топот и крики людей, поднимающихся по лестнице.

Буря лежала на спине и разглядывала купидонов на потолке. Ей хотелось бежать, ее охватило неразумное паническое стремление вскочить и исчезнуть. Но бежать было некуда.

Трижды после венчания она разговаривала с матерью, и все три разговора причинили им обеим острую боль.

— Если бы только ты нам рассказала! Отец мог бы понять, простить. Дорогая, если бы ты только знала, какие виды у него были на твою свадьбу! Он так гордился тобой — и даже не был на твоем венчании. Даже приглашения не получил. Дай ему время, Буря. Я постараюсь ради тебя. Поверь, дорогая, я думаю, было бы легче, будь это кто угодно, но только не Дерек Хант. Ты знаешь, что думает о нем отец.

Бежать было некуда, и Буря лежала тихо, объятая страхом. Тяжелые шаги наконец приблизились. Дверь распахнулась.

Он не переоделся и явился по-прежнему в сапогах для верховой езды. Брюки лоснились от езды в седле, мотня свисала почти до колен, как грязная детская пеленка; на фуфайке солеными белыми кругами засох пот.

— Проснись, старушка! Твоему мужчине пора исполнять свой долг.

Одежду он оставил на полу, там, куда она упала.

Его выпирающий живот, по-рыбьи белый, порос рыжими завитками. Тяжелые плечи покрыты следами множества чирьев. Он был сильным, массивным, толстым, жестоким и заскорузлым, как ветвь сосны.

— Поцелуйчик для бедняги! — шумно рассмеялся он, ложась в постель.

Неожиданно и очень четко Буря увидела стройное грациозное тело Марка Андерса с чистыми очертаниями молодых мышц, когда он сидел в лесу под лучом солнца.

С ужасным ощущением утраты вспомнила она эту любимую голову с сильным ртом, открытым лбом и спокойными глазами поэта.

Кровать заскрипела под тяжестью мужа. Буре хотелось кричать от отчаяния и в ожидании боли.

* * *

На завтрак Дерек любил «Черный бархат» с «Гиннесом»[20] в особой хрустальной чаше. И всегда пил «Боллинже» 1911 года из оловянной кружки.

Он исповедовал плотный завтрак, и сегодня ему подали яичницу, шотландского лосося, почки с пряностями и грибами и большой хорошо прожаренный стейк, все это на одной тарелке.

Хотя глаза его покраснели после ночной пирушки, а лицо стало багровым, как восходящее солнце, он был громогласен и добродушен, смеялся собственным шуткам и, наклоняясь через стол, тыкал Бурю пальцем, похожим на вареного омара, подчеркивая свои слова.

Она подождала, пока он опустошит тарелку и перельет «Черный бархат» в кружку, потом негромко сказала:

— Дерек, мне нужен развод.

Он не перестал улыбаться, глядя, как последняя капля переливается в кружку.

— Проклятое пиво испаряется, или в кружке дыра, — сказал он и весело рассмеялся. — Видишь? Дыра! Что?

— Ты слышал, что я сказала? Ты не собираешься отвечать?

— А нечего отвечать, старушка. Договор есть договор. Ты получила имя для своего выродка, я должен получить свою долю.

— Ты уже получил и столько раз, сколько хотел, — покорно сказала Буря. — Почему ты меня не отпускаешь?

— Милостивый боже! — Дерек смотрел на нее через край кружки, топорща усы, и в его глазах было искреннее изумление. — Ты действительно думаешь, что меня интересовала твоя сдобная лепешка? Да такое я могу получить где угодно, в темноте все они одинаковы. — Он искренне рассмеялся. — Милостивый боже, старушка, неужто ты считала, что я так высоко ценю твои белые титьки?

— Почему тогда? — спросила она.

— У меня десять миллионов веских причин, старушка. — Он набил рот яичницей и почками. — И все эти причины — на банковском счете генерала Шона Кортни.

Она недоуменно смотрела на него.

— Папины деньги?

— Первый правильный ответ, — улыбнулся он. — Получаешь пятерку и становишься первой в классе.

— Но… — Она сделала легкий недоуменный жест. — Не понимаю. Ты и сам богат.

— Был богат, старушка, в прошедшем времени. — И он снова радостно расхохотался. — Две любящие жены, двое жестокосердных судей по бракоразводным делам, семеро ублюдков, сорок пони для игры в поло, друзья с загребущими руками, камни на дороге, где их не должно быть, шахта, в которой не оказалось алмазов, рухнувшее здание, прорванная дамба, истощившаяся жила, скот, заболевший чумой, и близорукие юристы, которые не читают в контрактах примечания мелким шрифтом, — вот куда уходят деньги. Паф, и ничего нет!

— Не могу поверить. — Буря была в ужасе.

— Я никогда не стал бы шутить на эту тему, — сказал Дерек. — Один из моих принципов — никогда не шутить относительно денег. Вероятно, это мой единственный принцип. — И он ткнул ее пальцем. — Единственный, поняла? Я проиграл всухую, уверяю тебя. Твой папочка — мой последний источник. Боюсь, тебе придется с ним поговорить.

* * *

У парадной двери никто не отозвался, и Марк едва не повернул и не ушел назад в город, чувствуя облегчение и понимая в глубине души, что это трусость. Поэтому он спрыгнул с веранды и обошел вокруг дома.

Жесткий воротничок и галстук натерли ему шею, пиджак с отвычки сковывал, так что оказавшись на кухонном дворе коттеджа, Марк расправил плечи и провел пальцем под воротничком. Пять месяцев он не носил такую одежду и не ходил по тротуарам, и даже звуки женских голосов казались ему незнакомыми. Он остановился и прислушался.

Марион Литтлджон была на кухне с сестрой, и он с удовольствием слушал их веселую болтовню.

Он постучал. Разговор прервался, и в дверях показалась Марион.

В пестром полосатом переднике, голые руки по локоть в муке.

— Марк, — спокойно сказала она. — Очень приятно. — И постаралась убрать со лба прядь волос, оставив на переносице белый мучной след. Жест получился неожиданно привлекательный, и Марк почувствовал, как дрогнуло сердце. — Входи.

Она посторонилась и шире открыла для него дверь.

Сестра Марион приветствовала Марка ледяным тоном: она считала, что Марк ее обманывает.

— Как он хорошо выглядит, — сказала Марион, и они принялись внимательно разглядывать Марка, стоявшего посреди кухни.

— Слишком худой, — язвительно сказала ее сестра и принялась развязывать передник.

— Пожалуй, — легко согласилась Марион, — значит, его нужно хорошо кормить.

И она улыбнулась и кивнула. Теперь она видела, что Марк загорел и похудел, от ее доброго, материнского взгляда не ускользнуло и то, что у него теперь черты зрелого мужчины. Она заметила также его печаль и одиночество, и ей захотелось обнять Марка и прижать его голову к своей груди. Но вместо этого Марион сказала:

— У нас хорошее жирное молоко. Садись так, чтобы я могла тебя видеть.

Пока она наливала молоко из кувшина, сестра повесила передник и, не глядя на Марка, строго сказала:

— Нам еще нужны яйца. Схожу в город.

Когда они остались одни, Марион взяла скалку и стала раскатывать тесто, превращая его в тонкий лист.

— Расскажи, чем ты занимался, — попросила она, и Марк начал, вначале нерешительно, потом со все большей уверенностью и энтузиазмом рассказывать о Воротах Чаки и о работе всей своей жизни, которую он там нашел.

— Это хорошо, — время от времени прерывала Марион его рассказ; мысленно она уже составляла списки необходимых припасов, прагматично приспосабливаясь к жизни вдали от цивилизации, где даже маленькие удобства становятся роскошью: стакан свежего молока, освещение ночью — все это нужно заранее продумать и организовать.

Показательно, что такое будущее не вызывало у нее ни смятения, ни отчаяния. Она была из породы пионеров. Куда идет мужчина, туда за ним идет и женщина.

— Место для дома — на первой складке холмов, но оттуда видна вся речная долина, а сразу над ним — Ворота Чаки. Там очень красиво, особенно по вечерам.

— Не сомневаюсь.

— Я составил такой план дома, что можно будет добавлять комнату за комнатой. Сначала их будет всего две.

— Две для начала вполне достаточно, — согласилась она, задумчиво морща лоб. — Но для детей понадобятся отдельные комнаты.

Марк замолчал и посмотрел на нее, не вполне уверенный, что расслышал правильно. Марион замерла, держа скалку в обеих руках, и улыбнулась.

— Ты ведь за этим приехал сегодня? — ласково спросила она.

Он опустил глаза и кивнул.

— Да. — Его самого это ошеломило. — Наверно, так и есть.

* * *

Она лишь на миг утратила спокойствие во время церемонии, когда увидела в церкви в первом ряду восседающего рядом с женой генерала Шона Кортни. Шон был в визитке, с бриллиантовой булавкой в галстуке, а Руфь холодна и элегантна в огромной, размером с тележное колесо, шляпе с белыми розами по краям.

— Он пришел! — восторженно прошептала Марион и не удержалась от торжествующего взгляда, брошенного на подруг и родственников, как бросают монету нищему.

В обществе она вознеслась на немыслимые высоты.

Потом генерал нежно расцеловал ее в обе щеки, прежде чем повернуться к Марку.

— Ты выбрал самую красивую девушку в городе, мой мальчик.

Марион покраснела от удовольствия и стала розовой, счастливой и действительно такой красивой, как никогда в жизни.

С помощью четверых рабочих-зулусов, которых дал Шон, Марк проложил примитивную дорогу до самой долины Бубези. Он привез свою жену к Воротам Чаки на заднем сиденье мотоцикла, а коляска была доверху занята ее приданым.

Далеко позади зулусы вели Троянца и Спартанца, тяжело нагруженных остальным багажом Марион.

Ранний утренний туман лежал на реке, неподвижный и плоский, как поверхность озера, и свет нового дня играл на нем розовыми и лиловыми бликами.

Из тумана круто вздымались утесы Ворот Чаки, темные и загадочные, увенчанные, как лаврами, золотистыми облаками.

Марк выбрал для возвращения именно этот час, чтобы Марион увидела свой новый дом во всей красе.

Он остановил мотоцикл на узкой каменистой дороге и выключил двигатель.

Они сидели в тишине и смотрели, как солнце зажигает утесы; они горели, как маяки, которые моряк высматривает в океанских пустынях, потому что они манят его к земле и обещают тихую гавань.

— Очень красиво, дорогой, — сказала она. — А теперь покажи мне, где будет дом.

* * *

Она работала с зулусами, по локоть в грязи, когда они добывали глину для необожженных кирпичей, шутила с ними на их языке и беззлобно подгоняла, чтобы они работали быстрее, чем обычно работают африканцы.

Она шла за мулами, держа повод, когда из долины перетаскивали тяжелые бревна; высоко закатывала рукава на загорелых руках и обвязывала голову платком.

Она хлопотала у глиняной печи, доставая лопатой с длинной ручкой толстые золотисто-коричневые хлебы, и с глубоким удовлетворением смотрела, как Марк корочкой подбирает последние капли подливки.

— Вкусно, дорогой?

По вечерам она садилась поближе к лампе, склонив голову к вышиванию, и кивала, когда Марк рассказывал о дневных приключениях, о своих маленьких победах и разочарованиях.

— Какая жалость, милый!

Или:

— Как удачно, дорогой.

Однажды ясным безоблачным днем он по древней тропе отвел жену на вершину Ворот Чаки, держа ее за руку в узких местах, где под крутым шестисотфутовым откосом текла река. Марион затолкала юбки в шаровары, крепче перехватила корзину и на всем долгом подъеме ни разу не споткнулась.

На вершине он показал ей обвалившиеся каменные стены и заросшие пещеры, в которых скрывалось племя, бросившее вызов Чаке, рассказал, как поднимался на вершину король, показал страшную тропу, по которой он провел своих воинов, и наконец описал бойню и обрисовал, как тела сбрасывали вниз в реку.

— Как интересно, дорогой, — сказала она, расстилая скатерть, принесенную в корзине. — Я взяла с собой лепешки и абрикосовый джем, ты ведь так его любишь.

Какое-то движение внизу привлекло внимание Марка, и он потянулся за биноклем. В золотой траве на самом краю тростника словно ползла вереница толстых черных жуков.

Он сразу понял, кто это, и с растущим возбуждением пересчитал.

— Восемнадцать! — сказал он вслух. — Новое стадо.

— Что там, дорогой?

Марион подняла голову от лепешек, которые намазывала джемом.

— Новое стадо буйволов! — возбужденно воскликнул он. — Должно быть, пришли с севера. Дело пошло!

В окуляры бинокля он видел, как крупный бык выбрался на поляну, где трава была пониже.

Марк видел не только его широкую черную спину, но и тяжелую голову и растопыренные уши под траурно опущенными рогами. Солнце упало на кончики рогов, и они заблестели, как металл.

Марк испытывал невероятную собственническую гордость. Они принадлежали ему. Они первые пришли в святилище, которое он создает для них.

— Смотри. — Он передал бинокль Марион, и она, тщательно вытерев руки, поднесла бинокль к глазам. — На краю болота.

Он показал, и на лице его были радость и гордость.

— Вижу, — подтвердила она, счастливо улыбаясь. — Как хорошо, дорогой. — И тут же повернула бинокль, провела над рекой и остановилась на крыше дома, видной за деревьями. — Разве тростниковая крыша выглядит не лучше? Мне не терпится переехать.

На следующий день они переехали из шалаша из веток и брезента в старом лагере под инжиром, и пара ласточек переселилась вместе с ними.

Стремительные птицы начали строить новое гнездо из маленьких блестящих комков глины под карнизом новой желтой крыши над белеными стенами из необожженного кирпича.

— Они приносят удачу, — рассмеялся Марк.

— От них столько грязи, — с сомнением сказала Марион, но в эту ночь впервые стала инициатором занятий любовью: удобно легла на спину в двуспальной кровати, до пояса подняла ночную рубашку и широко развела теплые бедра.

— Я готова, если хочешь, дорогой.

И потому, что она была добра и любила его, все получилось быстро и приятно.

— Тебе было хорошо, дорогой?

— Замечательно, — ответил Марк, и вдруг в его сознании возникла другая женщина, с гибким и быстрым телом, и чувство вины ударило в сердце, как кулаком. Он попытался отогнать этот образ, но тот упрямо возникал в снах, смеющийся, танцующий, дразнящий, так что утром под глазами у Марка темнели круги и он испытывал тревогу и раздражение.

— Пойду обойду долину, — сказал он, не поднимая глаз от кофе.

— Но ты вернулся только в прошлую пятницу, — удивилась Марион.

— Хочу снова посмотреть на этих буйволов.

— Хорошо, дорогой. Я соберу ранец. Сколько тебя не будет? Положу свитер: по вечерам бывает прохладно. Хорошо, что я вчера испекла хлеб… — Она оживленно болтала, и ему неожиданно захотелось крикнуть: замолчи! — А я тогда поработаю в огороде. Приятно будет снова получить свежие овощи. И я ужасно давно не писала писем.

Он встал из-за стола и пошел седлать Троянца.

* * *

Взрывное хлопанье тяжелых крыльев вывело Марка из задумчивости, и он выпрямился в седле, когда из тростника поднялась стая крупных птиц.

Это были желтовато-коричневые стервятники; потревоженные приближением Марка, они взлетели, и тут же произошло волшебное превращение — на смену страшной уродливости пришел прекрасный планирующий полет.

Марк стреножил Троянца и из предосторожности достал из чехла «манлихер». Он насторожился — возможно, он нашел добычу одной из крупных хищных кошек. Возможно, даже льва — одного из тех животных, которых он до сих пор тщетно искал в долине.

Буйвол лежал на краю болота на влажной мягкой земле, полускрытый тростником; он погиб так недавно, что стервятники не успели проклевать его толстую шкуру и загадить глубокий след, проложенный во влажной земле, только выклевали обращенный вверх глаз и клювами разорвали мягкую кожу возле ануса, потому что именно отсюда они всегда проникают к внутренностям крупных животных.

Буйвол был большим зрелым самцом с большим рогами на черепе длиной в сорок восемь дюймов от конца до конца. Крупная туша, крупнее, чем у племенного херфордского быка; плечи облысели, морщинистая серая кожа вымазана грязью, и в нее впились множество насекомых.

Марк сунул руку в складку кожи между задними ногами и ощутил тепло. «Мертв меньше трех часов», — решил он и присел у огромной туши, пытаясь определить причину смерти. У быка, казалось, не было никаких повреждений. Наконец Марку удалось, прилагая все силы и используя окоченевшие конечности животного, перевернуть полторы тонны мертвого веса.

Он сразу увидел смертельную рану за плечом, глубокую, с широкими краями, проникающую между ребер, и охотничий глаз Марка тут же определил, что удар нанесен в сердце; бившая из нее кровь свернулась на земле.

Если и были какие-то сомнения в том, что оставило эту смертельную рану, то они рассеялись, стоило взглянуть на второе ранение. Этот удар нанесли спереди, у основания шеи, искусно направив его между костями, опять чтобы достичь сердца, и оружие осталось в ране, глубоко вонзившись в тело по рукоятку; древко сломалось под тяжестью упавшего быка.

Марк ухватился за сломанное древко, уперся ногами в бычье плечо и с усилием вытащил лезвие из неохотно уступающей плоти.

И принялся с интересом осматривать его. Это было рубящее копье с широким лезвием — ассегай, изобретенный самим старым королем Чакой. Марк помнил рассказы Шона Кортни о зулусских войнах: Исандлвана и Морма-Горж.

— Они могут вонзить ассегай в грудь, и острие выйдет из спины на два фута между лопатками, а когда они вытаскивают лезвие, кровь словно насосом выкачивают, человек становится белым. — Шон помолчал, глядя в бивачный костер. — Выдергивая ассегай, они кричат: «Нги дла!» — «Я поел!» Услышав этот крик, ты его никогда не забудешь. Сорок лет спустя у меня при одном воспоминании об этом мурашки по коже.

И теперь, держа в руках короткий тяжелый ассегай, Марк вспомнил, что сам Чака охотился на буйволов с таким оружием — недолгое развлечение между войнами. Марк опять бросил взгляд на огромную тушу, и его гнев смешался с невольным восхищением. Он сердился из-за бессмысленного уничтожения редкого животного и восторгался храбростью, с какой это было проделано.

Думая об охотнике, Марк понял — должны были сложиться какие-то особые обстоятельства, чтобы тот оставил и столь ценное, искусно и с любовью изготовленное оружие, и добычу, ради которой рисковал жизнью.

Марк прошел по следу на мягкой черной земле назад и отыскал место, где буйвол, напившись, вышел из похожего на туннель прохода в тростнике. Увидел он и место, где поджидал охотник, и не узнать эти отпечатки ног было невозможно.

— Пунгуше! — воскликнул Марк.

Пунгуше залег так, что ветер дул в его сторону, и, когда буйвол проходил мимо, ударил его ассегаем в плечо, целясь в сердце.

Самец бросился вперед, перейдя на тяжеловесный галоп, и когда Пунгуше вытащил оружие, из раны хлынула кровь; окружающий тростник был залит ею, словно неопытный садовник неловко повернул шланг.

Буйвол относится к тем диким животным, которые не убегают, а бросаются на врага. Хотя с каждым шагом он терял много крови, самец повернулся, чтобы унюхать Пунгуше, и когда это ему удалось, напал, высоко подняв нос. Только смерть способна была остановить этот безжалостный натиск.

Пунгуше ждал его, и когда буйвол показался из тростника, выбрал для второго удара место под самой шеей; он не промахнулся, его оружие дошло до сердца, но и бык задел его, после чего пробежал еще с десяток шагов и опустился на колени с типичным предсмертным ревом.

Марк видел, где упал Пунгуше — на земле остался отпечаток тела.

Марк прошел дальше — Пунгуше ползком выбрался из тростника и с трудом поднялся.

Он пошел на север, но тяжело и неуверенно, сильно хромая, от его обычной легкой походки не осталось и следа.

В одном месте, там, где оставил стальной капкан, Пунгуше остановился, спрятал ловушку в норе муравьеда и нору забросал песком; очевидно, он был слишком слаб, чтобы унести ценную ловушку или запрятать ее тщательнее. Марк извлек капкан и, привязывая его к седлу Троянца, подумал, скольким животным этот капкан принес ужасную болезненную смерть.

Милей дольше Пунгуше снова остановился, чтобы нарвать зеленых листьев с куста синкарпии, и после этого пошел еще медленнее, на каменистые хребты, где не остается следов, не поднимался, и вообще никак не пытался скрыть или запутать свой след, как делал обычно.

У песчаного перехода через высохшее русло ручья, где спуск был особенно крутой, Пунгуше опустился на колени и продвигался с помощью рук.

Марк смотрел на его след: здесь он впервые увидел кровь, ее черные капли песок превратил в маленькие шарики; несмотря на гнев и возбуждение, Марк почувствовал тревогу.

Этот человек тяжело ранен, а ведь он когда-то спас Марку жизнь. Марк еще помнил благословенный вкус горького лекарства в черном глиняном котелке, которое смягчало ужасные приступы малярии.

До сих пор он вел Троянца на поводу, чтобы силуэт был ниже и чтобы тяжелые удары копыт не предупредили добычу слишком рано.

Но теперь он сел в седло и послал мула вперед легким галопом.

Пунгуше лежал. В конце концов он тяжело упал на песчаную землю и не смог подняться. Он отполз с звериной тропы к низкому кусту, с солнцепека, и накрыл голову легким кароссом из обезьяньей шкуры — как человек, собравшийся уснуть или умереть.

Он лежал так неподвижно, что Марк принял его за мертвого.

Он соскочил со спины Троянца и осторожно подошел к лежащему. Мухи жужжали и оживленно роились над окровавленной прокладкой из листьев синкарпии, перевязанных полосками коры, на боку и на спине.

Марк живо представил себе, как Пунгуше получил эти раны: стоя встретил нападение буйвола, ударил в шею коротким ассегаем с тяжелым лезвием и сразу отпрыгнул, но бык проворно повернулся на коротких передних ногах и наподдал ему своими длинными изогнутыми рогами. Удар пришелся Пунгуше в бок, за бедренной костью, выше таза. Должно быть, удар отбросил его и дал время отползти подальше, пока бык, в которого глубоко вонзилась сталь, шатался, пока передние ноги его подламывались, и он падал с последним вызывающим предсмертным ревом. Марк вздрогнул на ярком солнце, глядя на рану, прикрытую листьями, и нагнулся к ней, отгоняя мух.

Он впервые обратил внимание на фигуру зулуса. Каросс покрывал его голову и плечи, оставляя обнаженной широкую грудь. Набедренная повязка из мягкой кожи, украшенной голубыми бусинками, была натянута между ног, оставляя непокрытыми ягодицы, мощные мышцы ног и плоский твердый живот.

Отчетливо выделялась каждая мышца в отдельности, вены под кожей походили на змей; все свидетельствовало об огромной физической силе и закаленности. Кожа светлее, чем обычно у зулусов. Она гладкая, маслянистая и блестит, как женская, но грудь покрывают жесткие завитки волос.

«Я ставил ловушку на шакала, — подумал Марк, — а поймал льва, большого старого льва с черной гривой».

Теперь он встревожился не на шутку. Неужели Пунгуше умер? Смерть такого великолепного зверя — большая утрата.

И тут он увидел легкие, почти незаметные подъемы и опадания мускулистой груди, протянул руку и коснулся плеча под кароссом.

Раненый зашевелился, потом с трудом приподнялся на локте, уронив каросс, и посмотрел на Марка. Это был мужчина в полном расцвете сил, гордый, возможно, лет сорока, с первым инеем мудрости в коротких темных волосах на висках.

На его лице совсем не прочитывалась боль: лоб широкий и гладкий, как полированный янтарь, рот закрыт, а глаза темные, яркие и гордые. Красивое лунообразное лицо высокородного зулуса.

— Сакубона, Пунгуше, — сказал Марк. — Я вижу тебя, о Шакал.

Зулус некоторое время смотрел на него, обдумывая обращение и стиль приветствия, язык, на котором оно произнесено, и акцент говорящего. Спокойное выражение его лица не изменилось — ни улыбки на губах, ни оскала, только новый свет появился в темных глазах.

— Сакубона, Джамела. Я вижу тебя, Ищущий.

Голос, низкий и глубокий, прозвучал в неподвижном воздухе, как бронзовый гонг. А зулус сразу продолжил:

— Сакубона, Нгага.

Марк заморгал. Ему и в голову не приходило, что Шакал может дать ему такое унизительное прозвище. Нгага — это панголин, ящер, чешуйчатый пожиратель муравьедов, небольшое ночное животное, похожее на броненосца; если его застанешь днем, он кинется наутек как согбенный старец — останавливаясь, близоруко разглядывая предметы на своем пути.

Эти два имени, Джамела и Нгага, использованные вместе, описывают того, кто бегает кругами, разглядывает все встречное и ничего не видит.

Неожиданно Марк увидел себя глазами скрытого наблюдателя: вот он будто бы бесцельно объезжает долину, спешивается, разглядывая все, что привлекло его внимание, потом едет дальше, точно как нгага. Мысль не очень лестная.

И он подумал, что, несмотря на раны Пунгуше, несмотря на свое более выгодное положение, в чем-то уступает зулусу.

— Кажется, нгага наконец кое-что нашел, — мрачно заметил он и пошел к мулу за одеялом.

Под окровавленными листьями обнаружилась глубокая рана, нанесенная рогом буйвола. Если рог дошел до почек, этот человек считай уже мертв. Марк отбросил эту мысль и по возможности осторожно очистил рану акрифлавином*.

Его запасная рубашка была снежно-белой и все еще жесткой от тщательной стирки и глажки Марион. Марк оторвал рукава, сделал из рубашки тампон и наложил на зияющую рану, перевязав оторванными рукавами.

Пока Марк хлопотал, Пунгуше ничего не говорил, не возражал, не проявил никакого беспокойства, когда Марк усадил его, чтобы легче было обрабатывать рану. Но когда Марк разорвал рубашку, зулус с сожалением произнес:

— Хорошая была рубашка.

— Жил-был молодой и красивый нгага, который мог бы умереть от лихорадки, — напомнил ему Марк, — но старый шакал отнес его в безопасное место и дал питье и еду.

Пунгуше кивнул.

— Но он был не такой глупый шакал, чтобы рвать хорошую рубашку.

— Нгага хочет, чтобы шакал был здоров, тогда он сможет хорошо работать, колоть камни и выполнять другие тяжелые работы, когда будет почетным гостем в краале короля Георга, — закончил обсуждение Марк и снова упаковал одеяло. — Ты можешь пускать воду, о шакал? Необходимо проверить, насколько глубоко повредил тебя буйвол.

Моча была коричневой и чуть розоватой, но яркой крови не было. Казалось, почки только чуть ушиблены, толстая «стальная» спинная мышца погасила основной удар. Марк молча помолился, чтобы так и было, хотя не понимал, почему это так его заботит.

Он быстро срезал два тонких ствола и с помощью полосок свежей коры устроил носилки-волокушу. Потом накрыл носилки своим одеялом и кароссом Пунгуше, прежде чем привязать их к Троянцу.

Он помог рослому зулусу улечься, удивившись тому, какой тот высокий и как тверда его рука, которой он опирался на плечо Марка.

* Асептическое средство.

Пунгуше плашмя лежал на носилках, а Марк вел мула по звериной тропе, и два тонких ствола оставляли на мягкой земле длинные темные борозды.

Уже почти стемнело, когда они миновали место охоты на буйвола. Глядя на заросли тростника, Марк видел на деревьях уродливых черных стервятников, ждавших своей очереди у туши.

— Почему ты убил моего буйвола? — спросил он, не уверенный, что Пунгуше в сознании. — Теперь все знают новые законы. Я побывал во всех деревнях, говорил со всеми индунами, со всеми вождями, все меня слышали. Все знают, какое наказание ждет за охоту в долине.

— Если это твой буйвол, почему на нем нет следа твоего железа? Разве не в обычае белых людей выжигать клеймо на своем скоте? — спросил Пунгуше с носилок без улыбки и без следа насмешки, однако Марк знал, что это насмешка. И почувствовал, как оживает его гнев.

— Даже старый король Чака объявил это место священным.

— Нет, — возразил Пунгуше. — Оно было объявлено местом королевской охоты, — его голос гордо зазвенел, — а я зулус королевской крови. Я охотился здесь по праву рождения, это мой долг мужчины.

— Никто не имеет права здесь охотиться.

— А как же белые, которые уже сто сезонов приходили сюда с исибаму, ружьями? — спросил Пунгуше.

— Они творили злые дела, как и ты.

— Тогда почему их не отводили в крааль короля Георга, не оказали им такую же честь, как мне?

— В будущем их тоже будут туда отводить, — заверил Марк.

— Хо! — отозвался Пунгуше, и на этот раз в его голосе звучали презрение и насмешка.

— Когда я их поймаю, они пойдут туда же, — упрямо повторил Марк, но зулус рукой с розовой ладонью сделал выразительный жест, который говорил: существует много законов. Но одни для богатых, другие для бедных, одни для белых, другие для черных. Они снова замолчали и молчали до тех пор, пока Марк не остановился на ночь и не привязал Троянца.

Когда Марк у костра готовил для них обоих еду, из темноты с носилок снова заговорил Пунгуше.

— Для кого ты бережешь сильване, диких зверей долины? Сюда придет охотиться король Георг?

— Никто никогда не будет здесь охотиться, ни король, ни обычный человек.

— Тогда зачем ты охраняешь сильване?

— Потому что если этого не делать, настанет день, когда в этой земле никого не останется. Ни буйволов, ни львов, ни куду — никого. Большая пустота.

Пунгуше замолк. Марк налил похлебку из кукурузы с говядиной в крышку котелка и отнес зулусу.

— Ешь, — сказал он и сел напротив, держа на коленях собственную миску.

— Ты говоришь правду, — задумчиво сказал Пунгуше. — Когда я был ребенком твоих лет, — Марк заметил шпильку, но оставил ее без внимания, — в этой долине жили слоны, большие самцы с бивнями длиной в метательное копье, а львов и буйволов было как скота в королевских стадах. — Он помолчал. — Все это исчезло, и скоро исчезнет то, что осталось.

— Разве это хорошо? — спросил Марк.

— Это не хорошо и не плохо. — Пунгуше пожал плечами и принялся за еду. — Просто так устроен мир, и думать об этом бесполезно.

Они в молчании окончили трапезу, Марк очистил посуду и принес кофе, от которого Пунгуше отмахнулся.

— Выпей! — приказал ему Марк. — Нужно, чтобы в твоей воде не было крови.

Он дал Пунгуше папиросу, и зулус старательно отломил кончик, прежде чем сунул ее в губы. Он сморщил широкий плоский нос от незнакомого пресного вкуса, потому что привык к жесткому черному туземному табаку, но не стал оскорблять хозяина лагеря своими замечаниями.

— Когда все кончится, когда в эту долину придет великая пустота, что станет с тобой, о шакал? — спросил Марк.

— Я не понимаю твой вопрос.

— Ты человек сильване. Великий охотник. Твоя жизнь связана с сильване, как пастух связан со своим скотом. Что станет с тобой, о могучий охотник, когда исчезнет твой скот?

Марк понял, что задел зулуса. Тот еще больше раздул ноздри — было видно, что на душе у него накипело. Но Марк ждал. Пунгуше же обдумывал его слова — долго и всесторонне.

— Я пойду в Иголди, — сказал наконец Пунгуше. — Пойду на золотые шахты и разбогатею.

— Тебе дадут работу глубоко под землей, где ты не увидишь солнца и не почувствуешь ветра, и ты будешь колоть камни, как и теперь, в краале короля Георга.

Марк увидел на лице зулуса отвращение.

— Я пойду в Теквени, — изменил план Пунгуше. — Я пойду в Дурбан и стану важным человеком.

— В Теквени ты будешь дышать дымом из фабричных труб, а когда толстый надсмотрщик-бабу будет говорить с тобой, ты станешь отвечать: «Йехбо, нкози. Да, хозяин».

Отвращение на лице зулуса проступило еще явственнее. Он докурил папиросу до кончика и смял пальцами.

— Джамела, — строго сказал он. — Твои слова тревожат человека.

* * *

Марк хорошо знал, насколько серьезна рана зулуса, гораздо серьезнее, чем позволяет предположить его стоическое терпение. Но показывать, что тебе больно, могут только женщины.

Он очень нескоро сможет выдержать поездку в коляске по плохим дорогам к ближайшему полицейскому участку и к суду магистрата в Ледибурге.

Марк поместил его в пристройке для инструментов, которую поставил у дальней стены конюшни. Здесь было чисто, сухо и прохладно, и была прочная дверь с висячим замком. Несмотря на возражения Марион, он взял одеяла из ее сундука и матрац, который она берегла для детской.

— Но он туземец, дорогой!

Каждый вечер он относил пленнику еду, осматривал рану и заново перевязывал ее.

Пока Пунгуше ел, Марк сидел на ступеньке и ждал. Потом они курили и разговаривали.

— Если долина теперь принадлежит королю Георгу, почему ты построил здесь свой дом, развел огород и пасешь своих мулов?

— Я человек короля, — объяснял Марк.

— Значит, ты индуна? — Пунгуше не донес ложку до рта и недоверчиво посмотрел на Марка. — Ты один из советников короля?

— Я хранитель королевской охоты.

Марк использовал старый зулусский титул, и Пунгуше печально покачал головой.

— Отец моего отца когда-то был хранителем королевской охоты. Но он был важным человеком, с двумя дюжинами жен, он сражался в десятках войн и убил столько врагов, что на его щите бычьи хвосты росли густо, как трава весной.

Бычий хвост король жаловал воину, которого хотел отметить за доблесть в битве.

Пунгуше закончил есть и просто сказал:

— Королю Чаке хватало мудрости не поручать ребенку мужскую работу.

На следующий вечер Марк заметил, что рана быстро и чисто зарастает благодаря огромной силе и закаленности зулуса. Теперь он тоже сидел, скрестив ноги, и в том, как он держал голову, видны были живость и бодрость. Пунгуше гораздо быстрее, чем рассчитывал Марк, сможет отправиться на суд в Ледибург. При этой мысли Марк испытывал странное сожаление.

— Король Георг, конечно, — великий, мудрый и всевидящий король, — начал привычный вечерний спор Пунгуше. — Так почему он ждал до заката с работой, которую следовало начинать на рассвете? Если он хотел избежать великой пустоты в долине, эту работу должен был начать еще его отец.

— У короля много дел в далеких странах. Он должен опираться на советы индун, которые бывают и не мудрыми, и не всевидящими, — объяснил Марк.

— Абелунгу, белые люди, подобны жадным детям, которые горстями хватают еду, но не могут ее съесть. И мажут ею лица.

— Жадные и невежественные люди бывают и среди черных, — заметил Марк. — Некоторые даже убивают леопардов стальными капканами из-за их шкур.

— Да, чтобы продать жадным белым людям, которые одевают в них своих невежественных женщин, — согласился Пунгуше. «Квиты», — подумал Марк, собирая пустую посуду.

На следующий вечер Пунгуше казался печальным, как при расставании.

— Ты дал мне много пищи для размышлений, — сказал он.

— У тебя будет на это вдоволь времени, — согласился Марк. — Пока будешь дробить камни.

Пунгуше не обратил внимания на эту вставку.

— Для человека, который еще так молод, что должен пасти стада, в твоих словах много веса, — сформулировал он комплимент.

— Устами младенца… — перевел Марк на зулусский, и Пунгуше серьезно кивнул. А на следующее утро он исчез.

Пунгуше разобрал заднюю стену и выбрался в узкое отверстие. Он взял свой каросс, а одеяло Марка аккуратно сложил и оставил на матраце.

Он пытался забрать и капкан, но его Марк закрыл на кухне, поэтому Пунгуше его оставил и ушел ночью на север.

Марк был в ярости оттого, что так неправильно оценил время выздоровления своего пленника, и, отправляясь на Троянце по его следу, мрачно пообещал:

— На этот раз я застрелю ублюдка на месте.

И в этот миг заметил, что зулус опять провел его. Пришлось спешиться и распутывать след.

Через полчаса Пунгуше привел его к реке, но только полдня спустя Марк увидел, где зулус вышел из воды, легко ступив на упавшее бревно.

Наконец на дальнем краю долины, на каменистой почве, Марк окончательно потерял след и лишь к полуночи вернулся к дому, крытому тростником. У Марион был готов ужин, а на огне кипели десять галлонов воды для ванны.

* * *

Шесть недель спустя Пунгуше вернулся в долину. Марк сидел на веранде дома и удивленно смотрел, как он приближается.

Он шел длинными скользящими шагами, совершенно оправившись от раны. На нем была набедренная повязка с голубыми бусинами, а на плечах шкура шакала. Пунгуше нес два ассегая с широкими лезвиями. На почтительном расстоянии за ним шли его жены.

Их было три. С голой грудью, в высоких глиняных головных уборах зулусских матрон. Старшая была одних лет с мужем, но ее груди были плоскими и пустыми, как кожаные сумки, и она уже потеряла передние зубы.

Самая младшая жена была еще совсем юной, лет семнадцати, хорошенькая, пухлая. С грудями как дыни и с толстым коричневым младенцем на руках.

Каждая жена несла на голове огромный тюк, легко, без помощи рук, удерживая его в равновесии, а за ними следовала целая стая голых и полуодетых детей. Как и матери, девочки несли на голове груз, соответствовавший возрасту и телосложению носительницы. Самая маленькая, лет четырех, несла на голове сосуд для пива — тыкву величиной с грейпфрут; она точно повторяла походку старших — прямая спина, ягодицы покачиваются.

Марк насчитал семерых сыновей и шесть дочерей.

— Я вижу тебя, Джамела, — остановился у веранды Пунгуше.

— И я тебя вижу, Пунгуше, — осторожно ответил Марк, и зулус удобно устроился на нижней ступеньке. Его жены расположились на краю огорода Марион, вежливо оставаясь за пределами слышимости. Младшая жена поднесла младенца к полной груди, и тот жадно начал сосать.

— Завтра пойдет дождь, — сказал Пунгуше, — если только не подует ветер с севера. В таком случае дождя не будет до полной луны.

— Это так, — согласился Марк.

— Дождь полезен для пастбищ. Он приведет сюда сильване с португальской территории за Понголой.

Изумление Марка сменилось живым любопытством.

— В деревнях говорят, — продолжал Пунгуше, — и я только недавно узнал об этом. Говорят, Джамела, новый хранитель королевской охоты короля Георга, могучий воин, убил много врагов короля в войне далеко за морем. — Шакал помолчал и продолжил: — Хотя у него еще нет бороды и он зелен, как первая весенняя трава.

— Так говорят? — вежливо поинтересовался Марк.

— Да, говорят, король Георг пожаловал Джамеле черный бычий хвост для щита.

Черный бычий хвост — высшая честь, и его можно приравнять к медали за доблесть.

— Я тоже воин, — продолжал Пунгуше. — Я сражался вместе с Бомбатой в ущелье, а потом пришли солдаты и отобрали мой скот. Так я стал человеком сильване и могучим охотником.

— Мы братья по копью, — согласился Марк. — Но теперь я подготовлю свой изи-а-ду-ду, мой мотоцикл, чтобы мы могли поехать в Ледибург и поговорить с судьей о важных делах.

— Джамела! — Зулус печально покачал головой, как отец, увещевающий упрямого сына. — Ты хочешь стать человеком сильване, хочешь заполнить великую пустоту, но кто научит тебя, кто откроет тебе глаза, чтобы ты видел, и уши, чтобы ты слышал, если я буду в краале короля Георга ломать камни?

— Ты пришел помочь мне? — спросил Марк. — Ты и твои прекрасные толстые жены, твои храбрые сыновья и девственные дочери?

— Это так.

— Благородная мысль, — признал Марк.

— Я зулус благородной крови, — подтвердил Пунгуше. — К тому же у меня украли мой стальной капкан, и я снова стал бедняком.

— Понятно, — кивнул Марк. — Мне остается только забыть о шкуре леопарда и мертвом буйволе.

— Это так.

— Несомненно, я должен в своем сердце понять, что тебе надо платить за помощь и советы.

— Это тоже так.

— И какую плату ты хочешь?

Пунгуше равнодушно пожал плечами.

— Я зулус королевской крови, а не индус, торгующий на рынке. Плата будет справедливой, — он немного помолчал, — ведь у меня столько прекрасных жен, множество храбрых сыновей и толпа девственных дочерей. И все они невероятно прожорливы.

Марк вынужден был промолчать: он боялся не сдержаться, а ему ужасно хотелось расхохотаться.

Потом снова заговорил серьезно, с трудом сдерживая смех:

— Как ты будешь обращаться ко мне, Пунгуше? Будешь ли отвечать: «Йехбо, нкози. Да, господин»?

Пунгуше беспокойно заерзал, и на его широком лице промелькнула брезгливость, как у привередливого гурмана, который вдруг обнаружил у себя на тарелке жирного червя.

— Я буду называть тебя Джамела, — сказал он. — И когда ты заговоришь, как говорил только что, я отвечу: «Джамела, это большая глупость».

— А как мне обращаться к тебе? — вежливо спросил Марк, пряча смех.

— Ты будешь называть меня Пунгуше, потому что шакал — самый умный и хитрый из всех сильване и необходимо время от времени напоминать тебе об этом.

И тут произошло нечто такое, чего Марк не видел раньше. Пунгуше улыбнулся. Как будто в серый облачный день сверкнуло солнце. Зубы у него были крупные, белые и ровные, а улыбка такая широкая, что лицо грозило вот-вот разорваться.

Марк больше не мог сдерживаться. Он начал со сдавленного смешка, но потом откровенно расхохотался. Услышав это, Пунгуше тоже рассмеялся — гулко, звонко.

Они смеялись так долго и громко, что жены замолчали и удивленно уставились на них, а Марион вышла на веранду.

— В чем дело, дорогой?

Марк не смог ответить, и она ушла в дом, качая головой и дивясь мужскому легкомыслию.

Наконец они оба успокоились, утомленные смехом, и Марк дал Пунгуше папиросу, с которой тот старательно снял кончик.

С минуту они курили молча, потом Марк ни с того ни с сего снова расхохотался, и Пунгуше подхватил этот смех.

Сухожилия на шее Пунгуше казались колоннами из резной слоновой кости, а рот был глубокой розовой пещерой, огражденной прекрасными белыми зубами. Он смеялся, пока слезы не потекли по его лицу и не закапали с подбородка, а когда начал задыхаться от смеха, громко, со свистом втянул воздух, как гиппопотам, поднимающийся на поверхность, вытер слезы пальцами, сказал: «Ейе бии!» и снова засмеялся, звонко хлопая себя по бедрам, точно стреляли их пистолета.

Наконец Марк протянул дрожащую правую руку и Пунгуше взял ее и пожал, все еще отдуваясь.

— Пунгуше, я твой человек, — всхлипнул Марк.

— А я, Джамела, твой.

* * *

Четверо мужчин полукругом сидели у стены в номере отеля. Все они были одеты одинаково, так что казалось, будто это их мундир. Темные — наглухо застегнутые пиджаки, целлулоидные воротнички и строгие неброские галстуки.

Хотя по возрасту они различались лет на тридцать (один лыс, с седыми волосами за ушами, у другого ярко-рыжая шевелюра; один в пенсне в золотой оправе на тонком орлином носу, у другого открытый, зоркий взгляд фермера), у всех были словно высеченные из камня лица кальвинистов, неукротимые, безжалостные и крепкие, как гранит.

Дирк Кортни разговаривал с ними на молодом языке, который лишь недавно стал признаваться особым языком, а не диалектом голландского, и получил название африкаанс.

Он владел этим языком с таким совершенством, так элегантно и точно, что выражение их лиц смягчилось, стиснутые губы расслабились, спины перестали быть такими прямыми. Дирк говорил:

— Это округ джинго[21]. «Юнион Джек»[22] свисает с каждой крыши. Избиратели — состоятельные люди, землевладельцы, представители доходных профессий, у вашей партии здесь нет перспектив. — Он говорил об избирательном округе Ледибурга. — На последних парламентских выборах вы даже не выдвинули кандидата, никто не хотел зря терять избирательный залог, и партия Сматса без труда сохранила место за генералом Кортни.

Старший из слушателей кивнул, глядя поверх своего золотого пенсне, приглашая Дирка продолжать.

— Если хотите бороться за место от Ледибурга, вам нужен кандидат с другим подходом, говорящий по-английски, владеющий недвижимостью, тот, с кем избиратели могли бы отождествить себя.

Это было прекрасное исполнение. Дирк Кортни, красивый, вежливый, оживленный, прекрасно владеющий обоими языками, расхаживал в номере по ковру, удерживая их внимание, время от времени останавливаясь и драматически подчеркивая свою мысль взмахами сильных загорелых рук, потом снова принимался расхаживать. Он говорил уже полчаса и наблюдал за аудиторией, отмечая реакцию каждого слушателя, оценивая их сильные и слабые места.

Через полчаса он решил, что все они преданы своим политическим идеям. Их трогает только призыв к патриотизму, к национальным интересам, к стремлениям их народа. «Отлично, — с удовлетворением думал Дирк Кортни. — Честных людей покупать гораздо дешевле». Бандитам приходится платить золотом, а честных людей он берет несколькими красивыми словами и благородными утверждениями.

Один из старших слушателей наклонился вперед и негромко сказал:

— Место за генералом Кортни с 1910 года. Он член правительства Сматса, герой войны и чрезвычайно популярен. К тому же он ваш отец. Думаете, избиратели предпочтут щенка, когда у них есть его отец?

Дирк ответил:

— Я не только готов рискнуть своим избирательным залогом, но настолько верю в победу, что готов внести значительную сумму в избирательный фонд партии.

И он назвал сумму, которая заставила их удивленно переглянуться.

— И что в обмен на все это? — спросил старший из политиков.

— Ничего такого, что противоречило бы интересам нации и моих избирателей, — серьезно сказал Дирк и дернул вниз карту, висевшую на стене.

Он снова заговорил, но на этот раз с заразительным рвением фанатика. Яркими красками он живописал вспаханные поля, протянувшиеся от горизонта до горизонта, и чистую пресную воду, текущую по многочисленным ирригационным каналам.

Все слушатели были фермерами, обрабатывавшими богатую, но враждебную почву Африки, и всем им доводилось разглядывать голубое чистое небо в тщетной надежде на дождевое облако, которое никогда не показывалось. Образ пахоты и утоляющей жажду воды подействовал на них неотразимо.

— Конечно, нам придется пересмотреть положение о неприкосновенности долины реки Бубези, — небрежно заметил Дирк, но никто не проявил озабоченности при этом заявлении. Все уже рисовали в своем воображении картину внутреннего моря, поверхность которого морщит ветерок.

— Если мы выиграем выборы… — начал старейший политик.

— Нет, минхеер, — вежливо перебил его Дирк. — Когда мы их выиграем.

Тот впервые улыбнулся.

— Когда мы их выиграем, — согласился он.

* * *

Дирк Кортни стоял на высокой платформе, засунув большие пальцы за проймы жилета. Когда он улыбнулся и наклонил благородную львиную голову с гривой блестящих кудрей, женщины в церкви зашептались, как цветы на ветру.

— Мясник, — сказал Дирк Кортни, и его голос звенел, повергая в дрожь всех: мужчин и женщин, старых и молодых. — Мясник из Фордсбурга, его руки по локоть в крови соотечественников.

Аплодировать начали люди Дирка, сидящие в публике, но эти аплодисменты тут же подхватили.

— Я воевал вместе с Шоном Кортни против Бомбаты, — вскочил на ноги мужчина в самом конце зала. — Я был с ним во Франции! — кричал он, пытаясь перекрыть овацию. — А где были вы, мистер Дирк Кортни, когда гремели барабаны войны?

Улыбка не покидала лица Дирка, но на его щеках загорелись два красных пятна.

— Ага! — Он посмотрел на человека через головы собравшихся. — Один из доблестных разбойников генерала. Сколько женщин вы застрелили в Фордсбурге?

— Вы не ответили на мой вопрос, — крикнул человек, и Дирк перехватил взгляды двух рослых мужчин, которые незаметно начали пробираться к спрашивающему.

— Четыре тысячи жертв, — продолжал Дирк. — Правительство хотело бы скрыть это от вас, но — четыре тысячи мужчин, женщин и детей!

Двое здоровяков схватили добычу, и Дирк широким театральным жестом отвлек от них внимание слушателей.

— Правительство, которое презирает жизнь, собственность и свободу своих граждан.

Послышался короткий шум, крик боли, и человека вытащили через боковую дверь в ночь.

* * *

Газеты сразу подхватили обвинения — те самые газеты, которые расхваливали решительные и своевременные действия генерала Сматса, теперь называли их жестокими и кровавыми.

Кампанию, начатую Дирком Кортни, подхватили все сторонники Герцога; общественное мнение раскачивалось, как маятник или кривое лезвие палаческого топора.

В ратуше Ледибурга Дирк Кортни выступал перед тремя тысячами слушателей, в ледибургской церкви — перед тремя сотнями. Он выступал во всех сельских церквях округа, встречался у сельских лавок с избирателями, которые стекались сюда по вечерам, чтобы поразвлечься, но при этом неизменно присутствовали журналисты. Дирк Кортни постепенно продвигался на север, днем навещая свои земельные владения, свои новые сахарные заводы, а по вечерам выступая на небольших собраниях избирателей. Он всегда был полон жизни и неотразим, красив и красноречив и обещал слушателям землю, пересеченную железнодорожными рельсами и отличными дорогами, с процветающими городами и оживленными рынками. Его слушали увлеченно.

* * *

— Их двое, — сказал Пунгуше. — Один — старый самец. Я хорошо его знаю. Весь прошлый год он оставался на португальской территории на северном берегу реки Усути. Тогда он был один, но сейчас нашел себе самку.

— Где они переправились? — спросил Марк.

— Ниже Ндуму и прошли на юг между болотом и рекой. Льву пять лет, он очень хитер, поджарый, высокий в плечах и с короткой рыжей гривой. На лбу шрам. Лев прихрамывает на правую переднюю лапу: два года назад в него попала пуля из мушкета. На него с самого детства почти непрерывно охотятся люди, и теперь он состарился и устал.

* * *

Лев переправился через реку в темноте, львица плыла первой; они уходили на юг от охотников, которые собирались на следующее утро загнать их в буше. Лев слышал бой барабанов и чуял запах костров. Слышал он и лай собак. Две или три сотни туземцев с охотничьими собаками и десяток португальцев с ружьями преследовали его, потому что лев убил двух быков на окраине одной деревни. Утром охота начнется снова, и лев увел свою самку на юг.

Она тоже крупная, и, хотя еще молода и неопытна, быстра и сильна и учится с каждым днем. Шкура у нее пока без отметин, не тронутая ни когтями, ни шипами. Спина гладкая, оливково-черная, по бокам масляно-желтая, а у горла и на брюхе — кремовая.

Она еще в детских пятнах, но в ту ночь, когда они пересекли реку, у нее впервые началась течка.

На южном берегу они сильными отрывистыми движениями отряхнулись от воды, и лев, глухо рыча, принюхался к самке и задрал морду к ярким белым звездам, изогнув спину, когда почуял мучительный острый запах ее выделений.

Она отвела его на полмили в северу в одну из заросших густым лесом долин, и здесь заползла в гущу колючих кустов — крепость, охраняемую двумя кустами с двухдюймовыми шипами; кончики у шипов красные, словно уже окрашенные кровью.

Здесь на рассвете он впервые покрыл ее. Она прижалась к земле, гневно рыча, а он встал над ней, кусая уши и шею, заставляя подчиниться. Потом она лежала рядом с ним, лизала его уши, тыкалась носом в шею и брюхо, потом полуотвернулась, призывно толкая его задом, пока он не встал, а она покорно прижалась и рычала, когда он вторично взгромоздился на нее.

В этот день они совокуплялись двадцать три раза, а ночью оставили колючие кусты и пошли дальше на юг.

За полчаса до захода луны они добрались до распаханных земель, и лев остановился и зарычал, почуяв запах человека и скота.

Он осторожно протянул лапу, коснулся свежевспаханной земли, потом убрал лапу и коротко нерешительно мяукнул. Львица любовно прижалась к нему, но он оттолкнул ее и повел обратно, подальше от распаханной земли.

* * *

— Они доберутся до долины, Пунгуше? — спросил Марк, наклонившись в седле; он разговаривал с зулусом, бежавшим у плеча Троянца.

Пунгуше говорил без одышки, хотя бежал уже почти три часа.

— Им придется полдня идти по распаханной земле, где работают те, кто выращивает сахарный тростник. К тому же, Джамела, они ничего не знают о твоей долине и о безумном Нгага, который приветливо встретит их.

Марк распрямился в седле и мрачно двинулся дальше. Он знал, что эта пара — его последний шанс заполучить в долину львов. Но животным предстоит пересечь двадцать смертельно опасных для них миль; они пришли из диких португальских земель и никогда не бывали там, где на полях и пастбищах львы считаются опасным вредителем. В этих краях нет диких животных, зато много домашних. Здесь, услышав рев льва, пятьдесят человек бросаются за ружьями и яростно оспаривают право получить трофей; они ненавидят крупных хищных кошек, ненавидят нерассуждающей ненавистью и даже приветствуют возможность столкнуться с ними, зная, что здесь львов не защищают никакие законы.

* * *

Львы подошли против ветра и залегли в темноте в короткой траве на краю лагеря.

Они слушали сонные голоса людей у костра, ловили множество незнакомых запахов: табачный дым, вареная кукуруза, кислый запах зулусского пива; они лежали, напряженно прижимаясь к земле, насторожив уши с черными концами и раздув ноздри.

Крааль для скота был обнесен низкой изгородью из срубленных колючих кустов, шипами внутрь, путаницей ветвей наружу. Сильный запах скота искушал.

В краале семьдесят два быка, две полные упряжки. Они принадлежали Ледибургской сахарной компании и распахивали новые земли к востоку от Ворот Чаки, после того как рабочие команды свалили и сожгли все деревья.

Лев ждал, терпеливо, но настороженно, напряженный и безмолвный, ждал, пока луна не зашла за деревья и не стихли голоса людей у костров. Он ждал, пока костры не превратились в груды пепла. Тогда он молча встал.

Львица не шевельнулась, только напряглись ее мощные мышцы на груди и лапах, и уши чуть наклонились вперед.

Лев осторожно обошел лагерь, все время держась против ветра. С востока дул легкий ветерок, и лев искусно использовал его.

Когда лев оказался с наветренной стороны, быки учуяли его запах, и он услышал, как они встают, неловкими прыжками поднимаются с места лежки.

Стукаясь рогами, они собрались плотной группой, выставив опущенные головы навстречу ветру, и один низко, горестно замычал. Рев немедленно подхватили другие, и это разбудило людей у костра. Кто-то закричал, в костер подбросили дров. Облако искр поднялось к темным ветвям мимозы, озарив лагерь желтым дрожащим светом. Накинув кароссы на плечи, пахари боязливо жались к костру, встревоженные, с заспанными глазами.

Неслышно, как тень, прижимаясь к земле, лев скользнул к краалю, и быки дико заревели, почуяв острый кошачий запах.

У самой ограды крааля, с наветренной стороны, лев выгнул спину, присел и испустил поток мочи.

Острый, едкий аммиачный запах — для стада это было слишком. Быки разом повернули и бросились в противоположную сторону, снесли ограду и ринулись прочь, быстро разбегаясь, утрачивая единый строй и теряясь в темноте.

Здесь их ждала львица; зайдя сбоку от бегущих, она выбрала жертву — тяжелое молодое животное, и, как пастушья собака овцу, погнала быка, заходя то с одного, то с другого бока, отбивая подальше от костра и людей, пока не впилась в заднюю ногу, ловко прокусив ее до самой кости. Потом присела на задних лапах, выпустила эту ногу и вцепилась в другую.

Бык упал, словно от удара по голове, перекувырнулся и заскользил на спине, задрав все четыре ноги к звездному небу.

Гибким стремительным прыжком кошка приблизилась, избегая копыт, которые могли разбить ей череп, и длинных рогов, способных проткнуть от ребер до ребер.

Она впилась в основание черепа, вогнав длинные острые клыки между первым и вторым позвонками, и они резко хрустнули, как орех в челюстях щелкунчика.

Когда из темноты стремительно появился лев, львица уже разорвала быку брюхо, и ее голова была красна от крови: она добиралась до печени, селезенки и почек.

Она прижала уши к голове и грозно зарычала на него, но он плечом оттолкнул ее в сторону, а когда она снова зарычала, ударил ее лапой и начал кормиться в сделанном ею отверстии.

Она несколько секунд яростно смотрела на него, потом подняла уши и сладострастно начала лизать его плечо длинным розовым языком, при этом она низко, гортанно урчала, прижимаясь к нему длинным гибким телом. Лев попытался не обращать на нее внимания и рыча продолжал кормиться. Влажно рвалось мясо.

Но львица становилась все смелее — самка, пользующаяся своей новой привлекательностью, позволяла себе вольности, которые раньше были бы быстро и строго наказаны.

Лев отчаянно пытался сдержать львицу, положив ей на голову огромную лапу со старательно убранными когтями; он быстро глотал, стараясь сожрать всего быка, прежде чем она присоединится к нему, но львица вывернулась из-под лапы и лизнула его в ухо. Он нерешительно зарычал, дернув ухом. Она продвинулась вперед и лизнула ему глаза, так что он плотно закрыл их, наморщил лоб и попробовал есть вслепую, но наконец признал неизбежное и позволил ей всунуть голову в кровавую полость.

* * *

Бок о бок, урча и порыкивая, они продолжали кормиться.

На защищенной противомоскитной сеткой веранде дома десятника, в свете шипящих ламп «Петромакс», собрались восемнадцать человек. С заката они пили бренди, и поэтому у большинства покраснели лица и блестели глаза. Все слушали Дирка Кортни.

— В пределах двадцати миль будут доступные для каждого больницы и школы, — обещал он, и женщины отрывались от вязания. Они хорошо знали, каково растить здесь детей. — И это только начало, — обещал он мужчинам. — Первые из вас, кто присоединится, первыми получат и выгоды. Как только я попаду в парламент, вы получите сильный голос в свою защиту. Вы увидите такие улучшения, о каких и не мечтали, и увидите быстро.

— Вы богатый человек, мистер Кортни, — сказал один, мелкий торговец, не связанный с «Ледибургским сахаром» непосредственно, но в достаточной мере пользующийся близостью компании, чтобы задать свой вопрос уважительно. — Вы из хозяев. Почему вы говорите в пользу рабочих?

— Я богат, потому что много работал, и знаю, что без вас мне бы не разбогатеть. Мы связаны друг с другом, мы одна команда.

Все кивнули и загомонили, а Дирк продолжил:

— Одно я вам обещаю. Если я смогу нанять за приличное жалованье белого, я не стану брать кули или ниггера! — Все шумно приветствовали эти слова и подняли стаканы. — Нынешнее правительство, люди Сматса, провернули это на золотых шахтах. Два с половиной пенса в день черным, а белых на улицу. А когда рабочие возмутились, они послали в Фордсбург Мясника — человека, которого я стыжусь называть отцом.

Кто-то громко постучал в дверь, и десятник извинился и вышел.

Через минуту он вернулся и что-то прошептал Дирку Кортни. Дирк улыбнулся, кивнул и вновь обратился к слушателям:

— Ну, джентльмены, нашлась прекрасная забава. Внизу, у нового участка Були, лев убил одного из моих быков. Только что прибегал пастух и рассказал. Это произошло всего час назад, и у нас есть отличная возможность поохотиться. Позвольте завершить нашу встречу. Мы снова соберемся, — он взглянул на часы, — завтра в пять утра, каждый верхом и с ружьем!

* * *

Марк и Пунгуше спали, каждый под своим одеялом, на пропеченной солнцем земле, а Троянец щипал сухую желтую траву поблизости. С востока дул прохладный ветер. Они проснулись в предрассветной темноте и сидели у костра, пили кофе и курили, пока Пунгуше снова не двинулся по следу.

Со спины Троянца в такой тьме не было видно земли, но Пунгуше уверенно бежал впереди, вынуждая мула неохотно трусить вдогонку.

На краю распаханных земель след пришлось поискать, но Пунгуше обнаружил его почти сразу.

Они двинулись дальше. Вставало солнце, очерчивая верхние ветви деревьев, делая их черными и угловатыми на фоне красного золота.

Мягкие янтарные лучи не грели, но отбрасывали на твердую красную землю длинные искаженные тени мула и человека.

Марк в который раз удивился тому, как зулус при таком освещении находит след; сам он не видел никаких львиных следов.

Раздался ружейный выстрел, такой далекий, что Марк подумал, ему показалось, но Пунгуше мигом остановился и знаком велел остановить мула. Они стояли и внимательно слушали. Неожиданно прогремело несколько выстрелов, не меньше десяти, и снова наступила тишина.

Пунгуше повернулся и без выражения посмотрел на Марка.

Тишина была полной, ружейный огонь заставил утихнуть даже утренний хор птиц. Потом, когда тишину больше ничто не нарушало, на краю пашни снова начала чирикать стая маленьких коричневых франколинов.

— Пошли! — кивнул Марк Пунгуше, стараясь придать лицу такое же бесстрастие, но его голос дрожал от гнева.

Они опоздали. Последние львы южнее Усути убиты. Марк ослабел от бессильного гнева.

* * *

Они не замечали Марка, пока он не подъехал прямо к ним.

Слишком возбужденные, слишком поглощенные своей работой.

Восемь белых, все вооружены и одеты в простые охотничьи костюмы; два конюха-зулуса держали лошадей.

На утоптанной площадке под деревьями мимозы лежала полусъеденная туша быка. Но не это привлекло их внимание. Они тесным кружком собрались за быком и хриплыми голосами грубовато перешучивались и весело бранились.

Марк спешился и протянул повод Пунгуше. Он медленно пошел к группе, боясь того, что может увидеть, но остановился, когда один из людей поднял голову и заметил его. Он сразу узнал Марка.

— А, хранитель! — Дирк Кортни рассмеялся, откинув великолепную голову. — Мы выполняем вашу работу.

Смех звучал злобно и презрительно, и Марк понял, что Дирк помнит о взятке, которую Марк принял, а потом обратил против него.

— Этого можете вычеркнуть из своего отчета.

Дирк снова повернулся и жестом приказал людям расступиться.

Круг разомкнулся, и Марк прошел. Вокруг толпились краснолицые разговорчивые люди, от них разило выпивкой.

— Джентльмены, позвольте представить вам недавно назначенного хранителя заповедной территории у Ворот Чаки.

Дирк стоял против Марка на противоположной стороне кружка, небрежно сунув одну руку в карман замшевого пиджака; на локте другой руки висело слоновье двуствольное ружье ручной работы от Гиббса из Лондона, калибра.450.

Лев лежал на боку, вытянув лапы. Старый, весь в шрамах, такой худой и поджарый, что под короткой рыжевато-коричневой шерстью отчетливо виднелось каждое ребро. В его теле зияли четыре пулевых отверстия, одно, за плечом, оставила пуля, которая должна была разорвать оба легких, другая тяжелая пуля разнесла череп. Пасть была раскрыта, и кровавая слюна еще стекала по розовому языку.

— Поздравляю, джентльмены, — кивнул Марк, но только Дирк уловил иронию в его голосе.

— Да, — согласился он, — чем быстрей мы уничтожим здесь зверей, тем лучше и безопасней будет для всех.

Его поддержал дружный хор. Один из охотников достал из заднего кармана коричневую бутылку и передал ее по кругу; все по очереди поднимали ее дном к небу, каждый одобрительно восклицал и шумно чмокал.

— А что с львицей? — спросил Марк, отказываясь от своей очереди на бутылку.

— О ней не беспокойтесь, — заверил один из охотников. — Она уже свалилась. Я попал ей в плечо. Мы просто даем ей возможность немного окрепнуть, прежде чем пойдем за ней и прикончим.

Он достал нож и принялся свежевать тушу льва под замечания и советы товарищей.

Марк вернулся к Пунгуше, который терпеливо сидел у головы Троянца.

— Львица ранена, но убежала.

— Я видел след, — кивнул Пунгуше и показал взглядом, не поворачивая головы.

— Тяжело она ранена?

— Еще не знаю. Нужно посмотреть, как она бежит, прежде чем решать.

— Возьми след, — сказал Марк. — Пойдем тихо, не привлекая внимания этих великих охотников.

Они пошли с поляны, небрежно ведя мула; Марк шел в десяти шагах за Пунгуше.

Пройдя пятьсот ярдов, Пунгуше остановился и негромко заговорил:

— Она ранена в правое плечо или лапу, но не думаю, что затронута кость, потому что на каждом втором шагу она касается этой лапой земли. Идет на трех лапах. Вначале было немного крови, но она быстро высохла.

— Может, у нее внутреннее кровоизлияние? — спросил Марк.

— Если так, очень скоро мы найдем ее мертвой, — пожал плечами Пунгуше.

— Ну хорошо. — Марк снова сел верхом. — Пошли быстрей, нужно перегнать остальных, никто из них не сможет идти по следу на такой жесткой почве.

Но он опоздал.

— Андерс! — крикнул Дирк Кортни, ехавший во главе группы. — Что это вы делаете?

— Свою работу, — ответил Марк. — Иду по следу раненого зверя.

— Мы идем с вами.

Марк взглянул на Пунгуше, произошел мгновенный неслышный обмен, потом он снова повернулся к охотникам.

— Вы понимаете, как это опасно? На зверя, должно быть, не раз охотились, а мой следопыт считает, что львица ранена легко.

Охотники протрезвели и медлили в нерешительности, но все равно все восемь человек поехали за Пунгуше. Зулус шел быстро — минза умлабати, — заставляя лошадей двигаться легким галопом, и спустя час Дирк Кортни громко выругался.

— Не вижу никакой крови.

— Кровь засохла, — ответил Марк. — Рана закрылась.

Содержимое коричневой бутылки давно иссякло. Красные лица в начинающейся жаре покрылись каплями пота, глаза налились кровью, а хорошее настроение вытеснили головная боль и ощущение распухшего языка; никто и не подумал прихватить бутылку с водой.

Двое повернули назад.

Еще час спустя Дирк Кортни подозрительно сказал:

— Проклятый черномазый гоняет нас без толку. Скажите ему, что я его выпорю. Львица быстро уходит. Я ему не верю. Не вижу никакого следа.

Пунгуше неожиданно остановился, знаком велел всем оставаться на местах, а сам осторожно прошел вперед в густые заросли кустарника.

— Мне все это надоело, — сказал один из всадников.

— Мне тоже. Меня работа ждет.

Еще трое повернули назад, а те, что остались, сидели на лошадях и нервничали, пока из кустов не показался Пунгуше и не поманил их.

В самом центре зарослей он показал несомненный отпечаток львиной лапы, глубоко врезанный в груду выброшенной кротом почвы. Он смотрел прямо на юг.

— Хорошо, — согласился Дирк Кортни, — он еще не потерял след. Скажите, пусть идет дальше.

Во втором часу дня львица привела их на низкий обширный выступ гранита, и Пунгуше устало сел. Бугры его мышц блестели на солнце, словно смазанные маслом. Он посмотрел на сидящего на муле Марка и беспомощно пожал плечами.

— Мертвый след, — сказал Марк. — Львица ушла.

Дирк Кортни жестоко дернул поводья, повернув голову лошади, и рявкнул Марку:

— Я хочу поговорить с вами.

Он отъехал от группы, чтобы разговор не был услышан, и Марк поехал за ним.

Они остановились лицом друг к другу. Рот Дирка был сжат и злобно кривился.

— Вы вторично перехитрили меня, — мрачно начал он. — Вы могли бы стать моим союзником, а вместо этого отец прислал мне расписку на мой дар вам. Теперь вы и ваш дикарь выкинули новый фортель. Не знаю, как вы это сделали, но больше такого не будет. — Он смотрел на Марка, и выражение его глаз изменилось, в их глубине снова сверкнула безумная злоба. — Я мог бы стать вам могущественным другом, но стал еще более могущественным врагом. До сих пор только мой отец спасал вас. Но скоро все изменится. Клянусь вам, ни один человек не смеет стоять у меня на пути.

Он повернул лошадь, вонзил шпоры ей в бока и ускакал.

Два оставшихся охотника мрачно поехали за ним.

Марк вернулся к Пунгуше, и они выпили воды из бутылки и перекурили. Потом Марк спросил:

— Где львица?

— Мы сошли с ее следа два часа назад.

Марк пристально взглянул на него, и Пунгуше встал и прошел к еще одной кротовьей куче на краю гранита. Присел рядом с ней и растопыренными пальцами выдавил отпечаток львиной лапы, затем костяшками изобразил следы когтей.

Каким-то чудом на рыхлой земле появился настоящий отпечаток лапы взрослого льва; Пунгуше посмотрел на недоверчивое и недоуменное выражение лица Марка и расхохотался, как умел только он, — шумно выдыхая воздух, с гиппопотамьим фырканьем, радостно раскачиваясь на корточках.

— Два часа мы шли по следу Токолоше*, — прокричал он.

— Я ее не вижу, — сказал Марк, старательно разглядывая долину.

— О Джамела, который не видит!

— Где львица, Пунгуше?

— Видишь раздвоенное дерево за тремя круглыми скалами?.. — Мало-помалу он направлял взгляд Марка, пока тот внезапно не увидел над короткой желтой травой примерно в шестистах ярдах от места, где они сидели, два круглых выступа ушей. Львица лежала под густыми колючими кустами; у него на глазах она опустила голову, и уши скрылись.

— Теперь, когда она одна, она хочет вернуться в хорошо знакомые места, за Усути. Поэтому она все время движется в ту сторону, когда позволяет рана.

Прежде чем они догнали львицу, они нашли еще три места, где она отдыхала; в одном была полоса крови, а к комку земли прилипли несколько желтых волосков. Пунгуше внимательно осмотрел эти волоски; по цвету и текстуре он мог определить, с какой они части тела львицы.

— Высоко на правом плече, и если бы кровь продолжала идти, львица бы уже умерла. Но ей очень больно, она идет короткими перебежками. Рана вызывает оцепенелость. Уйти далеко львица не может.

Марк повернул бинокль на запад и с тоской посмотрел сквозь голую дымку на утесы Ворот Чаки в шести милях от них.

* Таинственное существо из зулусских легенд.

— Так близко, — прошептал он, — так близко.

Но уставшая, измученная болью кошка уходила от святилища к распаханным землям, к скоту, людям и собачьим сворам.

Марк невольно повернулся в том направлении, широко провел взглядом в бинокле с севера на восток.

С невысокого хребта открывался хороший вид на мили редкого леса, примыкающего к коричневой протяженности пашен.

В поле зрения что-то двигалось; Марк моргнул и навел окуляры на резкость. В его сторону медленно двигались три всадника, и даже отсюда Марк видел бегущих перед ними собак.

Он снова посмотрел на первого из всадников. Невозможно было не узнать эту надменную высокую фигуру. Дирк Кортни не отказался от охоты. Он лишь вернулся, чтобы прихватить свору, и теперь по следу раненой кошки быстро бежали собаки.

Марк положил руку на жесткое мускулистое плечо Пунгуше, а второй рукой показал. Зулус встал и целую минуту смотрел на приближающихся всадников, потом быстро заговорил.

— Джамела, я попробую позвать львицу и увести ее. — Марк хотел задать вопрос, но Пунгуше резко перебил: — Можешь увести собак в сторону или остановить?

Марк ненадолго задумался, потом кивнул.

— Дай мне твой нюхательный табак, Пунгуше.

Пунгуше снял с ремешка на шее рог с размельченным табаком и, ни о чем не спрашивая, протянул Марку.

— Иди, — сказал Марк. — Зови мою львицу.

Пунгуше спустился с хребта, а Марк заторопился к Троянцу.

В мешке для провизии у Марка оставались три полоски жесткой сушеной говядины. Он отыскал два плоских камня и размельчил мясо в порошок; каждые несколько секунд он оглядывался на быстро приближающихся всадников.

Мясной порошок он высыпал в котелок, добавил из рога унцию туземного табака, смешал порошки пальцами и побежал туда, где они ушли со следа львицы.

Добравшись до того места, где раненая львица обогнула выступ скалы, он наклонился и высыпал три аккуратные кучки смешанного порошка прямо на пути приближающихся собак.

Собаки не устоят перед запахом мяса и принюхаются.

Он уже слышал их возбужденный лай, собаки стремительно приближались, охотники галопом скакали следом. Бегом возвращаясь к Троянцу, Марк мрачно улыбнулся.

Собака, понюхавшая крепкий туземный табак, следующие двенадцать часов ничего не способна учуять.

* * *

Львица лежала на боку, раскрыв пасть. Она тяжело дышала, ее грудь ходила, как кузнечные меха; глаза были плотно закрыты.

В нее выстрелили справа. Мягкая свинцовая пуля из «мартини хендри» калибра 45.5 попала ей в плечо, но в переднюю его часть, разорвав плотную мышцу и задев крупный плечевой сустав, разрезав сухожилие и раздробив маленькую подвижную кость, которая встречается только в плече льва и которую охотники высоко ценят как талисман.

Пуля прошла через шею, но не задела артерию и засела под черепом, образовав выпуклость размером с сустав пальца человека.

Над раной весело жужжали мухи, и львица подняла голову и рявкнула на них, потом негромко замяукала от боли, вызванной этим движением, и начала тщательно вылизывать пулевое отверстие; ее гибкий язык шуршал о шкуру, подбирая свежие струйки водянистой крови. Потом львица снова легла и устало закрыла глаза.

* * *

Пунгуше чувствовал ветер, как рулевой большого корабля, потому что для него ветер был так же важен, как для моряка. Во всякое время дня Пунгуше точно знал направление и силу ветра, предвидя каждую перемену раньше, чем она произойдет, и ему не нужно было носить с собой мешочек с пеплом или слюнявить палец: знания его были заложены в подсознание.

Он старательно держался против ветра по отношению к лежащему животному. И ему не пришло в голову возблагодарить провидение за устойчивый восточный ветер, который позволил ему оказаться между львицей и близкой границей Ворот Чаки.

Неслышно, как скользящая по земле тень облака, он приближался к львице, точно определяя границы ее острого слуха, прежде чем остановиться в трехстах ярдах от нее.

С десяток раз он наполнил и опустошил легкие, крупные мышцы груди вздымались и опадали: он создавал избыток кислорода в крови. Потом набрал полную грудь воздуха, вытянул под необычным углом шею и поднес ладони ко рту.

Из глубины напряженной груди донесся низкий рокот, который постепенно поднимался в естественном ритме и вдруг завершился легким кашлем.

Львица мгновенно подняла голову, насторожила уши, в ее глазах вспыхнули желтые огни — сквозь боль, страх и смятение она услышала призыв старого льва, тот низкий, далеко разносящийся зов, который так часто направлял ее во время охоты и которым самец подзывал ее к себе в густой чаще.

Когда она вставала, боль была почти непереносимой, потому что рана затекла, и эта гранитная тяжесть боли едва не раздавила ей плечо, шею и грудь, но в это мгновение львица впервые услышала далекий лай собак. На них со старым самцом и в прошлом охотились с собаками, и этот звук придал ей сил.

Она встала, постояла на трех лапах, оберегая четвертую и тяжело дыша, потом, негромко подвывая от боли, не касаясь земли раненой лапой, пошла вперед. На каждом шагу ей приходилось наклоняться, чтобы удержать равновесие.

* * *

С вершины хребта Марк видел, как желтая кошка снова отправилась в путь — к счастью, на этот раз на запад. Далеко впереди, не показываясь ей на глаза, трусил зулус; всякий раз как львица останавливалась, собираясь лечь, он повторял призыв самца, ее господина, и львица неизменно отвечала легким мяуканьем и хромала вслед за ним, на запад, к дремлющим голубым холмам, охраняющим долину Бубези.

Марку приходилось и раньше слышать охотничьи рассказы: старик Андерс всегда утверждал, что зулус, носивший за ним ружье и убитый в 1884 году слоном на реке Саби, умел подзывать львов. Однако Марк никогда не видел, как это делается, и в глубине души отнес рассказ к числу хоть и красочных, но выдумок.

Теперь он сам видел, как это происходит, и все равно не мог поверить.

Со своего места высоко на хребте он зачарованно смотрел на львицу, и только приближающийся собачий лай заставил его повернуть бинокль на восток.

На том месте, где он оставил свою приманку из смеси билтонга и табака, беспорядочно суетились собаки. Их было восемь или девять, смешанная свора терьеров, бурских собак и родезийских риджбеков.

Решительный охотничий хор сменился какофонией визга и воплей. Дирк Кортни ездил между псами, поднявшись на стременах, и яростно хлестал их кнутом.

Марк взял Троянца под уздцы и свел с вершины, используя любую возможность укрыться, но уверенный, что охотники слишком заняты своими проблемами, чтобы посмотреть вперед и увидеть его.

Когда он добрался до колючих кустов, под которыми в последний раз лежала львица, он ножом срезал ветку и использовал ее как метлу, уничтожая следы, оставленные кошкой.

Потом медленно двинулся на запад, к Воротам Чаки, каждые несколько минут останавливаясь, чтобы прислушаться к рокочущему львиному зову, глядя на землю, по которой шел, и с помощью ветки продолжая заметать следы львицы. Наконец уже в сумерках они одолели низкий перевал и медленной растянувшейся процессией спустились к реке Бубези.

Последний раз Пунгуше позвал львицу в темноте, потом побежал по широкому кругу, оставив ее в ста ярдах от реки и зная, что из-за лихорадки, вызванной раной, сейчас ее мучает жажда.

Марка он нашел по огоньку папиросы.

— Садись, — сказал Марк и протянул руку. Пунгуше не стал спорить. Он почти без остановок бежал с самого рассвета и теперь сел на мула позади Марка.

Вдвоем на широкой спине Троянца они поехали домой; оба молчали, пока не увидели свет в окне коттеджа.

— Джамела, — сказал Пунгуше, — сегодня я чувствую себя так, как в тот день, когда родился мой первый сын.

И в его голосе звучало удивление.

* * *

— Не думал, что человек может так относиться к дьяволу, который убивает скот и людей.

Лежа рядом с Марион в широкой кровати, Марк все ей рассказал. Пытался передать удивление и гордость. Передал слова Пунгуше, поискал слова, чтобы описать собственные чувства, но не нашел и замолчал.

— Это очень хорошо, дорогой. А когда ты снова поедешь в город? Я хочу купить занавески для кухни. Мне кажется, крашеная бумазея будет очень хорошо смотреться. Как ты считаешь, дорогой?

* * *

Львица родила в густых зарослях, скрывавших один из узких притоков; этот приток спускался с откоса.

У нее было шесть детенышей, но им уже сравнялось три недели, когда Марк увидел их впервые. Они с Пунгуше лежали на краю утеса над долиной, когда львица на рассвете повела детенышей от реки. Львята неровной цепочкой растянулись за ней почти на сто ярдов.

Правая передняя лапа львицы чуть укоротилась и искривилась, что делало ее походку более тяжелой; поднимаясь из лощины, она раскачивалась, как моряк. Один из львят, настойчивый, на ходу пытался поймать один из тяжелых сосков.

Соски болтались над его головой, он неловко подпрыгивал, часто падал, и мать наступала на него задними лапами, но вот ему удалось присосаться, и он повис на соске, как толстый коричневый клещ.

Львица повернулась, шлепнула его справа, слева, потом лизнула языком, который полностью охватил его голову, и снова бросила на спину.

Другой львенок выслеживал братьев и сестер, прячась за стебельком травы, прижав уши и злобно скосив глаза. Когда он прыгал ни них, они не обращали внимания на его воинственные маневры, и он скрывал замешательство, отвернувшись и принюхиваясь к стебельку с таким вниманием, как будто это и была его исходная цель.

Еще трое гонялись за бабочками. Бабочки появились только недавно; на белых и пурпурных крыльях они вились над землей, а львята, вставая на задние лапы, пытались сбить их — энергично, но неумело; каждое нападение кончалось тем, что львенок терял равновесие и падал комком с растопыренными лапами.

Шестой львенок гонялся за хвостами охотников на бабочек. Всякий раз как они в пылу охоты задирали короткие хвосты, он со свирепым ворчанием нападал, и им приходилось поворачиваться и защищаться от укусов острых, как игла, детских клыков.

Постоянные драки мешали продвижению семьи к кустам, пока львица не положила этому конец. Повернувшись, она раскатисто кашлянула: это обещало немедленное наказание неслухам. Львята прекратили игру, выстроились цепочкой и пошли за львицей в укрытие в кустах.

— Я хотел бы знать, сколько самок в выводке, — прошептал Марк, улыбаясь, как отец новорожденных.

— Если хочешь, Джамела, я спущусь и загляну им под хвост, — серьезно предложил Пунгуше. — А потом ты будешь лечить мои раны.

Марк усмехнулся и начал спускаться за холм.

Они почти добрались до дерева, где Марк оставил Троянца, когда что-то привлекло его внимание. Он свернул в сторону и подъехал к небольшой груде камней, но потом понял, что пирамида возведена не руками человека: камни были сдвинуты выходящими на поверхность корнями дерева.

Марк разочарованно хмыкнул и отвернулся.

Пунгуше задумчиво наблюдал за ним, но ничего не сказал.

Он сотни раз видел, как, заметив необычный камень или груду камней, Марк совершает этот странный ритуал.

* * *

У Марка вошло в привычку каждый вечер проходить полмили от дома к старому лагерю, где Пунгуше воздвиг несколько хижин, ставших его домом.

Каждая хижина представляла собой правильный конус муравейника; длинные согнутые стволы образовывали раму, а к ним полосками коры привязывали тростник.

Земля перед хижинами была выровнена и утоптана, а перед личной хижиной Пунгуше, в которой он спал, стоял его резной деревянный стул. После четвертого посещения Марка рядом с первым появился второй стул.

И хотя Пунгуше никогда об этом не говорил, было ясно, что стул предназначается для Марка.

Как только Марк сел, одна из жен подала ему чашу для мытья рук. Воду с трудом принесли с реки, и Марк только окунул пальцы, чтобы вода не пропала.

Младшая жена присела перед ним, застенчиво улыбаясь, и обеими руками протянула котелок с замечательным кислым итшвала — зулусским пивом из проса, густым, как каша, и почти не хмельным.

И только когда Марк сделал первый глоток, Пунгуше посмотрел на него и поздоровался.

— Я вижу тебя, Джамела.

Теперь они могли спокойно разговаривать, как давние знакомые.

— Сегодня, когда мы спустились с холма после того, как смотрели на львов, ты свернул с тропы и пнул несколько камней. Именно из-за этого обычая я назвал тебя: ты вечно ищешь и никогда не находишь.

Пунгуше никогда не спрашивал прямо: поинтересоваться, что ищет Марк, было бы непростительным нарушением приличий. Только ребенок или умлунгу, белый человек, может быть таким нетактичным. Пунгуше потребовалось много месяцев, чтобы задать этот вопрос. И облек он его в форму утверждения.

Марк сделал очередной глоток из пивного котелка и открыл для Пунгуше свой портсигар. Зулус помотал раскрытой ладонью, отказываясь, и стал сворачивать из толстой коричневой бумаги и черного смолистого туземного табака папиросу размером с гаванскую сигару.

Глядя на его руки, Марк ответил:

— Мои родители умерли от белого воспаления горла — дифтерии, — когда я был ребенком, и старик стал для меня отцом и матерью. — Он начал отвечать в той же непрямой манере, в какой был задан вопрос. Пунгуше слушал, кивая, и молча курил. — Этот человек, мой дед, которого я любил, похоронен где-то в этой долине. Я ищу его могилу, — просто закончил он и неожиданно понял, что Пунгуше смотрит на него со странным мрачным выражением.

— В чем дело? — спросил Марк.

— Когда это случилось?

— Шесть лет назад.

— Стоянка старика была под фиговым деревом? — Пунгуше указал вниз, на долину. — Там, где ты остановился в первый раз?

— Да, — подтвердил Марк. — Он всегда там останавливался.

Он почувствовал, как сжалось в груди — в предчувствии чего-то очень важного.

— Был человек, — сказал Пунгуше, — который носил такую большую шляпу, что в ней мог бы стать лагерем импи[23], — и он развел руками, лишь немного преувеличивая размеры широкополой фетровой шляпы с двойной тульей, которую носил старик. — И у него была борода, как крылья белой цапли.

В сознании Марка сразу возникла раздвоенная борода старика, белоснежная и только у рта выпачканная табаком.

— Этот старик ходил, как птица-секретарь, когда она охотится на саранчу в траве.

Длинные тонкие ноги, согбенные ревматизмом плечи, размеренный шаг — описание было абсолютно точным.

— Пунгуше! — возбужденно воскликнул Марк. — Ты его знал?

— Ничто не может произойти в этой долине, ни птица пролететь, ни бабуин закашлять, чтобы шакал не увидел и не услышал.

Марк смотрел на него, пораженный собственным промахом. Конечно, Пунгуше все знает. Пунгуше, молчаливый наблюдатель… ну почему, скажите на милость, он не додумался спросить его раньше?

* * *

— Он шел по этой тропе.

Пунгуше шел впереди, с талантом прирожденного актера изображая Джона Андерса, его небыструю походку и по-стариковски согнутые плечи. Полузакрыв глаза, Марк почти видел деда, каким видел его много раз в прошлом.

— Здесь он свернул с тропы.

Пунгуше оставил звериную тропу и пошел по одному из пересохших русел. Под ногами заскрипел белый песок. Пройдя полмили, Пунгуше остановился и показал на блестящий, отполированный водой булыжник.

— Здесь он сел и прислонил ружье к камню. Зажег трубку и сидел курил.

Пунгуше развернулся и поднялся по крутому берегу ручья.

— Пока старик курил, из долины подошел четвертый человек. Он шел как охотник, неслышно, по следу старика.

Пунгуше воспользовался зулусским словом — почтительным обозначением старика — иксхегу.

— Подожди, Пунгуше, — нахмурился Марк. — Ты говоришь, четвертый. Не пойму. Перечисли этих людей.

Они сели на берегу. Пунгуше взял понюшку, предложил рог Марку, тот отказался, и Пунгуше высыпал красный порошок на ладонь и стал нюхать, по очереди зажимая ноздри большим пальцем. Потом закрыл глаза, с удовольствием чихнул и уж тогда продолжил:

— Старик, твой дед, иксхегу. Это один. Еще один старик. Без волос на голове, но не на подбородке.

— Это два, — согласился Марк.

— Был еще молодой, с очень черными волосами, он все время смеялся и шел с шумом, как стадо буйволов.

— Да. Это три.

— Эти трое пришли в долину вместе и разбили лагерь под фиговым деревом.

Должно быть, Пунгуше описывал Грейлингов, отца и сына, дававших краткие показания в ледибургском суде.

Все было так, как он и ожидал. Но теперь Марк спросил:

— А что за четвертый человек, Пунгуше?

— Четвертый следовал за ними тайно, и иксхегу, твой дед, о нем не знал. Он всегда передвигался, как охотник на людей, наблюдал из укрытия и шел неслышно. Но однажды, когда иксхегу, твой дед, в одиночку ушел из лагеря поохотиться на птиц у реки, этот таящийся пришел в лагерь под фиговым деревом и они разговаривали втроем, тихо, сблизив головы и осторожно озираясь, как люди, обсуждающие какое-то недоброе дело. Потом до прихода старика четвертый оставил лагерь и спрятался в буше.

— Ты все это видел, Пунгуше? — спросил Марк.

— То, чего не видел, прочел по следу.

— Теперь я понимаю твои слова о четвертом. Расскажи, что произошло в тот день, когда иксхегу сидел здесь и курил трубку.

Пунгуше показал вниз по течению высохшего ручья.

— Неслышный человек пришел и остановился там, где сидим мы с тобой, и он смотрел на твоего деда и ничего не говорил, но держал исибаму, свое ружье, вот так.

— И что тогда сделал иксхегу? — спросил Марк. Его замутило от ужаса.

— Старик поднял голову и задал вопрос, громко, как говорят, когда испугались, но неслышный человек не ответил.

— И что потом?

— Прости, Джамела, теперь, когда я знаю, что старик твоей крови, рассказ причиняет мне боль.

— Продолжай.

— Тогда неслышный выстрелил, один раз, и иксхегу упал лицом в песок.

— Он умер? — спросил Марк. Пунгуше ответил не сразу.

— Нет, он не умер. Пуля попала сюда, в живот. Он шевелился и стонал.

— Неслышный человек снова выстрелил?

Марк чувствовал в горле едкую горечь.

Пунгуше покачал головой.

— Что же он сделал?

— Сел на берегу, там, где сидим мы, и молча курил, глядя на иксхегу, лежащего на песке. И так смотрел, пока старик не умер.

— Сколько времени он умирал? — сдавленным от гнева голосом спросил Марк.

Пунгуше обвел участок неба, означающий два часа движения солнца.

— В конце иксхегу говорил по-зулусски и на своем языке.

— Что он говорил, Пунгуше?

— Он просил воды и призывал Бога и женщину, может быть, мать или жену. Потом он умер.

Марк думал об этом, и приступы тошноты чередовались со вспышками жгучей ярости, ненависти и горя. Он пытался понять, почему убийца оставил свою жертву медленно умирать, и только спустя много времени вспомнил, что все должно было выглядеть так, будто старик погиб от несчастного случая. Человек не может случайно выстрелить в себя дважды. На теле должна быть только одна пулевая рана.

Но рана в живот всегда самая болезненная. Марк вспомнил, как кричали раненые в траншеях, когда их уносили санитары.

— Я горюю с тобой, Джамела.

Слова Пунгуше привели Марка в чувство.

— Что произошло после смерти иксхегу?

— Пришли из лагеря другие двое, старый лысый и молодой громкий. Они долго разговаривали, кричали — красные от гнева, и махали руками вот так и вот так. — Пунгуше изобразил горячий спор. — Один указывал сюда, другой туда, но под конец заговорил неслышный, а те двое слушали.

— Куда они отнесли его?

— Сначала они обыскали его карманы и достали какие-то бумаги и кулек. Они снова стали спорить, и молчун забрал у них бумаги и снова положил старику в карман.

Марк понял зачем. Честный человек не ограбит жертву случайного выстрела.

— Потом они отнесли его на берег, вот сюда.

Пунгуше встал и отвел Марка на четыреста ярдов в лес, к самому началу откоса.

— Здесь они нашли старую нору муравьеда и затолкали в нее тело старика.

— Здесь? — спросил Марк. На этом месте росла короткая буйная трава и не было ни следа пирамиды из камней. — Я ничего не вижу.

— Они принесли камни с того утеса и положили их в нору на тело старика, чтобы его не выкопала гиена. Потом забросали камни землей и разровняли землю веткой.

Марк опустился на колени и осмотрел землю.

— Да! — воскликнул он.

В земле было небольшое углубление, как будто осела почва над ямой.

Марк извлек нож и сделал на четырех ближайших деревьях засечки, чтобы легче было сюда вернуться. Потом выложил в углублении небольшую пирамиду из камней.

Закончив, он спросил Пунгуше:

— Почему ты ничего никому не рассказывал об этом? Почему не пошел в полицию в Ледибург?

— Джамела, безумие белых меня не касается. К тому же до Ледибурга далеко, а полицейский спросит: «Эй, кафир, а что ты делал в долине Бубези, где видел такие странные дела?» — Пунгуше покачал головой. — Нет, Джамела, иногда человеку лучше быть слепым и глухим.

— Скажи мне правду, Пунгуше, если ты снова увидишь этих белых, ты узнаешь их?

— У всех белых людей лица, как вареный ямс, красные, комковатые и бесформенные. — Тут Пунгуше вспомнил о вежливости. — Кроме твоего, Джамела, оно не такое уродливое, как у всех.

— Спасибо, Пунгуше. Значит, ты их узнаешь?

— Лысого старика и молодого громкого — да.

Пунгуше задумчиво наморщил лоб.

— А молчуна? — спросил Марк.

— Хо! — Лоб Пунгуше расправился. — Разве можно забыть, как выглядит леопард? Разве можно забыть убийцу людей? Молчуна я узнаю когда угодно и где угодно.

— Хорошо! — кивнул Марк. — Возвращайся домой, Пунгуше.

Он подождал, пока зулус не скроется за деревьями, опустился на колени и снял шляпу.

— Что ж, дед, — сказал он, — я не очень это умею. Но я знаю, ты хотел бы, чтобы были произнесены слова.

Голос его звучал хрипло и низко, и ему пришлось громко откашляться, прежде чем начать.

* * *

В доме в Лайон-Копе окна были закрыты ставнями, вся мебель укутана белыми чехлами, но на кухонном дворе Марка встретил главный слуга.

— Нкози отправился в Теквени. Он уехал две недели назад.

Он накормил Марка завтраком из яичницы с беконом.

Потом Марк вышел и снова сел на мотоцикл.

Дорога до побережья была долгой и трудной, и пока из-под колес убегали назад пыльные мили, у Марка было достаточно времени для размышлений.

Он покинул Ворота Чаки через несколько часов после того, как нашел могилу деда, и безотчетно отправился к единственному человеку, у которого мог спросить совета.

Он хотел, чтобы Марион поехала с ним, по крайней мере до Ледибурга, где могла бы побыть у сестры.

Но Марион отказалась покинуть дом и огород. Марк не волновался, зная, что Пунгуше будет спать в сарайчике для инструментов за конюшней и охранять дом в отсутствие Марка.

Марк вброд пересек реку и поднялся по склону к началу тропы, где в сарае держал мотоцикл. Путешествие завершилось в темноте, а в Лайон-Коп он добрался на рассвете и узнал, что Шон Кортни уехал в Дурбан.

В середине дня Марк проехал в ворота Эмойени, словно вернулся домой.

Руфь Кортни была в розарии; она бросила корзину со срезанными цветами и побежала, подобрав юбку до колен; широкополая соломенная шляпа слетела с головы и повисла за спиной на ленте, а радостный смех Руфи звучал как смех молодой девушки.

— О Марк, как мы без вас скучали! — Она по-матерински обняла его и расцеловала в обе щеки. — Как вы загорели, окрепли! И отлично поправились. — Она со смешным восхищением пощупала его бицепсы, прежде чем снова обнять. — Генерал будет рад вас видеть. — Она взяла Марка за руку и повела к дому. — Он болел, Марк, но встреча с вами его подбодрит.

Марк невольно остановился у порога и почувствовал, что у него пересохло во рту.

Генерал Шон Кортни стал стариком. Он сидел у окна спальни. В халате, ноги закутаны в плед.

На столе рядом с ним лежала груда бумаг и газет, парламентские «Белые страницы» и стопка писем — все то, что так хорошо помнил Марк, но генерал спал, и очки в металлической оправе скользнули на кончик его носа. Лицо его так осунулось, что кости грозили прорвать кожу, которая приобрела сероватый безжизненный цвет. Глаза глубоко ввалились.

Но больше всего поражал цвет бороды генерала и некогда густых волос на голове. Шона Кортни выбелил поздний снег. Борода превратилась в серебряный водопад, а волосы стали белыми и тонкими, как выцветшая на солнце трава пустыни Калахари.

Руфь подошла к креслу и поправила очки на носу у мужа, потом мягко, с озабоченностью любящей женщины коснулась его плеча.

— Шон, дорогой. Тут кое-кто хочет тебя видеть.

Шон просыпался, как старик, мигая и бормоча, с легкими нерешительными движениями рук.

Но когда он увидел Марка, его лицо отвердело, в глазах мелькнул прежний огонь, появилась теплая улыбка.

— Мой мальчик, — сказал он и протянул к нему руки. Марк самым естественным образом сделал шаг вперед, и они впервые обнялись, как отец с сыном, потом Шон широко улыбнулся и ласково посмотрел на Марка.

— Я уже начал думать, что ты навсегда заблудился в своей глуши. — Он взглянул на Руфь, стоящую у кресла. — Чтобы отпраздновать этот день, я думаю, можно чуть подвинуть расписание, моя дорогая. Прикажи-ка Джозефу принести поднос.

— Шон, ты помнишь, что сказал вчера врач?

Но Шон с отвращением фыркнул.

— За пятьдесят лет мой желудок привык к ежедневной бутылке пунша. Его отсутствие убьет меня верней, чем доктор Хендерсон с его пилюлями, микстурами и суетливым знахарством. — Он обнял ее за талию и победно сжал. — Вот умничка! — Когда Руфь ушла, улыбаясь и неодобрительно качая головой, Шон знаком пригласил Марка сесть в кресло напротив.

— А что говорит о вашем состоянии врач, сэр?

— Врач! — Шон сложил губы трубочкой и фыркнул. — Чем старше я становлюсь, тем меньше верю этой шайке. — Он потянулся к коробке с сигарами. — Они даже хотели, чтобы я бросил это. Какой смысл жить, если нельзя делать того, что привык, я тебя спрашиваю? — Он картинно закурил и с облегчением затянулся. — Я скажу тебе, что со мной, сынок. Слишком много лет стараний, езды верхом, сражений и работы. Вот и все. Я сейчас немного отдохну и буду бодрым и подвижным, как всегда.

Руфь принесла серебряный поднос, и они просидели до темноты, болтая и смеясь. Марк рассказывал о жизни у Ворот Чаки, о каждой своей небольшой победе, описал дом и дорожные работы; поведал о буйволе, и львице, и львятах, а Шон — об успехах Общества защиты дикой природы.

— Увы, Марк, это не то, на что я надеялся.

— Но именно так заурядные люди реагируют на то, что выходит за пределы их повседневной жизни. Я вовсе не ожидал немедленного успеха. Как людям переживать из-за того, чего они никогда не видели? Мы сделаем дикую природу доступной, у людей появится свой опыт, вроде этих львят, и вот тогда начнется.

— Да, — задумчиво согласился Шон. — В этом и состоит истинная цель Общества. В просвещении.

Они беседовали дотемна. Руфь закрыла ставни и задернула занавеси. Марк ждал возможности поговорить об истинной причине своего приезда в Эмойени, но не знал, как это подействует на человека, который и так уже болен.

Наконец его терпение лопнуло. Он набрал полную грудь воздуха, уповая на лучшее, и начал быстро рассказывать, повторяя то, что услышал от Пунгуше, и описав увиденное им самим.

Когда он закончил, Шон долго молчал, глядя в стакан. Наконец он приподнялся и начал задавать вопросы, проницательные, точные, которые свидетельствовали, что его ум все так же остер и быстр.

— Ты вскрыл могилу? — Марк отрицательно покачал головой. — Хорошо, — сказал Шон и продолжил: — Этот зулус, Пунгуше, он единственный свидетель. Насколько он надежен?

Они обсуждали проблему еще полчаса, и наконец Шон задал вопрос, которого явно избегал:

— Ты считаешь, за всем этим стоит Дирк Кортни?

— Да, — кивнул Марк.

— Какие у тебя доказательства?

— Он единственный, кому было выгодно убийство моего деда, и почерк его.

— Я спросил, какие у тебя доказательства, Марк?

— Их нет, — признал Марк, и Шон замолчал и долго взвешивал услышанное.

— Марк, я понимаю, что ты чувствуешь, и, думаю, ты понимаешь, что чувствую я. Однако сейчас мы ничего не можем сделать, только насторожим убийцу, кем бы он ни был. — Он наклонился и, утешая, положил руку на руку Марка. — Все, что у нас есть, это ничем не подкрепленное свидетельство зулуса, который к тому же не говорит по-английски. Хороший адвокат сожрет его и костей не выплюнет. А у Дирка Кортни будут лучшие адвокаты, даже если мы сумеем найти этого таинственного «Молчуна» и привести на суд. Нам нужно нечто большее.

— Знаю, — кивнул Марк. — Но мне казалось, можно отыскать отца и сына Грейлингов. По-моему, они отправились в Родезию. Это мне сказал десятник на сортировочной станции в Ледибурге.

— Да, я попрошу кого-нибудь заняться этим. Мои адвокаты знают хорошего детектива. — Шон сделал запись в блокноте. — А пока мы можем только ждать.

Они еще поговорили, но было ясно, что обсуждение утомило Шона Кортни, серые и голубые тени сделали более резкими его морщины. Он чуть глубже уселся в кресле, опустил бороду на грудь и вдруг снова уснул. Медленно стал клониться набок, хрустальный стакан с негромким стуком упал на ковер. Виски расплескалось, Шон всхрапнул.

Руфь подняла стакан, тщательно укрыла Шона пледом и сделала Марку знак идти за ней.

В коридоре она весело заговорила:

— Я велела Джозефу постелить вам в синей комнате, и вас ждет горячая ванна. Ужинаем мы с вами вдвоем, Марк. Генералу отнесут ужин в комнату.

Они дошли до библиотеки, и Марк не выдержал. Он схватил Руфь за руку.

— Миссис Кортни, — взмолился он. — Что это? Что с ним?

Улыбка исчезла, Руфь слегка покачнулась. И Марк впервые заметил, что несколько белых прядей превратились на висках в сплошную седину. Увидел и морщинки вокруг глаз, и более глубокие морщины на лбу.

— Его сердце разбито, — просто сказала она и заплакала. Это не были истерические вопли или дикие горестные крики — слезы медленно катились из глаз, и это было страшнее, чем театральные рыдания. — Ему разбили сердце, — повторила она и снова покачнулась, так что Марку пришлось поддержать ее.

Она ухватилась за него, прижалась лицом к плечу.

— Вначале отчуждение Дирка, потом смерть Майкла, — прошептала она. — Он ничего не показывал, но какая-то его часть умерла. А теперь весь свет ополчился на него. Те, кому он посвятил свою жизнь в дни мира и войны. Газеты называют его Мясником из Фордсбурга. Дирк Кортни натравил их на отца, как стаю диких собак. — Марк отвел ее в библиотеку и усадил на диван, а сам сел рядом и нашел в кармане смятый носовой платок. — А в довершении всего — Буря. Убежала и вышла за этого человека! Он ужасен, Марк. Он даже приходил сюда просить денег, и была чудовищная сцена. В ту ночь у Шона случился первый приступ. А потом этот позорный развод. Это было слишком даже для такого человека, как Шон.

Марк уставился на нее.

— Буря развелась?

— Да. — Руфь кивнула, и ее лицо отчасти прояснилось. — О Марк, я знаю, вы с Бурей стали друзьями. Я уверена, она хорошо к вам относилась. Вы не можете съездить к ней? Вдруг это принесет исцеление, о котором мы все молимся?

* * *

Умланга-Рокс — одна из маленьких приморских деревень, которые растянулись цепью по песчаному берегу по обе стороны от порта Дурбана. Марк переехал низкий мост над рекой Умгени и направился на север.

Дорога проходила через прибрежный буш, заросли, густые, как экваториальный лес, перевитые веревками лиан, на которых раскачивались и верещали мартышки.

Дорога шла параллельно пляжам, но возле указателя двенадцатой мили Марк свернул и направился прямо к берегу.

Деревушка была скучена вокруг отеля с железной крышей, в котором так давно Марк и Дики Лэнком танцевали с Марион и еще одной, безымянной девушкой.

Двадцать или тридцать коттеджей располагались на больших участках, заросших буйной сорной травой; они выходили на море с пенным прибоем и острыми скалами, торчащими из песка.

Руфь дала точные указания, и Марк остановил мотоцикл в узком пыльном переулке и прошел по тропе, которая без определенного направления шла через дикий сад, полный пурпурных бугенвиллей и ярких пуансетий.

Дом маленький, и бугенвиллея оплела столбы веранды и ярким, почти ослепляющим ковром покрыла крышу.

Марк сразу увидел, что пришел по нужному адресу, потому что под деревьями стоял «кадиллак» Бури.

Выглядел он неухоженным и забытым. Протекторы на шинах порвались, на боку глубокая царапина. Боковое окно треснуло, краска потускнела от грязи и помета крыланов, висящих на дереве над машиной.

Марк остановился и целую минуту смотрел на «кадиллак».

Буря, которую он знал, топнула бы ногой и позвала отца, попытайся кто-нибудь усадить ее в такую машину.

Марк поднялся по ступеням на веранду и остановился, оглядываясь. Мирное красивое место, какое мог бы выбрать художник, но отдаленность, заброшенность, заглохший сад — все это никак не подходит в качестве оправы для элегантной, молодой жемчужины.

Марк постучал в переднюю дверь и прислушался. Несколько минут, прежде чем дверь открыли, внутри кто-то ходил.

Буря стала еще прекраснее, чем он помнил. Отросшие волосы на кончиках побелели от соленой воды и солнца. Она была босиком, руки и ноги загорели, но не утратили стройность и силу, зато изменилось лицо.

Нетронутая косметикой кожа тем не менее сверкала полной жизни молодостью, как перламутр морских раковин, глаза были ясные и яркие, но в них появилась новая глубина, капризный рот смягчился, высокомерие сменилось сознанием собственного достоинства.

За те мгновения, что они смотрели друг на друга, Марк понял: пока он ее не видел, Буря выросла, из девочки превратилась в женщину. И почувствовал, что, хотя этот процесс был болезненным, в результате возникли новые ценности, новая сила, и любовь, которую он по-прежнему таил в глубине души, расцвела снова.

— Буря, — сказал он, и глаза ее распахнулись.

— Ты!

Слово прозвучало как легкий крик боли, и она хотела закрыть дверь.

Марк шагнул вперед и помешал ей.

— Буря, нам надо поговорить.

Она отчаянно тянула дверную ручку.

— Уходи, Марк. Пожалуйста, уходи.

Все ее новое достоинство, вся уверенность в себе исчезли, и она смотрела на него широко раскрытыми испуганными глазами, как ребенок, проснувшийся после кошмара.

Наконец она поняла, что не сможет закрыть дверь, повернулась и медленно прошла в дом.

— Тебе не нужно было приходить, — жалобно сказала она, и ребенок словно почувствовал перемену атмосферы. Он заплакал.

— Тише, малыш, — негромко сказала Буря, но ее голос вызвал еще более сильный плач, и она, босая, простоволосая (длинные волосы закрывали спину и плечи) пересекла комнату.

Мебели почти нет, холодный цементный пол не смягчал никакой ковер, но вдоль стен расставлены холсты — многие чистые, другие наполовину закончены или совсем завершены, чувствуется памятный тяжелый и острый запах скипидара.

Ребенок лежал животом вниз на кароссе из обезьяньей шкуры прямо на цементном полу. Ноги и руки у него были по-детски растопырены, как у лягушки; если не считать пеленки вокруг бедер, он был голый и сильно загорел. Голову он гневно откинул, лицо раскраснелось от крика.

Марк вошел в комнату и зачарованно посмотрел на ребенка. Он ничего не знал о младенцах, но видел, что это сильное, агрессивное и здоровое маленькое животное. Конечности у него крепкие, он яростно отталкивается ножками, точно пловец, а спинка широкая и сильная.

— Тише, дорогой, — сказала Буря, наклонилась и взяла его на руки. Пеленка сползла на колени, не оставив сомнений в том, что это мальчик. Крошечный пенис с болтающейся морщинистой кожей на конце выдавался, как белый палец.

Марк обнаружил, что внезапно и яростно возненавидел этого ребенка другого мужчины. Но невольно подошел ближе к Буре и младенцу.

Прикосновение матери прекратило гневные крики, и мальчик зачмокал губами, тихонько хныча от голода, хватая Бурю за грудь.

На голове у младенца росли тонкие золотистые волосы, но сквозь них был виден череп правильной формы и тонкие голубые жилки под почти прозрачной кожей. Теперь, когда гневная краска сошла с лица малыша, Марк увидел, что он прекрасен, красив, как мать, и с горьким посасыванием под ложечкой и разъедающим вкусом во рту возненавидел эту красоту.

Он придвинулся ближе, наблюдая, как Буря стерла слюну с подбородка ребенка и повыше подняла пеленку.

Ребенок почувствовал присутствие другого человека. Он вздрогнул и поднял голову, чтобы посмотреть на Марка; в его лице было что-то мучительно знакомое. Эти глаза смотрели на него и раньше, он хорошо их знает.

— Тебе не следовало приходить, — сказала Буря, занятая ребенком, не поднимая глаз. — О Боже, Марк, зачем ты пришел?

Марк опустился на колено и посмотрел ребенку в лицо, а тот протянул к нему пухлые руки в ямочках, розовые и влажные.

— Как его зовут? — спросил Марк.

Где он видел эти глаза? Он невольно протянул палец, и младенец с улыбкой схватил его и попытался затолкать в рот.

— Джон, — ответила Буря, по-прежнему не глядя на него.

— Так звали моего деда, — хрипло сказал Марк.

— Да, — прошептала Буря. — Ты мне говорил.

Слова в этот миг ничего не значили; Марк чувствовал только, как его ненависть к этому маленькому представителю человечества куда-то исчезает. И ее место занимает нечто иное.

Неожиданно он понял, где видел эти глаза.

— Буря? — спросил он.

Она подняла голову и посмотрела ему в лицо. А когда ответила, в ее голосе звучали торжество и вызов.

— Да! — сказала она и один раз кивнула.

Он неловко протянул к ней руки. Они склонились друг к другу над обезьяним кароссом и обнялись, а ребенок между ними гукал, пускал слюни и икал от голода, жуя палец Марка беззубыми деснами.

— О Боже, Марк, что я с нами сделала? — порывисто прошептала Буря.

* * *

Младенец Джон проснулся в серебристой предрассветной мгле. Марк был ему благодарен, потому что не хотел терять ни минуты предстоящего дня. Он смотрел, как Буря зажигает свечу и склоняется к колыбели.

Тихонько приговаривая, чтобы успокоить малыша, она перепеленала ребенка; свет свечи блестел на чистых линиях ее обнаженной спины. Темные шелковистые волосы падали ей на плечи, и Марк заметил, что с рождением ребенка ее стан не изменился — линии по-прежнему грациозные, текучие, как горлышко винной бутылки над плотными круглыми двойными выпуклостями ягодиц.

Наконец она повернулась и понесла младенца к кровати, улыбнувшись Марку, когда он откинул для нее одеяло.

— Время завтрака, — объяснила она. — Просим нас извинить.

Она села на кровать, нога на ногу, зажала сосок большим и указательным пальцами и сунула его в рот младенцу.

Марк придвинулся как можно ближе и положил руку Буре на плечи. Он смотрел, совершенно зачарованный. Ее груди стали большими и тяжелыми и выдавались закругленными конусами. Глубоко под кожей видны были голубые вены, а соски стали темными, почти как спелая шелковица, такими же зернистыми и блестящими. Ребенок сосал, и это вызвало появление бело-голубой капли молока из второго соска. В свете свечи капля сверкала, как жемчужина.

Джон ел, закрыв глаза, похрюкивая как поросенок. Молоко бежало из угла его рта, и, когда он утолил первый голод, Буре пришлось тормошить его, чтобы он снова не уснул.

После каждого встряхивания его челюсти начинали работать, но минуту спустя их движения замедлились до следующей встряски.

Буря переложила его ко второй груди и благодарно прижалась щекой к жесткой груди Марка.

— Мне кажется, я счастлива, — прошептала она. — Но я так давно не была счастлива, что не вполне уверена.

* * *

Джон лежал в мелкой, два дюйма глубиной, лужице морской воды. Он был голый, и его загар свидетельствовал, что для него это обычное состояние. Обеими руками он шлепал по воде, и, когда она плескала ему в лицо, ахал, моргал и облизывал губы, не зная, что делать: сердиться или плакать. Вместо этого он повторял эксперимент — с прежним результатом, и плескался в воде и песке.

— Бедняга, — сказала Буря, глядя на него, — унаследовал гордость и упрямство Кортни. Не сдастся, пока не утонет.

Она подняла его из лужи, и малыш протестующее завопил. Пришлось вернуть его обратно.

— Уверен, если ты придешь к генералу с Джоном… — настаивал Марк.

— Ты не понимаешь нас, Кортни. — Буря откинулась и начала крутить прядь за плечом. — Мы трудно забываем и прощаем.

— Буря, попытка не пытка! Пожалуйста, пойди к нему.

— Я хорошо его знаю, Марк. Знаю лучше тебя, даже лучше, чем папа сам себя знает. Я знаю его как саму себя. Потому что мы одно. Я это он, а он — это я. Если я пойду к нему сейчас, после всего что сделала, оскорбив его, разрушив все мечты обо мне, если приду к нему без гордости и чести, как нищая, он всегда будет презирать меня.

— Нет, Буря, ты ошибаешься.

— В этом я никогда не ошибаюсь, милый Марк. Он не захочет презирать меня, как сейчас не хочет ненавидеть, но ничего не сможет с собой поделать. Он Шон Кортни, и его прочно держит стальной капкан его гордости.

— Но он болен. Ты должна дать ему шанс.

— Нет, Марк. Это убьет его. Я знаю… и это уничтожит и меня. Ради нас обоих я не должна сейчас идти к нему.

— Ты не знаешь, как он тебя любит.

— Знаю, Марк. И знаю, как я его люблю. И однажды, когда я снова стану гордой, я приду к нему. Обещаю тебе. Когда я пойму, что он может гордиться мной, я поднесу ему это в дар.

— Черт бы побрал тебя и твою жестокую гордыню, ты и нас едва не уничтожила из-за нее!

— Пойдем, Марк. — Она встала. — Возьми Джона за другую руку.

Они вели ребенка между собой по твердому песку у края прибоя. Он висел у них на руках, наклонившись вперед, и смотрел, как, словно по волшебству, под ним появляются и исчезают его собственные ноги, и громко кричал, торжествуя ввиду такого достижения.

День был светлым, ярким, чайки ловили порывы ветра и плыли высоко над людьми на дымчато-белых крыльях, отвечая резкими голосами на крики ребенка.

— У меня было столько нарядных платьев и модных подруг, — говорила Буря, глядя на чаек. — Я продала платья, потеряла подруг и обнаружила, как мало они для меня значили на самом деле. Посмотри на этих чаек! — сказала она, закинув голову. — Посмотри, как пробивается солнце сквозь их расправленные крылья. Я была так занята, что не успевала толком оглядеться. Я не видела ни себя, ни тех, кто вокруг. Но теперь я учусь видеть.

— Я заметил это в твоих картинах, — сказал Марк, подхватил Джона и прижал к груди, наслаждаясь ощущением горячего, подвижного маленького тела.

— Я хочу стать большим художником.

— Думаю, ты им станешь.

— Опять это упрямство Кортни. Мы всегда добиваемся того, чего хотим, — сказала она. Волна прибоя докатилась до них и вспенилась вокруг лодыжек.

* * *

Ребенок спал лицом вниз на обезьяньем кароссе, уставший от солнца, моря и игры, его животик раздулся от сытости.

Буря работала у мольберта под окном, прищурив глаза и наклонив голову.

— Ты мой любимый натурщик, — сказала она.

— Это потому, что я такой дешевый.

Она легко рассмеялась.

— Я могла бы разбогатеть на том, чем плачу тебе, — заметила она.

— А ты знаешь, как называют женщин, которые делают это за деньги? — лениво спросил Марк и замолчал, любуясь тем, как она работает. Молчали они почти час, молчали, но духовно были близки как никогда.

Наконец Марк заговорил:

— Я понимаю, что ты имела в виду, когда сказала, что видишь сейчас яснее. Вот это, — он показал на большой холст у стены, — вероятно, лучшая твоя картина.

— Не хочется продавать; человек, который ее купил, придет завтра.

— Ты продаешь картины? — удивился он.

— А как по-твоему, на что мы с Джоном живем?

— Не знаю. — Он об этом не подумал. — Я думал, твой муж…

Ее лицо помрачнело.

— Мне от него ничего не нужно. — И она вскинула голову, прядь волос дернулась, как хвост разгневанной львицы. — Ни от него, ни от моих любимых подруг — от всех этих верных друзей, которые теперь, когда я разведена, сторонятся меня. Я многому научилась после расставания с тобой и особенно много узнала об этих людях.

— Но они богаты, — заметил Марк. — Ты сама однажды объяснила мне, как это важно.

Она перестала сердиться, чуть поникла, опустив кисть.

— О Марк, не будь жесток со мной. Я этого не выдержу.

Он почувствовал, как что-то в его груди рвется, быстро встал, подошел к ней, поднял на руки и отнес в маленькую, прохладную, темную спальню.

Удивительно, но их занятия любовью никогда не бывали одинаковы, всегда обнаруживались новые удивительные чудеса, новые желания, вновь открытые маленькие радости, которые возбуждали обоих безотносительно к своему истинному значению.

Повторение не утомляло и не притупляло их аппетит друг к другу, и, даже когда этот аппетит был полностью утолен, бездонный колодец их желаний тут же наполнялся вновь.

Все начиналось опять с ленивого соприкосновения пальцев, когда они лежали рядом, как спящие щенята, и любовный пот остывал на их телах, покрывая пупырышками кожу вокруг ее сосков.

Палец легко коснется щеки, прошуршит по наждаку его бороды, потом невесомо погладит его губы, заставляя повернуть голову для еще одного нежного поцелуя, а дальше простое соприкосновение губ, смешение дыхания, в ее вздохах — особый аромат ее страсти, грибной возбуждающий запах, словно от свежих трюфелей…

Она заметила новое зарождение интереса и с легким смешком, чувственным, грудным, отстранилась, потом провела ногтем по его позвоночнику, так что маленькие огненные искры пронеслись по его нервам и спина изогнулась.

— Я растерзаю тебя, потому что ты это заслужил, грубый старый кот.

Она зарычала и согнула пальцы, как когти, легко царапнула ногтями его плечо, потом живот до самого низа; ногти оставили на коже красные линии.

Она смотрела на эти линии, раскрыв губы и проводя розовым языком по маленьким белым зубам. Соски ее поднялись, набухли, как молодые почки, готовые распуститься. Она заметила, куда он смотрит, закинула руку за голову, мягко привлекла его к себе, расправив плечи, так что тяжелые круглые груди предлагались, как жертва.

* * *

В лужах, оставленных приливом, Марк поймал несколько крупных крабов, пахнущих водорослями и йодом; крабы шевелили хвостами, дергали лапами и раскрывали пасти, окруженные многочисленными жвалами.

Марк поднялся из заводи; с него потоком лилась вода. Он передал крабов Буре, которая возбужденно вскрикивала, стоя на краю водоема, и она осторожно взяла их через соломенную шляпу, как через перчатки, спасаясь от колючих панцирей и шевелящихся ног.

Марк разгреб песок и развел костер. Буря тем временем держала Джона на руках и кормила, скромно расстегнув блузку и помогая Марку советами и скабрезными замечаниями.

Марк забросал угли водорослями, положил сверху крабов и покрыл вторым слоем водорослей, а на него насыпал последний слой, песка; они ждали, пока крабы испекутся и Джон наестся, а между тем пили вино и смотрели, как заходящее солнце заставляет облака над морем сверкать, как бриллианты.

— Боже, какой плохой художник природа! Если б я нарисовала такое, мне бы сказали, что у меня нет чувства света и я могу работать только в шоколадной компании, раскрашивать коробки.

Потом Буря уложила Джона спать в корзине для яблок, служившей переносной колыбелью, и они стали есть крабов, вытягивая длинные куски сочного белого мяса из покрытых панцирем ног и запивая терпким капским вином. В темноте звезды казались алмазной крошкой, а море катило к берегу длинные фосфоресцирующие гряды волн.

— Как романтично! — Буря сидела, обхватив руками колени. Она повернула голову и озорно улыбнулась. — Если хочешь, можешь счесть это намеком. — Когда они лежали рядом на расстеленной ткани, она сказала:

— Знаешь, что делают некоторые?

— Нет. А что они делают?

Марка в данный момент больше интересовало то, что делал он, чем действия каких-то безымянных людей.

— Не скажу.

— Почему?

— Это неприлично.

— Хорошо, тогда шепни на ушко.

И она шепнула, но при этом так хихикала, что он усомнился, верно ли расслышал.

Она повторила. Да, он расслышал правильно. Он был так поражен, что покраснел в темноте.

— Ужасно, — хрипло сказал он. — Ты никогда такого не сделаешь.

Но первый шок прошел, и идея его заинтересовала.

— Конечно, нет, — прошептала она. Помолчала и добавила: — Если ты не захочешь.

Снова наступило долгое молчание: Буря проводила исследование.

— Насколько я могу судить, а сейчас уже могу, ты хочешь, — прямо сказала она.

Много времени спустя они, обнаженные, доплыли в темноте до первой линии бурунов. Море было теплым, как парное молоко, и они целовались в воде солеными губами.

На берегу Марк развел костер. Сидя у огня, прижимаясь друг к другу в желтом свете пламени, они допили вино.

— Марк, — сказала она наконец, и в ее голосе звучала печаль, которой не было раньше. — Ты провел с нами два дня, и это на два дня больше, чем следует. Я хочу, чтобы завтра ты ушел. Рано, до того, как мы с Джоном проснемся, чтобы я не видела тебя.

Слова хлестнули Марка, как кнутом, он даже дернулся от боли. И пораженно повернулся к ней в свете костра.

— Что ты говоришь? Вы с Джоном мои. Мы втроем всегда будем принадлежать друг другу.

— Ты ведь ни слова не понял из того, что я сказала? — негромко спросила она. — Ты не слышал, как я сказала, что должна вновь обрести гордость, вернуть себе достоинство?

— Я люблю тебя, Буря. Я всегда тебя любил.

— Ты женат, Марк.

— Это ничего не значит, — взмолился он.

— Нет, значит. — Она покачала головой. — Ты сам знаешь.

— Я оставлю Марион.

— Развод, Марк?

— Да. — Он был в отчаянии. — Я попрошу ее дать мне развод.

— По-твоему, это даст нам обоим возможность гордиться? Отличный повод пойти к моему отцу! Подумай, как он будет нами горд. Его дочь и его сын, которого у него не было, но он считает тебя сыном, — оба разведены. Подумай о маленьком Джоне. Высоко ли он будет держать голову? Подумай о нас, о жизни, построенной нами на несчастье женщины, которая была твоей женой.

Глядя при свете костра ей в глаза, он увидел, что ее гордость — железо, а упрямство — сталь.

* * *

Марк неслышно оделся в темноте и, когда был готов, подошел к колыбели и поцеловал сына. Ребенок слегка захныкал во сне, от него пахло теплом и молоком, как от новорожденного котенка.

Он думал, что Буря тоже спит, когда наклонился к ней, но тут же понял, что она лежит, застыв, вжимая лицо в подушку, чтобы подавить молчаливые рыдания, сотрясавшие ее тело.

Она не повернула к нему лица, и он поцеловал ее в волосы и шею, потом выпрямился и вышел в темноту. Мотоцикл завелся сразу, и Марк вывел его в переулок.

Буря лежала в темноте и слушала, как в ночи затихает тарахтение двигателя; остались только печальный шум прибоя и крики древесных лягушек за окном.

* * *

На закате Марк сидел на резном деревянном стуле перед хижиной Пунгуше и впервые спросил о том, что было у него на уме с самой первой их встречи.

— Пунгуше, расскажи, как Шакал вытащил Нгагу из разлившейся реки.

Зулус пожал плечами.

— Что тут рассказывать? Я нашел тебя в ветвях принесенного течением дерева на краю реки, и, будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы ушел, потому что ты был очень мертвым Нгагой и коричневая вода переливалась через твою голову.

— Ты видел, как я упал в реку?

Наступило молчание: Пунгуше собирался с силами, чтобы признаться в своем неведении.

— Я понял так, что лихорадка ослепила тебя и ты упал в реку.

— Ты не видел человека, которого я убил, и другого, который выстрелил в меня?

Пунгуше удачно скрыл изумление, но покачал головой.

— Незадолго до того, как найти тебя в воде, я слышал ружейные выстрелы, четыре или пять, выше по долине. Должно быть, это был ты и тот, кто на тебя охотился, но я никого не видел, а дождь до следующего утра смыл все знаки. Течение унесло мертвеца, и его сожрали крокодилы.

Они снова помолчали, передавая друг другу котелок с пивом.

— А ты видел человека, который в тебя выстрелил? — спросил Пунгуше.

— Да, — ответил Марк, — но от жара мои глаза видели плохо и, как ты говоришь, шел дождь. Я не разглядел его.

* * *

Хобди стоял в зале у стены, подальше от тесно спрессованных тел. Он стоял как скала, прочный и неподвижный, наклонив голову на толстой шее борца.

Глаза его были прикрыты, как будто он, на манер большой хищной птицы, умел закрывать их мигательной перепонкой. Только челюсть делала едва заметные жевательные движения; он стискивал большие плоские зубы, так что мышцы на шее слегка выступали.

Через заполненный зал он смотрел на Дирка Кортни, как верный мастиф смотрит на хозяина.

Высокий и любезный, Дирк Кортни пожал руки всем, кто пробился в первый ряд, чтобы пообещать ему поддержку и пожелать удачи. Взгляд его был спокоен, но Дирк то и дело поглядывал на столы, где шел подсчет голосов.

Это были столы на козлах, которые помнили тысячи церковных собраний и множество свадеб.

Теперь за ними сидели наблюдатели, а через парадные двери ледибургской церкви вносили последние избирательные урны из далеких районов.

Ледибургский округ очень разбросан, а потому некоторые урны привозили за шестьдесят миль, и хотя голосование закончилось накануне вечером, сейчас, за час до полудня, результаты еще не объявляли.

Пробиваясь сквозь толпу к огороженному веревками месту за столами для подсчета, Марк медленно двинулся туда, где сидел генерал Шон Кортни.

Три дня назад Марк и Марион приехали от Ворот Чаки, специально чтобы помочь на выборах. Помощников всегда не хватало, и Марион оказалась в своей стихии — вместе с двадцатью другими женщинами под руководством Руфи Кортни она работала на кухне за залом, нарезая сэндвичи и раздавая кофе.

Марк объезжал округ с остальными партийными организаторами. Они охотились за отсутствующими и не желающими голосовать избирателями и привозили их на участок.

Работа была тяжелая, и все они почти не спали накануне. Танцы и барбекю продолжались до четырех утра, а после возбуждение многим помешало уснуть.

Для Марка эти выборы имели особое значение. Он был совершенно уверен, что, если Дирк Кортни станет членом парламента, его мечтам о Воротах Чака не суждено сбыться.

Весь день подходили голосующие, и сообразно этому вспыхивала и умирала надежда. Часто казалось, что в том конце зала, где под портретом Дирка Кортни сидят организаторы его кампании, полно народа, а угол Шона Кортни пустует.

Тогда шурин Марион Питер Боутс вынимал изо рта трубку и довольно улыбался, глядя через весь зал на Марка. Он стал горячим сторонником Дирка Кортни, и за последние шесть месяцев его положение разительно изменилось. Он открыл собственную контору на первом этаже Ледибургского фермерского банка. Ездил он теперь на новом «паккарде» и переехал из коттеджа в большой дом с садом и огородом в три акра, где по его настоянию накануне вечером ужинали Марк и Марион.

— Вечерняя звезда заходит, утренняя восходит, мой дорогой Марк. Мудрый человек признает это, — вещал он, разрезая мясо.

— Звезда генерала Кортни еще не зашла, — упрямо возразил Марк.

— Еще нет, — согласился Питер. — Но когда она зайдет, вам понадобятся новые друзья. Влиятельные друзья.

— Вы всегда можете на нас рассчитывать, — добродушно сказала сестра Марион. — Вам совсем не обязательно жить в буше.

— Вы не понимаете, — спокойно прервал Марк. — Дело всей моей жизни там, в буше.

— О, я бы не зарекался. — Питер положил Марку на тарелку ломоть мяса. — Когда Дирк Кортни победит, в Ледибургском округе произойдут большие перемены. Очень большие!

— К тому же это несправедливо по отношению к бедной Марион. Ни одна женщина не может жить там.

— Да мне нравится везде, куда бы ни вздумалось отправиться Марку, — сказала Марион.

— Не волнуйтесь. Мы о вас позаботимся, — пообещал Питер.

И по-братски потрепал Марка по плечу.

— Мистер Дирк Кортни очень высоко ценит Питера, — гордо сказала его жена.

Теперь, идя через зал к генералу, Марк ощущал в животе тяжелый липкий страх. Ему не хотелось передавать генералу дурные вести, но он понимал, что лучше услышать их от друга, чем от торжествующего врага.

Он остановился, глядя на Шона Кортни издали и испытывая одновременно жалость и гнев. Шон заметно оправился после тяжелых дней в Эмойени. Плечи вновь расправились, лицо пополнело.

Оно перестало казаться истощенным, и генерал снова бывал на солнце. Серебряные борода и волосы подчеркивали темный загар.

Сейчас он сидел. Напряжение последних дней сказалось на нем. Он сидел на стуле с жесткой спинкой, прямо, положив руки на рукоять трости. С ним были многие старые друзья, собравшиеся, чтобы поддержать его, и он с серьезным видом слушал своего брата Гаррика и одобрительно кивал.

Марк не хотел подходить к ним, ему хотелось оттянуть этот момент, но тут в зале началось движение. Марк заметил, как Питер Боутс, красный от возбуждения, торопливо идет туда, где стоит Дирк Кортни. Он заговорил, оживленно жестикулируя; Дирк, наклонившись, внимательно слушал.

Больше оттягивать Марк не мог. Он выступил вперед, и Шон увидел его.

— Ну, мой мальчик, посиди с нами. Говорят, подсчеты подходят к концу, но результаты объявят после полудня. — Тут он увидел лицо Марка. — В чем дело? — хрипло спросил он.

Марк наклонился, почти касаясь ртом уха генерала, и собственный голос прозвучал для него хрипло.

— Только что телеграфировали: мы проиграли в Йоханнесбургском центральном, в Блумфонтейне и Джеппе.

В этих округах с 1910 года всегда побеждали сторонники Сматса. Теперь они были потеряны. Настоящая катастрофа. Шон схватил Марка за руку, словно желая набраться от него сил, и его руки тряслись, как у паралитика.

Они слышали на противоположной стороне зала торжествующие голоса, и Марку пришлось поторопиться.

— Это еще не все, сэр. Сам генерал Сматс потерял место. Народ отверг его, победила коалиция Национальной и Рабочей партий под руководством Герцога.

— Боже, — прошептал Шон. — Началось. Я не верил, что это возможно.

Не выпуская руки Марка, он встал.

— Помоги мне дойти до машины, мой мальчик. Не думаю, что смогу поздравить нового члена парламента от Ледибурга.

Но они опоздали. Объявление прозвучало раньше, чем они дошли до выхода. Главный наблюдатель с платформы в конце зала провозгласил:

— Мистер Дирк Кортни, Национальная рабочая партия, 2683 голоса.

Генерал Шон Кортни, Южно-Африканская партия, 2441 голос. Представляю вам нового члена парламента от Ледибурга.

И Дирк Кортни легко вспрыгнул на платформу, подняв над головой обе руки, как борец-победитель.

— Что ж, — криво усмехнулся Шон. Лицо его снова посерело, а плечи сгорбились. — Так уходит Фордсбургский Мясник.

Марк отвел его к ждавшему на улице «роллсу».

* * *

Шампанское было «Дом Периньон» превосходного урожая, 1904 года, и Шон лично разливал его, хромая от гостя к гостю.

— Я наделся отпраздновать им победу, — улыбнулся он. — Но подойдет и для того, чтобы забыть о горестях.

В Лайон-Копе собралось небольшое общество, и робкие и редкие попытки развеселиться терялись на просторах гостиной. Гости разошлись рано. Ужинать села только семья. Марион сидела на бывшем месте Бури, а Марк между нею и Руфью.

— Ну, мой мальчик, каковы твои планы? — неожиданно спросил Шон, нарушая в очередной раз установившееся молчание, и Марк удивленно посмотрел на него.

— Конечно, мы вернемся к Воротам Чаки.

— Конечно. — Шон впервые за день улыбнулся без напряжения. — С моей стороны глупо было думать иначе. А ты понимаешь, что это, — он сделал жест руками, не в силах произнести слово «поражение», — что это может означать для тебя?

— Да, сэр. Но у вас по-прежнему большое влияние. К тому же у нас есть Общество защиты дикой природы, мы можем бороться. Должны бороться, чтобы сохранить Ворота Чаки.

— Да, — кивнул Шон, и в его глазах снова сверкнули искры. — Мы будем бороться. Но думаю, борьба будет тяжелая и грязная.

* * *

Вначале ничто не омрачало голубое небо над Воротами Чаки. Единственное изменение сводилось к тому, что теперь Марк представлял ежемесячный отчет не Шону Кортни, а новому министру земледелия Питеру Гроблеру, верному стороннику Герцога. Эти отчеты принимались чисто формально, но зарплату ему продолжали платить, и в коротком официальном письме сообщили, что вопрос о закрытых территориях сейчас рассматривается на уровне правительства и что новый закон будет обнародован на следующей сессии парламента. Его должность хранителя следует рассматривать как временную, пенсия ему не полагается, и его могут уволить с уведомлением за месяц.

Марк упрямо продолжал работать, а по вечерам при свете лампы писал генералу Кортни. Вдали друг от друга они вместе планировали, как пробудить общественный интерес к Воротам Чаки, а когда Марион ложилась спать в соседней комнате, Марк доставал свежий листок и заполнял его мелким почерком: он писал Буре, изливая свои мысли, мечты, любовь.

Буря никогда не отвечала на его письма, Марк даже не был уверен, что она все еще живет в доме с тростниковой крышей на берегу, но представлял ее себе там, часто думал о ней в самые неожиданные минуты дня и ночи, видел, как она работает за мольбертом. Однажды ночью он представил ее в крошечной комнате с ребенком у груди, и эта картина была такой яркой и щемящей, что он потерял сон.

Он тихо встал, оставил крепко спящей Марион записку и вместе с Пунгуше, идущим у головы Троянца, двинулся вверх по долине.

* * *

Марион проснулась через час, и первой ее мыслью было: что если и сегодня ничего не будет? Все эти недели она ждала, чтобы полностью увериться, прежде чем сказать Марку.

Ей казалось, что если она заговорит об этом слишком рано, то сглазит.

Она соскользнула с кровати и прошла по все еще темной комнате в туалет. Несколько минут спустя она вернулась, обхватив себя за плечи и сдерживая радость, и зажгла свечу у кровати. Ей не терпелось увидеть лицо Марка, когда он узнает.

Марион ждало большое разочарование: она увидела пустую смятую постель и приколотую к подушке записку. Но вскоре хорошее настроение вернулось.

— У меня будет больше времени радоваться одной, — вслух сказала она и заговорила снова: — Гарольд? Гарольд Андерс? Нет, слишком обычно. Надо придумать по-настоящему миленькое имя.

Одеваясь, она негромко напевала, потом вышла на кухонный двор.

Стояло прохладное тихое утро, небо было молочно-розовым. С утесов Ворот Чаки крикнул бабуин, по долине разнесся его хриплый лай — приветствие восходящему солнцу, которое превращало небо в сверкающее великолепие.

«Приятно в такой день быть живой и чувствовать, как с каждым днем растет ребенок», — подумала Марион и захотела как-нибудь отпраздновать это событие. В записке говорилось, что Марк вернется к ночи. «Испеку свежий хлеб». Ей хотелось отметить этот день чем-нибудь особенным. И тут она вспомнила, что последние пять дней шел дождь. После дождя должны пойти грибы, такие круглые шляпки с клейкой коричневой верхушкой. Марк очень любит эти грибы и научил ее, где и когда их можно найти.

Она рассеянно позавтракала, прислонив к горшочку с джемом «Домашнего врача» Марка: перечитывала раздел «Будущая мать». Потом занялась работой по дому; Марион гордилась чистотой цементного пола и блеском простой мебели, гордилась опрятностью и порядком, запахом мастики, дикими цветами в вазе. Работая, она пела и иногда, без всякой причины, смеялась.

Была уже середина утра, когда она завязала под подбородком ленты соломенной шляпки, положила в корзину «Превосходное средство от несварения» Чемберлена и пошла в долину.

Она заглянула в крааль Пунгуше, и младшая жена показала ей ребенка. Марион обрадовалась, увидев, что ему лучше, и жена Пунгуше заверила ее, что давала ему много пить. Марион посадила малыша на колени и, несмотря на его яростные протесты, напоила с ложечки разведенным снадобьем, а потом пять женщин сидели на солнце и говорили о детях, о мужчинах и о родах, о болезнях, еде и одежде — обо всем том, что составляет жизнь женщины.

Почти час спустя Марион покинула четырех зулусок и начала спускаться к реке.

* * *

Дождь встревожил львицу. Какое-то глубинное чутье предупреждало ее, что это лишь предвестник будущих больших дождей.

Заросли в долине перестали быть надежным убежищем. Сильный дождь, льющий на склоны, вскоре превратит узкую долину в стремительный поток.

Она уже дважды пыталась увести детенышей, но они стали старше и упрямее. Они не хотели уходить из густых колючих зарослей, и ее усилия пропадали впустую. Через полмили один или двое самых робких поворачивали назад и бежали к тому, что считали домом. А когда львица, немедленно обернувшись, хватала беглеца, обратно бросались все остальные — и через пять минут были в кустах.

Львица недоумевала. Это был ее первый выводок, но ею руководил инстинкт. Она знала, что пора отлучать детей от груди и уводить из западни, из узкой долины, пора учить их охотиться, но выводок был чересчур велик — шесть детенышей, большая редкость на воле, а никаких несчастных случаев пока не было; семья становилась слишком большой и неуправляемой.

Однако инстинкт подгонял ее, и в середине прохладного ясного утра, учуяв приближение дождей, она повторила попытку. Львята вприпрыжку бежали за ней, нападали друг на друга и по-дружески дрались, пока оставались вблизи реки. Это была знакомая территория, и они шли без возражений.

Но, когда львица начала переходить по открытому белому песку на противоположный берег, разразился обычный кризис. Три львенка охотно пошли за ней, два нерешительно остановились на высоком берегу и озабоченно замяукали, а шестой повернулся и бросился назад.

Львица галопом поскакала за ним и ударила по спине. Потом взяла за шкирку и подняла. Львята выросли, и хотя львица, напрягая шею, подняла львенка, его задние лапы волочились по земле. Он поджал их, подвернул под брюхо хвост и закрыл глаза, свисая из ее пасти, а она понесла его в воды реки Бубези.

В этом месте ширина реки составляла пятьсот ярдов, но заканчивался сухой сезон и она почти полностью пересохла.

Между снежно-белыми песчаными берегами еще оставались глубокие бассейны, их соединяли короткие ручейки чистой воды глубиной всего несколько дюймов.

Пока пятеро львят в нерешительности наблюдали с ближнего берега, львица перетащила детеныша через отмели. Его задние лапы болтались в воде, он шипел и негодующе дергался; львица поднялась на противоположный берег, отыскала густой куст и уложила детеныша.

И хотела вернуться за другими, но первый в панике бросился за ней. Ей пришлось шлепнуть его по голове и зарычать, тогда он запищал и лег.

Она схватила его за загривок и снова оттащила к кусту. Но когда пошла обратно через реку, львенок снова оказался рядом. На этот раз она укусила его до боли и бросила назад в куст. Снова укусила за ляжку, и он прижался к земле и больше не посмел идти за ней. Лежал под кустом и смятенно, обиженно пищал.

* * *

Марион никогда не уходила так далеко от дома одна, но утро выдалось такое прекрасное, теплое и ясное, тихое и мирное, что она, переполняемая счастьем, в задумчивости зашла дальше, чем обычно.

Она знала, что если пойдет вдоль реки, не заблудится. Марк научил ее, что бродить по африканскому бушу безопаснее, чем по городским улицам, если только следовать нескольким простым правилам.

У слияния двух рек она ненадолго остановилась, наблюдая за коршунами-рыболовами, свившими неряшливое гнездо на толстой ветке высокого дерева. Белые головы птиц сверкали, как маяки, над красновато-коричневым оперением, и ей показалось, что она слышит в высокой чаше гнезда писк птенцов.

Этот звук обострил осознание Марион жизни в собственном теле, она рассмеялась и пошла вдоль Красной Бубези.

В подлеске поблизости пробежал кто-то тяжелый, по каменистой земле простучали копыта. Марион в страхе замерла, но потом, когда вернулась тишина, вернулась и храбрость, она засмеялась, чуть задыхаясь, и пошла дальше.

В теплом неподвижном воздухе повеяло ароматом распустившихся роз, и она пошла на запах, дважды ошибалась и отклонялась от нужного направления, но наконец отыскала на стволе мертвого дерева вьющееся растение. Листья у него были темно-зеленые и блестящие, а густые соцветия — светло-желтые, как масло. Марион никогда еще не видела такого растения, как не видела и колибри, которые роем вились над ним. Это были стремительные крохотные птицы, с металлически блестящим оперением, похожие на американских колибри; они запускали в цветки длинные изогнутые клювы. Их цвет на солнце казался неправдоподобным, изумрудно-зеленым и сапфирно-голубым, черным, как влажный антрацит, и королевски красным.

Они глубоко просовывали клювы в открытое горло желтых цветов и высасывали длинными треугольными языками густые чистые капли нектара.

Глядя на них, Марион испытала глубокую радость, и прошло немало времени, прежде чем она опять отправилась в путь.

Немного дальше она нашла первые грибы, наклонилась, обламывая ножки у самой земли, потом поднесла мясистые зонтики шляпок к лицу и вдохнула великолепный грибной запах, прежде чем уложить грибы в корзину шляпками вверх, чтобы грязь и пыль не затронули нежные волнообразные пластинки на их нижней стороне. На одном пятачке она набрала два десятка грибов, но знала — во время готовки их объем сильно уменьшится.

Марион отправилась по крутому берегу дальше.

Поблизости что-то зашипело, и ее сердце снова дрогнуло.

Сначала она подумала о змее, об одной из тех толстых рептилий с шоколадными и желтыми пятнами и плоской чешуйчатой головой, которые так громко выпускают воздух, что их называют пыхтящими гадюками. Марион начала пятиться, глядя на куст, из которого доносилось шипение. Потом заметила легкое движение, но прошло несколько секунд, прежде чем она поняла, что видит.

Львенок лежал в пятнистой тени, прижавшись животом к земле; детские пятна на его шкуре полностью сливались с фоном из сухих и заплесневелых листьев, на которых он лежал. Он уже усвоил первый урок искусства скрываться — абсолютную неподвижность; только два круглых пушистых уха дергались взад и вперед, выдавая его переживания и намерения. Он смотрел на Марион широко расставленными круглыми глазами, которые еще не приобрели свирепой желтизны взрослого льва и были туманно-голубыми, как у котенка. Усы его щетинились, а уши свидетельствовали о смятении.

Прижались к черепу: еще шаг, и я разорву тебя на куски. Легли по сторонам и распластались: еще шаг, и я умру от страха. Поднялись и наклонились вперед: да что это такое ты делаешь?

— О! — воскликнула Марион. — Какой малыш! — Она поставила корзину и присела на корточки. Протянула руки, примирительно воркуя: — Какой хорошенький. Ты совсем один, малыш?

Она медленно двинулась вперед, продолжая говорить и ворковать.

— Никто тебя не обидит, маленький.

Львенок колебался, нерешительно настораживая уши от любопытства, когда смотрел на нее.

— Ты совсем один? Ты будешь хорошим другом моему ребенку, правда?

Она придвигалась все ближе, и львенок предостерег ее неуверенным виноватым шипением.

— Какой ты злюка, малыш. — Марион улыбнулась, сидя в трех футах от львенка. — Как же мы попадем домой? — спросила она. — Ты поместишься в корзину?

* * *

На реке львица несла по отмелям второго детеныша, а за ней, увязая в плотном белом песке, бежал один из героев выводка. Но когда он добрался до мелкого ручья и коснулся лапой воды, вся его новообретенная храбрость исчезла, он сел и горько заплакал.

Львица, к тому времени уже почти вне себя от задержек и досады, обернулась, выронила свою ношу (та тут же галопом пустилась назад, в знакомые кусты), схватила плачущего героя и решительно направилась к дальнему берегу.

Когда она поднималась от реки, таща львенка, большие круглые подушечки лап ступали совершенно беззвучно.

Марион услышала за собой громкое рычание и повернулась.

В пятидесяти ярдах от нее на краю откоса прижалась к земле львица. Она снова предостерегающе зарычала.

Марион увидела только ее глаза. Сверкающе-желтые, свирепо, ужасающе желтые. Она закричала — истошно, в ужасе.

Этот звук сорвал львицу с места, она приближалась невероятно быстрыми гибкими движениями, превратившись в расплывчатое желтое пятно, летела, низко приседая, взрывая лапами песок, выпустив когти, растянув губы в беззвучном рычании, оскалив длинные, белые, острые зубы.

Марион повернулась и побежала; она сделала пять шагов, и львица догнала ее. Ударила лапами в спину, глубоко вонзив кривые когти.

Такой удар убивает даже взрослого быка, и он швырнул Марион на двадцать футов вперед, но когда она упала на спину, львица уже была над ней.

Ее пасть была широко раскрыта, длинные желтые клыки обрамляли глубокую влажную розовую пещеру горла и язык. Невероятно обострившееся на мгновение восприятие позволило Марион увидеть гладкие бороздки твердой розовой плоти, правильным рисунком покрывающие изогнутое небо пасти, и почувствовать мясной запах дыхания.

Марион, дергаясь и крича, лежала под большой желтой кошкой, нижняя часть ее тела была повернута под неестественным углом на перебитом позвоночнике, но она подняла руки, пытаясь защитить лицо.

Львица впилась ей в предплечье сразу за локтем, и кость громко хрустнула, дробясь на осколки; обе руки были почти мгновенно оторваны.

Потом львица схватила Марион за плечо и принялась рвать его, распарывая длинными клыками кости, жир и ткани, а Марион кричала и билась под кошкой.

Львице потребовалось время, чтобы убить ее, потому что ей мешали собственный гнев, незнакомый вкус и форма тела жертвы.

Она рвала и кусала почти минуту, прежде чем добралась до горла.

Когда львица наконец встала, ее голова и шея превратились в кровавую маску, а шерсть промокла и стала липкой от крови.

Ее гнев отступал; она била хвостом по бокам и длинным гибким языком облизывала морду, морщась от непривычного сладкого вкуса. Она тщательно облизала морду и передние лапы, прежде чем подойти к львенку и покровительственно облизать и его длинными движениями розового языка.

Разорванное тело Марион лежало там, где его бросила львица, до самого заката, пока не пришли жены Пунгуше.

* * *

Марк и Пунгуше переправились через реку в темноте. Лунный свет делал песчаные берега призрачно-серыми, в зеркальной поверхности водоема под главным лагерем отражалась круглая луна. Переходя через этот водоем, они разбили отражение на тысячи светлых точек, как бьется хрусталь, брошенный на каменный пол.

Поднимаясь на берег, они услышали в ночи крик смерти, страшный траурный плач зулусских женщин. Мужчины невольно остановились — этот звук привел обоих в ужас.

— Пошли! — крикнул Марк и пришпорил сула. Пунгуше схватился за ремень, и Марк пустил Троянца галопом. Они ринулись вверх по холму.

Костер, разведенный женщинами, давал желтый дрожащий свет, который отбрасывал причудливые танцующие тени.

Четыре женщины сидели вокруг обернутого в каросс тела.

Ни одна не посмотрела на мужчин, подбежавших к костру.

— Кто это? — спросил Марк. — Что случилось?

Пунгуше схватил старшую жену за плечи и затряс, пытаясь прервать похоронную истерию, но Марк нетерпеливо прошел вперед и поднял край каросса.

Он мгновение смотрел, не понимая, не узнавая, потом неожиданно вся краска сошла с его лица, он повернулся и метнулся во тьму. Упал на колени, наклонился, и его вырвало.

* * *

Марк отвез Марион в Ледибург, завернув тело в брезент и привязав в коляске мотоцикла.

Он присутствовал на похоронах и на семейных поминках.

— Если бы ты не забрал ее в буш, если бы только она оставалась с нами. Если бы только…

На третий день он вернулся к Воротам Чаки. Пунгуше ждал его у излучины реки.

Они сидели на солнце под утесами, и когда Марк дал Пунгуше папиросу, тот тщательно отломил ее кончик; они курили молча, пока Марк не спросил:

— Ты прочел следы, Пунгуше?

— Прочел, Джамела.

— Расскажи мне, что случилось.

— Львица переводила детенышей через реку, перетаскивая их по одному из логова в кустах.

Пунгуше неторопливо и тщательно восстанавливал разыгравшуюся трагедию по следам, которые изучал в отсутствие Марка, а когда договорил, они снова долго молчали.

— Где она сейчас? — негромко спросил Марк.

— Повела детенышей на север, но медленно, и три дня назад, через день после… — Пунгуше поколебался, — после сделанного убила самца импалы. Львята немного поели с нею. Она начала отлучать их от груди.

Марк встал, они перешли реку и медленно начали подниматься лесом к дому.

Пока Пунгуше ждал на передней веранде, Марк вошел в маленький покинутый дом. Дикие цветы в вазах завяли, они придавали комнате печальный, заброшенный вид. Марк начал собирать личные вещи Марион, ее одежду, дешевые, но дорогие ей украшения, ее расчески и щетки, несколько флаконов с косметикой. Все это он уложил в самую большую сумку, чтобы отправить сестре Марион, а когда закончил, вынес сумку и закрыл в пристройке для инструментов. Оставлять все это в доме было слишком больно.

Потом он вернулся в дом и сменил городскую одежду.

Взял со стойки «манлихер» и зарядил его медными патронами из свежей пачки. Гильзы желто блестели под слоем воска, пули были с мягкими головками — такие вызывают при ударе максимальный шок.

Когда он с ружьем в руках вышел на веранду, Пунгуше по-прежнему ждал его.

— Пунгуше, — сказал Марк, — есть работа.

Зулус медленно встал. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом Пунгуше опустил глаза и кивнул.

— Возьми след, — негромко приказал Марк.

Они нашли место, где львица убила импалу; стервятники буша успешно очистили всю территорию.

Осталось несколько осколков костей, выпавших из пасти гиены, немного шерсти, вырванной пучками, кусок засохшей шкуры и часть черепа с изогнутыми черными рогами, все еще целыми. Но след давно остыл.

Ветер и лапы стервятников: шакалов, гиен, грифов и журавлей марабу — стерли с земли все.

— Она пойдет дальше на север, — сказал Пунгуше, и Марк не спросил, откуда он это знает, потому что зулус не смог бы ответить. Он просто знал.

Они медленно двинулись вверх по долине, Пунгуше шел перед мулом, далеко отклоняясь в стороны; он внимательно искал признаки пребывания львов и на второй день взял след.

— Теперь она повернула. — Пунгуше сидел на корточках над следом: отпечатками больших, размером с блюдце, лап и множеством меньших следов львят. — Думаю, она возвращается к Усути. — Он кивком указал на след, коснувшись его стеблем тростника — своей палочкой следопыта. — Она вела детенышей обратно, но потом изменила намерение. Повернула на юг; должно быть, прошла недалеко от того места, где мы вчера заночевали. Она остается в долине. Теперь это ее долина, и она из нее не уйдет.

— Да, — мрачно кивнул Марк. — Больше она не уйдет из долины. Иди по ее следу, Пунгуше.

Львица двигалась не спеша, и след с каждым часом становился все горячее. Они нашли место, где она неудачно охотилась. Пунгуше показал, где она затаилась, показал глубокие царапины в земле — следы, оставленные когтями задних лап, когда львица прыгнула на спину взрослой зебре. В двадцати шагах она тяжело упала, сброшенная диким прыжком зебры. Она ударилась плечом, — сказал Пунгуше, — а зебра убежала, но теряла кровь из-за ран на боку. Львица ушла хромая и долго лежала под колючим деревом, потом встала и медленно вернулась туда, где она оставила львят. Вероятно, падая, она порвала мышцу или жилу.

— Когда мы ее найдем? — спросил Марк. Его лицо превратилось в каменную маску мести.

— Может быть, до заката.

Но они потеряли на каменистом хребте два часа, и Пунгуше пришлось далеко уходить в стороны и приложить все свое умение, чтобы найти след там, где он был сдвоен, а потом резко повернул на запад, к откосу.

Пунгуше и Марк заночевали у маленького костра, прямо на земле.

Марк не спал. Он лежал и смотрел на медленно восходящую над вершинами деревьев убывающую луну, но только когда Пунгуше негромко заговорил, Марк понял, что зулус тоже не спит.

— Детеныши еще не отняты от груди, — сказал он. — Умирать они будут долго.

— Нет, — ответил Марк, — их я тоже застрелю.

Пунгуше приподнялся и взял понюшку, опираясь на локоть и глядя на угли костра.

— Она попробовала человеческую кровь, — сказал наконец Марк. Даже в своем горе и гневе он чувствовал неодобрение Пунгуше и хотел оправдать то, что собирался сделать.

— Она не кормилась, — заявил Пунгуше, и Марк снова ощутил горечь во рту, вспомнив искалеченное тело. Но Пунгуше прав: львица не стала есть разорванную плоть.

— Пунгуше, это моя жена.

— Да, — кивнул Пунгуше. — Это так. И ее детеныш.

Марк обдумал его слова и впервые заколебался. Львица действовала, подчиняясь одному из древнейших жизненных инстинктов — стремлению защитить своих детей. А что движет им?

— Я должен ее убить, Пунгуше, — сказал он ровно, и в животе у него шевельнулось что-то скользкое и недостойное: это произошло впервые, и он попытался отрицать его существование.

Марион мертва. Милая, верная, послушная Марион. Мужчина может только мечтать о такой жене. Умерла страшной смертью, и теперь Марк один. Или на ум ему слишком легко пришло слово «свободен»?

Неожиданно он увидел стройную смуглую женщину и маленького голого мальчика, идущих вдоль края моря.

Вина — эта скользкая тварь — снова шевельнулась в животе и начала извиваться, как змея, а он не мог ее раздавить.

— Она должна умереть, — повторил Марк; возможно, с этой очистительной смертью умрет и его вина.

— Хорошо, — согласился Пунгуше. — Мы найдем ее завтра до полудня. А теперь поспешим к великой пустоте.

* * *

Львицу они нашли на следующий день рано утром. Она перебралась поближе к откосу, и когда детеныши, ослабев от начинающейся дневной жары, уже не шли, а мрачно плелись за ней, она выбрала дерево с плотной зонтикообразной кроной, с ветвями, отходящими от прямого ствола, и легла в тени на бок, показав мягкую кремовую шерсть на брюхе и двойной ряд плоских черных сосков.

Львята были сыты, и только два самых алчных принялись сосать; их животы раздулись, и они пыжились, стараясь проглотить лишку.

Неутомимый охотник за хвостами сейчас сосредоточился на длинном материнском хвосте; в последний миг каждого его нападения она отдергивала черную кисточку, которой заканчивался хвост.

Трое других доблестно боролись со сном яростными взрывами ни на что не направленной энергии, но все же медленно сдавались слипающимся глазам и набитым животам, пока не улеглись неаккуратной грудой меха и лап.

Марк находился в ста двадцати ярдах по ветру. Он лежал за маленьким муравейником, и ему потребовался почти час, чтобы подобраться так близко. Дерево с кроной зонтиком росло на открытой, заросшей травой площадке, и Марку пришлось ползти по-черепашьи, держа ружье на сгибе локтя.

— Можно подобраться ближе? — спросил он; его шепот был еле слышен. Короткая желтая трава едва скрывала лежащую на боку львицу.

— Джамела, я могу подобраться так близко, что сумею ее коснуться.

Пунгуше подчеркнул слово «я», оставив остальное невысказанным.

Они лежали на солнце еще двадцать минут, пока львица не подняла голову.

Может быть, какое-то глубинное чутье, инстинкт выживания предупредили ее о появлении охотников. Голова ее поднялась стремительным желтым движением — с тем невероятным проворством, что свойственно всем большим кошкам; львица пристально посмотрела туда, куда дул ветер, в сторону наибольшей опасности.

Она смотрела несколько долгих секунд, ее широко расставленные желтые глаза не двигались и не мигали. Чувствуя ее тревогу, два львенка сонно сели ждать вместе с ней.

Марк чувствовал, что львица смотрит прямо на него, но подчинился закону полной неподвижности. Если он попытается поднять «манлихер», первое же движение заставит львицу исчезнуть с невероятной скоростью. Поэтому Марк ждал. Медленно проходили секунды. Неожиданно львица опустила голову и снова вытянулась.

— Она беспокоится, — предупредил Пунгуше. — Подойти ближе нельзя.

— Я не могу стрелять отсюда.

— Подождем, — сказал Пунгуше.

Все львята теперь спали, львица дремала, но оставалась настороже: раздув ноздри, она в поисках опасности старательно принюхивалась к каждому порыву ветра, большие круглые уши не останавливались — при малейшем шорохе ветра, треске ветки, в ответ на голос птицы или животного они дергались.

Марк лежал под прямыми лучами солнца, пот пропитал его рубашку. За его ухом села муха цеце и вонзила жало в мягкую плоть, но он не попытался согнать ее. Прошел час, прежде чем представилась такая возможность.

Львица неожиданно встала, хвост хлестал по бокам. Она слишком тревожилась, чтобы дольше лежать под деревом. Львята сонно сели и удивленно повернули к ней мохнатые мордочки.

Львица стояла боком к тому месту, где лежал Марк.

Голову она держала низко, пасть была раскрыта, львица тяжело дышала на жаре. Марк был так близко к ней, что видел темные точки мух цеце у нее на боках.

Она была в тени, но солнце, отражаясь от травы за ней, освещало ее. Идеальные условия для выстрела в точку, отделенную от локтя расстоянием в ладонь; пуля разорвет оба легких, а если попасть чуть ниже, угодит прямо в сердце.

В легкие вернее, в сердце быстрее. Марк выбрал сердце и поднес ружье к плечу. Предохранитель давно был в положении для стрельбы.

Марк выбрал свободный ход спускового крючка и почувствовал его сопротивление, предшествующее срабатыванию механизма.

Пуля весит 230 гран, ее бронзовая оболочка увенчана мягким свинцовым куполом; при ударе свинец расплющится и разворотит львице грудь.

Львица негромко созвала львят, они послушно встали, чуть пошатываясь спросонок.

Легкой кошачьей походкой она вышла на солнце, покачивая при каждом шаге головой, чуть изогнув длинную спину; обвислые соски делали изящные линии ее тела чуть более массивными. «Нет, — подумал Марк, — выстрелю в легкие». Он немного приподнял руку, устойчиво держа ружье в четырех дюймах от локтя, и поворачивал его вслед за пустившейся коротким тревожным шагом львицы.

Львята гурьбой побежали за ней.

Марк держал львицу на прицеле, пока она не добралась до края буша; затем она мгновенно исчезла, как облачко дыма под порывом ветра.

Когда она исчезла, он опустил ружье и посмотрел ей вслед.

Пунгуше увидел, что в нем наконец что-то сломалось. Сломался сплав холодной ненависти, вины и ужаса, и Марк заплакал; он плакал, сотрясаясь от этих целительных, очищающих слез.

Трудно смотреть на плачущего мужчину, особенно если это твой друг.

Пунгуше незаметно встал и отошел туда, где они оставили стреноженного мула. Здесь он одиноко сел на солнце, взял понюшку и принялся ждать Марка.

МИНИСТР ПРАВИТЕЛЬСТВА ГОВОРИТ О ДОЛГЕ ПЕРЕД ЧЕЛОВЕЧЕСТВОМ

Недавно назначенный заместитель министра земледелия мистер Дирк Кортни выразил сегодня озабоченность в связи с гибелью молодой женщины на закрытой территории Северного Зулуленда.

Женщину, миссис Марион Андерс, жену назначенного правительством хранителя этой территории, в прошлую пятницу насмерть искалечила львица.

Этот несчастный случай подчеркивает серьезную опасность, которую создает пребывание диких животных близ заселенных местностей.

Пока сохраняется такое положение, жителям этих местностей будет постоянно грозить опасность нападения хищников, порчи посевов и распространения переносимых дикими животными болезней скота.

Мистер Дирк Кортни напомнил, что эпидемия чумы на рубеже столетий привела к гибели свыше двух миллионов голов.

Чума — болезнь, передаваемая дикими животными. Министр заявил: «Мы не можем допустить повторения подобного несчастья. Заказники Северного Зулуленда примыкают и к высокоценным пахотным землям и к водным источникам, необходимым для сохранения национальных ресурсов. Если мы хотим плодотворно использовать свои ресурсы, эта территория должна развиваться под должным управлением». Министр продолжил: «Правительство придает этому вопросу важнейшее значение, и необходимый законопроект будет представлен парламенту на следующей сессии».

Марк внимательно читал статью. Она была помещена на видном месте — на первой полосе «Натальского очевидца».

— Есть еще много такого. — Генерал Шон Кортни похлопал по тонкой папке, в которой лежало больше десяти вырезок. — Возьми их с собой. Ты увидишь: смысл один и тот же. Боюсь, Дирк Кортни бьет в очень большой барабан. Теперь он важная птица.

— Я не думал, что он станет заместителем министра.

— Да, — кивнул Шон. — Он получил власть, но, с другой стороны, у нас тоже есть голос. Несколько наших, сторонников Янни Сматса, выиграли убедительно, даже мне предложили место от другого округа.

— Вы примете предложение, сэр?

Шон покачал серебряной бородой.

— Я слишком долго жил публичной жизнью, мой мальчик, а все слишком долгое в конце концов надоедает. — Он кивнул, думая над своими словами. — Конечно, это не совсем верно. Я устал, пусть берут бразды молодые, у них больше энергии. Янни Сматс постоянно поддерживает со мной связь, он знает, когда обращаться ко мне, но я чувствую себя как старый зулусский вождь. Хочу сидеть на солнце, пить пиво, толстеть и считать свой скот.

— А как же Ворота Чаки, сэр? — взмолился Марк.

— Я разговаривал с Янни Сматсом и кое с кем еще — из обеих группировок парламента. У нас и в новом правительстве хорошая поддержка. Не хочу превращать это в проблему партии. Мне бы хотелось, чтобы это было делом совести каждого человека.

Они разговаривали, пока неохотно не вмешалась Руфь.

— Уже заполночь, дорогой. Договорите завтра утром.

— Когда ты уезжаешь, Марк?

— Я должен быть у Ворот Чаки завтра к вечеру.

Марк почувствовал укол вины. Он хорошо знал, что еще какое-то время не вернется домой.

— Но ты позавтракаешь с нами?

— Да, с удовольствием. Спасибо.

Вставая, Марк взял со стола Шона газетные вырезки.

— Завтра я верну их вам, сэр.

Однако, оставшись в своей комнате один, Марк сел в кресло и занялся обратной стороной вырезки, которую принес с собой.

В присутствии генерала он не смел посмотреть на статью, которая привлекла его внимание заголовком, но теперь принялся читать и перечитывать ее, наслаждаясь.

ВЫДАЮЩАЯСЯ ВЫСТАВКА МОЛОДОЙ ХУДОЖНИЦЫ

В выставочном зале «Морского отеля» на Приморской набережной проходит выставка тридцати картин молодой художницы.

Для мисс Бури Кортни это первая публичная выставка, но даже гораздо более взрослые и опытные художники были бы довольны таким приемом со стороны любителей искусства нашего города. За первые пять дней уже нашла покупателей двадцать одна картина по цене от пяти до двадцати гиней. У мисс Кортни классическая концепция формы сочетается с необыкновенным чувством цвета и зрелым уверенным мастерством, редким у молодых.

Особого упоминания заслуживает картина № 16 — «Греческий атлет на отдыхе». Эта картина, собственность художницы, не предназначенная для продажи, представляет собой лирическую композицию, при виде которой, возможно, старомодные зрители поднимут бровь. Она необычайно чувственна…

Здесь ножницы обрезали текст, оставив Марка с тревожным чувством незавершенности. Он перечитал вырезку, очень довольный тем, что Буря вернулась к девичьей фамилии, которой подписывает работы. Он старательно спрятал вырезку в бумажник и долго сидел в кресле, глядя на стену, пока не уснул одетый.

* * *

Дверь открыла молодая зулусская девушка, не старше шестнадцати. Она была одета в традиционное белое хлопчатобумажное платье няни и держала на руках маленького Джона.

Няня и ребенок смотрели на Марка большими серьезными глазами, но няня испытала явное облегчение, когда Марк заговорил с ней на беглом зулусском.

При звуках голоса Марка Джон испустил восторженный вопль, который мог означать узнавание, но скорее всего был просто дружеским приветствием. Он с такой силой запрыгал на руках няньки, что ей пришлось перехватить его, чтобы он не взвился в небо, как ракета. Ребенок протянул обе руки к Марку, смеясь, гукая и издавая радостные вопли, и Марк взял его у няньки, теплого, вырывающегося, пахнущего по-детски. Джон немедленно схватил Марка за волосы и попытался с корнем вырвать прядь.

Полчаса спустя, когда Марк передал ребенка круглолицей няне и пошел по крутой тропинке к берегу, вслед ему неслись гневные протестующие вопли Джона, затихшие только на расстоянии.

Марк сбросил туфли и рубашку, оставил их выше линии прилива и пошел на север, босиком по заливаемому волнами песку, оставляя отпечатки на ровной влажной поверхности.

Он прошел около мили, но никого не увидел. Песок пляжа был волнистым от небольших волн; его испещряли следы морских птиц.

Справа от него длинными стеклянными стенами вздымался прибой, зеленые гребни завертывались внутрь и обрушивались потоком белой воды с такой силой, что песок под ногами дрожал. Слева выше белого пляжа стеной поднимался густой темно-зеленый буш, а за ним далекие голубые холмы и высокое синее небо.

Он был один, пока не увидел впереди, примерно в миле от себя, другую фигуру, тоже идущую вдоль моря, маленькую и одинокую; фигура двигалась к нему и была еще слишком далеко, чтобы понять, мужчина это или женщина, друг или незнакомец.

Марк пошел быстрее, и фигура приблизилась, стала видна отчетливее.

Марк побежал. Фигура перед ним внезапно остановилась и стояла неподвижно, как готовая взлететь птица.

Вдруг эта неподвижность взорвалась, фигура устремилась к нему.

Это была женщина — ветер развевал ее длинные темные волосы, босая загорелая женщина, белозубая, с синими, очень синими глазами, и она бежала к Марку, простирая к нему руки.

* * *

Они были в спальне одни. Кроватку маленького Джона перенесли в небольшую столовую за соседней дверью, потому что он начал проявлять интерес ко всякой возне, с громкими криками одобрения высовывался из кровати и пытался вырвать деревянные перила и присоединиться к веселью.

Сейчас они наслаждались минутами удовлетворения между любовью и сном, негромко разговаривали при свече, укрывшись одной простыней, лежа на боку лицом к лицу, прижимаясь друг к другу, почти соприкасаясь губами, когда шептались.

— Но, Марк, милый, все равно это хижина, крытая тростником, и все равно это дикий буш.

— Это большая крытая тростником хижина, — возразил он.

— Ну, не знаю. Я просто не знаю, настолько ли изменилась.

— Есть только один способ узнать. Поехали со мной.

— Но что скажут люди?

— То же самое, что скажут, если увидят нас сейчас.

Она легко усмехнулась и теснее прижалась к нему.

— Это был глупый вопрос. Говорила прежняя Буря. Люди уже сказали обо мне все, что могли, и все это не имело никакого значения. А там почти некому будет судить нас.

— Только Пунгуше, а он джентльмен широких взглядов.

Она снова сонно рассмеялась.

— Мне важно мнение только одного человека… Папа не должен знать. Я и так причинила ему достаточно боли.

* * *

Так Буря наконец приехала к Воротам Чаки. Она приехала на своем побитом, потрепанном «кадиллаке», Джон сидел рядом с ней. Все ее имущество было сложено в машине или привязано к ее крыше, а Марк, сопровождавший ее на мотоцикле, проезжал вперед на трудных и неровных участках дороги.

Там, где над рекой Бубези дорога обрывалась, Буря вышла и осмотрелась.

— Что ж, — сказала она наконец после того, как долго задумчиво разглядывала грандиозные утесы, и реку с зеленой водой и белыми берегами, обрамленными высокими качающимися тростниками, и большие, раскидистые дикие фиговые деревья, — по крайней мере здесь живописно.

Марк посадил Джона на плечо.

— Мы с Пунгуше вернемся за твоим багажом с мулами.

И он повел ее по тропе вниз к реке.

Пунгуше ждал их под деревом на противоположном берегу — высокий, черный, внушительный, в набедренной повязке из шкуры льва, украшенной бусами.

— Пунгуше, это моя женщина, ее зовут Вунгу Вунгу — Буря.

— Я вижу тебя, Вунгу Вунгу. Я вижу также, что тебя неправильно назвали, — спокойно сказал Пунгуше, — потому что буря убивает и уродует, она отвратительна. А ты красавица.

— Спасибо, Пунгуше, — улыбнулась Буря. — Но тебя тоже назвали неправильно, потому что шакал — маленькое и злобное существо.

— Но умное, — серьезно сказал Марк. Джон приветственно закричал и принялся прыгать на плече у Марка, протягивая обе руки к Пунгуше.

— А это мой сын. Пунгуше посмотрел на Джона.

— Есть две вещи, которые зулус любит больше всего: скот и дети. Из них предпочтительней дети, причем мальчики. А из мальчиков зулус больше всего любит крепких, здоровых, смелых и боевых. Джамела, я хотел бы подержать твоего сына, — сказал он, и Марк отдал ему Джона.

— Я вижу тебя, Фимбо, — поздоровался Пунгуше с ребенком. — Вижу маленького человека с большим голосом.

И Пунгуше улыбнулся широкой сверкающей улыбкой, а Джон снова радостно закричал и полез Пунгуше в рот, чтобы схватить большие белые зубы, но Пунгуше посадил его на плечо, громко рассмеялся и понес мальчика вверх по берегу.

Так они оказались у Ворот Чаки, и с самого первого дня никаких сомнений не было.

Через час в дверь кухни скромно постучали. Марк открыл и увидел на крытой веранде стоящих в ряд дочерей Пунгуше, от самой старшей, четырнадцати лет, до самой младшей — четырех.

— Мы пришли поздороваться с Фимбо, — заявила старшая.

Марк вопросительно взглянул на Бурю, и та кивнула. Старшая девочка привычным движением посадила Джона себе на спину и привязала полосками хлопчатобумажной ткани. Она была нянькой у всех своих братьев и сестер и, вероятно, знала о младенцах больше, чем Марк и Буря, вместе взятые. Джон лягушкой растопырился у нее на спине, словно чистокровный зулус. Девочка поклонилась Буре и ушла в сопровождении процессии сестер. Они унесли Джона в удивительный мир, населенный самыми разными играми.

На третий день Буря начала делать эскизы, а к концу первой недели взяла на себя управление домашним хозяйством по системе, которую Марк называл удобным хаосом, чередующимся с периодами дьявольщины.

Удобный хаос — значит, все едят что хотят: например, сегодня на ужин шоколадное печенье и кофе, а завтра жареное мясо. Ели там, где хотели, например, лежа в постели или на тряпке, разостланной на песчаном берегу реки. Ели когда хотели: завтракали в полдень, ужинали в полночь, если разговоры и смех надолго затягивались.

Удобный хаос — значит, забыть, что мебель полируют, а полы моют, и одежду, требующую глажки, комком отправляют в ящик комода, и разрешают волосам Марка расти так, что они спадают на воротник. Удобный хаос непредсказуемо и неожиданно заканчивался и сменялся адом.

Ад начинался, когда у Бури вдруг появлялся стальной блеск в глазах и она объявляла: «Да тут настоящий свинарник!» За этим следовали щелканье ножниц, ведра горячей воды, тучи летящей пыли, развешивание кастрюль и сверкание иглы. Марка стригли и переодевали в чистую одежду, дом сверкал чистотой, а Бурино «чувство гнезда» успокаивалось на новый неопределенный период.

На следующий день она садилась верхом на Спартанца, по-зулусски прицепив к спине Джона, и отправлялась с Марком объезжать долину.

Когда Джона в первый раз взяли в объезд, Марк с тревогой спросил:

— Думаешь, стоит брать его? Он ведь еще такой маленький.

Буря ответила:

— Я старше и важней мистера Джона. Он должен приспосабливаться к моей жизни, а не я к его.

И вот Джон ездил в патрули, спал по ночам в своей корзине из-под яблок и принимал дневные ванны в прохладной зеленой воде реки Бубези, быстро выработал невосприимчивость к укусам мухи цеце и процветал.

По крутой тропе они поднялись на вершину Ворот Чаки, сели, свесив ноги над страшной пропастью, и увидели всю долину, далекие голубые холмы, равнины, болота и извилистую реку.

— Когда я впервые тебя встретила, ты был беден, — негромко сказала Буря, прислонившись к плечу Марка; в ее взгляде светились покой и восхищение. — Но теперь ты самый богатый человек в мире, потому что тебе принадлежит рай.

Он отвел ее вверх по реке к одинокой могиле под откосом. Буря помогла воздвигнуть пирамиду из камней и поставила крест, который изготовил Марк. Он передал ей рассказ Пунгуше о том, как был убит старик, и, сидя на могильном камне, слушая и переживая каждое слово, она плакала откровенно и не стыдясь, держа Джона на коленях.

— Раньше я смотрела, но никогда не видела, — сказала она, когда Марк показал ей гнездо колибри, искусно сплетенное из лишайника и паутины; он осторожно повернул гнездо, чтобы она могла заглянуть в узкое отверстие и увидеть крошечные пятнистые яйца. — Я не знала истинного мира, пока не пришла сюда, — проговорила Буря, когда они сидели на берегу Бубези в желтом свете гаснущего дня и смотрели, как самец куду с длинными спиральными рогами и словно вымазанными мелом плечами ведет своих большеухих самок на водопой. — Раньше я не знала, что такое счастье, — шептала она, когда они без видимой причины просыпались за полночь и тянулись друг к другу.

Потом однажды утром она села на измятой постели, по которой беспрепятственно скакал Джон, разбрасывая крошки печенья, и серьезно посмотрела на Марка.

— Однажды ты попросил меня выйти за тебя замуж, — сказала она. — Не угодно ли повторить предложение, сэр?

В тот же день они услышали выше по долине топор дровосека.

Когда двуручный топор ударяет по стволу дерева с жесткой древесиной, звук напоминает ружейный выстрел; этот звук натолкнулся на утесы Ворот Чаки, отлетел назад и раскатился затихающим эхом по всей долине; звук каждого удара висел в воздухе, пока не раздавался следующий. Работало несколько дровосеков, и стук стоял непрерывный, словно там гремела битва.

Буря никогда не видела Марка в таком гневе. Кровь отхлынула от его лица, так что загорелая кожа стала лихорадочно-желтой, губы словно замерзли и гневно поджались. Но глаза сверкали, и ей пришлось бежать вверх по усеянному осыпью речному берегу под утесами, чтобы не отстать от Марка, который теперь шагал размашисто, подстегиваемый злостью, а наверху гремели топоры, и каждый новый удар становился таким же жестоким потрясением, как предыдущий.

Прямо над ними могучее дерево задрожало, словно в предсмертной муке, и пошатнулось на фоне неба. Марк остановился, глядя на него, запрокинув голову; та же боль искривила его губы. Дерево было удивительно соразмерное, правильной формы, серебряный ствол уходил к небу с такой грацией, что казался стройным, как девичий стан. Требовалось двести лет, чтобы дерево могло достичь такой высоты.

В семидесяти футах над землей темнел зеленый купол кроны.

У них на глазах дерево задрожало, и стук топоров смолк. Медленно, величественно дерево начало очерчивать нисходящую дугу, все быстрее, полуразрубленный ствол застонал, затрещали, разрываясь, тяжи древесины; дерево падало все быстрее и быстрее, круша вершины менее высоких деревьев; раздираемая древесина пронзительно стонала, как живое существо, пока наконец дерево не ударилось о землю с глухим стуком, который отозвался у Марка во всем теле.

На долгие секунды воцарилась тишина, потом послышались звуки голосов, как будто говорившие были пристыжены и устрашены размерами учиненного ими разрушения.

Потом, почти сразу, вновь застучали топоры, разрывая великую тишину долины, и Марк побежал. Буря не поспевала за ним.

Он вышел на место уничтожения и увидел растущую просеку; среди упавших деревьев пятьдесят черных дровосеков, полуголые и блестящие от пота, обрубали ветви и сваливали их в груды, чтобы потом сжечь. Белые обломки древесины блестели на солнце, как кости, а сок, капавший из разрубов, пах сладко, как свежепролитая кровь.

В начале узкой просеки к теодолиту на треножнике склонился единственный белый человек. Он направлял инструмент вдоль просеки и показывал руками, где ставить ярко раскрашенные маркеры.

Увидев Марка, он оторвался от инструмента: молодой человек с легкой дружелюбной улыбкой, в толстых очках в проволочной оправе, с падающими на лоб длинными светлыми волосами.

— Привет, — улыбнулся он, но улыбка замерла, когда Марк спросил:

— Вы здесь главный?

— Да, полагаю, я, — ответил молодой геодезист.

— Вы арестованы.

— Не понимаю.

— Все очень просто, — сказал Марк. — Вы рубите живые деревья на запретной территории. Я государственный охранитель и помещаю вас под арест.

— Послушайте, — примирительно начал геодезист, протягивая открытые руки, чтобы продемонстрировать дружеские намерения. — Я только делаю свою работу.

В гневе Марк не заметил другого, только что подошедшего мужчину, плотного телосложения, с широкими плечами; этот человек неслышно вышел из подлеска на краю просеки. Однако его сильный северный акцент Марк сразу узнал, и по спине у него побежали мурашки. Он помнил Хобди с того далекого дня, когда вернулся в Андерсленд и увидел, что весь его мир поставлен с ног на голову.

— Все в порядке, дружище. Я поговорю с мистером Андерсом.

Хобди успокоительно коснулся руки молодого геодезиста и улыбнулся Марку, показав короткие ровные зубы; в его улыбке не было ни капли теплоты.

— Вы ничего не можете мне сказать, — начал Марк. Хобди поднял руку, останавливая его.

— Я здесь в своей официальной должности районного инспектора министерства земледелия, Андерс. И вам лучше меня выслушать.

Гневные слова замерли на устах Марка. Он смотрел на Хобди, а тот спокойно достал из бумажника и протянул ему документ. Это было напечатанное на машинке правительственное распоряжение, подписанное заместителем министра земледелия. Подпись была отчетливая, размашистая, черная — Дирк Кортни. Марк с растущим отчаянием медленно прочел бумагу и потом вернул Хобди. Документ давал тому неограниченное право распоряжаться в долине, подкрепленное всей властью правительства.

— Вы идете вверх в этом мире, — сказал Марк, — но по-прежнему работаете на того же хозяина.

Тот довольно кивнул и перевел взгляд на подошедшую Бурю. Выражение его лица изменилось. Длинные волосы Бури свисали на грудь. Солнце окрасило ее кожу в богатый красновато-коричневый цвет, и на этом фоне глаза казались поразительно голубыми и ясными. Если бы не это, она выглядела бы как индейская принцесса из романтического предания.

Хобди обшарил взглядом ее тело с такой неторопливой наглостью, что она невольно взяла Марка за руку и прижалась к нему, словно отдавала себя под его защиту.

— В чем дело, Марк? — Она еще тяжело дышала после подъема по склону, и ее щеки раскраснелись. — Что они здесь делают?

— Это государственные люди, — тяжело ответил Марк. — Из министерства земледелия.

— Но они не могут рубить деревья, — сказала она, повышая голос. — Ты должен их остановить, Марк.

— Они прорубают межевые просеки, — объяснил Марк. — Проводят геодезическую съемку долины.

— Но этим деревьям…

— Это неважно, мэм, — перебил ей Хобди. В его сиплом голосе звучала насмешливая нотка, и взгляд не отрывался от тела Бури, полз по нему, как жадные насекомые на запах меда; Хобди смотрел на выгоревшую ткань, прикрывающую груди Бури. — Это совершенно неважно, — повторил он. — Они все равно уйдут под воду. Стоячие или сваленные, все будут под водой. — Он наконец отвернулся от нее и обвел рукой грубую просеку. — От сих до сих, — сказал он, показывая на утесы Ворот Чаки, — прямо поперек мы построим самую большую в мире плотину.

* * *

Они сидели в темноте, прижимаясь друг к другу, словно в поисках утешения, и Марк не зажигал лампу. На крытую тростником веранду падал отраженный звездный свет, так что они едва видели лица друг друга.

— Мы знали, что так будет, — прошептала Буря. — И все равно не верится. Как будто, если сильно захочу, это прекратится.

— Завтра рано утром я поеду к твоему отцу, — сказал ей Марк. — Он должен знать.

Она кивнула.

— Да, мы должны быть готовы противостоять им.

— А что будешь делать ты? Я не могу оставить тебя здесь с Джоном.

— И не можешь взять меня с собой, к моему отцу, — согласилась она. — Все в порядке, Марк. Мы с Джоном вернемся в наш дом. Будем ждать тебя.

— Я приду туда за вами, и когда мы вернемся сюда, ты будешь моей женой.

Она прижалась к нему.

— Если будет куда вернуться, — прошептала она. — О Марк, Марк, они не могут! Не могут затопить все это…

Она не нашла слов и замолчала, прильнув к нему.

Они молчали, пока через несколько минут не услышали вежливый негромкий кашель. Марк, выпрямившись, увидел знакомую фигуру Пунгуше. Зулус стоял у веранды в звездном свете.

— Пунгуше, — сказал Марк, — я вижу тебя.

— Джамела, — ответил Пунгуше, и его голос звучал напряженно; Марк раньше такого не слышал. — Я ходил в лагерь чужаков. Рубщиков леса, людей с раскрашенными палками и блестящими топорами.

Он повернул голову, глядя на долину, и они проследили за его взглядом. Внизу под утесами мерцал красный огонь множества костров, в неподвижном ночном воздухе были хорошо слышны голоса и смех.

— Да? — спросил Марк.

— Там есть двое белых. Один из них молодой слепыш, пустое место, а второй крепкий, толстый, он стоит на ногах, как самец буйвола, но движется неслышно и говорит мало и негромко.

— Да? — снова спросил Марк.

— Я уже видел этого человека в долине. — Пунгуше умолк. — Это тот молчун, о котором мы говорили. Он застрелил иксхегу, твоего деда, и курил, глядя, как он умирает.

* * *

Хобди, неслышно, но уверенно ступая, шел вдоль края просеки. Топоры молчали, но ровно в полдень они застучат снова.

Пробьют часы, и работы возобновятся. Он безжалостно подстегивал рабочих, и всегда загонял их, и гордился своим умением выжимать из людей все. Это качество и ценил в нем Дирк Кортни — это и еще верность, свирепую верность, не признающую никаких преград и ломающую сопротивление.

Ни мешкать, не сомневаться, ни привередничать. Когда Дирк Кортни приказывал, никакие вопросы не задавались. Вознаграждение Хобди с каждым днем становилось все значительнее, он уже влиятельный человек, а когда будут освоены новые земли — эта красная, хорошо увлажненная почва, сочная, как мясо только что забитого быка, — он будет вознагражден еще полнее.

Он остановился там, где начинался крутой подъем, на самом изгибе реки, и посмотрел вокруг. И невольно облизнул губы, как обжора, почуявший запах еды.

Они невероятно долго добивались этого, каждый по-своему, ведомые и вдохновляемые Дирком Кортни, и хотя личная доля Хобди будет всего лишь долей процента всей добычи, это будет такое богатство, о каком большинство и мечтать не может.

Он снова облизнул губы, стоя совершенно неподвижно и неслышно в тени и глядя на небо. Там, в огромной вышине, — облака, серебряные горы, ослепительные на солнце, у него на глазах они громоздко двигались на легком ветру. Он почувствовал прохладу и нетерпеливо пошевелился. Дождь серьезно задержит их, а он приближается — сильный тропический летний ливень.

Но тут его что-то отвлекло, какое-то движение на краю поля зрения, и его взгляд устремился туда. Это была вспышка, яркая, цветная, как взмах крыла колибри; его зрачки мгновенно расширились, тело напряглось.

Из кустов вышла и остановилась в тридцати шагах от него девушка. Она его не видела и стояла неподвижно, прислушиваясь, наклонив голову, как лесное животное.

Легкая, грациозная, со стройными загорелыми ногами и плотью такой твердой, и молодой, и сладкой, что он испытал прилив похоти, как вчера, когда увидел ее впервые.

На ней свободная, широкая, ярко-пестрая крестьянская юбка и тонкая блузка с глубоким вырезом, так что выпуклости грудей почти свободны, здесь гладкая кожа меняет цвет от темно-красноватого до светло-кремового. Одета так, словно идет на встречу с возлюбленным, и в ее движениях чувствуется замечательная пугливая настороженность — в том, как она делает шаг и снова нерешительно останавливается. Он почувствовал, как желание разливается по всей промежности, и неожиданно услышал собственное хриплое дыхание.

Девушка повернула голову и посмотрела прямо на Хобди; увидев его, она вздрогнула, отступила на шаг и поднесла руку ко рту. Она смотрела на него целых пять секунд, затем произошла медленная перемена.

Она отняла пальцы от лица и сложила руки за спиной, выпятив грудь; ткань блузки натянулась, и сквозь тонкую материю он увидел розовые соски. Девушка дерзко выставила бедро и вызывающе подняла голову, вздернув подбородок. Намеренно неторопливо окинула взглядом его тело, задержавшись на промежности, и снова посмотрела Хобди в лицо. Это было приглашение, такое же недвусмысленное, как если бы оно было произнесено вслух, и у Хобди кровь зашумела в ушах.

Она махнула головой, приподняв длинные волосы на плечах, повернулась и неторопливо пошла к деревьям, подчеркивая движение плотных круглых ягодиц под юбкой.

Потом оглянулась через плечо и, когда Хобди двинулся за ней, игриво рассмеялась и легко побежала наискось по склону. Хобди кинулся вдогонку.

Через пятьдесят ярдов в густом подлеске Буря потеряла его из виду и остановилась, прислушиваясь, опасаясь, что он откажется от преследования. Но тут над ней, на вершине подъема, возникло движение и она, впервые испугавшись, поняла, что преследователь движется гораздо быстрее, чем она предвидела; он не пошел за ней, а оказался выше, в господствующей позиции.

Она снова побежала и почти сразу поняла, что он перед нею, быстро перемещается по вершине. Оттуда он легко следит за ее передвижениями.

Тут она почувствовала панику и побежала по-настоящему.

И тут же осыпь подвела ее, камни заскользили из-под ног. Буря упала и покатилась, выставив вперед руки, чтобы смягчить падение; как только оно прекратилось, она стала на колени.

Она слегка всхлипнула от страха. Мужчина видел, что она упала, и спускался по склону. Он был так близко, что она видела квадратные белые зубы на его смуглом лице.

Она вскочила и бросилась в сторону, инстинктивно удаляясь от преследователя — и от помощи. Неожиданно она оказалась совершенно одинока в своем отчаянном бегстве по пустынному бушу, и спаситель не мог ее услышать. Марк был прав, поняла она, когда не хотел, чтобы она становилась приманкой. Он знал, какой опасной будет игра, в которой ей вздумалось участвовать, но она настаивала, по обыкновению высокомерно, смеялась над его возражениями, насмехалась над страхами, пока он очень неохотно не согласился. А теперь, перепуганная, бежала; ужас заставлял колотиться ее сердце и так сдавил грудь, что ноги ослабели и начали подгибаться.

Один раз она попробовала повернуть назад, но Хобди, как старый хитрый пес, преследующий зайца, угадал ее намерение и преградил ей дорогу. Она снова кинулась вперед, и внезапно перед ней оказалась река. Дожди в верховьях привели к разливу Бубези, и теперь широкое зеленое течение величественно катилось перед ней. Пришлось повернуть, и Буря сразу наткнулась на густой кустарник. Со всех сторон ее окружили густые колючие заросли, оставив только узкий проход, лабиринт темных тайных поворотов, в которых она почти сразу потеряла направление. Она остановилась и стала прислушиваться, стараясь различить хоть что-нибудь за своим шумным дыханием, стараясь хоть что-нибудь увидеть сквозь туман слез — слез страха и беспомощности.

Волосы легкими прядями упали на лоб, щеки раскраснелись, а глаза лихорадочно блестели от слез.

Она ничего не услышала. Ее обступали колючие кусты.

Медленно, почти как слепая, Буря повернулась. Теперь она не скрываясь всхлипывала от ужаса; подойдя к одному из узких проходов, она углубилась в него.

Хобди ждал ее. Она вышла из-за поворота и едва не ткнулась ему в грудь.

Только в самый последний миг Буря увидела протянутые к ней руки, толстые, коричневые и ровные, с согнутыми пальцами, готовыми схватить.

Она взвизгнула, развернулась и побежала по проходу, по которому пришла, но его пальцы ухватили тонкую ткань блузки. Ткань порвалась, как бумага, и в прорехе блеснула сливочно-белая спина; этот блеск своим перламутровым обещанием еще больше разжег его похоть, и тогда Хобди рассмеялся — это был хриплый задышливый звук. Услышав его, Буря испытала новый приступ паники и ужаса.

Он преследовал ее в кустах и дважды мог схватить, но сознательно отпускал, позволял ускользнуть, точно кошка, играющая с мышью, наслаждался ее испуганными криками и новыми приступами ужаса, когда она пыталась уйти от него.

Наконец у нее не стало сил бежать; она попятилась, ткнулась спиной в непроходимую колючую стену, и скорчилась там, сжимая клочья разорванной блузки, сотрясаемая сильной неуемной дрожью, как больной в лихорадке; с ее лица, залитого слезами и потом, на Хобди смотрели огромные темно-синие глаза.

Он медленно приблизился. Остановился. Буря не сопротивлялась, и он положил большие, широкие темные ладони ей на плечи.

Он все еще смеялся, но его дыхание стало неровным, губы растянулись в гримасе похоти и возбуждения, обнажились квадратные белые зубы.

Он прижался ртом к ее рту, и тут начался кошмар, в котором она не могла ни шелохнуться, ни закричать. Его зубы болезненно нажали на ее губы, Буря почувствовала на языке солоноватый металлический вкус собственной крови и начала задыхаться; его руки на мягком шелке ее грудей были твердыми и жесткими, как гранит, и она, снова ожив, тщетно хватала его за запястья, пытаясь оторвать от себя эти руки.

— Да, — прохрипел он задыхаясь. — Дерись. Сопротивляйся. Да. Да. Правильно, дерись, отбивайся!

Голос Хобди вырвал ее из оцепенения ужаса, и она снова закричала.

— Да, — прохрипел он. — Давай! Кричи!

Он повернул ее, заставил опуститься на колени, схватил за спину, и ее тело выгнулась, точно лук, волосы свесились до земли. Изгиб ее горла был мягким, белым, уязвимым. Хобди впился губами в это горло.

Она была беспомощно прижата, и одной рукой он задрал ее широкую деревенскую юбку выше пояса.

— Кричи! — хрипло шептал он. — Кричи еще!

И Буря, не веря себе, почувствовала, как его толстые коричневые пальцы, мозолистые и нарочито грубые, проникают в ее тело. Казалось, они рвали ее самые нежные, самые укромные места, как когти орла, она закричала и кричала не останавливаясь.

* * *

Марк потерял их в лабиринте кустов, и много минут его окружала тишина.

Он стоял с непокрытой головой, тяжело дыша, прислушиваясь всем своим существом к тишине. В его глазах было дикое выражение, он ненавидел себя за то, что поддался на уговоры Бури.

Он знал, как опасен этот человек, убийца, хладнокровный опытный, и послал девушку, молодую и нежную, подманить его.

Тут совсем близко, в кустах, закричала Буря, и с огромным свирепым облегчением Марк сорвался с места.

В последнее мгновение Хобди услышал его приближение, выпустил стройное оскверненное тело Бури и с невероятным проворством повернулся, присел, как борец-тяжеловес, поднял руки, согнул плечи, толстые и гибкие от мощных мышц.

Марк взмахнул оружием, приготовленным накануне вечером; это была длинная «сосиска» из сырой шкуры, с дважды зашитыми краями, наполненная свинцовой дробью. Она весила два фунта и при взмахе свистнула, как крылья дикой утки; Марк размахнулся и ударил, страшный гнев и ненависть усилили его удар.

Хобди выбросил правую руку наперехват. Кости его предплечья с резким треском лопнули, но не предотвратили удар, и свинцовый мешок попал в лицо Хобди.

Если бы сломанная рука не смягчила удар, Хобди был бы убит. А так лицо его обмякло, голова запрокинулась, шея напряглась и вытянулась.

Хобди бросило на стену кустов, и длинные изогнутые шипы с красными кончиками разорвали его одежду и плоть и удержали на месте; он повис, как тряпичная кукла, опустив руки, свесив ноги, подбородок опустился на грудь, и крупные капли крови покатились по рубашке и животу, оставляя темные полосы на комбинезоне защитного цвета.

* * *

Когда они несли Хобди к дороге, где под нависшим утесом Ворот Чаки на южном берегу Бубези стояли две машины, пошел дождь. Первые крупные теплые капли ударили по обнаженной коже. Дождь все усиливался, превратив поверхность дороги в расплавленный шоколад, и они скользили под тяжестью своей ноши.

Ноги Хобди были скованы наручниками, которые Марк использовал, когда задерживал браконьеров. Здоровая рука наручниками же была прикована к кожаному поясу на талии, вторая висела на грубой перевязи.

Марк пытался заставить его идти, но Хобди либо притворялся, либо действительно был слишком слаб. Его лицо было гротескно обезображено — свернутый на сторону нос распух, глаза почти закрылись и были окружены черными кровоподтеками, губы тоже распухли под коркой свернувшейся крови; во рту зияли дыры на месте четырех или пяти зубов, выбитых страшной силой удара Марка.

Хобди несли Марк и Пунгуше, с трудом поднимавшиеся по склону под сильным дождем, а за ними шла Буря с Джоном на руках, ее мокрые волосы липли к лицу. Она сильно дрожала — неожиданными неконтролируемыми приступами, то ли от холода, то ли от запоздалого шока.

Ребенок у нее на руках раздраженно кричал, а она прикрывала его клочком прорезиненной ткани и пыталась успокоить.

Они добрались до машин, которые стояли под примитивным тростниковым навесом, сооруженным Пунгуше, чтобы защитить их от непогоды. Хобди поместили в коляску мотоцикла, и Марк застегнул брезентовый полог, чтобы защитить его от дождя и надежнее удерживать. Хобди лежал как труп.

Потом Марк подошел туда, где за рулем помятого старого «кадиллака», дрожа, сидела Буря, мокрая и несчастная.

— С тобой поедет Пунгуше, — сказал он, обнял ее и на миг прижал к себе. У нее не было ни сил, ни воли, чтобы спорить, и в поисках утешения она прижалась к груди Марка. — Отправляйся домой и жди там, — сказал он. — Никуда не уходи, пока я не приду за тобой.

— Да, Марк, — прошептала она и снова задрожала.

— У тебя хватит сил вести машину? — с неожиданной мягкостью спросил он, и Буря взяла себя в руки и смело кивнула. — Я люблю тебя, люблю больше всего, больше всех на свете.

Марк вел мотоцикл по скользкой грязной тропе. Уже почти стемнело, когда они добрались до главной дороги, которая теперь была не лучше тропы; в дождь в мягкой грязи образовались две глубокие колеи.

На перекрестке Марк свел мотоцикл с дороги и пошел обратно, чтобы через открытое окно «кадиллака» поговорить с Бурей.

— Отсюда по такой дороге до Умланга-Рокс шесть часов езды; не пытайся приехать раньше, — сказал он и потянулся к ней через окно. Они неловко, но крепко обнялись, потом Буря закрыла окно, и «кадиллак» поехал, скользя по грязи и виляя задом.

Марк смотрел, пока машина не скрылась на подъеме; когда задние фары исчезли за хребтом, он вернулся к мотоциклу и завел двигатель.

Человек в коляске зашевелился, его голос сквозь разбитые губы звучал хрипло и незнакомо.

— За это я тебя убью, — сказал он.

— Как убил моего деда? — негромко спросил Марк и повел мотоцикл по дороге. Он свернул на Ледибург, до которого оставалось тридцать миль. В темноте, несмотря дождь и грязь, его согревали ненависть и гнев, как пожар в животе; он дивился своей сдержанности и тому, как устоял перед искушением убить Хобди, когда была возможность.

Человек, который мучил и убил его деда, который оскорбил и осквернил Бурю, все еще оставался в его власти, и искушение по-прежнему было очень сильно.

Но Марк подавил его и угрюмо ехал сквозь ночь.

На крутом подъеме на ледибургский откос мотоцикл едва не слетел с дороги, городские огни внизу затмевала белая пелена падающего дождя.

Марк не знал, в Лайон-Копе ли генерал, но, въезжая на обнесенный стеной кухонный двор, увидел свет в окнах; ему навстречу рванулись собаки генерала, подбежали трое слуг-зулусов с лампами. Марк крикнул:

— Нкози здесь?

Их ответ был излишним, потому что когда Марк слез с мотоцикла и посмотрел вверх, он увидел в освещенном окне кабинета знакомую угловатую фигуру, склоненную голову на широких плечах: Шон Кортни всматривался в него.

Марк вбежал в дом, снимая на ходу мокрый плащ, и ворвался в кабинет генерала.

— Мой мальчик. — Шон Кортни торопливо пошел ему навстречу через просторную комнату. — Что случилось?

Все существо Марка было заряжено яростной и торжествующей целеустремленностью.

— У меня человек, убивший деда! — воскликнул он, и Шон на полпути остановился и посмотрел на него.

— Это… — на его лице был написан ужас. — Это Дирк Кортни, мой сын?

Слуги внесли в кабинет тяжелое неподвижное тело Хобди и положили на кожаный диван перед камином.

— Кто его заковал? — спросил Шон, разглядывая этого человека; не дожидаясь ответа, он сказал: — Снимите наручники. Боже, что с его лицом?

Разбуженная шумом и суматохой, пришла Руфь Кортни, в длинном халате, все еще в ночном чепце, завязанном под подбородком.

— Милостивый Боже! — Она посмотрела на Хобди. — У него сломана рука и, наверно, челюсть.

— Как это произошло? — спросил Шон.

— Я ударил его, — объяснил Марк, и Шон долго молчал, глядя на него, прежде чем заговорил снова.

— Думаю, тебе лучше все рассказать. С самого начала, — сказал он.

Пока Руфь Кортни неслышно занималась лицом Хобди, Марк начал объяснять.

— Его зовут Хобди. Он работает на Дирка Кортни, работает уже много лет. Он его правая рука.

— Конечно, — кивнул Шон. — Мне следовало бы узнать его. Все из-за разбитого лица. Я видел его раньше.

Марк начал быстро рассказывать все, что знал об этом человеке, начиная со своей первой встречи с ним на заброшенной ферме в Андерсленде.

— Он сказал тогда, что работает на Дирка Кортни? — спросил Шон.

— На «Ледибургскую сахарную компанию», — уточнил Марк, и Шон кивнул спадающей на грудь белой бородой.

— Продолжай.

Марк повторил рассказ Пунгуше о смерти старика, о том, как три человека вместе пришли в долину, как молчун выстрелил в старика и ждал, пока тот умрет, и как они похоронили его в ничем не отмеченной могиле.

Но Шон покачал головой, нахмурившись, а Хобди на диване зашевелился и попытался сесть. Он с трудом говорил, и разбитые, распухшие губы искажали его слова.

— Это все ложь проклятого ниггера. Я впервые оказался у Ворот Чаки три дня назад.

Когда Шон Кортни повернулся к Марку, на его худом лице ясно читалась тревога.

— Ты говоришь, что ударил этого человека, что ты его изувечил. Как это случилось?

— Когда он пришел в долину, Пунгуше узнал в нем того, кто убил Джона Андерса. Я выманил его из лагеря, мы с Пунгуше поймали его и привезли сюда.

— После того как едва не убили? — тяжело спросил Шон и не стал ждать ответа. — Мой мальчик, думаю, ты поставил себя в очень сложное положение. Не вижу никаких доказательств твоим утверждениям, таких доказательств, которые убедили бы суд, а с другой стороны, ты напал на человека, причинил ему серьезный физический ущерб и, наконец, похитил его.

— О, доказательство у меня есть, — перебил Марк.

— Какое? — мрачно спросил Шон.

Человек на диване повернул к Шону избитое лицо и уверенно заговорил:

— Он проклятый лжец. Это все поклеп.

— Тише! — Шон знаком велел ему молчать и снова посмотрел на Марка.

— Доказательство? — спросил он.

— Моим доказательством будет то, что Дирк Кортни убьет этого человека или прикажет его убить, как только мы его отпустим.

Все ошеломленно смотрели на Марка, а он серьезно продолжил:

— Мы все знаем, как действует Дирк Кортни. Он уничтожает все, что встает у него на пути или становится для него опасным.

Хобди смотрел на него, и его взгляд больше не был спокойным. Изуродованные губы слегка дрожали и приоткрывались, показывая темные ямы на месте недостающих зубов.

— Совсем не обязательно, чтобы этот человек во всем сознался нам. То, что он был здесь, в этом доме, говорил с генералом и со мной в стане врагов Дирка Кортни, тот факт, что на его лице следы «уговоров», — всего этого Дирку Кортни будет достаточно. Хватит одного телефонного звонка. Что-нибудь такое, — Марк помолчал, потом продолжил: — «Хобди был у нас, сознался в убийстве Джона Андерса». Потом мы отвезем Хобди в город и там отпустим. Дирк Кортни убьет его, но на этот раз мы будем начеку. На этот раз мы сможем доказать его участие в убийстве.

— Будь ты проклят! — рявкнул Хобди, с трудом садясь. — Это ложь! Я ни в чем не признался.

— Скажи это Дирку Кортни. Может, он тебе и поверит, — спокойно сказал Марк. — С другой стороны, если ты дашь показания и признаешься, тебя будут защищать генерал и закон, вся сила закона, и тогда мы тебя не отпустим.

Хобди дико осмотрелся, словно искал чудесного пути к спасению, а Марк безжалостно продолжал:

— Ты знаешь Дирка Кортни лучше всех нас, верно, Хобди? Знаешь, как работает его мозг. Думаешь, он станет рисковать и поверит, что ты не признался? Насколько полезным ты станешь для него в будущем? Можешь ты верить в его милосердие, когда на тебя пала тень сомнения? Если ты подумаешь, то поймешь, что единственная возможность спастись — если Дирк Кортни сядет в тюрьму или запляшет в петле.

Хобди сердито посмотрел на него.

— Сволочь! — прошипел он разбитыми губами, и, словно из него вытащили пробку, полилась грязь: злобная брань, бессмысленные слова, поток непристойностей — все это повторялось снова и снова, а глазах Хобди пылала беспомощная ненависть.

Марк встал и покрутил ручку телефона на столе генерала.

— Станция? — сказал он в микрофон. — Пожалуйста, соедините меня с резиденцией мистера Дирка Кортни.

— Нет! — прохрипел Хобди. — Не надо!

Теперь ненависть сменилась ужасом, и его лицо словно обвалилось вокруг разбитого носа и губ.

Марк не сделал попытки послушаться его, и все в комнате ясно услышали щелчок соединения, а потом голос, искаженный проводами и расстоянием:

— Резиденция его превосходительства заместителя министра земледелия мистера Дирка Кортни.

Хобди встал с дивана, добрался до стола, выхватил трубку из рук Марка и положил на телефон.

— Нет, — со страхом и болью сказал он. — Пожалуйста, не надо.

Он держался за угол стола, сгибаясь от боли, прижимая сломанную руку к груди, его изуродованное лицо судорожно подергивалось. Все молча ждали. Марк, Руфь и Шон ждали, когда он примет решение.

Хобди повернулся и тяжело пошел назад к дивану и упал на него, повесив голову, почти касаясь ею коленей, тяжело дыша и всхлипывая в тишине.

— Хорошо, — хрипло прошептал он. — Что вы хотите знать?

* * *

Генерал Шон Кортни встряхнулся, словно пробуждаясь от кошмара, но его голос звучал решительно и резко.

— Марк, возьми «роллс». Поезжай в город, привези стряпчего. Хочу, чтобы все было правильно оформлено, я все еще мировой судья и имею право снимать показания. Я засвидетельствую этот документ.

Марк припарковал «роллс» на гравийной подъездной дороге Питера Боутса перед его новым большим домом на окраине города.

В доме было тихо и темно, но Марк сильно постучал в резную тиковую парадную дверь. Где-то в доме залаяла собака, и наконец в окне на втором этаже загорелся свет и рама со скрипом приоткрылась.

— Кто это? Что вам нужно?

Голос Питера спросонья звучал недовольно и невнятно.

— Это Марк! — крикнул в окно Марк. — Спустись ко мне немедленно!

— Боже мой, Марк, уже двенадцатый час. Нельзя ли подождать до утра?

— Тебя ждет генерал Кортни, немедленно.

Это имя возымело воздействие. Из спальни послышались голоса, сестра Марион сонно запротестовала, потом Питер крикнул вниз:

— Хорошо, Марк, дай мне минуту на то, чтобы одеться.

Марк сидел на месте шофера, дождь стучал по крыше машины и зыбкими потоками стекал по ветровому стеклу, а Марк думал, почему выбрал именно Питера Боутса. Не только потому, что знал, где его найти ночью. Он хотел, чтобы Питер присутствовал при низвержении его идола, хотел утереть ему нос, доказав, что Дирк Кортни вор и убийца. Он хотел этого, и, сидя в темной машине, невесело улыбнулся. «По крайней мере это я заслужил», — прошептал он, и в этот момент пассажирская дверь открылась. Это, пригибаясь под косым дождем, подбежал Питер.

— В чем дело? — спросил он через окно «роллса». — Должно быть, что-то очень важное, если ты поднял меня среди ночи.

— Да, это достаточно важно, — ответил Марк и завел мотор. — Садись!

— Я поеду за тобой на своем «паккарде», — ответил Питер и побежал к гаражу.

* * *

Питер Боутс сидел за большим столом генерала Кортни. Собирался он впопыхах и был без галстука, сытенький животик распирал белую рубашку, вытаскивая ее из-под пояса брюк. Светлые поредевшие волосы Питера взлохматились, и когда он нагибался к листку, просвечивала розовая лысина.

Он торопливо писал аккуратным мелким почерком; его лицо выдавало, какое потрясение приносило ему каждое новое слово, щеки побледнели, рот был сжат.

Каждые несколько минут он переставал писать и недоверчиво смотрел на Хобди, тяжело отдуваясь после очередного невероятного признания.

— Записали? — спрашивал генерал, и Питер кивал и вновь принимался записывать.

Остальные внимательно слушали. Генерал обмяк в кресле у огня. Глаза его были закрыты, словно он спал, но вопросы, которые он задавал каждые несколько минут, были проницательными и острыми, как лезвие рапиры.

Марк стоял за его креслом молча и напряженно, его лицо оставалось бесстрастным, хотя внутри все сжималось от гнева и ненависти.

Хобди сидел на диване и монотонно говорил, его голос с сильным северным акцентом звучал глухо, подчеркивая ужас произносимых слов.

Дело было не только в убийстве Джона Андерса. Нет, тут крылось больше, гораздо больше. Подделка государственных бумаг, подкуп официальных лиц, злоупотребления должностью. Марк вздрогнул и наклонился вперед, слушая, как Хобди дважды пытался убить его по приказу Дирка Кортни.

Тогда Марк не сознавал этого и не узнавал Хобди, но теперь коренастая фигура Хобди связалась в его памяти с безымянным, едва видным охотником ночью на откосе и с другой фигурой, которую он видел сквозь дождь и туман лихорадки. Рассказывая, Хобди не смотрел на него, а Марк ни о чем не спрашивал. Словно Хобди, раз начав, должен был очиститься от грязи и получал извращенное наслаждение от того, какой ужас внушали его слова слушателям.

Его слушали, пораженные размерами причиненного зла. Каждые несколько минут Руфь невольно вскрикивала, и Шон на мгновение открывал глаза и смотрел на нее, потом снова закрывал и прикрывал ладонью.

Наконец Хобди дошел до убийства Джона Андерса, и каждая подробность была точно такой, как ее описывал Пунгуше. Марка тошнило, когда он слушал этот рассказ, но он задал всего один вопрос:

— Почему вы заставили его умирать медленно, почему не прикончили сразу?

— Все должно было выглядеть как несчастный случай. — Хобди не поднимал головы. — Только одна пуля. Человек не может дважды случайно выстрелить в себя. Мне пришлось позволить ему умереть самостоятельно.

Гневу Марка не было предела, и на этот раз Руфь Кортни издала звук, похожий на рыдание, — у нее перехватило дыхание. Шон Кортни снова открыл глаза.

— Все в порядке, дорогая?

Она молча кивнула, и Шон снова повернулся к Хобди.

— Продолжайте, — сказал он.

В конце Питер Боутс прочел вслух все заявление. Его голос дрожал и падал до шепота в самых ужасных местах, и Шону приходилось резко его одергивать.

— Говорите!

Он сделал две имеющие законную силу копии, Хобди своими каракулями подписал каждую страницу обоих документов, и все подписались вслед за ним, а потом Шон приложил свою восковую печать мирового судьи к последней странице каждой копии.

— Хорошо, — сказал он и отнес одну копию в стальной сейф за своим письменным столом. — Я хочу, чтобы вы сохранили и зарегистрировали вторую копию, — обратился он к Питеру. — Спасибо за помощь, мистер Боутс. — Он закрыл сейф и повернулся. — Марк, пожалуйста, позвоните доктору Ачесону. Думаю, нужно позаботиться о нашем свидетеле. Хотя за свои деньги я бы предпочел видеть, как он страдает.

Когда в Лайон-Коп приехал доктор Ачесон, было уже два часа ночи, и Руфь Кортни провела его в гостевую комнату, куда поместили Хобди.

Ни Шон Кортни, ни Марк с ней не пошли, они оставались в кабинете и молча сидели у огня, разведенного слугами. Ветер стучал и дождь бил в окно. Шон пил виски, и Марк за последний час дважды наполнял его стакан.

Шон сидел в своем любимом кресле, усталый, больной, старый и согбенный горем, держа стакан обеими руками.

— Если бы мне хватило смелости, я сам застрелил бы его — как бешеного пса. Но он все равно мой сын, как бы я это ни отрицал, он моя кровь, он из моих чресл.

Марк молчал. В комнату вошла Руфь.

— Доктор Ачесон вправляет ему руку, — сказала она. — Он пробудет здесь еще час. Но я думаю, тебе нужно лечь, дорогой. — Она подошла к Шону и положила руку ему на плечо. — На сегодня с нас более чем достаточно.

И в эту минуту на столе зазвонил телефон. От тонкого пронзительного звука все вздрогнули. Долгих пять секунд они смотрели на телефон, пока снова не раздался требовательный звонок, и Руфь подошла и взяла наушник и микрофон.

— Миссис Руфь Кортни, — сказала она негромко, почти со страхом.

— Миссис Кортни, вы мать миссис Бури Хант?

— Да, верно.

— Боюсь, у нас очень плохие новости. Говорит главный врач больницы Аддингтон в Дурбане. Ваша дочь пострадала в дорожной катастрофе. Из-за дождя и грязи, боюсь. Ее сын, ваш внук, погиб на месте. К счастью, он не мучился, но ваша дочь в критическом состоянии. Вы можете как можно быстрее приехать к ней? Мы не знаем, доживет ли она до утра.

Телефон выпал из руки Руфи, она покачнулась, побледнела и упала. Марк успел подхватить ее раньше, чем она ударилась об пол, и положил на диван.

Шон подошел к свисавшему микрофону и поднял его.

— Говорит генерал Кортни, — гневно рявкнул он. — Что случилось?

* * *

Марк очень быстро вел большой «роллс» по длинному правому повороту к мосту. Женщина, которую он любил, мать его погибшего ребенка, умирала, и сердце Марка разрывалось. Дорога была покрыта глубокой шоколадного цвета грязью, другие машины оставили в ней многочисленные выбоины, превратив грязь в густую отвратительную кашу. «Роллс» бросало из стороны в сторону, он подскакивал на выбоинах, но Марк мрачно стискивал руль.

Мост через Бабуинов ручей был в пятистах ярдах перед ними, все еще невидимый сквозь косой дождь. Лучи фар гасли в пятидесяти футах впереди, поглощенные потоками капель, частыми, словно копья.

На заднем сиденье молча сидела Руфь Кортни, невидящими глазами глядя вперед. Воротник своего мехового пальто она подняла и казалась маленькой и хрупкой, как ребенок.

Генерал Шон Кортни рядом с Майклом говорил негромко, словно про себя:

— Я слишком далеко зашел. Я был упрямым старым глупцом. Я слишком многого хотел от нее, хотел, чтобы она была ангелом, и был чрезмерно строг с ней, когда она не оправдывала моих ожиданий. Мне давно следовало пойти к ней, а сейчас, может быть, слишком поздно.

— Не поздно, — возразил Марк. — Она будет жива, должна выжить.

— Для моего внука поздно, — прошептал Шон. — Я так и не увидел его, но только теперь понял, как мне этого хотелось…

При упоминании о младенце Джоне Марк испытал новый приступ глубокого отчаяния, ему хотелось закричать: «Это мой сын! Мой первенец!» Но Шон рядом с ним продолжал говорить:

— Я был злобным неумолимым стариком. Да смилуется надо мной Бог, но я даже исключил дочь из завещания. Я отказался от нее и теперь ненавижу себя за это. Если бы только успеть, если бы снова поговорить с ней! Боже, дай мне это!

Впереди из тропической тьмы показались стальные перила моста, в тучах блеснула молния. На мгновение Марк увидел стальную паутину железнодорожного моста через пропасть в двухстах ярдах ниже по течению. Под ними в скалистых стенах ущелья на глубине почти сто пятьдесят футов неслись бурые воды разбухшего Бабуинова ручья.

Марк нажал на тормоза и переключил скорость, вводя машину на узкий мост.

Неожиданно впереди справа от дороги вспыхнул ослепительный свет, и Марк поднял руку, заслоняя глаза.

Из темноты на них несся темный силуэт с двумя ослепительными фарами, подобными злобным глазам.

Марк вдруг отчетливо осознал, что на подъеме к мосту «роллс» в ловушке: слева их отделяют от пропасти только тонкие металлические прутья ограды, справа на них несется чудовищная машина, которая при столкновении играючи перебросит их через ограждение.

— Держитесь! — закричал он, вывернул руль навстречу ревущему стальному чудовищу, и ослепительный свет ударил ему прямо в глаза.

* * *

Питер Боутс съехал с дороги под соснами и заглушил мотор «паккарда». В тишине он слышал, как на ветру безостановочно шуршат ветви сосен; срывающиеся с них капли стучали по крыше.

Питер закурил сигарету, спичка плясала в его дрожащей руке. Он глубоко затянулся, ожидая успокоительного действия табачного дыма, и посмотрел вперед, на дорогу, ведущую в Грейт-Лонгвуд, поместье Дирка Кортни.

Он чувствовал, что решение, которое он сейчас должен принять, станет самым важным в его жизни. Что бы он ни решил, его жизнь уже безвозвратно изменилась.

Если Дирк Кортни падет, он увлечет за собой всех, кто к нему близок, даже ни в чем не виноватых, и Питера в том числе. Скандал и обвинения навсегда запятнают его, а ведь он так напряженно работал! Престиж, карьера, все те удовольствия, которыми он только начинал наслаждаться, — все это исчезнет, и ему придется начинать сначала, вероятно, в другом городе, в другой земле, начинать с самого дна. Эта мысль привела его в ужас: он уже привык быть человеком значительным и влиятельным. И как знать, сможет ли он выдержать новое начало.

С другой стороны, если Дирк Кортни не падет, если он спасется от гибели и катастрофы — насколько он будет благодарен человеку, способствовавшему его спасению? Питер точно знал, сколь велики нынешние богатство и власть Дирка Кортни, и был убежден, что часть их, вероятно, даже значительная часть, может перейти к нему, Питеру Боутсу — человеку, который спас Дирка Кортни и в то же время сохранил средство его уничтожения.

Питер понял: это миг судьбы, который наступает лишь изредка и дается только избранным. С одной стороны бесчестие и безвестность, с другой — власть и богатство, десятки тысяч, а то и миллионы.

Он включил двигатель «паккарда», задние колеса повернули в скользкой грязи, Питер вывел машину на проселок и поехал вверх по холму.

* * *

Дирк Кортни сидел на углу стола, свесив ногу. На нем был халат из узорного шелка, роскошный материал при движениях отражал свет лампы, на шее — белый шарф. Глаза с красивого загорелого лица смотрели ясно и проницательно, словно не он только что проснулся от крепкого сна.

Вращая на указательном пальце дуэльный пистолет, он внимательно слушал.

Питер Боутс нервно сидел на краешке стула, и хотя Дирк кочергой расшевелил угли в камине и сейчас там горел огонь, Питер дрожал и все время потирал руки. Он понял: холод у него в душе, — и продолжал говорить высоким нервным голосом.

Дирк Кортни молчал, не комментировал, не восклицал, не задавал вопросов, пока Питер не закончил. Он вращал пистолет: два поворота, и рукоять в ладони. Два поворота, и щелчок.

Когда Питер Боутс умолк, Дирк нажал на спусковой крючок, и щелчок прозвучал в тихой комнате неестественно громко.

— Хобди, мой отец, его жена, молодой Андерс и вы. Больше никто не знает.

— И зулус.

— И зулус, — согласился Дирк и снова щелкнул спусковым крючком вхолостую. Курок ударился о его ладонь. — Сколько экземпляров заявления?

— Один, — солгал Питер. — В стальном сейфе в кабинете генерала.

Дирк кивнул и снова взвел курок.

— Хорошо. Если есть еще один экземпляр, он у вас, — сказал он. — Но мы не лжем друг другу, верно, Питер?

Впервые он назвал его по имени, в этом были фамильярность и угроза, и Питер смог только кивнуть. У него пересохло горло.

Дирк снова щелкнул курком и улыбнулся. Это была теплая, чарующая улыбка, откровенная и дружеская, которую Питер так хорошо знал.

— И любим друг друга за это. — Он продолжал улыбаться. — Вы ведь поэтому пришли ко мне и все рассказали? Потому что мы любим друг друга?

Питер ничего не ответил, а Дирк с улыбкой продолжал:

— И конечно, Питер, вы разбогатеете, если сделаете то, о чем я попрошу. Вы будете очень богаты. Вы ведь выполните мою просьбу, Питер?

И Питер снова кивнул.

— Да, конечно, — выпалил он.

— Я хочу, чтобы вы позвонили по телефону, — сказал Дирк. — Если говорить через носовой платок, кажется, что говорят издалека. Это изменит ваш голос. Никто его не узнает. Сделаете?

— Конечно, — кивнул Питер.

— Вы позвоните в дом моего отца и поговорите с ним или с его женой. Представитесь главным врачом Аддингтонской больницы и вот что им скажете.

* * *

Дирк Кортни сидел в темной кабине грузовика и, слушая стук и шелест дождя, тщательно ревизовал свой план и приготовления.

Он не любил действовать наспех, когда нет времени тщательно все спланировать. Так легко упустить что-нибудь важное.

Еще он не любил делать такую работу лично. Лучше было бы послать кого-то другого. Он не хотел рисковать сам. Но другого выхода не было.

Сожаления и дурные предчувствия только отнимают время, необходимое для действий. И он снова сосредоточился на плане.

Они поедут в «роллсе», и их будет трое: генерал, его еврейская шлюха и этот высокомерный интриган, щенок Андерс.

Дирк старательно выбрал место, и загрузил фермерский грузовик пятьюдесятью мешками корма для лошадей. Три тонны балласта. Они не дадут разогнанной машине остановиться.

Потом придется сделать два дела. Он должен получить полную уверенность. С собой у него свинцовая труба, завернутая в мешковину. Она раздробит череп, не порвав кожу. Затем он должен взять ключи генерала. Ключи от сейфа в связке, а связка на цепочке часов.

Мысль о том, что придется ограбить мертвого отца, не заставила его содрогнуться. Дирка заботило только, чтобы можно было получить ключи, чтобы машина не загорелась и чтобы «роллс» не унесло ревущим течением Бабуинова ручья.

Если же это случится, придется рассчитывать на то, что генерал не изменил своей привычке двадцатилетней давности. Он держал запасные ключи в винном погребе, на полке над бутылками с шампанским. Дирк обнаружил это, когда еще ребенком играл в погребе, и с тех пор дважды в собственных целях брал ключи и оба раза благополучно возвращал на место. Генерал старый пес, с устойчивыми привычками.

Ключи на месте. Дирк был уверен в этом.

Хорошо, теперь сейф. Нужны два ключа. Если хоть одного нет… сейф старый, но Дирку не хотелось взламывать его. Надо надеяться на ключи. Во всяком случае он уверен, что так или иначе, но откроет сейф.

Заявление будет в его руках, он его бесследно уничтожит… остается Хобди. Вероятно, он в одной из гостевых комнат, одурманенный успокоительным, беспомощный. Снова свинцовая труба, а после перевернутая парафиновая лампа.

Дом большой. Деревянные сухие балки, тростниковая крыша. Будет погребальный костер, а в нем Хобди, как вождь викингов.

Остается Питер Боутс. Дирк покосился на него.

Ситуация управляемая, не хуже других пятидесяти, когда он вышел сухим из воды. Нужны только быстрые решительные действия.

Он заговорил с Питером, ободряя:

— Не волнуйтесь. С завтрашнего дня вас ждет новая жизнь. Я возьму вас с собой в дорогу к богатству и власти, Питер. Вы никогда не пожалеете о сегодняшней ночи, Питер, клянусь.

И он в темноте дружески сжал предплечье Питера. «Конечно, у него есть экземпляр показаний, — думал Дирк, — но потом будет время, много времени, чтобы отыскать их и избавиться от этого напыщенного маленького зануды. Через год-полтора, когда все уляжется, еще один небольшой несчастный случай, и все будет кончено».

— У вас есть пистолет? — спросил он, и Питер нервно кивнул, стискивая между коленями зажатый в обеих руках армейский «смит и вессон».

— Вы не должны его использовать, — снова предупредил Дирк. — Только в самом крайнем случае. Нам ни к чему объяснять пулевые ранения. Понимаете?

— Да, понимаю.

— Вы страховка, только и всего. Заключительная страховка.

В темноте за косыми стрелами дождя показался свет фар. Он исчез, потом снова появился выше на склоне.

— Вот они, — сказал Дирк и включил двигатель грузовика.

* * *

Марк резко вывернул руль вправо и нажал на акселератор, стараясь избежать столкновения и разминуться с ревущей машиной на въезде на мост.

За ним пронзительно закричала Руфь Кортни, но Марку показалось, что маневр был успешным, потому что ускорение бросило «роллс» вперед. Однако грузовик резко повернул, и Марк всем телом ощутил удар.

Удар пришелся по задним колесам «роллса», большую тяжелую машину развернуло, руль вырвался из рук Марка, а самого его отбросило к двери. Он почувствовал, как в груди, словно сухие ветки, лопаются кости, мир перевернулся: это «роллс» падал, вращаясь. Сталь безжалостно терлась о сталь, и за машиной, словно за метеором, тянулся хвост ярких искр. Новый рывок, «роллс» перевалился через ограждение моста, и они полетели вниз, в черное пространство.

На заднем сиденье продолжала кричать Руфь Кортни. «Роллс» ударился боком — скользящий удар, — отскочил от каменной стены ущелья и снова подпрыгнул в воздух.

Марка прижало к дверце машины, где его удерживала центробежная сила вращающегося «роллса», но при следующем ударе дверца распахнулась, и Марк вылетел, точно камень из пращи, и полетел во вращающуюся тьму.

Он видел под собой крутящиеся горящие фары «роллса», машина с лязгом ударилась о камни, и надсадный рев мотора оборвался.

Марк падал в темноте, казалось, целую вечность, но неожиданно грянулся обо что-то с такой силой, что у него из легких выбился весь воздух. На мгновение ему показалось, что жесткий удар превратил его тело в бескостную массу на дне ущелья, но тут его затопил холодный стремительный поток. В падении его отбросило далеко в реку.

Цепляясь за последние проблески сознания, он сражался за возможность дышать, пытаясь держать голову над водой, а течение уносило его. Из темноты, как хищники, выскакивали блестящие камни, цепляли Марка за ноги, больно толкали в грудь, течение било его о них, ледяная вода рвалась в горло, обжигая легкие и заставляя задыхаться; при каждом вдохе его начинало тошнить.

Он проскользил по белым порогам, разорвав о камень кожу на бедре и плече, потом снова ударился и прочно застрял между двумя большими валунами. В темноте они возвышались над ним, как надгробия.

Марка зажало в каменных челюстях, а течение нещадно терзало его, словно сердилось, что у него отобрали добычу, и пыталось вернуть ее.

Было почему-то достаточно светло, чтобы разглядеть очертания и определить расстояния, и Марк, чье сознание было затуманено из-за ударов и недостатка кислорода, удивился. Потом посмотрел наверх и увидел, что грузовик стоит на самом краю моста и снопы света его фар отражаются от ограждения и рассеиваются дождем. Они слабо освещали ущелье.

Но вблизи находился другой, гораздо более мощный источник света.

Разбитый кузов «роллс-ройса» лежал у подножия утеса, наполовину в воде, наполовину на камне. Он приземлился на крышу, все его четыре колеса слабо вращались, фары продолжали ярко светить; их свет падал на камни, создавая театральное освещение.

Марк осмотрелся и увидел, что течение унесло его под утес. Над головой темнел выступ блестящей черной скалы. Он поднял руку и закричал от боли в запястье, когда его пальцы коснулись этого карниза.

Он понял, что ударяясь о камни, что-то сломал, и попытался расправить и сжать пальцы правой руки.

Течение было слишком сильным, чтобы удерживаться дальше, и Марк почувствовал, что начинает скользить, его тащит по камням и вот-вот унесет. Он знал, что всего в ста ярдах ниже по течению с откоса с пеной и грохотом низвергается первый водопад.

Он разжал левую руку и что было сил попытался подпрыгнуть. Пальцы ухватились за карниз над головой, и тело повисло, раскачиваясь, как маятник; алчная вода тянула Марка за ноги, проверяя силу его хватки, стараясь утащить его, разжать сведенные пальцы, оторвать их от опоры. Марк так вцепился в камень, что из-под ногтей показались капельки крови.

Медленно, с трудом он согнул руку в локте, приподнял колени и выдернул ноги из воды, подальше от ее смертоносного тяготения.

Повисев так несколько мгновений, собрав остатки сил и решительности, он одним конвульсивным рывком выбросил правую руку вверх и зацепился локтем за карниз, сразу вслед за этим подняв и левый локоть.

Еще мгновение отдыха, и Марк с трудом выбрался на карниз и лег ничком. Он подумал, что ослеп или огни погасли, но тьма была только у него в голове.

Но вот она медленно расступилась, и он поднял голову. Грохот течения заглушал все прочие звуки, и он не слышал скрипа камней и шороха ног, когда Дирк Кортни почти отвесной тропой спускался с утеса. Марк не удивился, увидев его: ему казалось естественным, что здесь, на месте катастрофы, должен быть и Дирк Кортни. Дирк был в охотничьих брюках и в сапогах по колено, в толстом бушлате и шерстяной шапке, натянутой на глаза.

Последние десять футов по утесу он проехал, сохраняя равновесие, легкий на ногах, как танцовщик, и остановился на карнизе рядом с разбитым «роллсом». Старательно осмотрелся, освещая фонарем все трещины и углубления.

Марк прижался к камню, и свет фонаря до него не доставал.

Дирк направил луч на «роллс», и Марк застонал.

Генерала Шона Кортни наполовину выбросило через ветровое стекло, и машина придавила верхнюю часть его тела. Ему почти отрезало голову, густая белая борода промокла от яркой крови, которая в свете фонаря сверкала, как рубин.

Дирк Кортни наклонился к нему и проверил пульс на горле. Несмотря на страшные ранения, он, должно быть, нащупал признаки жизни. Он повернул голову генерала. Глаза Шона Кортни были открыты. Дирк поднял короткую толстую дубинку, которую держал в правой руке. Она была обернута грубой мешковиной, но он ее держал так, что было понятно — она очень тяжелая.

Марк хотел закричать, но его крик затерялся в реве волн. Дирк ударил отца по виску, над правым ухом, где к черепу прилипли седые кудри, и Марка словно ударили по душе.

Дирк снова прижал палец к виску и почувствовал, что нанес отцу смертельный удар: под пальцем хрустнули разбитые кости черепа.

Лицо Дирка было лишено выражения, холодное и отчужденное, но потом он сделал нечто такое, что показалось Марку еще ужаснее смертельного удара. Нежным касанием пальцев Дирк закрыл невидящие мертвые глаза Шона. Потом опустился на колени и легко поцеловал отца в окровавленные губы, ничуть не изменившись в лице. Это был поступок больной души. И только в этот миг Марк понял, что Дирк Кортни безумен.

Почти сразу манеры Дирка изменились, руки потеряли мягкость прикосновений, снова стали деловитыми и точными. Он перевернул тело, расстегнул пальто из верблюжьей шерсти и быстро обыскал одежду Шона.

Потом достал золотую цепочку с прикрепленной связкой ключей и часами.

Быстро осмотрел ключи и сунул в карман. Потом встал, подошел к задней двери и взялся за ручку. Дверь наконец раскрылась, и к его ногам выпало тело Руфи Кортни. Он взял прядь густых черных волос и запрокинул голову назад. Потом ударил по виску толстой дубинкой и снова, как хирург, проверяющий диагноз, пощупал, хрустит ли разбитая кость.

Удовлетворенный, он поднял хрупкое детское тело Руфи Кортни на руки и поднес к краю воды. Бросил в реку, и тело мгновенно исчезло, унесенное темным потоком вниз по течению туда, где водопад сбросит его в Ледибургскую долину, а жестокие скалы не оставят у коронера никаких сомнений в причине смерти.

Беспомощный из-за ран и истощения, напрягая тело сверх человеческих способностей, Марк не мог двигаться, он едва дышал, глядя, как Дирк наклоняется и берет отца за ноги. Дирк с трудом подтащил тяжелое тело генерала к кромке воды.

Марк закрыл лицо руками и понял, что плачет; его тело содрогалось от рыданий, вызывавших жестокую боль в груди.

Когда он снова посмотрел, тело Шона Кортни исчезло, а Дирк осторожно шел в его сторону по узкому карнизу, он светил в темные места фонарем, обшаривал лучом основание карниза — искал его, Марка, зная, что он был в машине.

В последний миг перед столкновением фары грузовика осветили лицо Марка, и Дирк знал, что он где-то здесь.

Марк повернулся на бок и попытался расстегнуть пальто, но в спешке сделал это правой рукой и застонал от боли. Потом левой рукой все-таки расстегнул пуговицы и выбрался из пальто, хотя намокшие полы одежды сковывали движения. Дирк Кортни был всего в пятидесяти футах, он осторожно приближался по карнизу, держа в одной руке фонарь, а в другой короткую дубинку.

Лежа на краю карниза, Марк столкнул пальто вниз, стараясь попасть в воду, но у него не было времени проверять, удалось ли ему это. Дирк Кортни был слишком близко.

Марк перекатился к стене утеса, сдержав крик от вспыхнувшей в поврежденных ребрах и запястье боли, когда он наткнулся на камень.

Здесь в стене утеса была узкая трещина, заслоненная от света фар и фонаря. Марк встал. Дирк Кортни не был виден за углом утеса, но луч его фонаря прыгал и поворачивался, освещая места, мимо которых он проходил.

Марк повернулся лицом к утесу, собрался и обнаружил, что силы частично возвращаются к нему, а гнев все еще горит в груди, как маленький теплый костер. Он не знал, хватит ли ему сил и гнева, чтобы подняться, но пополз, медленно, неловко; как раненое насекомое, прижимался он к холодному влажному камню и подтягивался вверх.

Он уже поднялся на двадцать футов, когда Дирк остановился прямо под ним. Марк застыл, прибегнув к последнему средству защиты беспомощного животного, зная, что стоит Дирку поднять фонарь, как он будет обнаружен. Он ждал с немой покорностью быка в проходе скотобойни.

Дирк тщательно осмотрел это место, поворачивая фонарь в разные стороны, и уже собирался направить луч вверх, туда, где висел Марк, как вдруг что-то привлекло его внимание.

Он сделал два быстрых шага к краю карниза и посветил фонарем вниз.

На камне висело пальто Марка, Дирк встал на колени и вытянул руку, пытаясь дотянуться до него.

Это дало Марку необходимое время. Все внимание Дирка было приковано к застрявшему пальто, а рев течения покрывал шум, поднятый Марком, пока он карабкался вверх.

Он не смотрел вниз, пока не поднялся на пятьдесят футов, а когда посмотрел, увидел, что пальто сыграло отвлекающую роль. Дирк спустился по течению на сто футов и стоял у первого водопада, на самом краю откоса. Он держал в руках мокрое пальто и смотрел вниз, в пропасть. В свете фонаря вода была черной и гладкой, как масло, она падала в бездну, медленно поворачиваясь и поднимая фонтаны белой пены.

Дирк Кортни бросил пальто в черную пустоту и отошел от края. Он удобно присел на корточки, защищенный утесом от дождя и ветра, и спокойно выбрал сигару, как рабочий после успешно выполненного задания.

Этот небрежный поступок, вспышка серной спички и смачная затяжка табачного дыма, вероятно, спасли Марку жизнь. Они довели его гнев до такого градуса, что он смог преодолеть боль и усталость. К нему вернулась воля, и он снова начал подъем.

В какой-то миг Марк перестал воспринимать реальность. Его тело пронизало ощущение тепла и здоровья — удивительное ощущение, которое возникает на самом пороге сна, но он спохватился раньше, чем упал, нарочно ударил правой рукой о камень и закричал от боли. Но боль придала ему новую решимость.

Впрочем, эта решимость медленно растаяла в холоде и дожде, и фантазия снова взяла верх. Ему почудилось, что он один из избранных воинов Чаки и поднимается за королем по страшному утесу к вершине Ворот Чаки. Он заговорил на ломаном зулусском и услышал глубокий бас: это старый король звал его, подбадривал, и Марк знал, что если будет подниматься быстрее, увидит лицо короля. В своем нетерпении он потерял равновесие и заскользил вниз, все быстрее, пока не ударился о ствол кривого дерева, росшего на стене утеса. Ствол прервал падение, но Марк снова вскрикнул от боли в сломанных ребрах.

Он опять начал подниматься и вдруг услышал голос Бури. Голос звучал так отчетливо и близко, что Марк остановился и всмотрелся вверх, в темноту и дождь.

— Иди сюда, — сказала Буря, и ее голос серебряным колокольчиком прозвенел в голове Марка. — Иди ко мне, милый.

Он понял, что она жива, что она не умирает в холодной больничной постели, что она здесь, пришла к нему, облегчить боль и усталость.

— Буря! — крикнул он, бросился вперед и упал лицом вниз на короткую влажную траву на вершине утеса.

Ему хотелось вечно лежать здесь. Он даже не был уверен, действительно ли добрался до вершины или это новая греза. Может быть, он уже лежит внизу мертвый.

Потом он постепенно почувствовал капли на лице, услышал крики маленьких древесных лягушек, ощутил холодное дыхание дождя и с сожалением понял, что еще жив.

Стала возвращаться боль. Начала с запястья и растеклась по всему телу, и ему казалось, что у него не хватит сил ее выдержать.

Неожиданно перед его глазами явственно встала следующая картина: Дирк Кортни, стоящий над телом отца с поднятой дубинкой. И гнев снова спас Марка.

Он заставил себя встать на колени и огляделся. В ста ярдах от него у въезда на стальной мост стоял грузовик, и в свете его фар Марк видел очертания человека.

Одним огромным, изнуряющим усилием Марк поднялся на ноги и, покачиваясь, собрался с силами для первого шага.

Питер Боутс стоял под дождем, держа в правой руке тяжелый пистолет. Дождь вымочил его тонкие рыжеватые волосы, тек по щекам и по лбу, и он левой рукой все время вытирал его.

Дождь сквозь пальто промочил и его пиджак. Питер дрожал — не только от холода, но и от страха.

Он попал в водоворот событий, над которыми был не властен, в паутину, из которой не мог спастись, хотя его мозг стряпчего непрерывно пытался найти выход. Обвинение в убийстве — до и после самого факта. Он не хотел знать, что происходит у подножия утеса, и одновременно испытывал ужас и болезненное любопытство.

Не так он все себе представлял, когда решился отправиться к Дирку Кортни. Он полагал, что все расскажет и спокойно уйдет, делая вид, что ничего не случилось, снова заползет в теплую постель к жене и натянет на голову одеяло.

Он не был готов к ужасу насилия, к пистолету в руке и к страшному кровавому убийству в ущелье.

Карается смертью, подумал он и снова задрожал.

Ему хотелось убежать, но бежать было некуда.

— Боже, зачем я это сделал? — вслух прошептал он. — Как я хотел бы… — вечный стон слабых, но Питер так и не договорил. За ним послышался шум, и он начал оборачиваться, поднимая пистолет в вытянутых руках.

Из темноты кто-то показался. Питер открыл рот, чтобы закричать.

Призрак в грязи и крови, с перекошенным бледным лицом приближался так быстро, что Питер не успел крикнуть.

Питер Боутс был человеком слов и мысли, чернильной душой, любителем сытно поесть, а тот, кто появился перед ним из темноты, был солдатом.

Марк наклонился над лежащим в грязи Питером, тяжело дыша и зажимая ребра, ожидая, пока стихнет боль и перед глазами прояснится.

Он посмотрел на лежащего у его ног человека. Лицо его было вдавлено в грязь, и Марк взял его за волосы и повернул к себе. И неожиданно узнал. Ему не пришлось догадываться постепенно, мало-помалу. Он сразу понял, откуда Дирк Кортни узнал, где устроить западню. Он понял, что Питер — предатель, что Буря и ребенок стали приманкой и что это была ложь. Он понял, что Буря и ребенок в безопасности, спят в маленькой спальне в доме на берегу, и это знание придало ему сил.

Левой рукой он поднял из грязи револьвер «смит и вессон» и тщательно вытер с него грязь о рубашку.

* * *

Дирк Кортни остановился на верху крутой тропы. Он только чуть запыхался от подъема, но его ботинки скользили по грязи, а пальто отяжелело от дождя и блестело в свете фар.

Фары ослепили его, и перед ним образовалась область непроницаемой тьмы.

— Питер? — окликнул он и поднял руку, заслоняя глаза от света.

Он увидел фигуру, прислонившуюся к корпусу грузовика, и пошел к ней.

— Дело сделано, — сказал он. — Вам больше не о чем беспокоиться. У меня ключи от сейфа, остается только подчистить все хвосты.

Он вдруг остановился и всмотрелся в ждущую фигуру. Человек не двинулся.

— Питер, — хрипло сказал Дирк. — Идите сюда. Соберитесь. У нас еще есть работа.

И он пошел вперед, из луча света.

— Который час? — спросил он. — Должно быть, уже поздно.

— Да, — сдавленно ответил Марк. — Для вас поздно.

Дирк снова остановился и посмотрел на него. Молчание как будто длилось вечно, но на самом деле Дирку понадобилось всего мгновение, чтобы разглядеть бледное, вымазанное грязью лицо Марка и пистолет в его руке. Он понял, что сейчас грянет выстрел, и попытался отдалить его.

— Послушайте, — настойчиво сказал он. — Всего одну секунду. — Он перехватил фонарь правой рукой и говорил быстро, убедительно, так чтобы удержать палец Марка на спусковом крючке. — Есть кое-что, что вы должны знать.

Дирк сделал обезоруживающий жест, отведя фонарь назад, а потом сильной рукой по широкой дуге бросил его вперед и в то же мгновение прыгнул сам.

Фонарь ударил Марка по плечу, удар был скользящий, но достаточно сильный, чтобы рука в момент выстрела дрогнула. Однако он услышал, что пуля нашла цель, услышал приглушенный мягкий звук, с каким пуля пробивает живую плоть, услышал, как воздух вырвался из легких Дирка Кортни.

И Дирк налетел тут на него — сильное жесткое тело отбросило Марка к раме грузовика, и он упал; одна рука Дирка ухватила его за грудь, вторая стальной хваткой держала руку с пистолетом.

В первое же мгновение непосредственного контакта Марк понял, что Дирк Кортни гораздо сильнее и тяжелее его. Даже не будь он ранен, он не мог бы сопротивляться. Дирк был настолько сильнее, что Марк почувствовал, что зажат захватами мощной машины. Тело Дирка Кортни казалось сделанным не из плоти и костей, а из безжалостного железа.

Ребра Марка были стиснуты могучей хваткой, и он закричал, когда острые концы сломанных костей вспороли его плоть. Его руку, держащую пистолет, с силой заламывали назад; ствол пистолета постепенно нацеливался ему в лицо; Дирк Кортни сбил Марка с ног, оба завертелись, как в вальсе, и только величайшее напряжение сил и необыкновенная удача позволили Марку устоять на ногах. Но теперь его не поддерживала рама грузовика, и следующий толчок швырнет его в грязь.

Дирк собрался для этого усилия, жесткие мышцы атлета позволяли ему сохранять равновесие. Марк отчаянно пытался встретить его натиск достойно, но этот натиск оказался мощным и неудержимым, как большая приливная волна на берегу океана. И вдруг, в то самое мгновение, когда Марк уже думал, что все кончено, могучее тело его врага сильно вздрогнуло; Марк услышал дрожащий выдох Дирка, и почти сразу весь живот Марка залила кровь его противника.

Силы оставили Дирка Кортни; Марк почувствовал, как Дирк теряет равновесие, его рука разжалась. Марк понял, что пуля все-таки причинила большой ущерб и в груди Дирка что-то лопнуло. Кровь мощной струей забила из раны, и Марку ценой огромных усилий удалось изменить направление ствола пистолета и медленно повернуть его по дуге, пока оружие не нацелилось в лицо Дирку Кортни.

Марк не предполагал, что у него найдутся силы нажать на спусковой крючок. Пистолет выстрелил словно сам по себе, и вспышка ослепила Марка.

Голова Дирка запрокинулась, как будто его с силой ударили бейсбольной битой по губам.

Он отлетел за пределы освещенного места, в темноту, и Марк услышал, как его тело скользит и падает в ущелье.

Выронив пистолет, Марк осел — вначале на колени, потом повалился лицом в грязь.

Это последняя воля и завещание ШОНА КОРТНИ, женатого на РУФИ КОРТНИ (ранее ФРИДМАН, в девичестве КОЭН) и в настоящее время проживающего на ранчо Лайон-Коп в Ледибургском округе.

…………………….. Завещаю все свое состояние и имущество, движимое и недвижимое, без всяких исключений, своей жене РУФИ КОРТНИ.

На следующее утро, едва рассвело, Марк повел поисковую группу по крутым берегам реки. Его правая рука висела на перевязи, ребра под рубашкой были плотно перебинтованы, и он шел с трудом, испытывая боль.

Шона Кортни они нашли в полумиле за последним водопадом, где Бабуинов ручей разливается по долине.

Шон лежал на спине. Крови на нем не осталось, вода смыла все до капли, даже раны были промыты до синевы. Если не считать углубления на виске, его черты оставались почти нетронутыми, густая белая борода высохла на утреннем солнце и курчавилась на груди. Он был похож на статую средневекового короля в доспехах и с мечом, лежащего в гробнице в тусклой глубине собора.

В случае если моя жена умрет раньше меня, или одновременно со мной, или наши смерти будет разделять менее шести месяцев…

Река была к ней добра и вынесла на тот же песчаный берег. Она лежала лицом вниз, полузасыпанная белым песком. Одна тонкая обнаженная рука высовывалась из песка, на среднем пальце блестело золотое кольцо.

Пальцами она почти касалась руки мужа.

Их похоронили в одной глубокой могиле на самом откосе, за большим домом Лайон-Копа, неподалеку.

…я следующим образом распоряжаюсь всем остальным своим имуществом и состоянием.

Далее следовали почти пятьсот отдельных завещательных распоряжений, занявшие пятьдесят страниц, на общую сумму свыше пяти миллионов фунтов стерлингов. Шон Кортни никого не забыл. Все, начиная с конюхов и младших слуг, получили участки земли, небольшие стада и пожизненные пенсии.

Тем, кто долго и верно служил генералу лично, награда за верную службу.

Тем, кто трудился, создавая различные процветающие компании и предприятия, — доля в этих компаниях, большая доля.

Он не забыл ни одного друга или родственника, ни единого.

Я признаю, что у меня есть единственный законный наследник мужского пола, хотя мне не хочется называть его сыном, а именно ДИРК КОРТНИ, проживающий в Грейт-Лонгвуде в округе Ледибург. Впрочем, Бог или дьявол визобилии снабдили его средствами, и все, что я добавил бы, было бы излишним. Поэтому я не оставляю ему ничего — даже своего благословения.

Дирка Кортни похоронили в сосновом лесу, ниже арены для собачьих боев. Не нашлось ни одного священника, который прочел бы над ним отходную, и могильщик закопал гроб под любопытными взглядами нескольких журналистов и толпы зевак. И хотя смотрели многие, никто не плакал.

Мою дочь БУРЮ ХАНТ (урожденную КОРТНИ) я освобождаю от дочерних обязанностей и завещаю ей одну гинею.

— Он не хотел этого, — прошептал ей Марк. — Он говорил о тебе в ту ночь, он помнил о тебе.

— У меня есть его любовь, — тихо ответила она. — Даже если в конце он попытался отказаться от нее. Это достаточное богатство. Мне не нужны его деньги.

МАРКУ АНДЕРСУ, к которому я испытываю те чувства, какие мужчина обычно испытывает к родному сыну, я не оставляю денег, поскольку хорошо знаю, что он их презирает. Вместо денег я завещаю ему все свои книги, картины, ружья, пистолеты, личные драгоценности и всех своих домашних животных, включая собак, лошадей и скот.

Одни картины составляли целое состояние, а большинство книг были очень редкие и в отличном состоянии.

Марк продал только скот и лошадей, потому что их было много и у него, в отравленной мухами цеце долине Бубези, для них не нашлось места.

Все прочее состояние я завещаю вышеназванному МАРКУ АНДЕРСУ как попечителю Общества защиты дикой природы. Завещанное должно использоваться в целях Общества, в особенности для сохранения и развития закрытой территории, в настоящее время известной как Ворота Чаки, и для превращения ее в заповедник диких животных.

— Ни один член правительства не захотел поддержать законопроект, который разрабатывал и продвигал бывший заместитель министра земледелия, — негромко сказал генерал Янни Сматс Марку на похоронах. — Все, чего касался этот человек, приобрело душок. Политическая репутация — слишком хрупкая вещь, и я предвижу, что новое правительство постарается избежать ассоциаций с его памятью. Мы можем с уверенностью ожидать, что по новому законопроекту статус запретных земель «Ворота Чаки» будет подтвержден и подкреплен, и заверяю вас, мой мальчик, что законопроект получит полную поддержку моей партии.

Как и предсказывал генерал Сматс, законопроект был поддержан парламентом на следующей сессии и стал законом от 31 мая 1926 года, или Парламентским актом № 56 от 1926 года Южно-Африканского Союза. Пять дней спустя в Ледибург пришла телеграмма от министра земледелия, утверждающая назначение Марка первым хранителем национального парка «Ворота Чаки».

* * *

Хобди не смог опровергнуть показания свидетелей и заявить о своей непричастности к убийству; поэтому на суде над ним обвинитель потребовал для него смертной казни. В своей заключительной речи судья упомянул показания, данные Ситоле Зама, он же Пунгуше. Пунгуше произвел на суд чрезвычайно благоприятное впечатление.

Ответы его были четкими и ясными. Защите ни разу не удалось заставить суд усомниться в его честности и способности все помнить.

Накануне Рождества в выбеленной комнате центральной тюрьмы Претории, связанный по рукам и ногам кожаными ремнями, с черным капюшоном на голове, Хобди через деревянный люк в полу канул в вечность.

Питера Боутса, освобожденного благодаря показаниям Марка Андерса от обвинений в убийстве и попытке убийства, не судили.

— Его преступление — слабость и жадность, — сказал Марк Буре. — Если бы за них полагалось наказание, вся земля была бы уставлена виселицами. К тому же мести и смертей и так было достаточно.

Сразу после суда Питер Боутс уехал из Ледибурга. Марк никогда не узнал, куда и что с ним стало.

* * *

Сегодня, пересекая реку Бубези по низкому бетонному мосту в том месте, где должны были стоять плотина и гидроэлектростанция Дирка Кортни, вы наткнетесь на противоположном берегу на шлагбаум.

С вами поздоровается егерь-зулус в красивых темных очках и широкополой шляпе; сверкнет его улыбка, сверкнет значок Управления национальных парков на его шляпе.

Когда выйдете из машины и войдете в офисное здание из тесаного камня, с аккуратной тростниковой крышей, чтобы расписаться и получить пропуск, посмотрите на стену слева от стола регистратора. Здесь под стеклом размещается постоянная выставка фотографий и памятных вещей времен первых дней парка. В центре — большая фотография энергичного пожилого джентльмена, стройного, загорелого и крепкого, как сыромятный ремень, с копной чистых седых волос и великолепными усами с острыми кончиками.

Его пиджак чуть измят и словно сшит для его старшего брата, узел галстука на дюйм отходит от вертикали, воротник рубашки чуть кривой. Однако улыбка у джентльмена озорная, а подбородок твердый и решительный. Но внимание привлекают его глаза. Строгие и откровенные, это глаза мечтателя или пророка.

Под фотографией подпись: полковник Марк Андерс, первый хранитель Национального парка «Ворота Чаки». Ниже более мелкими буквами: «Благодаря энергии и проницательности этого человека мы получили в наследство Национальный парк „Ворота Чаки“. Полковник Андерс работал в Управлении национальными парками со времени его создания в 1926 году. В 1935 году он был назначен председателем Управления. Он отличился в двух мировых войнах, в первой был серьезно ранен, во второй командовал батальоном в Северной Африке и в Италии. Он автор множества книг о диких животных, в том числе таких известных, как „Сокровищница“ и „Исчезающая Африка“. Он ездил по всему миру, читал лекции и добивался поддержки своей природоохранной деятельности. Полковник Андерс был награжден многими монархами, правительствами и университетами».

На фотографии рядом с полковником стоит высокая стройная женщина. Ее волосы с проседью убраны с лица. И хотя вокруг глаз и в углах рта видны мелкие морщины, это морщины смеха; ее лицо свидетельствует о том, что в молодости она была красавицей. Она отчасти покровительственно, отчасти оберегая прислонилась к полковнику. Надпись под фотографией продолжает: «Его жена и соратница на протяжении многих лет — всемирно известная художница; свои знаменитые африканские пейзажи и сцены из жизни диких животных она подписывала девичьей фамилией — Буря Кортни. В 1973 году полковник Андерс ушел с поста председателя Управления парками и переехал с женой в небольшой дом у моря в Урмланга-Рокс на побережье Наталя».

Прочитав надпись, вернитесь в машину. Егерь-зулус снова улыбнется вам и поднимет шлагбаум. И вы сможете ненадолго оказаться в раю.

Примечания

1

Ты здесь? (нем.) — Здесь и далее прим. перев.

2

Поворачивай, мы идем обратно (нем.).

3

Черт побери! — Заткнись! (нем.)

4

Ах, Боже мой… Господи… Кровь… о Господи… кровь (нем).

5

Господи, помоги мне… кровь! (нем.)

6

Ах, Господи, ах, мамочка… (нем.)

7

Уважаемый, знатный индиец.

8

Южно-африканские железные дороги.

9

Министерство обороны Великобритании.

10

Организация, контролирующая ставки на скачках.

11

Папочка, дорогой, посмотри! Такой шик!

12

Парафиновые лампы, получившие распространение в начале ХХ века.

13

Бедные малютки (фр.).

14

Книга Перси Фитцпатрика (1907 г.), рассказывающая о путешествиях по Трансваалю с собакой по кличке Джок.

15

Безводное суглинистое плато Южной Африки.

16

Торговое название соленой консервированной говядины.

17

Чай в пакетах южноафриканского производства.

18

Английский бомбардировщик, использовавшийся в Первой мировой войне.

19

Ежегодный кросс мотоциклистов, который проводится во Франции.

20

Разновидность пивного коктейля.

21

Шовинист, ура-патриот.

22

Английский флаг.

23

Отряд воинов (зулус.).

Content

Уилбур Смит
Птица не упадет

Примечания