Фениморъ Куперъ

Ліонель Линкольнъ

или

Осада Бостона

Переводъ E. H. Киселева.

Предисловіе къ новому изданію

Быть можетъ не найдется другой страны, исторія которой давала бы такъ мало для поэзіи, какъ исторія Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ. Книгопечатаніе появилось еще задолго до поселенія первыхъ колонистовъ, и политика провинцій и штатовъ всегда была направлена къ поощренію просвѣщенія. Во всей исторіи Америки нѣтъ не только ни одного темнаго факта, нѣтъ даже сомнительнаго. Все не только выяснено и извѣстно, но даже общеизвѣстно, такъ что воображенію автора нечего и пріукрасить. Конечно, люди впали въ обычные кривотолки насчетъ репутаціи отдѣльныхъ личностей, основываясь на самыхъ ихъ выдающихся и легко истолковываемыхъ дѣяніяхъ, и вывели изъ нихъ заключенія, на которыя и опирались въ своихъ сужденіяхъ. Но, кто глубоко изучилъ человѣческую природу, тотъ знаетъ, что самыя противорѣчивыя достоянства и недостатки часто борятся въ одномъ и томъ же сердцѣ. Дѣло поэта не въ томъ чтобъ одолѣть эти заблужденія; ни одна неловкость не влечетъ за собою столь быстраго возмездія, какъ попытка поучать читателя, ищущаго вовсе не поученія, а только развлеченія. Авторъ знаетъ эту истину по опыту, а также и по затрудненіямъ, которыя онъ встрѣтилъ создавая эту книгу, единственный историческій трудъ, который онъ дозволилъ себѣ, и, наконецъ, по пріему оказанному ему публикою. Онъ и доказалъ, что онъ не пренебрегаетъ мнѣніемъ публики, оставивъ попытки, безполезность которыхъ была ему такъ ясно доказана.

Когда романистъ рѣшается нарушить порядокъ времени, сочетая обычаи и событія разныхъ вѣковъ, то онъ можетъ винить въ своемъ неуспѣхѣ только собственное недомысліе и безталанность. Но, когда его успѣху противятся обстоятельства, ему въ оправданіе позволительно сказать, особенно если онъ созналъ свои заблужденія и отрекся отъ нихъ, что главная его ошибка состояла въ попыткѣ сдѣлать невозможное.

Авторъ этого романа, открыто признавая, что его «Ліонель Линкольнъ» вышелъ не таковъ, какимъ онъ хотѣлъ, чтобъ онъ былъ, когда принимался за него, все же полагаетъ, что онъ имѣетъ нѣкоторыя права на вниманіе читателя. Битвы при Лексингтонѣ и Бонкеръ-Хиллѣ, движеніе на Проспектъ-Хилль описаны со всею точностью, на какую былъ способенъ человѣкъ, не бывшій очевидцемъ этихъ важныхъ событій. Авторъ не щадилъ труда, изучая англійскіе и американскіе документы, и черпалъ свѣдѣнія изъ частныхъ источниковъ съ твердымъ намѣреніемъ добиться истины. Самая мѣстность была имъ лично посѣщена и осмотрѣна, и всѣ описанія и разсказы строго взвѣшены и сопоставлены съ мѣстными условіями. Авторъ этимъ не ограничился; ему удалось добыть журналы того времени и возстановить даже перемѣны погоды въ тѣ дни. Тотъ, кому будутъ интересны всѣ эти подробности, можетъ быть увѣренъ, что въ «Ліонелѣ Линкольнѣ» онъ прочтетъ обо всемъ этомъ самыя точныя сообщенія. Журнальные обозрѣватели, которые при выходѣ въ свѣтъ этой книги упрекали автора въ томъ, что онъ не церемонится съ природою, то и дѣло освѣщая сцену событій луннымъ свѣтомъ, были неправы. Пусть они знаютъ, что метеорологическія перемѣны въ тѣ дни были передъ глазами автора все время, пока онъ писалъ свой романъ.

Поэтическія произведенія, плоды фантазіи, рѣдко бываютъ поняты даже тѣми, кто обладаетъ всѣмъ необходимымъ умѣньемъ, чтобы судить о нихъ. Такъ, въ одной статьѣ, въ общемъ благопріятной для книги, если принять въ разсчетъ ея заслуги, содержалось замѣчаніе о томъ, что созданіе и картина характеровъ идіота и глулпа должны были причинить не малыя затрудненія автору. Поэтому будетъ не излишне заявить, что Джобъ Прэй и Ральфъ были люди лично извѣстные автору, и что имъ соблюденъ даже ихъ языкъ, насколько это допускалъ ходъ повѣствованія.

«Ліонель Линкольнъ», какъ большинство произведеній того же автора, первоначально печатался съ непереписанной рукописи и несъ на себѣ всѣ недочеты и пера и печати pari passu. Въ этомъ изданіи большая часть ошибокъ такого происхожденія была исправлена, и авторъ надѣется, что книга черезъ это нѣсколько выигрываетъ со стороны внѣшней добропорядочности.

Парижъ. Сентябрь, 1832 г.

ПОСВЯЩЕНІЕ

Уильяму Джею, эсквайру изъ Бедфорда, въ Уэстъ-Честерѣ

Дорогой Джей!

Наша непрерывная двадцатичетырехлѣтняя тѣсная дружба объяснитъ появленіе въ этой книгѣ вашего имени. Человѣкъ съ боіѣе живымъ умомъ, чѣмъ мой, могъ бы, пользуясь случаемъ, сказать нѣсколько словъ о блестящихъ заслугахъ вашего отца; но мое слабое свидѣтельство ничего не въ силахъ прибавить къ славѣ, которая уже стала достояніемъ потомства; а между тѣмъ, зная такъ близко заслуги сына и испытывая такъ долго его дружбу, я еще могу отыскать наилучшіе поводы, чтобы посвятить вамъ эти легенды,

Вашъ истинный и вѣрный другъ Д. Фениморъ Куперъ.

Предисловіе къ легендамъ тринадцати республикъ[1]

Способы и пути, какими частныя событія, характеры и описанія, которыя найдутъ въ этихъ легендахъ, дошли до свѣдѣнія автора, вѣроятно, навсегда останутся тайною между имъ и его издателемъ. Онъ считаетъ лишнимъ ручаться за то, что главные факты, которые сюда входятъ, вѣрны, потому что еслибъ они сами по себѣ не давали доказательства своей вѣрности, никакія увѣренія автора, по его глубокому убѣжденію, не заставили бы повѣрить имъ.

Но хотя онъ не намѣренъ представить положительныхъ доводовъ въ опору своего произведенія, онъ не поколеблется представить всѣ отрицательные доводы, какіе у него имѣются.

Итакъ, онъ торжественно заявляетъ прежде всего, что никакой невѣдомый человѣкъ того или другого пола не помиралъ по сосѣдству съ нимъ и не оставлялъ бумагъ, которыми авторъ законно или незаконно воспользовался. Никакой инозомецъ съ мрачною физіономіею и молчаливымъ нравомъ, вмѣнившій себѣ молчаніе въ добродѣтель, никогда не вручалъ ему ни единой исписанной страницы. Никакой хозяинъ не давалъ ему матеріаловъ для этой исторіи съ тою цѣлью, чтобы выручкою за пользованіе этими матеріалами покрыть долгъ, оставшійся за его жильцомъ, умершимъ отъ чахотки и покинувшимъ сей бренный міръ съ безцеремоннымъ забвеніемъ итога послѣдняго счета своего хозяина, т. е. издержекъ на его похороны.

Авторъ ничѣмъ не обязанъ никакому краснобаю, мастеру разсѣивать своими розсказнями скуку долгихъ зимнихъ вечеровъ. Онъ не вѣритъ въ привидѣнія. За всю свою жизнь онъ не имѣлъ никакихъ видѣній, и спитъ онъ всегда такъ крѣпко, что не видитъ никакихъ сновъ.

Онъ вынужденъ признаться, что ни въ одномъ изъ журналовъ, выходящихъ каждый день, каждую недѣдю, каждый мѣсяцъ, или каждые три мѣеяца, онъ не нашелъ ни одной, ни хвалебной, ни критической статьи, содержащей мысдь, которою его слабыя средства могли бы воспользоваться. Никто, какъ онъ, не жалѣетъ объ этой фатальности, потому что редакторы всѣхъ этихъ журналовъ обычно влагаютъ въ свои статьи столько воображенія, что благоразумно пользуясь ими можно было бы обезпечить за книгою безсмертную славу, сдѣлавъ ее непостижимою.

Онъ твердо заявляетъ, что не получилъ свѣдѣній ни отъ какого ученаго общества, и не опасается опроверженій съ этой стороны, ибо чего ради существо столь темное и незначущее, удостоилось бы ихъ милости?

Хотя его и видятъ отъ времени до времени въ сытномъ ученомъ обществѣ, извѣстномъ подъ именемъ «Клуба хлѣба и сыра», гдѣ онъ сталкивается съ докторами правъ и медицины, поэтами, художниками, издателями, законодателями и всякаго рода писателями, начиная съ метафизиковъ и представителей высшихъ наукъ и кончая авторами фантастическихъ произведеній, но онъ увѣряетъ, что смотритъ на ученость, которую тамъ подбираютъ, какъ на вещь слишкомъ священную, чтобъ ею пользоваться въ какомъ-либо трудѣ, кромѣ проникнутаго высшимъ достоинствомъ серьезной исторіи.

Объ учебныхъ заведеніяхъ онъ долженъ говорить съ уваженіемъ, хотя права истины и выше правъ признательности. Онъ ограничится заявленіемъ, что эти заведенія вполнѣ неповинны въ его заблужденіяхъ, такъ какъ онъ давнымъ-давно позабылъ то немногое, чему въ нихъ обучался.

Онъ не похитилъ образовъ у глубокой и естественной поэзіи Брайанта, ни сарказма у ума Хадлека, ни счастливыхъ выраженій у богатаго воображенія Персиваля, ни сатиры у ѣдкаго пера Поольдинга[2], ни округленныхъ періодовъ у Ирвинга[3], ни соблазнительной лакировки у картинъ Верлланка[4].

На вечерахъ и собраніяхъ синихъ чулковъ онъ, какъ ему казалось, отыскалъ сокровище въ тѣхъ литературныхъ денди, которые ихъ посѣщали. Но опытъ и изученіе дали ему распознать, что они годны только на то, чтобъ слѣдовать инстинкту, который руководитъ ими.

Онъ не можетъ себя упрекнуть въ нечестивой попыткѣ присвоенія остротъ Джо Миллера[5], паѳоса сантиментальныхъ писателей и вдохновеній Гомеровъ, пишущихъ въ журналахъ.

Онъ не имѣетъ претензіи заимствовать живость восточныхъ штатовъ Америки; онъ не анализировалъ однообразнаго характера внутреннихъ штатовъ; южные же штаты онъ оставилъ въ покоѣ со всѣмъ ихъ угрюмымъ духомъ.

Наконецъ, ничего онъ не награбилъ изъ книгъ, напечатанныхъ готическимъ шрифтомъ, ни изъ шестипенсовыхъ брошюръ. Бабушка его была достаточно жестока, чтобы отказать ему въ сотрудничествѣ въ его работахъ. Словомъ, говоря самымъ положительнымъ языкомъ, онъ хочетъ жить въ мирѣ съ людьми и помереть въ страхѣ Божіемъ.

Предисловіе къ первому изданію «Ліонеля Лінкольна»

Въ этой исторіи найдется нѣсколько анахронизмовъ. Если-бъ авторъ самъ не заявилъ объ этомъ, читатели, склонные привязываться къ слову могли бы извлечь изъ этого нѣкоторыя заключенія въ ущербъ его правдивости. Эти анахронизмы относятся скорѣе къ личностямъ, нежели къ событіямъ. Ихъ пожалуй сочтутъ за погрѣшности. Но они согласуемы съ сущностью фактовъ, связаны съ обстоятельствами гораздо болѣе вѣроятными, нежели дѣйствительныя событія. Они обладаютъ всею гармоніею поэтическаго колорита, и авторъ никакъ не въ состояніи рѣшить, почему бы имъ не быть истинами.

Онъ предоставляетъ этотъ затруднительный пунктъ остротѣ инстинкта критиковъ.

Легенда эта можетъ быть раздѣлена на двѣ почги равныя части. Одна содержитъ общеизвѣстные факты, другая основана на частныхъ свѣдѣніяхъ, также вполнѣ вѣрныхъ. Что же касается до авторитетовъ этой второй части, авторъ насчетъ ихъ ссылается на свое предшествующее предисловіе. Но ему нѣтъ такихъ же причинъ церемониться съ источниками, изъ которыхъ почерпнута первая часть.

Добрые жители Бостона хорошо знаютъ, какую славную роль играли они въ первыхъ лѣтописяхъ нашего союза, и не пренебрегаютъ никакимъ достойнымъ хвалы средствомъ увѣковѣченія памяти своихъ предковъ. Отсюда всѣ эти изданія мѣстнаго интереса, которыя въ такомъ множествѣ публикуются въ Бостонѣ, какъ ни въ какомъ другомъ городѣ Соединенныхъ Штатовъ. Авторъ пытался извлечь пользу изъ этого матеріала, сопоставдяя факты, выбирая ихъ и, какъ онъ надѣется, выказывая до нѣкоторой степени то знаніе людей и событій, которое необходимо для полноты картины.

Если онъ потерпѣлъ неудачу, то по крайней мѣрѣ ничѣмъ не пренебрегъ, чтобы имѣть успѣхъ.

Онъ не разстанется съ колыбелью американской свободы, не выразивъ признательности за все, что было сдѣлано для облегченія его предпріятія. Если онъ не удостоился посѣщенія воздушныхъ существъ, если у него не было одного изъ тѣхъ видѣній, которыя такъ любятъ изобрѣтать поэты, онъ все же остается увѣреннымъ, что будетъ понятъ, когда скажетъ, что былъ почтенъ вниманіемъ нѣкоторыхъ существъ, похожихъ на тѣхъ, которые вдохновляли воображеніе поэтовъ.

Глава I

Они какъ будто оживляютъ мою усталую душу и радостно, и молодо вдыхаютъ въ себя вторую весну.

Грей.

Каждому американцу извѣстны главнѣйшія событія, побудившія въ 1774 г. англійскій парламентъ наложить на Бостонскій портъ тѣ политически безразсудныя ограниченія, которыя въ конецъ погубили торговлю главнаго города западныхъ британскихъ колоній. Извѣстно каждому американцу также и то, съ какимъ благородствомъ, съ какой непоколебимой вѣрностью великой идеѣ этой борьбы жители сосѣдняго съ Бостономъ города Салема отказались отъ возможности извлечь для себя выгоду изъ того положенія, въ которое попали ихъ соотечественники. Результатомъ дурной политики англійскаго правительства съ одной стороны и похвальнаго единодушія столичныхъ жителей съ другой явилось то, что въ забытой бухтѣ Массачусетса перестали появляться всякіе иные корабли кромѣ плававшихъ подъ королевскимъ флагомъ.

Однако, подъ вечеръ одного апрѣльскаго дня, въ 1775 г., глаза нѣсколькихъ сотъ бостонцевъ были устремлены на далекій парусъ, виднѣвшійся надъ лономъ водъ и приближавшійся по запретнымъ волнамъ къ опальному порту. Коническая вершина Биконъ-Гилля и его западный склонъ были покрыты публикой, смотрѣвшей на интересный предметъ съ тѣмъ вниманіемъ и съ той глубокой тревогой, которыя въ ту смутную эпоху вызывало почти каждое событіе. Впрочемъ, собравшаяся толпа состояла изъ людей не одинаковаго настроенія. Мысли и стремленія были у многихъ діаметрально противоположны. Граждане важные и солидные, но при этомъ осторожные, старались скрыть горечь своихъ чувствъ подъ равнодушной внѣшностью, тогда какъ молодежь въ военной формѣ шумно выражала свою радость во поводу того, что скоро получатся вѣсти съ далекой родины объ отсутствующихъ друзьяхъ. Но вотъ съ сосѣдней равнины послышалась протяжная барабанная дробь, съ моря потянулъ вечерній бризъ, и праздные зрители ушли съ горы, предоставивъ ее тѣмъ, кто имѣлъ на нее больше правъ. Не такое было время, чтобы свободно и откровенно обмѣниваться другъ съ другомъ своими мыслями.

Къ тому времени, какъ подняться вечернему туману, гора успѣла опустѣть совершенно. Зрители въ молчаливой задумчивости разошлись по своимъ домамъ, ряды которыхъ темнѣли на берету вдоль восточной стороны полуострова.

Не смотря на наружную апатію, общественное мнѣніе все же такъ или иначе выражалось, хотя не громко и не открыто. Уже передавался другъ другу непріятный слухъ, что этотъ корабль — первое судно изъ цѣлаго флота, везущаго подкрѣпленіе для арміи, и безъ того уже многочисленной и самонадѣянной, такъ что уваженія къ закону ожидать отъ нея было трудно. Извѣстіе было принято спокойно, безъ малѣйшаго шума, но всѣ двери и ставни въ домахъ ссйчасъ же закрылись наглухо, какъ будто обыватели хотѣли выразить этимъ путемъ свое неудовольствіе.

Между тѣмъ корабль приблизидся ко входу въ портъ, усѣянному утесами, и остановился, покинутый вѣтромъ и задержанный встрѣчнымъ отливомъ. Онъ какъ будто предчувствовалъ, что ему будетъ оказанъ дурной пріемъ въ городѣ. Бостонцы, однако, преувеличивали опасность. Судно не было транспортнымъ, на немъ не было распущенной, вольной солдатчины. Полнѣйшій порядокъ поддерживался на палубѣ, и находившіеся на суднѣ пассажиры не могли пожаловаться ни на что. Всѣ признаки указывали скорѣе на то, что на кораблѣ прибыли какія-нибудь важныя лица или люди съ очень хорошими средствами, щедро оплатившіе предоставленныя имъ удобства.

На палубѣ въ разныхъ мѣстахъ сидѣли или лежали немногочисленные матросы очередной вахты и безпечно смотрѣли то на полоскавшійся о мачту парусъ, повисшій, точно крыло усталой птицы, то на спокойную воду бухты, между тѣмъ-какъ нѣсколько ливрейныхъ лакеевъ окружали молодого человѣка, задававшаго вопросы лоцману, только что взошедшему на корабль близъ урочища, называемаго «Могилами» (The Graves). Moлодой человѣкъ былъ одѣтъ изысканно и, какъ это принято называть, по послѣдней модѣ. По крайней мѣрѣ онъ, повидимому, самъ такъ думалъ. Эта группа стояла возлѣ гротъ-мачты, и отъ этого мѣста до кормы палуба была совершенно пуста; но около матроса, небрежно державшаго руль, стоялъ человѣкъ совершенно другого облика.

Этого человѣка можно бы было принять за очень древняго старика, еслибъ общей его наружности не противорѣчила проворная, твердая поступь и быстрые взгляды блестящихъ глазъ, когда онъ прохаживался по палубѣ. Но станъ у него былъ сгорбленный; при томъ же самъ старикъ былъ чрезвычайно худъ. Остатки волосъ на лбу были сѣды совершенно старческой сѣдиной, которая говорила не меньше, какъ о восьмидесяти годахъ жизни. Впалыя щеки были изборождены глубокими морщинами, слѣдами не только лѣтъ, но и глубокаго горя. Эти морщины, впрочемъ, нисколько не портили его лица, черты котораго носили отпечатокъ блатородства и достоинства. На старикѣ былъ простой и скромный костюмъ изъ сѣраго сукна, служившій евіу, очевидно, уже долгое время. Вообще было замѣтно, что старикъ своимъ туалетомъ не занимается. Когда онъ переставалъ смотрѣть своими зоркими глазами на берегъ, то принимался ходить по палубѣ большими шагами и въ это время что-то обдумывалъ. Губы его при этомъ быстро двигались, хотя не издавали ни одного звука. Видно было, что эти губы привыкли молчать, и что ихъ обладатель — человѣкъ неразговорчивый. Въ это время на палубу взошелъ молодой человѣкъ лѣтъ двадцати пяти и всталъ рядомъ съ любопытными, глядѣвшими на берегъ. На немъ была военная шинель, небрежно накинутая на плечи; изъ-подъ нея виднѣлся военный мундиръ. Держалъ онъ себя прекрасно, какъ человѣкъ изъ лучшаго общества, но на его выразительномъ лицѣ лежалъ какой-то отпечатокъ не то грусти, не то даже просто скорби. Взойдя на палубу, онъ сейчасъ же встрѣтился съ неутомимымъ старикомъ, продолжавшимъ прогуляваться, и вѣжливо съ нимъ раскланялся, но сейчасъ же отвернулся и сталъ смотрѣть на красивые берега, уже окутывавшіеся темнотой.

Круглыя Дорчестерскія горы еще были освѣщены солнцемъ, которое за нихъ садилось. Надъ водой еще скользили блѣдныя свѣтовыя полосы и золотили зеленыя верхушки холмовъ на островахъ у входа въ бухту. Вдали виднѣлись бостонскія колокольни, выступавшія изъ тѣни, которая уже надвинулась на городъ. Флюгера на колокольняхъ еще блестѣли на солнцѣ, между тѣмъ какъ темный маякъ на конической вершинѣ Биконъ-Гилля уже начиналъ свѣтиться болѣе яркимъ свѣтомъ, хотя и съ неправильными промежутками. Между островами, напротивъ города, стояло на якорѣ нѣсколько большихъ кораблей, которые становились все меньше и меньше видны по мѣрѣ того, какъ сгущался вечерній туманъ, хотя ихъ мачты еще освѣщались солнцемъ. На всѣхъ корабляхъ, на укрѣпленіяхъ маленькаго острова въ глубинѣ бухты и на разныхъ военныхъ постахъ въ самой высокой части города — всюду развѣвался англійскій флагъ. Молодой человѣкъ стоялъ и любовался этой сценой. Въ это время грянула заревая пушка, флаги стали спускаться. Молодой человѣкъ вдрутъ почувствовалъ, что его стремительно хватаетъ за руку выше кисти старикъ-пассажиръ.

— Придетъ ли когда-нибудь день, что этотъ флагъ спустится въ нашемъ полушаріи, чтобы ужъ больше не подниматься? — проговорилъ старикъ тихимъ голосомъ.

Молодой человѣкъ быстро поднялъ глаза, чтобы взмянуть на говорящаго, но сейчасъ же опустилъ ихъ подъ его проницательнымъ взглядомъ. Послѣдовало молчаніе, видимо, очень тяжелое для молодого офицера. Наконецъ, онъ сказалъ, указывая на землю:

— Вы вѣдь бостонецъ и долины хорошо знать городъ. Скажите, пожалуйста, какъ называются эти красивыя мѣста?

— A вы развѣ сами не изъ Бостона?

— Родомъ да, но по привычкамъ, по воспитанію я англичанинъ.

— Будь онѣ прокляты, эти привычки! И что же это за воспитаніе, когда ребенокъ забываетъ свою родину!

Старикъ пробормоталъ эти слова вполголоса; повернулся и снова зашагалъ по палубѣ, направляясь къ баку.

Молодой офицеръ постоялъ нѣсколько минутъ въ раздумьи, потомъ какъ-будто припомнилъ, зачѣмъ собственно онъ сюда пришелъ, и громкимъ голосомъ позвадъ:

— Меритонъ!

Услыхавъ его голосъ, стоявшіе вокругъ лоцмана сейчасъ же разошлись, а съ претензіями одѣтый молодой человѣкъ подошелъ къ офицеру почтительно и въ то же время нѣсколько фамильярно. Молодой офицеръ на него почти даже и не взглянулъ, а только сказалъ:

— Я вамъ поручилъ задержать лоцманскую лодку, чтобы она свезла меня на берегъ. Узнайте, готова ли она.

Лакей сбѣгалъ узнать и почти сейчасъ же вернулся съ докдадомъ, что лодка готова.

— Только, сэръ, я увѣренъ, что вы въ эту лодку сами не пожелаете сѣсть.

— Эта увѣренность недурно васъ рекомендуетъ, мистеръ Меритонъ. Но почему же бы мнѣ въ додку не сѣсть?

— ІІотому что въ ней уже сидитъ этотъ непріятный старикъ-иностранецъ въ потасканномъ костіомѣ.

— Ну, этого мало, чтобы заставить меня отказаться отъ общества единственнаго порядочнаго человѣка изъ всего корабля.

— Боже мой! — изумился Меритонъ и даже вытаращилъ глаза. — Конечно, сэръ, относительно манеръ и воспитанія никто лучше васъ не можетъ разсудить, но его костюмъ…

— Довольно, довольно, — осгановилъ баринъ своего слугу не безъ нѣкоторой рѣзкости. — Мнѣ очень пріятно быть съ нимъ вмѣстѣ. Если же вы считаете, что это ниже вашего достоинства, то я вамъ разрѣшаю остаться на кораблѣ до завтра. Одную ночь я могу обойтись безъ такого фатишки, какъ вы.

Не обращая вниманія на убитый видъ смутившагося лакея, офицеръ подошелъ къ. борту, гдѣ его ждала лодка. По тому движенію, которое произошло среди команды, когда офицеръ проходилъ мимо, а также по тому, съ какимъ почтеніемъ его провожалъ самъ капитанъ, можно было догадаться, что онъ особа важная, не смотря на свою молодость, и что главнымъ образомъ изъ уваженія къ нему на кораблѣ все время поддерживался такой удивительный порядокъ. Всѣ спѣшили помочь ему какъ можно удобнѣе сойти въ лодку. Между тѣмъ старикъ-пассажиръ уже успѣлъ занять въ ней самое лучшее мѣсто и сидѣлъ съ разсѣяннымъ и небрежнымъ видомъ. На косвенное замѣчаніе Меритона, все-таки послѣдовавшаго за своимъ бариномъ, что не мѣшало бы старику уступить свое мѣсто господину офицеру, онъ не обратилъ ни малѣйшаго вниманія. Молодой человѣкъ сѣлъ рядомъ со старикомъ и при этомъ такъ просто держалъ себя съ нимъ, что лакей остался въ высшей степени недоволенъ. Какъ будто находя, что этого смиренія все еще не достаточно, молодой человѣкъ, когда замѣтилъ, что гребцы подняли весла и ждутъ, учтиво обратился къ старику съ вопросомъ, готовъ ли онъ и можно ли ѣхать. Старикъ отвѣтилъ утвердительнымъ кивкомъ, весла пришли въ движеніе и погнали лодку къ берегу, а корабль сталъ маневрировать, чтобы бросить якорь на высотѣ Нантаскета.

Весла въ тишинѣ мѣрно опускались и поднимались, а лодка, идя навстрѣчу отливу, лавировала среди многочисленныхъ протоковъ между разными островами. Когда она поравнялась съ «замкомъ» — такъ называлось укрѣпленіе на одномъ изъ острововъ — темнота разсѣялась подъ лучами молодого мѣсяца. Окружающіе предметы сдѣлались лучше видны, и старикъ разговорился, съ увлеченіемъ пустившись объяснять молодому человѣку названія мѣстностей и описывать ихъ красоты. Но когда лодка приблизилась къ пустыннымъ набережнымъ, онъ сразу умолкъ и мрачно откинулся на скамью, видимо не желая говорить о бѣдствіяхъ отечества.

Предоставленный собственнымъ мыслямъ молодой офицеръ сталъ съ интересамъ глядѣть на длинные ряды домовъ, освѣщенныхъ мягкимъ луннымъ свѣтомъ съ одной стороны, между тѣмъ какъ другая сторона казалась еще темнѣе вслѣдствіе контраста съ лучами мѣсяца. Въ порту стояло лишь очень немного кораблей со снятыми мачтами. Заполнявшій его прежде цѣлый лѣсъ мачтъ куда-то исчезъ. Не слышно было шума колесъ, характернаго для главнаго рынка всѣхъ колоній. Только издали доносилась военная музыка, безпорядочные крики солдатъ, пьянствовавшихъ по кабакамъ на берегу моря, да сердитые оклики вахтенныхъ на военныхъ корабляхъ, относившіеся къ немногимъ лодкамъ, которыя еще сохранились у жятелей для рыбной ловли и береговой торговли.

— Какая перемѣна! — воскликнулъ молодой человѣкъ, увидавъ эту сцену опустошенія.- A я, хотя и смутно, но помню здѣсь совершенно другую картину. Правда, это было давно…

Старикъ не отвѣтилъ ничего, только какъ-то странно улыбнулся, отчего черты его лица приняли вдвойнѣ замѣчательный характеръ. Молодой офицеръ тоже больше ничето не сказалъ, и оба молчали до тѣхъ самыхъ поръ, пока лодка не остановилась у набережной, гдѣ прежде такъ было людно и оживленно, а теперь только расхаживалъ мѣрными шагами одинъ часовой.

Каковы бы ни были чувства двухъ пассажировъ, окончившихъ долгій и трудный путь, они ихъ не выразили ничѣмъ — ни тотъ, ни другой. Старикъ снялъ шляпу со своей сѣдой головы и, держа ее передъ собой, какъ бы читалъ молитву, а его молодой спутникъ стоялъ съ видомъ человѣка, занятаго своими собственными ощущеніями, которому вовсе не до того, чтобы дѣлиться ими съ кѣмъ бы то ни было.

— Здѣсь, сэръ, мы должны съ вами разстаться, — сказалъ онъ, наковецъ, — но я надѣюсь, что наше знакомство на этомъ не кончится.

— Человѣкъ моихъ лѣтъ не имѣетъ права давать какія-либо обѣщанія, исполненіе которыхъ зависитъ отъ времени. Онъ не можетъ разсчитывать на то, что Господь еще долго позволитъ ему жить на землѣ. Вы видите во мнѣ человѣка, возвращающагося на родину изъ очень печальной поѣздки въ другое полушаріе, чтобы сложить въ родной землѣ свои смертные останки. Если же Богу будетъ угодно настолько продлить мою жизнь, — то вы еще обо мнѣ услышите, а я съ своей стороны не забуду ни васъ, ни вашей ко мнѣ доброты и любезности.

Офицеръ былъ очень тронутъ серьезнымъ и торжественнымъ тономъ старика и отвѣтилъ, крѣпче пожимая ему руку:

— Такъ пожалуйста! Я васъ объ этомъ особенно прошу. Не знаю почему, но вы произвели на меня очень сильное впечатлѣніе, такъ что я невольно поддался вашему вліянію. Это для меня самого какая-то тайна, какой-то непонятный сонъ, но только я чувствую къ вамъ не только уваженіе, но и дружбу.

Старикъ, не выпуская руки молодого человѣка, сдѣлалъ шагъ назадъ, нѣсколько секундъ поглядѣлъ на него пристально-пристально и сказалъ, медленно поднимая руку къ небу.

— Это чувство послано вамъ самимъ небомъ. Это Промыслъ Божій. Не пытайтесь его заглушить, молодой человѣкъ. Храните его въ своемъ сердцѣ.

Молодой человѣкѣ не успѣлъ отвѣтить: въ окружающей тишинѣ раздался вдругъ громкій, жалобный стонъ, отъ котораго у обоихъ кровь застыла въ жилахъ. Сквозь стонъ слышадись удары ремнемъ по чьему-то тѣлу, крики и брань. Все это происходило гдѣ-то недалеко. Оба, и старикъ, и молодой офицеръ, одновременно побѣжали въ ту сторону. Приблизжвшись къ мѣсту происшествія, они увидали окруженнаго солдатами молодого человѣка, стоны и крики котораго вызывали со стороны солдатъ одно издѣвательство.

— Сжальтесь! Пощадите! Ради Бога, пощадите! Не убивайте бѣднаго Джоба! — кричалъ несчастный. — Джобъ исполнитъ всѣ ваши порученія! Джобъ — юродивый, пожалѣйте его! За что вы его терзаете?

— Сердце ему стоитъ вырвать изъ груди, крамольнику! Смѣетъ не пить за здоровье его величества! — кричалъ чей-то хриплый голосъ въ припадкѣ ярости.

— Джобъ отъ всей души желаетъ ему здоровья. Джобъ короля любитъ, но Джобъ рому не любитъ.

Молодой офицеръ подошелъ настолько близко, что понялъ суть дѣла. Онъ понялъ, что передъ нимъ случай злоупотребленія и безпорядка, протѣснился сквозь толпу солдатъ и всталъ въ центрѣ кружка.

Глава II

Они меня высѣкутъ, если я скажу правду; ты меня высѣчешь, если я солгу, а иногда меня сѣкли за то, что я молчалъ. Лучше быть ужъ не знаю чѣмъ… хоть сумасшедшимъ что ли.

Шекспиръ. «Король Лиръ».

— Это что за крикъ? — спросилъ молодой человѣкъ удерживая руку солдата, собравшагося было нанести новый ударъ. — По какому праву вы истязаете этого человѣка?

— A вы по какому праву хватаете англійскаго гренадера? — вскричалъ разсерженный солдатъ, оборачиваясь къ нему и замахиваясь на него своимъ ремнемъ, такъ какъ принялъ его просто за какого-нибудь горожанина.

Офицеръ отодвинулся въ сторону, чтобы избѣжать удара, при чемъ его шинель распахнулась, и солдатъ при свѣтѣ луны увидадъ подъ ней военный мундиръ. Рука его, какъ замахнулась, такъ и осталась въ воздухѣ.

— Приказываю отвѣчать! — продолжалъ офицеръ, и голосъ его дрожалъ отъ гнѣва и возмущенія. — По какому случаю нстязается здѣсь этотъ человѣкъ? И какой вы части?

— 47-го гренадерскаго полка, ваше высокобдатородіе, — отвѣчалъ почтительно и покорно другой солдатъ.- A этого туземца мы хотѣли проучить, чтобы не смѣлъ отказываться пить на здоровье его величества.

— Ему грѣхъ, онъ Бога не боится! — воскликнула несчастная жертва солдатской злобы, поворачиваясь къ своему спасителю заплаканнымъ лицомъ. — Джобъ любитъ короля, Джобъ только рому не любитъ.

Офицеръ, стараясь не глядѣть на отвратительное зрѣлище, велѣлъ солдатамъ сейчасъ же развязать узника. Поспѣшно бросились исполнять солдаты приказаніе, дѣйствуя руками и ножами, и освобожденный страдалецъ принялся одѣваться, такъ какъ солдаты раздѣли его передъ тѣмъ донага. Безобразный шумъ, которымъ сопровождалась эта гадкая сцена, смѣнила такая глубокая тишина, что слышно было тяжелое дыханіе несчастнаго Джоба, неожиданно избавженнаго отъ мукъ.

— Ну-съ, герои 47 полка, — сказалъ офицеръ, когда жертва ихъ злобы одѣжась въ свое платье, — потрудитесь мнѣ сказать, извѣстна ли вамъ эта пуговица?

Офицеръ протянулъ впередъ руку, показывая обшлагъ рукава. Тотъ солдатъ, къ которому, повидимому, относился, главнымъ образомъ, этотъ вопросъ, взглянулъ на бѣлый обшлагъ краснаго мундира и увидалъ пуговицу съ номеромъ своего полка. Никто не рѣшился произнести ни одного слова. Немного помолчавъ, офицеръ продолжалъ:

— Нечего сказать, хорошо поддерживаете вы славу и честь своего полка, который подъ стѣнами Квебека такъ отличился подъ командой славнаго Вольфа! Ступайте. Завтра это дѣло будетъ разобрано.

— Ваше высокоблагородіе, извольте принять во вниманіе: вѣдь онъ отказывался пить за королевское здоровье, — сказалъ одинъ изъ солдатъ. — Будь здѣсь сейчасъ полковникъ Несбитъ, то я увѣренъ…

— Ты еще смѣешь разговаривать, негодяй? Маршъ отсюда! Маршъ всѣ! Налѣво, кругомъ!

Смущенные солдаты, съ которыхъ соскочила вся прыть отъ строгаго взгдяда офицера, молча удалились прочь, причемъ старые солдаты вполголоса передавали молодымъ фамилію начальника, такъ неожиданно появившагося среди нихъ. A тотъ гнѣвнымъ взглядомъ провожалъ ихъ до тѣхъ поръ, пока они не скрылись всѣ изъ виду. Послѣ этого онъ обратился къ одному старику-горожанину, который стоялъ около, опираясь на костыль, и видѣлъ всю сцену.

— Не знаете ли вы, за что они такъ жестоко съ нимъ поступили? Какая причина?

— Это одинъ несчастный человѣкъ, полуюродивый, но совершенно безобидный, — отвѣчалъ хромой старичокъ. — Солдаты ушли въ кабакъ и взяли его съ собой, чтобы потѣшиться надъ его слабоуміемъ; то съ нимъ дѣлаютъ часто. Напрасно все это допускается и терпится начальствомъ. Если такъ будетъ продолжаться, то послѣдствія будутъ самыя плачевныя. Солдаты здѣсь до невозможности распущены, позволяютъ себѣ рѣшительно все. Съ такими вотъ нижними чинами и съ такимъ командиромъ, какъ полковникъ Несбитъ, скоро дойдетъ до того…

— Мой друтъ, мы этотъ разговорълучше пока оставимъ, — сказалъ офицеръ. — Я самъ служу въ полку Вольфа и позабочусь о томъ, чтобы виновные въ этомъ дѣлѣ понесли должное наказаніе. Вы мнѣ въ этомъ безъ труда повѣрите, когда узнаете, что я самъ бостонскій уроженецъ. Но я давно не былъ на родинѣ и перезабылъ всѣ здѣшнія извилистыя улицы. Не знаете ли Вы, гдѣ здѣсь домъ мистриссъ Лечмеръ?

— Это домъ очень извѣстный въ Бостонѣ,- отвѣчалъ хромой старичекъ. Голосъ его зазвучалъ совсѣмъ по другому, когда онъ узналъ, что съ нимъ говоритъ землякъ и согражданинъ. — Вотъ этотъ самый Джобъ какъ разъ занимается комиссіями, онъ васъ съ удовольствіемъ туда проводитъ. Вѣдь вы его избавитель! Проводишь, Джобъ?

Парень, вырванный изъ рукъ мучителей, дѣйствительно былъ похожъ не то на идіота, не то на юродиваго. На вопросъ хромого старика онъ отвѣтилъ недовѣрчиво и уклончиво:

— Мистриссъ Лечмеръ? О, да, Джобъ знаетъ туда дорогу. Онъ дойдетъ туда съ завязанными глазами, но только… только…

— Что еще — только, дуракъ? — воскликнулъ нетерпѣливый хромой.

— Только днемъ.

— Съ завязанными глазами, но только днемъ? Каковъ болванъ! Вотъ что, Джобъ, изволь итти и проводить этого джентльмена на Тремонтъ-Стритъ безъ всякихъ дальнѣйшихъ разговоровъ. Солнце только что закатилось; ты успѣешь туда сходить и вернуться домой спать, прежде чѣмъ часы на Ольдъ-Саутской колокольнѣ пробьютъ восемь.

— Зависитъ отъ дороги, по которой пойдешь. Вамъ, сосѣдъ Гопперъ, я увѣренъ, понадобилось бы не менѣе часа, чтобы только дойти до дома мистриссъ Лечмеръ, потому что вы пошли бы, вѣроятно, по Линта-Стриту, Пренсъ-Стриту и черезъ Сноу-Гилль, да, можетъ быть, нѣсколько времени побыли бы на Коппсъ-Гилльскихъ могилахъ…

— Убирайся ты со своими могилами, дуракъ! И что это у тебя за мрачное настроеніе! — воскликнулъ хромой, проникнувшійся участіемъ къ своему молодому согражданину. Онъ и самъ бы съ съ удовольствіемъ его проводилъ, если бы не мѣшала хромота. — Послушай, — прибавилъ онъ, — тебѣ должно быть хочется, чтобы этотъ джентльменъ вернулъ гренадеръ обратно и поручилъ имъ тебя образумить.

— Не стоитъ относиться строго къ этому жалкому молодойу человѣку, — сказалъ офицеръ. — Я пойду одинъ и дорогой самъ припомню, какъ надо пройти, а если окажусь въ затрудненіи, то спрошу у кого-нибудь изъ прохожихъ.

— Если бы Бостонъ былъ тѣмъ прежнимъ Бостономъ, какой вы знали раньше, вамъ бы встрѣчались прохожіе на каждомъ шагу, и вы узнали бы отъ нихъ все, что вамъ нужно, но послѣ недавней рѣзни здѣсь въ городѣ жители перестали выходить по вечерамъ изъ домовъ. Вдобавокъ, нынче еще суббота, а эти безобразники даже субботы не постыдились и учинили дебошъ. Они становятся разъ отъ разу нахальнѣе.

— Я еще очень мало знаю своихъ товарищей и не могу судить о нихъ вообще по одной этой сценѣ, сэръ Меритонъ, идите за мной. Я не боюсь заплутаться. Думаю, что дорогу мы найдемъ.

Меритонъ взялъ въ руки чемоданъ, который онъ все время несъ, но во время разговора поставилъ на землю, и оба уже хотѣли итти, какъ вдругъ юроднвый неуклюже пододвинулся къ офицеру и уставился на него, какъ будто желая всмотрѣться въ черты его лица и опредѣлить, заслуживаетъ ли онъ довѣрія.

— Джобъ проводитъ офицера къ мистриссъ Лечмеръ. — сказалъ онъ, — если офицеръ не позволитъ гренадерамъ схватить опять Джоба на обратномъ пути изъ Нордсъ-Энда.

— Ахъ, вотъ какъ! — засмѣялся офицеръ. — Дурачекъ идетъ на сдѣлку, ставитъ свои условія. Это очень умно. Хорошо, я согласенъ, но только прошу ни на какія могилы меня не водить, я не желаю любовагься на нихъ при лунномъ свѣтѣ, иначе я позову къ себѣ на помощь не только гренадеръ, но и легкую пѣхоту, и артиллерію, и всѣ роды оружія.

Съ этой шутливой угрозой офицеръ пошелъ за своимъ проворнымъ путеводителемъ, простившись съ услужливымъ хромымъ бостонцемъ, который долго кричалъ вслѣдъ юродивому, чтобы тотъ шелъ самой прямой дорогой. Молодой проводникъ шелъ такъ быстро, что офицеръ едва успѣвалъ окидывать бѣглымъ взтлядомъ узкія, извилистыя улицы, по которымъ они проходили. Однако, офицеръ успѣлъ замѣтить, что они идутъ черезъ самую грязную и плохо обстроенную часть города. Какъ онъ ни старался что-нибудь тутъ припомнить, не припоминалось ничего. Меритонъ шелъ сзади своего барина по пятамъ и все время жаловался, что дорога очень плохая, и что очень долго итти. Накенецъ, и самъ офицеръ сталъ сомнѣваться въ добросовѣстности проводника.

— Неужели у тебя ничего лучше не нашлось показать своему земляку, черезъ семнадцать лѣтъ возвращающемуся къ себѣ на родину? — воскликнулъ онъ. — Веди насъ улицами получше, если такія въ Бостонѣ имѣются.

Юродивый остановился на минуту и съ самымъ искреннимъ удивленіемъ поглядѣлъ на офицера, потомъ, не отвѣчая, перемѣнилъ дорогу и черезъ нѣсколько поворотовъ вступилъ въ такой узкій проходъ, что отъ одной до другой стѣны можно было достать руками. Офицеръ съ минуту колебался, входить ли ему въ этотъ проходъ, до такой степени онъ былъ теменъ и извилистъ, но потомъ рѣшился и послѣдовалъ за проводникомъ. Черезъ нѣсколько минутъ проходъ кончился, и они вышли на болѣе широкую улицу.

— Вотъ! — сказалъ Джобъ, съ торжествующимъ видомъ оглядываясь на пройденное ущелье. — Улица, на которой живетъ король, похожа ли на эту?

— Нѣтъ, ужъ берите ее себѣ, господа бостонцы… Его величество охотно вамъ ее уступитъ, — отвѣчалъ офицеръ.

— Мистриссъ Лечмеръ — знатная лэди, — продолжалъ юродивый, очевидно. придерживаясь своеобразнаго хода своихъ отрывочныхъ, несвязныхъ мыслей;- она ни за что не согласилась бы жить на этой улицѣ, хотя она шириной соответствуетъ узкой дорогѣ, ведущей на небо, какъ говоритъ старая Нэбъ. Я думаю, что по этой самой причинѣ она и называется улицей Методистовъ.

— Я тоже слышалъ, что дорога на небо очень узкая, но она, кромѣ того, и прямая, а твоя — нѣтъ, — сказалъ офицеръ, котораго болтовня юродиваго начала забавлять. — Однако, время идетъ да идетъ. Намъ не слѣдуетъ тратить его на пустяки.

Джобъ свернулъ направо и пошелъ по другой улицѣ, у которой быю нѣсколько больше правъ на это названіе, чѣмъ у предыдущей. Съ каждой ея стороны выступали впередъ первые этажи деревянныхъ домовъ. Улица была извилистая, съ поворотами. Когда она кончилась, показалась небольшая трехугольная площадь. Джобъ пошелъ прямо черезъ ея середину. Тамъ онъ опять остановился и сталъ смотрѣть съ серьезнымъ видомъ на большую церковь, составлявшую одну изъ сторонъ треугольника. Наконецъ, онъ сказалъ:

— Это Ольдъ-Нортъ. Есть ли гдѣ-нибудь еще такая красивая церковь? Въ такомъ ли храмѣ молится король?

Офицеръ взглянулъ на эту церковь пуританскаго стиля и съ улыбкой вспомнилъ то время, когда онъ самъ, бывало, глядѣлъ на нее почти съ такимъ же восторгомъ, какъ этогь юродивый. Джобъ посмотрѣлъ на выраженіе его лица и сдѣлалъ ошибочное заключеніе. Онъ указалъ рукой на одну изъ самыхъ узкихъ улицъ, выходившихъ на площадь, застроенную домами съ претензіей на архитектурный стиль, и сказалъ:

— Видите вы, сэръ, всѣ эти дворцы? Томми Шелудивый жилъ прежде вонъ въ томъ, съ колоннами, на которыхъ цвѣты и вѣнки. Томми Шелудивый любилъ вѣнки. Ему не нравился общественный домъ здѣшней провинціи, и потому онъ жилъ здѣсь. Говорятъ, онъ теперь живетъ у короля въ буфетѣ.

— Кто же такой былъ этотъ Томми Шелудивый? — спросилъ офицеръ. — И какое право онъ имѣлъ жить въ общественномъ домѣ?

— Какъ какое право? Онъ былъ губернаторъ, а во всякой провинціи общественный домъ принадлежитъ королю, хотя выстроенъ онъ народомъ и содержится на народныя деньги.

— Позвольте спросить, сэръ, — сказалъ Меритонъ, все время не отстававшій отъ своего господина, — неужели американцы всякаго своего губернатора называютъ Шелудивымъ Томми?

Офицеръ обернулся на глупый вопросъ своего лакея и вдругъ увидалъ, что его старикъ-попутчикъ до сихъ поръ идетъ вмѣстѣ съ ними. Старикъ стоялъ, опираясь на палку, и внимательно глядѣлъ на домъ, въ которомъ проживалъ Гутчинсонъ. Свѣтъ луны падалъ отвѣсно на его морщинистое, но выразительное лицо. Офицеръ до такой степени удивился, когда увидалъ его, что даже позабылъ отвѣтить своему слугѣ, и уже Джобъ самъ взялся объяснить и оправдать свои слова.

— Конечно, американцы всѣхъ губернаторовъ такъ называютъ, — сказалъ онъ. — Они каждаго человѣка называютъ настоящимъ его именемъ. Прапорщика Пека они зовутъ прапорщикомъ Пекомъ; діакона Винслоу — діакономъ Винслоу, и посмотрите, какъ всѣ будутъ удивлены, если вы этихъ лицъ станете называть какъ-нибудь иначе. Я Джобъ Прэй, и меня всѣ зовутъ Джобъ Прэй. Отчего же губернатора Томми Шелудиваго не называть Томми Шелудивымъ?

— Ты, смотри, не очень позволяй себѣ при мнѣ такъ непочтительно выражаться о представителѣ короны! — шутливо пригрозилъ Джобу офицеръ. — Вѣдь я военный!

Юродивый опасливо отодвинулся на нѣсколько шаговъ и сказалъ:

— Вы, вѣдь, говорили, я слышалъ, что вы бостонецъ.

Офицеръ собирался шутливо ему отвѣтить, но старикъ быстро подошелъ и всталъ между ними обоими, проговоривши вполголоса:

— Этотъ юноша понимаетъ узы крови и родины. Я уважаю его за такое чувство.

Офицеръ ничего не сказалъ и повернулся, чтобы итти дальше. Онъ поэтому не замѣтилъ, какъ старикъ пожалъ юродивому руку и сказалъ ему нѣсколько словъ въ похвалу.

Джобъ снова пошелъ впереди остальныхъ, но на этотъ разъ зпачительно тише и какъ-то неувѣренно. На перекресткахъ онъ то и дѣло останавливался, словно хорошенько не зная, куда свернуть. Офицеръ сталть подозрѣвать что юродивый хитритъ, что онъ нарочно ихъ водитъ, чувствуя почему-то отвращеніе къ дому мистриссъ Лечмеръ. Онъ сталъ оглядываться по сторонамъ, чтобы обратиться къ какому-нибудь прохожему за совѣтомъ, но на улицахъ нигдѣ не было видно ни души. Въ концѣ-концовъ поведеніе проводника стадо настолько подозрительно, что офицеръ уже собрался постучаться въ какой-нибудь домъ и навести справки, но тутъ они вдругъ вышли на новую площадь, которая была значительно больше предыдущей. Миновавъ стѣны какого-то дома, почернѣвшаго отъ времени, Джобъ вывелъ путниковъ на большой мостъ, соединявшій городъ съ однимъ островкомъ въ бухтѣ и замѣнявшій какъ бы набережную. Тутъ онъ остановился и далъ тѣмъ, кого онъ привелъ сюда, возможность осмотрѣться среди окружающей обстановки.

Площадь окружали невысокіе, темные, неправильные дома, съ виду по большей части необитаемые. На краю бассейна стояло длинное и узкое кирпичное зданіе съ колоннами и множествомъ оконъ, освѣщенное луной. Вверху колоннъ были неуклюжіе карнизы, свидѣтельствовавшіе о неудачномъ стараніи архитектора создать что-нибудь особенно выдающееся и внушительное сравнительно съ прочими домами. Офицеръ смотрѣлъ на это зданіе, а идіотъ на лицо офицера, видимо напрягая свое ограниченное пониманіе, чтобы угадать, что думаетъ офицеръ. Наконецъ, видя, что тотъ ничего не говоритъ, ничего не высказываетъ, Джобъ съ нетерпѣніемъ воскликнулъ:

— Если вы не узнаете Фуннель-Голля, то вы не бостонецъ.'

— Я бостонецъ и отлично узналъ Фануэль-Годль, или Фунель-олль, какъ ты произносишь, — засмѣялся офицеръ. — Я многое вспомилъ изъ былого дѣтства, какъ увидѣлъ это зданіе.

— Именно здѣсь свобода нашла себѣ безстрашныхъ защитниковъ! — сказалъ старикъ.

— Если бы король послушалъ, какъ народъ говоритъ въ Фуннель-Голлѣ, ему бы понравилось, — сказалъ Джобъ. — Когда тамъ прошлый разъ собирались, я влѣзалъ на карнизъ и слушалъ черезъ окно. И хотя на площади стояли солдаты, однако, тѣ, которые были въ залѣ, ни крошечки ихъ не боялись.

— Все это очень интерсно, — сказалъ, серьезнымъ тономъ, офицеръ, — но только мнѣ пора въ домъ мистряссъ Лечмеръ, а между тѣмъ мы къ нему что-то не подвигаемся.

— То, что онъ говоритъ, очень назидательно, — воскликнулъ старикъ. — Я люблю, когда чувства выражаются такъ просто и непосредственно. Черезъ это узнается народный духъ.

— Да что же мнѣ вамъ еще сказать? — продолжалъ Джобъ. — Они говорили хорошо. Жаль, что короля тутъ не было, что онъ не слыхалъ, это посбавило бы ему спѣси. Онъ бы пожалѣлъ свой народъ и не закрылъ бы Бостонской гавани. Но если водѣ закрыть ходъ черезъ проливъ, она пройдетъ черезъ Бродъ-Саундъ; если ей тутъ закупорятъ ходъ, она потечетъ черезъ Нантаскетъ. Не позволятъ себя оставить бостонцы безъ воды, созданной для нихъ Богомъ, — нѣтъ, не позволятъ, несмотря ни на какіе парламентскіе акты, пока Фуннель-Голль будетъ стоять на своемъ мѣстѣ.

— Нелѣпый человѣкъ! — сказалъ офицеръ съ раздраженіемъ въ голосѣ. — Ты насъ заставляешь напрасно время терять, а между тѣмъ ужъ бьеть восемь часовъ.

Юродивый весъ какъ-то съежился и опустилъ глаза.

— Я товорилъ сосѣду Гопперу, что къ дому мистриссъ Лечмеръ есть много дорогъ, но каждый думаетъ, что онъ знаетъ ремесло Джоба лучше самого Джоба. Вотъ я теперь черезъ васъ спутался, позабылъ дорогу. Теперь мнѣ нужно зайти къ старухѣ Нэбъ и спроситъ у нея. Она очень хорошо ее знаетъ.

— Какая тамъ еще старуха Нэбъ? — скричалъ ефицеръ. — Какое мнѣ до нея дѣло? Развѣ не ты самъ взяіся меня проведйть?

— Въ Бостонѣ нѣтъ ни одного человѣка, который бы не зналъ Абигаили Прэй, — сказалъ юродивый.

— Что вы говорите? — съ волненіемъ спросилъ старикъ. — Что такое вы сказали — Абигайль Прэй? Развѣ она не честная женщина?

— Она честна, насколько это возможно при ея бѣдности, — отвѣчалъ юродивый довольно мрачно. — Послѣ того, какъ король объявилъ, что въ Бостонъ, кромѣ чая, не будутъ допускаться никакіе товары, жить стало очень трудно. Нэбъ держитъ лавочку въ помѣщеніи бывшаго склада. Мѣсто хорошее. У Джоба и у его матери отдѣльныя спальни у каждаго. Хоть бы королю съ королевой тутъ жить.

Говоря это, онъ указывалъ своимъ спутникамъ на домъ очень страннаго вида. Какъ всѣ дома на этой площади, онъ былъ очень старъ, невысокъ, мраченъ и грязенъ. Построенъ онъ былъ треутольникомъ, выходилъ одной стороной на площадь, а двумя другими на двѣ улицы. На каждомъ изъ трехъ угловъ было по башнѣ съ черепичной крышей и съ аляповатыми украшеніями. Въ стѣнахъ было продѣлано множество небольшихъ окошекъ; въ одномъ изъ нихъ свѣтилась сальная свѣча. Только по этому признаку и можно было заключить, что въ этомъ мрачномъ, безмолвномъ зданіи живутъ люди.

— Нэбъ знаетъ мистриссъ Лечмеръ лучше, чѣмъ Джобъ, — продолжаіъ дуракъ послѣ минутнаго молчанія. — Она объяснитъ, не достанется ли Джобу отъ мистриссъ Лечмеръ за то, что онъ въ субботу вечеромъ приведетъ къ ней гостей, хотя, впрочемъ, эта лэди настолько дурно воспитана, что сама не стѣсняется подъ воскресенье вести разговоры, хохотать и распивать чай.

— Я ручаюсь, что тебя за это поблагодарятъ, — сказалъ офицеръ, которому всѣ эти проволочки и отговорки начали надоѣдать.

— Сходимъ къ этой Абигаили Прэй! — вскричалъ вдругъ старикъ, хватая Джоба за руку и съ силой увлекая его къ одной. изъ дверей дома, куда они всѣ сейчасъ же и вошли.

Молодой офицеръ остался со своимъ лакеемъ внизу у порога и сначала не зналъ, какъ ему лучше сдѣлать, но потомъ увлекся своими симпатіями къ старику и, приказавъ Меритону дожидаться, самъ тоже вошелъ въ это мрачное жилище за проводникомъ и старикомъ. Онъ увидѣлъ себя въ просторномъ помѣщеніи съ голыми стѣнами, безъ всякой обстановки. Нѣсколько штукъ малоцѣннаго товара показывали, что тутъ былъ прежде какой-то магазинъ или складъ. Свѣтъ шелъ изъ комнаты въ одной изъ башенъ. Когда офицеръ, идя на этотъ свѣтъ, подошелъ къ полуоткрытой двери, изъ комнаты послышался рѣзкій женскій голосъ:

— Гдѣ это ты шляешься по ночамъ, да еще подъ воскресный день? Бродяга этакій! Все за солдатами, небось, ходишь! Все ихъ музыку слушаешь, на грѣшную гульбу ихъ глядишь! A вѣдь ты зналъ, что въ портъ корабль долженъ придти, и что мистриссъ Лечмеръ приказала дать ей сейчасъ же знать, какъ только онъ покажется въ бухтѣ. Я съ самаго заката солнца жду тебя, чтобы послать къ ней съ извѣстіемъ, а тебя все нѣтъ и неизвѣстно, гдѣ ты бродяжничаешь.

— Матушка, не браните Джоба. Гренадеры отхлестали его ремнемъ до крови. A мистриссъ Лечмеръ, должно быть, куда-нибудь переѣхала, потому что я вотъ ужъ больше часа отыскиваю ея домъ и не могу найти. На кораблѣ прибылъ одинъ человѣкъ и попросилъ меня проводить къ ней.

— И что такое этотъ дуракъ вретъ? — вскричала мать.

— Онъ говоритъ обо мнѣ,- сказалъ офицеръ, входя въ комнату. — Это меня ждетъ мистриссъ Лечмеръ. Я прибылъ на кораблѣ «Эвонъ» изъ Бристоля. Но вашъ сынъ завелъ меня не туда куда нужно. Сначала онъ все говорилъ о какихъ-то могилахъ на Копсъ-Гилдѣ…

— Извините, сэръ, онъ вѣдь у меня дурачекъ, — сказала почтенная матрона, надѣвая очки, чтобы лучше разглядѣть офицера. — Дорогу онъ знаетъ прекрасно, но на него находятъ капризы. Онъ очень своенравенъ. Вотъ обрадуются сегодня на Тремонтъ-Стритѣ!.. Вы позволите, сэръ? — Она взяла свѣчку и поднесла ее къ самому лицу офицера, чтобы хорошенько разсмотрѣть его черты. — Красивый молодой человѣкъ, — сказала она, какъ будто іоворя сама съ собою. — Пріятная улыбка — въ мать, грозный взтлядъ — въ отца… Господи, прости намъ наши согрѣшенія и пошли намъ въ будущей жизни больше счастья, чѣмъ мы его видимъ въ здѣшней юдоли слезъ и всяческихъ неправдъ!

Съ этими словами она поставила свѣчку на столъ и пришла въ какое-то странное волненіе. Офицеръ ея слова разслышалъ, хотя она пробормотала ихъ себѣ подъ носъ, и на его лицо набѣжало облако, отъ котораго его черты приняли еще болѣе меланхолическое выраженіе, чѣмъ обыкновенно.

— Вы развѣ меня знаете и мою семью? — спросилъ онъ.

— Я была при вашемъ рожденіи, молодой человѣкъ. Это былъ очень радостный день. Но мистриссъ Лечмеръ васъ ждетъ. Этотъ несчастный мальчикъ проводитъ васъ до ея дома. Она вамь разскажетъ все, что вамъ слѣдуетъ знать. Джобъ! Джобъ! Для чего ты забился въ уголъ? Надѣвай шляпу и веди джентльмена на Тремонтъ-Стритъ. Ты вѣдь любишь ходить къ мистриссъ Лечмеръ.

— Джобъ никогда бы не сталъ къ ней ходить, если бы было можно, — съ неудовольствіемъ пробормоталъ дуракъ. — И если бы Нэбъ никогда тамъ не бывала раньше, было бы гораздо лучше для ея души.

— Какъ ты смѣешь говорить со мной такъ непочтительно, гадина! — вскричала разсерженная старуха. Не помня себя отъ гпѣва, она схватила щипцы и хотѣла ими ударить сына.

— Женщина, успокойтесь! — крикнулъ позади офицера чей-то голосъ.

Щипцы выпали изъ рукъ взбѣшенной старухи, ея желтыя, морщинистыя щеки покрылись блѣдностью. Съ минуту она стояла, точно окаменѣлая, потомъ едва слышно пролепетала:

— Кто это сказалъ?

— Я, — сказалъ старикъ, вых; одя изъ темнаго мѣста въ комнатѣ, до котораго не доходилъ слабый свѣтъ сальной свѣчки. — Человѣкъ, давно живущій на свѣтѣ и знающій, что если Богъ любитъ человѣка, то и человѣкъ долженъ любить своихъ собственныхъ дѣтей.

У Абигаили Прэй подкосились ноги. Все ея тѣло охватила общая дрожь. Она упала на стулъ, переводя глаза съ офицера на старика и обратно. Она хотѣла говорить, но языкъ не слушался. Тѣмъ временемъ Джобъ подошелъ къ старику и сказалъ, устремивъ на него умоляющій взглядъ:

— Не дѣіайте зла старухѣ Нэбъ. Прочитайте ей лучше изъ Библіи то мѣсго, которое вы сейчасъ привели, и она не будетъ больше никогда бить меня щипцамя. Не правда ли, матущка? Видите вы ея чашку? Она спрятала ее подъ салфетку. Это все мистриссъ Лечмеръ даетъ ей этого яда, этого чаю. A когда Нэбъ его попьетъ, то она обращается съ Джобомъ не такъ, какъ обращался бы съ ней Джобъ, если бы онъ былъ старухой Нэбъ.

Старикъ съ замѣтнымъ вниманіемъ слѣдилъ за подвижной физіономіей молодого идіота, когда тотъ заступался на мать. Потомъ онъ тихо положилъ руку на голову юноши и проговорилъ съ глубокимъ состраданіемъ:

— Несчастный мальчикъ! Богъ лишилъ тебя своего лучшаго дара, но Его Духъ бодрствуетъ надъ тобой, потому что ты умѣешь отличать черствость отъ нѣжности и добро отъ зла. Молодой человѣкъ, не видите ли вы въ этои волѣ Провидѣнія урока нравственности? Не заключаете ли вы изъ этого примѣра, что небо не расточаетъ своихъ даровъ понапрасну, и что есть разница между услугои, вызванной хорошимъ обращеніемъ, и услугой, вынужденной воздѣйствіемъ власти?

Офицеръ уклонился отъ пытливыхь взглядовъ старика и послѣ неловкой паузы заявилъ опомнившейся старухѣ о своемъ желаніи немедленно отравиться къ мистриссъ Лечмеръ. Матрона, не сводившая все время глазъ со старика, медленно встала и слабымъ голосомъ велѣла сыну проводить офицера на Тремонтъ-Стритъ. Она долгой практикой усвоила себѣ тотъ тонъ, которымъ слѣдовало говорить съ молодымъ идіотомъ, чтобы заставить его слушаться, а теперь, вслѣдствіе ея возбужденія, голосъ у нея звучалъ особенно торжественно. Это сейчасъ же подѣйствовало на Джоба. Онъ всталъ безъ возраженій и выразилъ готовность повиноваться. Всѣ участники сцены чувствовали себя принужденно, она вызвала въ нихъ во всѣхъ такія чувства, которыя лучше было поскорѣе заглушить. Молодой человѣкъ пошелъ уже къ выходу, но наткнулся на старика, которыи ненодвижно стоялъ передъ дверью.

— Проходите, сзръ. — сказалъ офицеръ. — Ужъ поздно, и вамъ тоже, вѣроятно, понадобится проводникъ, чтобы довести васъ до вашей квартиры.

— Я всѣ бостонскія уляцы знаю давно, — отвѣчалъ старикъ, — этотъ городъ росъ и ширился на моихъ глазахъ. Мнѣ все равно, гдѣ ни приклонить голову, лишь бы подъ тою кровлей любили свободу и считали ее высшимъ благомъ. Здѣсь мнѣ будетъ одинаково хорошо, какъ и во всякомъ другомъ мѣстѣ.

— Здѣсь! — воскликнулъ молодой человѣкъ, окидывая взглядомъ убогую обстановку. — Да вамъ здѣсь будетъ хуже, чѣмъ на томъ кораблѣ, съ котораго мы только что съѣхали.

— Съ меня довольно, мнѣ больше ничего не нужно, — отвѣчалъ съ невозмутимымъ видомъ старикъ, садясь на принесенный съ собой маленькій чемоданчикъ.- A вы отправляйтесь къ себѣ во дворецъ на Тремонтъ-Стритѣ. Я постараюсь съ вами увидѣться опять.

Глава III

Душистые напитки льются изъ серебряныхъ сосудовъ; китайскій фарфоръ принимаетъ въ себя пѣнящуюся волну; частыя возліянія затягиваютъ роскошный пиръ.

Попъ. «Похищенный локонъ».

Материнскія внушенія все-таки въ достаточной степени подѣйствовали на Джоба, такъ что онъ теперь принялся вполнѣ добросовѣстно за исполненіе своего дѣла. Какъ только офицеръ вышелъ на улицу, Джобъ направился къ мосту, перешелъ черезъ него и вступилъ на широкую, съ хорошими домами, улицу, которая шла отъ набережной въ верхнюю часть города. По этой улицѣ Джобъ пошелъ чрезвычайно быстро. Когда онъ достигъ ея середины, изъ ближайшаго дома донеслись веселые крики и смѣхъ. Онъ заинтересовался и остановился.

— A что тебѣ твоя мать говорила? Забылъ? — сказалъ ему офицеръ. — Что ты нашелъ любонытнаго въ этомъ трактирѣ?

— Это англійскій трактиръ, — сказалъ Джобъ. — Его легко узнать по тому, что въ немъ кричатъ и шумятъ въ субботній день. Посмотрите, онъ наполненъ солдатами лорда Бьюта. Черезъ всѣ окна видны блестящіе мундиры. Точно красные черти сидятъ. A завтра, когда ударятъ въ колоколъ на Ольдъ-Саутѣ, они и не подумаютъ вспомнить о своемъ Создателѣ и Господѣ, грѣховодники этакіе!

— Послушай, дурачина, ты черезчуръ злоупотребляешь моимъ терпѣніемъ. Или ты иди прямо на Тремонтъ-Стритъ, или уходи отъ меня прочь, я возьму себѣ другого проводника.

Юродивый покосился на разсерженное лицо офицера, повернулся и пошелъ, бормоча довольно громко:

— Всѣ, кто выросъ въ Бостонѣ, знаютъ, какъ у насъ строго соблюдается вечеръ подъ воскресенье. Если вы въ Бостонѣ родились, то должны любить бостонскіе обычаи.

Офицеръ ничего не отвѣтилъ, а такъ какъ они шли довольно быстро, то успѣли пройти двѣ улицы, Королевскую и Королевину, и вышли наконецъ на Тремонтъ-Стритъ. Джобъ почти сейчасъ же остановился и сказалъ, показывая пальцемъ на стоявшій по близости домъ:

— Видите вы это зданіе съ дворомъ передъ нимъ и съ колоннами? Видите эти большія ворота? Это и есть домъ мистриссъ Лечмеръ. Всѣ про нее говорятъ, что она важная лэди, но было бы гораздо лучше, еслибъ она была просто хорошей, доброй женщиной.

— Какъ ты смѣешь говорить такъ про лэди, которая несравненно выше тебя? Да ты самъ-то кто?

— Я кто? — переспросилъ дурачекъ, наивно глядя на задавшаго этотъ вопросъ. — Я Джобъ Прэй. Меня всѣ такъ зовутъ.

— Ну, Джобъ Прэй, вотъ тебѣ серебряная крона. Только ты въ другой разъ будь внимательнѣй, когда наймешься въ проводники. Ну, бери же крону.

— Джобъ кронъ не любитъ. На нихъ изображена корона, а корону, говорятъ, носитъ король, и черезъ это онъ гордъ и презрительно относится къ людямъ.

— Какъ, однако, велико здѣсь всеобщее недовольство, если даже подобный субъектъ отказывается отъ денегъ, не желая измѣнять своимъ принципамъ, — подумалъ про себя офицеръ и сказалъ вслухъ:- Ну, когда такъ, вотъ тебѣ полгинеи, разъ ты предпочитаешь золото серебру.

Джобъ небрежно постукивалъ ногой о камень, не вынимая изъ кармана рукъ — это была его всегдашняя привычка — и на новое предложеніе отвѣтилъ, не мѣняя позы и только приподнявъ слегка голову, прикрытую нахлобученной шляпой:

— Джобъ отъ васъ денегъ не возьметъ. Вы помѣшали гренадерамъ бить Джоба.

— Хорошо, пріятель. Такая благодарность не часто встрѣчается даже у людей съ разсудкомъ. Слушайте, Меритонъ, я этого бѣднягу еще увижу и не забуду этого отказа. Поручаю вамъ въ началѣ же будущей недѣли одѣтъ его въ болѣе пригичный костюмъ.

— Боже мой, сэръ, — отвѣтилъ Меритонъ, — разъ вамъ это угодно, я сдѣлаю, будьте покойны, только умоляю васъ, взгляните сначала на этого субъекта хорошенько и потрудитесь мнѣ сказать, какъ мнѣ устроить, чтобы изъ него вышло что-нибудь порядочное?

— Сэръ! Сэръ! — крикнулъ Джобъ, догоняя офицера, который уже прошелъ нѣсколько шаговъ. — Если вы обѣщаете, что гренадеры больше никогда не будутъ бить Джоба, то Джобъ будетъ водить васъ по всему Бостону и исполнять всѣ ваши порученія.

— Бѣдненькій! Хорошо, я обѣщаю, что солдаты тебя больше обижать не будутъ. Прощай, пріятель. Приходи же ко мнѣ, не забудь.

Юродивый, повидимому, остался доволенъ этимъ обѣщаніемъ. Онъ сейчасъ же повернулся, въ припрыжку пробѣжалъ по улицѣ и скрылся за первымъ поворотомъ. Молодой офицеръ вошелъ во дворъ дома мистриссъ Лечмеръ. Домъ былъ кирпичный и гораздо авантажнѣе на видъ, чѣмъ другіе, видѣнные имъ до сихъ поръ, дома въ Бостонѣ. Украшенія были аляповатыя, деревянныя, по очень старинной модѣ. По фасаду было семь оконъ въ каждомъ изъ верхнихъ этажей; боковыя окна были уже другихъ. Въ нижнемъ этажѣ вмѣсто одного изъ оконъ была входная дверь.

Домъ былъ освѣщенъ почти весь, и это придавало ему веселый видъ сравнительно съ окружавшими его темными и мрачными домами. Офицеръ постучался. Сейчасъ-же вышелъ негръ-лакей въ довольно красивой ливреѣ, а для колоніи такъ даже очень богатой.

— Дома ли мистриссъ Лечмеръ?

Негръ далъ утвердительный отвѣтъ, провелъ гостя довольно большимъ коридоромъ, отворилъ дверь въ комнату по одну изъ сторонъ этого коридора и пригласилъ гостя войти.

Въ настоящее время эта комната показалась бы слишкомъ мала для общества провинціальнаго города, но ея незначительные размѣры выкупались богатствомъ и красотой убранства. Стѣны были раздѣлены столярной работой на отдѣльныя панно, разрисованныя превосходнѣйшими пейзажами и видами развалинъ. Блестящія полированныя рамы этихъ панно были украшены гербами многочисленныхъ родственныхъ фамиліи. Вверху панно были большія, а внизу маленькія, съ нарисованными на нихъ эмблемами. Между отдѣленіями съ панно были пилястры съ зубцами и золочеными капителями. Подъ потолкомъ по всѣмъ стѣнамъ шелъ тяжелый, массивный карнизъ, также весь деревянный и съ обильными рѣзными украшеніями.

Въ то время въ колоніяхъ мало было распространено употребленіе ковровъ, но мистриссъ Лечмеръ, по своему положенію и состоянію, могла бы ихъ ввести у себя въ домѣ, если бы не находила, что они не подходятъ къ общему старинному характеру зданія. Да она и сама не любила ихъ, не привыкла къ нимъ. Полъ въ комнатѣ былъ замѣчательно красивый — чудной работы паркетъ изъ небольшихъ квадратовъ краснаго кедра и такихъ же квадратовъ изъ сосноваго дерева, въ перемѣшку. Въ серединѣ каждаго квадрата видны были геральдическіе дьвы Лечмеровъ, сдѣланные очень искусно какимъ-то, должно быть, очень талантливымъ артистомъ своего дѣла.

Съ каждой стороны каминной отдѣлки, довольно тяжелой, но очень старательной, были устроены какія-то сводчатыя отдѣленія, прикрывавшіяся задвижными дверками. То былъ буфетъ для храненія серебряной посуды. Мебель въ камнатѣ была богатая и хотя старинная, но прекрасно сохранившаяся.

Среди всего этого колоніальнаго великолѣпія, выступавшаго еще ярче вслѣдствіе обилія зажженныхъ свѣчей, сидѣла на диванѣ важная престарѣлая леди. Свою шинель офицеръ оставилъ въ передней и въ одномъ мундирѣ казался еще стройнѣе и изящнѣе. Строгій и суровый взглядъ пожилой леди замѣтно смягчился, когда она увидала вошедшаго. Приподнявшись съ дивана навстрѣчу гостю, она нѣсколько времени смотрѣла на него съ пріятнымъ изумленіемъ. Молодой человѣкъ заговорилъ первый.

— Извините меня, сударыня за то, что я вхожу безъ доклада. Мнѣ этотъ домъ такъ памятенъ съ дѣтства, что я не могъ совладать со своимъ нетерпѣніемъ и отбросилъ въ сторону общепринятый свѣтскій обрядъ.

— Кузенъ Линкольнъ[6],- перебила леди, которая была никто иная, какъ мистриссъ Лечмеръ, — о васъ всего лучше докладываютъ эти черные глаза, эта улыбка, эта походка. Къ чему же еще какой-нибудь докладъ? Я не забыла еще ни моего покойнаго брата, ни того, кто намъ до сихъ поръ такъ дорогъ, и потому съ перваго же взгляда могу признать въ васъ настоящаго Линкольна.

Во взаимномъ обращеніи старой леди и молодого человѣка чувствовалось какое-то стѣсненіе. Со стороны старой леди оно объяснялось провинціальнымъ мелочнымъ этикетомъ, но относительно молодого офицера такое объясненіе не годилось, тѣмъ болѣе, что на его лицо при словахъ мистриссъ Лечмеръ набѣжала тѣнь грусти. Впрочемъ, это съ нимъ сейчасъ же прошло, и онъ отвѣчалъ самымъ ласковымъ и сердечнымъ тономъ:

— Меня съ давнихъ поръ пріучили надѣяться, что на Тремонтъ-Стритѣ я найду второй родительскій домъ, и, судя по тому, что я отъ васъ сейчасъ слышу, дорогая мистриссъ Лечмеръ, этой надеждѣ суждено оправдаться.

Леди выслушала эти слова съ замѣтнымъ удовольствіемъ, морщины разгладились на ея строгомъ лбу, она улыбнулась и отвѣчала:

— Я только того и желаю, чтобы вы считали этотъ домъ своимь, хотя онъ и слишкомъ скроменъ для наслѣдника богатаго и знатнаго рода Линкольновъ. Странно было бы, если бы кто-нибудь, принадлежа самъ къ этому роду, не оказалъ полнаго радушія и вниманія къ его представителю.

Моюдой человѣкъ рѣшилъ дать другой оборотъ разговору и почтительно поцѣловалъ руку мистриссъ Лечмеръ. Поднимая голову, онъ вдругъ увидѣлъ молодую особу, которой раньше не было видно за оконными занавѣсками. Чтобы не дать старой леди возвратиться къ прежней темѣ, онъ быстро подошелъ къ молодой особѣ и съ живостью проговорилъ:

— Предполагаю, что имѣю честь видѣть миссъ Дайнворъ? Вѣдь я ея тоже прихожусь кузеномъ.

— Вы ошиблись, майоръ Линкольнъ. Но Агнеса Дэнфортъ, хотя она и не моя внучка, все-таки вамъ такая же кузина: она дочь моей умершей племянницы.

— Стало быть, глаза и сердце меня обманули, — сказалъ молодой военный, — но я надѣюсь, что миссъ Дэнфортъ позволитъ мнѣ называть ее своей кузиной.

На его просьбу отвѣтили только простымъ наклоненіемъ головы, но протянутую съ поклономъ руку приняли. Послѣ обмѣна еще нѣсколькими любезными фразами мистриссъ Лечмеръ усадила своего родственника на мѣсто, и завязался болѣе послѣдовательный разговоръ.

— Я очень рада, что вы насъ не забыли, кузенъ Линкольнъ, — сказала мистриссъ Лечмеръ. — Между нашей здѣшней глухой провинціей и метрополіей сношенія такъ рѣдки… Я боялась, что вы совершенно забудете родныя мѣста.

— Въ городѣ, правда, я нахожу большую пустоту, но нѣкоторыя мѣста припомнилъ и узналъ. Долженъ, однако, сказать, что городскія зданія не производятъ на меня такого впечатлѣнія, какое производили въ дѣтствѣ. Должно быть, это оттого, что я съ тѣхъ поръ много видѣлъ.

— Ну, еще-бы! Разумѣется! Да въ Бостонѣ и нѣтъ особенно замѣчательныхь зданій, которыя могли бы считаться архитектурными памятниками и обратить на себя вниманіе пріѣзжаго. У насъ здѣсь говорятъ, не видавши, а только по семейному преданію, что одинъ замокъ въ Девонширѣ равняется величной двѣнадцати самымъ большимъ домамъ въ Бостонѣ. Мы обыкновенно съ гордостью говоримъ, что даже самъ король только тогда обладаетъ лучшимъ лучшимъ помѣщеніемъ, чѣмъ глава рода Линкольновъ, когда онъ живетъ въ Виндзорѣ.

— Рэвенсклиффъ, дѣйствительно, очень большая усадьба, — возразилъ съ равнодушнымь видомъ молодой человѣкъ, — хотя я мало бывалъ въ графствѣ и, сказать правду, знакомъ съ нашимъ помѣстьемъ, очень поверхностно. Впрочемъ, вы сами должны помнить, что его велтчество живетъ очннь просто, когда находится въ своемъ загородномъ замкѣ Кью.

Пожилая леди слегка наклонила голову съ очень довольлымъ видомъ. Жители колоній любятъ, когда имъ напоминаютъ объ ихх знатныхъ связяхъ на родинѣ къ которой у колонистовъ всегда прикованы глаза, какъ къ источнику блеска и почестей.

— Сесиль, должно быть, не знаетъ о пріѣздѣ своего родственника, — сказала она вслѣдъ за тѣмъ, — иначе она бы не медлила такъ долго выйти къ гостю и сказать ему привѣтственное слово.

— Миссъ Дайнворъ, очевидно, смотритъ на меня, какъ на родственника, съ которымъ особыхъ церемоній не требуется, — сказалъ Ліонель, — и если это такъ, то я очень радъ и считаю это за честь.

— Вы съ ней вѣдь только троюродные, — отвѣчала съ нѣкоторымъ удареніемь мистриссъ Дечмеръ;- а такая степень родства не даетъ права нарушать правила вѣжливости и гостепріимства. Вы видите, кузенъ Ліонель, какъ мы цѣнимъ кровное родство; мы гордимся имъ даже по отношенію къ самымъ отдаленнымъ вѣтвямъ фамиліи.

— По части генеалогіи я довольно слабъ, мистриссъ Лечмеръ, но, насколько я знаю, миссъ Дайнворъ сама изъ очень хорошей фамиліи, такъ что ей нѣтъ причины особенно гордиться какимъ бы то ни было родствомъ.

— Извините, майоръ Линкольнъ. Ея отецъ, полковникъ Дайнворъ, правда, происходитъ изъ очень древняго и очень почтеннаго рода, но нѣтъ такой фамиліи во всемъ королевствѣ, которая не считала бы за честь быть въ родствѣ съ нашей. Я говорю «нашей», кузенъ Ліонель, потому что я вѣдь по отцу тоже Линкольнъ. Вашего дѣда я родная сестра.

Немного удивленный этимъ возраженіемъ, Ліонель не сталъ спорить и молча поклонился, послѣ чего попробовалъ заговорить съ молчаливой и сдержанной молодой особой. Онъ задалъ ей одинъ или два вопроса и получилъ отвѣты, но въ это время мистриссъ Лечмеръ обратилась къ ней, видимо сердясь на свою отсутствующую внучку:

— Агнеса, сходите и скажите Сесили, что ея кузенъ пріѣхалъ, и что мы ее ждемъ въ гостиную. — Она все время вами интересовалась, покуда вы ѣхали сюда. Какъ только мы получили отъ васъ письмо, что вы садитесь на корабль, мы каждое воскресенье стали заказывать въ церкви молитвы о путешествующимъ по морю, и я замѣтила, что Сесиль молилась всегда очень усердно.

Ліонель пробормоталъ какую-то благодарность, откинулся на спинку кресла и поднялъ глаза къ потолку; но мы не рѣшиися утверждать, что это было сдѣлано изъ религіознаго чувства. Выслушавъ приказаніе своей тетки, Агнеса встала и вышла изъ комнаты. Дверь за ней закрылась уже минуты три, но разговоръ не возобновлялся. Раза два или три мистриссъ Лечмеръ какъ будто собиралась о чемъ-то заговорить, но какъ будто не рѣшалась. Ея блѣдное, выцвѣтшее лицо поблѣднѣло еще больше, губы дрожали. Наконецъ, ей удалось овладѣть собой, и она заговорила дрожащимъ голосомъ:

— Не припишите это равнодушію съ моей стороны, кузенъ Ліонель, но есть вещи, о которыхъ можно говорить только съ самыми близкими родными. Я надѣюсь, что вы оставили сэра Ліонеля Линкольна въ добромъ здоровьи, насколько это возможно при его душевной болѣзни?

— По крайней мѣрѣ, мнѣ передъ моимъ отъѣздомъ было сказано, что онъ здоровъ.

— Вы его сами давно не видали?

— Пятнадцать лѣтъ. Съ тѣхъ поръ, какъ послѣ каждаго свиданія со мной у него стали усиливаться припадки, доктора перестали къ нему вообще допускать кого бы то ни было. Онъ находится все въ томъ же лѣчебномъ заведеніи въ Лондонѣ, и теперь свѣтлые промежутки становятся у него все чаще и продолжительнѣе. Поэтому у меня явидась надежда, что мой нѣжно-любимый отецъ ко мнѣ еще вернется. Мнѣ кажется, что это возможно, потому что ему вѣдь еще нѣтъ и пятидесяти лѣтъ.

За этимъ интереснымъ сообщеніемъ послѣдовало продолжительное и тягостное молчаніе. Наконецъ, мистриссъ Дечмеръ, дрогнувшимъ голосомъ, что очень тронуло Ліонеля, такъ какъ свидѣтельствовало объ ея сердечной добротѣ и объ участіи къ его отцу, сказала молодому офицеру:

— Пожалуйста, дайте мнѣ воды. Вы ее найдете въ буфетѣ. Извините меня, кузенъ Ліонель, но для меня очень тяжело говорить объ этомъ предметѣ. Я всегда разстраиваюсь. Съ вашего позволенія я на нѣсколько минутъ уйду, а къ вамъ пришлю свою внучку. Мнѣ хочется, чтобы вы поскорѣе съ ней познакомились.

Ліонелю самому было бы очень пріятно остаться хотя на нѣсколько минутъ одному, поэтому онь и не подумалъ ее удерживать. Нетвердыми шагами вышла старая леди изъ гостиной, но направилась не въ ту сторону, куда передъ тѣмъ прошла Агнеса Дэнфортъ, тоже пошедшая звать Сесиль, а совсѣмъ въ друтую дверь, которая вела въ ея собственное помѣщеніе.

Нѣсколько минутъ молодой человѣкъ ходилъ большими и быстрыми шагами по изображеніямъ Лечмеровскихъ львовъ на паркетѣ, отлядывая въ то же время богатую обстановку комнаты. Изъ задумчивости его вывело неожиданное появленіе особы, тихо вошедшей и остановившеіся посреди гостиной. Граціозная, стройная, съ горделивой осадкой и съ самой благородной, выразительной физіономіей, вошедшая внушала къ себѣ и невольный восторгъ, и глубокое уваженіе. При всемъ томъ ея манеры были чрезвычайно скромны и тихи. Молодого человѣка она застала въ самую неавантажную для него минуту: онъ безпорядочно ходилъ по комнатѣ, былъ разсѣянъ и недостаточно изященъ.

Майоръ Линкольнъ сразу догадался, что передъ нимъ никто иной, какъ Сесили Дайнворъ, единственный плодъ брака англійскаго офицера, давно умершаго, съ единственной дочерью мистриссъ Лечмеръ, тоже рано сошедшею въ могилу. Онъ зналъ ее настолько хорошо заочно и чувствовалъ себя съ ней настолько въ близкомъ родствѣ, что, разумѣется, ни на минуту не задумался сейчасъ же предотавиться ей самъ. Онъ сдѣлалъ это съ развязностью родственника, но получилъ въ отвѣтъ такую холодную сдержанность, что почувствовалъ себя нѣсколько неловко.

Молодая особа, должно быть, сама почувствовала, что ей слѣдовало бы быть полюбезнѣе съ дорогимъ гостемъ своей бабушки, и первая начала разговоръ, стараясь загладить произведенное впечатлѣніе холодности и уничтожить образовавшуюся натянутость.

— Moя бабушка давно ждала увидѣться съ съ вами, майоръ Линкольнъ, — сказала она, — вы прибыли чрезвычайно кстати. Пололженіе въ странѣ становится все тревежнѣе, и я уже давно совѣтую бабушкѣ съездить въ Англію и пожить тамъ, покуда здѣсь не стихнутъ эти несчастные раздоры.

Слова эти были сказаны нѣжнымъ, мелодичнымъ голосомъ и съ самымъ чистымъ произношеніемъ, такъ что можно было подумать, что Сесиль получила воспитаніе при дворѣ. На Ліонеля это произвело тѣмъ болѣе пріятное впечатлѣніе, что когда онъ предъ тѣмъ разговаривалъ съ Агнесой Денфортъ, то уловилъ въ ея рѣчи мѣстный акцентъ, непріятно кольнушій его избалованный слухъ.

— Вы сами, какъ настоящая англичанка по виду, получили бы, большое удовольствіе отъ этого путешествія! — отвѣчали Ліонель, — а такъ какъ мнѣ тоже уже извѣстно кое-что положеніи въ здѣшней странѣ, то я поддержу съ своей стороны ваши совѣты. Замокъ Равенсклиффъ и нашъ домъ на Сого-Скверѣ вполнѣ къ услугамъ мистриссъ Лечмеръ.

— Я собственно желала бы, чтобы она приняла приглашеніе нашего родственника по отцу, лорда Кердевнеля, который уже давно зоветъ меня къ себѣ погостить, на нѣсколько лѣтъ. Мнѣ будетъ очень тяжело разставаться съ бабушкой, но если политическія событія заставятъ ее удалиться отсюда въ резиденцію ея предковъ, то и съ моей стороны не будетъ неправильнымъ поступкомъ если я также поселюсь на это время на помѣстьѣ моихъ отцовъ.

Майоръ Линкольнъ посмотрѣлъ на молодую особу своими проницательными глазами и улыбнулся отъ пришедшей ему въ голову мысли, что провинціальная красавиц унаслѣдовала отъ бабушки манеру гордиться своимъ происхожденіемъ, и нарочно пожелала дать ему понять, племянница виконта выше наслѣдника баронета. Но вспыхнувшій на минуту горячій румянецъ на хорошенькомъ личикѣ Сесили доказалъ Ліонелю, что ей эту фразу внушило чувство, болѣе глубокое и болѣе достойное ея души, чѣмъ простое мелкое самолюбіе, въ которомъ онъ ее заподозрилъ. Во всякомъ случаѣ онъ очень обрадовался, когда вышла мистриссъ Лечмеръ, опираясь на руку своей племянницы.

— Я вижу, кузенъ, что васъ моей Сесиліи можно и не представлять: вы сами познакомились, — сказала пожилая деди, разслабленными, шагами направляясь къ дивану. — Вамъ обоимъ помогло взаимное сродство Я подразумеваю подъ этимъ не кровное родство, которое между вами вовсе уж не такое близкое, а то моральное сходство, которое несомнѣнно существуетъ между людьми, принадлежащими къ одному и тому же роду.

— Мнѣ было бы очень пріятно, если бы у меня оказалось какое-нибудь моральное или физическое сходство съ миссъ Дайнворъ, — сказалъ съ очень разсѣяннымъ видомъ Ліонель, ведя мистриссъ Лечмеръ подъ руку къ дивану. — Тогда бы я еще больше гордился нашимъ родствомъ.

— Я и не думаю отрицать своею кровнаго родства съ кузеномъ Ліонелемъ, — воскликнула, вдругъ взволновавшись Ceсилъ. — Наши предки пожелали…

— Дитя мое, — перебила бабушка, — слово «кузенъ» примѣняется къ болѣе близкому родству при давнишнемъ, кромѣ родства, знакомствѣ. Такъ пригято въ высшемъ свѣтѣ. Но майоръ Линкольнъ знаетъ, что мы, колонисты, придаемъ этому слову несравненно болѣе широкое значеніе и считаемся между собою родствомъ даже въ очень отдаленныхъ степеняхъ, какъ дѣлается въ кланахъ… Кстати, по поводу клановъ, мнѣ припомнилось возстаніе 1745 года. Считаете ли вы въ Англіи возможнымъ, что наши здѣшніе безумцы тоже способны взяться за оружіе?

— Объ этомъ существуютъ различныя мнѣніи, — отвѣчалъ Ліонель. — Одни презрительно отвергаютъ самую мысль о чемъ-либо подобномъ, но есть офицеры, служившіе на здѣшнемъ континентѣ, которые полагаютъ, что возстаніе будетъ непремѣнно поднято и что борьба будетъ кровопролитная.

— A почему бы колонистамъ и не поднять возстанія? — сказала вдругъ Агнеса Дэнфортъ. — Они такіе же мужчины, какъ и англичане, нисколько не хуже.

Ліонель съ нѣкоторымъ удивленіемъ взглянулъ на юную энтузіастку, которая сидѣла такой скромной, точно и не она сказала эту фразу. Онъ улыбнулся и повторилъ ея слова.

— Вы спрашиваете, почему бы имъ не поднять возстанія? Да потому, что это было бы и глупо, и преступно. A что здѣшніе мужчины! нискольно не хуже англичанъ, такъ не я стану съ вами объ этомъ спорить: я вѣдь самъ родомъ американецъ.

— Почему же вы въ красномъ мундирѣ? Я слышала, что наши земляки, которые служатъ въ англійской арміи, носятъ синій мундиръ, а не красный.

— Его величеству угодно, чтобы его 47-й полкъ носилъ только красные мундиры, а что касается лично меня, то мнѣ рѣшительно все равно, какого цвѣта одежду ни носить. Пусть бы ужъ красный цвѣтъ носили одни дамы — я согласенъ.

Ліонель смѣялся, говоря это.

— Вамъ очень легко перемѣнить цвѣтъ своей одежды, — сказала Атнеса,

— Это какъ?

— Выходите въ отставку.

Вѣроятно, мистриссъ Лечмеръ не безъ причины позволила свой племянницѣ говорить такъ смѣло и свободно. Видя, однако, что ея гость вовсе не выказываетъ обиды, какъ дѣлаютъ всѣ англійскіе офицеры въ такихъ случаяхъ, она дернула за сонетку и сказала:

— Не правда ли, майоръ Линкольнъ, это очень смѣлый языкъ для молодой особы, которой нѣтъ еще и двадцати лѣтъ? Но миссъ Дэнфортъ взяла себѣ привилегію говорить все свободно. Многіе ея родственники по отцу замѣшаны въ безпорядкахъ послѣдняго времени, но мы позаботились, чтобы Сесиль осталась болѣе вѣрна своему долгу.

— Но вѣдь и сама Сесиль тоже постоянно отказывается посѣщать праздники, устраиваемые англійскими офицерами, — проговорйла Агнеса не совсѣмъ довольнымъ тономъ.

— Развѣ Сесмь Дайнворъ можетъ являться на какіе бы то ни было балы и праздники безъ приличнаго покровительства? — возразила мистриссъ. Лечмеръ.- A мнѣ въ семьдесятъ лѣтъ не подъ силу выѣзжать съ ней въ свѣтъ. Однако, мы только разсуждаемъ, говоримъ все не дѣло, а майору Линкольну даже освѣжиться съ дороги ничего не подано до сихъ поръ. — Катонъ, можете подавать.

Послѣднее относилось къ вошедшему негру. Мистриссъ Лечмеръ сказала эти слова почти таинственно, потому что бостонцы еще съ 1771 года, изъ ненависти къ Англіи, бойкотировали чай. Старый слуга, привыкшій за долгую практику безъ словъ угадывать желанія своей госпожи, закрылъ первымъ дѣломъ ставни и задернулъ занавѣск. у оконъ, потомъ взялъ небольшой овальный столикъ, скрытый за занавѣсками, и поставилъ его передъ миссъ Дайнворъ. Послѣ того на гладкой полированной поверхности столика появился серебряный массивный чайникъ съ кипящей водой и такой же подносъ съ превосходнымъ саксонскимъ сервизомъ.

Мистриссъ Лечмеръ старалась тѣмъ временемъ завлечь гостя разспросами объ англійскихъ родственникахъ, но, не смотря на всѣ свои усилія, не сумѣла сдѣлаать такъ, чтобы онъ, не замѣтилъ таинственныхъ предосторожностей, съ которыми негръ накрывалъ на столъ. Миссъ Дайнворъ спокойно позволила поставить передъ собой чайный столикъ, но ея кузина Агнеса Дэнфортъ отвернулась съ холоднымъ и недовольнымъ видомѣ. Заваривъ чай, Катонъ налилъ его въ двѣ фарфоровыя чашки, на которыхъ очень искусно были нарисованы красныя и зеленыя вѣточки, и подалъ одну своей хозяйкѣ, а другую молодому офицеру.

— Виноватъ, миссъ Дэнфортъ! — воскликнулъ Ліонель, прннявъ чашку. — Эта дурная привычка образовалась у меня за время долгаго плаванія на кораблѣ: я и не обратилъ вниманія что у васъ нѣтъ чашки.

— Пожалуйста, не извиняйтесъ, сэръ, и кушайте на здоровье, разъ вы это любите, — сказала Агнеса.

— Но мнѣ будетъ гораздо пріятнѣе, если и вы будете кушать. Чай — вѣдь это такая утонченная роскошь!

— Вотъ именно — утонченная роскошь, вы очень удачно выразились. Настолько утонченная, что безъ нея вполнѣ можнь обойтись… Благодарю васъ, сэръ, я чаю не пью совсѣмъ.

— Вы женщина — и не любите чай? — воскликнулъ со смѣхомъ Ліонель.

— Не знаю, какое дѣйствіе этотъ тонкій ядъ производитъ на вашихъ англійскихъ леди, майоръ Линкольнъ, но мнѣ, какъ американкѣ, вовсѣ не трудно отказаться отъ этой отвратительной травы, изъ-за которой происходятъ на моей родинѣ всѣ эти волненія и грозитъ опасность моимъ роднымъ.

Ліонель, извинившійся только изъ обязательной учтивости учтивости мужчины къ дамѣ, молча поклонился и повернулъ голову въ другую сторону, чтобы посмотрѣть, съ такой ли же строгостью судитъ о чаѣ и другая моладая американка. Сесиль, наклонясь надъ подносомъ, небрежно играла ложечкой очень любопытной работы. На этои ложечкѣ какой-то искусникъ попытался изобразить вѣтку того растенія, душистые листья котораго наполняли въ эту минуту гостиную своимъ ароматонъ. Вырывавшійся изъ стоявшаго передъ Сесилью чайника паръ окутывалъ легкимъ облакомъ ея головку, придавая ей какой-то воздушный видъ,

— A вотъ вы, миссъ Дайнворъ, повидимому, не чувотвуете къ чаю отвращетія и не безъ удовольствія вдыхаете его ароматъ?

Гордый и холодный видъ сразу соскочилъ съ Сесили, когда она взглянула на Ліонеля и отвѣтила ему съ веселостью и добродушіемъ, которыя къ ней гораздо больше шли.

— Я женщина и признаюсь въ своей слабости. Мнѣ кажется, что тѣмъ плодомъ, который соблазнилъ въ земномъ раю нашу общую прабабушку, былъ именно чай.

— Если это вѣрно, — сказала Агнеса, — то у змѣя-искусителя въ послѣднее время нашлись, стало быть, подражатели; только самое орудіе искушенія утратило, повидимому, часть своихъ качествъ.

— Откуда вы это знаете? — засмѣядея Ліонель, которому нравилось продолжать этотъ шутливый разговоръ, такъ какъ, благодаря ему, между нимъ и его кузинами устанавливалась нѣкоторая короткость. — Если бы Ева такъ же отнеслась къ словамъ соблазнителя, какъ вы къ предлагаемой вамъ чашкѣ чая, то мы, вѣроятно, до сихъ поръ всѣ жили бы въ раю.

— О, сэръ, мнѣ вѣдь этотъ напитокъ знакомъ хорошо, — отвѣчала Атнеса. — Бостонскій портъ, по выраженію Джоба Прэя, ничто иное, камъ огромный чайяикъ.

— Вы, стало быть, знаете Джоба Прэя, миссъ Дэнфорть?

— Какъ же не знать? Бостонъ такой маленькій городъ, а Джобъ Прэй такой общеполезный человѣкъ. Его здѣсь всѣ знаютъ.

— Значитъ это вѣрно, что онъ изъ очень извѣстной здѣсь семьи, потому что онъ говорилъ мнѣ, что и его мать, старую чудачку Абитайль Прэй, также знаютъ въ Бостонѣ рѣшительно всѣ жители.

— Но вы-то какъ можете знать ихъ обоихъ? — воскликнула Сесиль. — Это удивительно.

— Противъ чая, молодыя леди, вы устояли, но противъ любопвтства не устоить ни одна женщина. Однако, я не стану васъ мучить и скажу, что я уже имѣлъ свиданіе съ мистриссъ Прэй.

Агнеса хотѣла что-то сказать, но въ эту минуту сзади нее что-то упало. Она обернулась и увидала, что мистриссъ Лечмеръ выронила изъ рукъ чудную фарфоровую чашку, которая разблась въ мелкіе куски.

— Бабушкѣ дурно! — воскликнула Сесиль, кидаясь къ ней на помощь. — Катонъ, скорѣе… Майоръ Линкольнь, пожалуйста, дайте сюда стаканъ воды… Агнеса, одолжите мнѣ вашихъ солей.

Старой леди было, однако, не такъ ужъ дурно. Отъ солей она отказалась, но стаканъ воды приняла отъ Ліонеля.

— Я боюсь. что вы меня сочтете за несносную, болѣзненную старуху, — сказала она, слегка оправившись. — Это со мной, должно быть, отъ чая, котораго я, правда, пью очень много отъ избытка лойяльности. Но, должно бытъ, мнѣ тоже прядется отъ него отказаться, какъ отказались мои барышни, только по другой причинѣ. Мы привыкли рано ложиться, майоръ Линкольнъ, но сами вы будьте, какъ дома, и располагайте собой, какъ вамъ угодно. Я прошу снисхожденія къ моимъ семидесяти годамъ и желаю вамъ спокойной ночи, желаю вамъ выспаться хорошенько и стряхнуть съ себя все утомленіе, причиненное вамъ дальнимъ путешествіемъ. Катонъ приготовитъ для васъ все, что нужно.

Старая лэди ушла, поддерживаемая подъ руки своими двумя воспитаницами. Ліонель остался въ гостиной одинъ. Такъ какъ было уже поздно, и такъ какъ нельзя было ожидать, чтобы молодыя миссъ возвратились въ гостиную, Ліонель спросилъ свѣчку и велѣлъ себя проводить въ отведенную для него комнату, Катонъ помогъ ему раздѣтъся, и онъ съ удовольствіемъ улегся въ мягкую постель.

Заснулъ онъ, однако не сразу. Ему долго припоминалось все то, что онъ пережилъ за этотъ день. Мистриссъ Лечмеръ и ея внучки играли каждая свою роль. Былъ или нѣтъ между ними уговоръ? Это нужно было провѣрить. Но Агнеса Дэнфортъ была такая простая, непосредственная, даже рѣзковатая — частью отъ природы, частью отъ воспитанія. Какъ всякій молодой человѣкъ на его мѣстѣ, познакомившійся съ двумя молодыми. дѣвушками замѣчательной красоты, Ліонель заснулъ, мечтая о нихъ обѣихъ, а во снѣ ему мерещилось, будто онъ на «Эвонѣ» пьетъ пуншъ, приготовленный хорошенькими ручками миссъ Дэнфортъ, а къ аромату этого пунша примѣшивается тонкій ароматъ чая, сзади же стоитъ Сесиль Дайнворъ, съ милой граціей Гебы смотритъ на него и такъ весело, такъ молодо хохочетъ.

Глава IV

Честное слово, вотъ хорошо упитанный человѣкъ.

Шекспиръ. «Король Генрихъ IV».

Солнце начинало бросать свои лучи на густой туманъ, разостлавшійся за ночь надъ поверхностью воды, когда Ліонель взошелъ на Биконъ-Гилльскія высоты, чтобы посмотрѣть на свой родной городъ при первомъ проблескѣ дня. Сквозь туманъ видны были зеленыя верхушки острововъ. Виднѣлся также еще обширный амфитеатръ утесовъ, окружавшихъ бухту. Впрочемъ, туманъ уже поднимался все выше и выше, то закрывая входъ въ прелестную долину, то обвиваясь легкими клубами вокругъ колокольни, которая обозначала, что на этомъ мѣстѣ стоитъ село.

Хотя горожане всѣ уже проснулись, но вездѣ въ городѣ соблюдалась строгая тишина по случаю воскресенья.

Стоя на холмѣ, Ліонель любовался панорамой родного города.

По мѣрѣ того, какъ расходился туманъ, выступали дома, утесы, башни, корабли. Многаго онъ не могъ припомнить, но многое узнавалъ. Изъ задумчивости его вывелъ чей-то непріятный, гнусавый голосъ, пѣвшій пѣсню, изъ которой Ліонель уловилъ нѣкоторыя слова:

Кто свободу любитъ — тотъ

За нее идетъ въ походъ,

Обнажаетъ острый мечъ,

Не боится жаркихъ сѣчь.

A привыкшій къ рабству — знай

Пьетъ свой вредный, мерзкій чай.

Ліонель пошелъ на голосъ и увидалъ Джоба Прэя, сидѣвліаго на деревянныхъ ступенькахъ, крторыя вели на вершину холма. Джобъ кололъ орѣхи на краю доски и клалъ себѣ въ ротъ зерна, а въ промежуткахъ пѣлъ вышеприведенную пѣсню.

— Какъ же это вы, мистеръ Прэй, не соблюдаете воскресенья и съ утра принялись за свѣтское пѣніе? — сказалъ Ліонель.

— Пѣть никогда не грѣхъ что бы то ни было, псалмы ли, пѣсни ли, — отвѣчалъ Джобъ, не поднимая головы и не отрываясъ отъ своего занятія. — Но для пѣнія нужно подняться повыше, потому что у насъ пѣть нельзя: всю долину заняли солдаты.

— A что вы имѣете противъ солдатъ въ долинѣ?

— Изъ-за нихъ коровамъ ѣсть нечего и коровы не дають поэтому молока. Теперь весна, коровамъ пастбище пужно.

— Бѣдный мой Джобъ, солдаты травы не ѣдятъ, ваши рогатые и безрогіе друзья могутъ пастись сколько угодно.

— Но солдаты траву мнутъ, а бостонскія коровы не ѣдять травы, примятой англійскими солдатами, — сказалъ съ сумрачнымъ видомъ Джобъ.

— Вотъ даже какъ! Боже, какая утонченная любовь къ свободѣ! — засмѣялся Ліонель.

Джобъ съ предостереженіемъ покачалъ головой и сказалъ: — Не говорите ничего противъ свободы; а то будетъ нехорошо, если васъ услышить Ралъфъ.

— Кто это Ральфъ? Гдѣ же онъ тутъ прячется?

— Онъ тамъ, въ туманѣ,- сказалъ Джобъ, указывая пальцемъ на маячный столбъ, весь окутанный туманомъ.

Ліонель посмотрѣлъ туда, но въ первое время ничего не увидалъ. Потомъ, продолжая всматриваться, онъ разглядѣлъ сквозь туманъ того самаго старика, съ которымъ ѣхалъ на кораблѣ. Старикъ былъ все въ томъ же сѣромъ костюмѣ, который очень подходилъ съ туману и придавалъ наружности старика что-то воздушное и сверхъестественное. По мѣрѣ того, какъ туманъ рѣдѣлъ, Ліонель замѣчалъ, что старикъ кидаетъ по сторонамъ быстрые и тревожные взгляды. При этомъ онъ дѣлалъ рукой нетерпѣливые жесты, какъ будто пытаясь разсѣять мглу, мѣшавшую ему видѣть то, что онъ желалъ. Вдругъ свѣтлые солнечные лучи прорѣзали туманъ, раздвинули его и освѣтили разомъ всю фигуру старика. Въ тотъ же мигъ съ его лица исчезло суровое, тревожное выраженіе; кроткая и грустная улыбка озарила черты, и онъ громко окликнулъ молодого офицера.

— Приходите сюда, Ліонель Ликольнъ. Вы здѣсь услышите свѣдѣнія, которыя избавятъ васъ отъ многихъ опасностей, если вы сумѣете ими воспользоваться.

— Очень радъ, что слышу вашъ голосъ, — сказалъ Ліонель, направляясь въ ту сторону. — Окутанный туманом, вы были гпохожи на какого-то выходца съ того свѣта, — мнѣ хотѣлось стать передъ вами на колѣни и попросить вашего благословенія.

— Это вѣрно, что я выходецъ съ того свѣта. Почти все то, что могло бы меня интересовать въ жизни, лежитъ въ могилѣ, и свое земное странствованіе я продолжаю только потому. что я долженъ совершить одно большое дѣло, котораго безъ меня никто не сдѣлаетъ. Тотъ свѣтъ, молодой человѣкъ, я вижк передъ собой гораздо яснѣе, чѣмъ вы вотъ эту панораму, разстилающуюся у вашихъ ногъ. Тамъ нѣтъ тумановъ, мѣшающихъ смотрѣть, нѣтъ иллюзіи красокъ, нѣтъ никакого обмана чувствъ.

— Какъ вы счастливы, сэръ, что имѣете такую увѣренность, достигнувъ послѣдняго предѣла жизни, но я боюсъ, что за свою рѣвшмость провести вчерашнюю ночь въ жилищѣ юродиваго вы плплатились неудобствами и безпокойствомъ.

— Этотъ юродивый очень хорошій юноша, — отвѣчалъ старикъ, ласково кладя руку на голову Джобу. — Мы съ нимъ понимаемъ другъ друга, маіоръ Линкольну, а это всего дороже для взаимныхъ отношеній.

— Я замѣтилъ уже, что есть одинъ вопросъ, на который вы смотрите съ нимъ совершенно одинаково. Но помимо этого между вами, по моему, нѣтъ ровно ничего общаго.

— Его умственныя способности остановились въ развитіи еще въ періодѣ дѣтства, это вѣрно, — отвѣчалъ старикъ. — Но каковъ конечный результатъ человѣческихъ познаній? Въ чемъ онъ заключается? Онъ заключается въ томъ, что мы узнаемъ, а сколько именно мы находимся во власти нашихъ страстей? Тотъ, кто на опытѣ научился тушить этотъ вулканъ, и тотъ, кого это пламя вы разу не обжигало — одинаково достойны другъ друга и вполнѣ могутъ считаться товарищами.

Ліонель наклонилъ голову, выслушавъ такое смиренное мнѣніе, и послѣ небольшой паузы перемѣнилъ разговоръ.

— Солнце уже даетъ себя чувствовать, — сказалъ онъ старику, — и когда разсѣются послѣдніе пары, мы увидимъ тѣ мѣста, которыя оба посѣщали въ прежнее время.

— Найдемъ ли мы ихъ такими, какими оставили? Или мы ихъ увидимъ во власти чужестранца?

— Во всякомъ случаѣ, не чужестранца, потому что мы всѣ подданые одного короля. Мы всѣ — одна семья, и онъ нашъ общій отецъ.

— Не стану вамъ на это возражать, что онъ очень плохой отецъ, — спокойно проговорилъ, старикъ. — Тотъ, кто занимаеть въ настоящее время англійскій тронъ, менѣе отвѣтственъ, чѣмъ его совѣтники, за тѣ притѣсненія, которыя приходится терпѣть народу въ его царствованіе.

— Сэръ, если вы будете и дальше позволять себѣ такіе-же намеки по поводу моего государя, я долженъ буду съ вами разстаться. При англійскомъ офицерѣ нельзя такъ легкомысленно отзыватъся о королѣ!

— Легкомысленно! — медленнымъ темпомъ проговврялъ старикъ:- Воть ужъ именно легкомысліе неразлучно съ сѣдой головой и восьмидесятилѣтнимъ возрастомъ. Но только вы ошибаетесь отъ излишняго усердія, молодой человѣкъ. Я самъ живалъ въ королевской атмосферѣ и умѣю отличать личность монарха отъ политики его правительства. Эта политика вызвала раздоръ въ великомъ государствѣ и со временемъ лишитъ Георга III той земли, которая справедливо считается лучшимъ перломъ въ его коронѣ.

— Сэръ, я ухожу, — сказалъ Ліонель. — Тѣ идеи, которыя вы такъ свободно высказывали на кораблѣ: во время плаванія сюда, не противорѣчили нашей конституціи, а ваши теперешнія слова черезчуръ подходятъ подъ понятіе измѣны.

— Ну, что-жъ, ступайте, — сказалъ спокойно старикъ. — Войдите въ эту опоганенную долину и прикажите вашимъ наемникамъ меня схватить и запереть. Пусть утучнится почва моей стариковской кровью. Да прежде, чѣмъ топоръ отдѣлитъ мою годову отъ туловища, прикажите своимъ безжалостнымъ гренадерамъ помучить меня хорошенько. Я такъ долго жилъ, что мнѣ не грѣхъ удѣлить нѣсколько мгновеній палачамъ.

— Я думаю, сэръ, что вы могли бы мнѣ этого не говорить, — сказалъ Ліовель.

— Вѣрно, и я иду даже дальніе: забываю свою сѣдину и прошу прощенія. Но если бы вамъ, какъ мнѣ, довелось извѣдать на себѣ весь ужасъ рабства, то вы бы сами стали особенно дорожить безцѣнными благодѣяніями свободы.

— Развѣ вы во время своихъ путешествій узнали рабство не только въ смыслѣ нарушенія принциповъ, какъ вы выражаетесь, а еще и какъ-нибудь иначе?

— Узналъ ли я рабство! — съ горькой удыбкой воскликнулъ старикъ. — Да, молодой человѣкъ, я узналъ его такъ, какъ не приведи Богъ никому: и духомъ, и тѣломъ. Я жилъ мѣсяцы, годы, слушая, какъ посторонніе люди рѣшаютъ за меня, что мнѣ ѣсть и что пить и сколько мнѣ нужно чего выдать на пропитапіе, чтобы я не умеръ съ голода. Посторонніе люди дѣлали оцѣнку моихъ страданій, контролировали выраженіе моихъ печалей, посягали на единственное утѣшеніе, оставленное мнѣ Богомъ…

— Гдѣ же это вы могли подвергаться такому обращенію? Должно быть, вы тогда попали въ руки къ невѣрнымъ варварамъ?

— Вы выразились совершенно правильно, молодой человѣкъ: къ невѣрнымъ, потому что они отрицаютъ правила, преподанныя намъ божественнымъ Искупителемъ; къ варварамъ, потому что они способны обращаться, какъ со скотомъ, съ человѣкомъ, одареннымъ душою и разумомъ.

— Отчего вы не пріѣхали въ Бостонъ и не разсказали обо всемъ этомъ народу въ Фуннель-Голлѣ? — воскликнулъ Джобъ. — Тогда бы этого такъ не оставили.

— Дитя мое, я бы охотно это сдѣлалъ, если бы могъ, но на ихъ сторонѣ была сила. Они держали меня въ своей власти, какъ демоны.

Ліонель хотѣлъ что-то сказать по этому поводу, но въ это время его окликнулъ кто-то, поднимавшійся на холмъ по другому склону. При первомъ же звукѣ этого голоса старикъ всталъ и быстро ушелъ прочь вмѣстѣ съ Джобомъ. Въ туманѣ ихъ скоро стало не видно обоихъ.

— Наконецъ-то, я васъ вижу, Ліонель! — воскликнулъ новопришедшій, появляясь на холмѣ. — Какого чорта вы здѣсь дѣлаете такъ рано и среди облаковъ? До васъ и не долѣзешь. Ужъ я взбирался, взбирался… И радъ же я вамъ, дорогой Ліонель, ужасно радъ. Мы знали, что вы должны пріѣхать съ первымъ корабдемъ. Сегодня утромъ возвращаюсь съ ученья и вижу: два лакея въ зеленыхъ ливреяхъ идутъ и ведутъ каждый по лошади. Ливреи я сеічасъ же узналъ — чьи онѣ, а съ лошадьми надѣюсь потомъ свести короткое знакомство. Спрашиваю одного изъ слугъ: «Чьи вы люди?..» Онъ мне отвѣчаетъ: «Майора Линкольна изъ Рэвенсклиффа, сэръ!» — и такимъ тономъ, точно онъ состоитъ на службѣ у самого короля. Удивительно важные дѣлаются слуги господъ, имѣющихъ десять тысячъ фунтовъ стерлинтовъ годового дохода. Задайте такой же вопросъ моему лакею — онъ вамъ отвѣтитъ просто: «Капитана Польварта 47го полка», и больше ничего. Каналья и не подумаетъ при этомъ упомянуть, что на землѣ существуетъ мѣстечко, называющееся Польвартъ-Голль.

Вся эта тирада сказана была однимъ духомъ, но послѣ нея капитанъ Польвартъ запыхался и долго не могъ ничего больше сказать. Этой паузой воспользовался Ліонель, чтобы пожать ему руку и выразить также и со своей стороны удовольствіе по поводу пріятной встрѣчи.

— Вотъ ужъ никакъ не думалъ васъ здѣсь встрѣтить, — сказалъ онъ. — Я предполагалъ, что вы встаете съ постели не раньше девяти или десяти часовъ, и собирался узнать вашъ адресъ и пойти къ вамъ къ первому, а ужъ потомъ представиться по начальству.

— За неожиданную встрѣчу со мной вы должны поблагодарить его превосходительство достопочтеннаго Томаса Гэджа, здѣшняго военнаго губерпатора, вице-адмирада, и проч., и проч., какъ онъ пишетъ въ своимъ прокламаціяхъ, хотя онъ столько же, въ сущности, губернаторъ, сколько хозяинъ вашихъ лошадей, которыхъ вы привезли съ собой сюда.

— A почему я его долженъ благодарить за нашу встрѣчу?

— Почему? A вы поглядите кругомъ. Что вы видите? Одинъ туманъ, да? Больше ничего? Само собой разумѣется, что такой тучный человѣкъ, какъ я, и притомъ страдающій одышкой, не пошелъ бы сюда ни свѣтъ, ни заря любоваться туманомъ. Чего я здѣсь не видалъ? Ну, вотъ, а достопочтенный Томасъ, губернаторъ, вице-адмиралъ и прочая, приказалъ намъ сегодня быть всѣмъ подъ ружьемъ на восходѣ солнца,

— По-моему, для военнаго это вовсе не трудно, а для васъ, при вашей комилекціи даже очень полезно, — возразилъ Ліонель.- A я опять гляжу на васъ и удивляюсь: что это на васъ за форма? Неужели вы перешли въ легкую пѣхоту?

— A почему бы мнѣ и не служить въ леткой пѣхотѣ? — съ очень серьезнымъ видомъ отвѣчалъ капитанъ. — Чѣмъ эта форма плоха дда меня? Правда, для этого рода оружія я нѣсколько тученъ, но ростомъ подхожу въ самый разъ: пять футовъ и десять линій. Я вижу, вамъ смѣшно, Ліонель. Смѣйтесь, пожалуйста, сколько вамъ утодно. Я за послѣдніе три дня привыкъ, что надо мной всѣ. смѣются.

— Что же васъ заставило перейти въ легкую пѣхоту?

— Видите ли, мой другъ, я влюбился.

— Это меня удивляетъ.

— И собираюсь жениться. Это васъ должно удивять еще больше.

— Кто же бы это могъ внушить такое сильное чувство капитану 47-го полка Питеру Польварту изъ Польвартъ-Голля? Должно быть, какая-нибудь необыкновенная женщина.

— Прелестная женщина, майоръ Линкольнъ. Вся точно точеная. Когда она въ задумчивости, она ходига важно, точно тетеревъ, а когда побѣжитъ, такъ точно куропатка. Въ спокойномъ положеніи она похожа на вкусное, сочное блюдо дичи… Вы вѣдь знаете, какой я гастрономъ, потому и сравненія у меня такія.

— Вы мнѣ такъ аппетитно расписали наружность этой особы, что я загорѣлся желаніемъ познакомитвся съ ея нравственными качествами.

— Ея нравственныя качества еще выше наружныхъ. Во первыхъ, она умна. Во-вторыхъ, она чертовски смѣла. Наконецъ, она едва-ли не самая крамольная изъ всѣхъ бостонокъ по отношенію къ короля Георгу III.

— Нѣсколько странная рекомендація въ устахъ офицера его величества.

— Ничего, это вродѣ остраго соуса, придающаго пикантность блюду. У нея характеръ ѣдкій, у меня мягкій — это выйдетъ очень удачная комбинація.

— Не возьму на себя смѣлости оспаривать качества подобной особы, — сказалъ Ліонель, — но каковы ея отношенія къ легкой пѣхотѣ? Не принадлежитъ ли она сама къ легкому роду оружія среди своего пола?

— Извините меня, майоръ Линкольнъ, но по этому поводу я шутить не могу. Миссъ Дэнфортъ принадлежитъ къ одной изъ лучшихъ фамилій въ Бостонѣ.

— Миссъ Дэнфортъ! Но вѣдь не про Агнесу же вы говорите?

— Какъ разъ про нее! — воскликнулъ изумленный Польвартъ.- A вы какъ ее знаете?

— Она мнѣ родня, кузина, и мы живемъ въ одвомъ домѣ. Мистриссъ Лечмеръ намъ съ ней приходится двоюродной бабкой. Добрая леди непремѣнно пожелала, чтобы я помѣстился въ ея домѣ на Тремонтъ-Стритѣ.

— Очень радъ. Значитъ, мы съ вами будемъ встрѣчатъея не только для того, чтобы выпить и закусить, а при болѣе почтенной обстановкѣ. Но вернеся къ основному вопросу. Про мою тучаость говорилось такъ много, что я рѣшился остановить еe.

— Для этого вамъ стоило только сдѣлать такъ, чгобы вы казались потоньше.

— А' азвѣ я не кажусь тоньше въ этой формѣ? Но я ее надѣлъ не только по этой причинѣ. Скажу вамъ на ухо по секрету: тутъ у насъ недавно случилась грязная исторія, въ которой 47-й полкъ не пріобрѣлъ себѣ новыхъ лавровъ. Одного здѣшняго жителя обмазали дегтемъ и вываляли въ перьяхъ.

— Я слышалъ уже объ этой исторіи, — сказалъ Ліонелъ, — и говорягь, будто солдаты берутъ примѣръ съ своего командира.

— Шшъ!.. Это сюжетъ щекотливый. Какъ бы то ни было, на полковника изъ-за этой исторіи стали коситься, въ особенности женщины. Насъ теперь всѣ избѣгаютъ. Дѣлается исключеніе только для меня — за мой характеръ. Надо вамъ сказать Ліонель, что у меня въ Бостонѣ масса пріятелей. И вотъ мнѣ удалось теперь перейти изъ тяжелой пѣхоты въ легкую:

— Удивляюсь, какъ васъ выпустилъ Несбитъ, и какъ утвердилъ этотъ переведъ Гэджъ, но съ другой стороны; это доказываетъ, что военныхъ дѣйствій не ожидается.

— Вы правы только наполовину. Вотъ ужед есять лѣть янки волнуются, говорятъ рѣчи, принимаютъ резолюціи, но ни къ чему не приступаютъ. Прежде, бывало, когда колонисты oстaнутся недовольны новымъ налогомъ, или какимъ-нибудь распоряженіемъ, они сразу взбунтуются, мы помчимся на нихъ съ саблями наголо — и все утихаетъ. Теперь не то. Теперь признаки гораздо тревожнѣе. Никто не бунтуетъ, но всѣ держатся за принципы. Ради принципа населеніе отказывается отъ употребленія въ пищу многихъ продуктовъ, къ которымъ оно привыкло, но которые обложены несимпатичнымъ налогомъ. Женщины перестали пить чай, мужчины бросили рыбную ловлю и охоту. На всемъ бостонскомъ рынкѣ не найдешь теперь ни одной дикой утки — и все изъ-за этого билля о Бостонскомъ портѣ. Упорство жителей растетъ съ каждымъ днемъ. Къ счастью, однако, если дѣло дойдетъ до боя, то мы настолько сильны, что можемъ пробиться въ такой пунктъ, гдѣ провіантъ будетъ въ изобиліи. Кромѣ того, къ намъ должны сюда прибыть и еще подкрѣпленія.

— До боя не дай Богъ, чтобы дошло, — замѣтилъ майоръ Ліонель. — Мы будемъ здѣсь осаждены.

— Осаждены! Этого еще не доставало! — воскликнудъ въ тревогѣ Польвартъ. — Не дай Богъ такого бѣдствія. Мы и теперь уже питаемся здѣсь очень плохо, а тогда и вовсе съ голода умремъ. Только нѣтъ, Ліонель, этого не можетъ быть. Гдѣ имъ! Эти скороспѣлые солдаты, эти неуклюжіе милиціонеры — да развѣ они посмѣютъ атаковать четыре тысячи англичанъ, которыхъ вдобавокъ поддерживаетъ флотъ? Вѣдь четыре тысячи! А когда прибудутъ назначенные новые полки, то насъ будетъ восемь тысячъ.

— Они прибудутъ скоро, можете быть покойны, — сказалъ Ліонель, — Клинтонъ, Бертойнъ и Гоу были на прощальной аудіенціи. въ одинъ день со мной. Пріемъ намъ всѣмъ былъ чрезвычайно, милостивый. При этомъ мнѣ показалось, что его величество смотрѣлъ на меня особенно пристально, какъ бы припоминая два моихъ голосованія въ парламентѣ по поводу здѣшнихъ раздоровъ.

— Я увѣренъ, что вы голосовали противъ билля о Бостонскомъ портѣ, хотя бы изъ дружбы ко мнѣ?

— Нѣтъ, я въ этомъ случаѣ поддержалъ министерство. Бостонцы сами вызвали эту мѣру своимъ поведеніемъ. Въ парламентѣ не было объ этомъ двухъ мнѣній.

— Счастливецъ вы, майоръ Линкольнъ, какъ я на вась погляжу, — сказалъ капитанъ Польвартъ. — Въ двадцати пять лѣтъ — и уже кресло въ парламентѣ! Вотъ бы мнѣ чего всегда хотѣлось… Вѣдь это легко сказать: членъ парламента!.. Одно названіе чего стоитъ… Скажите, вѣдь отъ вашего мѣстечка полагается два кресла. Кто же теперь вторымъ членомъ, кромѣ васъ?

— Пожалуйста, не будемте объ этомъ говорить, — тихо сказалъ Ліонель. — Кресло занято лицомъ, которому бы совсѣмъ не слѣдовало на немъ сидѣть. Однако, пойдемте, капитанъ. Мнѣ хочется повидаться съ товарищами, прежде чѣмъ въ церквахъ начнется воскресдый звонъ.

Они спустились съ холма, вышли на площадь и сейчасъ же были окружены офицерами своего полка.

Глава V

Мы смиренно просимъ снисходительно отнестись къ нашей трагедіи, просимъ выслушать насъ терпѣливо.

Шекспирь. «Гамлетъ».

Теперь мы попросимъ читателя перенестись вмѣст&#1123; съ нами на сто лѣтъ назадъ, чтобы объяснить передъ нимъ то, что въ нашемъ разсказѣ можетъ показаться непонятнымъ.

Реджинальдъ Линкольнъ былъ младшимъ сыномъ въ очень старинной и богатой семьѣ, сохранившей всѣ свои имѣнія во время бурныхъ дней республики и кромвеллевской узурпаціи. Но изъ родовыхъ богатствъ ему, какъ младшему, ничего не досталось; онъ унаслѣдовалъ отъ предковъ только повышенную до крайности чувствительность, которая въ это время казалась какъ бы наслѣдственною въ его семьѣ. Еще очень молодымъ онъ женился на женщпнѣ, которую страстно любилъ, и которая умерла отъ первыхъ же родовъ. Глубокое горе побудила Реджинальда Линкольна обратиться къ религіи, но вмѣсто того, чтобы искать въ ней утѣшенія для своихъ сердечныхъ ранъ, онъ увлекся богословскими бреднями и ударился во всѣ крайности пуританства. При такихъ условіяхъ ему, конечно, сдѣлалясь противны обычаи двора Карла II, и онъ, не участвуя ни въ какихъ цареубійственныхъ замыслахъ, въ первые же годы царствованія молодого монарха удалился на берега Массачусетскаго залива.

Человѣку въ положеніи Реджинальда Линкольна было нетрудно добиться въ колоніяхъ выгодныхъ и почетивіхъ должностей. Когда его религіозный пылъ нѣсколько охладѣлъ, онъ не преминулъ отдать также и мірскимъ дѣламъ часть своего досуга. Тѣмъ не менѣе онъ до самой смерти оставался ревностнымъ и суровымъ фанатикомъ, съ виду пренебрегавшимъ какъ будто всѣми суетными удовольствіями даже тогда, когда онъ несъ общественныя обязанности. Послѣ смерти этого фанатика его сыну Ліонелю досталось огромное состояніе, накопленное стараніями отца, который только умѣлъ красно говорить о высокихъ матеріяхъ, а на дѣлѣ не пренебрегалъ и земными вещами.

Ліонель пошелъ по слѣдамъ своего достойнаго родителя и продолжалъ ловить почести и деньги. Обманувшись, когда быль еще молодымъ человѣкомъ, въ нѣкоторыхъ своихъ привязанностяхъ и обладая, подобно своему отцу, повышенною чувствительностью, о которой было уже сказано выше, онъ долго оставался холостымъ и женился уже въ пожиломъ возрастѣ, сдѣлавъ не особенно подходящій выборъ. Жену онъ взялъ молоденькую, веселую и милую, изъ епископальной, а не изъ пуританской семьи, принесшую ему въ приданое только красоту, молодесть и благородное происхожденіе. Отъ ней у него было четверо дѣтей, три сына и дочь. Жилъ онъ послѣ того недолго и послѣдовалъ въ могилу за своимъ отцомъ. Его старшій сынъ былъ еще очень молодъ, когда сдѣлалался въ Англіи наслѣдникомъ всѣхъ фамильныхъ помѣстій и почестей. Второй сынъ, Реджинадъ, поступилъ на военную службу, женился, имѣлъ сына и умеръ въ полку, еще не доживъ до двадцати пяти лѣтъ. Третій сынъ былъ дѣдомъ Агнесы Дэнфортъ. Дочь была мистриссъ Лечмеръ.

Мудрей волѣ Провидѣнія было угодно, чтобы колоніальные члены рода Линкольновъ плодились и множились, а жившіе въ Англіи умирали бездетными и передавали имъ родовыя богатства. Сэръ Ліонель былъ женатъ, дожилъ до старости и умеръ бездетнымъ. Его тѣло было пышно погребено въ огромномъ склепѣ, который могъ бы служить усыпальницей всему семействіу Царя Пріама.

Такимъ образемъ еще разь Рэвенсклиффскія помѣстья и одинъ изъ древнѣйшихъ титуловъ въ Англіи перешли къ наслѣднику, родившемуся за моремъ.

Если читателъ не догадался, что этимъ наслѣдникомъ послѣ своего дяди сдѣлался сирота — сынъ офицера, умершаго на войнѣ,- то мы, значитъ, напрасно приводили всю эту родословную. Онъ былъ уже женатъ и былъ отномъ прелестнаго мальчика, когда получилъ извѣстіе о наслѣдствѣ. Оставивши жену и сына въ колоніи, сэръ Ліонель уѣхалъ въ Англію утверждаться въ правахъ. Затрудненій никакихъ не представлялось, ему безпрекословно передали все, что слѣдовало.

На характерѣ и судьбѣ сэра Ліонеля съ самой его ранней юности лежаіло какое-то темное облако. Онъ всегда бымъ какой-то сосредоточенный, ушедшій въ себя. По его лицщу никогда нельзя было узнать, что происходитъ у него на душѣ. Съ тѣхъ поръ, какъ онъ уѣхалъ въ Англію получать наслѣдство послѣ дяди, про него даже самые близкіе друзья ничего не слышали. Говорили, что въ Англіи у него два года тянулся какой-то процессъ изъ-за какого-то небольшого владѣнія, принадлежавшаго къ главному его помѣстью. Этотъ процессъ успѣлъ окончиться въ его пользу, когда неожиданная кончина жены заставила его экстренно пріѣхать въ Бостонъ. Семейное несчастве постиглдо сэра, Ліонеля въ самый разгаръ войны 1756 г., когда всѣ военныя силы колоніи были собраны и подняты для поддержки метрополіи въ борьбѣ съ французами.

Любопытное это было зрѣлище, когда кроткіе и миролюбивые колонисты вдругъ побросали свои мирныя работы и съ неменьшимъ пыломъ, чѣмъ ихъ болѣе опытные союзники, ринулись въ борьбу. Къ удивленію всѣхъ, имѣвшихъ понятіе о блестящемъ положеніи сэра Ліонеля Линкольна, онъ всегда оказывался во главѣ самыхъ отчаянныхъ военныхъ предпріятій и производилъ такое впечалѣніе, какъ будто онъ ищетъ не почестей, а смерти.

Но вдруть какое-то таинственное новое соображеніе заставило храбраго подполковника и баронета Линкольна оставить военную службу и вмѣстѣ съ сыномъ уѣхать въ страну своихъ предковъ. Въ теченіе многихъ лѣтъ мистриссъ Лечмеръ на задаваемые объ немъ вопросы друзей отвѣчала уклончиво и при этомъ всегда волновалась, какъ мы, напримѣръ, видели, когда она говорила съ молодымъ Ліонелемъ. Но въ концѣ концовъ правда просочилась наружу. Сначала прошелъ слухъ, сто баронетъ попался въ важномъ государственномъ прептупленіи, и что ему пришлось переселиться изъ Равенсклиффа въ гораздо менѣе уютное помѣщеніе въ лондонскомъ Тоуерѣ. Потомъ стали говорить, что онъ прогнѣвалъ короля самовольной женитьбой на одной изъ принцессъ Брауншвейгскаго дома, но отъ этой версіи пришлось вскорѣ же отказаться, потому что ни въ одномъ календарѣ даже не значилось брауншвейгской принцессы подходящаго возраста. Наконецъ, добрались до истины и стали утверждать, что сэръ Ліонель сошелъ съ ума, и его помѣстили въ частную лѣчебницу около Лондона.

Какъ только распространился этотъ слухъ, у всѣхъ сейчасъ же спала съ глазъ точно завѣса. Всѣ давно замѣтили, что баронетъ былъ не совсѣмъ нормаленъ, припоминали его предковъ, говориля, что сумасшествіе всегда было въ роду у Линкольновъ за нѣсколько вѣковъ. Но почему оно вдругъ обнаружилось?

Это надо было разслѣдовать.

Люди сантиментальные склояны были видѣть причину въ неожиданной смерти жены баронета, которую онъ страстно любидъ. Фантастическіе сектанты полагали, что это Божіе наказаніе Линколнамъ за оскудѣніе въ нихъ усердія къ правой вѣрѣ. Большигство же рѣшили, что баронеть сошелъ съ ума просто отъ неожиданнаго ботатства, вскружившаго ему голову.

Какъ разъ около этого времени качалась между англійскимъ парламентомъ и сѣверо-американскими колоніями та принципіальная борьба, которая привела къ двумъ очень важнымъ послѣдствіямъ: установилась новая эра въ политической свободѣ и возникло новое крупное государство. Краткій обзоръ причинъ этого спора необходимъ дая выясненія передъ читателемъ нѣкоторыхъ отдѣльныхъ мѣстъ этого разсказа.

Быстрый ростъ американскихъ колоній въ экономическомъ отношеніи обратилъ на себя въ 1763 г. вниманіе англійскихъ министровъ, и они сдѣлали первую попытку извлечь изъ нихъ пользу для метрополіи посредствомъ знаменитаго билля о гербовомъ сборѣ. Этимъ биллемъ вмѣнялось всѣмъ колоніямъ въ обязанность употреблять при всякихъ сдѣлкахъ казенную гербовую бумагу, безъ чего сдѣлки считались недѣйствительными. Собственно говоря, въ этомъ способѣ взиманія нлдога не было ничего новаго, и самый налогъ не былъ обременителенъ. Но дальновидный, чуткій и осторожный американецъ сразу же сообразилъ, какъ опасно признать за учрежденіемъ, въ которомъ не имѣешь своихъ представителей, право назначаль налоги. Вопросъ, конечно, былъ спорный, но справедливость была на сторонѣ колонистовъ. Увѣренные въ своей правотѣ, колонисты рѣшительно воспротивились налогу, и послѣ двухлѣтней борьбы парламентъ вынужденъ былъ отмѣнить свой законъ. Но взамѣнъ этого закона министерство заготовило новый билль съ цѣлью укрѣпить зависимость американскихъ колоній отъ Великобританіи.

Въ сущности, отношенія между Англіей и Сѣверной Америкой никогда не были вполнѣ выяснены съ обѣихъ сторонъ. Каждая провинція (нынѣ штатъ) имѣла свою собственную учредительную хартію отъ короля, и строй вездѣ былъ по существу республиканскій и демократическій, отъ англійскато парламента независимый. Американцы считали, что у нихъ съ англичанами только общій король, и что они съ англичанами безусловно равноправны. При этомъ они указывали на то, что Виргинія послѣднею низложила Карла I и первою признала реставрацію его сына. Послѣ казни короля колоніямъ поневолѣ пришлось признать надъ собой власть парламента, какъ временнаго замѣстителя короля, а затѣмъ наступила революція 1688 г., существенно измѣнившая королевскую власть. Хотя съ тѣхъ поръ Англіей сталъ управлять парламентъ, но такъ какъ все дѣлалось именемъ короля и не безъ его санкціи, то американцамъ трудно было отрицать надъ собой власть англійскаго правительства. Но во всякомъ случаѣ Англія никогда не управляла непосредственно Америкой ни de jure, ни de facto. Вся Новая Англія была всегда сплошь демократической. До послѣдняго времени, напримѣръ, у штата Родъ-Эйланда не было никакой иной конституціи, кромѣ старинной королевской хартіи, а штатъ Коннектикутъ только въ 1813 г. замѣнилъ подобную хартію своей собственной новой конституціей. Оба штата съ незапамятныхъ временъ выбирали своихъ представителей. Всѣ эти привилегіи давались королевскою властью для поощренія переселенцевъ, а когда корона пыталась брать эти привилегіи назадъ, народъ грозилъ возстаніемъ и такимъ образомъ сохранялъ ихъ за собой. Извѣстна попытка сэра Эдуарда Андроса въ 1686 г. отобрать, у Коннектикута его хартію. Только благодаря всѣмъ такимъ неудачнымъ попыткамъ колонисты и примирились съ перемѣнами, происшедшими въ 1688 г.

Вообще, вслѣдствіе такой неясности отношеній, вслѣдствіе всѣхъ этихъ противорѣчій, кризисъ рано или поздно былъ неизбѣженъ.

Связь между метрополіей и колоніей, отдѣленной отъ нея неизмѣримымъ океаномъ, ослабѣвала съ каждымъ годомъ. У той и другой появлялись противоположные интересы. Но англичане какъ-то мало думали объ этомъ, въ особенности послѣ того, какъ съ ставкой закона о гербовомъ сборѣ колонисты снова совершенно успокоились, добившись своего. Они убѣдились, что власть надъ ними метрополіи сдѣлалась совершенно призрачною, и втихомолку подсмѣивались надъ англичанами, воображавшими, будто въ колоніяхъ хозяева они, тогда какъ на самомъ дѣлѣ этого не было вовсе.

Если бы министры сумѣли извлечь для себя пользу изъ сдѣланнаго опыта и отказались отъ задуманнаго проекта, то описываемыя здѣсь событія случились бы гораздо позже, уже въ слѣдующемъ столѣтіи, но едва только умы успокоились послѣ отмѣны «гербоваго закона». какъ министерство снова выступило съ пошлиной на чай.

Эту пошлину платила до этого времени Индійская компанія; но правительство рѣшило привлечь къ ней также и американцевъ. Правда, чай былъ въ сущности роскошью, какъ табакъ, но къ нему уже привыкли, и онъ былъ въ большомъ ходу. Колонисты воспротивились налогу съ еще большимъ негодованіемъ, чѣмъ раньше. Всѣ провинціи объединились въ горячемъ протестѣ. Въ Лондонъ посылались петиціи, представленія. Рѣшено было сопротивляться до конца. Чай, обложенный пошлиной, оставался въ складахъ или отсылался обратно въ Англію. Но въ Бостонѣ народъ, выведенный изъ терпѣнія, побросалъ въ море значительное количество этого товара. Въ наказаніе за такое насильственное дѣйствіе Бостонскій портъ былъ объявленъ подъ запрещеніемъ, и противъ города были приняты суровыя военныя мѣры. Это случилось 1774 г.

Борьба начиналась. Обѣ стороны не хотѣли кровопролитія, но оно было неизбѣжно. Странный видъ имѣли въ это время американскія колоніи. Въ исторіи еще не было такого примѣра. Провинціи заявляли о своей вѣрности и преданности королю, а, между тѣмъ отвергали все законы, издаваемые королевскимъ правительствомъ; и не исполнили ни одного изъ министерскихъ распоряженій. У каждой провинціи было свое особое управленіе, въ которомъ вліяніе коровы было безгранично; но пришло время, когда этотъ авторитетъ замѣнила собой могучая сила, боровшаяся съ интригами и происками министровъ. Политическія учрежденія провинцій, гдѣ сыны свободы (sons of liberty), какъ назывались борцы за конституцію, оказались въ большинствѣ, избрали делегатовъ, которые должны были собраться на конгрессъ и выработать мѣропріятія, необходимыя для охраны общихъ интересовъ. Въ двухъ или трехъ провинціяхъ, гдѣ, общественное мнѣніе было представлено слабо, и гдѣ эти лица оказались въ меньшинствѣ, самъ народы рѣшилъ вырвать власть у ставленниковъ короля и замѣнить ее народоправствомъ. Составились комитеты, издававшіе свои законы и всѣми мѣрами сопротивлявшіеся распоряженіямъ министерства, адресуя въ то же время правительству петицію, за петиціей, протестъ за протестомъ.

Образовалась среди народа могущественная ассоціація, постановившая: не ввозить, не вывозить, и не потреблять ничего такого, отъ чего была бы польза для Англіи. Въ такомъ постановленіи не было ничего неконституціоннаго, до сихъ поръ колонисты тщательно избѣгали всякаго нарушенія законовъ. Не вступая въ открытую борьбу, они, однако, готовились ко всему и рѣшили не уступать ничего изъ своихъ правъ. Духъ оппозиціи, духъ недовольства постепенно охватывалъ всѣ провинціи, а въ Массачусетсѣ, гдѣ собственно происходитъ нашъ разсказъ, стеченіе обстоятельствъ даже какъ будто ускорило моментъ катастрофы.

Бостонцы, первые открыто выступили противъ правительства, и за это y нихъ въ городѣ рѣшено было сосредоточить почти всѣ англійскіе войска. Назначенъ былъ военный губернаторь и введено было военное управленіе.

Тогда въ провинціи, все зашевелилось. Выбрали новыхъ делетатовъ, вмѣсто уволенныхъ, губернаторомъ, и мѣстный конгрессъ собрался въ семи миляхъ отъ Бостона. Составили ополченіе, обучили его, вооружили, какъ могли. Въ ополченье вступили лучшіе люди провинціи. Энтузіазмъ замѣнялъ у нихъ военнную опытность. Эти войска совершенно справедливо были прозваны «скороспѣлыми».

Генералъ Гэджъ тоже не сидѣдъ, сложа руки. Всѣми способами онъ старался мѣшать колонистамъ устраивать военные складыы, а самъ укрѣпилъ свою позицію. Благодаря природнымъ условіямъ мѣстности, это дѣло было совсѣмъ не трудно.

Бостонскій полуостровъ со всѣхь сторонъ окруженъ окруженъ водой, за исключеніемъ того перешейка, который соединяетъ его съ берегомъ. Кругомъ города находится тройной рядъ холмовъ, при чемъ ни одинъ холмъ не возвышается надъ остальными. Имѣя подъ своимъ начальствомъ достаточныи гарнизонъ, можно было бы сдѣлать Бостонъ неприступнымъ. Но англійскій генералъ ограничился неначительными укрѣпленіями, зная, что вся артиллерія колонистовъ состоитъ изъ шести полевыхъ орудій и небольшой батареи, собранной изъ старыхъ корабельныхъ пушекъ, ночти никуда не годныхъ. При своемъ въѣздѣ въ Бостонъ Ліовель замѣтилъ лишь нѣсколько англійскихъ батарей на холмѣ, да и то эти батареи были построены скорѣе для того, чтобкь держать въ страхѣ самый городъ, чѣмъ для отраженія внѣшняго врага. Впрочемъ, на перешейкѣ было построено нѣсколько редутовъ. Гарнизонъ насчитывалъ около пяти тысячъ человѣкъ не считая матросовъ, число которыхъ колебалось въ зависимости отъ того, сколько военныхъ кораблей стояло въ гавани въ тот или иной моментъ.

Торговля въ городѣ остановилась, жизнь замерла. Многія семьи выѣхали, но наиболѣе горячіе патріоты оставались въ городѣ, и невыносима была для ихъ слуха дробь англійскихъ барабановъ, а ровно и насмѣшки офицеровъ надъ военными приготовленіями колонистовъ. Установилось общее мнѣніе, что колонисты совершенно неспособны драться и не пригодны для войны. Обѣ стороны готовились рѣшитъ споръ оружіемъ, но все еще медлили начинать, одинаково питая отвращеніе къ междуусобному кровопролитію.

Глава VI

Что бы ему быть потолще? Но я не боюсь: онъ улыбается рѣдко, и улыбка его такова, что можно подумать, будто онъ смѣется надъ самимъ собой и презираетъ себя за способность улыбнуться чему бы то ни было.

Шекспиръ. «Юлій Цезарь».

Въ теченіе слѣдующей недѣли Ліонель узналъ много новыхъ фактовъ, хотя и менѣе важныхъ, чѣмъ тѣ, которые мы изложили выше, но находившихся съ ними въ тѣсной связи. Товарищи приняли его радушно и сердечно. Въ первый же день этой недѣли произошло большое движеніе по службѣ. Состоялся рядъ повышеній, перемѣщеній, новыхъ назначеній. Втянутъ былъ въ это движеніе и Ліонель. Вмѣсто ожидаемаго зачисленія въ свой полкъ, онъ получилъ приказаніе быть готовымъ къ принятію начальства надъ отрядомъ легкой пѣхоты. Зная, что онъ бостонскій уроженецъ, командующій войсками оказалъ ему особое вниманіе и позволилъ хоть цѣлыхъ два мѣсяца не вступать въ должность, чтобы имѣть возможность отдать дань естественнымъ чувствамъ. Говорили, что у Гэджа была тутъ очень тонкая цѣль: воспользоваться молодымъ бостонцемъ для того, чтобы тотъ, въ свою очередь, повліялъ на своихъ мѣстныхъ родственниковъ и друзей въ смыслѣ отклоненія ихъ отъ крамольныхъ чувствъ къ своему государю и къ возвращенію ихъ на легальный путь.

Ліонель продолжалъ жить у мистриссъ Лечмеръ, но не желая злоупотреблять гостепріимствомъ своей тетки, снялъ неподалеку отдѣльное помѣщеніе для своей прислуги и для пріема посѣтителей. Капитанъ Польвартъ громко жаловался на такое распоряженіе Ліонеля: онъ разсчитывалъ черезъ своего товарища проникнуть въ домъ мистриссъ Лечмеръ, а теперь эту надежду приходилось оставить. Но такъ какъ Ліонель дѣлалъ своимъ гостямъ пріемы со всей щедростью молодого богача, то толстому пѣхотному офицеру было чѣмъ утѣшиться, тѣмъ болѣе, что если бы эти пріемы происходили подъ руководствомъ самой мистриссъ Лечмеръ, то они были бы далеко не такъ широки.

Ліонель и Польвартъ дѣтьми учились въ одной школѣ, потомъ были оба студентами въ Оксфордѣ и, наконецъ, офицерами въ одномъ полку. Трудно было найти еще двухъ людей, которые были бы до такой степени несходны между собой и физически, и морально, но тѣмъ не менѣе они были очень дружны. Такія странности встрѣчаются, впрочемъ, довольно часто. Крайности, говорятъ, сходятся, и мы обыкновенно очень любимъ тѣхъ людей, которые составляютъ съ нами прямую противоположность. Ліонеля съ Польвартомъ сблизилъ случай, привычка закрѣпила отношенія, и получилась въ результатѣ настоящая неразрывная дружба.

Такъ какъ Ліонель проводилъ большую часть свободнаго времени у мистриссъ Лечмеръ, то ему некогда было заниматься своимъ холостымъ хозяйствомъ. За это усердно взялся Польвартъ, нисколько при этомъ не скрывая, что дѣйствуетъ изъ корыстныхъ видовъ. Дѣло въ томъ, что, по правиламъ полка, онъ долженъ былъ участвовать въ общемъ офицерскомъ столѣ, а тамъ его гастрономическимъ наклонностямъ и вкусамъ совершенно негдѣ было развернуться. У Ліонеля же ему представился, наконецъ, случай, о которомъ онъ давно втайнѣ мечталъ, примѣнить къ дѣлу свои кулинарныя способности. Хотя городская бѣднота уже испытывала нужду и въ пищѣ, и въ одеждѣ, но на рынкахъ припасы еще были, и за хорошія деньги можно было доставать даже то, что требовалось для болѣе изысканнаго стола. Капитанъ устроилъ себя отлично, и въ полку стали говорить, что онъ столуется у маіора Линкольна, хотя самъ маіоръ Линкольнъ рѣдко обѣдалъ дома, а тоже по большей части приглашался къ кому-нибудь изъ старшихъ офицеровъ полка.

Ночевалъ Ліонели, впрочемъ, попрежнему у своей тетки на Тремонтъ-Стритѣ. Онъ очень любилъ тамъ бывать и проводить вечера, не смотря на холодность перваго свиданія. Съ мистриссъ Лечмеръ сближенія у него какъ-то не налаживалось: почтенная леди была черезчуръ чопорна и церемонна, хотя всегда очень учтива. Она привыкла напускать на себя искусственную холодность, которая невольно отдаляла отъ нея Ліонеля. Зато cъ молодыми кузинами онъ скоро оказался въ самыхъ пріятельскихъ отношеніяхъ. Агнеса Дэнфортъ, какъ натура добродушная и экспансивная, въ концѣ первой же недѣли перестала съ нимъ стѣсняться, откровенно выражала свои мнѣнія, защищала права колонистовъ, смѣялась по поведу; разныхъ глупостей, выкидываемыхъ молодыми офицерами, и съ добродушной веселостью признавалась своему англійскому кузену, какъ она называла Ліонеля, въ своихъ симпатіяхъ, антипатіяхъ и даже предразсудкахъ. «Англійскому кузену» она этимъ очень понравилась. Зато нѣсколько странно, а, иногда и совсѣмъ непонятно, было поведеніе Сесили Дайнворъ. Цѣлыми днями она бывала сдержанной, молчаливой, надменной — и потомъ вдругъ, безъ всякой видимой причины, становилась кроткой и ласковой. Вся ея душа въ эти минуты выражалась въ ея блестящихъ глазахъ; ея невинная веселость подкупала, очаровывала всѣхъ, кто ее тогда видѣлъ. Ліонель часто размышлялъ объ этихъ непостижимыхъ перемѣнахъ въ настроеніи своей молодой родственницы. Но. даже въ капризахъ хорошенькой стройненькой Сесили было такъ много пикантной прелести, что, Ліонель рѣшилъ внимательно изучить ея характеръ, приглядываясь ко всѣмъ ея поступкамъ и слѣдя за всѣми ея словами и чувствами. Сесили, понравилось такое вниманіе къ ней, ея обращеніе сдѣлалось непринужденнѣе и милѣе, а Ліонель кончилъ тѣмъ, что совершенно поддался чарамъ своей кузины.

Гдѣ-нибудь въ большомъ городѣ, среди многочисленнаго свѣтскаго общества, занятого постоянными удовольствіями и развлеченіями, такая перемѣна могла бы случиться развѣ только послѣ продолжительнаго знакомства, да едва ли бы даже и случилась, но въ тогдашнемъ Бостонѣ, изъ котораго, вдобавокъ, повыѣхали почти всѣ хорошіе знакомые Сесили, а кто остался, тѣ опасливо заперлись въ своихъ домахъ и почти нигдѣ не показывались; въ тогдашнемъ Бостонѣ, повторяю, сближеніе между молодыми людьми должно было произойти неизбѣжно и совершенно естественно.

Зима 1774 года была замѣчательно мягкая, но зато весна наступила необыкновенно холодная и дождливая. Ліонелю часто приходилось поэтому сидѣть дома. Однажды вечеромъ, когда проливной дождь особенно сильно стучалъ въ окна гостиной мистриссъ Лечмеръ, Ліонель пошелъ къ себѣ въ комнату, докончить нѣсколько писемъ, которыя онъ началъ писать передъ обѣдомъ, и, между прочилъ, своему фамильному повѣренному въ Лондонъ. Войдя въ комнату онъ страшно удивился, увидавши въ ней постороннее лицо. Кто тамъ именно былъ, онъ сразу не разглядѣлъ; потому что комната освѣщалась только топившимся каминомъ, но человѣческая фигура на тѣни казалось громадною. Ліонель вспомнилъ, что оставилъ письма прямо на столѣ открытыми, и, не довѣряя скромности своего Меритона, тихо приблизился къ столу. Его удивленію не было границъ: у стола сидѣлъ не лакей, а тотъ старикъ, съ которымъ Ліонель ѣхалъ на кораблѣ. Старикъ держалъ въ рукѣ письмо Ліонеля и такъ былъ поглощенъ чтеніемъ, что даже и не слыхалъ, какъ вошелъ молодой человѣкъ. На старикѣ былъ накинутъ плащъ, съ котораго текла вода, а лицо наполовину закрывали сѣдые волосы, но все-таки можно было видѣть, что его черты искажены глубокимъ горемъ.

— Вотъ никакъ не ожидалъ, что у меня гость, — сказалъ Ліонель, быстро выступая впередъ, — а то пришелъ бы сюда раньше. Я боюсь, сэръ, что вамъ было очень скучно одному, разъ вы нашли возможнымъ и нужнымъ заняться чтеніемъ чужихъ писемъ.

Старикъ вздрогнулъ, поднялъ голову, и Ліонель съ удивленіемъ увидалъ крупныя слезы на его впалыхъ, исхудалыхъ щекахъ. Гнѣвный взглядъ Ліонеля сейчасъ же смягчился, и онъ хотѣлъ уже продолжать разговоръ въ менѣе суровомъ тонѣ, но старикъ заговорилъ самъ, и видно было, что надменный тонъ молодого человѣка нисколько его не смутилъ.

— Я васъ понимаю, маіоръ Линкольнъ, — сказалъ онъ совершенно невозмутимо, — но бываютъ причины, оправдывающія даже и не такую нескромность, какъ эта. Умысла у меня не было. Простая случайность дала мнѣ возможность узнать ваши тайныя мысли объ одномъ предметѣ, который страшно для меня интересенъ. Помните, во время нашего переѣзда по морю, вы часто просили меня сообщить одну важную тайну, касающуюся васъ, но я упорно молчалъ.

— Дѣйствительно, сэръ, вы говорили мнѣ, что знаете какую-то важную для меня тайну, и я васъ просилъ сказать, какую именно, но я не вижу…

— Вы хотите сказать, что это еще не даетъ мнѣ нрава узнавать ваши личные секреты? — перебилъ старикъ. — Это вѣрно, но пусть послужитъ мнѣ извиненіемъ въ вашихъ глазахъ то искреннее участіе, которое я въ васъ принимаю и которое подтверждаютъ эти неудержимыя слезы, льющіяся изъ моихъ глазъ. А я уже много, много лѣтъ не плакалъ и думалъ, что источникъ слезъ у меня совершенно изсякъ.

— Не безпокойтесь больше, — сказалъ глубоко тронутый Ліонель, — и не будемъ больше говорить объ этомъ непріятномъ случаѣ. Въ этомъ письмѣ, я увѣренъ, вы не прочли ничего такого, чего могъ бы стыдиться сынъ передъ своимъ отцомъ.

— Напротивъ, я прочелъ въ немъ много такого, чѣмъ могъ бы по праву гордиться отецъ за своего сына, — отвѣчалъ старикъ. — Письмо ваше дышетъ сыновнею любовью, и это именно вызвало у меня слезы изъ глазъ. Я дожилъ до преклонныхъ лѣтъ, а между тѣмъ не испыталъ на себѣ сыновней любви…

— Развѣ вы никогда не были отцомъ? — спросилъ съ живымъ участіемъ Ліонель, садясь рядомъ со старикомъ.

— Я же вамъ говорилъ, что я совсѣмъ одинокъ, — отвѣчалъ старикъ и послѣ небольшой паузы прибавилъ:- Я въ молодости былъ и мужемъ и отцомъ, но уже давно потерялъ всякую связь съ этимъ міромъ. Старость — близкая сосѣдка смерти. Въ моемъ сердцѣ уже вѣетъ могильный холодъ.

— Не говорите такъ, — перебилъ Ліонель. — Не клевещите на свое сердце. Оно вовсе у васъ не холодное. Оно сейчасъ способно на благородные порывы. Развѣ я не слыхалъ, съ какимъ жаромъ вы защищаете колонистовъ, которыхъ, по вашему мнѣнію, у насъ угнетаютъ?

— Это только такъ… Догорающая лампа всегда вспыхиваетъ, передъ тѣмъ какъ ей погаснуть совсѣмъ. Но хотя я и не могу зажечь въ васъ того жара, который горитъ во мнѣ самомъ, я все-таки хочу показать вамъ тѣ опасности, которыя васъ окружаютъ. Не имѣя возможности быть вашимъ лоцманомъ, буду, по крайней мѣрѣ, вашимъ маякомъ. Для того я и пришелъ сейчасъ за вами, маіоръ Линкольнъ, несмотря на ночную бурю и на проливной дождь.

— Неужели нельзя было переждать? Развѣ опасность эта такъ ужъ близка?

— Посмотрите на меня. Я видѣлъ эту страну тогда, когда она была еще пустыней, которую наши отцы оспаривали у дикарей. A теперь она цвѣтетъ и населена многими тысячами трудолюбивыхъ жителей. Свой возрастъ я считаю не годами, а поколѣніями. Неужели вы думаете, что мнѣ можно разсчитывать, не говорю ужъ на годы жизни, но хотя бы на мѣсяцы и недѣли?

Ліонедь опустилъ глаза и не безъ смущенія отвѣтилъ:

— На многіе годы вамъ, разумѣется, разсчитывать нельзя, но сомнѣваться даже въ мѣсяцахъ и недѣляхъ, это значитъ отрицать Божію милость. Скажите, однако, что такое случилось? Почему вамъ кажется, что опасность приближается?

— Я вамъ хочу показать одну вещь. Вы должны увидѣть и сами посудить, насколько я правъ или не правъ. Идите за мной.

— Не теперь же все-таки? Не въ эту бурю, надѣюсь?.

— Эта буря ничего не значитъ въ сравненіи съ той грозой, которая надъ нами готова разразиться, если у насъ не одумаются. Идите за мной. Дряхлый старикъ не боится бури, неужели ея испугается англійскій офицеръ?

Ліонель вспомнилъ, что еще на кораблѣ далъ слово старику сходить съ нимъ на митингъ колонистовъ, и сталъ одѣваться. Онъ снялъ военную форму, переодѣлся въ штатскій костюмъ, накинулъ на себя плащъ и пошелъ было впередъ, но старикъ остановилъ его:

— Вы не знаете дороги. Вы должны пройти такъ, чтобы никто не видалъ. Я за васъ поручился, что вы никому ничего не скажете.

— Но вѣдь нужно же отсюда выйти, — возразилъ Ліонель.

— Идите за мной, — сказалъ старикъ.

Съ этими словами старикъ отворилъ дверь въ маленькую комнатку, изъ которой вела узкая крутая лѣстница внизъ. Оба со шли по ней и остановились внизу.

— Я живу въ этомъ домѣ, а до сихъ поръ не зналъ о существованіи этого хода, — удивился Ліонель. — По какому же случаю знаете его вы?

— Я же вамъ говорилъ, что знаю Бостонъ чуть не сто лѣтъ, — отвѣчалъ старикъ тихимъ и строгимъ голосомъ. — Идите и не разговаривайте.

Онъ отворилъ дверь во дворъ, и черезъ минуту оба вышли на улицу. У стѣны сидѣлъ человѣкъ, укрывшійся отъ дождя. Какъ только онъ ихъ увидѣлъ, онъ сейчасъ же всталъ я пошелъ вслѣдъ за ними.

— Кажется, за нами шпіонятъ, — сказалъ Ліонель, останавливаясь. — Кто это смѣетъ за нами итти?

— Это все равно что ребенокъ, — сказалъ старикъ, котораго мы тоже будемъ называть Ральфомъ, какъ сталъ звать его Джобъ съ тѣхъ поръ, какъ тотъ поселился у его матери. — Вы не должны его опасаться. Богъ обдѣлилъ его разсудкомъ, но не лишилъ его умѣнія отличать добро отъ зла. Его сердце все отдано родинѣ, а родинѣ теперь нуженъ каждый человѣкъ.

Подъ дождемъ и вѣтромъ Ліонелъ шелъ за старикомъ, который, несмотря, на свою дряхлость, шагалъ очень быстро, такъ что слабый Джобъ едва поспѣвалъ за нимъ и за Ліонелемъ. Наконецъ, они дошли до какого-то, довольно невзрачнаго дома во дворѣ, и старикъ вошелъ въ него первымъ, даже не постучавшись. Пройдя узкимъ коридоромъ, они вошли въ большую залу, въ которой уже находилось человѣкъ сто, занятыхъ, очевидно, какимъ-нибудь очень важнымъ дѣломъ, если судить по торжественному, серьезному выраженію ихъ лицъ.

Такъ какъ въ этотъ день было воскресенье, то Ліонелю сначала пришло въ голову, не молитвенное ли это собраніе, но вскорѣ онъ понялъ, что ошибается. Говорили о политическихъ вопросахъ, о положеніи города Бостона, нападали на правительство. Составлялись самыя рѣшительныя резолюціи и протесты, но въ необыкновенно приличной, даже изысканной формѣ, притомъ, безусловно, конституціонной. Личности монарха не затронулъ ни разу никто. Напротивъ, ее признавали неприкосновенной и стоящей выше упрековъ. Душой собранія былъ человѣкъ среднихъ лѣтъ, къ которому всѣ относились съ особенной почтительностью, но безъ малѣйшаго подобострастія.

Когда собраніе окончилось, и всѣ стали выходить, Ліонель потерялъ изъ вида своего спутника и остановился, чтобы его подождать. Въ это время руководитель собранія подошелъ къ нему и спросилъ:

— Сэръ, вы приходили сюда для того, чтобы выказать сочувствіе нашему движенію, или просто въ качествѣ счастливаго офицера его величества?

— О какомъ движеніи вы изволите говорить?

— О нашемъ — въ защиту угнетенныхъ.

— Развѣ вы считаете, что одно другимъ исключается? Развѣ вы находите, что защита угнетенныхъ несовмѣстима съ моимъ служебнымъ долгомъ?

— Нисколько, — отвѣчалъ незнакомецъ, — и вотъ тому доказательство: очень многіе англичане стоятъ на нашей сторонѣ. Отъ майора Линкольна тѣмъ скорѣе можно этого ожидать, что онъ нашъ соотечественникъ, мѣстный уроженецъ.

— Здѣсь для меня не мѣсто и не время высказывать свои сокровенныя убѣжденія, — съ нѣкоторой надменностью отвѣчалъ Ліонель. — Когда мы встрѣтимся съ вами на какой-нибудь другой почвѣ, я не откажусь, можетъ быть, обмѣняться съ вами взглядами.

— Здѣсь часто собирались наши отцы, — возразилъ незнакомецъ, — и собирались дружно, любовно. Дай Богъ, чтобы между ихъ дѣтьми царило не меньшее единодушіе.

Съ этими словами незнакомецъ поклонился и вышелъ въ темный коридоръ.

Въ залѣ давно уже не было никого. Ліонель ощупью выбрался на улицу и увидалъ Ральфа и юродиваго, которые его дожидались. Всѣ опять вмѣстѣ пошли къ дому мистриссъ Лечмеръ.

— Вы теперь сами видѣли, каково настроеніе народа, — сказалъ Ральфъ. — Неужели вы и послѣ этого не находите, что взрывъ неминуемъ?

— Напротивъ, я нахожу, что все было очень умѣренно и очень прилично. Бунтовщики такъ не разсуждаютъ и такъ себя не держатъ. Тутъ была все чернь, простонародье, а между тѣмъ, всѣ вели себя вполнѣ конституціонно.

— Вотъ что значитъ получить воспитаніе не на родинѣ! — воскликнулъ Ральфъ. — Вы не знаете, не понимаете своихъ соотечественниковъ. Вы ихъ ставите на одинъ уровень съ европейскими мужиками, по которымъ и судите о нихъ, а на дѣлѣ они гораздо и развитѣе, и сдержаннѣе, и политичнѣе. Нѣтъ, маіоръ Линкольнъ, эта сдержанность не должна васъ обманывать. Рѣшеніе принято, и пожаръ вспыхнетъ скоро, повѣрьте мнѣ.

Они въ это время уже дошли до той части города, которая была извѣстна Ліонелю.

— Ну, тутъ вы дорогу уже знаете, — сказалъ Ральфъ, — дойдете и одни.

Прежде чѣмъ Ліонель успѣлъ что-нибудь сказать, старикъ, точно привтдѣніе, быстро скрылся среди ночной мглы и потоковъ дождя.

Глава VII

Сержанты, вы должны идти. Когда прочіе спять мирно въ постеляхъ, бѣдные слуги должны не спать и быть на ногахъ, не смотря на ночную темноту, дождь и холодъ.

Шекспиръ. «Король Генрихъ IV».

Послѣ грозы выдались два или три чудныхъ весеннихъ денька, въ продолженіе которыхъ Ліонель ни разу не видѣлъ своего дорожнаго спутника. Зато Джобъ всей душой привязался къ офицеру, и того эта привязанность очень трогала. Юродивый по возможности старался быть всегда подъ охраной Ліонеля, боясь солдатъ, отъ которыхъ онъ, очевидно, порядочно, въ свое время, натерпѣлся. По приказанію Ліонеля, Меритонъ, хотя и съ отвращеніемъ, занялся туалетомъ бѣднаго идіота и устроилъ все очень хорошо, такъ что Джобъ получилъ теперь несравненно болѣе привлекательный видъ. Впрочемъ, это преимущество почти нисколько не радовало бѣднаго дурака.

За эти три красныхъ, погожихъ дня у Ліонеля совершенно изгладилось впечатлѣніе сцены, видѣнной имъ въ бурную ночь. Напротивъ, онъ все больше и больше поддавался чарамъ своихъ молодыхъ кузинъ и былъ все время особенно веселъ и радостенъ. Польвартъ и Ліонель около того времени возобновили знакомство съ однимъ офицеромъ, съ которымъ служилъ прежде въ одномъ полку на Великобританскихъ островахъ. Этотъ офицеръ командовалъ теперь ротой гренадеръ, входившей въ составъ бостонскаго гарнизона. Онъ былъ ирландецъ, по фамиліи Мэкъ-Фюзъ. Глубокихъ теоретическихъ познаній въ кулинарномъ дѣлѣ, которыми отличался Польвартъ, онъ не имѣлъ, но покушать любилъ и способенъ былъ цѣнить искусство толстаго капитана. Чтобы сдѣлать удовольствіе своему пріятелю, Ліонель часто приглашалъ Мэкъ-Фюза къ себѣ на обѣды или завтраки. Въ эту среду вечеромъ онъ сидѣлъ съ обоими офицерами за обильнымъ столомъ, причемъ въ этотъ разъ Польвартъ особенно постарался, такъ по крайней мѣрѣ нѣсколько разъ заявилъ самъ этотъ ученикъ Геліогабала.

— По моему, майоръ Линкольнъ, — говорилъ Польвартъ, развертывая салфетку, — человѣкъ можетъ прожить гдѣ угодно, лишь бы пища была хорошая. Одежда нужна только для вида, а пища — вотъ единственная настоящая потребность… Когда человѣкъ голоденъ, онъ не можетъ быть спокоенъ. Капитанъ Мэкъ-Фюзъ, пожалуйста, отрѣжьте мнѣ ломтикъ этого жаркого… да только рѣжьте вглубь, аккуратнѣе.

— Не все ли равно, Польвартъ, какъ рѣзать, — отвѣчалъ съ замѣтнымъ ирландскимъ акцентомъ, гренадерскій капитанъ, — лишь бы утолить голодъ. Вы же сами сейчасъ это сказали.

— Да, но все-таки природѣ нужно оказывать дружеское содѣйствіе, — возразилъ Польвартъ съ невозмутимою серьезностью, которою онъ всегда отличался, когда сидѣлъ за трапезой. — Нужно умѣть не только хорошо готовить кушанья и красиво ихъ подавать, но и правильно рѣзать, чтобы удобнѣе и пріятнѣе было жевать.

— Въ такомъ случаѣ вашимъ самымъ любимымъ блюдомъ долженъ быть картофель, мистеръ Польвартъ, — сказалъ Мэкъ-Фюзъ, — потому что онъ круглый, и какъ его ни рѣжь, всегда получится одно и то же.

— Прежде всего, капитанъ Мэкъ-Фюзъ, картофель нельзя рѣзать, его надо ломать. Вотъ блюдо — очень распространенное, а между тѣмъ никто его хорошенько не понимаетъ.

— И это вы говорите ирландцу, у котораго національное блюдо — картофель?! Сэръ, я…

— Картофеля у ирландцевъ много родится, но это еще не значитъ, что они его умѣютъ приготовлять…

— Не умѣютъ приготовлять? Сэръ, держу пари на мѣсячное жалованье (это для меня все равно, что для майора Линкольна тысяча фунтовъ стерлинговъ) — держу пари, что вы даже и перечислить не сможете всѣхъ способовъ приготовленія картофеля,

— Вы его варите, жарите, печете. Иногда дѣлаете изъ него что-то вродѣ фарша…

— Старушечья кухня! — презрительно перебилъ Мэкъ-Фюзъ. — Нѣтъ, сэръ, мы его готовимъ на маслѣ или безъ масла, мы его чистимъ и…

— Какой ученый споръ вы завели, господа! — покатился со смѣху Ліонель. — Не передать ли его на разрѣшеніе Джобу, который сидитъ вонъ тамъ въ углу и какъ разъ держитъ на вилкѣ предметъ вашего диспута?

— A то лучше возьмемте въ судьи мистера Сета Седжа, нашего домовладѣльца, который тутъ же находится, — сказалъ Мэкъ-Фюзъ. — Мнѣ кажется, онъ отлично могъ бы насъ разсудить не хуже царя Соломона.

— Не называйте Сета Седжа царемъ, — сказалъ Джобъ, переставая ѣсть. — Цари только хвастать собой умѣютъ, а Сетъ добрый: онъ позволяетъ Джобу приходить сюда и наѣдаться до сыта. Онъ настоящій христіанинъ.

— Дуракъ, а разсудокъ у него все-таки есть, майоръ Линкольнъ, — замѣтилъ Польвартъ. — Онъ всегда жалуетъ къ намъ въ часы обѣда и завтрака.

— Дома-то у него не Богъ вѣсть какое веселье, — сказалъ Ліонель. — Это первый человѣкъ, съ которымъ я познакомился по пріѣздѣ на родину, и потому я просилъ мистера Седжа впускать его ко мнѣ всякій разъ, какъ онъ придетъ, въ особенности же именно въ тѣ часы, когда онъ можетъ оцѣнить высокія способности моего друга Польварта.

— Я нисколько не противъ того, чтобы онъ ихъ оцѣнивалъ на свой молодой вкусъ, — сказалъ Польвартъ. — Отрѣжьте мнѣ пожалуйста, дикаго гуся, Мэкъ-Фюзъ. Будьте любезны, поближе къ середкѣ. Ваши перелетныя птицы чертовски жестки подъ крыльями.

— Вѣроятно, этотъ гусь летѣлъ фланговымъ въ своей стаѣ и потрудился больше другихъ своихъ товарищей. — Однако, Польвартъ, что вы скажете по поводу новыхъ упражненій легкой пѣхоты?

— Скажу, что Гэджъ насъ совсѣмъ замучилъ ими. Ни минуты отдыха нѣтъ.

— Какъ вы думаете, Мэкъ-Фюзъ, что все это значитъ? — спросилъ Ліонель. — Мнѣ кажется, у Гэджа есть какая-нибудь цѣль.

— Не могу вамъ ничего сказать, майоръ Линкольнъ, — отвѣчалъ гренадеръ. — Я солдатъ и не привыкъ вдаваться въ причины начальственныхъ распоряженій. Знаю только, что гренадеры и легкая пѣхота освобождены отъ несенія караульной службы и цѣлые дни заняты маршироккой; такъ что нашъ Польвартъ началъ даже худѣть.

— Неужели вы замѣчаете, что я худѣю, Мэкъ? — воскликнулъ Польвартъ. — О, какъ я радъ! Значитъ, не даромъ я бѣгаю каждый день до седьмого пота. Въ инструкторы намъ дали офицера Гарри Скипа. Кажется, это самый быстроногій офицеръ во всей арміи… Что вы объ этомъ скажете, мистеръ Седжъ? Вы такъ внимательно слушаете, что, должно быть, васъ все это особенно интересуетъ.

Седжъ, къ которому обратился съ вопросомъ Польвартъ, былъ владѣльцемъ того дома, въ которомъ снималъ себѣ квартиру Ліонель. Свою всю семью онъ давно отправилъ куда-то въ провинцію подъ предлогомъ наступившей дороговизны въ Бостонѣ, а самъ остался въ городѣ оберегать свое имущество. Это былъ худой, костистый человѣкъ съ черными блестящими глазами, типичный янки. На вопросъ Польварта онъ отвѣтилъ уклончиво и осторожно:

— Я полагаю, что всѣ эти упражненія очень полезны для легкой пѣхоты. Но капитану Польварту, можетъ быть, и трудно поспѣвать за своей ротой — въ виду его комплекціи.

— Ну, а вообще, что вы думаете о создавшемся положеніи, мистеръ Седжъ? — спросилъ Мэкъ-Фюзъ. — Вы человѣкъ разсудительный и наблюдательный. Какъ вы думаете, ваши сограждане будутъ драться или нѣтъ?

— Курица и та пробуетъ защититься, когда ей ощипываютъ перья, — сказалъ Седжъ, уставившись глазами въ полъ.

— Развѣ американцы считаютъ, что ихъ ощипываютъ?

— Насколько я понимаю, народъ такъ думаетъ, капитанъ. Гербовый сборъ и пошлина на чай вызвали большіе толки.

— Стало быть, вы думаете, что драться будутъ?

— Постоятъ за себя, если крайность заставитъ, но только пока еще драться никому не хотѣлось бы.

Въ эту самую минуту въ дверяхъ появилась огромная фигура унтеръ-офицера изъ роты Мэкъ-Фюза и заполнила собой все дверное отверстіе.

— Что тебѣ, Дойль? — спросилъ Мэкъ-Фюзъ.

— Приказано черезъ полчаса послѣ зари вывести роту на смотръ и приготовиться къ выступленію.

Всѣ три офицера встали со своихъ мѣстъ.

— Ночью — выступать! — воскликнулъ Мэкъ-Фюзъ. — Должно быть, насъ посылаютъ куда-нибудь на смѣну, но только Гэджъ могъ бы выбрать для этого другое время.

— Вѣроятно, есть какія-нибудь важныя причины, — сказалъ Ліонель. — Слышите? Барабанный бой. должно быть, и другія части получили такой же приказъ, не одна ваша рота.

— Всему батальону приказано выступать, ваше высокоблагородіе, — сказалъ унтеръ-офицеръ, — а также и легкой пѣхотѣ; мнѣ поручено сообщить объ этомъ капитану Польварту, если я его встрѣчу.

— Все это очень таинственно, — сказалъ Ліонель, — но вотъ кто можетъ мнѣ тутъ помочь… Джобъ! Гдѣ онъ? Меритонъ, куда дѣвался юродивый?

— Его кто-то вызвалъ, сэръ, и онъ ушелъ.

— Тогда пошлите мнѣ Седжа, — сказалъ послѣ раздумья молодой человѣкъ.

Оказалось, что и Седжъ куда-то ушелъ.

— Господа, — сказалъ Ліонель, — мнѣ нужно сдѣлать кое-какія распоряженія. Черезъ часъ я васъ догоню. Я не думаю, чтобы до тѣхъ поръ вы успѣли выступить.

Ліонель надѣлъ шинель и первый, извинившись передъ гостями, куда-то торопливо ушелъ. Вслѣдъ за нимъ вышли и Мэкъ-Фюзъ съ Польвартомъ, направляясь въ свои казармы.

Глава VIII

Береги свои вздохи, несчастная дочь, чтобы очистить воздухъ! Береги свои слезы, чтобы украсить ими, вмѣсто жемчуга, браслеты, сплетенныя изъ твоихъ волосъ!

Дэвенанти.

Ліонель смутился бы, покраснѣлъ, если бы его уличили въ томъ, что его таинственный другъ Ральфъ имѣетъ на него большое вліяніе. Но влеченіе къ старику было въ немъ. такъ сильно, что онъ, выйдя изъ своей квартиры, торопливо направился къ жилищу Абигаили Прэй. Съ того вечера онъ ни разу не былъ въ этомъ мрачномъ домѣ, но онъ хорошо его запомнилъ, такъ какъ старый магазинъ находился рядомъ съ Фануель-Голлемъ.

Проходя мимо городской ратуши, онъ взглянулъ на освѣщенныя окна и сказалъ стоявшему на часахъ гренадеру:

— Тамъ, должно быть, ждетъ совѣтъ — такъ что ли, часовой?

Солдатъ по мундиру Ліонеля увидалъ, что передъ нимъ начальство, и почтительно отвѣтилъ:

— Такъ точно, ваше высокоблагородіе. Здѣсь находятся его превосходительство генералъ Вольфъ, подполковникъ 10-го полка лордъ Норсемберлэндъ и старый майоръ морской пѣхоты, а этотъ ветеранъ приходитъ сюда только въ особо важныхъ случаяхъ.

— Вѣроятно, что-нибудь по поводу новыхъ упражненій войскъ, — сказалъ Ліонель. — Прощайте, старый товарищъ.

Гренадеръ сомнительно покачалъ головой и вновь принялся за свою мѣрную ходьбу взадъ и впередъ. Черезъ нѣсколько минутъ Ліонель входилъ въ жилище Абигаили. Тамъ онъ по памяти отыскалъ ея комнату, но былъ очень недоволенъ, когда въ комнатѣ не оказалось никого. Онъ хотѣлъ уже уходить, какъ увидалъ полоску свѣта, шедшую сверху и освѣщавшую лѣстницу въ слѣдующій этажъ. Поднявшись по этой лѣстницѣ, онъ, руководясь полоской свѣта, вошелъ въ одну изъ маленькихъ комнатокъ и увидѣлъ того, кого искалъ. Старикъ сидѣлъ на единственномъ, сломанномъ стулѣ передъ кучей соломы, которая, по всѣмъ признакамъ, служила ему постелью. На соломѣ была развернута большая карта, которую старикъ внимательно штудировалъ. Нѣсколько мгновеній Ліонель стоялъ въ нерѣшительности и смотрѣлъ на сѣдые волосы старика, закрывавшіе виски и лобъ его наклоненной головы.

— Я васъ ищу, — сказалъ Ліонель, — такъ какъ сами вы меня совсѣмъ забыли.

— Вы поздно пришли, — сказалъ Ральфъ, не выказывая ни малѣйшаго удивленія и даже не отрываясь отъ карты. — Грядущихъ великихъ бѣдствій уже нельзя устранить, можно только извлечь изъ нихъ полезный урокъ.

— Значитъ, вы знаете, что нынче ночью что-то готовится?

— Старики рѣдко спятъ по ночамъ, — сказалъ Ральфъ, въ первый разъ взглядывая на Ліонеля, — а въ молодости я тоже обучался вашему кровавому ремеслу.

— Поэтому вы не могли не замѣтить приготовленій въ войскахъ гарнизона. Но вы догадались ли объ ихъ цѣли и о возможныхъ послѣдствіяхъ задуманнаго предпріятія?

— Мнѣ извѣстно и то, и другое. Гэджъ воображаетъ, что, отрѣзавъ маленькія вѣточки, онъ этимъ искоренитъ всѣ посѣвы свободы. Онъ думаетъ задавить патріотизмъ, уничтоживъ нѣсколько военныхъ складовъ.

— Значитъ, на сегодня пока предполагается только эта мѣра предосторожности?

— Эта мѣра вызоветъ кровопролитіе.

— Я хочу присоединиться къ отряду къ качествѣ волонтера, чтобы проникнуть внутрь страны и лично ознакомиться съ положеніемъ дѣлъ. Я для того къ вамъ и пришелъ, чтобы посовѣтоваться съ вами объ этомъ.

При словахъ Ліонеля старикъ поблѣднѣлъ. Его мутный взглядъ перебѣгалъ нѣсколько разъ со стѣны комнаты на карту, потомъ неподвижно уставился на Ліонеля, точно взглядъ мертвеца. Ліонель подумалъ, что старику дурно, и хотѣлъ ему помочь, но тотъ успѣлъ оправиться и овладѣть собой

— Вы нездоровы! — вскричалъ Ліонель,

— Оставьте меня, уйдите.

— Не могу я васъ оставить въ такомъ положенія.

— Говорю вамъ, оставьте меня. Мы съ вами увидимся, какъ вамъ этого хочется, внутри провинціи.

— Слѣдовательно, вы мнѣ совѣтуете присоединиться къ войскамъ и дожидаться васъ?

— Совѣтую.

— Простите меня, — нерѣшительно заговорилъ Ліонель, въ смущеніи опуская глаза, — но мнѣ кажется, что это помѣщеніе, выбранное вами для себя… и состояніе вашего здоровья… и вашъ костюмъ… все это указываетъ на… на то, что вамъ приходится трудно…

— Вы собираетесь предложить мнѣ денегъ?

— Если вы согласитесь принять ихъ отъ меня, вы окажете мнѣ большую честь, и я буду вамъ глубоко за нее благодаренъ.

— Когда у меня не будетъ хватать средствъ на всѣ мои надобности, молодой человѣкъ, тогда я непремѣнно воспользуюсь вашимъ предложеніемъ. В теперь ступайте, времени терять нельзя.

— Я не желалъ бы оставлять васъ однихъ, Гдѣ Абигаиль? Даже эта сумасбродная старуха все-таки лучше, чѣмъ никого.

— Ее нѣтъ дома. Она ушла.

— A Джобъ? Онъ хоть и юродивый, но у него бываютъ добрыя движенія; онъ могъ бы вамъ быть полезенъ въ случаѣ нужды.

— У него есть дѣло поважнѣе возни съ никому ненужнымъ старикомъ. Уходите, сэръ, сію же минуту, оставьте меня въ покоѣ. Сэръ, я васъ объ этомъ прошу и даже приказываю, если этого вамъ мало.

Ліонелю ничего больше не оставалось, какъ повиноваться. Онъ сдѣлалъ это очень неохотно и, уходя, нѣсколько разъ оборачивался. Выйдя на улицу, онъ торопливо пошелъ къ себѣ домой. На небольшомъ мосту онъ услыхалъ тихій шопотъ нѣсколькихъ голосовъ. Какіе-то люди совѣщались между собою. Въ темнотѣ Ліонель разглядѣлъ двоихъ, но когда онъ сталъ подходить къ нимъ, они разошлись. Одинъ пошелъ на площадь, а другой взошелъ на мостъ, гдѣ стоялъ Ліонель.

— Это ты, Джобъ, тутъ шепчешься? Ахъ, заговорщикъ! — воскликнулъ Ліонель. — Что это у тебя за ночные секреты?

— Джобъ живетъ въ старомъ магазинѣ,- быстро отвѣчалъ юродивый. — Тамъ для Нэбъ мѣста много, потому что король на позволяетъ привозить сюда товары.

— Ты къ водѣ шелъ, а не домой.

— Для Нэбъ нужна рыба, ей ѣсть нечего, и хотя король заперъ бостонскую гавань, Джобъ все-таки поѣдетъ на ловлю. Джоба не удержатъ никакіе парламентскіе билли.

— Несчастный! Иди домой и ложись спать! A то какой-нибудь часовой подстрѣлитъ тебя, тѣмъ и кончится.

— Джобъ увидитъ корабль издали, а съ корабля Джоба не увидятъ. Если же кого-нибудь изъ бостонцевъ убьютъ — а Джобъ бостонецъ — то это даромъ не пройдетъ. Будетъ кутерьма.

Разговоръ на этомъ кончился. Ліонель пошелъ своей дорогой, а отъ моста отдѣлилась лодка и поплыла въ портъ.

Проходя по площади, Ліонель у фонаря встрѣтился съ тѣмъ человѣкомъ, которыя шептался съ Джобомъ. Оба взглянули другъ на друга и другъ друга узнали.

— Мы опять съ вами встрѣчаемся, майоръ Линкольнъ, я опять въ таинственномъ мѣстѣ,- сказалъ тотъ самый незнакомецъ, котораго Ліонель видѣлъ на ночномъ митингѣ.

— И въ этомъ таинственномъ мѣстѣ Джобъ Прэй, должно быть, состоитъ чѣмъ-нибудь вродѣ домового или лѣшаго, потому что вы съ нимъ о чемъ-то такъ таинственно изволили шептаться.

— Надѣюсь, сэръ, — возразилъ незнакомецъ, — что у насъ еще до того не дошло, чтобы честнымъ людямъ нельзя было поговорить между собою.

— Разумѣется, сэръ, — отвѣчалъ Ліонель, — и я вовсе не имѣлъ въ виду вамъ препятствовать въ этомъ.

Они разстались. Ліонель пошелъ на Тремонтъ-Стритъ, чтобы проститься съ мистриссъ Лечмеръ и кузинами. Никого не встрѣтивъ, онъ прошелъ къ себѣ въ комнату, тамъ немного позанялся и вышелъ въ гостиную. Изъ маленькаго кабинетика мистриссъ Лечмеръ донесся до него ея голосъ. Дверь была полуоткрыта. Ліонель подошелъ я хотѣлъ уже попросить позволенія войти, какъ увидалъ Абигаиль Прэй, которая вела съ хозяйкой дома оживленную бесѣду.

— Старикъ и очень бѣдный, вы говорите? — спрашивала мистриссъ Лечмеръ.

— Кажется, ему все извѣстно, — говорила Абигаиль, кидая вокругъ себя взгляды, въ которыхъ виденъ былъ крайній испугъ.

— Все! — повторила дрожащими губами мистриссъ Лечмеръ. — И вы говорите, что онъ пріѣхалъ съ маіоромъ Линкольномъ?

— На томъ же кораблѣ, и небу было угодно, чтобы онъ поселился у меня въ наказаніе за мои грѣхи.

— Зачѣмъ же вы позволяете ему жить у васъ, если онъ васъ стѣсняетъ? — возразила мистриссъ Лечмеръ. — Вы у себя въ домѣ полная хозяйка.

— Домъ, въ которомъ я живу, мнѣ не принадлежитъ. Онъ можетъ служить прибѣжищемъ для всѣхъ несчастныхъ. Старикъ имѣетъ такое же право, какъ и я, поселиться въ пустомъ магазинѣ.

— Вы первая въ немъ поселились, и вы женщина. Ваше право старше, — настаивала мистриссъ Лечмеръ голосомъ, въ которомъ слышались непреклонныя ноты. — На вашемъ мѣстѣ я бы выгнала его на улицу, какъ собаку.

— На улицу! — повторила Абигаиль, испуганно оглядываясь кругомъ. — Сударыня, ради Бога, тише говорите!.. На улицу… Да я глядѣть на него боюсь, у него такіе глаза, точно онъ насквозь меня видитъ. Онъ пересказалъ мнѣ все, что я когда-либо сдѣлала… Джобъ его боготворитъ, просто молится на него, и если я сдѣлаю ему какую-нибудь обиду, старикъ легко можетъ отъ Джоба узнать все то, что мы съ вами скрываемъ…

— Какъ! — дрогнувшимъ отъ ужаса голосомъ вскричала мистриссъ Лечмеръ. — Неужели вы были такъ глупы, что все разсказали своему идіоту?

— Этотъ идіотъ мой сынъ, моя плоть и кровь, — отвѣчала Абигаиль и даже поднесла руки ко лбу, какъ бы умоляя о прощеніи за свою нескромность. — Ахъ, мээмъ, вы счастливица, вы живете въ богатствѣ и въ почетѣ, у васъ прелестная, кроткая, добрая внучка, поэтому вы никогда не поймете, какъ это можно любить такого, какъ Джобъ. Но когда сердце разбито и задавлено тяжкимъ бременемъ, тогда невольно спѣшишь открыться тому, кто готовъ взять на себя хотя часть этого бремени. A вѣдь Джобъ — мой сынъ, мое чадо, хотя и отнятъ у него разсудокъ.

Мистриссъ Лечмеръ нѣсколько минутъ не отвѣчала, и Ліонелъ воспользовался этимъ промежуткомъ, чтобы отойти и не слушать больше разговора, который, очевидно, для него не предназначался. Онъ вошелъ въ гостиную и бросился на стулъ, думая, что въ комнатѣ никого больше нѣтъ.

— Какъ! Майоръ Линкольнъ уже вернулся! — воскликнулъ пріятный голосъ Сесліи Дайнворъ, которая сидѣла на другомъ концѣ комнаты. — И притомъ вооруженный съ ногъ до головы, точно бандитъ!

Ліонель вздрогнулъ, потеръ себѣ лобъ, какъ бы просыпаясь отъ сна, и отвѣчалъ:

— Да, я именно бандитъ… и еще какъ-нибудь назовите… Ко мнѣ все подойдетъ.

Сесиль поблѣднѣла.

— Кто же рѣшится такъ говорить о майорѣ Линкольнѣ? — возразила она. — Онъ самъ къ себѣ несправедливъ.

— Что я такое сказалъ, миссъ Дайнворъ, какую нелѣпость? — воскликнулъ, опомнившись, Ліонель. — Я весь ушелъ въ свои думы и слышалъ только вашъ голосъ, а самаго вопроса не понялъ.

— A между тѣмъ на васъ полное вооруженіе: шпага и даже пистолеты.

— Да, я сегодня въ ночь выступаю съ отрядомъ въ качествѣ волонтера, — сказалъ онъ, снимая съ себя оружіе. — Этотъ отрядъ посылается во внутреннія земли. Вотъ почему я и вооружился, несмотря на свои мирныя намѣренія.

— Ночью назначенъ походъ вглубь провинціи! — сказала Сесиль, поблѣднѣвъ еще больше и съ трудомъ переводя духъ. — Для чего же это майоръ Линкольнъ добровольно присоединяется къ подобной экспедиціи?

— Я намѣреваюсь только быть очевидцемъ того, что можетъ случиться, о цѣли же похода такъ же мало освѣдомленъ, какъ и вы.

— Тогда оставайтесь дома, — твердымъ тономъ произнесла Сесиль, — и не принимайте участія въ предпріятіи, имѣющемъ, быть можетъ, нехорошую цѣль и опасномъ по результатамъ.

— Цѣли я не знаю, слѣдовательно, и не могу за нее отвѣчать, а мое присутствіе или отсутствіе нисколько на исходъ дѣла не повліяетъ. Что же касается опасности, то, разъ идутъ наши гренадеры, ни о какой опасности не можетъ быть и рѣчи, хотя бы непріятель оказался даже втрое многочисленнѣе посланнаго отряда.

— Изъ вашихъ словъ я заключаю, — воскликнула, входя въ гостиную, Агнеса Дэнфортъ, — что и нашъ другъ Меркурій, онъ же капитанъ Польвартъ, отправляется съ этими ночными погромщиками? Если такъ, то курятникамъ придется плохо.

— Развѣ вы не знаете, Агнеса, зачѣмъ выступаютъ войска?

Агнеса отвѣтила, стараясь скрыть подъ маской ироніи свое неудовольствіе:

— Я слышала, что всѣмъ солдатамъ розданы боевые патроны, что съ моря городъ окруженъ шлюпками, не пропускающими никого ни въ городъ, ни изъ города. Такимъ образомъ, Сесиль, если мы съ тобой, природныя американки, пожелаемъ куда-нибудь поѣхать, намъ этого не позволятъ. Богъ одинъ знаетъ, къ чему приведутъ всѣ подобныя мѣры.

— Если вы не собираетесь принимать непосредственное участіе въ погромной экспедиціи, а намѣреваетесь быть только зрителемъ, — сказала Сесиль, — то хорошо ли съ вашей стороны своимъ присутствіемъ какъ бы санкціонировать подобныя вещи?

— Я не считаю доказаннымъ и достовѣрнымъ, что предполагается какой-нибудь погромъ.

— Вы забываете, Сесиль, — съ видомъ крайняго презрѣнія замѣтила Агнеса, — что майоръ Линкольнъ пріѣхалъ сюда уже послѣ знаменитаго похода изъ Роксбюри въ Дорчестеръ. Тогда войска пожали свои лавры при свѣтѣ дня. Не трудно себѣ представить, насколько блистательнѣе будетъ ихъ слава, когда ночная темнота прикроетъ ихъ позоръ.

Ліонель весь вспыхнулъ, но сдержался; онъ всталъ и сказалъ со смѣхомъ:

— Кузина, вы заставляете меня бить отбой. Но если мой другъ, дѣйствительно, какъ вы говорите, страшенъ только для курятника, то онъ несомнѣнно сложитъ къ вашимъ ногамъ трофеи своихъ побѣдъ. Я ухожу, чтобы не раздражать васъ своимъ мундиромъ, который здѣсь всѣмъ такъ ненавистенъ.

Ліонель подалъ Сесили руку, она вложила въ нее свою и дошла съ нимъ до выходной двери.

— Какъ бы мнѣ хотѣлось, чтобы вы остались, Линкольнъ! — сказала она, когда они остановились на порогѣ. — И зачѣмъ вы отправляетесь? По службѣ вы не обязаны, а какъ человѣку, вамъ бы слѣдовало быть болѣе отзывчивымъ на горе своихъ ближнихъ.

— Въ качествѣ человѣка отзывчиваго я и отправляюсь, Сесиль, — отвѣчалъ Ліонель. — У меня есть на это причины, о которыхъ вы даже и не подозрѣваете.

— И вы это надолго?..

— Если я не пробуду въ отсутствіи нѣсколько дней, то моя цѣль не будетъ достигнута, — сказалъ онъ, тихо пожимая ея руку. — Будьте увѣрены, что я постараюсь вернуться, какъ только будетъ можно.

— Ну, когда такъ, отправляйтесь, — сказала Сесиль, освобождая свою руку. — Только помните: на такого выдающагося офицера, какъ вы, будетъ обращено всеобщее вниманіе. За каждымъ вашимъ поступкомъ будутъ слѣдить тысячи глазъ.

— Вы мнѣ не довѣряете, Сесиль?

— Вовсе нѣтъ, майоръ Линкольнъ; я ничего такого не думаю… — Поѣзжайте, Ліонель, и какъ только вернетесь, сейчасъ же приходите къ намъ.

Онъ не успѣлъ ничего отвѣтить, потому что она быстро повернулась и ушла въ комнаты, но Ліонель успѣлъ замѣтить, что она прошла не въ гостиную къ Агнесѣ, а поднялась по большой лѣстницѣ наверхъ граціозной и легкой сильфидой.

Глава IX

На внѣшнихъ стѣнахъ знамя водрузите.

Военный кличъ, какъ прежде: «Вотъ они!»

Шекспиръ. «Макбетъ».

По выходѣ изъ дома мистриссъ Лечмеръ, Ліовель самъ не зная зачѣмъ направился къ Биконъ-Гиллю и, только уже поднявшись до половины холма, сообразилъ, что ему тутъ совершенно нечего дѣлать. Онъ остановился и прислушался. Не слыша со стороны казармъ ни малѣйшаго звука, онъ уступилъ овладѣвшей имъ потребности уединиться и дошелъ до вершины холма. Онъ сталъ смотрѣть на городъ, разстилавшійся внизу въ темнотѣ. По улицамъ ходили люди съ фонарями и факелами, въ домахъ вездѣ виденъ былъ свѣтъ. Это значило, что жителямъ стало извѣстно о готовящейся экспедиціи. Ліонель снова прислушался въ сторону казармъ, но тамъ все было совершенно тихо.

Ліонель стоялъ на небольшой площадкѣ. Темнота была полная. Вдругъ откуда-то появился свѣтъ, сначала слабый, потомъ онъ сдѣлался ярче, освѣтилъ весь холмъ и заигралъ яркими бликами вокругъ маяка.

— Негодяй! — сказалъ вдругъ человѣкъ, стоявшій гдѣ-то внизу маяка и теперь выступившій прямо противъ Ліонеля. — Кто тебѣ позволилъ зажечь маякъ?

— Я бы вамъ сказалъ на это, какъ вы смѣете такъ грубо со мной говорить, если бы не догадался о причинѣ вашей ошибки, — отвѣчалъ Ліонель. — Никто маяка не зажигалъ, это мѣсяцъ взошелъ на горизонтѣ со стороны моря.

— Ей-Богу, какъ я ошибся! — сказалъ часовой. — Я готовъ 5ылъ въ первую минуту поклясться, что это маякъ засвѣтился.

— Вы, должно быть, человѣкъ суевѣрный и вѣрите въ колдовство. Съ того мѣста, гдѣ я стою, только развѣ колдунъ могъ бы зажечь свѣтъ на маякѣ.

— Простите, ваше высокоблагородіе! Народъ-то здѣсь ужъ очень чудной… Бѣдовый народъ! Теперь-то я вижу, что вы изволите быть майоръ Линкольнъ, 47-го полка. Я васъ узналъ.

— A вы служите тоже въ этомъ полку?

Солдатъ отвѣтилъ, что онъ унтеръ-офицеръ другого полка, но знаетъ въ лицо г. майора. При этомъ онъ объяснилъ, что онъ приставленъ смотрѣть, чтобы бостонцы не зажигали маяка и чтобы вообще какимъ-нибудь сигналомъ не дали знать окрестнымъ жителямъ о готовящейся экспедиціи.

— Дѣло задумано, должно быть, серьезное, — замѣтилъ Ліонель.

— Изволите прислушаться, г. майоръ: наши гренадеры идутъ, — сказалъ солдатъ. — Это ихъ мѣрный и тяжелый шагъ.

Ліонель прислушался и дѣйствительно услыхалъ правильный солдатскій шагъ. Черезъ долину шло къ берегу регулярное войско. Тогда онъ быстро сбѣжалъ съ холма и прибылъ къ водѣ въ одно время съ отрядомъ.

Двѣ колонны остановились и выстроились въ недалекомъ разстояніи одна отъ другой. Ліонель опредѣлилъ численность всего отряда приблизительно въ тысячу человѣкъ. Сбоку собралась кучка офицеровъ. Онъ подошелъ къ ней, полагая, что тутъ находится самъ начальникъ отряда. Это былъ подполковникъ 10-го полка, оживленно о чемъ-то говорившій съ флотскимъ ветераномъ. о которомъ упоминалъ часовой у городской ратуши.

Ліонель обратился къ подполковнику съ просьбой о разрѣшеніи сопровождать отрядъ. Послѣ нѣсколькихъ объясненій просьба была уважена, при чемъ о секретныхъ причинахъ похода не заикнулся ни тотъ, ни другой.

Тутъ къ Ліонелю подошелъ его лакей, слѣдовавшій за отрядомъ при багажѣ и лошадяхъ своего барина. Сдѣлавъ кое-какія распоряженія, Ліонель пошелъ отыскивать своего друга Польварта и нашелъ его во главѣ перваго взвода легкой пѣхоты, По количеству собранныхъ у берега лодокъ, можно было догадаться, что отрядъ пойдетъ съ полуострова на материкъ не обыкновенной дорогой, а будетъ перевозиться по водѣ.

Вскорѣ подали сигналъ. Солдаты въ порядкѣ стали разсаживаться по шлюпкамъ, которыя постепенно отъѣзжали отъ берега. Мѣсяцъ въ это время поднялся выше и озарилъ колокольни города и всю долину. Обстановка напоминала декорацію какой-нибудь драматической сцены въ театрѣ. Польвартъ сѣлъ въ лодку рядомъ съ Ліонеломъ. Ему удалось удобно устроить свои ноги, и онъ пришелъ въ спокойное, благодушное настроеніе.

— Бываютъ минуты, когда мнѣ хотѣлось бы быть морякомъ, — сказалъ онъ, болтая рукою въ водѣ. — Вода тебя везетъ, а самъ ты не двигаешься. Хорошо! Военные матросы должны любить такую жизнь.

— Нѣтъ, я слыхалъ, что это имъ порою надоѣдаетъ, — отвѣчалъ Ліонель. — Имъ иной разъ до страсти хочется размять ноги, а негдѣ.

— Ну что такое ноги? — воскликнулъ Польвартъ. — Наименѣе необходимая часть тѣла. Моряку, напримѣръ, онѣ почти совершенно не нужны; Съ ними только подагра бываетъ. Другое дѣло — мозгъ, желудокъ.

— И это говоритъ офицеръ легкой пѣхоты! — засмѣялся Ліонель. — Мой другъ, вы свое званіе забыли.

— Такъ что же? Я вотъ офицеръ легкой пѣхоты, а двигаюсь въ походъ безъ помощи ногъ… Скажите, майоръ Линкольнъ, вы видѣли миссъ Дэнфортъ, когда въ послѣдній разъ были на Тремонтъ-Стритъ?

— Имѣлъ это удовольствіе.

— Знаетъ она что-нибудь о нашемъ походѣ?

— Она была въ крайне воинственномъ настроеніи.

— Она ничего не говорила про легкую пѣхоту или про кого-нибудь, кто въ ней служитъ?

— Она, дѣйствительно, упомянула про васъ, — съ легкой насмѣшкой, — отвѣчалъ Ліонель. — Нашла, что отъ васъ грозитъ большая опасность… курятникамъ.

— Что за несравненная дѣвушка! И шутки-то ея какія пріятныя, милыя… Ахъ, какъ бы я желалъ, чтобы она была здѣсь съ нами! Для влюбленнаго пять минутъ при свѣтѣ луны стоятъ цѣлаго лѣта подъ знойнымъ солнцемъ… Какъ бы я дорого далъ, еслибы запѣлъ сейчасъ соловей!

Но вотъ лодки переплыли черезъ бухту и остановились у берега. Войска высадились и построились въ походную колонну. Рота капитана Польварта опять составила головную часть отряда и получила приказъ слѣдовать за офицеромъ главнаго штаба, выѣхавшимъ впередъ верхомъ на конѣ. Ліонель велѣлъ Меритону слѣдовать съ лошадьми той же дорогой, по которой пойдетъ отрядъ, а самъ присоединился къ Польварту.

Вскорѣ передъ отрядомъ появилось огромное стоячее болото.

— Чортъ знаетъ что такое! — воскликнулъ капитанъ Польвартъ. — Слѣпые они у насъ что ли, наши колонновожатые? Куда это они насъ завели? Не видятъ развѣ, что лугъ почти наполовину залитъ водой?

— Впередъ, впередъ, легкая пѣхота! Трогай! — хриплымъ голосомъ крикнулъ флотскій офицеръ-старикъ, ѣхавшій верхомъ недалеко отъ роты. — Воды, что ли, испугались?

— Мы не водяныя крысы, — сказалъ Польвартъ. Лионель схватилъ его за руку, и Польвартъ не успѣлъ опомниться, какъ очутился по щиколодку въ водѣ.

— Смотрите, чтобы за такія разсужденія не лишиться патента, — сказалъ Ліонель, между тѣмъ какъ его другъ шлепалъ по болоту. — Теперь, по крайней мѣрѣ, есть что записать въ дневникъ: случай интересный.

— A я было только-что размечтался при лунѣ,- проговорилъ съ комическимъ сожалѣніемъ толстякъ. — Нѣтъ, ужъ видно не придется.

— Я тоже думаю, что не придется, — сказалъ Ліонель. — И даже навѣрное, такъ что лучше и не пробовать.

Болотистый лугъ, впрочемъ, скоро кончился, и отрядъ вышелъ на большую дорогу. Настроеніе Польварта испортилось. Разговоръ пересталъ клеиться.

Сначала все кругомъ было тихо, но по мѣрѣ движенія солдатъ впередъ сталъ раздаваться собачій лай, и изъ оконъ фермъ стали выглядывать изумленныя физіономіи обывателей, встревоженныхъ шествіемъ войскъ. Вдругъ вдали съ какой-то колокольни послышались сухіе, короткіе, частые удары набата. Кто-то подавалъ населенію тревогу. Что-то величественное было въ этихъ пугающихъ звукахъ, понесшихся по всей долинѣ.

Солдаты стали слушать. Среди холмовъ прогремѣло нѣсколько выстрѣловъ. Набатъ загудѣлъ со всѣхъ окрестныхъ колоколенъ, звонъ понесся отовсюду и разлился по всѣмъ направленіямъ. На всѣхъ высотахъ загорѣлись огни. Звуки волынокъ и мѣдныхъ трубъ сливались съ выстрѣлами изъ мушкетовъ и звономъ колоколовъ. По близости слышался лошадиный топотъ, какъ будто какіе-то всадники мчались мимо фланговъ батальона.

— Впередъ! Впередъ! — покрикивалъ среди этого шума и гула флотскій ветеранъ. — Янки проснулись, зашевелились, а намъ еще долго идти. Впередъ, легкая пѣхота! Гренадеры васъ догоняютъ!

Авангардъ ускорилъ шагъ, и весь отрядъ пошелъ съ такой скоростью, какую только допускала необходимость сохранять равненіе. Шли нѣсколько часовъ безъ остановокъ. Шумъ тревоги улегся, колокола перестали звонить. Лунный свѣтъ постепенно поблекъ при первомъ проблескѣ занявшагося утра. Изъ арьергарда пришло распоряженіе остановиться.

Польвартъ уже думалъ, что можно будетъ отдохнуть и основательно закусить захваченною имъ изъ дома Ліонеля вкусной провизіей. Онъ былъ вообще превосходнымъ офицеромъ для всего того, что самъ называлъ «мирной частью военной службы». Но ему пришлось разочароваться и даже поворчать: остановка была не для отдыха, а для осмотра ружей и для того, чтобы зарядить ихъ и вставить кремни. Отъ главнаго отряда отдѣлились три или четыре роты и снова двинулись впередъ подъ начальствомъ флотскаго ветерана. Солдаты были сильно заинтересованы. Они шли быстро и неустрашимо за старымъ офицеромъ, пустившимъ свою лошадь легкой рысцой.

Въ воздухѣ запахло чуднымъ весеннимъ утромъ. Предметы постепенно становились все виднѣе и виднѣе. Солдаты шагали бодро, забывая перенесенные труды форсированнаго ночного марша. Вдругъ передъ колонной появились откуда-то три или четыре вооруженныхъ всадника, скакавшіе ей наперерѣзъ.

— Сдайтесь! — крикнулъ имъ одинъ изъ бывшихъ впереди офицеровъ. — Сдайтесь или спасайтесь сію же минуту прочь!

Всадники повернули коней я ускакали. Одинъ изъ нихъ выстрѣлилъ на воздухъ, чтобы дать тревогу. Солдаты вступили въ небольшое село и увидали передъ собой церковь посреди лужайки. Лужайка была занята небольшимъ отрядомъ провинціальной милиціи, выстроимшимся, какъ на смотру.

— Впередъ, легкая пѣхота! — крикнулъ флотскій майоръ, давая шпоры своему коню. Въ сопровожденіи своихъ офицеровъ онъ быстро помчался впередъ, скрывшись за утломъ церкви.

Ліонель поспѣшилъ за нимъ слѣдомъ. У него сильно билось сердце, предчувствуя недоброе.

Хриплый голосъ флотскаго майора раздался снова:

— Бунтовщики, расходитесь! Кладите оружіе и расходитесь! За этими неразслышанными словами послѣдовалъ пистолетный выстрѣлъ и приказъ открыть огонь.

Солдаты съ яростнымъ крикомъ бросились на лужайку и дали оглушительный залпъ.

— Боже мой! — вскричалъ Ліонель. — Что вы дѣлаете! Развѣ можно стрѣлять въ мирное населеніе! Кромѣ насилія вѣдь есть еще и законъ! Польвартъ, велите имъ прекратить огонь!

— Назадъ! Стой! — крикнулъ Польвартъ, кидаясь на солдатъ; съ обнаженной шпагой.

Но сразу остановить солдатъ было невозможно. Они разошлись. Только съ прибытіемъ самого Питкэрна и другихъ офицеровъ удалось остановить пальбу. Убѣгая, милиціонеры тоже сдѣлали нѣсколько шальныхъ выстрѣловъ, но англичанамъ эти выстрѣлы не причинили никакого вреда.

Когда стрѣльба прекратилась, солдаты и офицеры молча переглянулись, какъ бы говоря другъ другу, что случившееся невозможно было предвидѣть. Мѣшаясь съ утреннимъ туманомъ, надъ лугомъ стлался дымъ, расходясь во всѣ стороны горизонта и какъ бы давая всюду знать о совершившемся роковомъ дѣлѣ. Ліонель съ ужасомъ увидалъ на лугу нѣсколько раненыхъ, корчившихся отъ мучительной боли, и отъ пяти до шести труповъ, растянувшихся неподвижно на травѣ.

Не въ силахъ будучи выносить этого зрѣлища, Ліонель отвернулся и отошелъ назадъ. Тѣмъ временемъ къ авангарду бѣглымъ шагомъ подошла остальная пѣхота. Ліонель задумчиво обошелъ вокругъ церкви, самъ не зная, куда идетъ, и столкнулся съ Джобомь Прэемъ, выходившимъ изъ храма. Джобъ имѣлъ видъ совершенно растерянный. На его лицѣ отражалось и негодованіе, и испугъ.

Юродивый пальцемъ указалъ Ліонелю на смертельно раненаго, который съ усиліемъ ползъ къ дверямъ храма, гдѣ привыкъ молиться и гдѣ собирался теперь отдать Богу душу.

— Вы убили созданіе Божіе, — сказалъ юродивый. — Богъ вамъ это припомнитъ.

— Увы, убитъ не одинъ этотъ, я тамъ видѣлъ нѣсколько труповъ, — отвѣчалъ Ліонель. — Не знаю, чѣмъ и кончится это все.

— Какъ вы думаете, — спросилъ Джобъ, пугливо оглянувшись кругомъ, — неужели король имѣетъ право убивать людей въ Бостонѣ, какъ онъ это дѣлаетъ въ Лондонѣ? Это дѣло переполошитъ всю провинцію, вотъ посмотрите. Ахъ, вы не знаете нашихъ колонистовъ!

— Да что же они могутъ сдѣлать въ концѣ концовъ? — сказалъ Ліонель, забывая, что говоритъ съ человѣкомъ, лишеннымъ разсудка. — Англія во всякомъ случаѣ сильнѣе здѣшнихъ разрозненныхъ колоній. Имъ бы слѣдовало держаться осторожнѣе.

— Осторожнѣе? — возразилъ Джобъ.- A то, что король дѣлаетъ, развѣ осторожно? Если народъ и промолчитъ въ отвѣтъ на рѣзню, даромъ она все-таки не пройдетъ. Вы убили Божіе созданіе, Богъ вамъ это припомнитъ.

— Какими судьбами ты здѣсь, дурачишка? — спросилъ приходя въ себя, Ліонель. — Вѣдь ты мнѣ сказалъ, что отправляешься ловить рыбу для своей матери?

— A здѣсь развѣ нельзя ловить? — неохотно отвѣчалъ юродивый. — Рыба водится не только въ бухтѣ, она есть и въ прудахъ. Нэбъ могла перемѣнить свой вкусъ. Джобъ не знаетъ такого закона, чтобы нельзя было ловить форелей.

— Несчастный! Ты все стараешься меня обмануть! Кто-то такой злоупотребляетъ твоимъ невѣдѣніемъ, отлично зная, что ты слабоумный, и даетъ тебѣ такія порученія, за которыя ты не сегодня-завтра можешь поплатиться жизнью.

— A вотъ король не смогъ бы заставить Джоба ходить по его порученіямъ, — сказалъ гордымъ тономъ юродивый. — Такого закона нѣтъ, и Джобъ не пошелъ бы.

— Джобъ, твоя ученость тебя погубитъ. Кто это тебя начинилъ такими юридическими познаніями?

— Вы думаете, что въ Бостонѣ всѣ такіе простецы, что и законовъ не знаютъ? — искренно удивился Джобъ. — Да одинъ Ральфъ знаетъ ихъ не хуже самого короля. Онъ говоритъ, что никакой законъ не разрѣшаетъ стрѣлять въ «скороспѣлыхъ», если они первые не начнутъ стрѣлять, потому что они мѣстная милиція и имѣютъ право заниматься воинскими упражненіями, когда имъ угодно.

— Ральфъ! — съ живостью воскликнулъ Ліонелъ. — Неужели онъ здѣсь? Этого быть не можетъ. Я его оставилъ совсѣмъ больного въ Бостонѣ. Да и не подъ-лѣта ему мѣшаться въ такія дѣла.

Джобъ отвѣчалъ уклончиво.

— Я полагаю, Ральфъ видѣлъ войска и почище вашей легкой пѣхоты и вашихъ гренадеръ, а также и тѣхъ солдатъ, которые остались въ Бостонѣ.

Ліонель вовсе не намѣревался воспользоваться наивностью Джоба и донять его вопросами такъ, чтобы онъ проговорился о чемъ-нибудь особенно важномъ для заговорщиковъ, но ему хотѣлось, во-первыхъ, узнать что-нибудь о старикѣ, а во-вторыхъ, отклонить самого Джоба отъ опаснаго сообщества. Но Джобъ ловко увертывался отъ прямыхъ отвѣтовъ, проявляя большую хитрость и сообразительность.

— Повторяю, мнѣ необходимо повидаться съ человѣкомъ, котораго ты называешь Ральфомъ, — сказалъ Ліонель, — и я желалъ бы знать, не здѣсь ли онъ?

— Ральфъ презираетъ ложь, — отвѣчалъ Джобъ. — Идите туда, гдѣ онъ обѣщался съ вами встрѣтиться, и вы его увидите.

— Онъ мнѣ не назначилъ мѣста, а этотъ несчастный случай могъ его смутить, испугать…

— Ужъ и испугать! — повторилъ Джобъ, недовѣрчиво качая головой. — Не такой человѣкъ Ральфъ, чтобы чего-нибудь испугаться.

— Въ такомъ случаѣ, онъ можетъ сунуться въ опасное мѣсто… Юноша, въ послѣдній разъ прошу тебя: скажи мнѣ, не здѣсь ли старикъ?..

Въ эту минуту онъ вдругъ замѣтилъ, что Джобъ опустилъ глаза и боязливо пятится. Ліонель обернулся и увидалъ гренадерскаго капитана, который стоялъ надъ трупомъ американца, скрестивъ на груди руки, и молча глядѣлъ на него.

То былъ капитанъ Мэкъ-Фюзъ. Узнавъ Ліонеля, онъ спросилъ:

— Не объясните ли вы мнѣ, маіоръ Линкольнъ, по какому случаю этотъ человѣкъ лежитъ здѣсь мертвый?

— Развѣ вы не видите, какая у него рана на груди?

— Я вижу, что онъ убитъ выстрѣломъ изъ ружья, но желалъ бы знать зачѣмъ и для чего.

— Объ этомъ ужъ вы наше начальство спросите, капитанъ Мэкъ-Фюзъ, — отвѣчалъ Ліонель. — Поговариваютъ, будто мы идемъ захватывать склады военнаго матеріала, заготовленные колонистами съ враждебными цѣлями.

На жесткихъ чертахъ Мэкъ-Фюза появилось выраженіе холоднаго презрѣнія.

— Скажите, маіоръ Ліонель, — вы хоть и молоды, а лучше другихъ посвящены въ секреты нашихъ генераловъ, — скажите, неужели Гэджъ думаетъ, что это — война, когда оружіе и заряды имѣются только у одной стороны? Я не прочь повоевать, мнѣ миръ ужъ и поднадоѣсть успѣлъ, мнѣ скучно безъ дѣла, но когда людей убиваютъ при такой обстановкѣ, какъ убитъ вотъ этотъ американецъ (Мэкъ-Фюзъ указалъ рукой на трупъ), то я не скажу, что это честный бой, а просто бойня.

— Я совершенно съ вами согласенъ, но, увы! Кажется, далеко не всѣ такъ думаютъ, какъ мы съ вами. Я боюсь, что это только начало.

Онъ обернулся, отыскивая глазами Джоба, но юродивый безслѣдно исчезъ. Въ это время барабаны забили сборъ, солдаты зашевелились, готовясь къ выступленію. И видно было, что пролитая кровь успѣла возбудить въ нихъ злые инстинкты, и что они, какъ тигры, съ наслажденіемъ готовы теперь лить ее еще и еще…

Глава X

Всѣ Грэгэмы изъ клана Нетерби сѣли на коней, явились Форстеры, Фенвики, Месгрэвы: шумная охота разсыпалась по долинѣ Кэноби.

Сэръ Вальтеръ Скоттъ.

Изъ Лексингтона, такъ называлось то небольшое село, гдѣ произошли описанныя въ предыдущей главѣ событія, войска выступили съ военной помпой, но потомъ люди отряда притихли, озабоченные предстоявшей имъ задачей — разыскать и уничтожить военные склады колонистовъ внутри провинціи. Такъ какъ о походѣ теперь знали всѣ и всюду, то необходимо было удвоить быстроту, чтобы обезпечить за экспедиціей усвѣхъ.

Флотскій ветеранъ, о которомъ мы такъ часто говорили, снова поѣхалъ верхомъ въ авангардѣ. Рота Польварта была попрежнему головною, а Ліонель опять пошелъ рядомъ съ капитаномъ, машинально маришруя въ ногу съ солдатами.

— Поторопились мы, маіоръ Линкольнъ, вотъ что, — замѣтилъ Польвартъ своему другу.

— Вы находите? A зато посмотрите, какъ довольны солдаты. Имъ это любо.

— Они ужъ такъ вымуштрованы. Но зато посмотрѣли бы вы, какія кислыя рожи были у молодыхъ рекрутъ изъ здѣшнихъ жителей. Надобно будетъ какъ-нибудь ихъ умаслить… Дать, напримѣръ, хоть пенсію вдовамъ и семьямъ убитыхъ…

Войска продолжали идти ускореннымъ маршемъ. Жителямъ о походѣ и обо всемъ случившемся было, очевидно, уже извѣстно: по временамъ на холмахъ, по сторонамъ дороги, появлялись небольшія кучки вооруженныхъ людей, но ни разу не было сдѣлано попытки отомстить за убитыхъ въ Лексингтонѣ. Солдаты смѣялись надъ слабымъ сопротивленіемъ, которое имъ оказали «скороспѣлые», и награждали ихъ презрительными эпитетами. Такъ шли дѣла до тѣхъ поръ, пока вдали не показалась колокольня и крыши мѣстечка Конкордъ. Изъ мѣстечка съ одного конца выходилъ небольшой отрядъ колонистовъ въ то время, когда съ другого конца въ него вступали англійскіе солдаты. Вступили они туда безъ сопротивленія и съ видомъ побѣдителей. Ліонель догадался, что здѣсь еще не знали объ утреннемъ происшествіи, хотя и слышали о приближеніи войскъ. Въ разныя стороны были посланы отдѣльные отряды разыскивать и уничтожать военные склады. Для охраны дорогъ были разставлены пикеты. Одинъ изъ нихъ прослѣдовалъ за удалявшимся американскимъ отрядомъ и занялъ мостъ на дорогѣ съ сѣвера.

Въ мѣстечкѣ началось разрушеніе складовъ. Жители держались спокойно, хотя Ліонель замѣтилъ, что у всѣхъ блестѣли глаза и пылали щеки. Солдаты грубо врывались въ дома и дѣлали обыски. Всѣ помѣщенія были взломаны, все было осмотрѣно, вездѣ было перешарено. Оружія и военныхъ припасовъ, въ результатѣ, найдено было очень немного, но солдаты вообще вели себя очень распущенно и плохо уважали чужую собственность. Двери взламывались, обывателямъ наносились оскорбленія. Все время раздавались грубо-бранныя слова. Экзекуціей распоряжался все тотъ же старый флотскій офицеръ.

Вдругъ со стороны того моста, который былъ занятъ отдѣльнымъ отрядомъ, послышались сперва одиночные выстрѣлы, потомъ цѣлый рядъ залповъ. Солдаты опѣшили. Офицеры стали совѣтоваться. Со всѣхъ сторонъ примчались верховые гонцы съ извѣстіями о происходящемъ. Маіоръ Линкольнъ вмѣстѣ съ другими офицерами узналъ, что американцы, выходившіе изъ селенія въ то время, когда въ него вступали солдаты, повернули въ него обратно, и когда они дошли до моста, то поставленный тамъ пикетъ встрѣтилъ ихъ выстрѣлами. Завязалось сраженіе, окончившееся къ невыгодѣ англичанъ: они вынуждены были отступить съ потерями.

Поведеніе колонистовъ вызвало внезапную тревогу какъ въ движеніяхъ солдатъ, такъ и въ распоряженіяхъ офицеровъ.

Отдѣльные пикеты были отозваны со своихъ мѣстъ, барабаны забили сборъ, и офицеры какъ будто въ первый разъ вспомнили о томъ, что имъ предстоитъ пройти еще шесть миль по странѣ, въ которой у нихъ нѣтъ ни одной дружеской души. Завладѣвшіе мостомъ и пролившіе кровь притѣснителей, милиціонеры стояли на отбитой позиціи и не двигались. Англичане не стали даже подбирать ни убитыхъ, ни раненыхъ, среди которыхъ, какъ говорили, находился молодой офицеръ изъ знатныхъ. Солдаты были смущены и тревожно поглядывали на окаймлявшія дорогу высоты, мимо которыхъ имъ предстояло идти. Ліонель замѣтилъ, что прежнее бахвальство смѣнилось значительнымъ упадкомъ духа.

Опасенія оказались не напрасными. Какъ только войска выступили по дорогѣ, изъ одной риги сдѣлали по нимъ залпъ, и такіе же залпы загремѣли изъ-за каждаго прикрытія, гдѣ только могли спрятаться американцы. Конечно, тутъ еще не было особенной опасности для отряда: стоило солдатамъ открыть огонь посильнѣе, и нападавшіе всякій разъ разсѣивались. Но вѣсть о томъ, что произошло въ Лексингтонѣ, съ быстротой молніи облетѣла всю страну. Жители стали собираться въ отряды и къ ближайшему мѣсту происшествія уже спѣшили на помощь друзьямъ. Порядка и согласованности дѣйствій было мало у американцевъ, но ихъ число увеличивалось постепенно, и они сильно тревожили фланги англійскаго отряда, стараясь его задержать и остановить. Это, однако, имъ не удавалось. Жители селъ и мѣстечекъ собирались въ тылу англичанъ и угрожали ихъ арьергарду.

На половинѣ дороги изъ Конкорда въ Лексингтонъ Ліонель замѣтилъ, что англійскій отрядъ находится въ большой опасности. Молодой человѣкъ шелъ въ это время рядомъ съ капитаномъ Мэкъ-Фюзомъ, который презрительно встряхивалъ головой всякій разъ, когда мимо пролетала пуля, и неодобрительно отзывался о преждевременномъ и неумѣломъ началѣ войны, которая въ будущемъ обѣщаетъ такъ много интереснаго.

— Обратите ваше вниманіе, маіоръ Линкольнъ, — прибавилъ онъ, — что эти колонисты уже знакомы съ начатками военнаго дѣла. Они прекрасно стрѣляютъ, отлично примѣняются къ разстоянію и чрезъ полгода, черезъ годъ, смотрите, выучатся даже правильной атакѣ.

Ліонель, по мѣрѣ того, какъ разгоралось сраженіе, волновался все больше и больше. Наконецъ, онъ не выдержалъ, сѣлъ на коня и поѣхалъ къ командующему отрядомъ просить себѣ какого-нибудь назначенія. Его сейчасъ же назначили въ авангардъ. Давъ шпоры коню, онъ немедленно примчался на мѣсто. Тамъ нѣсколькимъ ротамъ было приказано проложить дорогу для отряда сквозь непріятельскіе ряды. Какъ разъ въ ту минуту, когда примчался Ліонель, изъ-за риги грянули новые выстрѣлы, посылая вѣстниковъ смерти въ ряды англичанъ.

— Капитанъ Польвартъ! — прокричалъ старый флотскій маіоръ, мужественно сражавшійся въ первомъ ряду. — Возьмите роту легкой пѣхоты и выбейте мнѣ этихъ подлыхъ бродягъ изъ ихъ засады.

— Это какіе-то бѣлые дикари! — отозвался капитанъ. — Впередъ, ребята! Лѣзть на лѣвую стѣну! Пощады никому не давать!

Ліонель видѣлъ, что его другъ исчезъ въ пороховомъ дыму среди построекъ фермы. Солдаты кинулись вслѣдъ за нимъ. Черезъ нѣсколько минутъ Польвартъ появился снова, весь черный отъ пороха, а надъ фермой несчастнаго хуторянина занялось зарево.

— Ахъ, маіоръ Линкольнъ! — кричалъ онъ. — Неужели вы назовете это дѣйствіями легкой пѣхоты? Это, по моему, просто каторга, одно мученіе! И для чего? Для того, чтобы справиться съ горстью мародеровъ! Послушаіте, у васъ есть, во-первыхъ, нѣкоторое вліяніе, а во-вторыхъ, есть лошадь. Съѣздите вы, пожалуйста, къ Смиту и скажите ему, чтобы онъ скомандовалъ отдыхъ для завтрака. А то вѣдь это ни на что не похоже: ночь всю шли, утромъ не поѣли, солнце печетъ — между тѣмъ только и приходится все время: «пли! пли!» Человѣкъ можетъ много сдѣлать, но вѣдь есть же для него и невозможное.

Ліонель сталъ ободрять своего друга, но въ это время начались новыя атаки. Американцы еще не умѣли вьгдерживать натиска регулярной пѣхоты, они всякій разъ отступали, но далеко не безъ сопротивленія.

Авангардъ снова двинулся впередъ. Ліонель обернулся, чтобы посмотрѣть на сцену, оставшуюся позади. Два часа войска подвигались все время съ боемъ, дрались почти безъ перерыва; силы американцевъ съ каждой минутой увеличивалясь. За каждой изгородью, за каждымъ домомъ, за каждой ригой, въ каждой рощицѣ засѣли стрѣлки и палили, палили, тогда какъ англичане все больше и больше падали духомъ, постепенно ослабѣвая. Вся мѣстность была затянута дымомъ, какъ густымъ занавѣсомъ. Въ этомъ дыму англичане отступали все поспѣшиѣе и поспѣшнѣе, и это отступленіе въ любой моментъ могло перейти въ бѣгство.

Маіоръ Линкольнъ, несмотря на свою молодость, настолько уже понималъ военное дѣло, что для него все положеніе было теперь вполнѣ ясно. Онъ видѣлъ, что американцамъ не хватаетъ только согласованія дѣйствій и единства въ командованіи, чтобы уничтожить весь англійскій отрядъ. Англичанъ въ этой засадной войнѣ спасала только ихъ военная дисциплина. Польвартъ очень обрадовался, когда въ первыхъ рядахъ авангарда раздались радостные крики: то подходила на выручку отборная бригада англійскаго войска подъ начальствомъ графа Перси, наслѣдника герцогскаго дома Норсемберлендовъ. Оба отряда соединились, заагремѣла привезенная артиллерія, и американцы отошли. Войскамъ дали отдыхъ. Польвартъ повалился на землю, а Ліонель сошелъ съ коня. Ихъ примѣру послѣдовали всѣ прочіе, изнемогая отъ усталости и жары. Отрядъ былъ въ эту минуту дохожъ на затравленнаго оленя, успѣвшаго кое-какъ обмануть собакъ.

— Нѣтъ, маіоръ Линкольдъ, это свыше человѣческихъ силъ! — сказалъ капитанъ Польвартъ. — Вѣдь мы прошли отъ самого этого Конкорда миль пять, не меньше, и при томъ…

— Что вы! Всего двѣ мили. Такъ по крайней мѣрѣ выходитъ по мильнымъ камнямъ, — возразилъ Ліонель.

— Все врутъ эти ваши камни! Моимъ ногамъ лучше знать, сколько мы дрошли.

— Не буду объ этомъ спорить. Во всякомъ случаѣ, солдаты наскоро закусятъ и сейчасъ же выступятъ, чтобы вернуться въ Бостонъ до наступленія ночи.

— Наскоро? Въ Бостонъ? До наступленія ночи? — медленно повторяя, переспросилъ Польвартъ. Онъ приподнялся на локтѣ. — Кто это все выдумываетъ тамъ у васъ? Когда же мы успѣемъ поѣсть какъ слѣдуетъ? Вѣдь мы голодные.

— Таковъ приказъ графа Перси. Онъ мнѣ сообщилъ, что противъ насъ поднялась вся страна.

— Да, но вѣдь эти чудаки проспали ночь въ хорошихъ постеляхъ, и всѣ успѣли плотно позавтракать сегьдня утромъ. Имъ хорошо говорить. A каково намъ? Да, наконецъ, это просто неприлично такъ поспѣшно отступать. Получается такой видъ, будто двухтысячный отрядъ его величества спасается бѣгствомъ отъ скопища буйныхъ мужиковъ! Нѣтъ, такъ нельзя. Графъ Перси — человѣкъ такого знаменитаго рода, носитель такого громкаго имени, что ему просто невозможно допустить такое безчестіе для войскъ, которыми онъ командуетъ.

Однако, извѣстіе, сообщенное маіоромъ Линкольномъ, оправдалось на дѣлѣ. Солдатамъ едва дали время подкрѣпиться пищей и снова повели ихъ въ Бостонъ. Покуда они сидѣли на отдыхѣ, американцы держались въ почтителвномъ отдаленіи, опасаясь разставленныхъ полевыхъ орудій, но какъ только колонна построилась и пошла, атака возобновилась съ новой силой. На бѣду солдаты по дорогѣ сожгли и ограбили нѣсколько фермъ. Это еще больше раздражило милиціонеровъ, и они принялись опять яростно тѣснить оба фланга англичанъ.

— Велѣлъ бы намъ Перси построиться въ боевой порядокъ и ударить на нихъ, въ полчаса было бы все кончено! — говорилъ Польвартъ, съ трудомъ шагая во главѣ своей роты. — Мы бы или побѣдили, или всѣ бы полегли.

— Ну, да, побѣдили бы, а потомъ, къ ночи, американцы собрались бы еще въ большемъ числѣ, и тогда изъ насъ въ живыхъ не осталось бы ни одного человѣка, — возразилъ Ліонель. — Кстати, товарищъ, вотъ вамъ и случай показать свою распорядительность: съ этой горы какъ разъ на васъ спускается отрядъ американцевъ.

Польвартъ обернулся къ своимъ солдатамъ и крикнулъ имъ сильнымъ, мужественнымъ голосомъ:

— Впередъ, мои храбрецы! Разгоните этихъ собакъ, разсѣйте ихъ, какъ комаровъ или піявокъ! Угостите-ка ихъ хорошенько свинцомъ и желѣзомъ!

Достаточно было одного залпа, и американцы разбѣжались.

Эта партизанская война прожсходила безъ перерыва на протяженіи нѣсколькихъ миль. Солдаты не имѣли ни минуты покоя. Американцы тревожили и трепали ихъ всю дорогу.

Ліонель обратилъ вниманіе на одну существенную разницу между обѣими воюющими сторонами: тамъ, гдѣ мѣстность оказывалась удобной для правильной атакя, англійскіе солдаты ободрялись и смѣлѣе дѣлали натискъ на непріятеля, при чемъ американцы торопились убраться подальше. Наоборотъ, въ мѣстахъ холмистыхъ или пересѣченныхъ выигрывали американцы. Тогда англичанамъ оставалось только поскорѣе уходить, даже не подбирая раненыхъ, которые съ ужасомъ видѣли, что товарищи ихъ покидаютъ.

Послѣ одной изъ стычекъ лошадь Ліонеля едва не наступила на трупъ убитаго старика-американца, совершенно сѣдого, тощаго, съ впалыми щеками. Его руки еще сжимали въ судорогѣ заржавленный мушкетъ, такой же старый, какъ и онъ самъ.

— Чѣмъ можетъ кончиться подобная борьба, разъ борцы воодушевлены такой сильной ненавистью? — спросидъ Ліонель, замѣтивъ, что надъ трупомъ американца еще кто-то наклонился и разсматриваетъ его. — Много крови прольется, много будетъ жертвъ.

Ему не отвѣтили. Онъ поднялъ глаза и увидалъ флотскаго маіора, по милости котораго началась самая борьба. Тотъ былъ какъ будто самъ не свой, но потомъ опомнился, далъ шпоры коню и скрылся въ туманѣ, крича:

— Авангардъ, впередъ!

Маіоръ Ліонель тихо поѣхалъ слѣдомъ за нямъ и вдругъ, къ своему изумленію, увидалъ Польварта, сидящаго на обломкѣ скалы около дороги и равнодушно пропускающаго мимо себя отстурающее войско. Ліонель остановилъ лошадь и спросилъ Польварта, не раненъ ли онъ.

— Нѣтъ, маіоръ Линкольнъ, — отвѣчалъ капитанъ, — я только весь растаялъ. Да. Совершенно никуда не гожусь. Я сдѣлалъ сегодня все, что могъ, а больше я не въ силахъ. Скажите потомъ въ Англіи нашимъ друзьямъ, что я встрѣтилъ свою участь, какъ покорный солдатъ. Я таю, какъ комъ снѣга весной.

— Боже мой, Польвартъ! Вамъ дельзя здѣсь оставаться, васъ убьютъ американцы. Вы видите, они насъ окружили со всѣхъ сторонъ.

— Я готовлю рѣчь тому первому. янки, который ко мнѣ подойдетъ. Если это будетъ человѣкъ гуманный, онъ меня пожалѣетъ, а если дикарь, то избавитъ моихъ наслѣдниковъ отъ расходовъ на мои похороны.

Ліонель хотѣлъ продолжать свои уговоры, но въ это время вновь произошла стычка, и англичане побѣжали отъ американцевъ. Онъ поспѣшилъ къ солдатамъ, собралъ ихъ, сказалъ имъ рѣчь и далъ стычкѣ совершенно другой оборотъ. Американцы отступили, но при этомъ отстрѣливались, и случилось какъ-то такъ, что Ліонель очутился одинъ въ опасномъ сосѣдствѣ небольшого лѣсочка. Оттуда онъ услыхалъ команду:

— Пли въ этого офицера!

Онъ нагнудъ годову къ лукѣ сѣдла, чтобы укрыться отъ будущихъ пуль, но въ это время среди американцевъ послышался голосъ, заставившій его вздрогнуть:

— Не убивайте. его! Ради того Бога, Которому вы покланяетесь, не убивайте!

Весь охваченный какимъ-то неопредѣленнымъ ощущеніемъ, Ліонель поднялъ голову и увидалъ старика Ральфа, который бѣжалъ вдодь лѣсной опушки, опуская ружья американцевъ и крича нечеловѣческимъ голосомъ. Въ тотъ же моментъ изъ лѣса выбѣжалъ какой-то юноша и схватилъ лошадь Ліонеля за узду, такъ что тотъ уже думалъ, что его берутъ въ плѣнъ.

— Кровавый день сегодня, маіоръ Линкольнъ, — сказалъ юноша, — и Богь этого дня не забудетъ. Если вы съѣдете съ этого холма по прямому направленію, то вы ничѣмъ не рискуете, потому что въ васъ не станутъ стрѣлять, изъ опасенія ранить Джоба.

Ліонель галопомъ пустилъ своего коня и быстро оставилъ за собою холмъ съ американцами. Выѣхавъ на болѣе безопасное мѣсто, онъ увидалъ Питкэрна, который сходилъ съ лошади, чтобы не выставлять себя мишенью для американскихъ мушкетовъ. Ліонелю было жаль разставаться со своимъ конемъ, но и онъ счелъ за лучшее тоже спѣшиться и предоставить коня на волю судьбы. Послѣ того онъ присоединился къ другой группѣ сражающихся и одушевлялъ ихъ для новыхъ усилій во время остальной дороги.

Когда солдаты увидали впереди колокольни Бостона, бой загорѣлся сильнѣе. Близость города подбодрила измученныхъ воиновъ, и они успѣшно отражали всѣ дальнѣйшія атаки, но и американцы продолжали насѣдать, чувствуя, что имъ для мести остается уже немного времени, потому что врагъ отъ нихъ ускользаетъ. Дрались старики, юноши, почти мальчики, дрались раненые, дрались даже служители Божьяго алтаря, чтобы напослѣдокъ нанести еще нѣсколько ударовъ ненавистному врагу.

Солнце уже готовилось къ закату. Положеніе англійскаго отряда было почти безнадежное, когда Перси отказался отъ своего плана возвратиться къ Неку, черезъ который онъ такъ гордо переправлялся утромъ, выступая изъ Бостона, и сдѣлалъ послѣднее усиліе для того, чтобы вывести остатки войскъ на Чарльстоунскій полуостровъ. Всѣ высоты и крутизны холмовъ были покрыты вооруженными американцами, у которыхъ сердца бились отъ радости и надежды, что съ наступленіемъ темноты англійскій отрядъ будетъ совершенно уничтоженъ. Но этого не случилось. Дисциплина сдѣлала все-таки свое дѣло и спасла остатки двухъ соединенныхъ колоннъ: они вступили на перешеекъ какъ разъ одновременно съ наступленіемъ темноты.

Ліонель прислонился къ забору и смотрѣлъ, какъ мимо него проходили медленнымъ, тяжелымъ, усталымъ шагомъ люди, незадолго передъ тѣмъ думавшіе, что они наведутъ страхъ на всю колонію, а теперь едва передвигавшіе свои ноги, поднимаясь на холмъ Бенкеръ-Гилль. Офицеры шли съ опущенными отъ стыда глазами, а солдаты невольно, по недавней привычкѣ, оглядывались съ опаской назадъ, не гонятся ли за ними враги, которыхъ они еще давеча такъ надменно презирали.

Взводъ за взводомъ проходилъ мимо Ліонеля, и люди въ нихъ казались одинаково утомленными. Наконецъ, Ліонель увидалъ какого-то всадяяка, ѣхавшаго среди пѣхотныхъ рядовъ. Приглядѣвшись, онъ узналъ Польварта и подъ нимъ своего коня, котораго самъ же бросилъ на произволъ судьбы. Капитанъ ѣхалъ спокойный и довольный. Его одежда была вся въ клочкахъ, чепракъ подъ сѣдломъ изорванъ полосами, а на бокахъ благороднаго скакуна запеклась кровь. Видно было, что на всадника американцы обратили усиленное вниманіе, и что онъ отъ нихъ очень старательно удиралъ.

Капитанъ разсказалъ Ліонелю свои приключенія. Онъ почувствовалъ вновь желаніе присоедтниться къ товарищамъ и вдругъ увидалъ маіорскую лошадь, которая бѣжала по полю одна. Онъ признался, что для ея поимки ему пришлось пожертвовать своими часами. Взобравшись на лошадь, онъ уже не слушалъ никакихъ уговоровъ, никакихъ указаній на опасность быть одному верхомъ среди пѣшихъ и рѣшилъ ни за что не разставатъся съ сѣдломъ и лошадью, благодаря которымъ онъ какъ бы вознаграждался за всѣ бѣдствія, постигшія его на службѣ королю и отечеству въ достапамятной битвѣ при Лексингтонѣ.

Глава XI

Флюелленъ: Можно ли спросить, ваше величество, много ли убилъ онъ народа?

Шекспиръ. «Король Генрихъ V».

На возвышенности, господствовавшей надъ всею позиціей, оставленъ былъ сильный отрядъ, а остальныя королевскія войска прошли частью дальше на полуостровъ[7], частью были перевезены въ Бостонъ на военныхъ шлюпкахъ. Ліонель и Польвартъ переправились черезъ проливъ съ первымъ эшелономъ раненыхъ. Ліонелю нечего было дѣлать больше при отрядѣ, такъ какъ онъ не имѣлъ никакой командировки, а сопровождалъ войска по собственному желанію; что же касается Польварта, то онъ громогласно заявилъ, что онъ пострадалъ въ походѣ физически нисколько не меньше, чѣмъ если бы былъ раненъ пулей или штыкомъ, и потому имѣетъ полное право причислиться къ раненымъ.

Быть можетъ, неудачный исходъ экспедиціи никого изъ офицеровъ такъ не огорчилъ, какъ Ліонеля. Королю и Англіи онъ былъ преданъ искренно, всей душой, но сочувствовалъ и родинѣ въ ея страданіяхъ. Многіе теперь поняли, какъ легкомысленно судили они объ американцахъ, принимая ихъ терпѣливое ожиданіе за малодушіе. Размѣръ настоящихъ потерь, понесенныхъ войсками, начальство тщательно скрывало, но все-таки всѣ узнали, что отрядъ потерялъ не меньше одной шестой части своего состава.

Ліонель и Польвартъ разстались на набережной, причемъ капитанъ леткой пѣхоты заявилъ своему другу, что онъ сейчасъ же къ нему придетъ вознаградить себя за походныя лишенія. Майоръ пошелъ на Тремонтъ-Стритъ успокаивать своихъ прелестныхъ кузинъ, будучи втайнѣ убѣжденъ, что онѣ за него тревожатся. На каждомъ перекресткѣ собирались группы горожанъ, горячо обсуждавшихъ событія дня. Одни чувствовали смущеніе передъ такимъ неожиданнымъ проявлежіемъ рѣшимости и мужества со стороны колонистовъ, но большинство не скрывало своего удовольствія и злорадно посматривало на проходившаго мимо нихъ Ліонеля, костюмъ котораго свидѣтельствовалъ своимъ относительнымъ безпорядкомъ о томъ, что этотъ офицеръ тоже былъ въ передѣлкѣ и вынужденъ былъ отступигь передъ американцами.

Подходя къ дому мистриссъ Лечмеръ, Ліонель уже забылъ о своей усталости, а когда въ передней его встрѣтила Сесиль съ взволнованнымъ лицомъ, то у него совершенно изгладилось всякое воспоминаніе объ опасности, которой онъ подвергался.

— Ліонель! — вскричала Сесиль, радостно всплеснувъ руками. — И вы здоровы, не ранены!

Она покраснѣла до корней волосъ, сконфужежно закрыла лицо обѣими руками и убѣжала.

Агнеса Дэнфортъ тоже очень обрадовалась ему и не стала ни о чемъ спрашивать, пока не убѣдилась, что онъ не раненъ. Тогда она сказала съ торжествующимъ видомъ и съ коварной улыбкой:

— Вашъ походъ вызвалъ большое стеченіе народа, Ліонель Линкольнъ. Изъ оконъ верхняго этажа я видѣла, съ какимъ почетомъ проводили васъ изъ гостей добрые поселещы Массачусетса.

— Если бы я не предвидѣлъ заранѣе, какія ужасныя послѣдствія все это повлечетъ за собой, миссъ Агнеса, я бы вмѣстѣ съ вами былъ радъ случившимся событіямъ. Я убѣдился, что нашъ народъ умѣетъ постоять за свои права.

— Разскажите же мнѣ, кузенъ Линкольнъ, что такое было. Мнѣ интересно это. Мнѣ хочется гордиться своей родиной.

Ліонель разсказалъ ей все очень коротко, но совершенно правдиво и безпристрастно. Хорошенькая кузина выслушала его съ нескрываемымъ интересомъ.

— Я очень рада, — сказала она. — Теперь, по крайней мѣрѣ, кончатся эти нелѣпыя насмѣшки, прожужжавшія намъ всѣ уши, Но вы знаете, — прибавила она, слегка краснѣя, — я вѣдь здѣсь вдвойнѣ заинтересована: во-первыхъ, за родину, а во-вторыхъ — за своего поклонника.

— О, могу васъ успокоить; поклонникъ вашъ возвратился безъ малѣйшей царапины и тѣломъ совершенно здоровъ. Онъ страдаетъ только душою отъ вашей холодности. Походъ онъ сдѣлалъ молодцомъ и выказалъ себя въ опасности настоящимъ храбрымъ воякой.

— Скажите, пожалуйста! — воскликнула Агнеса, всплеснувъ руками съ дѣланнымъ изумленіемъ, хотя при этомъ Ліонель не замѣтилъ у нея ни малѣйшаго признака удовольствія. — Подвиги капитана превосходятъ всякое вѣроятіе. Нужно имѣть вѣру, какъ у патріарха Авраама, чтобы не усомниться во всѣхъ этихъ чудесахъ. Но послѣ того, какъ двухтысячный англійскій отрядъ отступилъ передъ скопищемъ американскихъ мужиковъ, я всему готова повѣрить.

— Обстановка для моего друга очень благопріятна, — про себя сказалъ Ліонель и улыбнулся.

Вошла Сесиль Дайнворъ и, увидавъ появившатося въ го же время Польварта, прошла въ сосѣднюю комнату.

Ліонель всталъ и прибавилъ:

— Однако, я васъ оставлю на время, кузина, въ обществѣ того, о комъ мы сейчасъ съ вами говорили.

— Канитанъ Польвартъ, — оказала, краснѣя, Агнеса, — вы навѣрное остались бы очень довольны, если бы слышали, что здѣсь о васъ сейчасъ говорилось. Но только я вамъ этого теперь не передамъ. Подожду, когда у васъ для подвиговъ будетъ болѣе благородная цѣль, а на такія дѣла, право, не стоить и одушевляться.

— Надѣюсь, что Линкольнъ сказалъ обо мнѣ правду, — отвѣчалъ капитанъ въ очень веселомъ настроеніи. — Вѣдь только благодаря мнѣ его лошадь не попала въ руки бунтовщиковъ.

— Въ чьи руки, сэръ? — нахмурила брови Агнеса. — Какъ вы изволили назвать жителей массачусетской бухты?

— Бунто… ахъ, виноватъ: я бы долженъ былъ сказать: въ руки мѣстныхъ жителей, доведенныхъ до отчаянія… Миссъ Агнеса, если бы вы знали, сколько я выстрадалъ за нынѣшній девь — и все черезъ васъ.

— Черезъ меня? Потрудитесь объяснить.

— Не могу объяснить, миссъ Агнеса. Бываютъ чувства и дѣйствія, которыя вытекаютъ прямо изъ сердца и не поддаются никакому объясненію. Могу только сказать, что я сегодня страдалъ изъ-за васъ невыразимо, и вотъ именно это невыразимое и невозможно никакъ объяснить.

— Невыразимо… необъяснимо… Кажется, я начинаю васъ жалѣть, капитанъ Польвартъ.

— О, съ какимъ я удовольствіемъ это слышу! Какъ бы я былъ радъ, если бы вы меня дѣйствительно пожалѣли! Я такъ страдаю, такъ мучаюсь отъ вашей холодности! Одно слово состраданія — и я исцѣленъ!

— И тогда все мое состраданіе къ вамъ разомъ улетучится. Для него не будетъ больше почвы.

— Цѣлыя сутки я провелъ въ тягостномъ походѣ и все время думалъ о томъ, какъ я забуду у вашихъ ногъ всѣ труды, всѣ опасности…

— Благодарю васъ за эту честь, капитанъ Польвартъ, — сказала, вставая, Агнеса, — но въ моемъ сердцѣ,- она придожила руку къ своему сердцу, — не можетъ занять мѣсто человѣкъ, только что проливавшій кровь моихъ согражданъ и несущій имъ цѣпи рабства… Извините, сэръ, вотъ майоръ Линкольнъ. Онъ здѣсь все равно что хозяинъ. Передаю васъ ему.

Ліонель какъ разъ входилъ въ комнату, когда были произнесены эти слова. Агнеса прошла мимо нето и удалилась.

— Лучше быть почтовой лошадью, лучше быть лакеемъ на посылкахъ, чѣмъ влюбленнымъ! — воскликнулъ Польвартъ. — Чертовская жизнь, Ліонель! И эта барышня обращается со мной, какъ съ извозчичьей клячей… Но какіе у нея глаза! Хоть сигару объ нихъ закуривай. Ей-Богу, мое сердце превратилось въ горсточку пепла. Скажите, Ліонель, что съ вами? Во весь этотъ проклятый день у васъ не было такого смущеннаго и разстроеннаго вида, какъ сейчасъ.

— Уйдемте сейчасъ, пойдемте ко мнѣ,- отвѣчалъ майоръ, дѣйствительно очень разстроенный чѣмъ-то. — Надобно же намъ оправиться послѣ похода.

— A вы думаете, я объ этомъ забылъ? — сказалъ Польвартъ, вставая и стараясь поспѣть за быстро пошедшимъ Ліонелемъ. — Я уже заѣзжалъ на вашу квартиру и всѣмъ распорядился. Взядъ у одного пріятеля кабріолетъ и съѣздилъ. Потомъ я написалъ своему другу Джемми Крэгу: предлагаю ему. помѣняться мѣстами. Ну ее, вашу легкую пѣхоту! Думаю переходить въ драгуны… Но вы счастливецъ, Ліонель, не то что я: васъ, вѣроятно, встрѣтили улыбками…

— Какія тамъ улыбки! — нетерпѣливо воскликнулъ Ліонель. — Всѣ женщины на одинъ фасонъ: капризныя, не поймешь ихъ.

— Стало быть, Ліонель, съ вами тоже обращаются, какъ съ собакой?

— Какъ съ дуракомъ, — отвѣчалъ Ліонель и пошелъ еще быстрѣе.

Польвартъ совсѣмъ запыхался, едва поспѣвая за нимъ. Такъ дошли они до квартиры Ліонеля и были оба чрезвычайно удивлены, заставъ тамъ совершенно неподходящую компанію.

Передъ маленькимъ столикомъ сидѣлъ Мэкъ-Фюзъ и уписывалъ остатки вчерашней холодной говядины, запивая лучшимъ виномъ изъ хозяйскаго погреба. Въ углу комнаты стоялъ связанный длинной веревкой Сетъ Седжъ, а напротивъ плѣнника сидѣлъ Джобъ и поѣдалъ куски, которые ему отъ времени до времени бросалъ гренадерскій капитанъ. Меритонъ и другіе лакеи прислуживали.

— Что такое здѣсь у васъ дѣлается? — спросилъ изумленчый Ліонель. — Въ чемъ провинился мистеръ Седжъ? За что его связали?

— За государственную измѣну и за убійство, — отвѣчалъ Мэкъ-Фюзъ.

До сихъ поръ Седжъ стоялъ съ опущенными глазами, но тутъ ихъ поднялъ и сказалъ:

— Я никого не убивалъ.

— Скажите, пожалуйста! Не убивалъ! A въ меня стрѣляли зачѣмъ?.. Не безпокойтесь, васъ будутъ судить и повѣсятъ.

— Не найдется во всемъ Массачусетсѣ такихъ присяжныхъ, которые бы обвинили меня въ убійствѣ человѣка, находящагося въ живыхъ и совершенно невредимаго.

— Убійца! Крамольникъ!.. Тоже сказалъ: присяжные въ Массачусетсѣ! Да я васъ просто въ Англію отправлю, тамъ васъ повѣсятъ, вотъ и все!.. Въ Ирландію съ собой увезу, на Зеленый островъ! Велю васъ тамъ повѣсить и закопать зимой гдѣ-нибудь въ болотѣ.

— Да что онъ сдѣлалъ? — спросилъ еще разъ Ліонель. — За что такія страшныя угрозы?

— Что сдѣлалъ? Дома не сидѣлъ, вотъ что.

— Не сидѣлъ дома?

— Вотъ именно. Да что вы, майоръ Линкольнъ, забыли, что ли, какъ вся страна наполниласъ точно осами, отыскивавшими себѣ гнѣздо? Вы забыли свою прогулку по горамъ и долинамъ?

— Неужели мистеръ Седжъ оказался сегодня среди нашихъ враговъ?

— Да развѣ я не видѣлъ самъ, какъ онъ стрѣлялъ въ меня три раза въ продолженіе трехъ минутъ? Одна изъ пуль пробила эфесъ у моей сабли, а въ плечѣ у меня и сейчасъ сидитъ крѣпкая дробина. Хорошъ мнѣ подарокъ? Каковъ разбойникъ?

— Незаконно называть человѣка разбойникомъ, когда нельзя этого доказать, — замѣтилъ Джобъ, — а изъ Бостона уходить и въ Бостонъ приходить можно каждому сколько угодно. Это вполнѣ законно.

— Слышите, слышите, какіе негодяи? Законамъ меня учатъ, когда я самъ сынъ адвоката изъ города Корка! должно быть, вы оба были съ мятежниками. Васъ, я вижу, обоихъ повѣсить придется.

— Что все это значитъ, мистеръ Седжъ? — нарочно громко воскликнулъ Ліонель, чтобы помѣшать Джобу дать компрометирующій отвѣтъ. — Неужели это возможно, что вы участвовали въ бунтѣ и даже стрѣляли въ человѣка, который можетъ считаться почти живущимъ у васъ въ домѣ?

— Я полагаю, что лучше будетъ говорить поменьше, — отвѣчалъ Седжъ. — Вѣдь еще неизвѣстно, что будетъ дальше.

— Слышите вы, что говоритъ этотъ уличенный хитрецъ? — вскричалъ Мэкъ-Фюзъ. — У него даже не хватаетъ совѣсти честно сознаться въ своихъ проступкахъ. Да оно и не нужно. Безъ этого обойдемся. Знаете, маіоръ Линкольнъ: мнѣ удалось окружить партію нетодяевъ изъ числа тѣхъ, что насъ разстрѣливали по пути, и перебить ихъ всѣхъ холоднымъ оружіемъ. Но этого субъекта я велѣлъ взять живымъ и привелъ сюда, чтобы при первомъ же случаѣ повѣсить.

— Если все это такъ, — сказалъ майоръ, — то мы должны передать его въ руки властей. Вѣдь мы еще не знаемъ, какъ будетъ поступлено съ другими плѣнными, захваченными въ этомъ удивительномъ дѣлѣ.

— Я бы и возиться не сталъ съ этимъ негодяемъ, если бы онъ не цѣлился въ меня нѣсколько разъ, точно въ бѣшеную собаку. Какъ же вы не негодяй послѣ этого?

— Я полагаю, — мрачно проговорилъ Седжъ, — что когда человѣкъ вышелъ на бой, то онъ непремѣнно долженъ прицѣливаться, чтобы не тратить даромъ зарядовъ.

— Значитъ, вы признаете, что васъ обвиняютъ основательно? — задалъ ему вопросъ Ліонель.

— Майоръ, вы человѣкъ спокойный и разсудительный, съ вами я могу говорить, — отвѣчалъ Седжъ. — Подумайте. Я находился въ Конкордѣ, когда вдругъ ваши солдаты принялись насъ поносить и затѣмъ дали въ насъ залнъ, не пуская на мостъ. Мы не стерпѣли, стали защищаться, и перевѣсъ остался на сторонѣ закона.

— Какъ это на сторонѣ закона

— Такъ, майоръ. Вы сами должны знать, что законъ запрещаетъ стрѣлять въ людей мирныхъ, но не запрещаетъ имъ защищаться, когда на нихъ нападаютъ.

— Дальше.

— Дальше нечего разсказывать. Полагаю, маіоръ и самъ помнитъ, что потомъ произошло.

— A въ меня зачѣмъ вы стрѣляли? — закричалъ Мэкъ-Фюзъ. — Ужъ сознавайтесь прямо. По крайней мѣрѣ моя совѣсть будетъ чиста, когда васъ повѣсятъ.

— Я полагаю, что всего сказаннаго уже достаточво для того, чтобы отправигь этого человѣка куда слѣдуетъ, — сказалъ Ліонель. — Отвести его въ главную квартиру, какъ схваченнаго съ оружіемъ въ рукахъ! — приказалъ онъ.

Седжа повели. Въ дверяхъ онъ остановился и сказалъ:

— Майоръ Линкольнъ, я надѣюсь, что вы примете мѣры къ охранѣ моего имущества. Я буду васъ считать отвѣтственнымъ за его цѣлость.

— Ваше имущество будетъ цѣло, да я надѣюсь, что и ваша жизнь не подвергнется большой опасности.

Майоръ сдѣлалъ рукой знакъ, чтобы плѣнника уводили скорѣе. Седжъ пошелъ спокойно и невозмутимо, но его черные глаза сверкали, какъ угли.

Польвартъ тѣмъ временемъ хлопоталъ объ ужинѣ, не принимая участія въ разговорѣ.

Зато Джобъ, когда увели Седжа, заявилъ со всею наивностью юродиваго:

— Король не можетъ повѣсить Сета Седжа за то, что тотъ стрѣлялъ, потому что первые начали солдаты.

— Почтеннѣйшій Соломонъ, да вы, можетъ быть, тоже забавлялись въ Конкордѣ съ нѣсколькими пріятелями? — воскликнулъ Мэкъ-Фюзъ.

— Джобъ дальше Лексингтона не ходилъ. A пріятелей у него нѣтъ. Одна Нэбъ.

— Не люди, а черти какіе-то. И всѣ, поглядишь, такіе законники! Юристы!.. Я ручаюсь, что и вы, сэръ, пытались совершить тамъ какое-нибудь убійство, не такъ ли?

— Убійство! Сохрани Богъ! Джобъ застрѣлилъ всего только одного гренадера и ранилъ одного офицера въ руку.

— Слышите, майоръ Линкольнъ? — восклишулъ Мэкъ-Фюзъ и быстро вскочилъ. — Слышите, что говоритъ эта устрица? Онъ хвалится, что убилъ гренадера!..

— Успокойтесь, Мэкъ-Фюзъ, — сказалъ Ліонель, схватывая капитана за руку. — Опомнитесь. Мы съ вами солдаты, а это юродивый. Ни одинъ судъ не приговоритъ къ висѣлицѣ такое несчастное, обездоленное существо. Вѣдь обыкновенно онъ очень кротокъ. Добрѣе и безобиднѣе существа не найти.

— Чортъ бы побралъ всѣ такія кроткія и безобидныя существа, которыя убиваютъ на смерть гренадеръ шести футовъ ростомъ! Вы принимаете участіе въ этомъ идіотѣ, майоръ, ну ужъ такъ и быть не повѣшу, а только живымъ закопаю въ землю.

На Джоба эти угрозы, повидимому, нисколько не дѣйствовали. Онъ совершенно спокойно сидѣлъ на своемъ стулѣ. Капитану стало совѣстно сердиться на дурака, и онъ бросилъ свои мстительные планы, но зато принялся грозить всѣмъ вообще американцамъ и бранить самую войну, недостойную порядочнаго солдата. Такъ продолжалось до конца ужина.

Польвартъ въ достаточной степени возстановилъ равновѣсіе въ своемъ физическомъ организмѣ и ушелъ прихрамывая спать. Мэкъ-Фюзъ безъ церемоніи занялъ хозяйскую половину въ домѣ мистера Седжа. Прислуга ушла также поужинать. Ліонель оказался съ Джобомъ наединѣ. Юродивый съ необыкновеннымъ терпѣніемъ дожидался этого момента. Когда послѣднимъ изъ прислуги ушелъ Меритонъ, юродивый сдѣлалъ движеніе, изъ кораго можно было понять, что онъ желаетъ сообщить Ліонелю нѣчто очень важное.

— Что вы только дѣлаете, безумная молодежь! — сказалъ майоръ, обративъ, наконецъ, вниманіе на юродиваго. — Какъ это тебя угораздило поднялъ руку на королевскую армію?

— A какъ угораздило королевскую армію поднять руку на Джоба? Неужели они воображаютъ, что можно безнаказанно бѣгать по всей странѣ, колотя въ барабанъ, трубя въ трубы и стрѣляя въ мирныхъ жителей?

— Да знаешь ли ты, что ты сегодня два раза заслужилъ смертную казнь: одинъ разъ тѣмъ, что поднялъ оружіе противъ короля, а другой разъ тѣмъ, что убилъ человѣка. Ты самъ признался въ этомъ.

— Да. Джобъ убялъ гренадера, но зато помѣшалъ убить майора Линкольна.

— Это вѣрно. Я тебѣ обязанъ жизнью и постараюсь заплатить тебѣ этотъ долгъ. Но зачѣмъ же ты такъ неосторожно послѣ всего этого попался въ руки своихъ враговъ?

— Джобу велѣлъ Ральфъ сюда придти. A если Ральфъ велитъ Джобу, то Джобъ проберется въ комнату хоть къ самому королю.

— Ральфъ! — воскликнулъ Ліонель. — Гдѣ онъ теперь?

— Въ старомъ магазинѣ. Онъ велѣлъ Джобу васъ позвать къ нему для переговоровъ. Ральфа нельзя не слушаться.

— Неужели и онъ въ Бостонѣ? Да онъ съ ума сошелъ. Ему слѣдуетъ опасаться…

— Опасаться! — презрительно возразилъ Джобъ. — Ральфъ ничего и никого не боится. Ни гренадеръ, ни легкой пѣхоты. Это настоящій вояка.

— Онъ меня ждетъ, ты говоришь, въ логовищѣ твоей матери?

— Въ какомъ логовищѣ? Джобъ никакого логовища не знаетъ. Ральфъ ждетъ васъ въ сгаромъ магазинѣ.

— Хорошо, я иду къ нему, — сказалъ Ліонель, берясь за шляпу. — Постараюсь спасти его отъ послѣдствій его безразсудства, чего бы это мнѣ ни стоило.

Съ этими словами онъ вышелъ изъ комнаты. Юродивый пошелъ за нимъ довольный тѣмъ, что безъ особенныхъ затрудненій исполнилъ данное ему порученіе.

Глава XII

Эта пьеса изображаетъ одно убійство въ Вѣнѣ. Гонзаго — имя герцога, Баптиста — имя герцогини… Но вы сами увидите. Произведеніе дьявольское.

Шекспиръ. «Гамлетъ».

Когда Ліонелю опять пришлось идти по узкимъ улицамъ Бостона, волненіе на нихъ еще не улеглось. Мимо него быстро проходили торопившіеся куда-то мужчины. Не разъ ему удалось подмѣтить, какъ женщины, выставившись изъ оконъ, злорадно улыбались на его офицерскую форму. По всѣмъ направленіямъ встрѣчались усиленные патрули съ офицерами, которые подозрительно оглядывали каждаго встрѣчнаго.

Общественный домъ охранялся, какъ всегда, часовыми. Ліонель въ одномъ изъ часовыхъ узналъ того гренадера, съ которымъ имѣлъ наканунѣ вечеромъ разговоръ у губернаторскаго подъѣзда. Майоръ остановился и сказалъ:

— A вы тогда ошиблись, товарищъ. У насъ вышелъ очень жаркій денекъ.

— Слышалъ, ваше высокоблагородіе, — отвъчалъ. солдатъ. — Говорили объ этомъ въ казармахъ. Наша рота въ походъ не ходила, за это мы въ нынѣшнюю ночь несемъ двойной караулъ. Надѣюсь, что въ слѣдующій разъ нашу роту не забудутъ. Жаль, что ея въ этотъ разъ не взяли. Можетъ быть, для чести арміи было бы лучше ее взять.

— Почему такъ, милѣйшій ветеранъ? Войска упрекнуть не въ чемъ, они держали себя хорошо. Но вѣдь ихъ со всѣхъ сторонъ окружала громадная вооруженная толпа.

— Не мое дѣло судить о томъ, какъ вели себя войска, хорошо или дурно, но когда я слышу, что двухтысячный англійскій отрядъ ускореннымъ шагомъ уходитъ отъ мѣстнаго сброда, то мнѣ хочется быть тамъ самому съ нашимъ полкомъ, хотя бы для того, чтобы собственными глазами убѣдиться въ этомъ позорѣ.

— О позорѣ не можетъ быть и рѣчи, разъ не сдѣлано ничего дурного.

— Ваше высокоблагородіе, дурное непремѣнно въ чемъ-нибудь да было, разъ могла произойти подобная вещь. Подумайте, ваше высокоблагородіе, вѣдь цвѣтъ арміи! Что-нибудь да сдѣлано же не такъ, какъ бы слѣдовало, и хотя я съ вершины холма самъ видѣлъ конецъ дѣла, я все-таки съ трудомъ всему вѣрю.

Часовой покачалъ головой и снова принялся ходить взадъ и впередъ по своей дорожкѣ. Ліонель пошелъ дальше, раздумывая о томъ презрѣніи, которое такъ неосновательно питали англійскія войска къ мѣстному населенію.

Луна еще не всходила, и Ліонель въ темнотѣ мнновалъ большую площадь и проходъ подъ сводами. Джобъ шелъ сзади, а когда они дошли до стараго магазина, то забѣжалъ впередъ и отворилъ для Ліонеля дверь. Въ ту минуту, когда майоръ входидъ въ домъ, юродивый вдругъ куда-то скрылся и оставилъ Ліонеля одного.

Ліонель ощупью сталъ искать дверь въ комнату Абигаили, руководясь шедшей оттуда полосой свѣта; но эта полоса выходила, какъ оказалось, не изъ двери, а изъ большой щели въ перегородкѣ, такъ что Ліонелю вторкчно пришлось сдѣлаться очевидцемъ таинственнаго свиданія богатой и почтенной мистриссъ Лечмеръ съ жалкой жилицей стараго магазина. Неодолимое любопытство приковало молодого человѣка къ мѣсту. Кромѣ того, онъ инстинктивно угадывалъ, что тайна, связывавшая его тетку съ полубезумной Абигаилью, касалась отчасти и его самого.

Мистриссъ Лечмеръ нарочно одѣлась такъ, чтобы ее не сразу можно было узнать; но въ это время капюшонъ ея длинной накидки былъ спущенъ, и были ясно видны ея поблекшія черты и суровые, жесткіе глаза. Она сидѣла на стулѣ, отчасти изъ важности, отчасти по болѣзни ногъ, а Абигаиль стояла нередъ ней, но не столько въ почтительной, сколько въ смущенной позѣ.

— Глупая женщина! — говорила мистриссъ Лечмеръ непріятнымъ, жесткимъ голосомъ, который у нея являлся въ извѣстныя минуты. — Вы себя погубите. Отбросьте вы этотъ предразсудокъ, наберитесь твердости.

— Погублю себя, вы говорите? — возразила Абигаиль. — Да развѣ я уже не погибла? Развѣ это можно назвать жизнью, какъ я живу? Въ униженіи, въ нищетѣ, съ сознаніемъ грѣха!.. Чего же еще нужно? Какой еще гибели?

— Съ этими хлопотами по пріему моего двоюроднаго внука я совсѣмъ о васъ позабыла и не сдѣлала, кажется, того, что всегда дѣлаю, — замѣтила мистриссъ Лечмеръ, стараясь смягчить свой тонъ, но это ей далеко не особенно удалось.

Абигаиль взяла изъ рукъ мистриссъ Лечмеръ серебряную монету и нѣсколько минутъ разсѣянно глядѣла на нее, держа на ладони. Мистриссъ Лечмеръ подумала, что Абигаиль недовольна.

— Время теперь смутное, — пояснила старая лэди, — земельная собственность упала въ цѣнѣ, доходы мои сильно сократились, но если этого вамъ мало на ваши расходы, го я могу прибавить еще одну крону.

— Нѣтъ, довольно и этого, — отвѣчала Абигаиль, судорожнымъ движеніемъ зажимая въ рукѣ деньги. — О, мээмъ, какъ ни скверно быть жадной къ деньгамъ, но если бы я была грѣшна только въ этомъ одномъ, тогда было бы еще ничего.

— Эта женщина совсѣмъ выжила изъ ума, — холоднымъ тономъ проговорила мистриссъ Лечмеръ. — Какіе такіе у васъ особенные грѣхи, Абигаиль? Обыкновенные женскіе, больше ничего. Всѣ люди грѣшны.

— Да, всѣ грѣшны, и я грѣшница. Но когда видишь передъ собой близкую могилу, тогда невольно припоминаешь всѣ грѣхи, и является горькое, горькое раскаяніе.,

— Ну, вотъ, теперь о могилѣ заговорила! — сказала мистриссъ Лечмеръ, блѣднѣя и накидывая на. голову капюшонъ. — Совсѣмъ безумная женщина, хуже ребенка!

Она прибавила еще нѣсколько словъ, но глухо, такъ что Ліонель не разслышалъ. Послѣ небольшой паузы она подняла голову, оглянулась кругомъ надменно и сурово и сказала громко;

— Вотъ что, Абигаиль: будетъ глупить. Я пріѣхала къ вамъ разспросить про того страннаго человѣка, который у васъ поселился.

— Это не значитъ глупить, мистриссъ Лечмеръ, — возразила Абигаиль, терзаемая укорами совѣсти. — Намъ съ вами пора покаяться, пора молиться, пора вспомнить о могилѣ, пока еще не поздно, пока мы сами въ нее еще не сошли.

— Да, говорите о могилѣ, пока могильный холодъ не сковалъ вашего языка! Могила — это отчизна старости, — проговорилъ вдругъ третій голосъ, глухой, точно замогильный. — Я готовъ поддержать съ вами эту душеспасительную бесѣду.

— Кто это? Кто это? Ради Бога — кто вы такой? — закричала, быстро вскакивая, мжстриссъ Лечмеръ. Отъ волненія она забыла свою старость, свои недуги, даже свои заботы. — Говорите, кто вы?

— Вашъ ровесникъ, Присцилда Лечмеръ, стоящій, какъ и вы сами, у порога послѣдняго жилища. Продолжайте же. Если у васъ есть грѣхи, то за ваше раскаяніе небесная благость вамъ ихъ проститъ, какъ бы вы ни были недостойны прощенія.

Ліонель видѣлъ всю сцену сквозь щель. Говорившій былъ Ральфъ, остановившійся въ дверяхъ. Пораженная мистриссъ Лечмеръ онѣмѣла отъ испуга. Зная, что для старушки такія сцены могутъ быть очень вредны, Ліонель собирался уже броситься на помощь теткѣ, но та пришла въ себя и спросила:

— Кто это назвалъ меня Присциллой? На свѣтѣ нѣтъ больше никого, кто имѣлъ бы право обращаться со мной такъ фамильярно.

— Да, Присцилла! — повторилъ старикъ, оглядываясь кругомъ и какъ будто кого-то ища глазами. — Это имя звучитъ такъ нѣжно, такъ пріятно для моего слуха. Вы знаете, такъ зовутъ еще другую…

— Той другой нѣтъ, она давно умерла. Я видѣла ея гробъ и желала бы ее забыть, какъ и всѣхъ тѣхъ, кто оказался недостойнымъ моего родства.

— Она не умерла! — громкимъ голосомъ, раздавшимся по всему старому дому, прокричалъ старикъ. — Она жива! Да, жива!

— Какъ такъ жива! — повторила мистриссъ Лечмеръ, отступая отъ Ральфа на столько же шаговъ, на сколько тотъ шагнулъ впередъ во комнатѣ. — Что за глупости приходится мнѣ здѣсь выслушивать!

— Жива! — вскричала Абигаиль Прэй, заламывая руки въ неподдѣльнымъ отчаяніи. — О, какъ бы я была рада, еслибъ это было такъ! Но нѣтъ, она умерла. Я сама видѣла ея обезображенный трупъ. Я сама завертывала въ саванъ ея тѣло, бывшее когда-то идеаломъ красоты. Увы, она умерла, а я…

— A вы — старая дура, готовая выслушивать бредъ сумасшедшаго! — воскликнула мистриссъ Лечмеръ.

— Нѣтъ, это не я сумасшедшій! — вскричалъ Ральфъ съ горькой ироніей. — Сумасшедшій вы знаете кто… A вы что это дѣлаете? Одного человѣка вы уже свели съ ума, теперь хотите отнять разсудокъ у другого?

— Я свела с ума? — безъ всякаго смущенія взглянула мистриссъ Лечмеръ старику прямо въ его горящіе глаза. — Разсудокъ даетъ и отнимаетъ Богъ. Я такимъ могуществомъ не обладаю.

— Ты смѣешь это говорить, Присцилла Лечмеръ? — воскликнулъ Ральфъ, въ три быстрыхъ шага подступая къ ней и хватая ее за руку. — Ты утверждаешь, что ни у кого не отнимала разсудка? A что, скажи, сталось съ главой твоего хваленаго рода, съ богатымъ и уважаемымъ девонширскимъ баронетомъ, балованнымъ товарищемъ принцевъ крови, съ твоимъ племянникомъ Ліонелемъ Линкольномъ? Гдѣ онъ? Живетъ ли онъ въ своемъ родовомъ замкѣ, заботясь о своихъ вассалахъ? Предводительствуетъ ли королевскимъ войскомъ? Или онъ живетъ одинъ въ какой-нибудь мрачной кельѣ? Женщина, ты знаешь, гдѣ онъ! И довели его до этого твои безчестныя дѣйствія!

— Кто это позволяетъ себѣ со мной такъ дерзко говорить? — вскричала мистриссъ Лечмеръ, дѣлая послѣднее усиліе, чтобы съ презрѣніемъ отразить предъявленное къ ней обвиненіе. — Если вы дѣйствительно знаете моего несчастнаго племянника, то вы сами можете судить, насколько такое обвиненіе ложно.

— Знаю ли я его! Спросите лучше, чего или кого я не знаю. Женщина, я прослѣдилъ за тобой. Я знаю всѣ твои дѣла. Знаю все и про другую грѣшницу. Говори, Абигаиль. Развѣ я тебѣ не пересказалъ всѣхъ твоихъ грѣховъ?

— Да! Это правда! — въ суевѣрномъ ужасѣ воскликнула Абигаиль. — Онъ знаетъ все, что могло видѣть только Господне око.

— Я знаю и тебя, недостойную вдову Джона Лечмера, знаю и Присциллу. Ну, что, развѣ я не знаю всего?

— Онъ все знаетъ! — еще разъ вскричала Абигаиль.

— Все! — почти неслышнымъ голосомъ произнесла мистриссъ Лечмеръ — и упала въ обморокъ.

Ліонель бросился на помощь теткѣ, но когда онъ вошелъ въ. комнату, Абигаиль уже успѣла сдѣлать ей то, что дѣлаютъ обыкновенно въ такихъ случаяхъ. Такъ какъ больная съ трудомъ дышала, то ей растегнули платье и распустили шнуровку, и Абигаиль попросила Ліонеля уйти, ссылаясь на то, что если мистриссъ Лечмеръ его увидитъ передъ собой, когда очнется, то это можетъ даже повести къ роковому исходу.

Ліонель вышелъ изъ комнаты и наверху лѣстницы увидалъ Ральфа. Онъ пошелъ сейчасъ же на старикомъ, намѣреваясь потребовать отъ него объясненія этой сцены. Старикъ сидѣлъ въ маленькой комнатѣ, закрывая глаза рукой отъ слабаго свѣта жалкой сальной свѣчки, и о чемъ-то глубоко задумался. Ліонель подошелъ и заговорилъ. Только тогда старикъ обратилъ вниманіе на его приходъ.

— Мнѣ сказалъ Джобъ, что вы желаете меня видѣть, — сказалъ майоръ. — Я здѣсь.

— Хорошо, — отвѣтилъ Ральфъ.

— Кажется, я долженъ прибавить, что я былъ случайнымъ и крайне изумленнымъ свидѣтелемъ сцены между вами и мистриссъ Лечмеръ. Вы говорши съ этой леди очень смѣло и рѣзко, и это для меня совершенно непонятно.

Старикъ поднялъ голову. Его глаза заблестѣли вдвое ярче.

— Въ такомъ случаѣ вы слышали правду и видѣли, какое дѣйствіе она производитъ на грѣшную совѣсть.

— Но вы въ разговорѣ называли имена, которыя мнѣ дороже веего на свѣтѣ.

— Вѣрно ли это, молодой человѣкъ? — спросилъ Ральфъ, глядя ему прямо въ лицо. — Нѣтъ ли еще какой-нибудь особы, которая съ нѣкоторыхъ поръ сдѣлалась вамъ дороже даже то-то, кто далъ вамъ жизнь? Скажите правду, да помните, что вы говорите съ человѣкомъ, отлично изучившимъ человѣческую природу.

— Вы хотите сказать, сэръ, что съ человѣческой природой вполнѣ согласно — любить кого-нибудь наравнѣ съ родителями? Такъ ли я васъ понялъ?

— Послушайте, это ребячество. Неужели вы думаете отдѣлаться отъ меня такой наивностью? Вы влюблены во внучку этой негодной женщины… Могу ли я на васъ положиться?

— Почему бы эта честь могла оказаться несовмѣстимой съ моей привязанностью къ такой чистой дѣвушкѣ, какъ Сесиль Дайнворъ?

— Да, да, — пробормоталъ вполголоса старикъ, — ея мать была чистая женщина, и очень возможно, что эта дѣвушка достойна своей матери.

Онъ замолчалъ. Ліонелю было неловко. Наконецъ, старикъ сказалъ:

— Майоръ Линкольнъ, вы были въ этомъ походѣ?

— Вы же сами меня видѣли тамъ и спасли мнѣ жизнь. Но вы-то сами для чего явились въ Бостонъ, гдѣ такъ много военныхъ? Навѣрное, васъ не я одинъ видѣлъ среди американцевъ. Васъ летко могутъ узнать и арестовать.

— Едва ли кому-нибудь придетъ въ голову разыскивать меня въ городѣ, когда всѣ высоты кругомъ заняты вооруженными людьми. Впрочемъ, о томъ, что я здѣсь живу, знаетъ только одна эта жалкая женщина, Абигаиль Прэй, которая никогда не рѣшится меня выдать; кромѣ того еще ея сынъ да вы. Я перемѣщаюсь быстро и секретно. Со мной ничего не можетъ случиться.

— A я, право, не знаю, какъ мнѣ поступить, — нерѣшительно и въ большомъ смущеніи проговорилъ Ліонель. — Имѣю ли право молчать о васъ, зная, что вы завѣдомый врагъ короля?

— Ліонель Линкольнъ, вы преувеличиваете свои силы. У васъ ни за что не хватитъ духа пролить кровь человѣка, который спасъ вашу жизнь. Мы съ вами другъ друга отлично понимаемъ, а человѣкъ моихъ лѣтъ не долженъ ничего бояться.

— Разумѣется, Ральфа нельзя ничѣмъ испугать, — раздался вдругъ изъ темнаго угла голосъ Джоба, незамѣтно вошедшаго въ комнату.

— Откуда ты, чудакъ? — спросилъ Ліонель. — И почему ты такъ неожиданно ушелъ отъ меня?

— Джобъ ходилъ на рынокъ купить кое-чего для Нэбъ.

— И ты думаешь, что я повѣрю этой глупой сказкѣ? Что же можно купить въ такой поздній часъ, и на какія деньги ты бы купилъ?

— Королевскимъ офицерамъ не всегда все извѣстно. Вотъ, глядите! Это развѣ не деньги? Этотъ билетъ стоитъ всюду одинъ фунтъ стерлинговъ.

Въ рукахъ у Джоба, кромѣ этого билета, Ліонель увидалъ еще нѣсколько золотыхъ монетъ.

— Негодяй! Ты грабилъ убитыхъ! — воскликнулъ майоръ.

— Не смѣйте называть Джоба воромъ! — вскричалъ съ угрозой юродивый. — Джобъ убилъ гренадера, но Джобъ не воръ.

— Ну, значитъ, тебѣ давали ночью какое-нибудь опасное порученіе и заплатили за него, — догадался Ліонель. — Впередъ не смѣй этого дѣлать! Чтобъ это было въ послѣдній разъ! A если тебѣ что-нибудь понадобится, приходи ко мнѣ и говори — и все у тебя будетъ.

— Для короля Джобъ не сталъ бы исполнять никакихъ порученій ни за какія деньги, ни за какіе алмазы. Такого закона нѣтъ, чтобы насильно заставлять.

Ліонель старался успокоить разсердившагося дурака, но тотъ даже не удостоилъ его отвѣтомъ, молча забился въ свой уголъ и улегся прямо на полу, мрачный и недовольный.

Тѣмъ временемъ Ральфъ снова впалъ въ задумчивость, и Ліонель вспомнилъ, что время уже позднее, а между тѣмъ онъ еще не получилъ желательнаго объясненія. Поэтому онъ снова заговорилъ о волненіи своей тетки. Тогда старикъ сейчасъ же поднялъ голову и сказалъ:

— У этой женщины совѣсть не чиста. Она видитъ, что я про нее все знаю, и это заставляетъ ее трепетать.

— Позвольте, что же такое вы можете про нее знать? Я въ нѣкоторомъ родѣ естественный защитникъ мистриссъ Лечмеръ и имѣю право требовать отъ ея имени, чтобы вы сказали, въ чемъ вы ее обвиняете.

— Отъ ея имени! Пылкій юноша! Вы сперва дождитесь, чтобы она сама дала вамъ такое порученіе. Тогда вы получите громовый отвѣтъ.

— Ну, такъ вы мнѣ лично объясните, хотя бы въ силу вашего собственнаго обѣщанія разсказать мнѣ о какихъ-то моихъ семейныхъ несчастіяхъ, которыя мнѣ неизвѣстны.

— Да, это вѣрно: я знаю многое, — отвѣчалъ старикъ. — Если вы сомнѣваетесь, сходите внизъ и справьтесь у здѣшней несчастной обитательницы или у преступной вдовы Джона Лечмера.

— Я сомнѣваюсь только въ томъ, могу ли я дольше ждать. Время идетъ и идетъ, а мы съ вами еще и не приступали къ разговору.

— Я вамъ объясню все, но не здѣсь и не сегодня.

— Долго ли еще ждать? Время тревожное, сомнительное. Неизвѣстно, что можетъ случиться, и гдѣ мы съ вами оба будемъ.

— Вотъ какъ! Вы уже сомнѣваетесь… Какъ, однако, васъ успѣли напугать простые вооруженные мужики! Нѣтъ, не безпокойтесь: въ свое время и въ своемъ мѣстѣ я вамъ все разскажу. Да, Присцилла Лечмеръ! Твой часъ приближается. Къ твоей судьбѣ приложена печать.

Ліонель принялся убѣждать, упрашивать, но старикъ быль непоколебимъ. Снизу послышался голосъ Абигаили, звавшей сына. Тотъ долго не откликался на ея зовъ, но когда въ ея голосѣ послышались злыя ноты, онъ нехотя всталъ и пошелъ. Ліонель не зналъ, что ему дѣлать. Тетка не знала, что онъ находится тутъ въ домѣ, а если бы Абигаиль считала нужнымъ, чтобы онъ показался, то она, вѣроятно, позвала бы его одновременно съ Джобомъ. Свои посѣщенія Ральфа онъ всегда по возможности скрывалъ. Поэтому онъ незамѣтно ушелъ, не прощаясь со старикомъ, и сталъ спускаться съ лѣстницы. Отсюда онъ увидалъ мистриссъ Лечмеръ, которую Джобъ провожалъ съ фонаремъ. Онъ слышалъ, какъ мать приказывала юродивому проводить старую лэди до экипажа.

Въ дверяхъ мистриссъ Лечмеръ обернулась, и свѣтъ отъ свѣчки, которую держала Абигаиль, упалъ на ея лицо. Ліонель разглядѣлъ, что черты его двоюродной бабки снова приняли обычное, суровое, холодное выраженіе, только слегка смягченное нѣкоторой задумчивостью.

— Забудьте все это, Абигаиль, — говорила мистриссъ Лечмеръ. — Этотъ подозрительный старикъ собралъ кое-какіе факты по наслышкѣ и пугаетъ насъ ими. Я подумаю и приму мѣры. A вамъ здѣсь не зачѣмъ больше жить, моя добрая Абигаиль. Ни вамъ, ни вашему сыну. Я васъ обоихъ устрою гораздо лучше. Такъ нужно.

Какъ только старая лэди уѣхала, Ліонель сошелъ съ лѣстницы и явился передъ Абигаилью, которая чрезвычадно изумилась, видя его опять.

— Послушайте, — сказалъ онъ, — я все слышалъ, что здѣсь говорилось, поэтому скрывать отъ меня подробности совершенно безполезно. Разскажите мнѣ ихъ.

— Нѣтъ! Нѣтъ! — въ ужасѣ воскликнула Абигаиль. — Ради Бога, маіоръ Линкольнъ, не заставляйте меня говорить. Я дала клятву…

Она не договорила. Ее душило волненіе. Ліонелю стало совѣстно, что онъ довелъ до такого состоянія женщину. Онъ успокоился самъ и сталъ успокаивать ее.

— Уходите! Уходите! — говорила она, указывая ему рукою на дверь. — Я только тогда успокоюсь, когда вы уйдете! Оставьте меня одну съ Богомъ и съ этимъ страшнымъ старикомъ!

Онъ боялся оставить ее въ такомъ разстроенномъ состояніи, но скоро вернулся Джобъ, и Ліонель ушелъ.

Вернувшись на Тремонтъ-Стритъ, Ліонель узналъ, что мистриссъ Лечмеръ благополучно возвратилась и легла спать, а также и обѣ ея внучки. Ліонель послѣдовалъ ихъ примѣру и, придя къ себѣ въ комнату, заснулъ послѣ всѣхъ перенесенныхъ треволненій крѣпко-крѣпко, точно умеръ.

Глава XIII

Работай, духъ зла! Ты поставленъ на ноги. Направляйся туда, куда захочешь.

Шекспиръ

.

Вызванная описанной нами военной экспедиціей тревога pаcпрсстранилась по всему атлантическому побережью и бурнымъ вѣтромъ домчалась даже до западныхъ горъ. Все мужское населеніе отъ Массачусетской бухты до прозрачныхъ водъ Коннектикута поднялось, какъ одинъ человѣкъ. Высчитано было, что послѣ рокового дѣла при Лексингтонѣ за оружіе взялось болѣе ста тысячъ человѣкъ, причемъ двадцать пять тысячъ сосредоточились на полуостровахъ Бостонскомъ и Чарльстоунскомъ.

Гэджъ, опираясь на постоянно усиливавшіяся войска и на огромный военный флотъ, смотрѣлъ на пряближающуюся бурю съ твердостью и въ то же время съ благодушнымъ спокойствіемъ, которое было свойственно его характеру. Совѣтники все время внушали ему мстительныя мѣры, но онъ уклонялся отъ этого и старался, напротивъ, успокоить волненіе мирнымъ воздѣйствіемъ. Впрочемъ, онъ понималъ, что даже съ тѣми войсками, которыя у него теперь были подъ рукой, опасно было бы двинуться вглубь сграны, и что онъ можетъ держаться съ успѣхомъ только на занятомъ англичанами полуостровѣ.

Въ то же время онъ издавалъ противъ мятежниковъ громоносныя прокламаціи, нисколько на нихъ не дѣйствовавшія, и принималъ разныя мѣры, которыхъ, по его мнѣнію, требовало достоинство короны. Но прерогативъ короны американцы не затрогивали. Они въ своихъ петиціяхъ и протестахъ продолжали обличать только министровъ, не задѣвая короля. Министровъ они прямо обвиняли въ беззаконныхъ мѣрахъ, нарушившихъ государственное спокойствіе.

Такъ прошло нѣсколько недѣль послѣ того ряда стычекъ, который получилъ громкое названіе Лексингтонской битвы — по имени того селенія, гдѣ произошла первая схватка. Обѣ стороны энергично готовились къ дальнѣйшей борьбѣ. Зная объ этомъ, Ліонель явился къ командующему воясками и попросилъ для себя опредѣленнаго назначенія. Но генералъ, похваливъ его поведеніе во время злосчастнаго похода, далъ ему понять, что онъ принесетъ гораздо больше пользы дѣлу, если попробуетъ использовать свое вліяніе среди богатыхъ и знатныхъ мѣстныхъ фамилій, съ которыми состоитъ въ родствѣ. Ліонель отвѣчалъ, что въ такомъ случаѣ онъ не будеть пока настаивать на своемъ ходатайствѣ, но если откроются военныя дѣйствія, то снова напомнитъ о немъ генералу. На этомъ пока и остановились.

Чарльстоунскую позицію Гэджъ благоразумно эвакуировалъ, чтобъ сосредоточить всѣ войска въ одномъ мѣстѣ. Съ холмовъ Бостонскаго полуострова было видно, что американцы спѣшно готовятся къ осадѣ. Небольшое селеніе Роксбюри занялъ многочисленный отрядъ съ артиллеріей. и построилъ тамъ земляныя укрѣпленія. Въ англійскомъ лагерѣ ходили слухи, что среди американцевъ появились лица, служившія раньше въ королевскихъ войскахъ и занимавшія важныя должности. Ліонель сдышалъ, какъ называли Томаса и Уарда, людей съ большими познаніями и съ нѣкоторой опытностью въ военномъ дѣлѣ, притомъ же либеральнаго образа мыслей. Конгрессъ Массачусетской колоніи предоставилъ имъ права начальниковъ отдѣльныхъ частсй въ мѣстномъ ополченіи. Называли также Уоррена, который до послѣдняго времени жилъ въ Бостонѣ и не переставалъ протестовать противъ беззаконій, не боясь англійскихъ штыковъ. Передъ Лексингтонскимъ дѣломъ онъ вдругъ исчезъ и принималъ въ немъ выдающееся участіе, бросивъ въ Бостонѣ на произволъ судьбы все свое крупное имущество и прибыльное дѣло. Но самымъ значительнымъ обаяніемъ пользовалось имя Путнэма, крупнаго землевладѣльца изъ сосѣдней Коннектикутской колоніи. Онъ бросилъ свое хозяйство и пріѣхалъ верхомъ за сто миль, чтобы принять участіе въ движеніи.

Такъ прошло три мѣсяца. Въ Бостонѣ англичане повеселѣли, потому что изъ Англіи прибыло еще нѣсколько полковъ. Теперь у англичанъ было тысячъ восемь отличнаго войска. По своей благодушной натурѣ генералъ Гэджъ согласился на размѣнъ плѣнныхъ и такимъ образомъ призналъ американцевъ какъ бы воюющей стороной, а не простыми бунтовщиками.

Въ Филадельфіи собрался конгрессъ изъ делегатовъ соединенныхъ колоній, и такимъ образомъ составился органъ, посредствомъ котораго американскіе колонисты стали дѣйствовать, какъ отдѣльная нація.

Глава XIV

Въ Филиппахъ встрѣтишь ты меня.

Шекспиръ. «Юлій Цезарь».

На другое утро послѣ сцены въ старомъ магазинѣ Ліонель, какъ только проснулся, сейчасъ же отправился туда опять, чтобы добиться объясненій. Абигаиль Прэй онъ нашелъ въ той же самой комнатѣ, гдѣ она была наканунѣ. Видъ у нея былъ до крайности изнуренный и разстроенный. Она не ложилась и всю ночь провела безъ сна.

— Я къ вамъ спозаранку, мистриссъ Прэй, — сказалъ Ліонель, — но мнѣ очень нужно видѣть старика, который у васъ живетъ. Онъ, вѣроятно, у себя въ комнатѣ. Скажите ему, что я пришелъ.

Абигаиль торжественно покачала головой и проговорила едва слышнымъ голосомъ:

— Онъ ушелъ.

— Ушелъ? — воскликнулъ Ліонель. — Куда же? Давно?

— Надъ нашей страной разразился Божій гнѣвъ. Молодые и старые, больные и здоровые — всѣ хотятъ крови, и Богъ знаетъ, чѣмъ это кончится.

— При чемъ же тутъ Ральфъ? Гдѣ онъ, женщина? Неужели вы посмѣете мнѣ солгать?

— Никогда больше я не скажу ни одного слова неправды, майоръ Линкольнъ, а тѣмъ болѣе передъ вами! Этотъ странный человѣкъ куда-то исчезъ. Вернется ли онъ сюда — я не знаю.

— Надѣюсь, вы его не выгоняли отсюда?

— Помилуй Богъ! Выгонять! Да какое же я имѣю право? Я сама здѣсь, какъ птица небесная. У меня нѣтъ на землѣ никакого пристанища. Я вамъ правду говорю: какъ только взошла луна, Ральфъ и Джобъ отправились вмѣстѣ. Куда, зачѣмъ — ничего не знаю. Ральфъ со мной простился совсѣмъ и наговорилъ мнѣ такихъ вещей, которыя не перестанутъ раздаваться у меня въ ушахъ до самоій смерти.

— Ушелъ къ американцамъ! И Джоба взялъ съ собой! — сказалъ Ліонель какъ бы про себя. — Мистриссъ Прэй, вѣдь это очень опасно для вашего сына.

— Мой сынъ не отвѣчаетъ за свои поступки. Ахъ, майоръ Линкольнъ, что это былъ за прелестный мальчикъ до пятилѣтняго возраста! Лучше его не было во всей Массачусетской колоніи. Но тутъ-то и грянуло наказаніе Божіе за грѣхъ его матери. Отъ болѣзни онъ лишился разсудка, а я — всего, что у меня только было въ жизни. Но, слава Богу, на Джобѣ кончатся всѣ мои грѣхи, потому что третьяго поколѣнія отъ меня черезъ него не будетъ.

— Послушаіте, мистриссъ Прэй, облегчите свою душу, сознайтесь мнѣ въ вашемъ грѣхѣ. Изъ всего, что я слышалъ. я могу заключить, что все это въ значительной степени относится ко мнѣ. Скажите мнѣ все откровенно, а я обѣщаю вамъ. взамѣнъ со своей стороны прощеніе и покровительство.

— Мы всѣ грѣшны и всѣ нуждаемся въ прощеніи, — отвѣтила Абигаиль. — Насъ всѣхъ спасаетъ отъ грѣха только кровь Божественнаго Искупителя.

— Правильно. Но вѣдь вы, повидимому, нарушили законы человѣческія и божескія…

— Это я-то, простая, слабая женщина, нарушила законы божескія и человѣческія? — воскликнула Абигаиль. — Гдѣ ужъ мнѣ было этимъ заниматься! Что вы, маіоръ Линкольнъ! Вы хотите выспросить все у старой дуры, чтобы потомъ потѣшаться надъ ней съ товарищами за обѣденнымъ столомъ. Послушали бы вы, что въ своихъ воскресныхъ проповѣдяхъ говоритъ пасторъ Гунтъ про городскіе грѣхи.

Ліонель видѣлъ, что Абигаиль лицемѣритъ. Ему сдѣлалось противно, онъ сталъ сдержаннѣе въ своихъ рѣчахъ, но долго еще убѣждалъ ее разсказать ему все откровенно; однако, такъ и ушелъ, ничего не добившись.

Подъ вліяніемъ досады на неудачу и невольно зародившагооя подозрѣнія въ томъ, что его внучатная тетка въ чемъ-то противъ него виновата, онъ рѣшилъ въ этотъ же день переѣхать изъ ея дома.

Когда онъ сообщилъ объ этомъ мистриссъ Лечмеръ, то и тетка, и обѣ кузины были очень огорчены. Причиной Ліонель выставилъ необходимость для себя вести извѣстный образъ жизни по случаю открытія военныхъ дѣйствій. Къ нему будутъ постоянно ходить то за тѣмъ, то за другимъ, это будетъ безпокоить всѣхъ и, главнымъ образомъ, слабую здоровьемъ тетушку и т. д., и т. д.

Мистриссъ Лечмеръ не рѣшилась противорѣчить, и въ то же утро Ліонель перебрался въ свою квартиру въ домѣ Седжа.

Тѣмъ временемъ къ Гэджу продолжали прибывать подкрѣпленія и съ ними цѣлый рядъ ьнаменитыхъ военныхъ дѣятелей: Гоу, потомокъ знаменитаго рода, глава котораго уже полилъ раньше своею кровью американскую землю; Клинтонъ, тоже младшій сынъ знатной семьи, прославившійся, впрочемъ, не столько военными талантами, сколько личной храбростью; наконецъ, изящный и безупречный Бергойнъ, стяжавшій себѣ въ Португаліи и Германіи блестящую репутацію, которую онъ потомъ утратилъ въ пустыняхъ Америки. Были тутъ также Пиготъ, Грантъ, Робертсонъ и наслѣдникъ дома Норсемберлендовъ; всѣ они командовали бригадами. Кромѣ этихъ старшихъ офицеровъ была еще цѣлая туча младшихъ, но обстрѣленныхъ и опытныхъ въ военномъ дѣлѣ.

Явились также многіе представители старѣйшихъ англійскихъ дворянскихъ родовъ, и, между прочимъ, единственный наслѣдникъ фамилій Гастингсь и Мойра, молодой храбрецъ Раудонъ. Ліонель все свое время проводилъ въ обществѣ этой блестящей молодежи, такъ что у него почти не было больше досуга задумываться надъ причинами кровавой распри.

Съ Сетомъ Седжемъ дѣло устроилось. Мэкъ-Фюзъ суду его не предалъ, въ Англію не отправилъ и заключилъ съ нимъ довольно странную мировую сдѣлку. По этой сдѣлкѣ Сетъ Седжъ получилъ свободу и пропускъ изъ города, а самъ обязался доставлять во время предстоящей осады всѣ необходимые припасы для стола Ліонеля по извѣстнымъ цѣнамъ. Цѣны назначилъ самъ мистеръ Седжъ и не постѣснялся: выставилъ настоящія грабительскія.

Проходя однажды по одной изъ улицъ Бостона, Ліонель встрѣтилъ того самаго человѣка, который игралъ такую важную и дѣятельную роль среди «каукусовъ», какъ назывались члены собранія, на которомъ въ началѣ этого разсказа присутствовалъ маіоръ Ліонель. Незнакомецъ былъ закутанъ въ плащъ, такъ что его невозможно было узнать. Ліонель узналъ его только потому, что плащъ случайно распахнулся.

— Въ третій разъ мы съ вами встрѣчаемся, — сказалъ незнакомецъ. — Три — роковое число, Я очень радъ, что маіоръ Линкольнъ благополучно избавился отъ опасности, которой онъ недавно подвергался.

— Эта опасность сильно преувеличявается тѣми, кто желалъ бы видѣть погибшимъ дѣло короля, — холодно замѣгилъ Линкольнъ.

— Я основываюсь на сообщеніи, сдѣланномъ мнѣ лицомъ, игравшимъ видную роль въ событіяхъ того дня, — отвѣчалъ незнакомецъ съ спокойной, но презрительной улыбкой. — Да и, наконецъ, походъ на Лексингсонъ предпринятъ былъ хотя ночью, но отступленіе происходило днемъ, при свѣтѣ солнца, такъ что всѣ все видѣли и все знаютъ.

— Да нечего тутъ и скрывать, — возразилъ Ліонель, задѣтый саркастическимъ гономъ незнакомца, — развѣ только вотъ то, что мой собесѣдникъ не боится среди бѣлаго дня расхаживать по улицамъ Бостона.

Незнакомецъ приблизился къ Ліонелю и съ живостью спросилъ:

— Вашъ собесѣдникъ, маіоръ Линкольнъ, не боялся ходить но этимъ улицамъ ни днемъ, ни ночью даже въ то время, когда тотъ, кого вы называете своимъ государемъ, не стѣснялся подъ охраной мира давить и душить нашу свободу. Теперь, когда весь народъ возсталъ, какъ одинъ человѣкъ, неужели я буду бояться показываться во всякое время на собственной своей родинѣ?

— Вы говорите черезчуръ смѣло. Такъ нельзя, находясь въ англійскомъ лагерѣ. Я спрошу васъ самихъ: какія мѣры я обязанъ принять въ подобномъ случаѣ?

— Это ужъ дѣло личной совѣсти маіора Линкольна, — возразилъ незнакомецъ. Потомъ, какъ бы вспомнивъ опасность своего положенія, онъ прибавилъ, смягчая тонъ:- Впрочемъ, лица изъ этой фамиліи не способны были на роль доносчиковъ, когда жили у себя на родинѣ.

— Ихъ потомокъ тоже не способенъ на такую роль, — сказалъ Ліонель, — но я прошу васъ, чтобы это наше свиданіе было послѣднимъ. Мы не должны больше съ вами встрѣчаться иначе, какъ на полѣ битвы. Подобные спорные вопросы рѣшаются не иначе, какъ съ оружіемъ въ рукахъ.

— Хорошо! — сказалъ незнакомецъ, схватывая молодого человѣка за руку и горячо пожимая ее въ порывѣ благороднаго соревнованія. — Да заступится же Богь за правое дѣло!

Незнакомецъ завернулся въ плащъ и быстро ушелъ.

Дня черезъ три послѣ этого случая Ліонель рѣшился сдѣлать еще разъ попытку вывѣдать у Абигаили Прэй волновавшую его тайну. Онъ огправился вечеромъ въ старый магазинъ, но не засталъ тамъ никого и, не желая возвращаться домой, пошелъ прогуляться по узкимъ и темнымъ улицамъ Нордъ-Энда. Идя, куда глаза глядятъ, онъ дошелъ до Коппсъ-Гилля, гдѣ англійскій генералъ распорядился поставить батарею изъ нѣсколькихъ орудій. Обойдя ее подальше, чтобы не разговаривать съ часовыми, Ліонель поднялся на пригорокъ и сѣлъ на камень. Кругомъ было темно и такъ тихо, что можно было разслышать малѣйшій шелестъ вѣтерка. Вдругъ онъ увидѣлъ передъ собой чью-то темную фжгуру. Вынувъ на всякій случай саблю, молодой офицеръ сказалъ:

— Сэръ, мы съ вами выбрали очень уединенное мѣсто для размышленій.

Фигура, должно быть, принадлежала человѣку, совершенно неспособному смущаться отъ чего бы то ни было. Всякій другой на его мѣстѣ хотя бы вздрогнулъ, а этотъ медленно и спокойно обернулся въ сторону маіора и проговорилъ тихимъ, предостерегающимъ голосомъ:

— На холмѣ стоитъ гренадеръ съ ружьемъ. Если онъ услышитъ разговоръ, онъ насъ заберетъ обоихъ, несмотря на то, что одинъ изъ насъ маіоръ Линкольнъ.

— Джобъ! — сказалъ Ліонель. — Зачѣмъ вы тутъ шатаетесь ночью, точно воръ? Что вы тутъ дѣлаете?

— Не я одинъ здѣсь шатаюсь, — мрачно возразилъ юродивый. — Почему же это я — воръ, а другой, кто сюда же пришелъ на Коппсъ-Гилльскія могилы, не воръ?

— Ты хорошо отвѣтилъ юноша, — улыбнулся Ліонель. — но все-таки, что ты тутъ дѣлаешь? Какое еще взялъ на себя дьявольское порученіе?

— Джобъ любитъ гулять на могилахъ, пока не запоютъ пѣтухи. Говорятъ, будто мертвецы ходятъ по землѣ, покуда живые люди спятъ.

— Ты что же это собираешься вступить въ сношенія съ мертвсцами?

— Ихъ грѣшно тревожить вопросами. Я просто хочу себя пріучить къ ночной сырости и прохладѣ, потому что мнѣ скоро самому предстоитъ бродить въ саванѣ по ночамъ.

— Тсъ! — произнесъ Ліонель. — Что это шумитъ?

Джобъ наклонилъ голову, прислушался и сказалъ:

— Это вѣтеръ гудитъ, и шумятъ волны въ бухтѣ.

— Ни то, ни другое, — возразжлъ Ліонель. — Я ясно разслышалъ глухой гулъ, по крайней мѣрѣ, сотни голосовъ. Не могло же мнѣ это послышаться

— Ну, стало быть, это души умершихъ говорили между собой, — сказалъ юродивый. — Ихъ голоса, какъ разсказываютъ, похожи на шумъ вѣтра.

Ліонель провелъ рукою по лбу, досадуя на свою впечатлительность, и сталъ спускаться съ холма. Идіотъ пошелъ слѣдомъ за нимъ.

— Ты меня только смутилъ, дуракъ, — сказалъ маіоръ. — Но я и сейчасъ слышу глухіе голоса и какъ будто что-то тяжелое падаетъ на землю.

— Это крышки гробовъ закрываются, — сказалъ Джобъ. — Мертвецы возвращаются въ свои могилы.

Ліонель быстро пошелъ прочь, испытывая тайный ужасъ и даже не замѣчая, что Джобъ все время за нимъ идетъ. На Линнъ-Стрйтѣ юродивый вдругъ снова заговорилъ съ нимъ:

— Вотъ этотъ домъ называется Филипсъ-Гаузъ. Его выстроилъ губернаторъ, который пріѣхалъ сюда голякомъ, здѣсь разбогатѣлъ и получилъ отъ короля титулъ. Его внукъ теперь важный господинъ. Я замѣчаю, что всѣ голяки, разбогатѣвшіе въ Амерккѣ, ѣдутъ къ королю и получаютъ титулы, а сыновья титулованныхъ баръ пріѣзжаютъ сюда и становятся голяками. Нэбъ говоритъ, что Джобъ тоже сынъ титулованнаго барина.

— Это только доказываетъ, что Нэбъ такая же сумасшедшая, какъ и ея сынъ, нисколько не лучше, — отвѣчалъ Ліонель. — Вотъ что, Джобъ мнѣ завтра необходимо поговорить съ твоей матерью. Когда я ее могу застать?

Отвѣта не было. Ліонель обернулся и къ своей досадѣ увидалъ, что Джобъ исчезъ. Молодой маіоръ вернулся къ себѣ домой и сейчасъ же легъ спать.

Глава XV

Мы, конечно, кажемся красивыми господами въ сравненіи съ простыми фермерами, съ которыми намъ предстоитъ сражаться. У насъ на шляпахъ элегантныя кокарды, наши сабли красиво болтаются у насъ на боку, мы отличные кавалеры въ гостиныхъ. Но не слѣдуетъ забывать, что всему этому хоть въ томъ же Пекинѣ, напримѣръ, была бы грошъ цѣна.

Изъ письма стараго офицера.

Ліонель провелъ ночь въ тяжеломъ снѣ, наполненномъ фантастическими видѣніями. Когда онъ проснулся, въ спальню уже врывался утренній воздухъ чрезъ неплотно занавѣшенныя окна, и первые лучи уже золотили верхи городскихъ колоколенъ. Ліонель всталъ съ постели, все еще находясь подъ вліяніемъ видѣнныхъ сновъ, и сталъ ходить по комнатѣ изъ угла въ уголъ, чтобы все это съ себя стряхнугь. Вдругъ до его слуха донесся какой-то протяжный и глухой гулъ. Ухо военнаго не могло ошибиться: Ліонель сразу же узналъ знакомый гулъ артиллерійскихъ орудій.

— A мнѣ все снилась буря и удары грома! — сказалъ онъ про себя. — Такъ вотъ это какой громъ! Я, значитъ, грезилъ только наполовину! Сонъ почти въ руку оказывается!

Онъ отворилъ окно и сталъ глядѣть кругомъ. Что это могло быть? Гэджъ еще не поіучилъ всѣхъ ожидаемыхъ подкрѣпленій, а безъ нихъ онъ не сталъ бы предпринимать ничего рѣпгательнаго. Неужели мятежники начали наступленіе? Но вѣдь у нихъ далеко еще не все готово и не все организовано. изъ окна онъ спросилъ трехъ или четырехъ прохожихъ, что такое случилось, но тѣ только взглянули на окно испуганнымъ взглядомъ и прошли мимо, не отвѣчая. Тогда онъ одѣлся и вышелъ на улицу самъ. Мимо дома какъ разъ бѣжалъ полуодѣтый артиллеристъ, на-бѣгу застегиваясь одной рукой, а въ другой держа нѣкоторые атрибуты своего спеціальнаго рода оружія.

— По какому случаю стрѣляютъ изъ орудій, унтеръ-офицеръ? — спросидъ Ліонель. — И куда это вы бѣжите съ фитилемъ въ рукѣ?

— Мятежники наступаютъ, ваше высокоблагородіе, — не останавливаясь, а только повернувъ голову, крикнулъ солдатъ. — Бѣгу къ своему орудію.

— Мятежники? Чего же намъ ихъ бояться на нашей позиціи? — проговорилъ про себя Ліонель, когда солдатъ уже убѣжалъ. — Этотъ солдатъ, должно быть, проспалъ, опоздалъ, боится наказанія и вотъ болтаетъ, что первое въ голову пришло.

Ліонель отправилса на Биконъ-Гилль вмѣстѣ съ другими зрителями, которыхъ тоже разбудила и переполошила пушечная пальба. Ліонель смотрѣлъ съ холма и долго не могъ понять, откуда стрѣляютъ. Онъ видѣлъ только дымъ, окутывавшій бухту, и стоявшіе въ ней корабли. Съ кораблей отвѣчали на выстрѣлы.

Но вотъ дѣло объяснилось. Взглядъ зрителей остановился на Бридсъ-Гилльскомъ холмѣ. Тамъ оказался выстроеннымъ за ночь земляной редутъ, господствовавшій надъ всѣмъ бостонскимъ портомъ и надъ частью города. Ліонель сразу понялъ, что приближается кризисъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ догадался, что слышанный имъ вчера ночью съ Коппсъ-Гилльскаго холма шумъ производили американцы, строившіе на сосѣднемъ холмѣ редутъ. Догадался онъ и о томъ, что Джобъ зналъ еще вчера обо всемъ и обманывалъ Ліонеля, отвлекая его вниманіе, когда они были съ нимъ вмѣстѣ на Коппсъ-Гиллѣ.

Ліонель поспѣшно вернулся къ себѣ домой, заперся въ своей комнаткѣ и нѣсколько часовъ провелъ въ писаніи писемъ. Одно письмо онъ рвалъ и переписывалъ вновь разъ шесть, наконецъ, съ рѣшимостью запечаталъ его своей печатью, надписалъ адресъ и поручилъ Меритону разнести всѣ письма по адресамъ. Послѣ того онъ закусилъ на скорую руку, взялъ шляпу и пошелъ въ центръ города.

По мостовой съ грохотомъ катилась арталлерія съ офицерами впереди каждаго орудія. По улицамъ скакали адъютанты, мчались во всѣ сгороны курьеры, шли офицеры, спѣшившіе изъ квартиръ къ своимъ частямъ. По временамъ играла музыка, и по узкимъ улицамъ проходили отдѣльныя части войскъ.

Когда проходили гренадеры, Ліонель остановился на поворотѣ улицы, залюбовавшись ихъ великолѣпной выправкой и идеально-правильнымъ шагомъ. Впереди одной изъ ротъ шелъ Мэкъ-Фюзъ, котораго Ліонель сразу узналъ по его колоссальному росту и сложенію. Недалеко отъ ирландца шелъ Джобъ Прэй, стараясь идти въ ногу съ солдатами и глазѣя на нихъ съ глупѣйшимъ восторгомъ. Видимо, на него сильнѣйшимъ образомъ дѣйствовала военная музыка, игравшая увлекательные, бодрящіе марши. За этимъ батальономъ шелъ другой, въ которомъ Ліонель узналъ людей своего полка. Передъ однимъ взводомъ шелъ Польвартъ. Увидавъ своего друга, онъ весело крикнулъ ему:

— Слава Богу, Ліонель! Идемъ, наконецъ, драться, а не бѣгать ищеіками!

Тутъ заиграла музыка, и Ліонель не успѣлъ ничего отвѣтить. Но встрѣча съ товарищами возбудила его, и онъ сейчасъ же отправился къ главнокомандующему.

Въ дверяхъ общественнаго дома Массачусетской провинціи толпились офицеры. Одни входили, другіе выходили съ озабоченнымъ видомъ. О Линкольнѣ доложили не въ очередь, и адъютантъ сейчасъ же повелъ его къ главнокомандующему, возбуждая ропотъ другихъ офицеровъ, пришедшихъ раньше и уже давно дожидавшихся.

Въ залѣ, наполненной офицерами высшаго ранга, стоялъ Гэджъ, одѣтый до крайносги просто. Увидавъ Ліонеля, онъ сейчасъ же съ обычной своей простотой и непритязательностью пошелъ къ нему навстрѣчу.

— Чѣмъ я могу служить маіору Линкольну? — сказажъ онъ, ласково беря молодого офицера за руку.

— Сейчасъ прошелъ мимо меня полкъ Вольфа, и я осмѣлился явиться къ вашему превосходительству за приказаніемъ: не слѣдуетъ ли маіору этого полка присоединиться къ своимъ товарищамъ?

Генералъ подумалъ съ минуту и отвѣтилъ съ благосклонной улыбкой:

— Предстоитъ незначительное аванпостное дѣло. Оно скоро кончится. Я и такъ уже разрѣшилъ очень большому числу молодыхъ людей принять въ немъ участіе. Многіе изъ нихъ могутъ быть убиты, и тогда занятіе какого-то тамъ несчастнаго редута обойдется намъ черезчуръ ужь дорого.

— Позволю оебѣ замѣтить, что я мѣстный уроженецъ и что мнѣ слѣдуетъ подавать примѣръ другимъ.

— Лояльный элемежтъ здѣшней провинціи представленъ въ войскахъ въ достаточномъ количѣствѣ, такъ что вами я могу и не рисковать. Мои совѣтъ уже назначилъ, какимъ офицерамъ идти въ дѣло, и мнѣ очень жаль, что въ этомъ спискѣ нѣтъ имени маіора Линкольна, такъ какъ ему, повидимому, это очень бы хотѣлось; но я не могу безъ особенной надобности подвергать опасности его драгоцѣнную жизнь.

Ліонель почтительно поклонился, поговорилъ еще немного съ генераломъ и собрался уже уходить, какъ вдругъ къ нему подошелъ другой генералъ, улыбаясь его разочарованному виду, фамильярно и развязно подхватилъ его подъ руку и повелъ изъ залы.

— Намъ съ вами сегодня одна участь, Линкольнъ, — сказалъ молодой генералъ, когда они вышли въ переднюю:- ни я, ни вы не назначены въ бой. Командовать будетъ Гоу. Впрочемъ, дѣло предстоитъ неинтересное. Отправимтесь съ вами на Коппсъ-Гилль и будемте тамъ хоть простыми зрителями сего комическаго «дѣйства», коль скоро намъ не позволяютъ быть его участниками.

— Извините меня, генералъ Бергойнъ, — отвѣчалъ Линкольнь, — но, по моему, вы напрасно такъ легко смотрите на предстоящее дѣло. Я вашего взгляда безусловно не раздѣляю. Оно гораздо серьезнѣе, чѣмъ вы думаете.

— Ахъ, я и забылъ, что вы были съ Перси на Лексингстонской охотѣ. Ну, не комическое, скажемъ, трагическое «дѣйство», если вамъ такъ больше нравится. A мнѣ, Линкольнъ, по правдѣ сказать, ужъ и надоѣло торчать въ Бостонѣ и видѣть однѣ эти узкія, извилистыя улицы, эти сумрачные дома. Хочется въ пустынныя равнины… A вотъ и Клинтонъ къ намъ подходитъ. Мы и его возьмемъ съ собой на Коппсъ-Гилль и будемъ всѣ вмѣстѣ учиться у милѣйшаго Гоу, какъ нужно маневрировать.

Къ нимъ подошелъ военный среднихъ лѣтъ. Онъ не былъ такъ ловокъ и развязанъ, какъ Бергойнъ, но имѣлъ видъ воинственньй и серьезный, въ прямую противоположность съ добродушной, миролюбивой наружностью Гэджа. Всѣ трое вмѣстѣ вышли изъ дома губернатора и отправились на Коппсъ-Гилль.

На улицѣ Бергойнъ выпустилъ руку Ліонеля и содидно пошелъ рядомъ съ другимъ генераломъ. Ліонель съ удовольствіемъ воспользовался возможностью отстать немного отъ своихъ начальниковъ и сталъ приглядываться къ настроенію бостонцевъ. Изъ всѣхъ оконъ смотрѣли блѣдныя, встревоженныя лица женщинъ. Зрители посмѣлѣе и полюбопытнѣе усѣяли крыши домовъ и колокольни церквей. Барабанный бой умолкъ, но со стороны моря временами слышны были рѣзкіе звуки рожковъ, означавшіе, что войска переправляются на другой полуостровъ. Все это, впрочемъ, покрывалось грохотомъ артиллеріи, съ утра не перестававшей палить.

Нижняя часть города оказалась покинутою жителями. Убѣгали такъ поспѣшно, что у домовъ остались отворенными двери и окна. Это запустѣніе произвело все-таки нѣкоторое впечатлѣніе на обоихъ гевераловъ. Они ускорили шагъ и скоро вмѣстѣ съ Ліонелемъ пришли на Коппсъ-Гилль.

Передъ ними развернулась вся панорама. Почти какъ разъ напротивъ находилось селеніе Чарльстоунъ, покинутое всѣми жителями. На юго0востокѣ полуострова уже собрались солдаты въ красныхъ мундирахъ. Оружіе ихъ ярко блестѣло на солнцѣ. За селеніемъ возвышался холмъ, на которомъ былъ построенъ американскій редутъ.

Надъ ужасающе-безмолвнымъ Бостономъ возвышался холмъ Биконъ-Гилль, точно отромная пирамида; вершина его была усѣяна тысячами людей, смотрѣвшихъ на роковое мѣсто; другіе зрители взобрались на мачты и реи кораблеи, на карнизы, на купола и колокольни, иногда даже съ опасностью для жизни. Военныя суда продвинудись далеко впередъ по узкимъ рукавамъ, образующимъ полуостровъ, и не переставая обстрѣливали узкую полосу земли, представлявшую единственный путь сообщенія между храбрыми американцами, занимавшими холмъ, и ихъ далекими согражданами на материкѣ. Войска въ красныхъ мунднрахъ высаживались, отрядъ за отрядомъ, на равнину, а съ Коппсъ-Гилля и съ кораблей на американскій редутъ сыпались тучи черныхъ дымящихся бомбъ. Эти бомбы взлетали надъ холмомъ и, казалось, не сразу падали на него, а сначала какъ будто выбирали себѣ мѣсто, гдѣ упасть.

Но неустрашимые поселяне все утро держались на занятой позиціи не только не думали уходить, но спѣшно доканчивали земляныя работы по укрѣпленію редута. Какъ ни въ чемъ ни бывало трудились поселяне подъ оглушительной канонадой. Не зная никакихъ блестящихъ мундировъ, никакихъ нашивокъ, петличекъ и украшеній, одѣтые въ свои обычные простые и грубые костюмы, они держались непоколебимо на своемъ посту, не имѣя другого оружія, кромѣ случайно оказавшагося у каждаго въ домѣ и снятаго со стѣны своей фермы. Впослѣдствіи узналось, что у нихъ въ это время даже и пищи почти не было, и что они, въ довершеніе всего, съ самаго начала терпѣли недоѣданіе, если не полный голодъ.

Наступилъ рѣшающій моментъ. Подъѣхали къ берегу лодки съ остальными войсками. Офицеры перебѣгали отъ полка къ полку, передавая приказанія начальства. Началось общее движеніе англійскихъ батальоновъ. Въ это время на Бенкеръ-Гиллѣ появился американскій отрядъ и, несмотря на артиллерійскій обстрѣлъ, прошелъ по полуострову, занявъ позицію на лугу слѣва отъ редута. За этимъ отрядомъ прошло еще нѣсколько другихъ. Тотда англійскій генералъ отдалъ приказъ своимъ войскамъ готовиться къ атакѣ по всей линіи.

Глава XVI

Гордая Британія не имѣла причины особенно радоваться своей дорого купленной побѣдѣ. Она могла тогда убѣдиться на дѣлѣ, что ея мечты о завоеваніи никогда не могутъ сбыться, и что она только напрасно теряетъ убитыми и ранеными своихъ старыхъ солдатъ.

Тумфрисъ.

Американцы сначала отвѣчали англичанамъ на ихъ грозную канонаду выстрѣлами изъ своихъ маленькихъ полевыхъ орудій, зная, что этими выстрѣлами много не сдѣлаешь, но желая только показать, что канонады они не боятся. Когда же наступилъ рѣшительный часъ, вокругъ редута и на немъ воцарилась мрачная, зловѣщая тишина. Американцы, занявшіе позицію влѣво отъ редута, окружили себя деревяннымъ частоколомъ и за этимъ слабымъ прикрытіемъ ждали нападенія,

На Бенкеръ-Гиллѣ укрѣпленій не было, а флотъ продоіжалъ обстрѣливать перешеекъ, затрудняя сообщенія американцевъ. Но все-таки къ нимъ подходили подкрѣпленія, несмотря на грозный артиллерійскій огонь королевскихъ фрегатовъ. Впрочемъ, и у Гоу было войска почти столько же, сколько у американцевъ, и кромѣ того, къ нему всегда могли свободно прибывать подкрѣпленія, подвозимыя на лодкахъ. Такимъ образомъ, всѣ преимущества были на его сторонѣ.

Войска развернулись въ необыкновенномъ порядкѣ, съ замѣчательной точностью и стройностью движеній. Гау раздѣлилъ свои силы на двѣ части; одна часть должна была штурмовать холмъ, а другая, оставаясь въ резервѣ, въ тоже время мѣшать сообщеніямъ мятежниковъ съ поселянами, остававшимися на лугу. Раздѣленіе совершилось быстро. Первая колонна скоро скрылась за большимъ фруктовымъ садомъ, а вторая медленнымъ и мѣрнымъ шагомъ двинулась на приступъ холма, обстрѣливая его дорогой изъ полевыхъ пушекъ, между тѣмъ какъ съ кораблей и съ Коппсъ-Гилльской батареи снова загремѣла оглушительная канонада.

— Красивое зрѣлище, — сказалъ Бергойнъ, стоя рядомъ съ Линкольномъ и чувствуя въ себѣ все большее и большее возбужденіе. — Какъ хорошо исполняются всѣ движенія! Какой изумительный порядокъ въ строю! Какъ величественно эта колонна наступаетъ на непріятеля!

Ліонель нячего не отвѣтилъ: онъ самъ былъ очень взволнованъ. Впрочемъ, генералъ сейчасъ же отвлекся и забылъ про свой разговоръ. Англійскія войска поднимались на холмъ мѣрнымъ шагомъ и съ такой точностью, словно на смотру. Между тѣмъ это былъ не смотръ, а настоящій штурмъ. Гордо вѣяли знамена, военная музыка гремѣла, выдѣляясь среди гула орудійной пальбы. Самоувѣренная офицерская молодежь торжествующе улыбалась, оглядываясь на городъ, гдѣ всѣ крыши, колокольни и холмы были усѣяны зрителями.

Англійскіе ряды приблизялись почти къ самымъ редугамъ. Батареи умолкли. Редутъ все время молчалъ.

— Вотъ посмотрите, Линкольдъ, они не будутъ драться, — сказалъ опять все тотъ же генералъ. — Они замерли отъ страха. Наша побѣда обойдется безъ кровопролитія.

— Посмотримъ, сэръ, посмотримъ!

Со стороны англичанъ открытъ былъ бѣглый огонь. Изъ-за фруктоваго сада тоже начали стрѣлять. Весь холмъ освѣтился выстрѣлами. Американцы не отвѣчали.

Англійскія войска двинулись дальше впередъ и вскорѣ ихь не стало видно въ облакахъ дыма отъ ихъ собственной стрѣльбы.

— Они струсили, эти ваши грозные мужики, соверженно струсили! Они парализованы страхомъ! — вскричалъ опять веселый товарищъ Ліонеля. — Гоу приблизился къ нимъ на двѣсти шаговъ, не потерявъ ни одного человѣка!

Вдругъ среди дыма заблестѣлъ огонь, и грянулъ залпъ изъ тысячи мушкетовъ. Этотъ залпъ дали американцы, разомъ вышедшіе изъ своего бездѣйствія и стрѣлявшіе теперь почти въ упоръ. Ліонель смутно видѣлъ сквозь дымъ, что солдагы невольно дрогнули и подались назадъ. Но вотъ послышались ободряющіе возгласы. Очевидно, они оправились и снова пошли въ атаку. Зрители на Коппсъ-Гиллѣ съ тревогой ждали, что будетъ дальше. Въ это время сред и нихъ послышался голосъ:

— Ура! Ура! Пусть собаки-красномундирники попробуютъ снова полѣзть на Бридсъ-Гилль: народъ имъ покажетъ, что такое законъ!

— Въ воду этого негодяя-бунтовщика! — крикнуло разомъ съ десятокъ солдатъ.

— Поставимъ его лучше передъ жерломъ пушки и отправимъ его къ его друзьямъ! — предложили другіе.

— Стойте! — крикнулъ Ліонель. — Это юродивый, идіотъ, дуракъ. Съ него нечего спрашивать!

Солдаты укротились. Между тѣмъ въ дыму стали теперь видны солдаты въ красныхъ мундирахъ, значительно подавшіеся назадъ.

— Они, должно быть, хотятъ выманить мятежниковъ изъ редута, — замѣтилъ Бергойнъ.

— Нѣтъ, это не то, — сказалъ другой, бывшій съ нимъ генералъ, болѣе суровый и серьезный. — Это просто постыднѣйшее отступленіе передъ мятежниками. Это новый позоръ.

— Ура! — закричалъ опять неисправимый идіотъ. — Изъ сада выходятъ красномундирники! Какъ они прячутся за фруктовыми деревьями! Ничего, ничего. Пусть идутъ на Бридсъ-Гилль. Народъ имъ пбкажетъ, что такое законъ!

На этотъ разъ солдаты молча распорядились: человѣкъ двадцать схватили юродиваго, подняли кверху и сбросили со скалы прямо въ воду пролива. Ліонель даже не успѣлъ заступиться за несчастнаго дурака.

Но Джобъ упалъ не въ воду, а на самый край берега, и сейчасъ же вскочилъ на ноги. Снявъ шляпу, онъ сталъ ею махать и опять кричать то же самое, потомъ спустилъ на воду крошечный челночекъ, сѣлъ въ него и быстро поплылъ по проливу подъ градомъ камней, которыми въ него кидали солдаты. Вскорѣ его челнокъ замѣшался среди другихъ лодокъ и скрылся изъ вида.

Во время этого вздорнаго эпизода на Коппсъ-Гиллѣ главное дѣйствіе продолжалось. Вѣтеръ разнесъ дымъ, и стала видна вся кровавая сцена. Генералы смотрѣли въ свои подзорныя трубки и сдѣлались очень серьезны. Бергойнъ далъ свою трубку Ліонелю и тотъ ужаснулся, когда увидалъ передъ редутомъ груду труповъ.

Въ эту минуту на Коппсъ-Гилль прибѣжалъ запыхавшійся офицеръ и сталъ что-то торопливо говорить Клинтону.

— Хорошо, сэръ, — сказалъ Клинтонъ офицеру, когда тотъ уже уходилъ. — Все, что вы передали мнѣ сейчасъ, будетъ исполнено. Канониры на своихъ мѣстахъ, слѣдовательно задержки не будетъ.

— Да, Линкольнъ, вотъ одна изъ непріятныхъ сторонъ военной службы, — замѣтилъ Бергойнъ. — Драться, проливать кровь за короля — для солдата счастье, радость, но непріятно, когда становишься орудіемъ мести.

Ліонелю не пришлось долго ждать объясненія этихъ словъ: съ батареи рядомъ съ нимъ взвились, свистя, огненныя бомбы и понесли разрушеніе въ стоявшее напротивъ село. Черезъ пѣсколько минутъ надъ селомъ показался густой черный дымъ, пламя охватило строенія, и все мѣстечко запылало.

Тѣмъ временемъ изъ Бостона подошли новыя подкрѣпленія, и колонны опять стали строиться для новаго штурма американскихъ позицій.

Послѣ перваго неудачнаго штурма, когда англичане отступали, на гребнѣ редуга показался высокій, представительный старикъ, который посмотрѣлъ на движенія англичанъ, поговорилъ съ какимъ-то другимъ американцемъ, и оба опять скрылись за редутомъ.

Ліонель разслышалъ, какъ кто-то рядомъ съ нимъ назвалъ старика Прескоттомъ изъ Пеппереля, а въ другомъ американцѣ, который былъ со старикомъ, маіоръ самъ узналъ своего знакомаго незнакомца — главу «каукусовъ».

Снова двинулись батальоны къ роковому мѣсту. Опытный воинъ, генералъ Клинтонъ, стоявшій рядомъ съ Ліонелемъ, тихо сказалъ, какъ бы про себя:

— Если онъ запретитъ солдатамъ стрелять, а велитъ ударить въ штыки, редутъ будетъ взятъ въ одну минуту.

Но солдаты не выдержали, начали стрѣлять. Опять американцы отвѣтили громовымъ залпомъ, и опять все закрылось густымъ дымомъ. Перестрѣлка продолжалась. Англійскую стрѣльбу легко можно было отличять отъ американской: залпы обученныхъ солдатъ были правильнѣе и точнѣе. И вотъ эти правильные залпы стали замѣтно ослабівать…

Дымъ поразсѣялся, сталъ не такъ густъ, и всѣ увидали, что разстроенныя колонны англичанъ опять, во второй разъ отстудаютъ въ страшнѣйшемъ безпорядкѣ. Офицеры, съ саблями на голо грозятъ, усовѣщиваютъ, ничто не помогаетъ. Солдаты бѣгутъ къ лодкамъ и садятся въ нихъ.

Сзади, въ Бостонѣ, глухой ропотъ удовольствія, торжества. Толпа сдержанно ликуетъ.

Бергойнъ стоитъ и кусаетъ себѣ губы. Ліонель оборачивается на Клинтона и видитъ, что тотъ исчезъ. Но Ліонель успѣваетъ замѣтить, что Клинтонъ садится въ лодку. Тогда онъ бѣжитъ и кричитъ ему:

— Радя Бога, возвмите меня съ собой! Вспомните, что мой 47-й полкъ дерется на полѣ битвы, и что я въ немъ маіоръ.

— Примите его! — говоритъ Клинтонъ гребцамъ.

Онъ радъ, онъ доволенъ, что съ нимъ будетъ преданный другъ…

Когда лодка отъѣхала отъ берега, у Ліонеля сначала какъ будто закружилась голова, но онъ скоро опомнился и сталъ глядѣть на сцену передъ собой. Селеніе Чарльстоунъ было кругомъ въ огнѣ. Въ воздухѣ свистѣли ядра, выпускаемыя съ кораблей. Среди этого смятенія и гула Клинтонъ и Ліонель вышли на землю. Первый сейчасъ же бросился къ разстроеннымъ рядамъ, привелъ ихъ въ порядокъ, ободрилъ солдатъ. Но ихъ долго пришлось уговарявать, потому что двукратная кровавая неудача сильно уронила ихъ духъ.

Командующій генералъ, однако, не растерялся среди всеобщаго унынія и разстройства. Но изъ всей блестящей молодежи, вышедшей съ нимъ, не осталось никого, кто бы не былъ убитъ или раненъ. Тѣмъ не менѣе онъ спокойно и энергично отдавалъ приказанія. Понемногу паника улеглась, офицерамъ снова удалось взять солдатъ въ свои руки.

Начальники переговорили между собой и немедленпо былъ рѣшенъ новый приступъ. Впереди поставили свѣжія войска; колонну, посланную на лугъ, отозвали оттуда почти въ полномъ составѣ. Все войско раздѣлили на три колонны для одновременной атаки редута съ трехъ сторонъ. Подошелъ отрядъ морской пѣхоты со старымъ маіоромъ во главѣ. Явился разстроенный, унылый Несбитъ со своимъ полкомъ, въ которомъ Ліонель безуспѣшно искалъ своего друга Польварта.

Въ нѣсколько минутъ штурмующія колонны дошли до неумѣло построеннаго редута, перешли черезъ ровъ и, осыпаемыя пулями, кинулись въ штыки.

Ліонель шелъ со своямъ полкомъ. Перепрыгивая черезъ ровъ, онъ едва не наткнулся на трупъ маіора морской пѣхоты: мертвые глаза ветерана, казалось, еще продолжали горѣть злобой и местью. Мэкъ-Фюзъ взобрался на парапетъ впереди своей роты и тутъ же упалъ, сраженный пулей. Но штыковой бой былъ непродолжителенъ. Американцы его не выдержали и были выбаты изъ редута, оставивши въ немъ гору труповъ.

Ліонель продолжалъ идти впередъ, преслѣдуя бѣгущаго непріятеля, и замѣтилъ среди другихъ убитыхъ главу каукусовъ, который лежалъ на травѣ въ большой лужѣ собственной крови. Среди яростныхъ криковъ послѣдней рѣшительной минуты молодой офицеръ остановился и оглянулся кругомъ съ надеждой, что кровопролитію наступаетъ конецъ. Въ эту минуту его блестящая офицерская форма привлекла на себя вниманіе одного раненаго и умиравшаго американца, которому захотѣлось принести еще одну жертву тѣнямъ своихъ соотечественниковъ. Собравъ остатокъ силъ, онъ сдѣлалъ выстрѣлъ, и Ліонель упалъ безъ чувствъ къ ногамъ сражающихся.

Никто даже и не попробовалъ его поднять: смерть или рана простого офицера въ этотъ кровавый день была дѣломъ слишкомъ обыкновеннымъ. Американцы сбѣжали съ холма, унося своихъ раненыхъ и почти не оставляя плѣнныхъ. Условія мѣстности были для нихъ благопріятны, ядра пролетали у нихъ надъ головами, и они благополучно пришли на Бенкеръ-Гилль. За сосѣдній холмъ отступили и тѣ поселенцы, которые стояли на лугу за деревяннымъ частоколомъ. Англичане утомились и стали отдыхать, а американцы подъ огнемъ артиллеріи снова переправились обратно черезъ проливъ, не потерявъ отъ ядеръ ни одного человѣка, точно заговоренные отъ смерти.

День подходилъ къ концу. Непріятеля нигдѣ не было видно. Корабли и батареи прекратили огонь. Потрясенная равнина погрузилась въ глубокое безмолвіе. Войска принялись укрѣплятъ холмы, на которыхъ они остановились, чтобы хоть чѣмъ-нибудь отмѣтить свою безплодную побѣду, нисколько не радостную, а, напротивъ, очень прискорбную для королевскихъ генераловъ.

Глава XVII

Она говоритъ и ничего не высказываетъ. Что это значитъ? Ея взглядъ говоритъ яснѣе… я ей отвѣчу.

Шекспиръ. «Ромео и Джульета».

Сраженіе при Бенкеръ-Гиллѣ произошло тогда, когда еще сѣно на лугахъ не было убрано, но съ тѣхъ поръ миновали лѣтнія жары, прошли ноябрьскіе заморозки съ паденіемъ листьевъ и начались февральскія бури и мятели, а маіоръ Линкольнъ все еще лежалъ на той самой постели, куда его перенесли раненаго, въ безсознательномъ состояніи, съ роковыхъ холмовъ Чарльстоунскаго полуострова. Пуля, засѣвшая въ тѣлѣ Ліонеля, приводила въ смущеніе лучшихъ англійскихъ хжрурговъ. Положеніе ея было таково, что для ея извлеченія требовалась очень рисковакная операція, на которую хирурги никакъ не могли рѣшиться. Если бы дѣло шло о простомъ смертномъ, они бы, вѣроятно, не стали долго раздумывать, но вѣдь Ліонель былъ единственный наслѣдникъ Линкольновъ.

Наконецъ, изъ Европы пріѣхалъ молодой, предпріимчивый хирургъ, когорому еще нужно было дѣлать карьеру. Будучи, можетъ быть, ученѣе и искуснѣе своихъ коллегъ, онъ призналъ операцію необходимой и возможной. Коллеги презрительно улыбнулись, а онъ въ отвѣтъ на ихъ улыбки презрительно промолчалъ. Въ концѣ концовъ друзья Ліонеля, не видя улучшенія, согласились на операцію, и когда смѣлый молодой хирургъ сдѣлалъ ее, то она блистательно удалась. Пуля была извлечена, и Ліонель вступилъ на путь выздоровленія.

Кто былъ искренно радъ выздоровленію маіора, такъ это его Меритонъ. Фатишка-лакей былъ всей душой привязанъ къ своему барину.

— Вѣдь васъ ранили беззаконно, сэръ, — говорилъ онъ. — Кромѣ раны мушкетной пули, вы получили нѣсколько ранъ штыкомъ и по васъ проѣхала кавалерія. Я это знаю отъ солдата изъ Ирландскаго Королевскаго полка. Онъ лежалъ рядомъ съ вами и тоже остался живъ, и можетъ все это подтвердить. Если бы вамъ понадобилась пенсія, онъ бы все это показалъ подъ присягой. Отличный человѣкъ этотъ Теренсъ.

— Хорошо, хорошо, Меритонъ, — сказалъ, улыбаясь, Ліонель и машинально ощупалъ свое тѣло, когда Меритонъ затоворилъ о штыковыхъ ранахъ. — Только, должно быть, этотъ солдатикъ приписалъ мнѣ свои собственныя поврежденія. Немного спуталъ. Рану пулей я признаю у себя, но штыкомъ меня, кажется, никто не ударялъ, и кавалерія меня не топтала.

— Какъ же вы признаете рану пулей, когда вы и пули-то еще не видали? — возразилъ Меритопъ.- A я, сэръ, могу вамъ ее показать. Я ее спряталъ и буду беречь всю жизнь, а когда умру, велю положить съ собой въ гробъ. Она пробыла семь мѣсяцевъ у васъ въ тѣлѣ, а теперь находятся у меня въ карманѣ. И молодчвна же этотъ молодой хирургъ, который сумѣлъ ее вытащить. Вѣдь какъ трудно было: мѣшала какая-то артерія… забылъ, какъ она называется.

Говоря это, Меритонъ показалъ барину сплющенную пулю.

Ліонель протянулъ руку къ кошельку, который Меритонъ каждое утро клалъ ему на столъ и каждый вечеръ убиралъ, досталъ изъ него нѣсколько гиней и подалъ ихъ Меритону, говоря:

— Вотъ этого золота, кажется, будетъ достаточно для того, чтобы уравновѣсить эту пулю. Дѣвайте ее куда хотите, но чтобъ я больше никогда ее не видалъ.

Меритонъ хладнокровно взглянулъ на оба металла, какъ бы соображая стожмость золота, по сравненію со свинцомъ, потомъ небрежно сунулъ гинеи въ одинъ карманъ, а пулю завернулъ въ бумажку я спряталъ въ другой.

— Я вѣдь все это время былъ не въ полномъ сознаніи, пока не вынули пулю, — продолжалъ Ліонель, — и помню все лишь очень смутно съ тѣхъ поръ, какъ меня ранили на холмахъ Чарльстоуна. Мнѣ кажется, что все это время я былъ не въ полномъ разсудкѣ.

— Боже мой, сэръ! Вы иногда меня бранили, иногда хвалили, но дѣлали все какъ-то вяло, безучастно. У васъ давно не было такого хорошаго лица, какъ сегодня утромъ.

— Очевидно, меня раненаго перенесли въ домъ къ мистриссъ Лечмеръ; я узнаю комнату и обстановку.

— Дѣйствительно, сэръ, мистриссъ Лечмеръ потребовала, чтобы васъ перенесли къ ней въ домъ. Это лучшій домъ въ городѣ. Но она, повидимому, утратитъ на него свои права, если съ вами что-нибудь случится.

— Съ чего вы это взяли?

— Съ ея словъ. Она сюда ходила каждый день навѣщать васъ, и я самъ слышалъ, какъ она говорила сама съ собой, что если вы умрете, то погибнутъ всѣ надежды ея семьи.

— Такъ вотъ кто это ко мнѣ приходилъ: мистриссъ Лечмеръ! — задумчяво проговорилъ Ліонель. — Кажется, я помню, что къ моей постели часто подходила женщина, но только молодая, моложе моей тетки и гораздо подвижнѣе.

— И вы не ошибаетесь, сэръ. За вами ходила такая сидѣлка, лучше которой не найдешь не только здѣсь, но даже въ Лондонѣ.

Поссетъ[8] и негусъ[9] она приготовляетъ, какъ никто.

— Кто же эта талантливая особа?

— Миссъ Агнеса, сэръ. Миссъ Агнеса Дэнфортъ. Замѣчательно ходитъ за больными, сэръ, хотя и не охотница до королевскихъ войскъ, это видно.

— Миссъ Дэнфортъ! — разочарованно повторилъ Ліонель. — Но вѣдь не одна же она все время за мной ходила, надѣюсь? Помогалъ же ей кто-нибудь?

— Извините, сэръ. Я тоже ходилъ за вами. Дѣлалъ, что могъ. Но, конечно, гдѣ же мнѣ приготовить негусъ такъ, какъ это дѣлаетъ миссъ Агнеса…

— Васъ послушать, такъ я все это время только и дѣлалѣ, что дилъ вино. Довольно о напиткахъ, Меритонъ. Это скучно. Скажите лучше, навѣщалъ ли меня кто-нибудь изъ друзей и знакомыхъ.

— Простите, сэръ. Командующій войсками каждый день присылалъ кого-нибудь изъ своихъ адъютантовъ узнавать о вашемъ здоровьѣ. Лордъ Перси самъ заѣзжалъ нѣсколько разъ.

— Ну, это все свѣтскіе визиты. A изъ бостонскихъ родныхъ? Миссъ Дайнворъ уѣхала изъ города?

— Нѣтъ, сэръ, — отвѣчалъ Меритонъ, хладнокровно разставляя всевозможные пузырьки и рюмки на столѣ. — Эта миссъ Сесиль такая домосѣдка

— Здорова она?

— Какъ я радъ, что вы такъ говорите. Съ живостью съ такой. Да, сэръ, она здорова. Не слыхалъ, чтобы она была больна. Но ей куда до своей кузины, до миссъ Агнесы! Ta такая знающая, энергичная, дѣятельная.

— Чудакъ! Почему вы такъ о ней судите?

— Она лѣнива, никогда не занимается женскими работами. Она здѣсь у васъ, сэръ, просиживала цѣлымй часами на томъ самомъ креслѣ, на которомъ вы изволите сидѣть, и не двигалась, а только вздрагивала, когда вы, бывало, вздохнете или простонете. Я думаю, что она сочиняетъ стихи, потому и любитъ такъ неподвижность.

— Вотъ какъ! — сказалъ Ліонель, съ интересомъ поддерживая разговоръ. — Изъ чего же вы заключили, Меритонъ, что миссъ Дайнворъ сочиняетъ стихи?

— Она часто держитъ въ рукахъ одну бумагу и все ее читаетъ и перечитываетъ, какъ будто заучиваетъ наизусть. A я замѣтилъ, что такъ дѣлаютъ всѣ поэты.

— Какую бумагу? Не письмо ли? — вскричалъ Ліонель съ такой горячностью, что Меритонъ отъ неожиданности выронилъ изъ рукъ посуду, которую онъ въ то время вытиралъ. Вещь упала на полъ и разбилась.

— Боже мой, сэръ! Съ какой горячностью вы это сказали! Совсѣмъ какъ въ прежнее время!

— Я ужъ очень удивился вашимъ глубокимъ познаніямъ въ поэзіи, Меритонъ.

— Все зависитъ отъ практики, сэръ, но у меня практики нельзя сказать, чтобы было много. Впрочемъ, я однажды сочинилъ эпитафію поросенку въ Рэвенсклиффѣ, когда мы послѣдній разъ туда ѣздили, а въ другой разъ написалъ стихи по поводу вазы, которую разбила горничная леди Бэбъ…

— Хорошо, Меритонъ, когда я буду покрѣпче, я попрошу васъ прочесть мнѣ эти два вашихъ произведенія, а теперь пошли бы вы въ буфетъ да посмотрѣли бы, не найдется ли тамъ чего-нибудь для меня? Я чувствую признаки возвращающагося здоровья.

Обрадованный лакей сейчасъ же побѣжалъ куда нужпо. Ліонель остался одинъ и задумался, опустивъ голову на руку. Онъ перемѣнилъ свою позу только тогда, когда черезъ нѣсколько минутъ услыхалъ чьи-то легкія шаги. Вошла Сесиль Дайнворъ, но кресло съ Ліонелемъ стояло такъ, что она не мотла это замѣтить. Тихо-тихо подошла она къ кровати и отдернула пологъ. Ліонель слѣдилъ за ея движеніями. Увидавъ, что кровать пуста, она быстро обернулась въ сторону кресла и встрѣтмась глазами съ блестящимъ, яснымъ взглядомъ Ліонеля. Такого сознательнаго взгляда она не видала у него уже нѣсколько мѣсяцевъ. Въ радостномъ изумленіи, она подбѣжала къ нему, взяла его протянутую руку и вскричала:

— Ліонель, милый Ліонель! Значитъ, вамъ лучше? О, какъ я должна благодарить Бога, что вижу васъ такимъ!

Сесиль сжимала руку Ліонеля въ обѣихъ своихъ. Въ одной изъ ея рукъ онъ почувствовалъ бумату и взялъ ее, не встрѣтивъ сопротивленія.

— Милая Сесиль, — сказалъ онъ, взглянувъ на бумагу, — это мое письмо. Я это написалъ вамъ, когда шелъ въ сраженіе, и выложилъ въ немъ всѣ тайны своего сердца. Вы его сберегли. Скажите, долженъ ли я изъ этого понятъ, что у меня есть хорошая надежда?

Сесиль опустила глаза и закрыла руками вспыхнувшее яркимъ румянцемъ лицо. Потомъ, по женскому обычаю, залилась слезами. Впрочемъ, эти слезы молодой маіоръ скоро сумѣлъ осушить…

— Вы прочли мое письмо на другой же день послѣ битвы? — спросилъ Ліонель свою возлюбленную.

— Да. Вы распорядились, чтобы письмо было мнѣ передано только въ томъ случаѣ, если васъ убьютъ, но вы были все это время въ такомъ положеніи, которое не лучше смерти. Ахъ, какой ужасъ мы пережили!

— Не будемъ больше никогда о немъ вспоминать, Сесиль. Впереди насъ ждетъ здоровье и счастье. Я съ своей стороны всѣ силы употреблю, чтобы сдѣлать васъ счастливой.

— Я это знаю, Линкольнъ, и вѣрю вамъ вполнѣ.

Ліонель тихо привлекъ ее къ себѣ, не встрѣчая сопротивленія, и обнялъ. На лѣстницѣ послышались шати. Сесиль быстро встала и, не поворачивая къ Ліонелю своего покраснѣвшаго лица, выбѣжала вонъ.

Глава XVIІІ

…Онъ мертвъ!

Б'юсь объ закладъ, готовъ дукатъ проспорить,

Что мертвый онъ!

Шекспиръ. «Гамлетъ».

По лѣстницѣ, между тѣмъ, все кто-то поднимался тяжелой поступью, какъ бы опираясь на костыли. Противъ той двери, въ которую скрылась Сесиль, отворилась другая дверь, и кто-то дружески окликнулъ Ліонеля.

— Да благословитъ васъ Богъ, Ліонель, и да благословитъ Онъ всѣхъ насъ, потому что мы всѣ въ этомъ такъ нуждаемся! — говорилъ Польвартъ, торопясь подойти къ Ліонелю, чтобы взятъ это руку, которую тотъ протянулъ. Мнѣ сказалъ Меритонъ, что вамъ лучше, что вамъ даже совсѣмъ хорошо, потому что у васъ явился настоящій аппетитъ. Я по лѣстницѣ бѣжалъ такъ, что чуть не сломалъ себѣ шею, чтобы только поскорѣе васъ увидать, но дорогой заглянулъ на минутку въ кухню, не спросясь даже у мистриссъ Лечмеръ, чтобы показать ея поварихѣ, какъ нужно по-настоящему готовить бифштексъ, который вамъ собираются подать. Превосходная это вещь — бифштексъ. Питательнѣйшая пища! Самая полезная послѣ такого долгаго сна! Да благословитъ васъ Богъ, Линкольнъ! Живой блескъ вашихъ тлазъ подбадриваетъ мнѣ душу. Онъ для нея все равно, что кайеннскій перецъ для желудка.

Польвартъ проговорилъ все это охрипшимъ голосомъ, выпустилъ руку друга изъ своей, отвернулся, какъ бы ища себѣ стулъ, провелъ по глазамъ рукой, два или три раза откашлянулся и молча сѣлъ. Ліонель успѣлъ замѣтить въ немъ большую перемѣну. Онъ хогя все еще былъ тученъ, но замѣтно похудѣлъ, а вмѣсто одной изъ двухъ ногъ у него была очень грубо сдѣланная деревяшка, подбитая желѣзомъ. Ліонель невольно уставился на нее съ искреннимъ сочувствіемъ, а Польвартъ усѣлся поудобнѣе въ мягкое кресло и сказалъ, небрежно похлопывая по ней своей тростью:

— На что вы смогрите, Ліонель? Васъ интересуетъ fruetus belli? Конечно, это далеко не Фидіево произведеніе, но для Бостона такая штука просто неоцѣнима, потому что не проситъ ни хлѣба, ни тепла.

— Развѣ американцы все еще тѣснятъ городъ? — спросялъ Ліонель, хватаясь съ радостью за поводъ перемѣнить разговоръ. — Неужели они серьезно ведутъ осаду?

— Серьезно ли? Да къ намъ нѣтъ ни откуда никакого подвоза. Все достается съ большимъ трудомъ. Послѣ Чарльстоунскаго дѣла къ нимъ пріѣхалъ изъ Виргиніи ихъ генералиссимусъ Вашингтонъ, и съ такой помпой, точно у нихъ настоящая армія. Съ тѣхъ поръ они стали держаться больше на военный ладъ, хотя ограничиваются тѣмъ, что тревожатъ насъ лишь мелкими стычками и держатъ въ клѣткѣ, какъ голубей.

— Чегь же смотритъ Гэджъ?

— Гэджа и нѣтъ давно. Его сплавили. Теперь командуетъ Вильямъ Гоу, и онъ уже успѣлъ показать себя мятежникамъ.

— Тѣмъ болѣе, что у него такіе помощники, какъ Клинтонъ и Бергойнъ, и такія отборныя войска. Еще бы при такихъ условіяхъ онъ не удержалъ за собой позицію.

— Я не знаю такой позиціи, майоръ Линкольнъ, — воскликнулъ съ живостью Польвартъ, — которую бы можно было удержать за собой въ случаѣ голода.

— Да неужели дошло до этого?

— Я же вамъ говорю, что намъ съ суши ничего не доставляютъ, а на морѣ они организовали корсаровъ, которые перехватываютъ то, что намъ везутъ по водѣ… Ахъ, вотъ и Меритонъ съ бифштексомъ! Ставьте сюда на столъ, пододвиньте кресло вашего барина, и мнѣ тоже накройте приборъ. Я сегодня очень плохо позавтракалъ… Бифштексъ изжаренъ очень хорошо: смотрите, Ліонель, какъ брызжетъ сокъ изъ-подъ ножа. Сейчасъ здѣсь не каждый можетъ ѣсть то, что мы ѣдимъ.

— Вотъ ужъ никакъ не думалъ, что американцы могутъ насъ довести до такой крайности!

— Но это еще не все. Мы и въ топливѣ нуждаемся: въ углѣ, въ дровахъ. (Мистеръ Меритонъ, вамъ бы слѣдовало потереть слегка эти тарелки чеснокомъ). Вотъ, когда вы будете выходить изъ дому, Ліонель, вы сами все это увидите и тогда повѣрите мнѣ. Каждое бревно, плывущее по водѣ среди льдинъ, приходится брать съ бою и полузамерзшими руками вырывать его у янки. Вы не подумайте, Ліонель, что я это жалуюсь или ворчу: мнѣ вѣдь тепла для тѣла нужно теперь меньше, чѣмъ прежде, на цѣлую ногу, и кормить тѣло требуется меньше на цѣлый одинъ членъ.

Ліонель печально помолчалъ и потомъ сказалъ: — Польвартъ, но вѣдь мы же тогда одержали побѣду, выбили мятежниковъ изъ редута, разнесли ихъ въ прахъ.

— Да, разнесли, — отвѣчалъ Польвартъ, безпечно кладя свою деревянную ногу на другую, натуральную, и съ грустью на нее глядя. — Но вѣдь мы при этомъ сами потеряли полторы тысячи человѣкъ (оффиціально тысячу сто). Если бы мы тогда дѣйствовали умнѣе, сообразительнѣе, мы бы пошли въ обходъ непріятельской позиціи, а не бросились бы на нее съ фронта, не полѣзли бы прямо быку подъ рота. Тогда и результаты были бы другіе.

— A много тогда помогъ дѣлу Клингонъ, — замѣтилъ Ліонель. — Я нахожу, что Вильямъ Гоу долженъ чувствовать къ нему большую благодарность.

— Напротивъ, Гоу съ тѣхъ поръ сталъ на него коситься за непрошенное вмѣшательство.

— Сколько, я думаю, нашихъ офицеровъ убито! Флотскій майоръ Питкэрнъ палъ на моихъ глазахъ, незадолго до того, какъ я самъ свалился раненый. Кажется, и нашъ товарищъ Мэкъ-Фюзъ тоже убитъ.

— Да, бѣдный Мэкъ-Фюзъ! — сказалъ Польвартъ, отворачивая лицо. — Будь онъ теперь живъ, онъ бы порадовался, что его курьезный договоръ съ Сетомъ Седжемъ приноситъ намъ большую пользу. Этотъ жадный субъектъ ухитряется доставлять намъ всѣ припасы по условленной цѣнѣ.

— Удивляюсь, какъ это ему удается, разъ городъ обложенъ американцами, какъ вы говорите? — возразилъ Ліонель.

— О, Седжъ сумѣлъ отлично все устроить, несмотря на осаду. Кажется, онъ воспользоваіся вашимъ именемъ для того, чтобы пріобрѣсти себѣ друга между мятежниками. Этотъ другъ доставляетъ намъ отъ него все необходимое два раза въ недѣлю. Да вы его знаете: это юродивый Джобъ Прэй.

— Джобъ Прэй! О, помню, помню. Его нельзя забыть, если хоть разъ его видѣлъ. Прежде онъ ходилъ за мной по пятамъ, но теперь, вѣроятно, забылъ меня. Вонъ изъ глазъ — вонъ и изъ сердца, говорятъ. Таковы всѣ люди, не онъ одинъ.

— Вы очень на этотъ разъ ошибаетесь, Ліонель. Напротивъ. Онъ постоянно справляется о вашемъ здоровьѣ, и я даже удивляюсь: откуда онъ бываетъ относительно васъ лучше освѣдомленъ, чѣмъ даже я. Прозорливецъ какой-то. Впрочемъ, всѣ юродивые бываютъ такими… Помните наши завтраки и обѣды втроемъ въ домѣ Седжа: вы, я и Мэкъ-Фюзъ? A въ углу, бывало, сидитъ этотъ юродивый и тоже что-нибудь жуетъ… Ахъ, Мэкъ, Мэкъ! Зачѣмъ ты умеръ?

Меритонъ въ это время чистилъ платье своего барина и, воспользовавшись тѣмъ, что тотъ промолчалъ на послѣднія слова капитана, осмѣлился поддержать разговоръ.

— Да, сэръ, — сказалъ онъ, — капитанъ Мэкъ-Фюзъ былъ рѣдкій человѣкъ. Немного между гг. офицерами найдется такихъ, какъ онъ.

— А, Меритонъ, и вы это оцѣнили! — обрадовался Польвартъ. — Скажите, хорошо ли его схоронили? Хорошо ли отдали ему послѣдній долгъ? Я, вѣдь, не знаю, я самъ въ это время лежалъ раненый.

— Сэръ, его похоронили хорошо. Похороны быля торжественныя, великолѣпныя, хоти бы для Лондона впору. Всѣ за его гробомъ шли, кто не былъ убитъ или раненъ. Зная его дружбу съ моимъ бариномъ, я самъ дѣлалъ ему послѣднюю прическу: пригладилъ усы, обсыпалъ пудрой волосы на головѣ. Капитанъ Мэкъ-Фюзъ вышелъ самымъ красивымъ покойникомъ во всемъ Бостонѣ.

У Польварта глаза сдѣлались на мокромъ мѣстѣ. Онъ досталъ носовой платокъ и громко высморкался, точно труба.

— Да, это утѣшительно, что его хоть схоронили-то съ тѣми почестями, какихъ онъ заслуживалъ, — сказалъ онъ.

— Кортежъ былъ замѣчательный, сэръ, — тономъ, соотвѣтствующимъ темѣ разговора, подтвердилъ Меритонъ. — Все мундиры, мундиры, мундиры… Такъ красиво!.. Вы это мнѣ изволите говорить, сэръ? — прибавилъ онъ, обращаясь къ майору Линкольну.

— Да, вамъ, — нетерпѣливымъ тономъ сказалъ Ліонель. — Снимите скатерть и сходите, узнайте, нѣтъ ли мнѣ писемъ.

Лакей сеічасъ же ушелъ, и пріятели заговорили на менѣе мрачную тему.

Впрочемъ, Ліонель больше слушалъ. Польвартъ представилъ ему факты, обрисовавшіе политическое и военное положеніе въ колоніяхъ. Изъ этихъ фактовъ Ліонель ясно увидѣлъ, что авторитетъ англійскаго парламента и престижъ короля сошли въ Америкѣ почти на нѣтъ, и что окончателыіый и безповоротный разрывъ между Георгомъ III и его америкаискими подданными совершенно неизбѣженъ.

Но вотъ бой часовъ въ сосѣдней комнатѣ показалъ Ліонелю, что онъ и такъ уже провелъ внѣ постели больше времени, чѣмъ допускало благоразуміе. Польвартъ помогъ другу лечь въ постель и ушелъ, постукивая по полу деревянной ногой. Каждый этотъ стукъ болѣзненно отзывался въ сердцѣ Ліонеля.

Глава XIX

Богу не угодно, чтобы человѣкъ взбирался на небо посредствомъ человѣческой мудрости.

Коуперъ.

Умѣренное движеніе и живительный чистый воздухъ конца зимы быстро возстановили силы раненаго. Въ виду слабости Ліонеля и своей собственной одноногости Польвартъ пренебрегъ армейскими насмѣшками и пріобрѣлъ себѣ дешевый и удобный экипажъ, который былъ въ доброе старое время въ большомъ ходу въ коленіяхъ при общей ихъ непритязательности, Экипажъ этотъ такъ и назывался попросту томпонгъ. Запрягать въ него стали одну изъ верховыхъ лошадей Ліонеля, которую пришлось довольно долго учить, чтобы она ходила въ запряжкѣ. Съ тѣхъ и два друга каждый день аккуратно катались по улицамъ и окрестностямъ города или разъѣзжали съ визитами къ знакомымъ и къ товарищамъ, такимъ же раненымъ, какъ и они. Сесиль и Агнеса иногда ѣздили съ ними, но Агнеса всякій разъ хмурилась, когда попадался навстрѣчу кто-нибудъ изъ королевскихъ офицеровъ. Миссъ Дайнворъ держала себя гораздо миролюбивѣе, и за это ей всегда попадало отъ кузины, когда онѣ оставались вдвоемъ.

— Мнѣ кажется, Сесиль, вы совершенно забываете о нашихъ бѣдныхъ соотечественникахъ, какъ они страдаютъ въ своихъ жалкихъ жилищахъ за городомъ, иначе вы бы не расточали такъ щедро своихъ любезностей передъ этими армейцами, — сказала ей однажды съ большимъ неудовольствіемъ миссъ Дэнфортъ, возвратившись съ одной изъ такихъ прогулокъ. — Если бы передъ вами явился самъ главнокомандующій нашей арміей, вы бы не могли подарить ему улыбку, очаровательнѣе той, которой вы наградили сегодня этого сэра Дигби Дента.

— Про свою улыбку я говорить ничего не буду, моя серьезная кузина, но этотъ сэръ Дигби Дентъ — титулованный джентльменъ.

— Джентльменъ! Всѣ англичане, на которыхъ красный мундиръ и эполеты считаютъ себя джентльменами и задираютъ въ колоніяхъ носъ.

— Я сама разсчитываю со-временемъ на титулъ леди и не вижу причины быть невѣжливой съ человѣкомъ своего круга.

— Сесиль Дайнворъ! — воскликнула Агнеса, сверкнувъ глазами и женскимъ инстинктомъ угадывая, на что намекаетъ ея кузина. — Не каждый англичанинъ — Ліонель Линкольнъ.

— Маіоръ Линкольнъ даже и не англичанинъ, — возразила Сесиль, краснѣя и улыбаясь.- A вотъ капитанъ Польвартъ — тотъ, дѣйствительно, англичанинъ.

— О, фи! Этотъ человѣкъ жестоко поплатился за свою ошибку и внушаетъ теперь только сожалѣніе.

— Отъ сожалѣнія одинъ шагъ до другого, болѣе нѣжнаго чувства, и тогда вы начнете относиться снисходительнѣе и къ другимъ людямъ изъ той же категоріи.

— Это ко мнѣ не относится. Я могу человѣка жалѣть и въ го же время оставаться вѣрной своимъ принципамъ.

— Настанетъ для васъ такая минута.

— Никогда! — съ жаромъ воскликнула Агнеса и, сообразивъ, что хватила черезъ край, прибавила:- Во всякомъ случаѣ на этомъ человѣкѣ не будетъ краснаго мундира.

Сесиль только улыбнулась…

Между тѣмъ осада города продолжалась. Впрочемъ, по существу это была не осада, а только блокада. У американцевъ, несмотря на захватъ ими нѣсколькихъ кораблей и двухъ фортовъ на канадской границѣ, было слишкомъ еще мало военныхъ припасовъ, чтобы они могли себѣ позволить роскошь обстрѣла города. Съ другой стороны и англичане не забыли, какъ дорого обошлась имъ Бенкеръ-Гилльская побѣда, и не рѣшалисъ на вылазку. Впрочемъ, пушечные выстрѣлы по временамъ раздавались, такъ что къ нимъ успѣли привыкнуть даже дамскія уши.

Прошло еще двѣ недѣли. Въ одно прекрасное утро Польварть, по обыкновенію, лихо подкатилъ въ томпонгѣ къ подъѣзду дома мистриссъ Лечмеръ, и черезъ нѣсколько минутъ его деревяшка застучала по коридору, гдѣ уже была въ сборѣ остальная компанія. Обѣ прелестныя кузины стояли, закутанныя въ мѣха такъ, что видны были только кружевные воротнички, а Ліонель принималъ на свои плечи шинель изъ рукъ Меритона.

— Какъ! Всѣ уже готовы! — воскликнулъ Польвартъ, оглядывая поочередно всю компанію. — Вотъ и хорошо. Точность — настоящія дрожжи жизни. Вѣрные часы необходимы и гостю, и хозяину, и хозяйскому повару. Миссъ Агнеса, ваши глаза сегодня смертоубійственны. Если Гоу желаетъ, чтобы его солдаты были цѣлы, онъ долженъ ихъ беречь отъ васъ и не пускать васъ въ свой латерь.

Глаза Агнесы Дэнфортъ сверкали, когда онъ это говорилъ, но какъ только они упали на его деревянную ногу, ихъ взглядъ сейчасъ же смягчился.

— Пусть онъ лучше самъ себя бережетъ, — сказала она. — Я знаю его слабость.

— Хоть бы разъ она сказала мнѣ какую-нибудь колкость съ тѣхъ поръ, какъ меня вынесля изъ битвы съ оторванной ногой. Жалѣетъ! Щадитъ! — проговорилъ Польвартъ вполголоса Ліонелю. — Мы куда же — въ церковь ѣдемъ? — прибавилъ онъ.

Ллонель нерѣшительно подалъ другу листокъ бумаги.

— Что такое? — спросилъ Польвартъ и прочиталъ: «Два офицера, раненые въ послѣднемъ сраженіи, желаютъ поблагодарить Бога за исцѣленіе».

— Гмъ! — произнесъ Польвартъ. — Два офицера! Одинъ — вы, это я понимаю. A другой кто?

— Я думаю, что мой старый товарищъ по школьной скамьѣ.

— Я? — вскричалъ Польвартъ, невольно поднимая деревянную ногу и глядя на нее. — Развѣ вы полагаете, Ліонель, что лишиться ноги — это такое счастье, за которое благодарятъ?

— Могло случиться и хуже.

— Хуже? То есть, лишиться обѣихъ ногъ? Тогда была бы, по крайности, симметрія.

— У васъ есть мать, — продолжалъ, какъ будто не слушая, Ліонель. — Я увѣренъ, что она помолится, радуясь, что вамъ это сраженіе не обошлось дороже.

Польвартъ три раза кашлянулъ, поднесъ руку ко дбу и къ глазамъ, поглядѣлъ на уцѣлѣвшую ногу и сказалъ не безъ волненія въ голосѣ:

— Да, вы правы. Мать не перестанетъ любить своего сына даже тогда, когда отъ него останется почти одна окрошка. Прекрасному полу доступно такое великодушное чувство только въ извѣстномъ возрастѣ, уже послѣ сорока лѣтъ. Молодыя дѣвушки любятъ грацію и симметрію.

— Такъ вы согласны, чтобы Меритонъ подалъ эту записку въ такомъ видѣ, какъ вы ее прочли?

— Конечно, конечно. Вѣдь со мной могло случиться то же, что съ бѣднымъ Мэкомъ. Да, подайте записку отъ двоихъ. Одно колѣно у меня все-таки найдется, чтобы встать на молитву.

Ліонель кивнулъ головой, а капитанъ повернулся къ миссъ Дэнфортъ и подалъ ей руку, чтобы вести ее къ экипажу. Сесиль взяла подъ руку майора Линкольна, и всѣ четверо пошли садиться въ томпонгъ.

Это было второе воскресенье по выздоровленіи Ліонеля. Въ первое онъ еще не могъ выѣхать въ церковь, потому что былъ слабъ, такъ что только теперь имѣлъ возможность замѣтить, насколько опустѣлъ Бостонъ. Одни изъ жителей выбрались изъ города тайкомъ, другіе по полученнымъ пропускамъ отъ главнокомандующаго, такъ что въ городѣ было теперь меньше жителей, чѣмъ военныхъ.

Подъѣзжая къ королевской церкви, Ліонель и его спутники обратили вниманіе, что военные идутъ по улицѣ группами, громко разговариваютъ и хохочутъ, скандализируя этимъ горожанъ, которые шли, напротивъ, съ подобающей степенностью и торжественвостью. Это Ліонелю не понравилось. Когда великолѣпный экипажъ остановился у церкви, человѣкъ шесть офицеровъ бросились кѣ дамамъ, чтобы помочь имъ выйти и чтобы превести ихъ черезъ обледенѣлую паперть. Агнеса холодно отклонила услуги и съ двусмысленной улыбкой сказала одному юному офицерику, особенно усердно желавшему ей помочь:

— Мы у себя дома привыкли къ климату и отлично умѣемъ ходить по льду. Это опасно только для иностранцевъ.

Съ этими словами она поклонилась и торжественно прослѣдовала въ церковь, не глядя на офицеровъ, стоявшихъ шпалерами по обѣимъ сторонамъ.

Сесиль не была такъ рѣзка, но и она отклонила предложенную офицерами помощь и прошла въ церковь одна. За ними прошли Польвартъ и Ліонель, здороваясь на-ходу съ нѣкоторыми товарищами, толпившимися въ притворѣ храма.

Заигралъ органъ. Группы разговаривающихъ разошлись, вспомнивъ, наконецъ, зачѣмъ они тутъ. Вдругъ раздался голосъ, говорившій въ носъ и нараспѣвъ:

— Горе вамъ, фарисеи, ибо вы возлюбили предсѣданія въ синагогахъ!

Ліонель сейчасъ же узналъ этотъ голосъ. Онъ обернулся и въ одной изъ нишъ, продѣланныхъ въ стѣнѣ, увидалъ Джоба Прэя, который стоялъ въ ней точно статуя.

— Когда ты, наконецъ, научишься осторожности? — воскликнулъ Ліонель. — Неужели ты не боишься нашего гнѣва?

Юродивый не обратилъ никакого вниманія на эти слова. Онъ былъ очень блѣденъ и худъ и одѣтъ грязнѣе и неряшливѣе обыкновеннаго. Не глядя на окружающихъ, онъ продолжалъ:

— Горе вамъ, ибо сами не входите и другимъ не даете войти.

— Дуракъ, да ты оглохъ, что ли? — воскликнулъ Ліонель. Юродивый взглянулъ въ его сторону, и Ліонель даже вздрогнулъ отъ его взгляда: въ немъ свѣтилось дикое вдохновеніе.

— Кто скажетъ брату своему: р_а_к_а, тотъ подлежитъ синедріону, а кто назоветъ его б_е_з_у_м_н_ы_м_ъ, подлежитъ гееннѣ огневной.

На Ліонеля внезапно подѣйствовалъ вдохновенный видъ, съ которымъ юродивый произнесъ эти евангельскія слова, но скоро это прошло, и молодой человѣкъ дотронулся до него слегка концомъ своей палки, приказывая ему выйти за нимъ.

— Джобъ — пророкъ, — сказалъ юродивый, и какъ нарочно въ ту же минуту лицо его приняло обычное идіотическое выраженіе. — Не хорошо бить пророка. — Евреи убивали своихъ пророковъ, побивали ихъ камнями.

— Дѣлай, что тебѣ говорятъ. Или ты хочешь дождаться, чтобы солдаты добрались до тебя и отдули? Уходи отсюда. Приходи ко мнѣ, когда служба отойдетъ, я велю одѣть тебя въ приличное платье, а то вѣдь на тебѣ лохмотья, срамъ смотрѣтъ.

— Развѣ вы никогда не читали хорошей книги? Тамъ сказано: не заботьтесь о томъ, что вамъ ѣсть и что пить или во что одѣться, ибо всего этого ищутъ язычники. Старуха Нэбъ говоритъ, что когда Джобъ умретъ, то онъ пойдетъ прямо въ рай, потому что на землѣ у него нѣтъ ни пищи, ни одежды. Короли носятъ короны съ алмазами, но короли пойдутъ въ преисподнюю.

Идіотъ замолчалъ, присѣлъ въ нишѣ и принялся играть пальцами. Ліонель въ это время отвернулся, услыхавъ звонъ сабель, волочащнхся по землѣ, и увидалъ передъ собой нѣсколько человѣкъ высшихъ офицеровъ. То былъ самъ главнокомандующій со своимъ штабомъ. Они остановились и слушали болтовню Джоба. Майоръ Линкольнъ вытянулся и отдалъ честь, при чемъ замѣтилъ, что у главнокомандующаго сильно нахмурены брови.

— Что это за странный субъектъ? — спросилъ Гоу. — Какъ онъ смѣетъ такъ непочтительно выражаться о сильныхъ земли?

— Это юродивый, ваше превосходительство, — объяснилъ Линкольнъ. — Этотъ субъектъ совершенно лишенъ разсудка. Онъ вѣдь не понимаетъ, что говоритъ, и совершенно не отдаетъ себѣ отчета, кого онъ передъ собой видить.

— Но вѣдь это очень опасная пропаганда, — сказалъ главнокомандующій. — Въ невѣждахъ она легко можетъ подорвать вѣрность къ королю. Можете ли вы, майоръ Линкольнъ, поручиться мнѣ за лойяльность вашего страннаго знакомаго?

Ліонель хотѣлъ уже отвѣтить довольно рѣзко, но сопровождавшій Гоу генералъ Бергойнъ не далъ ему на это времени.

— Клянусь крыльями Меркурія, которыя у него, говорятъ, въ пяткахъ, — воскликнулъ онъ съ громкимъ смѣхомъ, — я это чучело узнаю! Не правда ли, маіоръ Линкольнъ, вѣдь это онъ полетѣлъ тогда съ Коппсъ-Гилля внизъ, когда шло сраженіе при Бридсъ-Гиллѣ? Этотъ самый субъектъ?

— Вы не ошиблись, сэръ, это онъ, — отвѣчалъ, улыбаясь, Ліонель. — Черезъ свое юродство онъ часто попадаетъ въ разныя передѣлки.

Бергойнъ, бывшій съ генераломъ подъ-руку, слегка потянулъ его впередъ, какъ бы показывая этимъ, что ему совсѣмъ не пристало заниматься такимъ ничтожествомъ, но замѣтивъ, что генералъ все еще хмурился и видимо колебался, онъ прибавялъ:

— Несчастный идіотъ тогда же вдвойнѣ поплатился за свое дурачество: во-первыхъ, свалился съ высоты пятидесяти футовъ, во-вторыхъ, видѣлъ побѣду королевскихъ войскъ. Я полагаю, что этого наказанія для дурака вполнѣ достаточно.

Гоу уступилъ давленію Бергойна и съ полуиронической улыбкой обратился къ Линкольну, говоря:

— Все-таки, майоръ Линкольнъ, вы позаботьтесь, чтобы вашъ знакомый былъ осторожнѣе. Такихъ рѣчей нельзя допускать въ осажденномъ городѣ. Вы, я думаю, сами понимаете, что значитъ осадное положеніе, такъ что я считаю лишнимъ вамъ это объяснять… Однако, войдемте въ церковь, господа, а то насъ тамъ уже, навѣрное, ждутъ.

Едва онъ со своей свитой сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ, какъ снова раздался звонъ сабель и шпоръ. Появился его помощникъ Клинтонъ, тоже со свитой. Гоу сейчасъ же сдѣлалъ недовольное лицо, съ холодной вѣжливостью отвѣтилъ на привѣтствіе генерала-соперника и вошелъ въ церковь. Бергойнъ отсталъ отъ него, подлетѣлъ къ Клинтону и съ обычнымъ присутствіемъ духа успѣлъ сказать ему нѣсколько льстивыхъ словъ по поводу событія того дня, съ котораго зародилась къ Клинтону непріязнь въ главнокомандующемъ, такъ много ему обязанномъ за своевременную помощь. Клинтонъ поддался лести и вошелъ въ церковь съ самодовольнымъ чувствомъ вмѣсто подобающаго христіанину смиренія. За нимъ послѣдовали всѣ его адъютанты, секретари и офицеры. Ліонель остался опять наединѣ съ идіотомъ.

Джобъ съ самаго появленія главнокомандующаго замеръ въ совершенной неподвижности. Глаза его смотрѣли въ одну точку, но не видѣли ничего. Нижняя челюсть отвисла, придавая его лицу въ полномъ смыслѣ идіотскій видъ. Всякій сказалъ бы, что это человѣкъ выродившійся, лишенный малѣйшаго проблеска разсудка. Но какъ только замолкли шаги послѣдняго офицера, идіотъ успокоился, пересталъ бояться, всталъ на ноги и сказалъ тихо, но съ важностью:

— Шелъ бы онъ на Проспектъ, тамъ ему пропишутъ, что такое законъ.

— Упрямый, сбитый съ толку дуракъ! — крикнулъ Ліонель, безъ церемоніи вытаскивая его изъ ниши. Ты непремѣнно хочешь докричаться до того, чтобы тебя всъ полки запороли до смерти?

— Вы обѣщали Джобу, что гренадеры не будутъ его трогать, а Джобъ взялся за это ходить по вашимъ порученіямъ.

— Да, но если ты не научишься держать языкъ за зубами, то я свое обѣщаніе забуду и предоставлю тебя ярости всѣхъ гренадеровъ, какіе только есть въ городѣ.

— Кстати, изъ нихъ теперь осталась только половина, а прочіе всѣ перебиты. Джобъ слышалъ, какъ одинъ изъ нихъ, самый громадный, ревѣлъ, точно настоящій левъ: «Ура, королевскій ирландскій полкъ»! Но Джобъ приложидся изъ ружья и выстрѣлилъ въ него.

— Несчастный! — вскричалъ Ліонель, отшатнувшись отъ юродиваго. — На твоихъ рукахъ кровь Мэкъ-Фюза!

— На рукахъ? — не смущаясь, повторилъ идіотъ. — Я до него руками не дотрагивался. Онъ преспокойно издохъ, какъ собака, на томъ мѣстѣ, гдѣ упалъ.

Ліонель совершенно растерялся и стоялъ въ страшномъ смущеніи. Въ это время онъ услыхалъ, по стуку деревяшки, что къ нему подходитъ Польвартъ. Дрожащимъ отъ волненія голосомъ онъ сказалъ юродивому:

— Уходи ты отсюда. Ступай къ мистриссъ Лечмеръ и скажи… скажи Меритону, чтобы онъ хорошенько затопилъ у меня каминъ.

Джобъ тронулся было съ мѣста, но сейчасъ же остановился, поднялъ глаза на майора и жалобнымъ, умоляющимъ голосомъ проговорилъ:

— Джобъ совсѣмъ закоченѣлъ отъ холода. У старухи Нэбъ и у Джоба ничего нѣтъ дровъ и достать нельзя: все забираютъ солдаты. Позвольте Джобу погрѣться у васъ немного.

Ліонель позволилъ кивкомъ головы и направился къ другу. Онъ сразу догадался, что Польвартъ слышалъ если не весь разговоръ, то во всякомъ случаѣ часть, и что это на него сильно подѣйствовало.

— Что онъ такое говорилъ про Мэкъ-Фюза? — спросилъ Польвартъ, глядя вслѣдъ идіоту, который шелъ по улицѣ, покрытой снѣгомъ и льдомъ.

— Такъ, одна новая глупость со стороны этого дурака, — отвѣчалъ Ліонель.- A вы почему не въ церкви?

— Я былъ тамъ и ушелъ… Этому юродивому вы оказываете свое покровительство, но я боюсь, не черезчуръ ли вы ужъ къ нему снисходительны. Явился же я сюда по порученію пары чудныхъ голубыхъ глазъ, которые вотъ уже цѣлыхъ полчаса спрашиваютъ у каждаго входящаго въ церковь, почему такъ долго нѣтъ майора Линкольна.

Ліонель поблагодарилъ, принудилъ себя улыбнуться и вошелъ съ другомъ въ церковь, гдѣ занялъ съ нимъ мѣсто на скамьѣ мистриссъ Лечмеръ. Нашедшее на него молитвенное настроеніе отвлекло его мысли отъ Джоба и прочихъ непріятностей. Онъ слышалъ окодо себя прерывистое, тяжелое дыханіе любимой дѣвушки, стоявшей на колѣняхъ въ то время, какъ пасторъ читалъ относившіяся къ нему лично молитвы, и самъ невольно переполнялся чувствомъ признательности къ небу. На него сошло пріятное успокоеніе, умиленіе. Что касается Польварта, то онъ далеко не получилъ отъ молитвы такого утѣшенія, какъ его другъ, а когда ему пришлось вставать съ колѣнъ, онъ раскашлялся на всю церковь и такъ настучалъ и нагремѣлъ своей дервевяшкой, что обратилъ на себя вниманіе рѣшительно всѣхъ молящихся.

Пасторъ оказался человѣкомъ съ большимъ тактомъ и не сталъ утомлять вниманія генералитета образцами своего краснорѣчія. Одна минута ушла на произнесеніе священнаго текста съ достодолжнымъ выраженіемъ. Три минуты на вступленіе. Десять минутъ потребовалось на изложеніе двухъ основныхъ пунктовъ проповѣди и четыре съ половиной минуты на заключеніе. У всей паствы были довольныя лица: очевидно проповѣдь понравилась и краткостью, и ортодоксальнымъ содержаніемъ.

Когда всѣ подходили благодарить пастора и пожимали ему руку, Польвартъ, расхваливая во всѣхъ отношеніяхъ его проповѣдь, между прочимъ откровенно призналъ за ней и то достоинство, что она была восхитительно коротка.

Глава XX

Ну, моя Вильфрида, пусть не тревожитъ тебя что-либо такое, что можетъ повредить любви. Пусть ничѣмъ не задерживается благословеніе небесное. Отбрось всякое сомнѣніе и всякій страхъ.

Можетъ быть, и къ лучшему было то, что мистриссъ Лечмеръ за все это время, когда расцвѣтало счастье Ліонеля и Сесили, ни разу не появлялась на сценѣ. Въ тотъ самый день, когда Ліонелю сдѣлали операцію, и выяснился благопріятный исходъ, мистриссъ Лечмеръ, на радостяхъ, такъ быстро побѣжала къ себѣ въ комнату, что на лѣстницѣ зацѣпилась за собственное платье, упала и сильно расшиблась. Такое паденіе было бы тяжело даже и для женщины гораздо ея моложе. У нея сдѣлалось опасное мѣстное воспаленіе, такъ что пришлось уложить ее въ постель, съ которой она до сихъ поръ еще не вставала.

Возвратившись изъ церкви, Сесиль и Агнеса прямо прошли на половину больной, Польвартъ уѣхалъ къ себѣ на квартиру, а Ліонель остался одинъ въ отдѣланной рѣзьбою гостиной. Нѣсколько минутъ онъ ходилъ по ней изъ угла въ уголъ, размышляя о сценѣ у входа въ церковь и безотчетно взглядывая порою на рѣзныя украшенія по дереву, среди которыхъ фигурировалъ на почетномъ мѣстѣ его фамильный гербъ. Но вотъ послышались легкіе шаги, и въ комнату почти въ ту же минуту вошла миссъ Дайнворъ.

— Надѣюсь, что мистриссъ Лечмеръ теперь лучше? — спросилъ онъ, ведя ее подъ руку къ дивану и самъ садясь рядомъ съ ней.

— Ей настолько лучше, что она рѣшилась даже на свиданіе съ вами, — отвѣтила Сесиль. — Знаете, Ліонель, бабушка принимаетъ въ васъ необыкновенное сердечное участіе. Какъ ужъ она была больна, насилу выздоровѣла, а между тѣмъ каждый день, черезъ силу, справлялась о вашемъ здоровьѣ. Когда являлся докторъ, она отказывалась говорить съ нимъ о собственной болѣзни, пока тотъ не разскажетъ ей подробно о ходѣ вашей.

Сесиль, разсказывая это, даже заплакала, и ея личико потемнѣло.

— Мнѣ кажется, я этимъ обязанъ вамъ. Соединяя свою судьбу съ вашей, я становлюсь, конечно, гораздо дороже для мистрисъ Лечмеръ. Вы, конечно, ей все сказали?

— Могло ли быть иначе? Но только я сказала въ самое послѣднее время, уже послѣ того, какъ явилась полная надежда на ваше выздоровленіе. То есть, я просто дала ей прочитать ваше письмо, а до тѣхъ поръ держала его въ секретѣ. Она… она одобряетъ его, Ліонель.

— Значитъ, я не получу отказа?

— О, Ліонель!.. Вѣдь она на васъ смотритъ, какъ на главу своей фамиліи, и даже пристрастна къ вамъ.

— И вы разрѣшаете мнѣ попросить ее, чтобы свадьба состоялась безотлагательно?

— Какъ, въ такое печальное, тяжелое время? Не успѣли колокола отзвонить на похоронахъ вашего товарища, и друга, какъ вы уже хотите, чтобы они звонили на вашей свадьбѣ?

— Время тяжелое, вы правы, и потому нужно особенно торопиться. Гоу, несомнѣнно, скоро приступитъ къ рѣшительнымъ дѣйствіямъ. Вамъ нужна будетъ опора и покровительство, а ваша бабушка уже такъ стара и такъ слаба. Я надѣюсь, Сесиль, что вы не откажетесь принять отъ меня теперь же эту опору и это покровительство. Позвольте мнѣ переговорить съ вашей бабушкой.

Сесиль ничего не сказала. Она только молча, улыбаясь сквозь слезы, подала ему свою руку.

— Такъ пойдемте же сейчасъ къ мистриссь Лечмеръ! Вы сами сказали, что она меня ждетъ.

Сесиль позволила Ліонелю взять ее подъ руку, и онъ повелъ ее черезъ весь домъ въ комнату мистриссъ Лечмеръ. Къ этой комнатѣ онъ подходилъ очень неохотно. Ему вспоминалась сцена въ жилищѣ старухя Нэбъ, приходили въ голову всѣ прежнія подозрѣнія… Но дѣло нужно было кончить ради любимаго, дорогого существа, и онъ отогналъ отъ себя прочь всѣ непріятныя мысли.

Слабый, болѣзненный видъ мистриссъ Лечмеръ сильно разжалобилъ Ліонеля, который кстати тутъ же припомнилъ, что она, въ сущности, черезъ него и больна. Поэтому онъ заговорилъ съ теткой не только сердечно, но и съ чувствомъ, очень похожимъ на благодарность. Мистриссъ Леямеръ была больна уже нѣсколько недѣль. Ея лицо, и безъ тoro поблекшее отъ старости, сильно измѣнилось отъ болѣзни, похудѣло и поблѣднѣло, но выраженіе было спокойное и довольное. Молодыхъ людей она встрѣтила съ необыкновенно ласковой улыбкой, придавшей особенную выразительность ея блѣднымъ, исхудалымъ чертамъ.

— Со стороны больного верхъ любезности, когда онъ навѣщаетъ тѣхъ, кто здоровъ, кузенъ Ліонель, — сказала она, подавая ему высохшую руку. — Мое нездоровье совсѣмъ пустяки въ сравненіи съ вашими ужасными ранами, заставившими меня дрожать за вашу жизнь.

— Желаю, чтобы вы выздоровѣли такъ же основательно, какъ и я, — отвѣчалъ Ліонель, дружески пожимая ея руку. — Я никогда не забуду, что единственной причиной вашей болѣзни была тревога за меня.

— Не будемъ объ этомъ говорить. Вполнѣ естественно тревожиться за тѣхъ, кого любишь. Я дожила до вашего выздоровіенія, доживу, Богъ дастъ, и до подавленія этого несчастнаго возстанія.

Она остановилась, поглядѣла съ улыбкой на молоденькую парочку, стоявшую у ея постели, и прибавила:

— Сесиль мнѣ все разсказала, майоръ Линкольнъ.

— Нѣтъ, еще не все, дорогая мистриссъ Лечмеръ, — перебилъ Ліонель, — и я надѣюсь, что вы меня поддержите въ моихъ притязаніяхъ.

— Въ вашихъ притязаніяхъ! Какъ вы скромно выражаетесь, кузенъ Ліонель. Это слово къ вамъ совсѣмъ не подходитъ. Принимая во вниманіе ваше происхожденіе, ваше воспитаніе, ваши личныя качества, ваше крупное состояніе — у васъ не притязанія, а права. Сесиль, пройди въ мою библіотеку; тамъ въ письменномъ столѣ есть потайной ящичекъ, а въ ящикѣ лежитъ небольшая бумажка съ твоимъ именемъ. Прочти ее, милое дитя, и потомъ принеси мнѣ сюда.

Мистриссъ Лечмеръ знакомъ пригласила Ліонеля садиться, и какъ только за Сесилью затворилась дверь, старая леди возобновила разговоръ.

— У насъ съ вами будетъ разговоръ дѣловой, — сказала она, — поэтому я нарочно ее удалила. Она только конфузилась бы. Въ чемъ вы ищите моей поддержки?

— Я пришелъ проспть у васъ послѣдняго и самаго крупнаго подарка.

— Моей внучки, да? Ліонель, говорите все безъ малѣйшаго стѣсненія. Вспомните, что вѣдь я тоже рожденная Линкольнъ. Мы должны говорить другъ съ другомъ совершенно откровенно.

— Я указалъ миссъ Дайнворъ на опасности, которыми мы окружены, на критическое положеніе въ странѣ, и выразилъ желаніе какъ можно скорѣе, даже безотлагательно, обвѣнчаться.

— Что же Сесиль?

— Она сказала, что поступитъ такъ, какъ скажете вы.

Мистриссъ Лечмеръ нѣсколько минутъ не отвѣчала, собираясь съ мыслями. На ея лицѣ отражалось сильное душевное волненіе, но это волненіе далеко не означало неудовольствія, потому что въ ея глазахъ сіяла радость. Однако, она понемногу успокоилась. Ея обычно жесткій взглядъ затуманился слезами, и когда она заговорила, ея голосъ зазвучалъ непривычными для слуха Ліонеля мягкими нотами.

— Добрая, кроткая, послушная дѣвушка эта моя Сесиль. Майоръ Линкольнь, она не принесетъ вамъ ни большого состоянія, ни новаго блеска для вашего громкаго имени, но зато вы въ ней получите такое нѣжное, простое и добродѣтельное сердце, въ которомъ не зарождалось до сихъ поръ ни одной сколько-нибудь нечистой мысли. A я думаю, что вы это всему предпочтете.

— Повѣрьте, тетушка, что она черезъ это для меня еще дороже! — воскликнулъ Ліонель, покидая всякую сдержанность и окончательно растрогивая жесткое сердце мистриссъ Лечмеръ. — Никакихъ денегъ, никакого имени мнѣ не нужно. Отдайте мнѣ только ее самое. Мнѣ моя Сесиль дороже всего на свѣтѣ.

— Я вѣдь говорила только относительно, майоръ Линкольнъ. Дочь полковника Дайнвора, внучка виконта Кардоннеля ни для кого не можетъ быть дурной партіей, а наслѣдница Джона Лечмера далеко не безприданница. Когда Сесиль сдѣлается леди Линкольнъ, ей не придется прятать гербъ своихъ предковъ подъ кровавой рукой[10] на гербовомъ щитѣ своего мужа.

— Боже сохрани! Что вы говорите! Пусть эти гербы какъ можно дольше не соединяются!

— Значитъ, я васъ не такъ поняла? Развѣ вы не просили меня ускорить вашу свадьбу съ Сесилью?

— Не въ томъ дѣло, дорогая леди, но вѣдь глава моей фамиліи еще живъ, и я постоянно молю Бога о томъ, чтобы онъ жилъ какъ можно дольше и пользовался полнымъ разсудкомъ и физическимъ здоровьемъ.

Мистриссъ Лечмеръ кинула на племянника блуждающій взглядъ, провела рукой по лбу и по глазамъ и невольно вздрогнула всѣмъ своимъ ослабѣвшимъ тѣломъ.

— Ваша правда, мой юный кузенъ, — сказала она, наконецъ, силясь улыбнуться. — Вмѣстѣ съ тѣломъ у меня ослабѣла и память. Воображеніе унесло меня въ далекое былое. Вы мнѣ очень напоминаете вашего отца, а Сесиль — мою такъ рано умершую Агнесу. Агнеса была моя дочь. Богъ, навѣрное, простилъ ей ея грѣхи за молитвы матери.

Ліонель изумился той энергіи, съ которой проговорила все это мистриссъ Лечмеръ. Онъ даже отодвинулся немного назадъ. Блѣдныя щеки его тетки покрылись легкимъ румянцемъ. Она крѣпко сжала обѣ свои руки и откинулась на подушку. Изъ глазъ одна за другой показались слезы и медленно покатились по исхудалымъ щекамъ. Ліонель взялся было за сонетку, но его остановилъ выразительный взглядъ старой леди.

— Мнѣ уже гораздо лучше, — сказала она. — Пододвиньте только ко мнѣ вотъ тотъ стаканъ, что около васъ.

Въ стаканѣ было укрѣпляющее питье. Мистриссъ Лечмеръ отпила немного и вскорѣ же успокоилась вполнѣ. Черты лица приняли обычное холодное, а глаза обычное жесткое выраженіе, какъ будто ничего и не было.

— Видите, майоръ Линкольнъ, — сказана она, — насколько пожилые людя труднѣе молодыхъ переносятъ болѣзни и насколько медленнѣе поправляются. Но вернемся къ болѣе интересному предмету. Я не только охотно даю свое согласіе, но сама жду, не дождусь той минуты, когда вы обвѣнчаетесь съ моей внучкой. Я не рѣшалась даже надѣяться на такое счастье, а теперь оно готовится озарить закатъ моей жизни.

— Тогда зачѣмъ же откладывать, дорогая тетушка? Время теперь у насъ критическое, никто не можетъ сказать, что будетъ завтра. Нельзя ручаться ни за одинъ день. Вдругъ завтра объявятъ походъ — тогда какая ужъ можетъ быть свадьба?

Мистриссъ Лечмеръ подумала съ минуту и сказала:

— Сегодня у насъ воскресенье. Въ нашей провинціи всѣ очень религіозны и придерживаіотся добраго обычая вѣнчаться по воскреснымъ днямъ, которые посвящены Господу. Выбирайте и рѣшайте — или сегодня или въ слѣдующее воскресенье черезъ недѣлю.

При всемъ своемъ нетерпѣніи Ліонель былъ нѣсколько удивленъ первымъ предложеніемъ тетки, но гордость не позволила ему колебаться даже одной минуты, и онъ отвѣчалъ:

— Въ такомъ случаѣ ужъ позвольте сегодня, если миссъ Дайнворъ ничего не имѣетъ противъ.

— Вотъ она сама пришла и можетъ отвѣтить. Сесиль, дитя мое, я обѣщала майору Линкольну, что ты сегодня будешь съ нимъ обвѣнчана.

Миссъ Дайнворъ, дошедшая до середины комнаты, разомъ остановилась и застыла, точно прелестная статуя, въ позѣ удивленія и даже огорченія. Она то блѣднѣла, то краснѣла, съ ужасающей быстротои мѣняясь въ лицѣ; руки ея дрожали; бумага, которую она держала, упала на паркетъ. Ноги ея словно приросли къ полу.

— Сегодня! — проговорила она едва слышнымъ голосомъ. — Вы сказали: сегодня?

— Да, дитя мое, сегодня.

— Что же это вы такъ удивились и встревожились, Сесиль? — сказалъ Ліонель, подводя ее къ креслу. — Вы вѣдь знаете, какія опасности насъ окружаютъ, и вы же сами признались въ своихъ чувствахъ ко мнѣ. Подумайте, пожалуйста, сами: зима проходитъ, съ первою же оттепелью могутъ наступить событія, которыя все у насъ перевернутъ.

— Все это имѣетъ большое значеніе въ вашихъ глазахъ, майоръ Линкольнъ, — заговорила мистриссъ Лечмеръ, — но у меня есть причины еще важнѣе. Я знаю, какъ опасны всякія такія отсрочки сами по себѣ. Вы оба молоды, вы оба хорошіе люди, для чего вамъ откладывать свое счастье? Сесиль, если ты меня любишь, если ты хоть сколько-нибудь меня уважаешь, то сегодня же обвенчаешься съ нимъ.

— Бабушка, дайте мнѣ опомниться, дайте придти въ себя. Вѣдь это такъ для меня все ново и важно, майоръ Линкольнъ! Будьте ужъ великодушны до конца, а не наполовину только. Я полагаюсь на вашу доброту.

Прежде, чѣмъ Ліонель успѣлъ отвѣтить, мистриссъ Лечмеръ сказала:

— Это не онъ проситъ, это я прошу.

Миссъ Дайнворъ быстро встала, какъ бы затронутая въ своихъ щекотливыхъ чувствахъ, и съ печальной улыбкой сказала жениху.

— Бабушка очень ослабѣла отъ болѣзни и сдѣлалась боязлива душой. Извините меня. Мнѣ хочется на одну минуту остаться съ ней наединѣ.

— Хорошо, Сесиль, я уйду, — сказалъ Ліонель. — Но если я ничего не говорю, то только изъ боязни не угодить вамъ. Пожалуйста, не приписывайте моего молчанія какой-нибудь другой причинѣ.

Сесиль бросила на него благодарный взглядъ, и онъ сейчасъ же удалился въ свою комнату. Полчаса показались Ліонелю за полвѣка. Вошелъ Меритонъ и доложилъ, что его приглашаетъ къ себѣ мистриссъ Лечмеръ.

Съ перваго же взгляда Ліонеля понялъ, что его дѣло выиграно. Тетка лежала на подушкахъ съ выраженіемъ сама-то полнаго эгоистическаго удовольствія на суровомъ лицѣ. Ему даже стало почти жаль, что она добилась своего. Но когда онъ взглянулъ на Сесиль и встрѣтилъ ея робкій взглядъ, отуманенный слезами, онъ забылъ все на свѣтѣ. Онъ зналъ, что Сесиль отдается ему не противъ своего желанія, а какимъ соображеніямъ она уступала, соглашаясь ускорить свадьбу, это въ его глазахъ было неважно.

— Стараюсь угадать свою судьбу и ободряюсь надеждой только на вашу доброту, — сказалъ онъ, подходя къ ней. — Знаю, что самъ по себѣ не имѣю никакого права на снисхожденіе.

— Съ моей стороны, можетъ быть, и вправду было ребячествомъ, Ліонель, — сказала Сесиль, улыбаясь сквозь слезы, — что я колебалась изъ-за нѣсколькихъ дней, когда уже все равно рѣшилась посвятить всю свою жизнь на то, чтобы сдѣлать васъ счастливымъ. Моя бабушка желаетъ, чтобы я немедленно отдала себя подъ ваше покровительство.

— Значитъ, сегодня вечеромъ мы соединимся съ вами на всю жизнь.

— Если только вы сами этого хотите, и если нѣтъ никакихъ препятствій…

— Препятствій не моніетъ быть никакихъ, — возразилъ Ліонель. — Въ колоніяхъ, на наше счастье, брачныя формальности очепь просты, а согласіе тѣхъ, кто на насъ имѣетъ права, у насъ есть.

— Идите же, дѣти мои, займитесь приготовленіями, — сказала мистриссъ Лечмеръ. — Я увѣрена, что вашъ бракъ будетъ счастливъ.

Ліонель пожалъ руку своей возлюбленной и ушелъ, а Сесиль со слезами кинулась на грудь своей бабушкѣ. Мистриссъ Лечмеръ прижала внучку къ своему сердцу, но посторонній наблюдатель могъ бы замѣтить, что въ ея глазахъ свѣтилось не умиленіе, какъ можно бы было ожидать, а горделивое торжество.

Глава XXI

Покороче, братъ Фрэнсисъ, покороче. Только самое необходимое изъ обряда вѣнчанія!

Шекспиръ. «Много шума изъ-за пустяковъ».

Майоръ Линкольнъ былъ совершенно правъ: въ Массачусетсѣ браки совершались въ то время почти безъ всякихъ предварительныхъ формальностей. Однако, Сесиль, принадлежа къ англиканской церкви, любила ея торжественные обряды и держалась за нихъ. Многіе протестанты вѣнчались даже не въ церкви, а у себя на дому, но миссъ Дайнворъ ни за чтобы такъ не согласилась. Она желала произнести свои обѣты не иначе, какъ предъ алтаремъ, передъ которымъ привыкла молиться. Мистриссъ Лечмеръ съ своей стороны заявила, что она все равно не сможетъ встать съ постели, даже если вѣнчанье будетъ назначено на дому, и потому нѣтъ никакого основанія вѣнчаться не въ церкви, тѣмъ болѣе, что этого желаетъ Сесиль. Но, желая вѣнчаться непремѣнно въ церкви, Сесиль въ то же время страшно боялась, что тамъ ее окружитъ любопытная, надоѣдливая толпа. Чтобы согласовать одно съ другимъ, необходимо было назначить свадьбу попозднѣе вечеромъ и никому про нее не говорить.

Сесиль посвятила въ секретъ только свою кузину. Такъ какъ все дѣлалось наспѣхъ и втайнѣ, то и не было надобности въ особенныхъ приготовленіяхъ. Сесиль окончила ихъ быстро и если не безъ волненія, то и безъ всякой помѣхи.

У Ліонеля было дѣла побольше. Онъ зналъ, что при малѣйшемъ слухѣ соберется несносная толпа, и рѣшилъ дождаться вечерней темноты. Чтобы заранѣе устранить всѣ препятствія, онъ послалъ Меритбна къ пастору съ просьбой назначить сегодня вечеромъ часъ, когда майоръ Линкольнъ можетъ застать его дома. Докторъ богословія Ляйтерджи велѣлъ отвѣтить, что послѣ девяти часовъ онъ освободится отъ всѣхъ воскресныхъ службъ и съ удовольствіемъ его приметъ. Оставалось только назначить часъ для свадьбы. Ліонель предложилъ Сесили быть въ церкви въ десять часовъ.

Опасаясь нескромности капитана Польварта, майоръ сказалъ ему только, что онъ сегодня вечеромъ будетъ вѣнчаться и проситъ его пораньше явиться на Тремонтъ-Стритъ, чтобы проводить невѣсту къ вѣнцу. Всей прислугѣ были даны соотвѣтствующія инструкціи, и все приготовлено было такъ, чтобы не встрѣтилсь ни малѣйшаго затрудненія.

Въ началѣ вечера небольшой кружокъ на Тремонтъ-Стритѣ собрался, по обыкновенію, за легкой вечерней закуской, которая была тогда въ обычаѣ въ колоніяхъ. Хозяйничала Сесиль. Она была очень блѣдна и порою не могла скрывать своего волненія. Агнеса молча наблюдала за всѣми, но ея глубокій, выразительный взглядъ показывалъ, какого она мнѣнія о такой торопливости и таинственности.

— Если бы я была суевѣрна, Линкольнъ, — сказала Сесиль, — я бы сочла этотъ снѣгъ и этотъ вѣтеръ за дурное предзнаменованіе и не поѣхала бы въ церковь.

— Еще время не ушло, Сесиль, — отвѣчалъ Ліонель. — Я поступилъ, какъ осторожный главнокомандующій: обезпечилъ за нами путь отступленія. Мы можемъ пойти и впередъ, и назадъ, какъ угодно.

— Неужели вы испугались такого ничтожнаго противника, какъ я? — спросила она съ улыбкой.

— Я подразумѣвалъ только возможную перемѣну мѣста вѣнчанія. Я боюсь за васъ, какъ вы выѣдете изъ дома въ такую мятель?

— Ничего. Я не желаю откладывать свадьбу и не согласна вѣнчаться иначе, какъ въ церкви.

— Вы напрасно безпокоитесь по поводу мятели, — вмѣшалась Агнеса. — Бостонкамъ мятели не страшны, мы привыкли къ нимъ. Помните, Сесиль, какъ мы съ вами еще дѣвочками катались въ саняхъ съ Биконъ-Гилля въ погоду хуже этой?

— Въ десять лѣтъ, Агнеса, можно себѣ позволить то, чего нельзя въ двадцать.

— Помилуй Богъ! Она уже говоритъ, точно почтенная мать семейства! — воскликнула Агнеса, поднимая къ небу глаза и въ комическомъ восхищеніи складывая руки. — Ну, что жъ, закутайте ее хорошенько, майоръ Линкольнъ. Приготовьте ей побольше шубъ и всякихъ плащей и одѣялъ.

Ліонель отвѣтилъ какой-то шуткой, завязался веселый разговоръ. Тѣмъ временемъ подъѣхалъ Польвартъ… Онъ былъ при всемъ парадѣ и выраженіемъ лица старался показать, что ему все извѣстно о готовящемся важномъ событіи. Пріѣздъ капнтана напомнилъ Ліонелю, что часъ уже поздній, и онъ сообщилъ другу про свой планъ.

Въ десять часовъ, Польвартъ долженъ былъ въ открытыхъ саняхъ отвезти обѣихъ дамъ въ королевскую капеллу, до которой отъ Тремонтъ-Стрита было рукой подать, а Ліонель и пасторъ должны были ихъ тамъ встрѣтить. Предложивъ изумленному капитану обратиться за дальнѣйшими справками къ Меритону, Ліонель сказалъ нѣсколько ободрительныхъ словъ Сесилит поглядѣлъ на свои часы, взялъ шляпу, одѣлся и ушелъ.

Сесиль пошла сдѣлать кое-какія перемѣны въ своемъ туалетѣ, а Польвартъ остался выспрашивать у Агнесы объясненій. Тѣмъ временемъ майоръ Линкольнъ шелъ по пустыннымъ улицамъ къ доктору богословія Ляйтерджи. Идти приходилось по глубокому снѣгу, но сильный и легкій на ходу молодой майоръ несся быстро и, дойдя до дверей пасторскаго дома, по своимъ часамъ убѣдился, что нисколько же опоздалъ.

Почтенный пасторъ сидѣлъ у себя въ кабинетѣ въ огромномъ глубокомъ креслѣ у камина. Передъ нимъ стояла кружка какого-то питья изъ сидра съ имбиремъ и всевозможными спеціями. Этимъ питьемъ онъ вознаграждалъ себя за воскресное утомленіе. Вмѣсто давечняго громаднаго, великолѣпнаго наряда на немъ была бархатная шапочка, башмаки были расшнурованы, и пятки спущены. Видно было, что человѣкъ отдыхаетъ. Около него лежала на столѣ совсѣмъ набитая, но не закуренная трубка — изъ уваженія къ ожидаемому важному гостю.

Майора Линкольна пасторъ уже зналъ немного. Вновь знакомиться не приходилось. Гость сѣлъ около пастора и молчалъ, испытывая небольшое смущеніе, а докторъ богословія смотрѣлъ на него и удивлялся, зачѣмъ бы это онъ могъ понадобиться такъ экстренно члену парламента и наслѣднику десяти тысячъ годового дохода.

Наковедъ, Ліонель собрался съ мыслями и изложилъ пастору суть дѣла. Докторъ Ляйтерджи выслушалъ съ удивленіемъ, безотчетно взялъ трубку, закурилъ ее и принялся пускать огромные клубы дыма.

— Вѣнчаться!.. Непремѣнно въ церкви!.. И уже послѣ вечерней службы! — бормоталъ онъ негромко между отдѣльными затяжками. — Разумѣется, майоръ Линкольнъ, вѣнчать своихъ прихожанъ — это одна изъ моихъ обязанностей…

— Я знаю, сэръ, что моя просьба не совсѣмъ обычна и своевременна, и потому беру на себя заботу о томъ, чтобы ваши интересы не потерпѣли ущерба.

Съ этими словами Ліонель досталъ изъ кармана туго набитый кошелекъ и деликатно выложилъ на столъ цѣлую стопку золотыхъ монетъ рядомъ съ футляромъ отъ серебряныхъ очковъ пастора, какъ бы оттѣняя этимъ разницу въ цѣнѣ того и другого металла.

Доктеръ Ляйтерджи съ серьезнымъ видомъ поклонился головой въ знакъ благодарности и незамѣтно выпустилъ дымъ въ противоположную сторону, чтобы онъ не застилалъ отъ него вида блестящаго золота. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ натянулъ пятку одного изъ своихъ башмаковъ и заботливо взглянулъ въ окно, какая погода.

— Отчего бы не совершить обрядъ на дому у мистриссъ Лечмеръ? — спросилъ онъ. — Миссъ Дайнворъ особа деликатная, въ храмѣ холодно; я боюсь, какъ бы это ей не сдѣлало вреда.

— Она желаетъ вѣнчаться непремѣнно въ храмѣ, сэръ, передъ алтаремъ. Вы понимаете, что я никакъ не могу отказать ей въ этой просьбѣ.

— Желаніе похвальное, весьма похвальное, но я полагаю, что ей извѣстна разница между храмомъ временнымъ и храмомъ духовнымъ. Въ колоніяхъ, майоръ Линкольнъ, законы о бракѣ предоставляютъ людямъ большую свободу… Скажу даже: опасную свободу.

— Но такъ какъ эти законы создали не мы съ вами и измѣнить ихъ не властны, то я надѣюсь, что вы разрѣшите мнѣ воспользоваться ими при всемъ ихъ несовершенствѣ?

— Разумѣется. Вѣнчать браки, крестить, хоронить — моя обязанность. Даже, можно сказать, главнѣйшая обязанность. Позвольте, майоръ, предложить вамъ отвѣдать этого напитка. Въ колоніяхъ мы его зовемъ «самсонъ». Лучше нѣтъ друга въ долгіе зимніе вечера.

— Напитокъ вполнѣ заслужилъ свое названіе, — сказалъ Ліонель, отпивъ немного. — Его главное свойство — страшная крѣпость.

Считая дѣло рѣшеннымъ, Ліонель сказалъ нѣсколько словъ насчетъ часа, когда пастору придется пожаловать въ церковь. Докторъ богословія сдѣлалъ еще нѣсколько возраженій по поводу вѣнчанія въ церкви, но Ліонель всѣ ихъ опровергъ. Тогда онъ заявилъ, что въ церкви всѣ огни погашены, и что церковникъ заболѣлъ, повидимому, оспой, которая свирѣпствуетъ въ городѣ.

— Я беру на себя все устроить, — сказалъ Ліонель, — у насъ времени еще почти цѣлый часъ. Церковника я вамъ найду.

Докторъ богословія вынужденъ былъ согласиться на все. Нельзя же было даромъ брать деньги, а онъ уже рѣшилъ ихъ взять.

Ліонель вышелъ на улицу, надѣясь встрѣтить какого-нибудь солдата и попросить его принять на себя обязанности церковника на полчаса. Но на улицѣ никого не было. Въ такую погоду всѣ сидѣли дома. Вдругъ онъ увидалъ человѣка, присѣвшаго у стѣны стараго магазина съ башнями, о которомъ въ этомъ разсказѣ часто упоминалось. Человѣкъ жадно глодалъ кость, которую ему кто-то удѣлидъ, должно быть, отъ своей скудной трапезы. При видѣ это-то несчастнаго Ліонель совсѣмъ забылъ, зачѣмъ онъ вышелъ на улицу, и ласково сказалъ ему:

— Здѣсь вамъ холодно утолять свой голодъ, пріятель.

Не переставая глодать кость, спрошенный отвѣчалъ съ мрачнымъ, недовольнымъ видомъ:

— Король можетъ не пустить корабли въ Бостонъ, а холода не впустить не можетъ.

— Да это Джобъ Прэй! — воскликнулъ Ліонель. — Пойдемъ со мной, юноша, я тебя накормлю лучше и дамъ погрѣться. Только скажи мнѣ сперва: твоя мать можетъ дать мнѣ фонарь?

— Въ магазинъ вамъ сегодня нельзя входить, — отвѣчалъ Джобъ рѣшительнымъ тономъ.

— A не можешь ли ты купить фонарь гдѣ-нибудь тутъ по сосѣдству?

— Можно вотъ въ этомъ домѣ,- отвѣчалъ Джобъ, указывая на окна, въ которыхъ былъ виденъ слабый свѣтъ.

— Такъ вотъ тебѣ денегъ. Сходи, купи.

Джобу, видимо, очень не хотѣлось идти.

— Ну же, иди, юноша, я не могу ни минуты ждать. A сдачу, какая будетъ, всю себѣ возьми.

— Джобъ пойдетъ, но только вы позвольте ему купить пищи для Нэбъ на остатокъ отъ этихъ денегъ.

— Да я же тебѣ сказалъ: бери, покупай, что тебѣ нужно. Я тебѣ обѣщаю, что ни ты, ни твоя мать не будете больше нуждаться ни въ одеждѣ, ни въ пищѣ.

— Джобъ голоденъ. Говорятъ, для старыхъ людей голодъ еще тяжелѣе, чѣмъ для молодыхъ. Какъ вы думаете, король знаетъ, что такое голодъ и холодъ?

— Не знаю, мой другъ, но я увѣренъ, что если бы онъ встрѣтилъ такого страдальца, какъ ты, то онъ сейчасъ же бы ему помогъ. Иди же, купи чего-нибудь съѣстного.

Черезъ нѣсколько минутъ Ліонель увидалъ, что Джобъ выходить изъ дома, въ который онъ велѣлъ ему сбѣгать, и несетъ въ рукахъ фонарь.

— Надѣюсь, что ты не забылъ купить себѣ чего-нибудь поѣсть? — спросилъ Ліонель.

— Джобъ надѣется, что онъ не схватилъ себѣ заразу, — отвѣчалъ юродивый, съ жадностью поѣдая маленькій ломтикъ хлѣба.

— Заразу? Какую заразу?

— Чуму. Въ этомъ домѣ всѣ больны чумой.

— Не оспой ли, Джобъ? Въ городѣ не чума, а оспа.

— Да. Одни ее называютъ оспой, другіе заразой, а это попросту чума. Король не впускаетъ провизію въ Бостонъ, а чумы и холода не могъ не впустить.

— Надѣюсь, что я тебя не подвелъ подъ зараженіе, Джобъ. Я не зналъ. Что ты мнѣ раньше не сказалъ? Я бы тебя не послалъ. Я бы самъ пошелъ, потому что не боюсь заразы: мнѣ оспа привита еще въ дѣтствѣ.

Джобъ ничего не отвѣтилъ. У него истощился весь запасъ мыслей по этому вопросу. Они пошли вмѣстѣ. Черезъ нѣсколько времени Джобъ спросилъ, куда они идутъ.

— Въ королевскую капеллу, — отвѣчалъ Ліонель. — Ты мнѣ будешь тамъ нуженъ.

Глава XXII

Удались! Ты слишкомъ похожъ на духа Банко!

Шекспиръ. «Макбетъ».

Войдя въ королевскую церковь, Ліонель съ удовольствіемъ замѣтилъ, что въ ней не холодно, что она еще не успѣла остыть послѣ воскресныхъ службъ. Джобъ развелъ новый огонь въ печахъ, зная, гдѣ лежатъ дрова. Отъ фонаря зажгли свѣчи, и церковь освѣтилась. Когда всѣ приготовленія были окончены, Ліонель сѣлъ на скамейку, а Джобъ пристроился у одной изъ затопленныхъ имъ печей и крѣпко заснулъ подъ вліяніемъ охватившаго его тепла послѣ испытаинаго имъ сильнаго холода.

Мысли Ліонеля были въ какомъ-то разбродѣ. Какъ ни старался онъ ихъ собрать, ничего не выходило. Онъ всталъ, подошелъ къ окну, посмотрѣлъ на улицу, по которой мела метель, и вернулся на прежнее мѣсто. При мерцаніи свѣчей ему вездѣ мерещились какія-то странныя тѣни, и было жутко. Онъ снова всталъ и обошелъ всю церковь, заглянулъ за каждую колонну. Никого нигдѣ не было. Только его собственные шаги съ глухой гулкостью раздавались на всю церковь.

Ліонель вернулся къ печкѣ и, желая услыхать хоть чей-нибудь человѣческій голосъ, дотронулся до Джоба ногой, чтобы разбудить его. Тотъ сейчасъ же проснулся, какъ человѣкъ съ издерганными нервами,

— Ты сегодня какой-то кислый, Джобъ, — сказалъ Ліонель, стараясь скрыть свою слабость подъ маской веселости. — Что же ты не спросишь, зачѣмъ я сюда пришелъ?

— Бостонцы любятъ свои храмы, — отвѣчалъ юродивый.

— Но по ночамъ они больше любятъ все-таки свои постели.

— Джобъ любитъ ѣсть и любитъ тепло.

— И поспать любитъ, какъ видно.

— Да. Спать хорошо. Джобъ не чувствуетъ голода, когда спитъ.

Ліонель помолчалъ, тронутый этимъ наивнымъ безсознательнымъ выраженіемъ со стороны Джоба своихъ страданій. Потомъ онъ продолжалъ:

— Я жду сюда пастора, двухъ дамъ и капитана Польварта.

— Я дюблю капитана Польварта. У нето всегда много съѣстного.

— Ты только и думаешь объ ѣдѣ.

— Богъ создалъ голодъ. Онъ создалъ и пищу. Но кородь всю пищу отдаетъ своимъ прожорливымъ красномундирникамъ.

— Слушай внимательно, что я тебѣ буду говорить. Одна изъ дамъ, которыя сюда пріѣдутъ, миссъ Дайнворъ. Ты знаешь миссъ Дайнворъ? Красавицу?

Красота миссъ Дайнворъ не имѣла никакой цѣны въ глазахъ юродиваго. Онъ апатично глядѣлъ на Ліонеля.

— Ну, конечно, Джобъ, ты долженъ ее знать. Она тебя столько разъ дарила и вещами, и деньгами.

— Знаю. Мистриссъ Лечмеръ ея бабушка…

Это обстоятельство было въ глазахъ Ліонеля наименьшей рекомендаціей для Сесили. Онъ помолчалъ и сказалъ:

— Дѣло не въ томъ, кто ея бабушка, а въ томъ, что она сегодня сдѣлается моей женой. Ты будешь свидѣтелемъ нашего брака, потомъ загасишь свѣчи, закроешь печи и отнесешь ключъ отъ церкви доктору Ляйтерджи. Завтра утромъ придешь ко мнѣ и получишь отъ меня вознагражденіе.

Юродивый вдругъ всталъ, принялъ какой-то странно-важный видъ и проговорилъ:

— Стало быть, майоръ Линкольнъ жеиится и пригдашаетъ меня къ себѣ на свадьбу? Теперь Нэбъ сколько угодно можетъ проповѣдовать противъ гордости и тщеславія. Теперь она, что ни говори, а кровь есть кровь, и плоть есть плоть.

Въ глазахъ юродиваго мелькнулъ при этомъ проблескъ разсудка, такъ что Ліонель попросилъ, чтобы онъ объяснилъ свои сюва. Но мысли юродиваго сейчасъ же опять вошли въ свои тѣсныя рамки, и онъ не отвѣчалъ ничего. Въ это время у входа въ церковь послышался шумъ. Отворилась дверь, и вошелъ докторъ Ляйтерджи, закутанный въ плащъ и весь занесенный снѣгомъ. Ліонель встрѣтилъ его и провелъ къ тому мѣсту, гдѣ самъ сидѣлъ у печки. Докторъ Ляйтерджи раскутался, осмотрѣлся кругомъ и одобрилъ сдѣланныя Ліонелемъ приготовіенія.

— Я удивляюсь, сэръ, отчего они не ѣдутъ, — сказалъ майоръ Линкольнъ. — Имъ бы уже пора. На моихъ часахъ десять часовъ, а здѣшніе еще не били. Я, по крайней мѣрѣ, не слыхалъ.

— Публичные часы теперь всѣ невѣрно ходятъ, — отвѣчалъ пасторъ. — На нихъ дѣйствуетъ холодъ. Скажу вамъ, майоръ Линкольнъ, я не раздѣляю пуританскаго взгляда на религію. Пуритане видятъ въ религіи что-то мрачное, зловѣщее. Напротивъ, религія должна быть жизнерадостна. Наша бѣдная природа подвержена такому множеству всякихъ золъ и бѣдъ, что мы просто обязаны пользоваться каждымъ удобнымъ случаемъ поймать себѣ счастье. Это нашъ долгъ.

— Грѣхъ не можетъ сдѣлать счастливымъ человѣка падшаго, — раздался вдругъ глухой голосъ, точно выходившій изъ печки.

— Что? Что вы сказали, майоръ Линкольнъ? Какая мрачная мысль для человѣка, собирающагося вѣнчаться! — сказалъ пасторъ, озираясь по сторонамъ.

— Это одинъ бѣдный юноша, котораго я привелъ съ собой, чтобы онъ помогъ мнѣ зажечь здѣсь свѣтъ, — отвѣчалъ Ліонель. — Онъ повторяетъ изреченія своей матери, сэръ, вотъ и все.

Докторъ Ляйтерджи разглядѣлъ Джоба, притаившагося за печкой, и сказалъ съ презрительной усмѣшкой:

— Я знаю этого мальчика, сэръ. Онъ напичканъ всевозможными текстами и даже пускается въ религіозные споры. Его слабый отъ природы разсудокъ, вмѣсто того, чтобы развивать, еще въ дѣтствѣ, окончательно забили всѣми этими тонкостями.

Ліонель нетерпѣливо подошелъ къ окну, поглядѣлъ въ него и воскликнулъ:

— Боже мой! Хоть бы пріѣзжали скорѣе!

Вдругъ онъ увидалъ сани, ѣхавшія по совершенно пустой улицѣ, радостно вскрикнулъ и побѣжалъ встрѣчать невѣсту. Пасторъ взялъ свѣчку, прошелъ въ алтарь, облачился, зажегъ всѣ остальныя свѣчи и съ открытой книгой въ рукахъ сталъ ждати брачущихся. Джобъ остановился въ сторонкѣ, въ тѣни, и съ дѣтски-почтительнымъ страхомъ глядѣлъ на внушительную фигуру пастора въ облаченіи.

Изъ менѣе освѣщенной части церкви медленно подходила къ алтарю небольшая группа лицъ. Впереди шла Сесиль подъ-руку съ Ліонелемъ. Верхнюю теплую одежду она сняла съ себя въ притворѣ и осталась въ одномъ платьѣ. Оно было бѣлое атласное, сшитое по модѣ, съ такой же мантильей на дорогомъ мѣху и обшитой мѣхомъ. Верхъ платья былъ отдѣланъ двумя рядами кружевъ. Все было очень просто для такого торжественнаго случая и въ то же время замѣчательно изящно. Сама невѣста въ этомъ туалетѣ была чудно-хороша.

Подходя къ священнику, Сесиль граціозно сбросила съ себя мантилью, повѣсивъ ее на рѣшетку, и приблизилась съ Ліонелемъ къ алтарю. При входѣ въ церковь она едва держалась на ногахь, опираясь на руку Ліонеля, но теперь ея шаги сдѣлались тверже. Щеки ея были блѣдны отъ волненія, но глаза свѣтились нѣжностью къ жениху. Изъ двухъ брачущихся она была если не спокойнѣе, то сосредоточеннѣе своего жениха; Ліонель же никакъ не могъ собрать своихъ мыслей, былъ очень разсѣянъ и все чего-то озирался, какъ будто опасаясь, что изъ темноты вдругъ появится что-нибудь страшное.

Провожающихъ было только двое — Агнеса и Польвартъ. Какъ только всѣ встали на свои мѣста, сейчасъ же раздался въ торжественной тишинѣ храма внушительный басъ священнослужителя. Докторъ богословія Ляйтерджи вдохновился торжественностью поздняго часа и необычайностью обстановки среди абсолютно пустой церкви. Увѣщаніе, предшествующее моменту благословенія брака, онъ прочиталъ съ особенно елейнымъ выраженіемъ, дѣлая длинныя и частыя паузы, но когда дошла очередь до словъ: «Не знаетъ ли кто какого-нибудь законнаго препятствія? Если знаетъ, пусть говоритъ теперь же, или пусть ужъ не говоритъ никогда!» — эти слова докторъ Ляйтерджи произнесъ громко, на всю церковь, и обвелъ ее при этомъ глазами, стараясь заглянуть во всѣ углы. Всѣ присутствующіе направили свои взгляды туда же, куда и онъ, какъ будто допуская возможность, что можетъ раздаться протестующій голосъ.

Отвѣтомъ было безмолвіе. Взоры всѣхъ снова обратились на алтарь. Въ эту минуту посрединѣ верхней галлереи появилась чья-то огромная тѣнь, поднялась до потолка и, принявъ колоссальные размѣры, казалось, начала рѣять надъ новобрачными, подобно генію зла.

Пасторъ повторилъ формулу такимъ громкимъ голосомъ, точно желалъ, чтобы его услышала вся вселенная.

Тѣнь снова поднялась, и теперь можно было разсмотрѣть, что она представляла собой человѣческую фигуру чудовищныхъ размѣровъ. Черты лица, казалось, выражали сильное волненіе, губы раскрывались и произносили беззвучныя слова, предназначавшіяся не для земныхъ ушей. Вдругъ фигура подняла руки надъ изумленными новобрачными и скрестила ихъ въ видѣ благословленія. Послѣ того видѣніе исчезло. На сводѣ и на стѣнахъ церкви не осталось болѣе никакой тѣни.

Въ третій разъ озадаченный священникъ произнесъ торжественную формулу о неимѣніи препятствій къ браку, и взоры всѣхъ устремиллсь къ тому мѣсту, гдѣ появлялась тѣнь. Но тѣнь больше не появлялась. Подождавъ нѣсколько секундъ, докторъ Ляйтерджи продолжалъ службу, но голосъ его при этомъ замѣтно былъ не такъ твердъ, какъ обыкновенно.

Сесиль съ волненіемъ произнесла свои обѣты. Ліонель старался казаться спокойнымъ. Служба кончилась. Они были соединены навѣки. Въ церкви не было слышно ни звука. Никто не рѣшался заговорить. Ліонель молча подалъ мѣховую мантилью блѣдной и дрожащей Сесили, а она, вмѣсто того, чтобы поблагодарить его улыбкой, кинула тревожный взглядъ вверхъ на сводъ. Даже Польвартъ онѣмѣлъ совершенно, а Агнеса позабыла поздравить кузину и пожелать ей счастья.

Глава XXIII

Остерегитесь его судить. Мы всѣ грѣшники. Закройте ему глаза и задвиньте занавѣсъ. Предадимтесь всѣ своимъ размышленіямъ.

Шекспиръ. «Король Генрихъ V».

Четыре друга молча сѣли въ сани. Только Польвартъ отдалъ какое-то приказаніе слугѣ, затворявшему дверцу. Тутъ подошелъ докторъ Ляйтерджи и поздравилъ молодыхъ. Сани помчались во весь опоръ, какъ будто лошадь понимала нетерпѣніе сѣдоковъ. На безмолвной, безлюдной улицѣ только и слышенъ былъ теперь вой мятели да скрипъ полозьевъ.

Какъ только Польвартъ высадилъ своихъ друзей у подъѣзда мистриссъ Лечмеръ, онъ пробормоталъ что-то про «счастье» и про «завтра» и сейчасъ же уѣхалъ, забывъ, что его приглашали отужинать. Войдя въ домъ, Агнеса прошла наверхъ къ теткѣ, чтобы сообщить ей о состоявшемся вѣнчаніи, а Ліонель повелъ свою молодую жену въ гостиную.

Онъ снималъ съ нея теплый платокъ и мѣховую мантилью, а она стояла неподвижно, точно статуя, опустивъ глаза къ полу. Раскутавъ ее, Ліонель ласково отвелъ ее на диванъ и сѣлъ рядомъ съ ней. Только теперь она, наконецъ, заговорила, въ первый разъ послѣ того, какъ сказала «да» передъ алтаремъ.

— Считать ли это дурнымъ предзнаменованіемъ? — пролепетала она, между тѣмъ, какъ Ліонель прижималъ ее къ своей груди. — Или это просто была какая-нибудь страшная тѣнь?

— Тѣнь, конечно, тѣнь, мой другъ, моя дорогая! Тѣнь Джоба Прэя, котораго я привелъ съ собой зажигать свѣчи.

— Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ! — съ живостью и силой воскликнула Сесиль. — Тѣнь нисколько не была похожа на нашего несчастнаго юродиваго. Знаете, Ліонель, съ кѣмъ я нашла поразигельное сходство въ этомъ страшномъ и характерномъ профилѣ? Съ нашимъ двоюроднымъ дѣдомъ, послѣ котораго вашъ отецъ получилъ титулъ баронета. Его еще звали сэромъ Ліонелемъ Мрачнымъ…

— Чего не вообразишь себѣ при подобной обстановкѣ! Вотъ что, Сесиль, ради Бога, оставимъ всѣ эти мрачныя мысля. Не будемъ отравлять себѣ ими такія чудныя минуты.

— Развѣ я обыкновенно мрачна или суевѣрна, Ліонель? — сказала она нѣжнымъ голосомъ, глубоко проникшимъ ея мужу въ самое сердце. — Но это видѣніе явилось въ такую минуту, и въ такой формѣ, что не испугаться нельзя. Всякая женщина на моемъ мѣстѣ также бы испугалась.

— Да чего же намъ, собственно, бояться, Сесиль? Мы обвѣнчаны, мы соединены на всю жизнь. Насъ теперь не разлучитъ никакая сила…

— Ліонель, я это знаю. Мы обвѣнчаны, да. И какъ я молюсь Богу, чтобы онъ благословидъ нашъ союзъ! Но вотъ вы сами говорите — тѣнь. A чья же она? Кто этотъ человѣкъ?

— Сесиль, милая, дорогая, славная, хорошая. Не поддавайтесь вы этому ужасному унынію. Обращаюсь къ вашему разсудку: какой же могъ быть тутъ человѣкъ? Вѣдь въ церкви не было никого, а тѣнь сама собой не можетъ явяться.

— Я разсуждаю здраво, потому что видѣла ясно. Тѣнь была. Грозная и краснорѣчивая. Я только не знаю, какая причина вызвала ея появленіе.

— Хочется мнѣ сказать: эта причина — ваше собственное пылкое воображеніе. Но я, пожалуй, допускаю, что кто-нибудь изъ военныхъ увидѣлъ въ церкви огонь, пробрался тихонько туда и продѣлалъ для забавы всю эту исторію безъ всякаго злого умысла. Неужели намъ изъ-за этого отравлять свое счастье? Вѣдь наша совѣсть снокойна и чиста. Откуда могутъ у нась взяться дурныя предчувствія? Зачѣмъ давать имъ волю?.. О, дорогая, оставьте все это! Отдадимся всецѣло нашему счастью!

Ліонель говорилъ такъ трогательно, такъ убѣдительно, что Сесиль въ значительной мѣрѣ успокоилась. Но съ самимъ собой онъ далеко не такъ легко справился. Человѣкъ впечатлительный и нервный, какъ вся его семья, онъ былъ глубоко пораженъ видѣніеъ въ церкви и волновался самъ не меньше Сесили, только ему удавалось пока это скрывать. Однако, онъ самъ чувствовалъ, что его волненіе скоро прорвется наружу. Къ счастью въ эту минуту вошла Агнеса и сказала, что мистриссъ Лечмеръ желаетъ видѣть молодыхъ.

— Идемъ, Линкольнъ, — сказала прелестная молодая, сейчасъ же вставая съ дивана. — Мы большіе эгоисты, что до сихъ поръ сами не вспомнили о томъ участіи, которое она въ насъ принимаетъ. Намъ бы слѣдовало самимъ пойти къ ней, не дожидаясь, когда она насъ позоветъ.

Въ отвѣтъ Ліонель нѣжно пожалъ ей руку, потомъ взялъ ее подъ руку и вышелъ за Агнесой въ небольшой коридоръ, изъ котораго вела лѣстница въ верхній этажъ.

— Вы дорогу знаете, майоръ Линкольнъ, — сказала миссъ. Дэнфортъ, — а если забыли, то миледи новобрачная вамъ напомнитъ. Мнѣ же нужно пойти взглянуть на тотъ маленькій банкетъ, который я для васъ готовлю. Вы увидите, какъ мы здѣсь для васъ постарались. Только я боюсь, не напрасно ли мы хлопотали, потому что капитанъ Польвартъ не удостоилъ пожаловать на нашу пирушку. Правда, майоръ Линкольнъ, я положительно удивляюсь на вашего друга: такой положительный человѣкъ — и вдругъ чего же испугался? Тѣни! И даже до того, что аппетитъ потерялъ!

Въ веселости Агнесы было что-то заразительное. Сесиль только улыбнулась. Но у молодого новобрачнаго видъ былъ мрачный и озабоченный; поэтому Сесиль сейчасъ же опять сдѣлалась серьезной.

— Пойдемте наверхъ, Линкольнъ, — сказала она, — а рѣзвушка Агнеса пусть занимается своими великими приготовленіями.

— Да, идите, идите, — крикнула та, направляясь въ столовую. — Пить и ѣсть! Фи! Это слишкомъ грубо и матеріально для вашихъ утонченныхъ натуръ. Какъ жаль, что я не могу приготовить чего-нибудь особенно тонкаго, неземного для такихъ чувствительныхъ особъ…

Ліонель и Сесиль продолжали слушать ея голосъ, уже подинмаясь по лѣстницѣ, и вскорѣ они оба стояли передъ мистриссъ Лечмеръ.

Съ перваго же взгляда на нее у маіора Линкольна сжалось сердце. Мистриссъ Лечмеръ сидѣла на кровати, вся обложенная подушками. На худыхъ, морщинистыхъ щекахъ игралъ неестественный румянецъ, представлявшій рѣзкій контрастъ съ признаками старости и слѣдами страстей, лежавшими на ея когда-то замѣчательно красивыхъ, но никогда не бывшихъ привлекательными, чертахъ. Въ ея взглядѣ не было обычнаго выраженія заботы и тревоги; въ немъ свѣтилась почти безумная радость, которой она совершенно не могла скрыть. Ліонель въ эту минуту окончательно убѣдился, что если самъ для себя онъ и женился по любви, то своей женитьбой въ то же время осуществилъ пламенное желаніе эгоистичной, разсчетливой старухи, имѣвшей какую-то свою собственную тайную цѣль.

Больная съ нескрываемой радостью протянула своей внучкѣ обѣ руки и заговорила съ ней голосомъ, который отъ радостнаго волненія звучалъ рѣзко и непріятно:

— Дай обнять тебя, моя милая, славная дочка! Ты моя гордость и надежда! Прими мое материнское благословеніе, ты его заслуживаешь вполнѣ!

Даже Сесиль была поражена тѣмъ неестественно-повышеннымъ тономъ, которымъ были сказаны эти ласковыя слова, и подошла къ постели своей бабушки не такъ быстро, какъ бы сдѣлала это при другихъ обстоятельствахъ. Но это съ ней скоро прошло. Какъ только она почувствовала себя въ ласковыхъ объятіяхъ бабушки, она сейчасъ же заплакала тихими и кроткими слезами.

— Теперь, майоръ Линкольнъ, вы владѣете моимъ самымъ цѣннымъ и даже, можно сказать, моимъ единственнымъ сокровищемъ! — воскликнула мистриссъ Лечмеръ. — Она была для меня всегда нѣжной и послушной дочерью. Пусть благословитъ ее небо, какъ я сама ее благословляю! Обними же меня хорошенько, моя Сесяль, моя новобрачная, моя молоденькая лэди Линкольнъ! Я имѣю право назвать тебя такъ, потому что современемъ ты этотъ титулъ получишь по закону родства.

Сесили непріятно было слушать эти слова, непріятна была эта неумѣренная радость. Она тихо высвободилась изъ объятій бабушки и, вся зардѣвшись, опустивъ глаза внизъ, отступила на нѣсколько шаговъ, чтобы пропустить Ліонеля къ кровати, такъ какъ и онъ долженъ былъ получить свою долю поздравленій. Онъ наклонился съ тайной неохотой и поцѣловалъ подставленную ему щеку мистриссъ Лечмеръ, пробормотавъ нѣсколько словъ благодарности. Взглядъ мистриссъ Лечмеръ смягчился, когда она глядѣла на Ліонеля. На глазахъ заблестѣли слезы, но она сейчасъ же смахнула ихъ и сказала:

— Ліонель, мой племянникъ, мой сынъ! Я старалась принять васъ у себя съ честью, подобающей главѣ стариннаго и знатнаго рода. Но еслибъ вы были даже владѣтельнымъ княземъ, я бы не могла сдѣлать для васъ больше того, что сдѣлала. Любите ее; берегите ее; будьте ей больше, чѣмъ мужемъ: будьте ей любящимъ отцомъ. Теперь исполнились мои самыя горячія желанія; теперь, въ тишинѣ и спокойствіи вечера, наступающаго послѣ дней, исполненныхъ заботъ и треволненій, мнѣ можно будетъ безъ всякой помѣхи приготовиться къ послѣдней и великой перемѣнѣ, вѣнчающей человѣческую жизнь.

— Женщина! — раздадся грозный голосъ изъ глубины комнаты. — Ты обманываешь сама себя!

— Кто это? — вскричала мистриссъ Лечмеръ, выпрямляясь и какъ бы еобираясь вскочить съ постели. — Кто это сказалъ?

— Это я говорю, — отвѣчалъ хорошо знакомый Ліонелю голосъ старика Ральфа, подходившаго къ кровати. — Это я, Присцилла Лечмеръ. Человѣкъ, знающій всѣ твои дѣла и твою будущую судьбу.

Мистриссъ Лечмеръ, едва дыша, упала на подушки. Ея лицо помертвѣло, въ глазахъ изобразился ужасъ. Но она сейчасъ же опомнилась, и ею овладѣлъ гнѣвъ. Она сдѣлала рукою знакъ, чтобы старикъ убирался вонъ, и вскричала:

— Что это такое! Ко мнѣ смѣютъ врываться въ такую минуту, смѣютъ безпокоить меня, когда я лежу больная въ достели! Кто онъ такой, я не знаю: сумасшедшій или обманщикъ, но пусть онъ сію же минуту убирается вонъ изъ моего дома!

Но она говорила съ глухими. Ліонель не двигался и молчалъ. Всѣ смотрѣли на Ральфа, лицо котораго было совершенно спокойно. Видно было, что онъ нисколько не испугался словъ мистриссъ Лечмеръ.

— Ваши двери скоро откроются для всякаго, кто только пожелаетъ войти къ вамъ въ домъ, — продолжалъ онъ невозмутимо. — Почему же я не могу войти вмѣстѣ съ другими? Я по лѣтамъ вашъ сверстникъ, могу быть вашимъ товарищемъ. На мнѣ, какъ и на васъ, уже лежитъ печать могилы. Присцилла Лечмеръ, вы жили долго. Вы дожили до того, что ваши румяныя щеки сдѣлались блѣдно-зелеными, какъ у трупа. Ваше лицо покрыто глубокими морщинами. Ваши, нѣкогда блестящіе глаза, потускнѣли отъ заботъ и треволненій. И все-таки вы не дожили до самаго главнаго: до раскаянія!

__ Что все это значитъ? — воскликнула мистриссъ Лечмеръ, не выдерживая его твердаго, блестящаго взгляда. — За что такое упорное преслѣдованіе меня одной? Развѣ мои грѣхи ужъ такъ велики, что ихъ и простить нельзя, и развѣ мнѣ одной суждено умереть? Я уже давно знакома съ недугами старческаго возраста и могу сказать про себя, что я вполнѣ готова къ ихъ естественному концу.

— Очень хорошо, — сказалъ старикъ. — Такъ возьми же ты вотъ эту бумагу и прочти ее. Въ ней Божій приговоръ. Да пошлетъ тебѣ Господь необходимую твердость, чтобы этотъ приговоръ ты спокойно встрѣтила.

Своей изсохшей рукои онъ подалъ мистриссъ Лечмеръ развернутое письмо. Ліонель мелькомъ разглядѣлъ, что оно адресовано на его имя, и хотя вторично имѣлъ случаи убѣдиться, что Ральфъ позволяетъ себѣ слишкомъ безцереможжо совать свой носъ въ его интимнѣйшіе секреты, однако, не разсердился, а просто сталъ ждать, что изъ этого выйдетъ.

Мисгриссъ Лечмеръ машинально взяла письмо и стала читать. Лицо ея вытянулось, глаза остановились. Написано было немного. Она скоро кончила чтеніе, хотя продолжала безсознательно держать письмо въ рукѣ. Но вотъ больная вздрогнула всѣмъ своимъ ослабѣвшимъ тѣломъ, и послышался шорохъ бумаги, которую она машинально стала комкать.

— Это письмо адресовано мнѣ,- сказалъ Ліонель, — проникаясь состраданіемъ къ несчастной женщинѣ, доведенной до такого состоянія. — Его бы мнѣ должны были передать, а совсѣмъ не вамъ.

Онъ взялъ письмо изъ рукъ больной, которая не оказала сопротивленія.

— Читайте вслухъ, Ліонель! — сказалъ ему нѣжный голосъ. — Ради Бога, вслухъ!

Ліонель исполнилъ ея просьбу и твердымъ голосомъ прочиталъ роковое письмо:

— «Положеніе, въ которомъ находится городъ, помѣшало мнѣ прослѣдить за болѣзнью мистриссъ Лечмеръ съ тѣмъ неослабнымъ вниманіемъ, какого требовало состояніе здоровья больной. Образовалась внутренняя гангрена. Кажущееся удучшеніе — это только предвѣстіе близкой смерти. Считаю долгомъ предупредить, что нѣсколько часовъ больная еще можетъ прожить, но едва ли переживетъ эту ночь». — Внизу стояла подпись врача, лечившаго мистриссъ Лечмеръ.

Какой рѣзкій, неожиданный переходъ! Всѣ думали, что болѣзнь прошла совсѣмъ, а она, наоборотъ, кинулась на внутренніе важные органы! У Ліонеля руки опустились. Онъ воскликнулъ въ горестномъ изумленіи:

— Эгу ночь!.. Боже мой! Неужели это правда?

Больная нѣсколько пришла въ себя и выслушала чтеніе письма съ жаднымъ вниманіемъ, безпокойно переводя глаза съ одного лица на другое. Ей хотѣлось въ выраженіи лицъ уловить хотя бы маленькій лучъ надежды. Но нѣтъ. Врачъ писалъ яснымъ, точнымъ языкомъ и высказывался совершенно опредѣленно.

— Вы вѣрите этому? — сказала она сдавленнымъ голосомъ. — Ліонель, скажите. Я васъ считала своимъ другомъ.

Ліонель стоялъ и молчалъ, а Сесиль опустилась на колѣни передъ кроватью, сложила руки и тихо сказала:

— Милая бабушка, въ такія минуты не должно обольщать человѣка ложной надеждой, а нужно стараться ободрить его, утѣшить, поддержать…

— Какъ! И ты меня бросаешь! — воскликнула мистриссъ Лечмеръ, приподнимаясь и садясь на постели съ энергіей, какъ будго опровергавшей предсказаніе доктора. — Я тебя выростила съ дѣтскихъ лѣтъ, дала тебѣ отличное воспитаніе, выдада тебя блестящимъ образомъ замужъ — и ты вдругъ оказываешь мнѣ такую черную неблагодарность!

— Бабушка, ради Бога, не говорите такъ жестоко съ вашей внучкой! Мы бы и рады, но ничего не можемъ для васъ сдѣлать. Ищите опоры у неба, какъ я всегда искала опоры у васъ.

— Уйди отъ меня, слабое, безвольное существо! Отъ избытка счастья ты потеряла голову. Подойдите ко мнѣ, сынъ мой! Поговоримте съ вами о Рэвенсклиффѣ, объ этой великолѣпной резиденціи вашихъ предковъ! Поговоримте о тѣхъ дняхъ, которые мы съ вами еще проведемъ подъ ея гостепріимной кровлей! Эта глупая дѣвочка, на которой вы женились, хочетъ меня запугать…

Произнося эти характерныя для нея слова, больная старалась говорить громче, но голосъ у нея срывался, и получалась какая-то судорожная икота. Ліонель отвернулся и закрылъ себѣ лицо руками, чтобы не видѣть этой сцены, которая становилась просто противной.

— Бабушка, не смотрите на насъ такъ! Не смотрите съ такимъ отчаяніемъ! — воскликнула Сесиль, едва дыша. — Вы можете еще прожить нѣсколько часовъ, нѣсколько дней… О, мать той, которая родила меня на свѣть! Отчего я не могу умереть за васъ?

Это было сказано въ простотѣ душевной, среди рыданій, съ уткнувшимся въ постель больной лицомъ.

— Умереть за меня! — рѣзкимъ, непріятнымъ голосомъ повторила умирающая, и въ этомъ голосѣ уже слышались предсмертные хрипы. — Умереть среди наслажденій брака! Безразсудная! Уйди ты отъ меня! Оставь меня! Можешь, если хочешь, молиться тамъ у себя въ комнатѣ, но только уйди отъ меня!

Она съ гнѣвнымъ раздраженіемъ проводила глазами Сесиль, молча ушедшую изъ комнаты и рѣшившую, дѣйствительно, хорошенько помолиться за бабушку. Когда дверь за внучкой затворилась, мистриссъ Лечмеръ сказала:

— У этого ребенка нѣтъ никакой энергіи. Я требовала отъ нея того, что выше ея силъ. Всѣ женщины изъ моей семьи такія же слабыя: моя дочь, племянннца моего мужа… Одна я не такая.

— Что ты такое говоришь про племянницу своего мужа? — загремѣлъ голосъ Ральфа. — Она была женой твоего племянника, матерью этого молодого человѣка. Говори, женщина, пока у тебя есть время, и пока ты еще въ здравомъ разсудкѣ!

Ліонель подошелъ къ кровати и сказалъ:

— Если тебѣ что-нибудь извѣстно о тѣхъ ужасныхъ несчастіяхъ, которыя обрушились на мою семью; если ты въ какой-нибудь степени принимала въ нихъ участіе, — скажи мнѣ все, облегчи свою душу и умри съ миромъ. Сестра моего дѣда, больше того — бабка моей жены, говори, заклинаю тебя: что тебѣ извѣстно про мою мать?

— Сестра твоего дѣда… мать твоей жены… — медленно повторила мистриссъ Лечмеръ, которой уже было трудно соображать. — Да, это все вѣрно.

— Разскажите мнѣ про мою мать. Что съ ней такое было?

— Она лежитъ въ могилѣ, мертвая, обезображенная. Ея знаменитая красота стала добычей червей. Что тебѣ еще нужно, безумный? Не желаешь ли взглянуть на ея кости, завернутыя въ саванъ?

— Правду говори ему! — вскричалъ Ральфъ. — Скажи правду и разскажи про свое участіе въ преступленіи.

— Кто это говоритъ? — спросила мистриссъ Лечмеръ и прибавила, какъ бы вспоминая:- Этотъ голосъ мнѣ очень знакомъ.

— Ну, вотъ, потляди на меня. Твои глаза еще смотрятъ, направь ихъ на меня! — воскликнулъ Ральфъ, стараясь во что бы то ни стало овладѣть ея вниманіемъ. — Присцилла Лечмеръ, это я съ тобой говорю!

— Чего тебѣ нужно? Моя дочь въ могилѣ. Ея дочь только что вышла замужъ за другого. Ты опоздалъ. Опоздалъ. Сватался бы раньше.

— Правду говори! Только скажи правду — больше ничего отъ тебя не требуется! — прогремѣлъ еще разъ голосъ старика.

У умирающей проявилась послѣдняя вспышка энергіи. Она еще разъ сдѣлала усиліе привстать и воскликнула:

— Кто сказалъ, что я умираю? Мнѣ только семьдесятъ лѣтъ, я еще вчера была невиннымъ, безпорочнымъ ребенкомъ. Онъ все лжетъ. Никакой у меня нѣтъ гангрены, я проживу еще нѣсколько лѣтъ и успѣю раскаяться.

Она говорила съ паузами, и во время этихъ паузъ слышался голосъ старика:

— Правду говори! Говори правду!

— Поднимите меня. Я хочу взглянуть на солнце, — продолжала умирающая. — Гдѣ вы всѣ? Сесиль, Ліонель, неужели вы меня оставите одну? Зачѣмъ вы сдѣлали темно въ комнатѣ? Дайте свѣта, какъ можно больше свѣта! Умоляю васъ небомъ и землею, не оставляйте меня одну въ этой ужасной, въ этой непроглядной темнотѣ!

Видъ ея былъ такой жалкій, что даже Ральфъ замолчалъ. Она продолжала кричать въ отчаяніи:

— Кто говоритъ о смерти? Я такъ еще мало жила. Дайте мнѣ дней, часовъ, минутъ! Сесиль, Агнеса, Абигаиль, гдѣ же вы? Поддержите меня, я падаю!

Она снова приподнялась, какъ бы желая вцѣпиться въ воздухъ. Ліонель подалъ ей руку. Она ухватилась за нее, улыбнулась ужасной улыбкой, радуясь, что нашла, наконецъ, себѣ опору потомъ откинулась на подушки опять. По ея тѣлу прошла послѣдняя предсмертная судорога — и оно успокоилось навѣки.

Когда замолкли ужасные крики умирающей, въ комнатѣ настала глубокая тишина. Слышны были только завыванія вѣтра въ городскихъ крышахъ и трубахъ, казавшіяся въ этотъ моментъ чѣмъ-то вродѣ стона небесныхъ духовъ по поводу такой страшной кончины.

Докторъ Ляйтерджи сквозь зубы шепнулъ Джобу, чтобы онъ загасилъ свѣчи и заглушилъ огонь въ печахъ, а самъ торопливо вышелъ на улицу вслѣдъ за молодыми, оставивъ церковь на полномъ попеченіи сына Абигаили Прэй.

Глава XXIV

Сэръ, я удивляюсь, что вы хотите жениться. Вѣдь вы же сами говорите, что считаете всѣхъ женщинъ чудовищами и сторонитесь отъ нихъ.

Шекспиръ. «Все хорошо, что хорошо кончается».

Сесиль ушла изъ комнаты мистриссъ Лечмеръ, чтобы вернуть себѣ утраченное спокойствіе. Пройдя въ свою комнату, она встала на колѣни и принялась горячо молиться Тому, Кто одинъ можетъ облегчить всякую тяжесть и отереть всякую слезу. До сихъ поръ она, живя въ счастьѣ и покоѣ, ни разу еще не молилась особенно усердно, и набожность у нея была чисто внѣшняя. Теперь, извѣдавъ настоящее горе, она почувствовала нужду въ божественномъ утѣшеніи и молилась о немъ. Молилась не напрасно. Ея душа приподнялась до внутренняго общенія съ Богомъ; окружавшее ее спокойствіе вошло и къ ней въ сердце. Она встала съ колѣнъ и приготовилась идти обратно къ изголовью своей умирающей бабушки.

Дорогой она услыхала голосъ Агнесы, отдававшей прислугѣ какія-то приказанія относительно свадебнаго ужина, и пріостановилась ненадолго, какъ бы соображая, дѣйствительно ли случилось все то, что она пережила за такое короткое время. Она взглянула на свой туалетъ, хотя и очень простой, но далеко не будничный, вспомнила про призракъ, явившійся въ церкви, и къ ней вернулось полное сознаніе дѣіствительности. Взявшись за ручку двери, она съ тайнымъ ужасомъ прислушалась къ тому, что дѣлается въ спальнѣ. Шумъ внизу стихъ, изъ комнаты не было слышно ничего. Только вѣтеръ вылъ въ трубахъ и въ углахъ дома.

Ободренная темнотой, царившей въ спальнѣ бабушки, Сесиль отворила туда дверь въ сладкой надеждѣ, что больная христіански покорилась волѣ Божіей и перестала отчаиваться. Она вошла робко, боясь встрѣтить пронзительный взглядъ впалыхъ глазъ незнакомато старика, принесшаго письмо доктора и нанугавшаго Сесиль какъ своей внѣшностью, такъ и рѣчами. Комната оказалось пустою. Сесиль поискала глазами Ліонеля и, не видя его, подошла къ постели. Откинувъ пологъ, она сейчасъ же увидала печальную правду.

Черты лица мистриссъ Лечмеръ уже приняли окаменѣлый видъ и мертвенный цвѣтъ. Онѣ хранили отпечатокъ перенесенныхъ страданій и пережитыхъ страстей. Видно было, что усопшая до послѣдней минуты обращала свои взоры къ землѣ, а не къ небу. Сесиль стояла молча и глядѣла на эти мертвыя, искаженныя черты, такъ хорошо знакомыя ей съ самаго дѣтства. Тутъ опять ей вспомнилось дурное предзнаменованіе на своей свадьбѣ, и она подумала со страхомъ, что эта смерть, быть можетъ, еще не самое страшное изъ того, что должно случиться. Эта мысль ее взволновала. Она опустила пологъ надъ мертвымъ тѣломъ и быстро вышла изъ комнаты.

Комната Ліонеля была въ томъ же этажѣ, что и та, изъ которой она вышла. Быстро дошла до нея Сесиль и взялась за ручку двери. Мысли ея путались и разбѣгались. Еи хотѣлось собраться съ жжми прежде, чѣмъ войти. Ей было немжого неловко и стыдно того, что она собиралась сдѣлать, но страхъ и дурныя предчувствія пересилили. Она не вошла, а почти вбѣжала въ комнату съ громкимъ крикомъ:

— Ліонель! Ліонель!

Въ каминѣ слабо догорали нѣсколько головней, которыя кто-то сгребъ въ одну кучу. Въ комнатѣ было темно и холодно. По стѣнамъ бѣгали дрожащія тѣни. Но и здѣсь, какъ въ спальнѣ умершей старухи, же было никого. Сесиль увидала, что дверь въ сосѣднюю уборную отворена. Она бросилась туда и поняла, почему въ комнатѣ холодно: дверь внизу лѣстницы была раскрыта прямо на улицу, вѣтеръ врывался въ нее и со свистомъ несся въ верхній этажъ.

Сама не отдавая себѣ отчета въ томъ, что она дѣлаетъ, Сесиль сбѣжала внизъ жо лѣстницѣ и остановилась на порогѣ двери. Сквозь тучи пробивалась луна и освѣщала, хотя очень слабо, пустынный городъ и безмолвный лагерь. Вѣтеръ все еще дулъ, метель не унималась и бушевала на улицахъ и площадяхъ.

Но нигдѣ не видно было ни единой души человѣческой, ни единаго живого существа.

Съ такой же быстротой Сесиль, вся дрожа, вернулась обратно въ комнату и осмотрѣла тамъ всѣ закоулки въ надеждѣ найти своего мужа. Но тутъ силы оставили ее. Она не могла помириться съ мыслью, что Ліонель оставилъ ее одну въ такую минуту, когда она особенно нуждалась въ его помощи и поддержкѣ. Несчастная женщина крѣпко стиснула руки, внѣ себя отъ горя и отчаянія, и во весь голосъ закричала: «Агнеса! Агнеса!». Съ этимъ крикомъ она упала на полъ, совершенно лишившись чувствъ.

Агнеса въ это время смотрѣла въ столовой, какъ накрывали на столъ. Ей хотѣлось, чтобы все вышло вполнѣ достойно Лечмеровъ, хотѣлось оказать своей кузинѣ почетъ въ глазахъ ея супруга и повелителя. Хотя въ столовой стоялъ шумъ, потому что прислуга бѣгала и суетилась, иснолняя приказанія Агнесы, однако, тамъ услыхаля крикъ Сесили. У всѣхъ захолонуло сердце, и опустились руки.

— Меня зовутъ по имени! — сказала Агнеса. — Кто это кричитъ?

— Еслибъ я смѣлъ подумать, что супруга моего господина можетъ такъ кричать, — почтительно отвѣчалъ Меритонъ, — то я бы далъ присягу, что это крикнула миледи.

— Сесиль! Это Сесиль! — воскликнула Агнеса, бросаясь изъ комнаты. — Ахъ, недаромъ я такъ боялась этого скоропостижнаго брака!

Лакеи торопливо побѣжали вслѣдъ за ней. Роковая истина сейчасъ же обнаружилась. Увидали мертвое тѣло мистриссъ Лечмеръ и этимъ объяснили себѣ обморокъ новобрачной.

Больше часа пришлось провозиться съ Сесилью прежде, чѣмъ удалось привести ее въ чувство. Когда обѣ кузины осталясь вдвоемъ, Агнеса упомянула имя Ліонеля. Сесиль сначала обрадовалась, но потомъ, огдядѣвшись кругомъ и не видя того, кого искали ея глаза, прижала обѣ руки къ сердцу и снова упала въ обморокъ, отъ котораго только что очнулась съ такимъ трудомъ. Тутъ Агнеса по своему объяснила себѣ причину всего происшедшато и, оставивъ кузину одну, вышла изъ комнаты.

Агнеса Дэнфортъ никогда не чувствовала къ своей теткѣ такого безграничнаго довѣрія и обожанія, какое неизмѣнно питала къ усопшей ея чистосердечная внучка. У Агнесы быля другіе родные, ближе мистриссъ Лечмеръ, относительно которой она далеко не была ослѣплена, прекрасно замѣчая и ея эгоизмъ, и недостатокъ чувствительности. Въ Бостонѣ на время осады, съ ея опасностями и лишеніями, она согласилась остаться не ради тетки, а только изъ любви и дружбы къ своей кузинѣ. Неожиданная смерть мистриссъ Лечмеръ только огорчила ее, но не привела въ отчаяніе. Не случись съ Сесилью этого обморока, Агнеса ушла бы къ себѣ въ комнату и поплакала бы объ умершей теткѣ, зная, къ тому же, что та была не особенно хорошо приготовжена къ переходу въ лучшій міръ, но теперь было не время для безполезныхъ слезъ. Нужно было дѣйствовать. Пройдя въ гостиную, она вызвала Меритона и съ большимъ, хотя и напускнымъ, хладнокровіемъ приказала ему отыскать своего господина и передать ему, что миссъ Дэнфортъ желаетъ немедленно его видѣть.

Меритонъ долго не возвращался. Она встала, тихонько подошла къ дверямъ и стала слушать. Она слышала, какъ кто-то бѣгаетъ по всему дому, какъ бы осматривая всѣ комнаты и всѣ углы. Наконецъ, шаги стали приближаться къ гостиной. Агнеса сѣла на свое мѣсто, ожидая, что войдетъ Ліонель. Вошелъ одинъ Меритонъ.

— Что же маіоръ Линкольнъ? — спросила она. — Вы ему сказали, что я его здѣсь жду?

Черты лица Меритона изображали безконечное удивленіе.

— Боже мой, миссъ Агнеса, моего барина нѣтъ въ домѣ! — воскликнулъ онъ. — Онъ куда-то ушелъ и безъ траура, что всего страннѣе! Въ домѣ покойница, его кровная родственница, а онъ и траура не надѣлъ!

Агнеса сдержала себя и ничѣмъ не выдала своего волненія, а только сказала въ тонъ Меритону, надѣясь этимъ скорѣе вывѣдать отъ него, что можно:

— Откуда вамъ извѣстно, мистеръ Меритонъ, что вашъ господинъ до такой степени забылъ о приличіяхъ?

— Я же знаю, миссъ, потому что храню всѣ его костюмы. Онъ какъ былъ, такъ и ушелъ въ парадной формѣ, а траурная осталась въ гардеробѣ, ключъ отъ котораго всегда у меня.

— Странно, что онъ ушелъ изъ дома въ такой часъ и въ день своей свадьбы.

Меритонъ, принимавшій близко къ сердцу все, что касалось его барина, густо покраснѣлъ при этомъ упрекѣ, намекавшемъ на неделикатность маіора Линкольна.

— Изволите ли видѣть, миссъ Агнеса… Извольте принять во вниманіе, мээмъ, что свадьба была не совсѣмъ англійская… Такъ у насъ въ Англіи никогда не вѣнчаются. И не принято у насъ умирать такъ неожиданно и такъ не вовремя, какъ это благоугодно было сдѣлать мистриссъ Лечмеръ…

— Можетъ быть, съ нимъ что-нибудь случилось, — перебила Агнеса. — Самый безчувственный человѣкъ не уйдетъ изъ дома отъ своихъ въ такую минуту.

Меритонъ тоже забезпокоился. Онъ былъ къ своему барину очень привязанъ.

Агнеса оперлась лбомъ на руку и нѣсколько минутъ размышляла, потомъ подняла голову и сказала вѣрному слугѣ:

— Не знаете ли вы, мистеръ Меритонъ, гдѣ ночуетъ капитанъ Польвартъ?

— Еще бы не знать, миссъ! Капитанъ всегда спитъ на своей постели, когда онъ не на службѣ. Капитанъ Польвартъ всегда о себѣ позаботится, ужъ такой человѣкъ.

Миссъ Дэнфортъ прикусила себѣ губы, глаза ея блеснули лукавымъ огонькомъ, но она сейчасъ же приняла серьезный видъ и продолжала:

— Мнѣ кажется, это нужно… Жестокая необходимость, но больше ничего не осгаегся.

— Вы желаете что-нибудь мнѣ приказать, миссъ Агнеса?

— Да, Меритонъ. Вы должны сходить къ капитану Польварту и сказать ему, что мистриссъ Линкольнъ просигь его придти немедленно сюда на Тремонтъ-Стритъ.

— Моя барыня! — изумился лакей. — Какъ же такъ, миссъ Агнеса? Горничная сейчасъ мнѣ сказала, что барыня лежитъ въ глубокомъ обморокѣ и ничего не сознаетъ… Да, очень печальная свадьба для наслѣдника такого дома!

— Ну, хорошо. Скажите ему, что его желаетъ видѣть миссъ Дэнфортъ, — сказала Аінеса, вставая и уходя изъ гостиной.

Меритовнъ успѣлъ только выразить свое удовольствіе по поводу сдѣланной перемѣны въ порученіи и отправился къ Польварту со всей торопливостью преданнаго слуги, встревожившагося за своего господина. Идти было холодно и темно, однако, онъ, несмотря на сыпавшійся все время снѣгъ и на сильнѣйшій морозъ, очень скоро добѣжалъ до квартиры Польварта. Къ счастью для бѣднаго Меритона, ему пришлось ждать на улицѣ недолго, потому что Ширфляйнтъ, капитанскій лакей, еще не ложился и отворилъ ему на первый же стукъ. Вскрикнувъ отъ удивленія, Ширфляйнтъ впустилъ Меритона, и оба лакея вмѣстѣ вошли въ комнату, въ которой догоралъ хорошій огонь въ каминѣ, распространяя пріятную теплоту.

— И холодище же въ этой Америкѣ, мистеръ Ширфляйнтъ! — сказалъ Меритонъ, подходя къ огню и грѣясь. — Вотъ ужасная страна! У насъ, въ Англіи, холодъ совсѣмъ другого рода бываетъ; въ немъ больше силы, больше напряженности, но онъ не рѣжетъ вамъ лицо словно тупой бритвой, какъ этотъ гадкій американскій морозъ.

Ширфляйнтъ, считавшій себя ужаснымъ либераломъ, пожелалъ показать, что къ врагу нужно относиться снисходительно, и сдѣлалъ возраженіе въ умѣренномъ духѣ:

— Что же дѣлать, мистеръ Меритонъ, страна здѣсь новая. Нельзя съ нея много спрашивать. Когда путешествуешь, приходится мириться со многимъ, въ особенности въ колоніяхъ, гдъ и думать нечего о томъ, чтобы устроиться съ полнымъ комфортомъ, какъ у себя дома.

— Да я и самъ, въ чемъ другомъ, вовсе ужъ не такой привередникъ, — отвѣчалъ Меритонъ, — но только развѣ можно сравнивать нашъ англійскій климатъ со здѣшнимъ? Взять хоть бы дождикъ: онъ у насъ падаетъ съ неба хорошими крупными каплями, а здѣсь какими-то острыми ледяными крупинками, которыя вамъ колютъ лицо, какъ иголками.

— Правда, мисгеръ Меритонъ, я вотъ теперь взглянулъ на васъ и вижу, что вы точно всю пудру своего барина насыпали себѣ около ушей. Вотъ вамъ жбанчикъ капитанскаго тодди: отвѣдайте, это васъ согрѣетъ.

Отпивши залпомъ изъ жбана порядочное количество напитка, Меритонъ поставилъ жбанъ на столъ и сказалъ:

— Чортъ возьми, Ширфляйнтъ, неужели вашъ баринъ всегда самъ такъ много оставляетъ своего тодди?

— Ну, да, какъ же! Капитанъ оставляетъ только на донышкѣ,- возразилъ Ширфляйнтъ, встряхивая жбанъ, чтобы убѣдиться, осталось ли въ немъ что-нибудь, и допивая залпомъ оказавшійся небольшой остатокъ, — а это ужъ я потомъ самъ дѣлаю легкую надбавку, чтобы лучше лилось въ горло. Скажите, однако, мистеръ Меритонъ, что васъ привело сюда въ такой часъ?

— Да, вотъ именно! Этотъ морозъ вышибъ у меня изъ головы всякую память! Толкую, толкую съ вами, а про главное-то и молчу. Вѣдь я присланъ съ очень важнымъ порученіемъ. Дѣло идетъ о жизни и смерти… A я и забылъ, точно дуракъ-деревенщина, вчера только пришедшій изъ провинціи.

— Что-нибудь затѣвается? — спросилъ Ширфляйгтъ, подставляя гостю стулъ, на который Меритонъ молча сѣлъ, и самъ садясь на другой. — Я такъ и подумалъ, когда капитанъ вернулся голодный, какъ волкъ, между тѣмъ какъ онъ передъ тѣмъ надѣлъ парадный мундиръ, чтобы ѣхать на ужинъ къ вашимъ господамъ.

— Не то, что затѣвается, а уже затѣялось и сдѣлалось. Мой баринъ сегодня вечеромъ обвѣячался въ королевской капеллѣ.

— Обвѣнчался! Ну, съ нами, слава Богу, такого несчастья еще не случилось. Будетъ ужъ того, что намъ отрѣзали ногу. Я бы ни за что не остался жить у женатаго барина. Помилуйте, мистеръ Меритонъ, вѣдь тотда получается двое господъ: одинъ въ штанахъ, другой въ юбкѣ. Съ меня достаточно одного.

— Все зависитъ, Ширфляйнтъ, отъ общественнаго положенія, какое занимаютъ господа, — возразилъ Меритонъ, принимая сострадательный видъ по отновгенію къ собесѣднику. — Разумѣется, армейскому капитану, если онъ всего только армейскій капитанъ, жениться было бы безуміемъ. Но вѣдь у насъ замокъ Рэвенсклиффъ и домъ на Сого-Скверѣ, мы со временемъ баронетами будемъ и будемъ получать пятнадцать тысячъ годового дохода. Это разница.

— Не пятнадцать тысячъ, мистеръ Меритонъ, — съ явнымъ неудовольствіемъ возразилъ лакей Польварта, — а всего только десять, я слышалъ.

— Ну вотъ еще! Я вамъ самъ могу насчитать больше десяти, а въ дѣйствительности, я увѣренъ, наберется еще больше.

— А, да не все ли равно, пусть будетъ хоть двадцать тысячъ! — съ сердцемъ воскликнулъ Ширфляйнтъ, вставая и принимаясь мѣшать головешки въ каминѣ. — Только вѣдь это нисколько не поможетъ вамъ исполнить порученное вамъ дѣло, мистеръ Меритонъ. Вы должны вспомнвть, что у лакеевъ при бѣдныхъ армейскихъ капитанахъ помощниковъ нѣтъ, и что имъ тоже нуженъ отдыхъ. Что вамъ угодно, мистеръ Меритонъ?

— Мнѣ нужно повидаться съ вашимъ бариномъ, Ширфляйнтъ.

— Это невозможно! Онъ спитъ подъ пятью одѣялами. и если я трону изъ нихъ хотя одно, я потеряю мѣсто.

— Въ такомъ случаѣ я самъ это сдѣлаю, потому что видѣть его мнѣ необходимо. Онъ въ какой комнатѣ? Вотъ въ этой?

— Да, въ этой. Вы его найдете гдѣ-нибудь подъ множествомъ одѣялъ, — отвѣчалъ Ширфляйнтъ, отворяя дверь въ капитанскую спальню и будучи увѣренъ, что Меритонъ будетъ, по меньшей мѣрѣ, убитъ за свои дѣянія.

Меритонъ прошелъ въ спальню, а Ширфляйнтъ поспѣшилъ вернуться на свое мѣсто у камина, боясь, чтобы попутно и ему чего-нибудь не влетѣло.

Меритонъ долго трясъ капитана, прежде чѣмъ удалось его добудиться. Наконецъ, Польвартъ пробормоталъ сквозь зубы:

— Чертовское было дѣло. Если бы мы хорошенько пользовались ногами, мы бы ихъ захватили. Ты берешь этого человѣка себѣ въ мужья? Хорошо… Очень хо… Что за чортъ? Чего это вы меня трясете? Развѣ можно такъ трясти человѣка, когда онъ плотно поужиналъ и спитъ?

— Это я, сэръ. Меритонъ.

— Кто бы вы ни были, какое вы имѣете право такъ со мной обращаться?

— Я къ вамъ прибѣжалъ со всѣхъ ногъ, сэръ. На Тремонтъ-Стритѣ случились ужасныя вещи.

— Чего тамъ ужасныя? Я знаю, что вашъ баринъ женился, я самъ провожалъ въ церковь его невѣсту. Полагаю, больше ничего необыкновеннаго не случилось и не могло случиться.

— Хорошо бы, если бы такъ, сэръ. Барыня въ обморокѣ и не приходитъ въ себя, баринъ ушелъ изъ дома неизвѣстно куда, а мистриссъ Лечмеръ приказала долго жить.

Не успѣлъ Меритонъ всего договорить, какъ Польвартъ уже сидѣлъ на кровати и машинально одѣвался. Въ томъ порядкѣ, какъ разсказывалъ Меритонъ, Польварту представляось, что мистриссъ Лечмеръ умерла именно вслѣдствіе этого внезапнаго и таинственнаго разлученія новобрачныхъ. Припомнился ему также и странный случай въ церкви во время вѣнчанія.

— A какъ себя чувствуетъ миссъ Дэнфортъ? — спросилъ онъ.

— Она держитъ себя очедь мужественно и спокойно. Миссъ Агнеса не способна падать духомъ и терять голову.

— Охотно вѣрю. Она предпочитаетъ кружить головы другимъ.

— Это именно она, сэръ, и послала меня къ вамъ просить васъ, чтобы вы немедленно пожаловали на Тремонтъ-Стритъ.

— Она, пріятель? Сама? Пожалуйста, подайте мнѣ поскорѣе вотъ этотъ сапогъ. И хорошо, что одинъ: скорѣе обуешься. Теперь вотъ эту куртку… Ширфляйнтъ. Куда ты, негодяй, запропастился? Давай сюда скорѣй мою деревянную ногу! Живо!

Явился Ширфляйнтъ, и такъ какъ онъ былъ лучше Меритона знакомъ со всѣми тайнами капитанскаго туалета, то одѣваніе пошло быстро, и капитанъ скоро оказался въ полной экипировкѣ.

Одѣваясь, онъ продолжалъ разспрашивать Меритона о событіяхъ на Тремонтъ-Стритѣ, но тотъ разсказывалъ такъ запутанно и такъ безтолково, что ровно ничего нельзя было понять. Кончивъ одѣваться, онъ накинулъ свою шинель, взялъ Меритона подъ руку и, не обращая вниманія на дождь и снѣгъ, поплелся съ грѣхомъ пополамъ туда, гдѣ, какъ ему было сказано, его дожидалась красавица Агнеса Дэнфортъ. Несмотря на свою деревянную ногу, онъ шелъ съ такимъ истинно-рыцарскимъ усердіемъ, которое, будь тогда другія обстоятельства и другой вѣкъ, доставило бы ему, несомнѣнно, званіе героя.

Глава XXV

Гордое дворянство! Какимъ ты теперь кажешься маленькимъ, маленькимъ!

Блэръ.

Несмотря на усердіе, съ которымъ капитанъ Польвартъ торопился исполнить приказаніе своей капризной красавицы, онъ, подходя къ дому на Тремонтъ-Стритѣ замедлилъ шаги и сталъ глядѣть въ его освѣщенныя окна. Дойдя до входной двери, онъ остановился и прислушался. Въ домѣ слышна была ходьба и хлопанье дверями, какъ всегда бываетъ при покойникѣ. Наконецъ, онъ собрался съ духомъ и постучался. Войдя въ домъ, онъ попросилъ Меритона провести его въ маленькую гостиную. Тамъ Агнеса уже ждала его. Видъ у нея былъ серьезный, сосредоточенный, такъ что капитанъ не рѣшился обратиться къ ней съ тѣмъ цвѣтистымъ привѣтствіемъ, которое заготовилъ, было, дорогой. Принявъ и самъ такой же серьезный видъ, онъ отраничился словами сочувствія и вопросомъ, не можетъ ли онь быть чѣмъ-нибудь полезенъ.

— Въ нашъ домъ вошла смерть, капитанъ Польвартъ, — сказала Агнеса, — ворвалась неожиданно и внезапно. Къ довершенію несчастъя маіоръ Линкодьнъ куда-то исчезъ.

— Ліонель Линкольнъ не такой человѣкъ, чтобы испугаться одного вида смерти, — задумчиво проговормъ Польвартъ. — Не думаю также, чтобы онъ былъ способенъ покинуть въ горѣ прелестную, молодую жену. Вѣроятно, онъ побѣжалъ за докторомъ или что-нибудь въ этомъ родѣ.

— Нѣтъ, не то. У Сесили вырвалось нѣсколько отрывочныхъ фразъ, изъ которыхъ можно было понять, что онъ и кто-то третій, когораго я совершенно не знаю, находились при моей теткѣ, когда она умирала. При нихъ она, должно быть, и умерла, потому что ея лицо оказалось закрытымъ. Когда я взошла наверхъ, я нашла новобрачную безъ чувствъ на полу въ комнатѣ, которую у насъ занималъ Ліонель. Всѣ двери были раскрыты настежъ; ясно было, что Ліонелъ и тотъ, кто съ нимъ былъ, ушли по потайной лѣстницѣ, которая ведетъ прямо на улицу. Кузина моя почти не можетъ говорить, и я совершенно теряюсь въ догадкахъ. У меня нѣтъ никакихъ указаній, кромѣ вотъ этой вещи, которую я нашла въ каминѣ: она блестѣла тамъ въ золѣ. Если не ошибаюсь, это офицерскій знакъ, который носится внизу подъ воротникомъ?

— Совершенно вѣрно. И онъ пробитъ пулей въ самой серединѣ. Тотъ, на комъ онъ былъ… Боже мой! Да вѣдь это офицерскій знакъ Мэкъ-Фюза! Вотъ № 18, и кромѣ того я узнаю маленькія зарубки, которыя Мэкъ-Фюзъ дѣлалъ на немъ послѣ каждаго боя, въ которомъ участвовалъ.

— Но какъ же эта вещь могла попасть въ комнату къ Ліонелю?

— Да, вотъ именно, какъ? Какимъ способомъ? — сказалъ капитанъ Польвартъ, вставая въ волненіи и принимаясь ходить по комнатѣ изъ угла въ уголъ. — Бѣдный Денисъ! Ужъ вотъ я никакъ не ожидалъ найти здѣсь отъ тебя эту печальную реликвію! Вы не знали Мэкъ-Фюза, миссъ Агнеса. Вотъ былъ человѣкъ!..

— Можетъ ли эта вещь навести насъ на какой-нибудь слѣдъ? — нетерпѣливо перебила Агнеса.

— Я, кажется, начинаю понимать, — сказалъ, вздративая, Польвартъ. — Негодяй, ръшившійся убить человѣка, съ которымъ вмѣстѣ ѣлъ и пилъ, легко могъ и ограбить его мертваго. Вы гдѣ нашли этотъ знакъ, миссъ Агнеса? Около камина, вы говорите?

— Въ самомъ каминѣ, въ золѣ, какъ будто его туда бросили въ какую-нибудь горькую минугу.

— Догадываюсь, догадываюсь! — продолжалъ сквозь зубы Польвартъ, ударяя себя по колѣнямъ. — Я знаю этого убійцу, и теперь правосудію будетъ данъ ходъ. Тамъ онъ безумный или не безумный, но только его вздернутъ на висѣлицу, это ужъ какъ онъ хочетъ.

— Про кого вы это говорите съ такой угрозой, капитанъ Польвартъ? — вкрадчивымъ голосомъ спросила Агнеса. Она знала, когда нужно бываетъ говорить вкрадчивымъ голосомъ, и умѣла это дѣлать.

— Про негодяя одного, про лицемѣра, про злодѣя, котораго зовутъ Джобомъ Прэемъ. У него нѣтъ не только ума, но нѣтъ также ни совѣсти, ни чести. Сегодня онъ будетъ за вашимъ столомъ ѣсть и пить, а завтра перерѣжетъ вамъ горло тѣмъ самымъ ножомъ, который вы ему дали вмѣстѣ съ вилкой, чтобы онъ уголилъ свой голодъ. Этотъ мерзавецъ убилъ одного изъ лучшихъ нашихъ офицеровъ!

— Это случилось, вѣроятно, въ битвѣ,- сказала Агнеса, — потому что Джобъ, хотя и юродивый, но воспитанъ въ честныхъ правилахъ и умѣетъ различать добро отъ зла.

— Позволю себѣ сильно сомнѣваться, миссъ Агнеса, въ доброкачественности тѣхъ честныхъ правилъ, въ которыхъ воспитывался этотъ вредный идіотъ.

— Я все-таки не понимаю, въ чемъ тутъ связь съ отсутствіемъ Ліонеля?

— A то, что Джобъ Прэй приходилъ недавно къ нему въ комнату, иначе кто же бы могъ затащить туда этотъ знакъ?

— Правда, это служитъ доказательствомъ, что у маіора Линкольна были какія-то сношенія съ юродивымъ, — сказала, подумавъ, Агнеса, — но все-таки его исчезновеніе остается попрежнему необъяснимымъ. Моя кузина въ своихъ безсвязныхъ фразахъ упоминала о какомъ-то старикѣ.

— Ручаюсь, чѣмъ вамъ угодно, миссъ Агнеса, что если маіоръ Линкольнъ таинственно скрылся въ эту ночь, то его проводникомъ былъ именно этотъ парень. Я ихъ часто заставалъ вдвоемъ за интимными разговораыи.

— Если маіоръ Линкольнъ рѣшился покинуть такую жену, какъ моя кузина, по подстрекательству юродиваго дурака, то я нахожу, что о немъ больше и думать не стоитъ.

Произнося эти слова, Агнеса вся покраснѣла и сейчасъ же перемѣнила разговоръ. Она, видимо, глубоко чувствовала обиду, нанесенную Сесили.

Положеніе, въ которомъ находился городъ, и собственное полное одиночество — у нея ни одного родственника въ городѣ не было, — вынудили миссъ Дэнфортъ принять неоднократно повторенное предложеніе Польварта помочь ей въ хлопотахъ. Она рѣшилась воспользоваться его услугами. Просидѣли они вдвоемъ долго и обо всемъ подробно переговорили. Польвартъ ушелъ къ себѣ домой уже на разсвѣтѣ. До сихъ поръ отъ Ліонеля не было получено ни малѣйшаго извѣстія. Становилось очевиднымъ, что его отсутствіе было вполнѣ сознательнымъ дѣломъ. Капитанъ сейчасъ же приступилъ къ устройству похоронъ. Обо всемъ онъ до мелочей уговорился съ Агнесой, такъ что ему оставалось только выполнить заранѣе намѣченную программу. Похороны рѣшено было устроить, въ виду осаднаго положенія, какъ можно скорѣе, безъ малѣйшаго отлагательства,

Склепъ Лечмеровъ на кладбищѣ при королевской церкви было велѣно открыть и доставить въ домъ гробъ для покойницы. Тотъ же пасторъ, который за день передъ тѣмъ вѣнчалъ внучку, приглашенъ былъ и отпѣвать бабушку. Немногимъ друзьямъ и роднымъ, остававшжмся въ Бостонѣ, были посланы пригласительныя письма.

Солнце уже садилось за холмы, когда окончились всѣ приготовленія къ похоронамъ. Исполнилось пророчество Ральфа: по мѣстному обычаю, двери одного изъ лучшихъ домовъ Бостона раскрылись для любопытной толпы, безпрепятственно входившей въ него и выходившей обратно.

Самыя похороны вышли хотя и приличны, но далеко не такъ торжественны и пышны, какъ это устроилось бы въ томъ же Бостожѣ въ другое, менѣе тревожное, время. За гробомъ шло небольшое число знакомыхъ покойницы, но не было ни одного бѣдняка. Ихъ всѣхъ мистриссъ Лечмеръ отталкивала отъ себя при жизни своимъ холоднымъ, себялюбивымъ характеромъ. Ихъ слезы не сопровождали ее въ могилу. Процессія отъ дома до церкви двигалась медленно, торжественно, благочиино, но безъ всякихъ выраженій скорби съ чьей-либо стороны. Сесиль заперлась у себя въ комнатѣ и плакала, не участвуя въ похоронахъ, а всѣ прочія лица не настолько жалѣли покойницу, чтобы выходить изъ рамокъ строгаго приличія.

Докторъ ботословія Ляйтерджи встрѣтилъ тѣло, по обычаю, у входа въ церковь и произнесъ такое прочувствованное слово, что можно было подумать, будто покойная мистриссъ Лечмеръ скончалась истинною христіанкой, въ вѣрѣ и упованіи. Присутствующіе плотно сдвинулись вокругъ гроба, чтобы лучше слышать голосъ пастора, и всеобщее глубокое безмолвіе дѣлало мрачную сцену еще внушительнѣе.

Среди провожавшихъ тѣло было также нѣсколько военныхъ, которые, будучи знакомы съ покойницей въ мирное время, явились отдать ей послѣдній долгъ.

Послѣ богослуженія гробъ съ тѣломъ мистриссъ Лечмеръ вынесли изъ церкви и отнесли къ мѣсту вѣчнаго успокоенія. Когда при погребеніи какого-нибудь покойника отсутствуеть настоящая скорбь, тогда все идетъ быстро, гладко, безъ малѣйшей задержки. Въ нѣсколько минутъ гробъ былъ опущенъ въ склепъ, и тѣлу было предоставлено тлѣть рядомъ съ тѣлами предшествующихъ покойниковъ. Изъ всѣхъ присутствующихъ нѣкоторое волненіе испытывалъ при этой церемоніи развѣ только одинъ Польвартъ, по сочувствію къ Агнесѣ. У всѣхъ остальныхъ лица были такія же холодныя и безчувственныя, какъ у усопшей покойницы при ея жизни.

Могильщикъ и его помощники едва успѣли приступить къ задѣлкѣ входа въ склепъ, какъ уже многіе изъ присутствующихъ, которые были постарше, начали расходиться. Проходя мимо могилъ, они безучастно толковали о возрастѣ умерщей, объ ея семьѣ и, повидимому, не обращали никакого вниманія на то предостереженіе, которое каждому даетъ всякій разъ смерть ближняго. Никто не выронилъ объ умершей ни одной слезы. Строили догадки о томъ, какъ она распорядилась своимъ состояніемъ, но никто не пожалѣлъ о томъ, что она сама не пожила подольше. Такъ понемногу вся публика разошлась съ кладбища. Польвартъ вскорѣ остался одинъ у склепа съ какими-то двумя неизвѣстными личностями. То были какой-то мужчина, съ виду неважная птица, и женщина въ гадкихъ, грязныхъ лохмотьяхъ, по виду совсѣмъ нищенка.

Утомленный выпавшими на его долю хлопотами, капитанъ Польвартъ, видя, что они еще не собираются уходить, приложилъ руку къ шляпѣ и сказалъ съ важностью:

— Благодарю васъ за вниманіе къ покойницѣ, добрые люди, но уже пора уходить. Больше мы для нея все равно ничего не можемъ сдѣлать.

Ободренный располагающей къ себѣ наружностью Подьварта, мужчина подошелъ къ нему, сдѣлалъ почтительный поклонъ, и спросилъ:

— Если не ошибаюсь, сэръ, это хоронили мистриссъ Лечмеръ? Мнѣ такъ сказали.

— Сэръ, вамъ сказали вѣрно, — отвѣчалъ Польвартъ, направляясь къ воротамъ ограды. — Хоронили, дѣйствительно, мистриссъ Присциллу Лечмеръ, вдову мистера Джона Лечмера, особу изъ очень знатной фамиліи. Полагаю, всякій скажетъ, что похороны вышли вполнѣ приличныя ея званію.

— Если это та самая леди, про которую я думаю, — продолжалъ незнакомецъ, — то она была изъ очень стариннаго и знатнаго рода. Она была рожденная Линкольнъ и приходилась родной теткой одному важному баронету изъ этой фамиліи, владѣющему громаднымъ помѣстьемъ въ Девонширѣ.

— Откуда вы знаете Линкольновъ? — воскликнулъ Польвартъ, внимательнѣе приглядываясь къ незнакомцу. Разглядѣвъ его грубую, отталкивающую наружность и плохой костюмъ, онъ прибавилъ:- Очевидно, вы только слыхали о нихъ, мой другъ, но я не думаю, чтобы вы знали ихъ близко и сиживали съ кѣмъ-нибудь изъ нихъ за однимъ столомъ.

— Близкія отношенія устанавливаются нерѣдко между людьми самыхъ различныхъ общественныхъ положеній, — съ нѣкоторой даже какъ будто насмѣшкой возразжлъ незнакомецъ. — Но кто же не знаетъ, сэръ, что Линкольны очень знатны и очень богаты? Если эта леди была изъ ихъ рода, то она имѣла право гордиться своимъ происхожденіемъ.

— Очевидно, вы не сторонникъ всеобщаго равенства, котораго добиваются революціонеры, — отвѣчалъ Польвартъ. — Мистриссъ Лечмеръ была также въ родствѣ съ другимъ знатнымъ родомъ въ здѣшней колоніи, съ Дэнфортами. Вы знаете Дэнфортовъ?

— Нѣтъ, сэръ, и я…

— Вы не знаете Дэнфортовъ? — воскликнулъ Польвартъ, еще разъ пристально взглядывая на незнакомца. — Впрочемъ, да, конечно, гдѣ же вамъ ихъ знать. Я теперь вижу самъ, что вы ихъ не знаете.

Незнакомецъ, повидимому, рѣшилъ не обижаться на такое замѣчавіе и почтительно шелъ за капитаномъ, ковылявшимъ на своей деревянной ногѣ.

— Это правда, что я не знаю Дэнфортовъ, — отвѣчалъ онъ, — но зато я очень близокъ съ Линкольнами.

— Тогда скажите, ради Бога, что сдѣлалось съ ихъ наслѣдинкомъ? Не знаете ли вы? — воскликнулъ Польвартъ.

Пришла очередь незнакомца удивиться:

— Какъ? — воскликнулъ онъ. — Да развѣ онъ не въ арміи, дѣйствующей противъ мятежниковъ? Развѣ онъ не здѣсь?

— Здѣсь ли онъ, тамъ ли онъ, гдѣ онъ — я ничего не знаю. Онъ пропалъ.

— Боже! — сказалъ незнакомецъ.

— Пропалъ! — повторилъ робкій женскій голосъ возлѣ капитана.

Проходя отъ склона къ воротамъ кладбища, Польвартъ незамѣтно для себя приблизился къ женщинѣ въ лохмотьяхъ, о которой мы говорили. Услыхавъ ея голосъ, онъ оглянулся на нее и увидалъ, что она очень встревожена. Съ перваго взгляда Польвартъ замѣтилъ подъ лохмотьями остатки былой замѣчательной красоты. Черные глаза женщины горѣли живымъ блескомъ, почти какъ въ молодости, и придавали оживленіе ея поблекшимъ, изнуреннымъ, но все еще красивымъ чертамъ. Капитанъ Польвартъ слишкомъ цѣнилъ женскую красоту, чтобы отнестись равнодушно хотя бы къ ея остаткамъ, и потому въ его взглядѣ, устремленномъ на незнакомку, видна была полная благожелательность. Это ободрило женщину, и она рѣшилась сказать:

— Такъ ли я разслышала, сэръ? Вы, кажется, сказали, что пропалъ маіоръ Линкольнъ?

— Я вижу, добрая женщина, — отвѣчалъ онъ, опираясь на палку съ желѣзнымъ наконечникомъ, которую всегда бралъ съ собой для скользкихъ бостонскихъ улицъ, — я вижу, что на васъ особенно сильно отразились бѣдствія осады. Мнѣ кажется, что вы мало поддерживаете свою природу, а я въ этомъ кое-что смыслю. Вы не пользуетесь, повидимому, достаточнымъ питаніемъ… Вотъ вамъ деньги. Когда я вижу, что мой ближній нуждается въ пищѣ, я не въ силахъ ему отказать.

Все лицо несчастной женщины передернулось. Она пристально поглядѣла на деньги, слегка покраснѣла и сказала не безъ нѣкоторой гордости:

— Я очень нуждаюсь и очень страдаю отъ лишеній, но, слава Богу, еще не дошла до того, чтобы собирать милостыню на улицахъ. Желала бы я скорѣе лечь вотъ здѣсь, гдѣ-нибудь въ этой оградѣ, чѣмъ до этого дойти. Извините, сэръ, но вы, кажется, сказали что-то о маіорѣ Линкольнѣ?.

— Дѣйствительно, я сказалъ, но вамъ-то что до этого? Онъ пропалъ, и нигдѣ не могутъ его найти.

— Это случилось прежде смерти мистриссъ Лечмеръ или послѣ?

— Неужели вы думаете, что такой свѣтскій человѣкъ, какъ маіоръ Линкольнъ, скрылся бы послѣ смерти родственницы и предоставилъ бы постороннему человѣку провожать вмѣсто себя ея тѣло?

— О, Господи, прости намъ наши согрѣшенія и преступленія! — вскричала женщина и быстро удалилась, кутаясь, какъ могла, въ свои лохмотья.

Изумленный ея внезапнымъ уходомъ, Польвартъ поглядѣлъ недолго ей вслѣдъ, потомъ сказалъ, обращаясь къ незнакомцу, который еще оставался тутъ:

— Эта женщина, по моему, не совсѣмъ въ здравомъ умѣ. Я объясняю это недостаткомъ хорошаго питанія.

— Позвольте вамъ помочь перешагнуть черезъ этотъ бугоръ, — сказалъ незнакомецъ.

— Благодарю васъ, сэръ, благодарю. Хорошее питаніе — это все для здоровья. Недоѣданіе плодитъ только идіотовъ. Я всегда это говорю…

Незнакомецъ круто перебилъ капитанскія разсужденія вопросомъ:

— Если наслѣдникъ знаменитаго рода пропалъ, то развѣ нельзя его отыскать?

Польвартъ, недовольный тѣмъ, что его перебили, уставился на незнакомца и не сразу отвѣтилъ. Но природное добродушіе и участіе къ судьбѣ Ліонеля взяли верхъ надъ негодованіемъ, и капитанъ сказалъ:

— Ради него я бы пошелъ хоть на край свѣта и не посмотрѣлъ бы ни на какія опасности.

— Въ такомъ случаѣ, сэръ, мы съ вами союзники. Я тоже готовъ сдѣлать все, что могу, только бы его найти. Нѣтъ ли у него здѣсь родственника поближе, къ которому можно бы было обрніиться за справками?

— Чего же ближе жены? Обратитесь къ ней.

— Такъ развѣ онъ женатъ? — изумился незнакомецъ.

Незнакомецъ задумался, а Польвартъ принялся внимательно къ нему приглядываться. Результатъ осмотра вышелъ, повидимому, неблагопріятный. Польвартъ весьма недвусмысленно покачалъ головой и вошелъ быстрѣе къ воротамъ кладбища, возлѣ которыхъ дожидался его «томпонгъ». Онъ сѣлъ въ него и хотѣлъ уже ѣхать, но къ нему подошелъ опять тотъ же незнакомецъ и сказалъ:

— Если бы я зналъ, гдѣ живетъ его супруга, я бы предложилъ ей свои услуги.

Польвартъ пальцемъ указалъ на домъ, хозяйкой котораго сдѣлалась теперь Сесиль, и отвѣчалъ незнакомцу довольно презрительнымъ тономъ, между тѣмъ какъ экипажъ уже отъѣзжалъ:

— Вотъ она гдѣ живетъ, любезнѣйшій, но только у васъ едва ли что-нибудь тутъ выйдетъ.

Незнакомецъ ничего не сказалъ на это, только улыбнулся съ такимъ видомъ, какъ бы говоря: «Посмотримъ!» и пошелъ въ сторону, противополиную той, куда поѣхалъ капитанскій экипажъ.

Глава ХXVI

Ступайте, Фишстритъ, убивайте, бросайте ихъ въ Темзу! — Это что за шумъ? Кто это смѣетъ играть отбой, когда я приказываю убивать?

Шекспиръ. «Король Генрихъ IV».

Рѣдко бывало, чтобы добродушный и уравновѣшенный капитанъ Польвартъ предпринималъ что-нибудь съ такимъ злымъ намѣреніемъ, какъ въ этотъ разъ, когда онъ повернулъ свою лошадь, запряженную въ «томпонгъ», на большую базарную площадь. Онъ давно уже зналъ, гдѣ живетъ Джобъ Прэй, и часто проходилъ мимо этого дома, вспоминая съ улыбкой, какимъ поклонникомъ его кулинарнаго искусства былъ всегда юродивый. Но въ этотъ разъ онъ не улыбался, а былъ очень мраченъ, когда его «элегантный» экипажъ выѣзжалъ съ Корнгилля на площадь, и впереди показались темныя стѣны стараго магазина.

Чѣмъ больше Польвартъ думалъ о томъ, что могло заставить Ліонеля покинуть молодую жену, съ которой онъ только что обвѣнчался, тѣмъ больше терялся въ догадкахъ. Онъ готовъ былъ ухватиться за малѣйшую нить, лишь бы добраться до объясненія тайны. Такою нитью онъ считалъ найденный офицерскій знакъ Мэкъ-Фюза и рѣшилъ дѣйствовать въ соотвѣтственномъ направленіи.

Польварта всегда удивляло, что Ліонель переноситъ такъ долго и такъ охотно общество юродиваго. Отъ него не укрылось, что между юродивымъ и Ліонелемъ существуетъ какъ будто какая-то общая тайна. Онъ на-дняхъ только подслушалъ случайно, какъ юродивый глупо похвалялся, что это онъ убилъ капитана Мэкъ-Фюза. Найденный въ комнатѣ Ліонеля знакъ фактически подтверждалъ похвальбу дурака. Польвартъ любилъ горячо обоихъ: и капитана ирландскихъ гренадеръ, и Ліонеля, и потому Джобъ Прэй являлся въ его глазахъ вдвойнѣ злодѣемъ: одного онъ убилъ, другого совлекъ съ правото пути и сдѣлалъ такъ, что тотъ измѣнилъ своему долгу. Разсужденія капитана вылились въ форму такого силлогизма: Джобъ убилъ Мэкъ-Фюза; съ Линкольномъ случилось какое-то несчастье; слѣдовательно, виновникъ этого несчастья — Джобъ.

На Джоба Прэя устремился весь его гнѣвъ. Джобъ Прэй долженъ поплатиться за все. Джобъ Прэй долженъ сдѣлаться искупительной жертвой.

Когда Польвартъ велѣлъ своему Ширфляйнту остановиться возлѣ магазина, тамъ уже была толпа солдатъ и что-то шумѣла. Опытный глазъ капитана сразу понялъ, что совершается какое-нибудь беззаконіе. Форма на солдатахъ была королевскаго ирландскаго полка. У капитана Польварта молніей промелькнула мысль, которую онъ сразу же привелъ въ исполненіе. Выйдя изъ томпонга со всей быстротой, которую допускало его убожество, онъ вмѣшался въ толпу солдатъ и сталъ прокладывать себѣ дорогу ко входу въ магазинъ. Магазинъ тоже былъ наполненъ солдатами, которые были до крайности возбуждены и яростно кричали о мести. День уже склонялся къ вечеру, и внутри дома было довольно темно, но все-таки Польвартъ разглядѣлъ Джоба Прэя, лежавшаго на нищенской кровати среди магазина. Впрочемъ, трудно было разобрать, лежитъ ли онъ или полусидитъ. Все лицо его было покрыто красными пятнами, глаза распухли. Онъ былъ въ оспѣ! Зараза, свирѣпствовавшая въ городѣ, захватила и его. Солдаты посмѣлѣе стеснились около самой постели заразно-больного юродиваго, а болѣе осторожные стояли поодаль и только кричали, бранились и угрожали. Окровавленные члены идіота свидѣтельствовали о томъ, что его уже успѣли порядкомъ помять. Хорошо еще, что солдаты не имѣли при себѣ оружія, иначе его пѣсня была бы уже спѣта. Несмотря на свою болѣзнь и слабость, Джобъ смотрѣлъ на своихъ мучителей тупыми, безсмысленными глазами и покорно выносилъ сыпавшіеся на него побои.

При видѣ этого возмутительнаго зрѣлища въ Польвартѣ утихла злоба на дурака, и онъ попробовалъ что-то крикнуть солдатамъ. Но ихъ было человѣкъ пятьдесятъ, и они всѣ сами кричали. На Польварта никто не обратилъ вниманія.

— Стащите съ него всѣ его лохмотья! — кричалъ одинъ. — Это не человѣкъ, это чертовскій сынъ въ человѣческомъ образѣ!

— Такая дрянь, и вдругъ эта дрянь убила лучшаго офицера англійской арміи! И оспу нарочно наслалъ на него самъ сатана, чтобы укрыть его отъ заслуженной казни! — кричалъ другой.

— Тащите сюла годовню! Сожжемте его вмѣстѣ съ его кроватью и съ оспой! Вотъ будетъ весело!

— Жечь! Жечь его!.. Устроить ему костеръ! — подхватило разомъ двадцать голосовъ!

Польвартъ опять попробовалъ вмѣшаться, но ничего не могъ сдѣлать. Крики постихли только тогда, когда оказалось, что горящихъ головней нигдѣ поблизости нѣтъ.

— Разступитесь, товарищи! — крикнулъ гренадеръ огромнаго роста. — У меня вотъ что есть. Я съ нимъ разомъ покончу.

У этого солдата, у одного изъ всѣхъ оказался мушкетъ. Онъ прицѣлился — и Джобу былъ бы тутъ же конецъ, но Польвартъ отстранилъ дуло палкой и всталъ между Джобомъ и солдатомъ.

— Успокойтесь, храбрый гренадеръ, — сказалъ капитанъ, выбирая средній тонъ между приказаніемъ и убѣжденіемъ. — Къ чему такая торопливость? Это не по-солдатски. Я зналъ и любилъ не меньше, чѣмъ вы, покойнаго капитана. Но убійцу слѣдуетъ сперва допросить. Быть можетъ, найдутся и другіе виновники, кромѣ этого идіота.

Солдатъ глядѣлъ на Польварта безъ всякаго уваженія къ его чину и къ его словамъ. «Кровь за кровь!» — бормоталъ онъ тихо, но злобно. Къ счастью, одинъ ветеранъ узналъ Польварта и сообщилъ своимъ, что этотъ офицеръ былъ лучшимъ другомъ покойнаго каиитана Мэкъ-Фюза. Тогда настроеніе перемѣнилось. Раздались крики:

— Ура, капитанъ Польвартъ!.. Ура, капитанъ Польвартъ, другъ нашего покойнаго капитана!

Капитанъ Польвартъ поспѣшилъ воспользоваться благопріятнымъ настроеніемъ солдатъ и снова обратился къ нимъ съ рѣчью посредническаго характера:

— Товарищи, спасибо за сочувствіе и привѣтствіе. Я тоже люблю и уважаю ирландскій гренадерскій полкъ — какъ за его храбрость, такъ и за то, что въ немъ служилъ мой другъ, капитанъ Мэкъ-Фюзъ, котораго я искренно любилъ и уважалъ. Боюсь, что капитанъ Мэкъ-Фюзъ былъ убитъ не по правиламъ честной войны, а изъ-за угла.

— Слышите, Теренсъ? — крикнулъ одинъ гоюсъ. — Онъ убитъ не по правиламъ честнаго боя!

— Кровь за кровь! — мрачно отозвались четыре или пять голосовъ.

— Чтобы разсудить справедливо, нужно обсудить хладнокровно, — торопливо воскликнулъ Польвартъ, опасаясь новато взрыва. — Настоящій солдатъ все дѣлаетъ по порядку, а гдѣ же и искать твердой воинской дисциплины какъ не въ ирландскомъ гренадерскомъ полку? Станьте въ кругъ около плѣнника и слушайте, какъ я буду его допрашивать. Если онъ окажется виновнымъ, я вамъ предоставлю его въ ваше полное распоряженіе.

На это предложеніе солдаты охотно согласились и нѣсколько разъ крикнули Польварту ура, коверкая его фамилію на свой ирландскій ладъ.

Желая выиграть время, чтобы лучше обдумать, какъ ему дальше быть, капитанъ велѣлъ принести фонарь посвѣтлѣе, чтобы во время допроса видно было лицо плѣнника. Требованіе было, въ виду увеличивавшейся темноты, вполнѣ резонное, и потому солдаты охотно бросились добывать фонарь. Тѣмъ временемъ нѣкоторые успѣли откуда-то достать горящихъ головешекъ, но, узнавъ, что Джоба жечь не будутъ, побросали ихъ въ каминъ. Тамъ онѣ разгорѣлись сильнѣе. Въ комнатѣ было много старыхъ просмоленыхъ веревокъ. Ихъ собрали и набили ими каминъ, такъ что въ немъ скоро запылалъ яркій огонь. освѣтившій стѣны магазина.

Пользуясь этимъ освѣщеніемъ, Польвартъ разставилъ разъяренныхъ солдатъ такъ, что съ этого разстоянія они не могли произвести сразу никакого рѣшительнаго насилія надъ Джобомъ. Дѣло приняло съ виду какъ-бы характеръ правильнаго суда. Стоявшими на улицѣ передъ магазиномъ солдатами овладѣло любопытство, которое пересилило страхъ заразиться оспой. Они вошли молча и встали смирно, такъ что нѣкоторое время было слышно только трудное и тяжелое дыханіе несчастной жертвы. Польвартъ окинулъ взглядомъ нетерпѣливо-свирѣпыя лица солдатъ и понялъ, что дальнѣйшее оттягиваніе дѣла можетъ только привести къ дурнымъ послѣдствіямъ. Поэтому онъ приступилъ къ допросу.

— Джобъ Прэй! — сказалъ онъ. — Вы видите, что вокругъ васъ происходитъ. Вы сами должны понимать, что наступилъ часъ возмездія, и что на пощаду вы можете разсчитывать только въ томъ случаѣ, если скажете полную правду. Отвѣчайте на мои вопросы, имѣя передъ глазами страхъ Божій.

Польвартъ сдѣлалъ паузу, чтобы дать время своему увѣщанію подѣйствовать на Джоба. Но тотъ, убѣдившись, что солдаты стоятъ смирно, легъ на подушку и молчалъ, ворочая глазами на всѣ стороны и подстерегая малѣйшее движеніе среди гренадеръ. Тогда Польвартъ спросилъ:

— Вы знаете майора Линкольна?

— При чемъ майоръ Линкольнъ? — зароптали солдаты. — Не о немъ вовсе рѣчь!

— Потерпите минуту, товарищи! Я знаю, что говорю.

— Ура, капитанъ Польвартъ! — крикнули солдаты. — Мятежннки и его искалѣчили, сдѣлавъ его безъ ноги!

— Спасибо, спасибо, друзвя! Джобъ Прэй, отвѣчайте мнѣ безъ увертокъ: знакомы вы или нѣтъ съ майоромъ Динкольномъ?

— Джобъ знаетъ всѣхъ бостонцевъ, а майоръ Линкольнъ бостонскій уроженецъ.

— Но у васъ съ нимъ какое-то особенное знакомство. Развѣ не такъ?.. Товарищи, товарищи, потерпите: все это очень нужные вопросы.

Солдаты переглядывались между собою удивленно и недовольно, но молчали. Имъ эти вопросы казались совсѣмъ лишними.

— Вы его знаете лучше, чѣмъ всякаго другого изъ офицеровъ королевской арміи, — произнесъ капитанъ,

— Онъ обѣщалъ Джобу не давать гренадерамъ его бить, а Джобъ за это ходилъ по его порученіямъ.

— Значитъ, у него была съ вами какая-то связь, хотя онъ человѣкъ въ здравомъ разсудкѣ, а вы сумасшедшій идіотъ. Вы должны знать, что съ нимъ сдѣлалось, гдѣ онъ теперь.

Идіотъ не отвѣчалъ ничего.

— Вы должны знать, по какой причинѣ онъ ушелъ отъ своихъ друзей.

— Джобъ ничего не знаетъ. Джобъ невѣжда. Джобъ никогда въ школѣ не учился.

— Хорошо. Разъ ты такой упрямець, что не желаешь мнѣ отвѣчать, то я предоставлю солдатамъ сдѣлать съ тобой все, что они захотятъ.

Отъ этой угрозы Джобъ опять привсталъ и принялъ полусидячее положеніе. По рядамъ солдатъ снова пробѣжалъ зловѣщій ропотъ: «кровь за кровь!». Несчастный молодой человѣкъ, котораго мы называемъ то идіотомъ, то дуракомъ, то юродивымъ, за неимѣніемъ вполнѣ подходящаго термина для его невмѣняемаго состоянія, обвелъ вокругъ себя блуждающими глазами, въ которыхъ вспыхнула искра разсудка, и протоворилъ торжественнымъ, трогательнымъ тономы

— Наш законы не позволяютъ никого битъ и мучить. И въ с_в_я_щ_е_н_н_о_й к_н_и_г_ѣ это тоже запрещено. Вы Ольдъ-Нортскую церковь разобрали по бревну и разрубили на дрова, а Ольдъ-Соутскую превратили въ конюшню. Вы ничего святого не признаете. Васъ Богъ непремѣнно накажетъ.

Со всѣхъ сторонъ послышались крики: «Долго ли еще мы будемъ позволять ему такъ надъ нами издѣваться?» — «Этотъ чортъ осмѣливается читать намъ проповѣди?» — «Да развѣ этотъ старый деревянный домъ — церковь въ глазахъ настоящихъ христіанъ?» — И опять повторенъ былъ зловѣщій приговоръ: «Кровь за кровь!».

— Назадъ, товарищи! Назадъ! — крикнулъ Польвартъ, подкрѣпляя свое приказаніе взмахомъ палки. — Джобъ Прэй, въ послѣдній разъ я говорю: признавайтесь во всемъ. Извѣстно, что вы поднимали оружіе противъ короля; я самъ васъ видѣлъ среди мятежниковъ въ день похода на Лексингтопъ, Когда короловскія войска брали Чарльстоунскія высоты, вы опять-таки были съ мятежниками.

При перечисленіи преступленій Джоба ллца солдатъ становились все мрачнѣе и мрачнѣе.

— Въ этоіъ день, — продолжаль капитанъ, — пострадало много королевскихъ офицеровъ; кто былъ убить въ бою, кто лишился — гмъ! Кхе-кхе! — ноги или руки, а были также и предательски убитые.

— Кровь за кровь! — раздался всеобщій крикъ.

Даже Польвартъ увлекся общимь негьдующимъ чувствомъ и переставъ укрощать солдатъ, самъ закричалъ громовымъ голосомъ:

— Вы помните Дениса Мэкъ-Фюза, убитаго въ окопахъ, когда они были уже почти взяты и когда битва уже кончилась? Отвечайте, негодяй! Не вы ли его убили? Не ваша ли подлая рука совершила это гнусное преступленіе?

Джобъ пробормоталъ очень тихимъ голосомъ, но такъ, что всѣ хорошо разслышали:

— Змѣи изъ преисподней!.. Имъ покажутъ, что такое законъ!

— Убить его! Умертвить! Не долженъ онъ больше жить на свѣтѣ! — закричали самые свирѣпые изъ гренадеръ.

— Тише! — крикнулъ еще громче Польвартъ. — Потерпите минутку! — Я хочу заплатить дань памяти капитана Мэкъ-Фюза. Говорите, негодяй, что вы знаете о смерти гренадерскаго капитана?

Джобъ повернулся къ Польварту и сказалъ ему съ видомъ безсмысленнаго торжества:

— Гренадеры ирландскаго королевскаго полка явились на гору, крича, какъ свирѣпые львы; но они закричали совсѣмъ подругому, когда повалился самый высокій изъ нихъ.

Польвартъ самъ дрожалъ отъ волненія, но все-таки сдѣлалъ солдатамъ одной рукой знакъ, чтобы они сдержали себя, а другой рукой досталъ изъ кармана офицерскій знакъ Мэкъ-Фюза и поднесъ его къ глазамъ идіота.

— Вы знаете, что это такое? — спросилъ онъ. — Чьей рукой была выпущена изъ ружья пуля, прострѣлившая этотъ знакъ?

Джобъ взялъ въ руки офицерское украшеніе и нѣсколько секундъ тупо глядѣлъ на нето, потомъ какъ будто сообразилъ что-то и сказалъ самодовольнымъ тономъ:

— Говорятъ, что Джобъ идіотъ, но стрѣлять изъ ружья онъ умѣетъ.

При этихъ словахъ Польвартъ отшатнулся назадъ, а солдаты окончательно разсвирѣпѣли. Комната наполнилась дикими ругательствами и воплями о мщеніи. Стали обсуждать, какому роду смерти предать убійцу. Въ это время солдатъ, которому было поручено топить каминъ, схватилъ одну изъ горящихъ веревокъ и крикнулъ:

— Сожжемъ его! Это всего лучше! Онъ — исчадіе ада, такъ пусть онъ обратится въ пепелъ.

Предложеніе было встрѣчено свирѣпо-радостнымъ одобреніемъ. Въ тотъ же мигъ около дюжины горящихъ веревокъ повисло надъ головой несчастной жертвы. Джобъ сдѣлалъ слабую попытку отстранить отъ себя жестокую участь, но его руки были совершенно безсильны, а его стоны вызывали только свирѣпый смѣхъ. Его окутало облако дыма. Его одежда стала уже загораться, какъ вдругъ въ комнату вбѣжала какая-то женщина, протискалась сквозь толпу, вырвала изъ рукъ изумленныхъ солдатъ горящія веревки, сдернула съ кровати пылавшее одѣяло, бросила на полъ и затоптала ногами, послѣ чего встала между Джобомъ и солдатами, точно разъяренная львица, защищающая своихъ дѣтенышей. Она стояла и смотрѣла на солдатъ, вся трясясь отъ охватившей ея злобы. Отъ волненія она долго не могла говорить, но потомъ успѣла овладѣть собой и воскликнула съ тѣмъ безстрашіемъ, которое всегда является у женщинъ, когда онѣ придутъ отъ чего-нибудь въ негодованіе:

— Чудовища въ образѣ человѣческомъ! Что вы это дѣлаете? Душа-то въ васъ есть человѣческая, или вы только по внѣшности люди? Кто вамъ позволилъ судить и наказывать другихъ? Нѣтъ ли между вами отцовъ? Пусть они выйдутъ впередъ и посмотрятъ, какъ страдаетъ умирающій сынъ! Кто между вами сыновья? Пусть они взглянутъ на меня и полюбуются на страданія матери. Вы хуже дикихъ звѣрей, ревущихъ въ пустынѣ… Тѣ хоть себѣ подобныхъ жалѣютъ, а вы что дѣлаете?

На солдатъ сначала подѣйствовало горе матери и ея смѣлая неустрашимость, но потомъ они еще громче закричали: — Кровь за кровь!

— Негодяи! Трусы! Подлецы! — кричала безстрашная Абигаиль Прэй. — Солдаты по имени, а no поступкамъ демоны ада! Вы сюда кровь человѣческую пришли пить? Уходите! Идите на сосѣдніе холмы и мѣряйтесь тамъ силами съ мужчинами, которые васъ ждутъ съ оружіемъ въ рукахъ, а этого убогаго оставьте. Не трогайте его. Это и безъ того уже надломленная трость. Стоитъ ли ее доламывать? Его поразила Божія десница, онъ Богомъ отмѣченъ, чтобы васъ пристыдить и отомстить за попираемые вами законы…

Больше гренадеры не въ силахъ были терпѣть. Эта оскорбительная рѣчь раздула искры солдатскаго гнѣва въ цѣлый пожаръ.

Снова началось волненіе и движеніе, снова послышался шумъ и раздались крики:

— Подожжемте домъ! Сожжемте колдунью вмѣстѣ съ ея чортовымъ отродьемъ!

Въ эту минуту сквозь толпу протѣснился человѣкъ огромнаго роста и огромной силы и очистилъ дорогу для какой-то важной дамы, закутанной въ теплую мѣховую мантилью и по всей видимости принадлежавшей къ несравненно болѣе высокому кругу, чѣмъ обычные посѣтители стараго магазина. Ея неожиданное появленіе и аристократическій видъ, при всей наружной кротости, произвели сильное впечатлѣніе на солдатъ. Крики утихли. Послѣ шума настала такая глубокая тишина, что если бы кто-нибудь самымъ тихимъ шонотомъ сказалъ хоть одно слово, это слово было бы услышано.

Глава ХXVIІ

Да, сэръ, я буду благоразуменъ. Если же я буду благоразуменъ, то и поступать буду разумно.

Шекспиръ.

Въ концѣ предыдущей сцены Польвартъ находился въ такой растерянности, что совершенно не въ силахъ былъ реагировать какимъ бы то ни было образомъ на угрозы солдатъ. По своему природному характеру онъ склонялся въ сторону гуманности, но послѣднія слова, сказанныя юродивымъ, пробудили и въ немъ чувство мести. При первомъ взглядѣ на поблекшія, но когда-то красивыя черты матери Джоба онъ узналъ въ ней ту женщяну, которую встрѣтилъ на кладбищѣ у могилы мистриссъ Лечмеръ. Когда она встала передъ солдатами съ неустрашимостью матери, защищающей своего сына, въ ея чертахъ обнаружилось столько достоинства, что у Польварта явилась къ ней невольная симпатія. Капитанъ уже собирался опять пустить въ ходъ, чтобы поддержать усилія Абигаили, все свое вліяніе на солдатъ, какъ вдругъ появилась вышеупомянутая дама и однимъ своимъ появленіемъ вызвала въ солдатахъ реакцію. Польвартъ остался только безмолвнымъ и внимательнымъ зрителемъ того, что потомъ произошло.

Очутившись средя безпорядочной толпы солдатъ, неизвѣстная дама сначала встревожилась и смутялась, но сейчасъ же преодолѣла свою женскую робость, призвала себѣ на помощь все свое присутствіе духа и откинула капюшонъ своей шелковой мантильи. Передъ изумленными зрителями явилисъ блѣдныя, но попрежнему милыя черты Сесили.

— Я не знаю, почему здѣсь всѣ съ такими гнѣвными лицами столпились у постели больного, — сказана она послѣ нѣсколькихъ секундъ глубокаго моячанія. — Если вы задумали протавъ него что-нибудь жестокое, то умоляю васъ вспомнить о своей солдатской чести и объ отвѣтственности, которая на васъ ляжеть передъ вашимъ начальствомъ. Я сама жена военнаго и обѣщаю вамъ именемъ того, это можетъ всегда замолвить слово главнокомандующему, что васъ или простятъ за все, или строго накажутъ — смотря по тому, какъ вы поступите дальше.

Солдаты нерѣшительно переглянулись. Повидимому, они уже хотѣли отказаться отъ мести, но тутъ выступилъ впередъ тотъ самый солдатъ, который предлагалъ сжечь Джоба живьемъ, и сказалъ съ неудовольствіемъ:

— Если вы, миледи, самя супруга военнаго, какъ вы говорите, то вамъ слѣдуетъ знать, какъ горько товарищамъ и друзьямъ предательски убитаго офицера. Позвольте спросить, миледи: что же, по вашему, должны дѣлать гренадеры, когда какой-нибудь идіотъ хвастается при нихъ, что онъ убилъ капитана Дениса Мэкъ-Фюза, ихъ ротнаго командира?

— Кажется, я васъ теперь поняла, — отвѣчала Сесидь. — Я слышала, что этого юношу подозрѣваютъ въ томъ, что онъ былъ на сторонѣ американцевъ въ день той битвы, о которой вы говорите. Но убить человѣка въ сраженіи не значитъ быть убійцей, иначе кто же вы тогда сами? Вѣдь война — ваше ремесло.

Ее перебилъ съ десятокъ голосовъ, почтительно запротестовавшихъ:

— Большая разшща, миледи! То — сраженіе, честный бой, а тутъ было простое убійство.

Много было и еще сказано, чего Сесиль не разобрала и не поняла, потому что было сказано безсвязно и съ обычной ирландской живостью. Когда шумъ улегся, опять выступилъ прежній гренадеръ и объяснилъ Сесили:

— Мидеди, вы сказали сущую правду, и въ то же время не совсѣмъ вѣрно. Когда человѣка убьютъ въ бою, это значитъ ужъ такая его судьба. Ни одинъ настоящій ирландецъ протестовать противъ этого не будетъ. Но вѣдь этотъ негодяй спрятался за трупъ убитаго гренадера, прицѣлился въ нашего капитана и застрѣлилъ его. Вотъ въ чемъ мы его обвиняемъ. Да и стрѣлялъ, онъ уже пбслѣ того, какъ битва была кончена, слѣдоватеньно, смерть капитана была ни на что не нужна. Черезъ нее дѣло не мѣнялось.

— Я не знаю всѣхъ тонкостей вашей жестокой профессіи, — сказала Сесиль, — но слышала, что вообще погибло довольно много народа уже послѣ того, какъ королевскія войска вступили въ окопы.

— Совершенно вѣрно, миледи, — возразилъ гренадеръ, — это вамъ правильно передали. Тѣмъ болѣе необходимо, чтобы хоть одинъ изъ виновниковъ поплатился за такое предательство. Разъ битва кончена, то уже убивать нельзя.

У Сесили дрожали и вѣки, и губы, когда она продолжала.

— Я знаю многихъ, которые погибли или были ранены именно при такихъ условіяхъ, какъ вы описываете, но я думала до сихъ поръ, что это обычный удѣлъ войны. Но даже если этотъ молодой человѣкъ и виновенъ — вы только поглядите на него: неужели онъ достоинъ гнѣва людей, которые честь свою полагаютъ въ томъ, чтобы сражаться съ противникомъ равнымъ оружіемъ? Онъ давно уже пораженъ рукою, которая гораздо сильнѣе вашихъ рукъ, и которая отняла у него разсудокъ. Въ довершеніе его бѣдъ, онъ заболѣлъ ужасной болѣзнью, отъ которой почти никто никогда не выздоравливаетъ. И вы сами, будучи ослѣплены гнѣвомъ, подвергаете себя опасности заболѣть такой же болѣзнью. Вы увлеклись жаждой мести, а вмѣсто то-то сами легко можете сдѣлаться жертвой заразы.

Пока она это говорила, солдаты незамѣтно отходили все дальше и дальше назадъ, такъ что между ними и кроватью Джоба оказалось значительное пространство. Многіе изъ нихъ молча вышли совсѣмъ изъ комнаты. Боязнь заразы пересилила въ нихъ всякое другое чувство. Сесиль воспользовалась пріобрѣтеннымъ успѣхомъ.

— Уходили бы ужъ и вы изъ этого опаснаго помѣщенія, — сказала она, обращаясь къ оставшимся солдатамъ. — Мнѣ нужно поговорить съ этимъ молодымъ человѣкомъ о судьбѣ офицера, который дорогъ для всей арміи и который стоитъ того, чтобы имъ дорожили. Вотъ вамъ денегь, возвращайтесь къ себѣ въ казармы и не подвергайте себя опасности безъ всякой пользы. Ступайте. Все будетъ забыто и прощено.

Гренадеръ взялъ отъ Сесили деньги почти съ неохотой, но, видя, что съ нимъ осталось очень мало народа, все-таки ушелъ, наконецъ, сдѣлавъ Сесили неловкій поклонъ и кинувъ сумрачный, свирѣпый взглядъ на человѣка, такъ неожиданно и странно избавившагося отъ его мести. Въ помѣщеніи не осталось ни одного солдата, и скоро въ отдаленіи затихли даже ихъ шаги. Сесиль быстро оглянулась на оставшихся около нея. Узнавши Польварта и замѣтивши удивленіе у него на лицѣ, она слегка покраснела и смущенно опустила глаза, но потомъ оправилась етъ смущенія и сказала:

— Я полагаю, капитанъ Польвартъ, что насъ обоихъ привела сюда одна и та же цѣль.

— Вы во мнѣ не ошиблись, — отвѣчалъ Польвартъ. — Сейчасъ же, какъ только я исполнилъ печальное порученіе, возложенное на меня вашей кузиной, я поспѣшилъ сюда, чтобы ухватиться за нить, которая, какъ я полагаю, должна насъ привести къ…

— Къ тому, что мы хотимъ узнать, — договорила Сесиль, оглядываясь на остальныхъ свидѣтелей сцены. — Но нашъ первый долгъ — быть гуманными. Нельзя ли перенести этого несчастнаго молодого человѣка въ его комнату и подать ему необходимую помощь?

— Это можно сдѣлать и теперь, и послѣ того, какъ мы его допросимъ, — отвѣчалъ Польвартъ съ такой холодностью и такимъ равнодушіемъ, что Сесиль удивленно на него поглядѣла. Замѣтивъ, что онъ своимъ безучастіемъ произвелъ на нее невыгодное впечатлѣніе, капитанъ обернулся къ двумъ мужчинамъ, стоявшимъ въ дверяхъ и видѣвшимъ оттуда все, что произошло, и небрежно сказалъ имъ:

— Ширфляйнтъ, Меритонъ, подите сюда и перенесите этого субъекта въ его комнату.

Ни тому, ни другому изъ лакеевъ это приказаніе не понравилось. Меритонъ тихонько заворчалъ и собирался уже категорически отказаться, но къ приказанію Польварта присоединила свою просьбу Сесиль, и тогда онъ рѣшился выполнить непріятную обязанность. Джоба на кровати перенесли въ маленькую комнату въ башнѣ, откуда за часъ передъ тѣмъ его утащили солдаты, чтобы удобнѣе было его истязать въ большомъ помѣщеніи.

Когда Абигаиль успокоилась, что солдаты больше не будутъ терзать ея сына, она бросилась на тюкъ старыхъ веревокъ, часть которыхъ была употреблена на топку камина, и такъ сидѣла на немъ въ тупой неподвижности, покуда ея сына переносили въ его комнату. Убѣдившись, что Джобу не хотятъ дѣлать зла, а желаютъ, напротивъ, принести ему хоть какую-нибудь пользу, она тоже пришла въ его комнату и подала туда зажженную свѣчку, не переставая внимательно наблюдать, что будетъ дальше.

Польвартъ, повидимому, полагалъ, что для Джоба сдѣлано совершенно достаточно, и стоялъ съ довольно сумрачнымъ видомъ, ожидая, чего еще пожелаетъ Сесиль. A она съ чисто женской заботливостью и внимательностью распоряжалась переносомъ больного и, когда дѣло было сдѣлано, велѣла лакеямъ уйти въ другую комнату и тамъ дожидаться ея приказаній. Когда Абигаиль молча подошла и встала у кровати сына, въ комнатѣ остались, кромѣ нея и больного Джоба, только трое: Сесиль, Польвартъ и незнакомый мужчина высокаго роста, провожавшій Сесиль въ магазинъ. При слабомъ свѣтѣ сальной свѣчки еще рѣзче выдѣлялась убогая обстановка комнаты.

Несмотря на твердую рѣшимость, выказанную Сесилью во время бесѣды съ солдатами, ей захотѣлось воспользоваться темнотой комнаты, чтобы скрыть свои выразительныя черты даже отъ единственной женщины, которая была тутъ съ нею. Она снова накинула себѣ на голову капюшонъ, встала тамъ, гдѣ было всего темнѣе, и заговорила, наконецъ, съ юродивымъ.

— Джобъ Прэй, — сказала она дружески-теплымъ тономъ, — я пришла сюда не затѣмъ, чтобы васъ наказывать или запугивать васъ какими-нибудь угрозами. Я пришла васъ только спросить объ одной вещи, и если вы мнѣ ничето не отвѣтите, или скажете неправду, обманете, скроете что-нибудь, то это съ вашей стороны будетъ и грѣпіно, и жестоко.

— Вамъ нечего бояться, что мой сынъ скажетъ вамъ неправду, — сказала Абигаидь. — Тотъ же Богъ, который отнялъ у него разумъ, не лишилъ его добрыхъ сердечныхъ качествъ. Онъ даже не знаетъ, что такое ложь. Какъ жаль, что нельзя того же сказать о женщинѣ, которая родила его на свѣтъ!

— Надѣюсь, что онъ ваши слова о немъ подтвердитъ своими поступками, — сказала Сесиль.

Она подумала съ минуту и вдругъ прибавила:

— Абигаиль Прэй, я полагаю, вы знаете, кто я.

— О, да, конечно, знаю, — отвѣчала Абигаиль, разсматрпвая изящную внѣшность говорившей съ ней леди и какъ бы сравнивая это изящество со своей собственной убогостью. — Вы — богатая и счастливая наслѣдница той особы, которую сегодня только что отнесли въ мѣсто вѣчнаго успокоенія. Могила открывается одинаково для бѣдныхъ и богатыхъ, для счастливыхъ и несчастныхъ. Я васъ знаю. Вы супруга сына богатаго человѣка.

Сесиль отквнула назадъ свои черные локоны, спустившіеся на лобъ, и оказала, краснѣя, но съ достоинствомъ:

— Если вамъ извѣстно про мой бракъ, то вы не должны удивляться, что я принимаю участіе въ майорѣ Линкольнѣ. Я желаю узнать у вашего сына, гдѣ въ настоящее время мой мужъ.

— Какъ! Узнать — у моего сына, у презрѣннаго нищаго дурака! Узнать о вашемъ мужѣ! Да развѣ онъ достоинъ знать что-нибудь о такихъ важныхъ лицахъ? Нѣтъ, молодая леди, вы просто надъ нами смѣетесь.

— Я очень буду удивлена, если окажется, что ему ничего неизвѣстно. Развѣ вотъ уже съ годъ у васъ въ этомъ домѣ не останавливается очень часто одинъ старикъ, по имени Ральфъ? Развѣ онъ не скрывался здѣсь всего лишь нѣсколько часовъ тому назадъ?

Абигаиль вся задрожала отъ этого вопроса, но отвѣтила на него безъ малѣйшей увертки:

— Это правда. Я, дѣйствительно, принимала у себя этого человѣка, не зная, ни кто онъ самъ, ни откуда и куда направляется. Про него никто ничего не знаетъ, а самъ онъ знаетъ про другихъ то, чего ни одинъ человѣкъ не можетъ узнать своими собственными средствами. Если я за это должна понести наказаніе, я готова подчиниться своей судьбѣ. Онъ былъ здѣсь вчера; быть можетъ, явится и сетодня вечеромъ. Онъ приходвтъ и уходитъ, когда захочетъ. Ваши генералы и ваша армія могутъ считать его человѣкомъ опаснымъ и вреднымъ, но не такой женщинѣ, какъ я, пристало въ чемъ-нибудь ему мѣшать или препятствовать.

— Кто съ нимъ былъ, когда онъ въ послѣдній разъ сюда приходилъ? — спросила Сесиль такимъ тихимъ, упавшимъ голосомъ, что еслибъ не мертвая тишина въ комнатѣ, его бы нельзя было и разслышать.

— Кто? Мой бѣдный дуракъ-сынъ, — отвѣчала Абигаиль съ особенной поспѣшностью, такъ какъ желала узнать поскорѣе, чего ей ждать за это. — Если ходить съ этимъ безвѣстнымъ человѣкомъ — преступленіе, то мой сынъ, конечно, виновенъ.

— Все вы не то говорите, все вы не хотите понять моихъ намѣреній. Они у меня добрыя по отношенію къ вамъ, и вамъ будетъ очень хорошо, если вы на мои вопросы отвѣтите правдиво.

— Правдиво! — повторила Абигаиль, глядя на Сесиль съ гордостью и неудовольствіемъ. — Вы богаты, а богатые люди, конечно, имѣютъ право бередить раны бѣдныхъ.

— Очень жаль, если я чѣмъ-нибудь задѣла ваше самолюбіе, — сказала Сесиль, — я этого совсѣмъ не хотѣла. Напротивъ, я готова быть другомъ вамъ и ему и докажу это при случаѣ.

— Никогда жена маіора Линкольна не можетъ быть другомъ Абигаили Прэй! — воскликнула, вся содрогаясь, Абигаиль. — Никогда не станетъ она интереооваться ея судьбой!

Идіотъ, слушавшій до сихъ поръ весь разговоръ съ тупымъ безучастіемъ, вдругъ завозился въ своихъ лохмотьяхъ, выставилъ изъ нихъ свою голову и сказалъ:

— Жена маіора Линкольна пришла потому къ Джобу, что Джобъ сынъ знатнаго человѣка.

— Ты сынъ грѣха и нужды, — сказала Абигаиль, закрывая лицо передникомъ. — Лучше бы тебѣ совсѣмъ на свѣтъ не родиться!

— Скажите мнѣ, Джобъ, когда вы въ послѣдній разъ видѣли маіора Линкольна? — спросила Сесиль. — Вѣдь онъ, какъ и я же, относится къ вамъ съ уваженіемъ и дѣлаетъ вамъ визиты. Когда онъ въ послѣдній разъ у васъ былъ?

Юродивый не отвѣтилъ ничего.

— Мнѣ кажется, я смогу поставить ему вопросы болѣе понятно для него, — вмѣшался незнакомецъ, переглянувшись съ Сесилью, которая, видимо, сейчасъ же поняла его взглядъ.

Незнакомецъ повернулся къ Джобу, нѣсколько минутъ внимательно разсматривалъ его лицо и, наконецъ, сказалъ:

— Молодой человѣкъ, Бостонъ очень удобное мѣсто для смотровъ и парадовъ. Вы видали когда-нибудь здѣсь солдатское ученье?

— Джобъ всегда ходитъ за солдатами и маршируетъ съ ними самъ. Пріятно смотрѣть, когда гренадеры маршируютъ подъ музыку: барабаны бьютъ, грубы играютъ.

— A Ральфъ тоже ходитъ за ними и тоже маршируетъ? — спросилъ равнодушнѣйшимъ тономъ незнакомецъ.

— Ральфъ? Радьфъ — замѣчательный воинъ. Онъ теперь тамъ, на горахъ, обучаетъ военному дѣлу колонистовъ. Джобъ видитъ это всякій разъ, когда ходитъ за провизіей для маіора.

— Это требуетъ объясненія, — сказалъ незнакомецъ.

— Объясненіе нетрудное, — вмѣшэлся Подьвартъ. — Этотъ молодой человѣкъ вотъ уже полгода, пользуясь парламентерскимъ флагомъ, приноситъ въ городъ изъ деревни провизію въ извѣстные сроки. На это было дано разрѣшеніе.

Незнакомецъ подумалъ съ минуту, прежде чѣмъ сталъ продолжать.

— Вы когда были въ послѣдній разъ у мятежниковъ? — спросилъ онъ у Джоба.

— Не совѣгую вамъ ихъ такъ называть. Они вамъ этого не позволятъ.

— Ну, извините. Больше не буду. Когда же вы ходили въ послѣдній разъ за провизіей?

— Джобъ ходилъ въ субботу, которая была вчера.

— Почему же вы мнѣ ее не доставили, господинъ юродивый? — съ настойчивостью воскликнулъ Польвартъ.

— Вѣроятно, у него были на это извѣстныя причины, — вмѣшался незнакомецъ, желая поддержать юродиваго въ хорошемъ настроеніи духа. — Вѣдь такъ, Джобъ? Причины были?

— Просто онъ всю ее слопалъ самъ! — сказалъ разсерженный каштанъ.

Абигаиль, сидѣвшая на полу, судорожно сжала обѣ руки, хотѣла встать и заговорить, но снова приняла прежнюю смиренную позу и промолчала, словно лишившись дара слова отъ охватившаго ее сильнаго волненія.

Незнакомецъ. не обратилъ никакого вниманія на эту пантомиму и продолжалъ задавать свои вопросы такъ же непринужденно и хладнокровно, какъ и раньше.

— Гдѣ же эта провизія? Она еще здѣсь? — спросилъ онъ.

— Конечно, здѣсь. Джобъ ее спряталъ до возвращенія маіора. Ральфъ и маіоръ Линкольнъ забыли сказать Джобу, что дѣлать съ провизіей.

— Удивляюсь, отчего вы не понесли ее за ними.

— Всѣ привыкли считать Джоба дуракомъ, — отвѣчалъ юродивый, — но онъ не настолько глупъ, чтобы относить обратно въ горы провизію, которую онъ только что оттуда принесъ. Вы думаете, тамъ мало съѣстныхъ припасовъ, что ли? Успокойтесь, тамъ ихъ сколько угодно, — прибавилъ онъ, и глаза его заблестѣли отъ удовольствія. Видно было, что онъ хорошо понимаетъ и цѣнитъ это преимущество. — Туда постоянно привозятся цѣлые воза всякаго провіанта, тогда какъ здѣсь въ городѣ — голодъ.

— Это вѣрно. Я и забылъ, что они оба ушли къ американцамъ. Вѣроятно, они вышли изъ города подъ тѣмъ бѣлымъ знаменемъ, которое вы съ собой носите?

— Джобъ знамени не носитъ. Знамена носятъ знаменщики. Джобъ принесъ отличную индюшку и изрядный окорокъ, но знамени у него не было.

При перечисленіи этихъ съѣдобныхъ вещей у кап тана уши насторожились, и онъ вторично готовъ былъ нарушить правило приличія, но незнакомецъ не далъ ему на это времени, продолжая разспросы:

— То, что вы говорите, Джобь, все очень разумно, а я вижу, что все это правда. Ральфу и маіору Линкольну не трудно было выйти изъ города такимъ же точно способомъ, какимъ вы въ него вошли.

— Разумѣется, — сказалъ Джобъ, котораго эти вопросы уже утомили, такъ что онъ уткнудся головой въ одѣяло. — Ральфъ дорогу знаетъ, онъ въ Бостонѣ родился.

Незнакомецъ взглянулъ на внимательно слушавшую Сесиль и сдѣлалъ ей поклонъ, давая понять, что онъ узналъ вполнѣ достаточно. Сесиль поняла его и сдѣлала движеніе, чтобы подойти къ Абигаили, когорая отъ времени до времени испускала горькіе вздохи и стоны.

__ И первымъ дѣломъ сейчасъ же позабочусь, чтобы у васъ было все необходимое, — сказала она, — и только послѣ этого воспользуюсь тѣми свѣдѣніями, которыя отъ васъ получила.

— Не заботьтесь вы о насъ, пожалуйета, — тономъ горькой покорности судьбѣ отвѣчала Абигаиль. — Намъ нанесенъ послѣдній ударъ, и такимъ жалкимъ людямъ, какъ мы, остается только безропотно всему покориться. Богатство и изобиліе не спасли вашу бабушку отъ могилы, и надо мной, быть можетъ, также сжалится смерть и придетъ ко мнѣ… Грѣшница я! Что это я говорю? Никакъ не могу заставить свое строптивое сердце терпѣливо ждать своего срока!

Разстроенная отчаяніемъ несчастной женщины, вспомнивъ къ тому же, что и мистриссъ Лечмеръ умирала среди намековъ на ея грѣшную жизнь, Сесиль нѣсколько минутъ грустно молчала, потомъ собралась съ мыслями и сказала голосомъ, въ которомъ звучало и христіанское состраданіе, и женская кротость.

— Намъ не запрещается заботиться о нашихъ земныхъ потребностяхъ, каковы бы ни были наши грѣхи, и вы, разумѣется, не откажетесь принять отъ меня услуги, которыя я собираюсь вамъ оказать… Пойдемте, — прибавила она, обращаясь къ своему спутнику. Замѣтивъ, что капитанъ Польвартъ хочетъ подойти къ ней, чтобы предложить ей руку, она вѣжливо ему поклонилась и сказала:- Благодарю васъ, капитанъ, но только вы, пожалуйста, не безпокойтесь. Со мной вотъ этотъ достойный человѣкъ и еще Меритонъ, а у дверей меня дожидается горничная. У васъ, вѣроятно, и свои дѣла есть.

Она улыбнулась капитану грустной и кроткой улыбкой и вышла изъ башни прежде, чѣмъ тотъ успѣлъ что-нибудь отвѣтить.

Хотя Сесиль и ея спутникъ выспросили у Джоба все, что онъ могъ, по ихъ мнѣнію, знать, и во всякомъ случаѣ все то, что имъ было нужно, однако, Польвартъ остался въ комнатѣ и, повидимому, еще не собирался уходить. Впрочемъ, онъ скоро замѣтилъ, что ни мать, ни сынъ не обращаюгъ на него ни малѣйшаго вниманія. Абигажль сидѣла попрежнему на полу, опустивъ голову на грудь, а Джобъ лежалъ на кровати въ состояніи тупой апатіи. Только тяжелое дыханіе показывало, что онъ живъ. Капитанъ окинулъ глазами жалкую, нищенскую обстановку, но это не отвлекло его отъ принятаго намѣренія. Онъ подошелъ къ жалкой койкѣ юродиваго и ѣдко сказалъ ему:

— Вы должны мнѣ сказать, что вы сдѣлали съ провизіей, которую получили отъ мистера Седжа. Я не позволю вамъ въ такомъ важномъ дѣлѣ не исполнить своей обязанности. Отвѣчайте мнѣ правду, если не желаете имѣть опять дѣло съ ирландскими гренадерами.

Джобъ упрямо молчалъ, но Абигаиль подняла годову и отвѣтила за сына:

— Джобъ всегда аккуратно приносилъ майору провизію, когда являлся въ городъ. Если бы даже Джобъ и способенъ былъ воровать, онъ никогда бы не сталъ воровать у майора.

— Надѣюсь, добрая женщина, надѣюсь, что такъ. Но вѣдь тутъ онъ легко могь поддаться искушенію. Въ виду голода въ городѣ это было бы даже простительно… Если онъ дѣйствительно принесъ провизію, куда слѣдовало, отчего же онъ не пришелъ ко мнѣ и не спросилъ, что съ ней дѣлать? Онъ самъ же говоритъ, что ушелъ изъ американскаго лагеря вчера утромъ.

— Нѣтъ, не утромъ, — возразилъ юродивый. — Ральфъ увелъ съ собой Джоба въ субботу вечеромъ. Онь ушедъ отъ американцевъ безъ обѣда.

— И вознаградилъ себя нашей провизіей. Это называется честность!

— Ральфъ очень торопился и не хотѣлъ даже поѣсть на дорогу. И Джоба не накормилъ. Радьфъ великій воинъ, но онъ какъ будто не знаетъ, какъ пріятно бываетъ поѣсть, когда человѣкъ голоденъ.

— Обжора! Лакомка! Жадная утроба! Онъ похитилъ нашу провизію, да еще расписываетъ, какъ онъ вкусно ее поѣлъ!

— Если вы серьезно обвиняете во всемъ этомъ моего сына, — сказала Абигаидь, — то вы, значитъ, совершенно его не знаете. Неужели вы не слыхали его голодныхъ стоновъ? Онъ сутки ничего не ѣлъ. Богъ-сердцевѣдецъ знаетъ, что я говорю правду.

— Что вы говорите, женщина? — вскричалъ Подьвартъ, съ ужасомъ вытаращивъ на нее глаза. — Какъ не ѣлъ сутки? Да что же вы за мать послѣ этого? Отчего же вы съ нимъ не подѣлилась, когда ѣли сами?

— Неужели вы думаете, что я способна оставить сына голоднымъ, когда сама сыта? Вчера, когда онъ пришелъ, я отдала ему послѣдній кусокъ хлѣба — все, что у меня было. Да и этотъ кусокъ я получила отъ одного человѣка, который бы гораздо лучше сдѣлалъ, если бы далъ мнѣ не хлѣба, а какого-нибудь яду.

— Старая Нэбъ не знаетъ, что Джобъ нашелъ около казармъ кость и съѣлъ ее, — сказалъ слабымъ голосомъ идіотъ. — Король, надо полагать, не знаетъ, какъ хорошо глодать кости. wqы

— Но провизія-то гдѣ же, провизія-то? — воскликнулъ Польвартъ. — Неразумный вы юноша!

— Провизію Джобъ спряталъ подъ кучей старыхъ веревокъ, — сказалъ идіотъ, показывая пальцемъ черезъ открытую дверь на то мѣсто, о которомъ онъ говорилъ. — Когда майоръ Линкольнъ возвратится, онъ, можетъ быть, дастъ Джобу косточку поглодать. И старухѣ Нэбъ также дастъ.

— Подъ кучей веревокъ! — вскричалъ капитанъ. — Хороша бы она потомъ была!

Онъ вскочилъ, вышелъ въ большую комнату, бѣшено расшвырялъ по полу всѣ веревки и дрожащей рукой вытащилъ изъ-подъ нихъ индѣйку и окорокъ. Лицо его было красно, онъ задыхался и вполголоса повторялъ: «Сутки не ѣвши! Умираютъ отъ истощенія! А! Скажите, пожалуйста!» — и разное другое въ этомъ родѣ. Взявъ индѣйку въ одну руку, а окорокъ въ другую, онъ отчаянно заоралъ:

— Ширфляйнтъ! Каналья! Анаѳема! Гдѣ ты тамъ?

Ширфляйнтъ по опыту зналъ, что когда его такъ зовутъ, то онъ долженъ явиться моментально, иначе будетъ бѣда. Онъ сорвался со скамейки, на которой сидѣлъ, и какъ изъ земли выросъ передъ своимъ господиномъ, выступивъ изъ темноты.

— Каминъ затопи, лѣнтяй анаѳемскій! — набросился на него Польвартъ съ тѣмъ же неистовствомъ. — Здѣсь пища, а тамъ голодъ. Слава Богу, что мнѣ посчастливилось ихъ другъ съ другомъ свести. Набросай въ каминъ веревокъ побольше. Огонь давай! Живо!

Приказанія исполнялись съ той же быстротой, съ какой отдавались. Ширфляйнтъ зналъ характеръ своего барина и по его нетернѣливымъ жестамъ видѣлъ, что надо торопиться. Онъ наклалъ полный каминъ просмоленныхъ старыхъ веревокъ, поднесъ къ нимъ свѣчку и зажегъ. Яркое пламя привлекло къ себѣ изумленные взгляды матери и сына.

Польвартъ, усѣвшись на скамейкѣ передъ плохимъ столомъ, досталъ изъ кармана складной ножикъ и началъ рѣзать окорокъ ломтями съ торопливостью, дѣлавшей честь его добротѣ и человѣколюбію.

— Ширфляйнтъ, — распоряжался онъ вмѣстѣ съ тѣмъ, — положи дровъ на огонь и приготовь мнѣ горячихъ углей, да устрой мнѣ вотъ изъ лопатки и щипцовъ что-нибудь вродѣ тагана. Прости Ты мнѣ, Господи, что я питалъ мстительные замыслы противъ человѣка, который терпитъ величайшее изъ бѣдствій на землѣ — голодъ! Да что же ты, не слышишь, что ли, Ширфляйнтъ? Положи на огонь дровъ, приготовь горячихъ угольевъ. Я буду готовъ черезъ минуту.

— Сэръ, здѣсь во всемъ домѣ нѣтъ ни кусочка дровъ. Не найдется даже на зажигательжую свѣчку. Въ Бостонѣ тоже дрова на улицахъ же валяются.

— Гдѣ у васъ хранятся дрова, добрая женщина? — спросилъ Польвартъ, не замѣчая, что онъ говоритъ съ Абигаилью такимъ же грубымъ тономъ, какъ со своимъ лакеемъ. — У меня все готово. Мнѣ нужно теперь только дровъ.

— У меня ихъ нѣтъ ни одного полѣна, — отвѣчала Абигажль тономъ мрачной покорности судьбѣ. — Божій судъ поразилъ меня сразу со всѣхъ сторонъ.

— Ни пищи! Ни дровъ! — съ трудомъ могъ выговорить Польвартъ.

Онъ провелъ рукой по глазамъ и крикнулъ умышленно грубымъ голосомъ, чтобы скрыть свое волненіе.

— Ширфляйнтъ! Ступай скорѣе сюда, анаѳема! Отвязывай мою ногу!

ІПирфляйнтъ поглядѣлъ на него съ изумленіемъ, но капитанъ сдѣлалъ нетерпѣливый жестъ — и лакей поспѣшилъ исполнить приказаніе.

— Хорошо, — сказалъ Польвартъ. — Теперь расколи ее на десять кусковъ. Дерево сухое, угли сейчасъ же получатся. A нога — что такое нога для повара? Повару нужны руки, глаза, носъ, ротъ, а безъ ногъ онъ можетъ обойтись даже безъ обѣихъ, не то что безъ одной.

Говоря все это, капитанъ-философъ сидѣлъ спокойно на скамейкѣ и наблюдалъ, какъ его помощникъ готовилъ ему огонь и жаръ для жаренія ветчины.

— Есть люди, — говорімъ Польвартъ, не переставая слѣдить за Ширфдяйнтомъ, — которые ѣдятъ только два раза въ день. Есть даже такіе, которые довольствуются однимъ только разомъ. Но я не встрѣчалъ ни одного дѣйствительно здороваго человѣка, который бы ѣлъ менѣе четырехъ разъ въ сутки и притомъ плотно ѣлъ, а не кое-какъ. Нѣтъ ничего хуже этихъ осадъ. Это просто бичи человѣчества. Слѣдовало бы изобрѣсти способъ воевать, обходясь безъ нихъ. Когда солдатъ голоденъ, онъ становится трусливъ и скученъ. Кормите его хорошенько — а онъ будетъ веселъ и полѣзетъ вамъ хоть на самого чорта, ну, мой юноша, какъ вы любите горячую ветчину: попрожаристѣе или въ соку?

Въ маленькую комнату уже нрошелъ вкусный запахъ жаренаго мяса и настолько возбудилъ у Джоба апптетитъ, что тотъ привсталъ на постели и во всѣ глаза слѣдилъ за дѣйствіями своего благодѣтеля. Его пересохшія губы нетерпѣливо двигались, и въ каждомъ взглядѣ безсмысленныхъ глазъ сказывалось неодолимое желаніе утолить невыносимый голодъ. На вопросъ капитана онъ отвѣчалъ съ трогательной жростотой:

— Что скорѣе, то и лучше для Джоба.

— Конечно, конечно, но все надо дѣлать основательно, чтобы вышло какъ можно лучше. Еще минутку потерпѣть — и получится не ломоть, а одно объяденье. Ширфляйнтъ, бери эту деревянную тарелку. Тутъ ужъ не до церемоній, когда случай такой экстрснный. Ну что ты за грязный пачкунъ! Вытри ее хоть своей полой, что ли… Какой букетъ!.. Ну, помоги мнѣ теперь подойти къ кровати.

— Да благословитъ васъ Богъ, да вознаграддтъ васъ какъ можно больше за заботу о моемъ несчастномъ сынѣ! — воскликлула отъ полноты души Абигаиль. — Но только не повредила бы ему такая пища при его теперешней болѣзни.

— A чѣмъ же бы его, по вашему, кормить? Повѣрьте, онъ и боленъ только оттого, что слишкомъ истощенъ. Пустой желудокъ все равно, что пустой карманъ: въ него входитъ дьяволъ и шутитъ свои шутки. Голодъ самъ по себѣ есть болѣзнь, ужаснѣйшая изъ всѣхъ болѣзней. Поэтому я не признаю докторовъ, предписывающихъ діэту. Это одно шарлатантство. Пища человѣку необходима всегда, она его поддерживаетъ, какъ вотъ меня моя деревяндая нога. Кстати, Ширфляйнтъ, не забудь потомъ достать изъ золы металлическія части моей деревяшки… Да положи на огонь еще нѣсколько новыхъ ломтей. Кушайте, юноша, кушайте! — продолжалъ Польвартъ, потирая себѣ руки отъ удовольствія, когда Джобъ съ жадностью принялъ отъ него тарелку. — Второе удовольствіе въ жизни — видѣть, какъ ѣстъ голодный человѣкъ, котораго мы кормимъ; ну, а первое въ насъ уже врождено — ѣсть самому. Это виргинскій окорокъ, слышго по запаху. Ширфляйнтъ, не найдется л здѣсь еще чего-нибудь вродѣ тарелки? Этой доброй женщинѣ также вѣдь нужно поѣсть, а такъ какъ я въ этомъ часу обыкновенно ужинаю, то и мнѣ, Я, слѣдовательно, получу два удовольствія сразу. Это не часто случается.

Такъ болталъ добрякъ Польвартъ до тѣхъ поръ, пока Ширфляйнтъ не добылъ требуемаго и тѣмъ не отвлекъ его лъ другую сторону. Старый магазинъ, въ жоторый онъ незадолго передъ тѣмъ входилъ, весь кипя самыми мстительными замыслами, представлялъ теперь въ высшей степени странное зрѣлище: капитанъ линейныхъ войскъ его британскаго величества раздѣлялъ въ немъ скромный ужинъ съ нищенкой и больнымъ юродивымъ среди самой жалкой нищенской обстановки.

Глава XXVIII

Синьоръ Туріо, позвольте одну минутку: намъ нужно переговорить по секрету.

Шекспиръ. «Два веронскихъ дворянина».

Совсѣмъ другая сцена происходила въ это время въ большомъ зданіи на улицѣ, упиравшейся въ площадь рынка. Всѣ окна Фануэль-Голля были ярко освѣщены, составляя рѣзкій контрастъ съ погруженною во мракъ сосѣдней церковью. Всѣ подступы къ резиденціи представителя королевской власти охранялись вооруженными солдатами. Въ этотъ домъ должны мы теперь перенестись, чтобы снова взять въ руки нить нашего разсказа.

Лакеи въ богатыхъ ливреяхъ военнаго вѣдомства носились по комнатамъ съ тѣмъ проворствомъ, котораго требовала отъ нихъ служба. Одни изъ нихъ подавали графины и бутылки съ лучшми винами въ ту залу, гдѣ главнокомандующій генералъ Гоу угощалъ ужиномъ генераловъ и старшихъ офицеровъ своей арміи; другіе уписывали съ тарелокъ остатки кушаній, которыя хотя и свидѣтельствовали о томъ, что пиръ былъ роскошный, однако, указывали въ то же время и на затруднительное положеніе города по случаю осады. Солдаты въ небрежной одеждѣ, не по формѣ, безъ дѣла толклись въ сѣняхъ и въ швейцарской и съ завистью посматривали на уносимыя со стола блюда, которыя передавались старшими лакеями младшимъ для уборки въ надежное мѣсто. Все дѣлалось живо и быстро, но все дѣлалось спокойно безъ суеты и шума. На всей сценѣ лежала печать воинской дисциплины и порядка.

Помѣщеніе, на которое были обращены теперь взоры всѣхъ, было убрано со всѣмъ комфортомъ, какого только можно было пожелать при существующихъ обстоятельствахъ. Каминъ великолѣпно топился; разъѣхавшійся старый полъ былъ покрытъ богатымъ ковромъ, а окна занавѣшаны почти вплотную густыми драпировками изъ прекрасной шелковой матеріи. Во всемъ убранствѣ замѣчалась изысканность и въ то же время нѣкоторая изящная небрежность. Каждая вещь обстановки была вывезена изъ страны, которая считалась въ то время единственною поставщицей всего того, что можетъ украсить жизнь.

Посреди комнаты стоялъ гостепріимный обѣденный столъ, за которымъ сидѣли высокочиновные гости въ военныхъ мундирахъ. Между ними было, впрочемъ, и нѣскольно штатскихъ — изъ мѣстныхъ нотаблей, считавшихся преданными королю, но уже начинавшихъ терять вѣру въ мощь Англіи. Самъ Гоу сидѣлъ на обычномъ хозяйскомъ мѣстѣ, на верхнемъ концѣ стола. Его смуглыя черты выражали искреннее солдатское радушіе, когда онъ угощалъ своихъ гостей тѣмъ или другимъ графиномъ вина изъ числа стоявшихъ на столѣ. Во всѣхъ были лучшія европейскія вина.

— Хоть я и англійскій генералъ, господа, — говорилъ онъ, — но за своимъ столомъ могу на этотъ разъ похвастаться только вотъ винами. Ужъ не взыщите, самъ вижу, что столъ былъ неважный, только то, что необходимо англійскому солдату. Наполнимте же свои стаканы, джентльмены, и выпьемте за здоровье короля!

— За здоровье его величества!

При этихъ магическихъ словахъ всѣ встали и начали чокаться. Старикъ въ морской генеральской формѣ, адмиралъ Грэвсъ, даже перевернулъ потомъ свой стаканъ дномъ вверхъ, чтобы всѣ видѣли, какъ онъ добросовѣстно осушилъ его весь до капли. При этомъ онъ воскликнулъ:

— Да благословитъ его Богъ!

Въ самый разгаръ пира вдругъ вошелъ лакей съ какимъ-то докладомъ и остановился за стуломъ генерала Гоу. Тотъ обернулся и спросилъ:

— Что нужно?

Лакей сталъ что-то тихо докладывать. Всѣ присутствовавшіе нарочно повернули головы въ другую сторону, чтобы не слушать, но старикъ-адмиралъ слушалъ, не стѣсняясь, и когда услыхалъ слово «леди», то ударилъ по столу рукой, держа въ другой бутылку, а самъ весело закричалъ:

— Парусъ! Парусъ! A подъ какимъ флагомъ? Подъ королевскимъ или мятежническимъ? Тутъ какая-нибудь ошибка: или поваръ запоздалъ, или леди слишкомъ поторопилась…

Старый морякъ былъ очень доволенъ своимъ открытіемъ и своими остротами. Гоу съ досадой закусилъ губы и строго приказалъ лакею повторить докладъ громче.

— Какая-то леди желаетъ видѣть ваше высокопревосходительство, — сказалъ трепещущій лакей. — Она дожждается въ библіотекѣ.

— Среди книгъ! — вскричалъ адмиралъ. — Для васъ самое подходящее мѣсто, мой высокоученый другъ. Скажи, любезный: она хорошенькая? Молоденькая? — обратился онъ къ слугѣ.

— Судя по ея легкой походкѣ, сэръ, очень молоденькая, — отвѣчалъ лакей, — но лица не видно, у нея на головѣ большой шелковый капюшонъ.

— Я полатаю, что это просто какая-нибудь просительница, — сказалъ Бергоймъ, улыбаясь и собираясь встать изъ-за стола. — Позвольте мнѣ, генералъ, сходить и разспросить ее, чтобы не ставить васъ въ непріятное положеніе, если на просьбу придется отвѣтить отказомъ.

— Нѣтъ, зачѣмъ же, — съ живостью сказалъ Гоу, быстро вставая съ мѣста, — я не считаю себя вправѣ уклоняться отъ личнаго пріема просителей.

— A съ особенности просительницъ, — ехидно вставилъ неисправимый адмиралъ.

— Господа, прошу меня извинить ради незнакомой дамы, — дродолжалъ Гоу, — а вамъ, адмиралъ, рекомендую своего дворецкаго: онъ вамъ подробно опишетъ все плаваніе этой бутылки съ самаго ея выѣзда съ острова Мадеры.

Онъ сдѣлалъ общій поклонъ и ушелъ съ нѣсколько излишней для своего сана торопливостью. Въ библіотекѣ дожидалась дама, о которой въ это время думали рѣшительно всѣ гости генерала Гоу, хотя и старались это скрыть другъ отъ друга. Подождя къ ней съ развязностью военнаго, надъ которымъ нѣтъ высшаго начальства, онъ сказалъ ей съ нѣсколько двусмысленной вѣжливостью:

— Сударыня, чему я обязанъ удовольствіемъ васъ видѣть? Судя по вашей наружностя, у васъ должны быть друзья, которымъ вы могли бы поручить переговорить со мной, не безпокоясь для этого сами.

— Я рѣвшлась обратиться къ вамъ со своей просьбой сама, опасаясь, что если я это сдѣлаю черезъ другое лицо, то мнѣ въ ней будетъ отказано, — отвѣчала тихимъ и дрожащимъ голосомъ незнакомка. — Къ тому же у меня и времени нѣтъ для исполненія принятыхъ формальностей. Я очень тороплюсь.

— Я убѣжденъ, что ваши опасенія не имѣютъ подъ собой почвы, — сказалъ Гоу, стараясь быть какъ можно любезнѣе. Онъ подошелъ еще ближе и прибавилъ:- Не лучше ли будетъ, если вы подкрѣпите вашу просьбу тѣмъ, что откроете свое лицо? Я тогда буду видѣть, съ кѣмъ я говорю, и мнѣ будетъ легче соетавить себѣ мнѣніе о характерѣ самой просьбы.

— Я - жена, отыскивающая своего мужа, — сказала дама, откидывая съ головы капюшонъ своей тальмы и подставляя смѣлымъ взглядамъ адмирала милыя и скромныя черты Сесиліи. Она не привыкла, чтобы на нее такъ смотрѣли и такъ съ ней говориля, поэтому она рѣшила сейчасъ же сказать, кто она такая. Но, произнося вышеупомянутыя немногія слова, она сейчасъ же почувствовала робость, сконфуженно замолчала, покраснѣла и опустила глаза. Генералъ глядѣлъ на нее съ нескрываемымъ восхищеніемъ.

— Тотъ, кого вы ищете, — сказалъ онъ, наконецъ, — находится въ городѣ или за его чертой?

— Боюсь, что онъ вышелъ за черту города.

— И вы желали бы отправиться за нимъ въ лагерь мятежниковъ? Объ этомъ нужно подумать… Я вижу передъ собой леди замѣчательный красоты. Могу я узнать, кто она такая?

— У меня нѣтъ причины скрывать свою фамилію, — съ гордостью отвѣчала Сесиль. — Въ странѣ нашихъ общихъ предковъ мой родъ принадлежитъ къ высшему дворянству, и мистеру Гоу онъ, вѣроятно, небезызвѣстенъ. Я дочь умершаго полковннка Дайнвора.

— И племянннца лорда Кардонелля! — съ удивленіемъ и генералъ, сейчасъ же мѣняя свое двусмысленно-непринужденное обращеніе на самое почтительное. — Я зналъ, что въ Бостонѣ прожяваетъ молодая лэди изъ этой фамиліи, я не могу забыть, что она, точно какой-нибудь врагъ, упорно отклоняла отъ себя почтительное вниманіе, которымъ съ радостью готово было ее окружить все офицерство королевской арміи, отъ генерала до послѣдняго прапорщика. Но позвольте имѣть честь предложить вамъ кресло.

Сесиль поблагодарила реверансомъ и осталась на ногахъ,

— Я ни имѣю времени и не рѣшаюсь защищаться противъ вашего обвиненія, генералъ, — отвѣчала она. — Но если моей личной фамиліи, но отцу, недостаточно для той просьбы, съ которой я къ вамъ обращаюсь, то я могу назвать фамилію того лица, ради котораго я хлопочу.

— Будь онъ самый закоренѣлый бунтовщикъ изъ свиты Вашингтона, ему можно позавидовать.

— Онъ не только не противникъ короля, но даже еще недавно проливалъ за него свою кровь, — сказала Сесиль, невольнымъ движеніемъ набрасывая опять на себя капюшонъ.

— Кто же онъ такой?

Сесиль назвала фамилію своего мужа. Гоу даже вздрогнулъ отъ удивленія, но повторилъ съ улыбкой:

— Майоръ Линкольнъ? Теперь я понимаю, почему онъ не пожелалъ вернуться въ Европу для поправленія своего здоровья. Вы говорите, онъ ушелъ изъ города? Мнѣ кажется, вы ошибаетесь.

— Боюсь, что нѣтъ, и что это правда.

Лицо генерала нахмурилось. Новость была ему, видимо, непріятна.

— Слишкомъ ужъ онъ злоупотребляетъ своимъ привилегированнымъ положеніемъ, — пробормоталъ онъ вполголоса. — Онъ ушелъ, молодая леди, вы говорите? Безъ моего спроса? Безъ моего вѣдома?

— Причины были вполнѣ уважительныя, — поспѣшила воскликнуть Сесиль, совершенно забывая о себѣ самой въ тревогѣ за Линкольна. — Онъ дѣйствовалъ подъ вліяніемъ личнаго горя: иначе, какъ военный, онъ никогда бы себѣ этого не позволилъ.

Гоу молчалъ холодно и угрожающе. Для Сесили это казалось страшнѣе, чѣмъ если бы онъ разсердился. Взглянувъ на его нахмуренный лобъ, она въ тревогѣ воскликнула:

— Я увѣрена, что вы не воспользуетесь моей откровенностью ему во вредъ. Развѣ онъ не пролилъ полгода тому назадъ свою кровь за ваше дѣло? Хотя онъ временно и находится у васъ въ подчиненіи, но онъ вамъ во всѣхъ отношеніяхъ равный и самъ дастъ своему государю отчетъ въ своихъ дѣйствіяхъ.

— Это ему придется сдѣлать непремѣнно, — холодно отвѣтилъ генералъ.

— Не слушайте, пожалуйста, того, что я говорю въ отчаяніи! — воскликнула Сесиль, складывая руки. — Я сама не знаю, что говорю. Вѣдь вы же сами позволили ему сноситься съ городскими окрестностями.

— Да, для полученія съѣстныхъ припасовъ, необходимыхъ для него, какъ для выздоравливающаго.

— Развѣ онъ не могъ выйти изъ города съ этой цѣлью подъ нарламентскимъ флагомъ, который вы ему сами же разрѣшили?

— Если бы это было такъ, у насъ съ вами не было бы этого грустнаго свиданія.

Сесиль замолчала. Она, видимо, собиралась съ мыслями, чтобы сдѣлать новое усиліе. Черезъ нѣсколько секундъ она, съ трудомъ улыбнулась и сказала болѣе спокойнымъ голосомъ:

— Я слишкомъ многаго ждала отъ военной любезности. Я даже имѣла слабость думать, что моя просьба будетъ уважена ради имени, которое я ношу, и ради тогопноложенія, въ которомъ я нахожусь…

— Никакое имя, никакое положеніе, никакія обстоятельства не могутъ…

— Не договаривайте своей жестокой фразы, сэръ, а то я окончательно растеряю всѣ свои мысли! Сначала выслушайте меня. Выслушайте жену и дочь — вы тогда перемѣните свое жестокое рѣшеніе.

Не дожидаясь отвѣта, Сесиль твердымъ шагомъ направилась къ дверямъ библіотеки, пройдя мимо Гоу съ изумившимъ его достоинствомъ и съ какимъ-то особеннымъ блескомъ въ глазахъ вслѣдствіе, должно быть, овладѣвшей ею рѣшимости добиться своего. Она открыла дверь въ переднюю, поискала кого-то глазами среди праздной толпы и сдѣлала знакъ тому незнакомцу, который сопровождалъ ее, когда она посѣщала старый магазинъ. Тотъ сейчасъ же подошелъ къ ней, вошелъ въ библіотеку, и дверь за ними тотчасъ же затворилась, а видѣвшіе эту сцену недоумѣвали, какимъ образомъ могло попасть въ эти загаженныя стѣны сущесгво съ такимъ чистымъ, съ такимъ ангельскимъ личикомъ.

Гостямъ, остававшимся въ столовой, минуты казались часами. Шутки адмирала надъ генераломъ стали ослабѣвать, потому что начинали казаться вполнѣ правдоподобными. Бесѣда пошла вяло и разсѣянно.

Но вотъ раздался звонокъ. Генералъ отдалъ распоряженіе, чтобы изъ передней удалились всѣ лишніе люди, толпившіеся безъ дѣла. Когда тамъ осталась только необходимая прислуга, генералъ Гоу вышелъ изъ библіотеки, ведя подъ-руку Сесиль, въ накинутомъ на голову капюшонѣ. Доведя ее до наружныхъ дверей онъ вышелъ самъ вмѣстѣ съ ней и усадилъ ее въ дожидавшійся экипажъ. Лакеи наперерывъ расчищали имъ дорогу. Часовые брали генералу на караулъ, Всѣ были чрезвычайно изумлены необычайной любезностью къ незнакомой дамѣ со стороны гордаго и мрачнаго Гоу. Этотъ феноменъ былъ непонятенъ всѣмъ.

Когда Гоу вернулся къ столу, адмиралъ попробовалъ было опять пройтись на его счетъ, но генерадъ отвѣтилъ на этотъ разъ такимъ холоднымъ и суровымъ взглядомъ, что беззаботный сынъ океана утратилъ всякую охоту смѣяться.

Глава XXIX

Объ ихъ движеніи не возвѣщали ни пѣсни трубадуровъ, ни крики солдатъ.

Сэръ Вальтеръ Скоттъ.

Для того, чтобы воспользоваться генеральскимъ разрѣшеніемъ и выѣхать изъ города, Сесиль подождала, когда стемнѣетъ. Было, впрочемъ, еще не очень поздно, когда она простилась съ миссъ Агнесой и отправилась въ путь въ сопровожденіи Меритона и того незнакомца, котораго мы уже нѣсколько разъ видѣли состоящимъ при ней. Она вышла изъ экипажа раньше, чѣмъ доѣхала до самаго конца города, и нѣсколько улицъ прошла до берета пѣшкомъ. Набережныя были совершенно безлюдны и безмолвны. Сесиль шла впереди своихъ спуткаковъ, ступая по грубымъ доскамъ, и остановилась у широкаго бассейна, который вдругъ перегородилъ ей дорогу. Она смутилась, нѣтъ ли какой-нибудь ошибки, но сейчасъ же обрадовалась, увидавъ, что къ ней подходитъ молодой человѣкъ, котораго до тѣхъ поръ не было видно за магазиномъ, находившимся на набережной.

— Я боюсь, не ошиблись ли вы дорогой, — сказалъ онъ, подходя къ Сесили и внимательно ее разглядывая. — Позвольте васъ спросить, кого вы здѣсь отыскиваете и зачѣмъ, вообще, сюда пришли?

— Сюда долженъ былъ явиться человѣкъ по приказанію главнокомандующаго. Я его и ищу.

— Но васъ только двое. Гдѣ же третій?

— Онъ немного отсталъ, — отвѣчала Сесиль, указывая на Меритона, который шелъ по доскамъ гораздо осторожнѣе своей госпожи. — Насъ должно быть трое, и вотъ мы всѣ налицо.

— Прошу меня извинить, — отвѣчалъ молодой человѣкъ въ морскомъ пальто, изъ-подъ котораго виденъ былъ мундиръ мичмана коралевскаго флота, — но мнѣ приказано было дѣйствовать съ особенной осторожностью, потому что мятежники сегодня ночью что-то не спятъ.

— Дѣйствительно, я покидаю страшную сцену, — сказала Сесиль, — и чѣмъ скорѣе вы дадите мнѣ возможность удалиться отсюда, тѣмъ больше я вамъ буду благодарна.

Молодой человѣкъ сдѣлалъ поклонъ, давая понять, что онъ къ ея услугамъ, и пригласилъ ее идти за нимъ вмѣстѣ со своими спутниками. Черезъ нѣсколько минутъ они дошли до лѣстницы, спустились по ней къ водѣ и приблизились къ дожидавшейся лодкѣ.

— За работу, товарищи, — крикнулъ мичманъ, — и гребите какъ можно тише, чтобы не услыхалъ непріятель! Прошу васъ войти въ лодку, сударыня. Я васъ берусь доставить благополучно на тотъ берегъ, но какой вамъ тамъ будетъ сдѣланъ пріемъ, — за это я, разумѣется, не ручаюсь.

Сесиль, неизвѣстный и Меритонъ вошли въ лодку, которая быстро понеслась по водѣ. Матросы молчали и почти безшумно гребли. Сесиль въ эти немногія минуты какъ бы забыла о своемъ положеніи, заинтересовавшись открывшеюся передъ ея глазами сценой.

Вслѣдствіе одной изъ внезапныхъ перемѣнъ, свойственныхъ нашежу климату, погода вечеромъ стояла сравнительно теплая и даже пріятная. Луна проливала яркій свѣтъ на городъ и портъ. Ясно были видны всѣ предметы, и все казалось такимъ красивымъ при лунномъ освѣщеніи. Громады англійскихъ кораблей, точно спящіе левіаѳаны, неподвижно покоились на водѣ, по которой нигдѣ не скользило ни одной лодки. Съ другой стороны, окружающіе Бостонъ холмы рѣзко выдѣлялись на лазоревомъ небѣ, и кое-гдѣ выставлялась то крыша, то колокольня, освѣщенная палевымъ свѣтомъ. Городъ былъ тихъ, какъ вымершій, но по ту сторону горъ, на пространствѣ отъ Чарльстоунскихъ высотъ до перешейка, все говорило о кровавой войнѣ. Уже и раньше въ продолженіе нѣсколькихъ ночей американцы дѣлали очень серьезныя атаки, но въ этотъ разъ они вели атаку еще болѣе ожесточенную. Городъ они, впрочемъ, щадили, направляя огонь на батареи, защищавшія доступъ на полуостровъ съ запада.

Уши Сесили давно привыкли къ военному шуму и грохоту, но ночную бомбардировку она видѣла собственными глазами только еще въ первый разъ. Она сняла съ себя капоръ, откинула спустившіеся на лицо волосы и, облокотясь на бортъ лодки, слушала орудійные выстрѣлы, слѣдя за вспыхивавшивд молніями, передъ которыми блѣднѣлъ и пропадалъ томный свѣтъ ночного свѣтила. Матросы гребли веслами, завернутыми въ холстъ, чтобы меньше шумѣть, и лодка двигалась среди такой полной тиншны, что слышно было при каждомъ выстрѣлѣ не только пыхтѣніе пушки, но и полетъ ядра.

— Я не понимаю, миледи, — сказалъ Меритонъ, — для чего столько англійскихъ генераловъ и другихъ бравыхъ воиновъ, находящихся въ Бостонѣ, упорствуютъ въ томъ, чтобы оставаться на такомъ тѣсномъ полуостровѣ, подъ ядрами и пулями толпы мужиковъ, когда у насъ есть такой городъ, какъ Лондонъ, гдѣ теперь и тишь, и гладь, и Божья благодать…

Нить мыслей разомъ оборвалась у Сесили. Она подняла глаза и замѣтила, что мичманъ глядитъ на нее съ искреннимъ востортомъ. Она покраснѣла и опять надѣла капоръ, послѣ чего переетала смотрѣть вдаль.

— Сегодня ночью американцы не жалѣютъ пороха, — сказалъ молодой морякъ. — Должно быть, ихъ корсары опять поймали какой-нибудь нашъ транспортъ съ военными припасами, иначе мистеръ Вашингтонъ не сталъ бы такъ шумѣть, когда всѣ добрые люди легли спать. Не находите ли вы, сударыня, что если бы адмиралъ двинулъ три или четыре корабля въ тотъ каналъ, что позади города, то съ этихъ янки сразу была бы сбита вся ихъ спѣсь?

— Я такъ мало понимаю въ военныхъ вопросахъ, — съ улыбкой отвѣтила Сесиль, — что мое мнѣніе, еслибъ я его рѣшилась высказать, не имѣло бы ровно никакой цѣны.

— Какъ вы такъ говорите, молодой джентльменъ? — спросилъ Меритонъ. — Развѣ вы не знаете, что въ позапрошлую ночь мятежники прогнали изъ канала большую галеру? Я спрятался за кирпичнымъ заборомъ и видѣлъ это собственными глазами.

— Самое для васъ подходящее мѣсто, сэръ, сидѣть за кирпичнымъ заборомъ, — съ нескрываемымъ презрѣніемъ возразилъ мичманъ. — Это я вижу… Вы изволите знать, миледи, что такое галера? Это просто низкобортное судно, вооруженное небольшимъ числомъ тяжелыхъ пушекъ. Другое дѣло фрегатъ или двухдечный корабль, я вотъ про какія суда говорю.

Лодка продолжала двигаться въ тишинѣ и приблизилась къ небольшому заливчику, пріютившемуся между холмами, такъ что здѣсь было можно незамѣтно высадиться на берегъ. Мичманъ велѣлъ гребцамъ войти въ этотъ заливчвкъ и остановиться у беpera. Тамъ онъ подалъ руку Сесили, помогъ ей выйти изъ лодки и, разставаясь съ ней, сказалъ:

— Дай Богъ, молодая леди, чтобы тѣ люди, которые васъ здѣсь встрѣтятъ, были съ вами такъ же почтительны, какъ и тѣ, съ которыми вы разстаетесь. Если намъ придется когда-нибудь увидѣться опять…

— Напрасно вы думаете, что вамъ придется такъ скоро разстаться, молодой человѣкъ! — воскликнулъ кто-то, выходя изъ-за утеса, за которымъ былъ спрятанъ. — Не сопротивляйтесь, иначе вы всѣ будете убиты.

— Поѣзжайте, товарищи, поѣзжайте! — крикнулъ мичманъ, сохраняя замѣчательное присутствіе духа. — Спасайте лодку во что бы то ни стало, а обо мнѣ не думайте!

Матросы повиновались безъ малѣішаго колебанія, а молодой офицеръ, воспользовавшись моментомъ, когда такъ некстати подоспѣвшій американецъ повернулся звать своихъ людей, бросился бѣжать къ берегу, до котораго было нѣсколько шаговъ, спрыгнулъ въ воду и ухватился за лодку. Матросы сейчасъ же помогли ему влѣзть въ нее, и лодка быстро помчалась прочь. На берегъ выбѣжалъ вооруженный отрядъ человѣкъ въ двѣнадцать и сталъ наводить на бѣглецовъ мушкеты, но первый американецъ крикнулъ:

— Не стрѣляйте! Молодой человѣкъ убѣжалъ отъ насъ — и пускай его. Онъ молодчина, храбрецъ. Ограничимся тѣми, которые остались на берегу, а то наши выстрѣлы могутъ привлечь вниманіе флота и замка.

Американцы опустили ружья прикладами внизъ и, опираясь на нихъ, слѣдили глазами за лодкой, которая быстро плыла къ своему фрегату. Вскорѣ она была уже внѣ выстрѣловъ. Сесиль едва дышала отъ тревоги и страха за моряковъ, но когда убѣдилась, что они внѣ всякой опасности, она приготовилась обратиться съ довѣрчивой откровенностью къ своимъ соотечественникамъ, смотрѣвшимъ на нее, повидимому, какъ на свою плѣнницу. На американцахъ была самая простая крестьянская одежда съ нашитыми на ней лишь кое-какими отличіями солдатскаго званія. Всѣ они были вооружены только мушкетами, которыми владѣли очень умѣло, не хуже регулярныхъ солдатъ.

Меритонъ, когда его окружили американцы, отъ испуга задрожалъ всѣми фибрами своего тѣла; сопровождавшій Сесиль неизвѣстный человѣкъ тоже замѣтно струсилъ, но сама Сесили сохранила полное хладнокровіе, будучи увѣрена въ своихъ соотечественникахъ.

Когда всѣ они подошли къ ней и остановились, опершись на ружья, ихъ начальникъ приступилъ къ допросу плѣнныхъ. Отъ своихъ подчиненныхъ онъ отличался только зеленой кокардой на шляпѣ, но Сесиль знала, что это кокарда означаетъ офицерскій чинъ не ниже капитана.

— Очень непріятно допрашивать женщину, — сказалъ онь спокойнымъ, но твердымъ голосомъ, — въ особенности такую, какъ вы, н этого требуетъ мой долгъ. Зачѣмъ вы явилясь сюда, въ такое уединенное мѣсто и въ такой поздній часъ, при томъ же на яликѣ съ королевскаго корабля?

— Я своего пріѣзда и не думала скрывать, — отвѣчала Ceсилъ. — Все, что я желаю, это повидаться съ кемъ-нибудь изъ генераловъ, которому я и объясню причину и цѣль своего появленія здѣсь. Многіе изъ нихъ меня знаютъ. лично и повѣрятъ мнѣ на слово.

— Мы нисколько не сомнѣваемся въ вашей добросовѣстности, но мы обязаны поступать осторожно въ виду наличныхь обстоятельствъ. Не можете ли вы мнѣ самому объяснить вашу цѣль? Знаете, я не привыкъ причинять затрудненія женщинамъ.

— Вамъ объяснить я не могу.

— Въ такомъ случаѣ я боюсь, что вамъ предстоитъ провести одну дурную ночь. Вы попали въ несчастную минуту… Судя по выговору, вы американка?

— Я родилась въ Бостонѣ.

— Я тоже, слѣдовательно, мы съ вами земляки, — сказалъ офицерь и нѣсколько разъ попробовалъ заглянуть подъ каноръ Сесили, чтобы разсмотрѣть ея лицо, но это ему не удалось. — По правдѣ сказать, мнѣ очень надоѣло сидѣть здесь и видѣть только дымъ изъ трубъ родного города, сознавая къ тому же, что у нашихъ очаговъ греются посторонніе люди, чужеземцы.

— Никто больше меня не желаетъ, чтобы какъ можно скорѣе водворился миръ, и чтобы каждый получиль то, что ему слѣдуеть, — замѣтила Сесиль.

— Пусть парламентъ отмѣнитъ новые законы, а король отзоветъ войска, — вмѣшался другой американецъ, — и всему дѣлу будетъ конецъ. Мы сражаемся вовсе не для того, чтобы только проливать кровь. Кровопролитіе намъ ровно никакого удовольствія не доставляетъ.

— Если бы мой слабый голосъ могъ быть услышанъ, то король сдѣлалъ бы давно вотъ такъ, какъ вы говорите, — сказала Сесиль. — Къ сожалѣнію, я на него не могу имѣть ни малѣйшаго вліянія.

— Онъ поддался вліянію нечистаго духа, который, какъ я полагаю, не разбираетъ, кто король и кто простой смертный, и нападаетъ на всѣхъ одинаково, — что на короля, что на сапожника.

— Я могу имѣть очень плохое мнѣніе о поступкакъ мниистровъ, но мнѣ всегда непріятно слышать, когда при мнѣ обсуждаютъ личныя качества моего государя.

— Я не имѣлъ намѣренія васъ оскорбить. Я только сказалъ то, что думаю, и сказалъ отъ души.

Американецъ неловко отвернулся и замолчалъ, видимо не очень довольный собою.

Между тѣмъ офицеръ переговорилъ съ двумя изъ своихъ товарищей и сообщилъ Сесили результать совѣщанія трехъ мудрыхъ умовъ.

— Я рѣшилъ, — сказалъ онь, — отправить васъ къ ближайшему генералу подъ конвоемъ вотъ этахъ двухъ людей. Они съ мѣстностью хорошо знакомы и дорогу найдутъ.

Сесиль сдѣлала реверансъ въ знакъ того, что она подчиняется рѣшенію офицера, и заявила, что съ своей стороны желала бы отправиться какъ можно скорѣе. Посовѣтовавшись еще разъ съ прежними двумя мужчинами, офицеръ отдалъ приказъ остальному отряду готовиться въ путь отдѣльно. Передъ тѣмъ, какъ повести плѣнниковъ къ генералу, одинъ изъ назначенныхъ проводниковъ подошелъ къ Меритону и сказалъ:

— Васъ двое, насъ тоже только двое; поэтому, любезный, покажите намъ, что у васъ есть, чтобы послѣ не было ссоръ и недоразумѣній. Не правда ли, такъ будетъ лучше?

— Конечно, конечно, сэръ, — отвѣчалъ, весь дрожа, лакей и безпрекословно подалъ американцу свой кошелекъ. — Онъ не очень тяжелъ, но въ немъ настоящее англійское золото, которое вамъ, мятежникамъ, несомнѣнно пригодится, потому что вѣдь у васъ только бумажныя деньги,

— Можетъ быть, оно намъ и очень пригодилась бы, но только мы не воры. Я не про деньги васъ спросилъ, а про оружіе.

— Къ сожалѣнію, оружія я вамъ не могу предложить: у меня его нѣтъ. Но, быть можетъ, сэръ, вы удовольствуетесь вмѣсто него деньгами? Въ кошелькѣ лежатъ десять полновѣсныхъ гиней, не считая серебра.

— Ну, будетъ тебѣ, Алленъ, — вмѣшался другой милціонеръ, — мнѣ кажется, это не такъ важно, есть ли у этого джентльмена оружіе или нѣтъ. Другой плѣнникъ лучше своего товарища понялъ, въ чемъ дѣло, и далъ мнѣ возможность убѣдиться въ томъ, что онъ безъ оружія. Я думаю, что мы и на этого можемъ положиться.

— Увѣряю же васъ, что у насъ самыя мирныя намѣренія, — сказала Сесиль, — вамъ съ нами не будетъ никакого труда.

Оба проводника почтительно выслушали нѣжный голосъ Сесили, и обѣ партіи раздѣлились. Отрядъ съ офицеромъ сталъ подниматься на гору, а проводники Сесили пошли въ обходъ горы, направляясь къ перешейку, соединявшему двѣ смежныхъ возвышенности. Они шли очень быстро, но нѣсколько разъ останавливались и спрашивали Сесиль, не слишкомъ ли трудно ей за ними поспѣвать, предлагая, если она хочетъ, идти тише. За ней они почти не слѣдили, но съ ея спутниковъ не спускали глазъ.

Кругомъ гремѣли пушечные выстрѣлы. Сесиль безшумно шла по промерзлой совсѣмъ травѣ. Вдали слышенъ былъ стукъ телѣгъ, ѣхавшихъ по твердой мерзлой землѣ.

— Наша пальба разбудила англичанъ, — сказалъ одинъ изъ милиціонеровъ.

— Пальба была бы еще громче, если бы у насъ вчера не разорвалась мортира «Конгрессъ». Ты видалъ когда-нибудь эту старую мортиру?

— Нѣтъ, самой мортиры не видалъ, а какъ изъ нея летали ядра — видѣлъ. Это ужасно, въ особенности въ темную ночь. Тише! Вотъ они!

Въ эту минуту подходилъ многочисленный отрядъ пѣхоты, шедшій черезъ горы и направлявшійся къ берегамъ полуострова. Входившіе въ его составъ люди были одѣты почти такъ же, какъ и милиціонеры, встрѣтившіе Сесиль. Двое или трое были верхами, и по ихъ костюму можно было догадаться, что они принадлежатъ къ высшему офицерству. За отрядомъ ѣхалъ многочисленный обозъ, за обозомъ шелъ другой отрядъ, еще болѣе перваго.

Послѣднимъ проѣхалъ къ перешейку одинъ изъ верховыхъ офицеровъ; онъ обратилъ вниманіе на небольшую кучку зрителей, остановившуюся подъ яблоней, указалъ на нее тѣмъ, которые при немъ находились, и направился къ ней, наклоняясь на сѣдлѣ, чтобы лучше ее разсмотрѣть.

— Это что значитъ? — воскликнулъ онъ. — Женщина и двое мужчинъ подъ карауломъ двухъ милиціонеровъ! Неужели среди насъ все еще есть шпіоны? Срубить это дерево! Оно намъ, кстати, нужно, и кромѣ того я хочу хорошенько ихъ видѣть.

Древо вмигъ было повалено съ американской быстротой. Сесиль прошла нѣсколько шаговъ впередъ, чтобы не быть задѣтой при паденіи яблони, и тутъ офицеръ увидалъ по ея костюму и по всей фигурѣ, что она не изъ простого класса.

— Тутъ какая-нибудь ошибка, — сказалъ онъ. — По какому случаю эта дама взята подъ арестъ?

Одинъ изъ проводниковъ Сесили объясяилъ въ чемь дѣло. Офицеръ, у котораго были задачи поважнѣе этой, сказалъ проводникамъ, чтобы они исполняли то, что имъ велѣно, а самъ далъ шпоры коню и поскакалъ галопомъ.

— По-моему, намъ слѣдуетъ взойти на холмы, — сказалъ одинъ изъ проводниковъ. — Тамъ мы навѣрное найдемъ командующаго генерала.

— Я сомасна пойти всюду, куда угодно, только бы поскорѣе достигнуть цѣли.

Въ нѣсколько минутъ они добрались до вершины ближайшаго холма и здѣсь увидали многочисленную толпу людей, работавшихъ надъ постройкой укрѣпленій. Одинъ изъ проводниковъ пошелъ отыскивать офицера, который былъ здѣсь начальникомъ.

Съ холма Сесиль могла отчетливо видѣть и городъ, и портъ, и часть прилегающихъ къ нему окрестностей. Англійскіе корабли мирно стояли на рейдѣ. Въ городѣ было тихо, не было замѣтно ни малѣйшей тревоги. Напротивъ, тамъ постепенно потухали послѣдніе огни, не смотря на гремѣвшую канонаду. Возможно; что у Гоу еще продолжалось пиршество, которое Сесиль застала два часа тому назадъ.

Вернулся уходившій милиціонеръ-проводникъ и объяснилъ, что сейчасъ явится генералъ, командующій здѣшней позиціей. Слѣдомъ за нимъ показался мужчина среднихъ лѣтъ въ полувоенномъ костюмѣ и съ огромной темно-красной кокардой на большущей трехуголкѣ, какія носили въ тѣ года.

— Извяните, сударыня, что я не такъ скоро къ вамъ вышелъ, — сказалъ генералъ. — У насъ тутъ работа идетъ… Мнѣ сказали, что вы только сеюдня изъ города?

— Съ часъ тому вазадъ.

— A что думаетъ Гоу? Предчувствуеть ли онъ, какъ мы собираемся его сегодня угостить?

— Сэръ, откуда я могу знать, какъ думаетъ или чувствуетъ англійскій генералъ? Но даже если бы я знала, — неужели вы думаете, что я сказала бы вамъ?

— Правда. Извините меня, я виноватъ, — сейчасъ же сознался генералъ безъ малѣйшаго колебанія. Подумавъ немного, онъ прибавилъ:- Молодая леди, сегодня ночь не такая, какъ всѣ, поэтому я долженъ буду отправитъ васъ къ генералу, который командуетъ всѣмъ этимъ крыломъ. Очень можеть быть, что онъ найдетъ нужнымъ, въ свою очередь, отправить васъ къ самому главнокомандующему.

— Сэръ, я его-то именно и ищу. Съ нимъ самимъ я бы и желала поговорить.

Генералъ поклонялся, отдалъ приказаніе одному изъ младшихъ офицеровъ и ушелъ къ тому мѣсту, гдѣ производились работы. Новый проводникъ Сесили сказалъ, что можно идти. Ceсиль бросила послѣдній взглядъ на спокойное великолѣпіе пейзажа бухты, на тихія кровли Бостона, на людей, копошившихся на сосѣднемъ холмѣ, гдѣ производились такія же точно работы, какъ и на здѣшнемъ, — потомъ запахнула поплотнѣе свою тальму и легкой молодой походкой стала спускаться съ холма.

Глава XXX

Мятежныя должны окружены мятежными деревьями; далекіе лѣса, горы и волны отражаютъ мятежное эхо.

Битва при Кегсѣ.

Громадная бѣлая кокарда на шляпѣ новаго проводника была для Сесили единственнымъ указаніемъ на то, что онъ состоитъ въ чинѣ капитана колоніальнаго ополченія, поднявшагося на защиту правъ колонистовъ. Во всемъ остальномъ костюмѣ не было ровно ничего военнаго, кромѣ громадной сабли съ колоссальнымъ серебрянымъ эфесомъ, очевидно принадлежавшей еще какому-нибудь предку, сражавшемуся въ старыхъ колоніальныхъ войскахъ. Носитель этой страшной сабли оказался, однако, человѣкомъ вовсе не страшнымъ; напротивъ, онъ отнесся къ своей плѣнницѣ съ самымъ заботливымъ вниманіемъ.

Внизу холма онъ добылъ для нея телѣгу, возвращавшуюся порожнякомъ, и усадилъ ее тамъ на сидѣньи, подвѣшенномъ на ремняхъ. Самъ онъ усѣлся съ ней рядомъ, а Меритонъ, незнакомецъ и два первыхъ проводника сѣли прямо на дно телѣги. Сначала ѣхали очень медленно, потому что дорогу загромождали другія телѣги, такъ что приходялось останавливаться чуть не на каждомъ шату, но когда выѣхали на дорогу въ Роксбюри, дѣло пошло скорѣе.

— Не жалѣйте кнута! — сказалъ офицеръ возницѣ, когда дорота стала свободнѣе. — Поддержите честь своихъ лошадей… Сударыня, вы эту зиму провели, вѣроятно, въ Бостонѣ?

Сесиль въ отвѣтъ только наклонила голову.

— Въ дамскихъ глазахъ королевская армія должна значительно выигрывать передъ нашимъ колоніальнымъ ополченіемъ, но и у насъ есть люди, хорошо знакомые съ военнымъ дѣломъ и очень воинственные съ виду (при этомь офицеръ выставилъ впередъ эфесъ своей прадѣдовской сабли). Королевскіе офицеры мээмъ, вѣроятно, часто даютъ вамъ въ Бостонѣ балы и вечера?

— Я полагаю, что очень мало нашлось бы среди насъ охотницъ посѣщать эти увеселенія.

— Да наградитъ ихъ за это Богъ! Каждое ядро, которое мы бросаемъ въ городъ, для насъ точно капля крови изъ сердца… Я думаю, что послѣ Чарльстоунскаго дѣла королевскіе офицеры перестали такъ презрительно относиться къ колонистамъ, какъ относились раньше.

— Это дѣло произвело на всѣхъ въ Бостонѣ такое сильное впечатлѣніе, которое не забудется никогда.

Молодой американецъ по печальному тону, которымъ были сказаны Сесилью эти слова, сразу догадался, что онъ своимъ торжествомъ разбередилъ у нея какую-то рану. Онъ замолчалъ, не рѣшаясь продолжать такъ неудачно заведенный разговоръ. На слѣдующемъ поворотѣ имъ встрѣтился конный отрядъ, галопомъ скакавшій къ тому холму, съ котораго они только-что спустились. Командиръ отряда остановился, когда поравнялся съ телѣгой, и офицеръ велѣдъ своей телѣгѣ также остановяться, замѣтивъ, что командиръ хочетъ ему что-то сказать.

У этого новаго офяцера былъ очень внушительный видъ, такъ что Сесиль невольно ярислушалась къ его разговору съ особеннымъ вниманіемъ. На немъ костюмъ былъ какой-то полувоенный, полуштатскій, но выправка и манеры были у него совсѣмъ военныя. Когда онъ остановился, около него стали прыгать и ласкаться три или четыре собаки, быстро шмыгавшія между ногами его коня.

— Я полагаю, господа, — сказалъ этотъ странный американскій военачальникъ, — что вы спустились съ Дорчестерскихъ холмовъ и пробуете, удобно ли будетъ отступать оттуда въ телѣгѣ, если придется отступать?

Молодой офицеръ почтительно снялъ шляпу и отвѣчалъ: — Это правда, генералъ, что мы сейчасъ спустились съ этихъ холмовъ, но для того, чтобы отступать, нужно сначала встрѣтиться съ непріятелемъ, а мы его даже и въ глаза не видали.

— Бѣлая кокарда! Такъ! Разъ на васъ такой чинъ, сэръ, то я полагаю, что вы не безъ разрѣшенія начальства предприняли это движеніе. Прочь, Юнона! Прочь, глупая собака!

— Эта леди, сэръ, прибыла сюда часъ тому назадъ на королевской шлюпкѣ, и я получилъ приказаніе доставить ее къ генералу, командующему правымъ крыломъ.

— Леди? О, тогда другое дѣло… Теперь я понимаю… Перестанешь ты, Юнонка, или нѣтъ? — Онъ обернулся къ своему адъютанту и шопотомъ прибавилъ:- Гоу пожелалъ избавиться отъ которой-нибудь изъ своихъ любовницъ и посылаетъ ее намъ, какъ образецъ скромности и честности. — Сэръ, — продолжалъ онъ вслухъ, обращаясь опять къ офицеру, — вы очень хорошо сдѣлали, что взяли для этой леди лошадей. Удивляюсь, что вы взяли ихъ еще такъ мадо, а не цѣлую шестерню. A какъ подвигаются траншеи? Юнонка, убирайся! Тебѣ бы слѣдовало поступить къ королевскому двору, — здорово умѣешь ластиться, вылизала бы тамъ себѣ у министровъ цѣлую ленту черезъ плечо…. Ну-съ, какъ же наши траншеи?

— Ихъ роютъ, сэръ, и огонь батарей до такой степени отвлекаетъ вниманіе королевскихъ войскъ, что работы будутъ кончены сегодня до разсвѣта, прежде чѣмъ ихъ успѣютъ замѣтить.

— О, да, мы копать землю мастера, зато другого чего лучше ужъ и не спрашивать… Миссъ Юнона, говорю вамъ въ послѣдній разъ: убирайтесь прочь!.. Слушай, твоя жизнь въ опасности. А, такъ ты непремѣнно этого захотѣла? Вотъ же тебѣ!

Онъ выхватилъ пистолетъ и хотѣлъ выстрѣлить въ бѣдную собаку, но пистолетъ далъ осѣчку. Тогда, обернувшись къ своей свитѣ, онъ досадливо крикнулъ:

— Господа, если кто-нибудь изъ васъ окажетъ мнѣ услугу и убьетъ эту тварь, я сдѣлаю о немъ похвальный отзывъ въ первомъ же своемъ донесеніи конгрессу.

Одинъ изъ слугъ свистомъ поманилъ собаку и тѣмъ спасъ ей, по всей вѣроятности, жизнь.

Генералъ успокоился и уже совершенно хладнокровно обратился къ офицеру:

— Простите, сэръ, что я васъ задержалъ. Больше не задержу. На разсвѣтѣ будетъ на холмахъ горячее дѣло. Вы, конечно, рады этому?

Онъ поклонился и поѣхалъ. Телѣга тронулась тоже. Но вдругъ онъ не утерпѣлъ, обернулся на сѣдлѣ и саркастически крикнулъ.

— Капитанъ, рекомендую вамъ хорошенько позаботиться объ этой… «леди»! Постарайтесь, чтобы она довольна осталась.

Сесиль не пропустила ни одного слова изъ этого разговора и почувствовала у себя на сердцѣ леденящій холодъ. Когда генералъ отъѣхалъ, она спросила, едва переводя духъ:

— Такъ это Вашингтонъ?

— Э_т_о? О, нѣтъ, мээмъ! — воскликнулъ офицеръ. — Вашингтонъ совсѣмъ другьй человѣкъ. A это одинъ англійскій офицеръ, которому у насъ дали чинъ генерала. Онъ очень храбръ въ сраженіи и совершенно невозможенъ въ гостиной. Я никогда не могъ хорошенько понять его характера, однако, могу сказать во егь пользу то, что хотя въ обращеніи онъ гордъ и презрителенъ, но зато любитъ свободу и преданъ ей вполнѣ[11].

Сесиль почти не слушала капитана. Она сейчасъ же перестала интересоваться этимъ человѣкомъ, какъ только успокоилась, что ея участь зависитъ не отъ него. Возница принялся наверстывать потерянное время, усердно подхлестывая лошадей, и телѣга скоро доѣхала до Роксбюри. Канонада продолжала гремѣть съ обѣихъ сторонъ; поэтому офицеръ остановилъ телѣгу въ сравнительно безопасномъ мѣстѣ, а самъ отправился узнавать, гдѣ находится командующій правымъ крыломъ. Сесиль осталась ждать въ телѣгѣ. Когда офицеръ возвратился, онъ сообщилъ, что ему приказано доставить плѣнниковъ къ генералу, для чего предстояло проѣхать еще нѣсколько миль. Объѣхали одну гору, переѣхали черезъ одну рѣку и черезъ часъ ѣзды прибыли въ маленькое селеніе Роксбюри, гдѣ находился мѣстный разсадникъ наукъ — университетъ.

Мѣстечко было занято войсками, и сразу было видно, что войска нерегулярныя. Всѣ университетскія зданія были превращены въ казармы, у дверей трактировъ и постоялыхъ дворовъ толпились милиціонеры, желавшіе туда войти. У одного изъ постоялыхъ дворовъ, тдѣ было не такъ шумно и людно, офицеръ велѣлъ остановиться телѣгѣ и сказалъ Сесили, что ей придется туда войти и подождать, пока онъ сходитъ къ генералу за приказаніями. Ее это не особенно устраивало, но дѣлать было нечего, и она безъ возраженій сошла съ телѣги. Въ сопровожденіи Меритона и неизвѣстнаго и въ предшествіи офицера она прошла сквозь толпу, изъ которой она не только не услыхала для себя ничего обиднаго, но даже всѣ передъ нея разступались, а крикуны понижали голосъ и говорили тише. Всѣ, видямо, любовались ея походкой и фигурой. Раздалось даже какое-то одиночное восклицаніе по этому поводу, при чемъ офицеръ извинился передъ ней, объясняя, что это крикнулъ одинъ стрѣлокъ изъ отряда южанъ, которые всѣ храбрецы, но плохо умѣютъ себя держать.

Внутри постоялаго двора было очень тихо и скромно. Это былъ просто частный домъ, открывшійся для публики очень недавно: владѣльцу его захотѣлось нажить деньгу, пользуясь обстоятельствами. Подъ трактиръ была отведена только одна зала внизу, въ которую Сесиль и ввели. Прочія комнаты оставались, какъ были, семейными.

Въ залѣ находилось человѣкъ двѣнадцать посѣтителей. Одня сидѣли у камина; въ томъ числѣ были двѣ женщины. Другіе прохаживались по залѣ. Третьи разсѣлись группами въ разныхъ умахъ. Когда вошла Сесиль, всѣ обратили на нее вниманіе, но сейчасъ же и оставили ее въ покоѣ; только женщины подольше заинтересовались ея тальмои изъ прекраснаго дорогого драпа и шелковымъ капоромъ, и въ глазахъ у нихъ было больше суровости, чѣмъ до сихъ поръ встрѣчала Сесиль за все время своего путешествія по непріятельскому лагерю. Ей предложили стулъ у камина. Она сѣла и принялась съ нетерпѣніемъ дожидаться возвращенія офицера, который пошелъ докладывать генералу объ ея прибытіи.

— Неудобно путешествовать въ такое время, въ особенности дамѣ,- сказала женщина среднихъ лѣтъ, сидѣвшая у камина и вязавшая чулокъ, но одѣтая по-дорожному. — Если бы я знала, что сегодня здѣсь будутъ происходить такія вещи, я бы ни за что не переѣхала черезъ Коннектикуть, не смотря на та, что у меня здѣсь единственный сынъ въ ополченіи. У меня было два сына, два близнеца, но старшій уже убитъ на Бридсъ-Гиллѣ. Вотъ я сейчасъ надвязываю для младшаго оставшіеся послѣ него чулки…

Все это она разсказала съ замѣчательной простотой, которая глубоко всѣхъ тронула. Сидѣвшій около нея почтенный фермеръ вмѣшался въ разговоръ:

— Да, за наши грвхи Богъ наслалъ на насъ такое бѣдствіе — эту ужасную войну, — сказалъ онъ. — Да благословитъ васъ Богь, добрая женщина, и да сохранитъ онъ вамъ хотя другого вашего сына. Завтра на разсвѣтѣ я отправляюсь на западъ. Не хотите ли послать со мной вѣсточку вашему мужу? Для меня проѣхать одну-двѣ горы лишнихъ ничего не составить.

— Благодарю васъ, сэрь, за ваше предложеніе, какъ если бы я его приняла, — отвѣчала женщина. — Мой мужъ тоже былъ бы очень радъ васъ видѣть у себя, но только я сама скоро отсюда уѣду. Мнѣ смотрѣть на все на это не подъ силу. Я вотъ только дождусь, чѣмъ кончится нынѣшняя битва, да съѣзжу завтра поутру въ Крэджисъ-Гаузъ, чгобы хоть однимъ глазомъ взглянуть на замѣчательнаго человѣка, котораго нашъ народь выбралъ себѣ вождемъ.

— Ну, вамь прядется для этого отправиться въ какое-нибудь очень опасное мѣсто, потому что я часъ тому назадъ самъ видѣлъ, какъ онъ со своей свитой проскакалъ куда-то къ берегу.

— О комъ вы говорите? — невольно спросила Сесиль.

— О комъ же можно такъ говорить, какь не о Вашингтонѣ? — вдругъ отвѣтилъ сзади нея сильный, но низкій голосъ, напомнившій Сесили голосъ того незнакомца, который предсталъ вѣстникомъ смерти передъ постелью ея бабушки за нѣсколько минутъ до ея кончины.

Сесиль вздрогнула, встала и отступила на нѣсколько шаговъ отъ Ральфа, который смотрѣлъ на нее прмстально и проницательно, не заботясь о томъ, что онъ этимъ заставляетъ обращать на нее вниманіе всю разнокалиберную публику постоялаго двора.

— Мы другъ другу не совсѣмъ посторонніе, молодая леди, — продолжалъ старикъ, — и для васъ далеко не вредно встрѣтить знакомую личность среди царящаго здѣсь безпорядка.

— Знакомую личность! — повторила Сесиль.

— Да, знакомую, — отвѣчалъ Ральфъ. — Мы уже видѣлись и знаемъ другъ друга. Кромѣ того, я вамъ могу сообщить, что уже видѣлъ сидящими на гауптвахтѣ обоихъ вашихъ спутниковъ.

Сесюь украдкой оглянулась кругомъ и убѣдилась, что ни Меритона, ни неизвѣстнаго мужчины съ ней нѣтъ. Прежде, чѣмъ она успѣла что-нибудь сообразить, Ральфъ приблизился къ ней и сказалъ съ чисто придворной вѣжливостью, такъ не шедшей къ его грубой и небрежной одеждѣ:

— Здѣсь совсѣмъ неподходящее мѣсто для внучки и племянницы англійскаго пэра. Но я въ этомъ селеніи свой человѣкъ давно. Идите за мной. Я васъ провожу туда, гдѣ вамъ будетъ гораздо приличнѣе оставаться.

Сесиль колебалась, но, видя, что на нее съ чрезвычайнымъ любопытствомъ устремлены глаза всѣхъ присутствующихъ, робко взяла руку, предложенную ей старикомъ, и ушла съ нимъ не только изъ комнаты, но и изъ дома. Вышли они совсѣмъ въ другую дверь, не въ ту, черезъ которую Сесиль входила, и очутились на другой улицѣ, гдѣ было тихо, и не было милиціонеровъ.

— Гдѣ же оба мои спутника? — спросыа Сесиль. — Я безъ нихъ не могу дальше итти.

— Они находятся подъ стражей, — отвѣчалъ Ральфъ совершенно спокойно, — и вамъ остается одно изъ двухъ: или раздѣлить ихъ участь, или на время съ ними разстаться. Если же узнаютъ настоящую роль того, кто васъ сюда привелъ, то ему будетъ плохо.

— Настоящую роль?… — повторила Сесиль и опять вздрогнула.

— A какъ же? Развѣ онъ не врагъ свободы, врагъ упорный и смертельный? Неужели вы думаете, что наши соотечественники будутъ настолько безумны, что позволятъ ему свободно расхаживать по своему лагерю? Нѣтъ, нѣть! — прибавшъ старикъ съ торжествующей улыбкой. — Онъ сдѣлалъ большую неосторожность, явившись сюда, и не избѣжитъ своей участи. Пойдемте; домъ, куда я васъ веду, находится недалеко отсюда, и если вы пожелаете, вы можете потомъ вытребовать этого человѣка къ себѣ.

Сесиль позволила довести себя до уединеннаго дома скромной наружности. У дверей ходилъ часовой. Очевидно, тѣхъ, кто жилъ въ этомъ домѣ, стерегли по приказу военнаго начальства.

— Входите! — сказалъ Ральфъ, безъ колебанія отворяя дверь. Сесиль вошла и съ удивленіемъ увидала въ сѣняхъ другого часового съ ружьемъ. Этотъ часовой и Ральфъ были, повидимому, свои люди, потому что солдатъ съ большой развязностью задалъ Ральфу вопросъ:

— Ну, что, отъ Вашингтона еще не было никакого приказа?

— Нѣтъ, не было, — отвѣчалъ Ральфъ, — и эта проволочка наводитъ меня на мысль, что ничего особенно хорошаго ждать нельзя.

Отворивъ другую дверь, онъ обратился къ Сесили и сказалъ:

— Пожалуйте.

Сесиль послушалась и вошла. Дверь сейчасъ же закрылась за нею, но прежде, чѣмъ молодая женщина успѣла удивиться или испугаться, она увидала себя въ объятіяхъ своего мужа.

Глава XXXI

Такъ развѣ же изъ рода Капулетти

Она была? О, драгоцѣнный счетъ!

Я своему врагу обязанъ жизнью!

Шекспиръ. «Ромео и Юлія».

— Ахъ, Линкольнъ, Линкольнъ! — вскричала Сесиль, плача и вырываясь изъ рукъ нѣжно ее обхватившаго мужа. — Въ какую минуту вы меня покинули!

— И какъ же я былъ за это наказанъ, Сесиль! Ночь безумія! Потомъ — утро раскаянія! Я тутъ еще сильнѣе почувствовадъ, какіе узы насъ связыкаютъ… Если только мое безуміе не разорвало ихъ навсегда…

— Я поняла васъ теперь, легкомысленный человѣкъ, и постараюсь опутать васъ такими сѣтями, какія только можетъ сплести для мужчины женщина. Ліонель, если вы меня вправду любите, какъ я готова вѣрить, то забудемте прошлое. Не будемте его вспоминать. Я не хочу спрашивать у васъ никакихъ объясненій. Васъ обманули, и по вашимъ глазамъ я вижу, что вы теперь опомнились. Поговоримъ о васъ самихъ. Почему васъ сторожатъ здѣсь скорѣе, какъ преступника, чѣмъ какъ королевскаго офицера?

— Дѣйствительно, я нахожусь подъ усиленнымъ присмотромъ.

— Какъ бы попали къ нимъ во власть? Какъ они смѣють злоупотреблять до такой степени своимъ преимуществомъ?

— Это очень понятно. Разсчитывая, что вьюга… Помните, какая это была ужасная ночь, когда мы вѣнчались, Сесили?..

— Ужасная! — воскликнула она, вздрагивая.

Вслѣдъ затѣмъ она сейчасъ же улыбнулась, какъ бы отбрасывая всякій страхъ и всякую заботу, и прибавила:

— Но только я уже больше не вѣрю ни въ какія предзнаменованія, Ленкольнъ. Если предзнаменованіе и было, то оно уже исполнилось. Я не знаю, придаете ли вы, Ліонель, вообще какую-нибудь цѣну благословенію души, готовящеіся покинуть тѣло, но только для меня служитъ большимъ утѣшеніемъ, что моя бабушка благословила передъ смертью нашъ съ вами неожиданный союзъ.

Не обращая вниманія на то, что Сесиль положила ему на плечо свою руку, онъ вдругъ отодвинулся съ сумрачнымъ видомъ и сталъ ходить до комнатѣ.

— Сесиль, — сказалъ онъ, — я васъ люблю, какъ только можно любить, и охотно готовъ предать ьсе забвенію. Но я не кончилъ своего разсказа. Вы помните, какая была вьюга. Никто бы не рѣшился тогда выйти изъ дома безъ крайней необходимости. Я задумалъ этимъ воспользоваться и вышелъ изъ города съ парламентерскимъ флагомъ, которымъ разрѣшалось пользоваться Джобу Прэю. Въ своемъ нетерпѣніи мы увлеклись и зашли черезчуръ далеко. Я, — надо вамъ сказать, Сесиль, — былъ не одинъ.

— Я это знаю, знаю! — воскликнула она, съ трудомъ переводя духъ. — Ну, хорошо: вы зашли черезчуръ далеко?…

— И наткнулись на пикетъ, который не пожелалъ принять королевскаго офицера за юродиваго. Обо всемъ объ этомъ мы забыли… Вѣрьте, дорогая Сесидь: у меня и въ мысляхъ не было васъ покидать. Но сцена, очевидцемъ которой мнѣ пришлось быть… и другія причины… Право, я не такъ ужъ виновенъ…

— Да развѣ я когда-нибудь сомнѣвалась въ этомъ, Ліонель? — сказала Сесиль, краснѣя отъ волненія и отъ стыдливаго чувства. — Неужели я бы забыла свое положеніе, свой полъ, свои трауръ и пришла бы сюда, если бы считала васъ человѣковъ недостойнымъ? Я и не дуиала васъ ни въ чемъ упрекать. Я ваша жена, Ліонелъ, и сочла своей обязанностью быть съ вами въ тотъ моментъ, когда вамъ оообенно необходимо, быть можетъ, женское сочувствіе и женская ласка. Я дала свой обѣтъ передъ Господнимъ алтаремъ. Могла ли я колебаться выполнить его только потому, что на меня стали бы глядѣть глаза мужчинъ?

— Нѣтъ, я сойду съ ума, я лишусь разсудка! — вскричалъ Ліонель, начиная опять ходить огромными шагами по комнатѣ. — Мнѣ временами кажется, что проклятіе, разразившееся надъ отцомъ, готово пасть и на сына!

— Ліонель! — кротко сказала Сесиль. — Такъ ли вы дѣлаете меня счастливой? Такъ ли вы принимаете довѣрчивую дѣвушку, которая отдала вамъ въ руки все свое счастье? Но я знаю, вы опомнитесь и будете справедливѣе ко мнѣ относиться. И волѣ Божіей не будете болѣе противиться. Васъ, вѣроятно, подозрѣвають въ томъ, что вы явились въ американскій лагерь съ преступной цѣлью? Нетрудно будетъ убѣдить американскихъ вождей, что вы на такую низость не свособны.

— Трудно обмануть бдительноеть тѣхъ, кто сражается за великое дѣло свободы! — произнесъ спокойный голосъ Ральфа, неожиданно появившагося въ комнатѣ. — Маіоръ Линкольнъ слишкомъ долго слѣдовалъ совѣтамъ тирановъ и рабовъ и забывалъ о своей родной странѣ. Если онъ хочетъ спастись, то пусть откроетъ свои глаза и вернется на правый путь, пока еще онъ можетъ сдѣлать это съ честью и достоинствомъ.

— Съ честью и достоинствомъ! — повторилъ Ліонели съ нескрываемымъ презрѣніемъ и снова началъ взволнованно бѣгать по комнатѣ взадъ и впередъ. Сесиль опустилась на стулъ, наклонила внизъ голову и уткнулась лицомъ въ свою муфту, какъ бы желая не видѣть того, что, по ея ожиданію, должно было произойти.

Наступившее минутное молчаніе было нарушено шумомъ и голосами въ сѣняхъ, потомъ растворилась дверь, и вошелъ Меритонъ. Сесиль вздрогнула, быстро встала съ мѣста и воскликнула съ какой-то даже неистовой торопливостью:

— Не сюда! Не сюда! Уходите! Ради Бога, уйдите отсюда!

Лакей колебался. Но когда онъ увидалъ своего господина, привязанность взяла верхъ надъ почтительностью.

— Слава Богу, мистеръ Ліонелъ, привелось мнѣ все-таки васъ увидѣть! — воскликнулъ онъ. — Это для меня самая счастливая минута съ тѣхъ поръ, какъ у меня изъ вида скрылись берега старой Англіи. Ахъ, мистеръ Ліонель, уѣдемте отсюда! Вернемтесь въ страну, гдѣ нѣтъ бунтовщиковъ, гдѣ не злословятъ короля вмѣстѣ съ палатой пэровъ и палатой общинъ!

— Довольно на этотъ разъ, Меритонъ, — сказала едва слышнымъ, почти совершенно упавшимъ голосомъ Сесиль. — Вернитесь на постоялый дворъ, въ гостинщу или куда угодно, только уйдите отсюда.

— Не отсылайте, миледи, человѣка легальнаго къ бунтовщикамъ, — взмолился Меритонъ. — Еслибъ вы только знали, сэръ, чего я у нихъ не наслушался! Какъ они кощунствуютъ! Что они говорятъ про короля. Я очень радъ, что они меня отпустили.

— Если на здѣшней гауптвахтѣ оскорбляютъ вашего земного короля, — сказалъ Ральфъ, — то на гауптвахтѣ противоположнаго берега оскорбляютъ самого Царя царей, а это гораздо хуже.

— Въ такомъ случаѣ оставайтесь здѣсь, — сказала Сесиль, не вполнѣ понявъ значеніе того презрительнаго взгляда, которымъ Меритонъ окинулъ старика, — но только пройдите въ какую-нибудь другую комнату. Майоръ Линкольнъ, здѣсь навѣрное есть еще какая-нибудь комната. Прикажите ему туда пройти. Я думаю, что и вамъ нежелательно присутствіе прислуги при нашемъ свиданіи.

— Чего вы вдругъ такъ взволновались и испугались, Сесиль? Здѣсь хоть и не особенно подходящее для васъ помѣщеніе, но вы здѣсь въ полной безопасности. Меритонъ, пройдите въ сосѣднюю комдату.

Меритонъ что-то пробормоталъ, причемъ можно было разслышать только: «Вотъ такъ костюмъ!» и по направленію его взгляда догадаться, что рѣчь идетъ о Ральфѣ. Потомъ онъ вышелъ, а за нимъ ушелъ и старикъ. Сесиль и Ліонель остадись одни.

— Ничего не бойтесь, Сесиль, въ особенности не бойтесь за себя, — сказалъ Ліонель, нѣжно прижимая ее къ своему сердцу. — Меня вовлекла въ опасное положеніе моя безразсудная поспѣшность, та смутная тревога, которую вы во мнѣ уже не разъ замѣчали сами, и, наконецъ, тотъ рокъ, который, видимо, тяготѣетъ надъ моимъ родомъ. Но у меня есть оправдывающая причина, которую я всегда могу привести, такъ что даже мои злѣйшіе враги не смогутъ ничего возразить, и всѣ ихъ подозрѣнія разсѣются.

— Что касается меня, Ліонель, то я ни въ чемъ васъ не подозрѣваю и ни за что не упрекаю. Я желаю только одного, чтобы бы успокоились, пришли въ равновѣсіе… и… и… вотъ, что Ліонель, мой милый бѣглецъ… настала минута… я должна вамъ прямо объяснить…

Ей опять помѣшалъ договорить тихо вошедшій въ комнату Ральфъ. Старость, худоба и беззвучныя движенія дѣлали его вообще похожимъ на существо изъ другого міра. Онъ несъ въ рукахъ плащъ и шляпу, которые Сесыь сейчасъ же узнала: они принадлежали незнакомцу, который былъ ея спутникомъ въ эту тревожную ночь, полную для нея самыхъ разнообразныхъ переживаніи и приключеній.

— Въ этомъ костюмѣ для васъ заключается свобода, — сказалъ Ральфъ съ выразительной улыбкой. — Надѣвайте, молодой человѣкъ, и вы будете свободны.

— Не вѣрьте! Не слушайте! — вполголоса сказала Сесиль, съ ужасомъ отодвигаясь отъ Ральфа. — Или нѣтъ, я ошиблась. Слушайтесь его, но только будьте осторожны.

— На что мнѣ эта одежда? — спросилъ Ліонель. — Ужъ если унижаться до переодѣванія, то надобно, по крайней мѣрѣ, быть увѣреннымъ, что получится успѣхъ.

— Молодой человѣкъ! Взгляни на это живое изображеніе невинности и страха, которое находится подлѣ тебя, и если не ради себя, то ради нея — бѣги, бѣги сейчасъ же, чтобы спастись. Черезъ минуту будетъ, пожалуй, уже поздно.

— Бѣгите, Линкольнъ, бѣгите, не думайте обо мнѣ! — воскликнула Сесиль, разомъ перемѣняя мнѣніе подъ вліяніемъ новаго импульса. — Я останусь одна. Мой полъ, мое имя будутъ мнѣ…

— Ни за что въ мірѣ! — вскричалъ Линкольнъ, съ презрѣніемъ отталкивая одежду, которую подавалъ ему старикъ. — Я уже покинулъ васъ одинъ разъ, когда смерть только что похитила свою жертву, но пусть она поразитъ меня самого прежде, чѣмъ я сдѣлаю что-нибудь подобное въ другой разъ.

— Я потомъ васъ догоню.

— Вамъ и не придется разлучаться, — сказалъ Ральфъ, развертывая нлащъ и накидывая его на плечи Ліонелю, который не сопротивлялся, уступая настойчивости старика и жены. — Оставайтесь здѣсь, покуда я васъ не позову, а ты, нѣжный цвѣтокъ невинности и любви, ступай за мной и раздѣли со мной честь освобожденія того, кто сдѣлалъ тебя своей невольницей.

Отъ этихъ сильныхъ выраженій старика лицо Сесили покрылось дѣвственной краской, но она покорно наклонила голову въ знакъ согласія. Старикъ пошелъ къ дверямъ, сдѣлавъ ей знакъ, чтобы она шла за нимъ, а Ліонелю, чтобы онъ оставался.

Когда оня вышли въ сѣни, Ральфъ дружески-фамильярно заговорилъ съ часовымъ.

— Поглядите, — сказалъ онъ, откидывая съ лица Сееили шелковый капоръ, — какая она хорошенькая, и какь она при этомъ встревожена за участь своего мужа. Бѣдняжка! Она все время здѣсь плакала. Теперь она уходитъ и беретъ съ собой одного изъ лакеевъ, съ которыми пришла, а другой останется при своемъ господянѣ. Поглядяте на нее. Правда — хорошенькая?

Съ неловкимъ смущеніемъ поглядѣлъ на Сесяль милиціонеръ и, видимо, былъ тронутъ ея красотой, но ничего не сказалъ. Ральфъ вернулся въ комнату и почти сейчасъ же вышелъ обратно въ сопровожденіи человѣка въ плащѣ и въ большой нахлобученной шляпѣ. Подъ этимъ переодѣваніемъ любящіе глаза Сесили сейчасъ же узнали Ліонеля. Она поняла и оцѣнила хитрость, придуманную старикомъ. Боязливо пройдя мимо часового, она сейчасъ же пошла рядомъ съ человѣкомъ въ плащѣ, и будь часовой лучше знакомъ съ свѣтскими обычаями, онъ бы сразу догадался, что дѣло нечисто. Но онъ былъ простецъ-крестьянинъ, только что перемѣнившій заступъ на ружье, и такія тонкости были ему невдомекъ.

Ральфъ не далъ часовому долго раздумывать, сдѣлалъ ему дружескій знакъ рукой въ видѣ прощанья и вышелъ изъ сѣней вмѣстѣ съ обоими своими спутниками. У выхода изъ дома ихъ встрѣтилъ другой часовой, загородившій имъ дорогу и рѣзко обратявшійся къ Ральфу:

— Что все это значитъ, старикъ? Васъ тутъ чуть ли не цѣлый взводъ: одинъ, два, трое. Чего добраго, среди васъ находится и самъ нашь плѣнный офицеръ. Говорите-ка, старина, говорите: кто да кто съ вами? Вѣдь васъ, говоря по правдѣ, многіе и то ужъ подозрѣваютъ, будто вы шпіонъ генерала Гоу. Васъ недавно видѣли въ совсѣмъ неподходящей компаніи и уже поговариваютъ, что васъ самого пора посадить подъ замокъ.

— Слышите, господа? — со спокойной улыбкой обратился Ральфъ къ своимъ спутникамъ. — Вотъ что значитъ не наемникъ, а сознательный борецъ за свободу! Какъ онъ остороженъ и бдителенъ! Ну, развѣ найдутся въ королевскихъ войскахъ такіе вѣрные часовые? О, свобода, свобода! Какія чудеса ты дѣлаешь съ людьми!

— Ну, ужъ ступайте, — сказалъ часовсй, забрасывая ружье за спину черезъ плечо. — Если бы что-нибудь у васъ тамъ случилось нехорошее, про то зналъ бы часовой, которыц въ самомъ домѣ, и не пропустилъ бы васъ.

Часовой снова сталъ мѣрно прохаживаться взадъ и впередъ, мурлыкая «Янки-дудль», а Ральфъ и его спутники быстро пошли по улицѣ, желая какъ можно cкopѣe удалиться отъ дома. Когда они завернули за уголъ на другую улицу и были уже довольно далеко, Ральфъ подошелъ ближе къ Ліонелю и съ торжествомъ проговорилъ вполголоса, сжимая кулакъ:

— Я его теперь держу вотъ какъ! Теперь онъ уже не опасенъ! За нимъ надзирають три неподкупныхъ патріота!

— Про кого вы говормте? — спросилъ Лірнель. — Кто этотъ вашъ плѣнникъ, и какое преступленіе онъ сдѣлаіъ?

— Я говорю про того, кто только по виду человѣкъ, а на дѣлѣ лютый звѣрь. Про тигра въ человѣческомъ образѣ. Но онъ у меня въ рукахъ, — повторилъ старикъ съ довольной улыбкой, видимо, шедшей изъ глубины души. — Это такая собака, такая собака!.. Дай Богъ, чтобы онъ до самаго дна самъ испилъ чашу рабства.

— Послушайте, старецъ! — сказалъ съ твердостью Ліонель. — Я пошелъ съ вами въ тотъ разъ сюда изъ самыхъ непредосудительныхъ побужденій, — это вамъ лучше, чѣмъ кому-нибудь, извѣстно. Я послушался васъ, находясь во временномъ затемненіи разсудка вслѣдствіе разныхъ причинъ. Я забылъ тогда клятву, которую только что далъ передъ алтаремъ, беречь и защищать вотъ это слабое, непорочное существо. Теперь заблужденіе разсѣялось. Въ эту минуту мы съ вами разстаемся навсегда и никогда больше не увидимся, если вы сейчасъ же, немедленно, не исполните тѣхъ торжественныхъ обѣщаній, когорыя вы подтверждали мнѣ нѣсколько разъ.

Торжествующая улыбка, придававшая лщу Ральфа противное выраженіе, разомъ исчезла. Онъ внимательно и спокойно выслушалъ Ліонеля и уже собрался отвѣчать, но тутъ вмѣшалась Сесяль и сказала дрожащимъ голосомъ:

— Не надо останавливаться ни на одну минуту. Едемте куда угодно, только не будемте здѣсь задерживаться. За нами, бытъ можетъ, уже гонятся. Я могу идти съ вами куда угодно, только пойдемте.

— Ліонель Линкольнъ, я васъ и не думалъ обманныать, — сказалъ Ральфъ торжественнымъ тономъ. — Провидѣніе уже направило насъ на нужную дорогу, и черезъ нѣсколько минутъ мы будемъ у цѣли. Позвольте этой робкой, дрожащей женщинѣ возвратиться въ селеніе и пойдемте со мной.

— Я не отойду отъ нея ни на шагъ, — отвѣчалъ Ліонель, тѣснѣе прижимая къ себѣ руку Сесили. — Мы съ вами разстанемся здѣсь, вы здѣсь должны исполнигь свое обѣщаніе.

— Идите съ нимъ! Идите съ нимъ! — тихо сказала Сесиль, почти повиснувъ на рукѣ Ліонеля. — Не спорьте, это можетъ васъ погубить. Развѣ я не сказала, что пойду съ вами всюду?

— Ступайте впередъ, — сказалъ Ліонель Ральфу. — Я еще разъ довѣрюсь вамъ, но только вы осторожнѣе пользуйтесь моимъ довѣріемъ. Помните, что со мною мой ангелъ-хранитель, и что я ужъ больше не помѣшанный.

Лунный свѣтъ освѣтилъ спокойную улыбку на поблекшемъ лицѣ старика, когда онъ молча пошелъ впередъ быстрымъ шагомъ. Отъ селенія они ушли еще не очень далеко; еще видны были строенія, принадлежащія къ университету, и слыщались крики милиціонеровъ, толпившихся возлѣ трактировъ. Даже можно было разслышать, какъ перекликаются часовые. Старикъ направился къ одинокой церкви очень правильной архитектуры.

— Здѣсь, по крайней мѣрѣ, тѣмъ хорошо, что никто Бога не оскорбляетъ, — проговорилъ, указывая на нее, старикъ.

Ліонель и Сесяль взглянули на безмолвныя ствны храма и вошли вслѣдъ за Ральфомъ въ ограду черезъ сдѣланный въ кирпичахъ проломъ. Ліонель остановился опять.

— Дальше я не сдѣлаю никуда ни шагу, покуда вы меня не удовлетворите вполнѣ,- сказалъ онъ и, какъ бы въ доказагельство своей твердой рѣшимости, крѣпко уперся ногой въ небольшой бугоръ оледенѣлой земли. — Пора мнѣ перестать думать только о себѣ, надобно позаботиться о томъ слабомъ существѣ, которому я взялся быть опорой.

— Милый Линкольнъ, вы обо мнѣ не думайте! Я…

Сесили не далъ договорить старикъ. Онъ съ серьезнымъ выраженіемъ снялъ шляпу, подставляя подъ лунные лучи свои сѣдые волосы, и произнесъ дрожащимъ отъ волненія голосомъ:

— Твоя задача окончена. Ты пришелъ до того мѣста, гдѣ покоятся останки женщины, носившей тебя подъ сердцемъ. Безразсудный юноша, ты святотатственной ногой попираешь прахъ своей матери!

Глава XXXII

Ахъ, у старости тяжелые дни и скорбныя, безсонныя ночи! О, счастливая весна жизни, отчего ты не можешь вернуться?

Бёрнсъ.

За этимъ неожиданнымъ заявленіемъ наступило гробовое молчаніе. Ліоноль вздрогнулъ, отошелъ на шагъ назадъ и, по примѣру старика, снялъ шляпу изъ почтенія къ памяти своей матери. Онъ ее помнилъ очень смутно, но все-таки немного помнилъ, какъ помнятъ иногда сонъ. Немного успокоившись, онъ сказалъ Ральфу:

— Вы именно здѣсь, на этомъ самомъ мѣстѣ, собирались разсказать мнѣ про мои семейныя несчастія?

— Да, — отвѣчалъ старикъ необыкновенно для него мягкимъ голосомъ и съ выраженіемъ глубокаго состраданія на лицѣ. — Здѣсь, на могилѣ твоей матери, ты долженъ выслушать весь разсказъ.

— Начинайте же скорѣе, — воскликнудъ Ліонель, при чемъ Сесиль, вся похолодѣвъ, замѣтила, что его лицо страшно измѣнилось, и глаза стали блуждать. — Я васъ выслушаю, и если все окажется правдой, то клянусь, что моя месть…

— Нѣтъ! Нѣтъ! Нѣтъ! — вскричала встревоженная Сесиль. — Не останавливайтесь здѣсь, Линкольнъ! Вы не въ состояніи будете выдержать такую сцену!

— Я все буду въ состояніи выдержать!

— Вы преувеличиваете свои силы, Линкольнъ. Подумайте о своей безопасности! Отложите до другой, до болѣе счастливой минуты. Вы и безъ того все узнаете. Я ручаюсь вамъ, я, ваша жена, что вамъ все будетъ разсказано.

— Вы ручаетесь? Вы, Сесиль?

— Съ тобой говоритъ отпрыскъ Джона Лечмера, и ты уже готовъ развѣсить уши, — съ саркастической улыбкой проговорилъ Ральфъ. — Правда, ты не годишься для сцены на кладбищѣ. Тебѣ бы только фигурировать на брачномъ пиру.

— Повторяю, я все могу выдержать, — съ твердостью отвѣчалъ Ліонель. — Я сяду вотъ на этотъ скромный надгробный камень и буду слушать все, что вы мнѣ будете разсказывать, хотя бы легіоны мятежниковъ пришли сюда и насъ окружили.

— Какъ! Неужели ты устоишь противъ умоляющихъ взглядовъ любимой женщины?

— Устою, разъ этого требуетъ сыновнее чувство.

— Хорошо сказано. И награда не замедлитъ. Не гляди на эту сирену, а то твоя рѣшимость можетъ ослабѣть.

— Это моя жена! — вскричалъ Ліонель, обвивая рукой талію дрожащей Сесили.

— A здѣсь твоя мать! — указалъ Ральфъ изсохшей рукой на обледенѣлый бугоръ.

Ліонель не сѣлъ, а скорѣе упалъ на надгробный камень, о которомъ говорили, упѣрся локтемъ въ колѣно, а на руку опустилъ голову и приготовился внимательно слушать. Старикъ улыбнулся довольной улыбкой и сѣлъ на другой надгробный камень, по другую сторону могилы. Онъ подперъ себѣ лобъ обѣими руками и такъ сидѣлъ нѣсколько минугь, собираясь съ мыслями. Сескль, вся дрожа, присѣла рядомъ съ Линкольномъ и не сводила съ него глазъ, слѣдя за перемѣной въ выраженіи его лица.

— Тебѣ уже извѣстно, Ліонель Линкольнъ, — началъ Ральфъ, поднявъ голову и взглядывая на майора, — что твой родъ давно уже переселился въ колоніи, ища для совѣсти свободы и для всѣхъ справедливости. Ты знаешь, что старшая линія осталась въ Англіи, среди распущенности двора, и очень скоро вся выродиласъ и вымерла, а наслѣдственныя земли и почести перешли къ твоему отцу,

— Про это въ Массачусетсѣ знаетъ каждая кумушка, — нетерпѣливо сказалъ Линкольнъ.

— Но кумушкамъ неизвѣстно, что все это предвидѣлось заранѣе, и что по этой причинѣ на бѣднаго офицерскаго сына-сироту многіе родственники смотрѣли совсѣмъ другими глазами. Кумушки не знаютъ, что своекорыстная Присцилла Лечмеръ, твоя тетка, готова была перевернуть небо и землю, только бы эти богатства и почести перешли въ ея родъ.

— Это было несбыточно, потому что отъ нея, во-первыхъ, шла женская лннія, а во-вторыхъ, у нея не было сына.

— Человѣку жадному и черствому все подобное кажется возможнымъ. Ты знаешь, что послѣ нея осталась внучка. У этой внучки, насколько мнѣ извѣстно, была мать.

Это сопоставленіе показалось Линкольну убѣдительнымъ доводомъ, а Сесиль отъ горя и стыда прижаласъ спиной къ плечу мужа.

— Я христіанинъ и джентльменъ, — продолжалъ старикъ. — Боже сохрани, чтобы я сталъ грязнить непорочное имя той, о которой я сейчасъ упомянулъ, то-есть, имя дочери этой преступной женщины. Она была такъ же невинна и такъ же чиста, какъ и то милое существо, которое въ эту минуту дрожитъ подлѣ тебя, Ліонель. Задолго до того, какъ Присциллою Лечмеръ овладѣла внолнѣ, ея честолюбивая мечта, сердце ея дочери было отдано молодому доблестному англичанину, за котораго она нѣсколько лѣть спустя и вышла замужъ.

Сеисль подняла голову, услышавъ этотъ отзывъ о своихъ родителяхъ. Съ ея сердца снята была тяжесть. Она стала спокойно слушать дальше.

— Такъ какь желанія моей несчастной тетки не сбылись, то я не вижу, какимъ образомъ могло все это отразиться на судьбѣ моего отца, — замѣтилъ Ліонель.

— Сейчасъ ты увидшль. Въ томъ же домѣ жила другая особа, еще красивѣе, чѣмъ дочь Присциллы, такая же, повидимому, чистая, какъ и та. Она приходилась родственницей, крестницей и воспитанницей этой негодной женщины. Твой отецъ влюбился въ нее и женился на ней еще до полученія родового наслѣдства. Векорѣ родился ты — къ общей радости родителей. Потомъ твой отецъ уѣхалъ на родину предковъ утверждатъея въ правахъ наслѣдства, а свою Присциллу (ихъ было, стало быть, двѣ, и обѣ спятъ теперь вѣчнымъ сномъ) вмѣстѣ съ сыномъ оставилъ пока въ колоніи, разсчитывая вернуться и увезти ихъ потомъ въ Англію. Въ Англіи твой отецъ пробылъ два года, которые показались ему за два вѣка. Хлопоты съ наслѣдствомъ были долгіе и томительные. Но все кончилось благополучно. Онъ вернулся сюда. Увы! Онъ не нашелъ, своей жены, не нашелъ своей вѣрной и любящей Присциллы.

— Я знаю, — сказалъ Ліонель, — она умерла.

— Мало того, что умерла, — прибавилъ какимъ-то замогильнымъ голосомъ старикъ, — она себя обезчестила.

— Эта ложь!

— Это правда! Святая правда!

— Это ложь! Черная, грязная, подлая ложь, какую только когда-либо выдумывали люди.

— А я тебѣ, говорю, что это правда, молодой безумецъ! Она умерла, давъ жизнь плоду своего безчестія. Когда Присцилла Лечмеръ разсказала мнѣ все это, я ей не повѣрилъ, потому что въ ея глазахъ свѣтилось нескрываемое торжество и злорадство. Но тутъ была еще другая женщина, которую нельзя было заподозрить въ пристрастіи, а между тѣмъ ей были извѣстны всѣ обстоятельства. Эта женщина поклялась на Евангеліи, что все это правда. Поклялась именемъ Того, Кто читаетъ во всѣхъ сердцахъ.

— A кто же соблазнитель? — воскликнулъ Ліонель, невольно отворачиваясь отъ Сесили. — Какъ его имя, чтобы я могъ ему отомстить?

— Ліонель, Ліонель, какъ вы можете этому вѣрить? — воскликнула съ горькимъ плачемъ Сесиль.

— Да какъ же не вѣрить! — сказалъ Ральфъ съ ужасной улыбкой. — Онъ долженъ всему вѣрить, что я говорю. Я все знаю. Развѣ сцена у смертнаго одра Присциллы Лечмеръ не служитъ доказательствомъ, что мнѣ извѣстно рѣшительно все? Отъ тяжкаго удара въ самое сердце твой отецъ потерялъ разсудокъ, и этимъ временнымъ умопомѣшательствомъ злые люди воспользовались для того, чтобы засадить его въ сумасшедшій домъ. Онъ тамъ пришелъ въ себя черезъ нѣсколько времени, но интриги и хлопоты Присциллы Лечмеръ сдѣлали то, что онъ остался на цѣлыхъ двадцать лѣтъ.

— Говорите мнѣ все, — сказалъ Ліонель. — Не скрывайте отъ меня ни одной подробности, или ужъ все сказанное берите назадъ.

— Ты узнаешь все, Ліонель Линкольнъ, но только ты долженъ поклясться въ вѣчной ненависти къ той странѣ, гдѣ законъ позволяетъ невиннаго, гонимаго человѣка сажать на цѣпь, какъ дикаго звѣря, и доводить его до такого состоянія, когда онъ готовъ проклинать своего Создателя и Творца…

— Клянусь! Десять тысячъ разъ клянусь! Я перейду на сторону мятежниковъ, я…

— Ліонель, Ліонель! Опомнитесь, что вы! — въ ужасѣ вскричала Сесиль.

Въ тотъ моментъ въ селеніи раздались крики, и послышался тяжелый солдатскій шагъ. Ральфъ всталъ и подошелъ къ краю большой дороги. То же сдѣлали и Ліонель съ Сесилью.

— Его ищутъ, — сказалъ Ральфъ. — Они думаютъ, что онъ имъ врагъ, но онъ поклялся встать подъ ихъ знамена. Такого человѣка, какъ онъ, они примутъ съ радостью.

— Нѣтъ, нѣтъ! Бѣгите, Линкольнъ, убѣгайте! Преслѣдователи найдутъ меня здѣсь одну, но мой полъ и мое имя меня защитятъ.

Ліонель обнялъ стройную талію своей жены и сказалъ:

— Старикъ, когда я отведу ее въ безопасное мѣсто, вы должны будете представить мнѣ доказательства на всѣ ваши слова.

Но Ральфъ уже ушелъ впередъ далеко по полю и дѣлалъ своимъ спутникамъ издали знаки, чтобы они на нимъ шли. Вскорѣ онъ скрылся у нихъ изъ вида.

Между тѣмъ шаги преслѣдователей становились все слышнѣе. Вдали не умолкала пушечная пальба. Ліонель вывелъ усталую Сесиль на узкую проселочную дорогу и остановился, замѣтивъ, что она совершенно выбилась изъ силъ и не можетъ итти.

Вдругъ послышался стукъ колесъ, и показалась огромная телѣга, запряженная четырьмя быками, которыхъ погонялъ рожномъ старикъ-крестьянинъ. На телѣгѣ былъ огромный возъ сѣна.

— Куда вы ѣдете? — спросилъ его Ліонелъ, когда возъ поравнялся съ усталыми путниками.

— Куда же, какъ не на Дорчестерскій полуостровъ? Туда теперь всѣ ѣдутъ и везутъ сѣно цѣлыми возами. Оно нужно тамъ для фашинъ. Я вонъ видите какой возъ навилъ и везу его туда даромъ — фашины дѣлать. Сыновья мои всѣ на войнѣ, такъ мы съ моей старухой сами навивали и провозились всю ночь. Рѣшено во что бы то ни стало выжить красномундирниковъ изъ Бостона. 14 марта будетъ мое рожденье, мнѣ исполнится восемьдесятъ три года, и я надѣюсь, что къ этому дню не останется въ Бостонѣ ни одного королевскаго солдата.

— Намъ тоже нужно въ Дорчестеръ. Моя жена очень устала. Не подвезете ли вы насъ? Я бы заплатилъ.

— Ну, что тамъ заплатилъ? Кто же беретъ деньги за такую услугу въ такое время? Полѣзайте на возъ…

Ліонель уложилъ Сесиль на сѣно, укрылъ тѣмъ плащомъ, который далъ ему Ральфъ, и возъ тронулся. Сесиль скоро заснула.

Было уже довольно поздно, когда показались Дорчестерскіе холмы. Сесиль проснулась, и Ліонель уже придумывалъ, подъ какимъ бы приличнымъ предлогомъ слѣзть съ воза и пойти своей дорогой. Вдругъ быки остановились. На самой дорогѣ стоялъ человѣкъ. Ліонель узналъ Ральфа.

— Дай проѣхать, любезный! — крикнулъ крестьянинъ.

— Слѣзайте! — сказалъ Ральфъ Ліонелю и сдѣлалъ соотвѣтствующій знакъ рукой.

Ліонель сошелъ съ воза и помогъ сойти Сесили.

Побл&юдарввъ фермера, они быстро пошли съ Ральфомъ, который повелъ ихъ обходомъ вокругъ берега бухты. Уже начало свѣтать, когда они дошли до заливчика, въ которомъ стоялъ привязанный челнокъ. Ліонель сейчасъ же узналъ додочку Джоба Прея.

Всѣ трое поспѣшили въ нее сѣсть. Ліонель взялъ весла и сталъ быстро грести. Еще не успѣлъ разсѣяться утренній туманъ, какъ они уже причалили къ набережной возлѣ стараго магазина.

Глава XXXIII

Прощайте, добрый принцъ! Васъ покидаетъ

Великое и доблестное сердце.

Шекспиръ.

Ліонель помогъ Сесили взойти на набережную по крутой лѣстницѣ. Ральфъ поднялся за ними.

— Теперь мы съ вами разстанемся, — сказалъ Ліонель, — а въ слѣдующій разъ вы мнѣ доскажете конецъ.

— Зачѣмъ откладывать до другого раза? — отвѣчалъ Ральфъ. — Это можно сдѣлать теперь же, сейчасъ. A слѣдующій разъ, — когда-то онъ еще будетъ?..

Ліонель подумалъ.

— Хорошо, — сказалъ онъ, — я вотъ только провожу ее домой на Тремонтъ-Стритъ и сейчасъ же къ вамъ вернусь.

— Линкольнъ, я съ вами не разстанусь! — рѣшительно объявила Сесиль. — Узнавайте все, что хотите, но только я хочу быть при этомъ съ вами вмѣстѣ. Ваша жена тоже должна знать все.

Ральфъ, не возражая, знакомъ пригласилъ ихъ за собой и своей обычной быстрой походкой прошелъ въ старый магазинъ, до котораго какъ-будто не достигало царившее въ городѣ шумное смятеніе. Въ немъ какъ-будто было тептерь даже еще тише, чѣмъ всѣгда.

Они шли по магазину, осторожно ступая по набросаннымъ на полу веревкамъ, оставшимся еще съ того тяжелаго дня, и вдругъ услыхали сдержанный стонъ, донесшійся изъ комнаты въ одной изъ башенъ. Они дошли до этой каморки, отворили въ нее дверь — и остановилсь на порогѣ все трое, даже Ральфь не рѣшаясь войти.

На низенькомъ табуретѣ сидѣла убитая горемъ мать идіота и чинила какіе-то лохмотья своего сына. Руки ея работали машинально, а брови были сдвинуты; сухіе глаза были воспалены, мускулы всего лица подергивались от жестокихъ нравственныхъ страданій. Джобъ лежалъ на своей жалкой кровати. Дышалъ онь еще тяжелѣе, а по его лицу видно было, что роковая болѣзнь быстрыми шагами идетъ впередъ. Польваръ сидѣлъ около него и съ важностью, точно докторъ, щупалъ ему пульсъ, поминутно взглядывая на потухающіе глаза больного.

Даже внезапное появленіе Ральфа и Линкольна съ Сесилью не произвело на бывшихъ въ комнатѣ особенно сильнаго впечатлѣнія. Джобъ кинулъ на дверь усталый взглядъ и даже какъ-будто не замѣтилъ вошедшихъ. Въ глазахъ Польварта мелькнула на одинъ мигъ радостъ при видѣ Ліонеля съ Сесилью, но онъ сейчасъ же принялъ снова озабоченный видъ. Сильнѣе всѣхъ реагаровала на приходъ посѣтителей сама Абигаиль Прэй. При видѣ Ральфа она вся вздрогнула и поникла головой, но сейчасъ же оправилась и опять принялась за свою незатѣйливую работу.

— Что это значитъ? — спросилъ Ліонель у своего друга. — Отчего всѣ здѣсь такъ грустны и подавлены, и по какому случаю я васъ вижу, Польварть, въ этомъ жилищѣ горя и нищеты?

— Потому здѣсь всѣ и подавлены, потому и грустны, что здѣсь горе и нищета — отвѣчалъ Польвартъ, не сводя глазъ съ больного. — Отвѣтъ заключается въ самомъ вопросѣ… Я вотъ стараюсь, насколько могу, облегчить и помочь, да только…

— Это очень похвально съ вашей стороны. Но чѣмъ же боленъ этоть молодой человѣкъ?

— Онъ боленъ какою-то болезнью. Я вчера его нашелъ здѣсь въ состояніи полнаго истощенія и постарался подкрѣпить его питательной пищей въ такомъ количествѣ, что любому солдату вашего гарнизона было бы достаточно, но онъ все не поправляется и находится въ ужасномъ положеніи.

— У него та самая эпидемія, которая свирѣпствуетъ въ городѣ,- воскликнулъ Ліонель, внимательнѣе взглянувши на Джоба. — Неужели вы давали ему ѣсть при такой повышенной температурѣ?

— Оспа въ данномъ случаѣ имѣетъ лишь второстепенное значеніе, — возразилъ Польвартъ, — потому что больной былъ еще раньше того пораженъ гораздо болѣе ужасной болѣзнью — голодомъ. Линкольнъ, вы читали въ школѣ слишкомъ много латинскихъ поэтовъ, а философіей природы не занимались совсѣмъ. Существуетъ природный инстинктъ, который даже ребенку указываетъ средство противъ голода.

Линкольнъ не сталъ спорить съ Польвартомъ, усѣвшимся на своего любимаго конька, а обратился къ Абигаили:

— Вы-то вѣдь опытная! Вамъ-то ваша опытность могла бы подсказать побольше благоразумія и осторожности!

— Сынъ мой, стоналъ и плакалъ отъ голода… Противъ этихъ стоновъ не могла бы устоять никакая опытность, никакая осторожность. У меня все сердце кровью изошло…

— Линкольнъ, теперь не время для упрековъ, — кротко сказала Сесилъ. — Постараемся помочь бѣдѣ, не вдаваясь въ ея причины.

— Слишкомъ поздно! — воскликнула убитая горемъ мать. — Его часы сочтены, смерть уже простерла надъ нимъ свою руку. Остается только помолиться Богу о томъ, чтобы Онъ облегчилъ ему исходъ души изъ тѣла и принялъ ее потомъ въ свою обитель.

— Бросьте вы эти несчастные лохмотья, — сказала Сесиль, тихо и осторожно отнимая у Абигаили ея работу, — въ такую минуту не стоитъ заниматься такимъ безполезнымъ дѣломъ.

— Молодая леди, вы еще сами не испытали материнскихъ чувствъ, вы еще не можете понять материнскаго горя. Я работала на своего милаго мальчика двадцать семъ лѣтъ, не лишайте меня этого удовольствія въ послѣднія остающіяся минуты.

— Неужели ему такъ много лѣтъ? — съ удивленіемъ воскликнулъ Ліонель. — Вотъ я никакъ не думалъ.

— Во всякомъ случаѣ ему бы еще рано умирать. Онъ былъ лишенъ свѣта разума. Да оправдаетъ его Господь свѣтомъ невинности.

До сихъ поръ Ральфъ стоялъ, какъ вкопанный, на порогѣ, а теперь повернулся къ Ліонелю и спросилъ почти жалобнымъ голосомъ:

— Какъ вы думаете, онъ умираетъ?

— Боюсь, что такъ. Всѣ признаки близкой смерти…

Старикъ быстрыми, легкими шагами подошелъ къ кровати и сѣлъ около нея прямо противъ Польварта. Не обращая вниманія на удивленные взгляды капитана, онъ поднялъ кверху руку, какъ бы требуя молчанія, и проговорилъ торжественнымъ голосомъ:

— Итакъ, сюда явилась смерть. Она не забываетъ даже молодыхъ, а вотъ старика не беретъ. Не хочетъ. Скажи мнѣ, Джобъ, какія видѣнія представляются въ эти минуты твоимъ духовнымъ очамъ? Мрачныя или свѣтлыя?

Въ погасающихъ глазахъ Джоба промелькнулъ лучъ сознанія. Онъ съ кроткой довѣрчивостью взглянулъ на старика и пересталъ хрипѣть. Глубокимъ, внутреннимъ голосомъ отвѣтилъ онъ на вопросъ:

— Господь не сдѣлаетъ зла тому, кто самъ въ жизни никому зла не сдѣжалъ.

— Помолись же Ему за несчастнаго старика, который черезчуръ долго носитъ на себѣ бремя жизни. На землѣ всюду только одинъ грѣхъ, только одно предательство. Старикъ этотъ усталъ жить. Но погоди уходить на небо. Пусть твоя душа унесетъ съ собой къ престолу Милосердія хоть какой-нибудь знакъ раскаянія отъ этой грѣшницы.

Абигаиль громко простонала, выронила изъ рукъ свою работу и опустила голову на грудь, потомъ вдругъ встала, откинула нависшія на лицо черныя пряди сѣдѣющихъ, но когда-то прекрасныхъ волосъ, и оглянулась на всѣхъ съ такимъ выраженіемъ, что обратила на себя общее вниманіе.

— Время приспѣло, — сказала она. — Теперь ни страхъ, ни стыдъ не связыкаютъ моего языка. Слишкомъ явно видна рука Провидѣнія надъ этимъ смертнымъ одромъ, чтобы можно было еще учорствовать и противиться Его волѣ. Я, по крайней мѣрѣ, больше не могу. Майоръ Линкольнъ! Въ жилахъ этого умирающаго юноши течетъ одинаковая съ вашей кровь, хотя удѣлъ ему достался съ вами неодинаковый. Джобъ вашъ братъ.

— Бѣдная! Она помѣшалась отъ горя! — воскликнула Сесиль. — Она сама не знаетъ, что говоритъ!

— Она говоритъ совершенную правду, — спокойнымъ тономъ произнесъ Ральфъ.

— Слышите, что онъ говоритъ? — продолжала Абигаиль.- A онъ знаетъ все. Само небо послало сюда этого грознаго свидѣтеля и обличителя. Онъ подтверждаетъ мои слова. Онъ знаетъ мою тайну, хотя я думала, что она скрыта отъ всѣхъ навѣкъ.

— Женщина, ты заблуждаешься сама, стараясь ввести въ заблужденіе другихъ! — вскричалъ Ліонель. — Хотя бы само небо стало подтверждать эту гнусную басню, я все-таки буду всегда говорить, что это несчастное существо никакъ не могло родиться отъ женщины такого ума и такой красоты.

— Существо несчастное, это правда, но родилось оно отъ женщины, не менѣе красивой, чѣмъ была твоя мать, которую ты такъ превозносишь, горделивый сынъ счастья и благополучія? Можешь богохульствовать и кощунствовать, сколько хочешь, но онъ твой братъ. Твои братъ старшій.

— Это истинная правда! — еще разъ повторилъ старикъ Ральфъ…

— Не можетъ этого быть! — воскликнула Сесиль. — Не вѣрьте имъ, Линкольнъ. Они сами себѣ противорѣчатъ.

— Я въ тебѣ самой ношу сейчасъ подтвержденіе моимъ словамъ, — продолжала Абигаиль. — Развѣ ты сама у подножія алтаря Господня не признала надъ собой вліянія сына? Гдѣ же было мнѣ, слабой, тщеславной, неопытной молодой дѣвушкѣ, устоять противъ обольщенія отца?

— Такъ это ты его мать! — воскликнулъ Ліонель, чувствуя, что у него отлегло отъ сердца. — Продолжайте и знайте, что вы говорите съ друзьями.

— Да, вотъ такъ всегда! — съ горечью воскликнула Абигаиль, складывая вмѣстѣ руки. — Вы всѣ умѣете дѣлать различіе между грѣхомъ мужчины и паденіемъ женщины. Майоръ Линкольнъ, я жалкая, опозоренная женщина, но я была такая же невинная и красивая, какъ ваша мать, когда попалась на глаза вашему отцу. Онъ былъ могучъ и знатенъ, а я слаба, ничтожна и безвѣстна. Залогъ нашей любви явился на свѣтъ уже послѣ того, какъ вашъ отецъ меня бросилъ ради вашей матери.

— Истинно, какъ само Евангеліе! — сказалъ Ральфъ.

— Но какъ же это мой отецъ оставилъ васъ въ такой нуждѣ? — спросилъ Ліонель. — Какъ могло это случиться?

— Онъ даже и не зналъ никогда о моемъ положеніи. Утративъ добродѣтель, я почувствовала стыдъ и все скрыла отъ него, убѣдившись, что онъ мнѣ измѣняетъ и уже увлекся Присциллой. Я стыдилась, я чувствовала себя падшей, а ему было и горя мало. Онъ преспокойно наслаждался… Но вотъ родились вы. На свои разгнѣванныя руки я приняла его наслѣдника. Какихъ только проклятыхъ мыслей не приходило мнѣ тогда въ голову! Но, слава Богу, я нашла въ себѣ достаточно силы воли, чтобы отогнать ихъ прочь, и не запятнать своихъ рукъ убійствомъ.

— Убійствомъ! — вскричалъ Ліонель.

— Да, убійствомъ. Вамъ гдѣ же знать, какія мысли подсказываетъ иногда отчаяніе несчастью! Но вскорѣ же мнѣ удалось утолить свою месть инымъ путемъ, и я сдѣлала это съ адской радостью. Вашъ отецъ уѣхалъ въ Англію, а ваша мать заболѣла безъ него оспой. Вы видите, какъ обезображенъ мой сынъ этой ужасной болѣзнью? Такъ вотъ, прелестное лицо вашей матери было обезображено гораздо хуже. Эта несчастная жертва неправды лежала на смертномъ одрѣ такъ же точно, какъ теперь лежитъ Джобъ. Богъ правосуденъ. Я покоряюсь Его святой волѣ.

— Продолжай, женщина! — сказалъ Ліонель. — Кажется, я въ состояніи буду тебя благословить.

Абигаиль испустила такой глубокій стонъ, что всѣмъ показалось, не простоналъ ли это Джобъ, испуская уже свой послѣдній воздухъ въ борьбѣ со смертью. Она упала на свою скамеечку и закрыла лицо передникомъ.

— Жертва неправды, — повторилъ саркастическимъ тономъ Ральфъ. — Всякой казни мало женщинѣ, забывшей свой долгь!

— Да, жертва неправды! — воскликнулъ Ліонель. — Я готовъ ручаться за это своей жизнью. Ты сказалъ мнѣ, старикъ, гнусную ложь.

Старикъ ничего не отвѣтилъ, но губы его двигались, какъ будто онъ говорилъ самъ съ собой, и кривились презрительно-недовѣрчивой улыбкой.

— Я не знаю, что могъ онъ вамъ такое сказать, — продолжала Абигаиль, — но клянусь Богомъ, что я не скажу больше ни одного слова лжи. То, что я теперь говорю, истинная правда. По нашимъ здѣшнимъ законамъ больныхъ оспой изолируютъ совершенно отъ всѣхъ людей, и ваша мать осталась въ полномъ моемъ распоряженіи, а также во власти еще одной женщины, которая ненавидѣла ее еще больше, чѣмъ я.

— Боже! И вы посмѣли!..

— Нѣтъ, не посмѣли. Болѣзнь избавила насъ отъ этого преступленія. Она умерла, обезображенная, а я осталась жить во цвѣтѣ красоты, если не чистоты и невинности. Въ презрѣніи у людей я тогда еще не была, и нужды еще не терпѣла. Все это пришло послѣ… Я очень всегда тщеславилась своей красотой, но въ эти минуты любовалась гораздо больше на безобразіе своей соперницы, чѣмъ на свою красоту. Моя жажда мести была утолена. Ваша тетка, внимавшая также совѣтамъ лукаваго виновника всякаго зла…

— Не говорите мнѣ про мою тетку, про мою мать разсказывайте! — воскликнулъ Ліонель.

— Безчувственная ко всему, что не относилось къ ея выгодѣ, она оказалась настолько слѣпой, что пошла не по той дорогѣ, которая одна могла бы привести къ цѣли, а взяла совершенно ложное направленіе, вызвавшее неожиданную катастрофу. Какъ только ваша мать испустила духъ, мы съ вашей теткой составили гнусный заговоръ умертвить ее вторично, очернивъ ея память. Ваша тетка имѣла въ виду искоренить изъ сердца вашего отца малѣйшій слѣдъ любви къ это покойной женѣ, чтобы выдать-таки за него замужъ свою дочь, невинную и кроткую мать вашей теперешней жены, — а я была настолько глупа и тщеславна, что надѣялась на несбыточное. Я возмечтала, что вашъ отецъ, мой соблазнитель, поступитъ справедливо со мной и съ моимъ сыномъ и предоставитъ мнѣ то мѣсто, котрое раньше занимала моя ненавистная соперница.

— И вы посмѣли обмануть моего отца такой клеветой?

— Да, посмѣли. Видитъ Богъ, посмѣли. A такъ какъ онъ все же не рѣшался намъ повѣрить, то я поклялась на Евангеліи, будто все это правда.

— И онъ повѣрилъ! — сказалъ Ліонель, дрожа отъ волненія.

— Повѣрилъ, потому что поклялась на Евангеліи женщина, которую онъ считалъ очень слабой и легкомысленной, но не способной на клятвопреступленіе. Когда мы увидали, какой эффектъ произвела наша ложь, мы подумали, что наша цѣль достигнута. Но есть разница между поверхностными увлеченіями и глубокой любовью. Мы хотѣли уничтожить эту любовь въ его сердцѣ, а вмѣсто того уничтожили только его разсудокъ.

Абигаиль кончила. Въ комнатѣ водворилась такая глубокая тишина, что когда раздавался пушечный выстрѣлъ, то казалось, что стрѣляютъ въ сосѣдней комнатѣ. Слышно было тяжелое дыханіе Джоба, но вскорѣ и оно прекратилось. Его душа словно дожидалась, когда мать кончитъ свою исповѣдь, и послѣ того отлетѣла на небо.

Вдругъ Ральфъ выпрямился во весь свой ростъ. Глаза его блеснули. Съ дикимъ, нечеловѣческимъ крикомъ кинулся онъ на Абигаиль Прэй, точно тигръ на добычу. Бывшіе въ комнатѣ задрожали отъ ужаса.

— Негодная, мерзкая женщина! — крикнулъ старикъ, хватая и тряся ее за руку. — Попалась ты мнѣ! Несите сюда святую книгу, несите сюда Евангеліе, пусть она еще что-нибудь солжетъ подъ присягой! Пусть она будетъ проклята окончательно!

— Чудовище! Что ты дѣлаешь! — сказалъ Ліонель, выступая на защиту Абигаили. — Сейчасъ оставь эту женщину! Ты вѣдь и самъ меня обманулъ, не смотря на свои сѣдые волосы!

— Ліонель! Ліонель! — вскрикнула Сесиль. — Удержи свою преступную руку! Вѣдь это твой отецъ!

Ліонель отшатнулся прочь, какъ пораженный громомъ, и, едва дыша, прислонился къ стѣнѣ.

Все было ясно: Ральфъ, или, вѣрнѣе, отецъ Ліонеля, когда узналъ, какъ ужасно оклеветали его жену, снова помутился въ разсудкѣ и подвергся припадку бѣшенства, какіе случались съ нимъ и раньше. Предоставленный самому себѣ, онъ бы, по всей вѣроятности, скоро покончилъ съ несчастной Абигаилью, но въ эту минуту отворилась дверь, и въ комнату быстро вбѣжалъ тотъ пріѣзжій незнакомецъ, котораго Ральфъ такъ ловко оставилъ въ рукахъ американцевъ.

— Я сейчасъ же узналъ вашъ крикъ, мой почтенный баронетъ, — вскричалъ онъ. — Недаромъ же я столько лѣтъ надзиралъ за вами въ Англіи. Ошибиться не могу. A въ Америкѣ меня по вашей милости едва не повѣсили… Но я не безъ причины и не безъ цѣли переплылъ океанъ, а чтобы васъ изловить. Теперь мы съ вами уже не разстанемся никогда.

Подъ вліяніемъ досады на баронета за ту опасность, подъ которую тотъ его подвелъ въ американскомъ лагерѣ, незнакомецъ кинулся на старика. Какъ только баронетъ увидалъ человѣка, котораго считалъ своимъ самымъ лютымъ врагомъ, онъ пришелъ въ еще большее бѣшенство и, оставивъ Абигаиль, набросился на него, точно преслѣдуемый охотниками левъ. Борьба была короткая, но упорная, и сопровождалась яростными проклятіями съ обѣихъ сторонъ и бранью. Гнѣвъ придалъ баронету сверхъестественную силу и помогъ ему одолѣть противника. Тотъ упалъ, а баронетъ придавилъ ему колѣнкомъ грудь и принялся душить его за горло.

— Месть священна! — закричалъ онъ съ дикимъ хохотомъ, потрясая сѣдыми волосами, спустившимися ему на глаза. — И Urim и tumim! Нашъ лозунгъ — свобода! Умри, негодяй! Отправляйся въ адъ, къ духамъ тьмы, дай намъ свободно вздохнуть!

Бывшему больничному надзирателю баронета удалось, хотя и съ большимъ трудомъ, на минуту освободиться изъ-подъ руки, давившей ему шею, и воскликнуть:

— Да помогите же мнѣ, ради Бога? Неужели вы позволите при себѣ убить человѣка?

Но помочь ему не могъ никто. Обѣ женщины въ ужасѣ закрыли себѣ руками лица. Польвартъ, все еще лишенный своей деревяшки, самъ не могъ безъ посторонней помощи ступить ни одного шага, а Ліонель весь застылъ въ смущеніи и ужасѣ и стоялъ неподвижно, точно статуя. Баронетъ снова схватилъ противника за горло и сталъ его опять душить, но тутъ отчаяніе придало больничному служителю какъ бы новую мускульную силу: его рука вдругъ три раза подъ-рядъ съ силой ударяла баронета чѣмъ-то въ лѣвый бокъ. При третьемъ ударѣ баронетъ поднялся на ноги и еще разъ дико, дико захохоталъ, такъ что всѣ похолодѣли и затрепетали. Его противникъ воспользовался этимъ моментомъ, вскочилъ на ноги и выбѣжаль изъ комнаты съ торопливостью человѣка, совершившаго преступленіе.

Изъ трехъ ранъ, полученныхъ баронетомъ, ручьями лилась кровь. По мѣрѣ того, какъ жизнь уходила изъ тѣла, глаза умирающаго становились менѣе дикими, и разсудокъ прояснялся. Злобное выраженіе сошло съ его лица. Онъ съ отеческой нѣжностью глядѣлъ на молодую чету, которая усердно около него хлопотала. Но говорить онъ уже не могъ, только беззвучно шевелиль губами. Молча простеръ онъ руки, благословилъ своихъ дѣтей совершенно такимъ же жестомъ, какъ это сдѣлала таинственная тѣнь, которая появилась въ церкви на ихъ свадьбѣ,- и вслѣдъ затѣмъ сейчасъ же опрокинулся мертвый навзничь на тѣло своего старшаго сына, который такъ долго былъ у него въ совершенномъ забросѣ.

Глава XXXIV

Я видѣлъ древняго, древняго сѣдовласаго старца. Годы и заботы провели по его щекамъ и по его челу глубокія морщины, послѣдніе слѣды нынѣ позабытаго горя. Вокругъ него царила печаль. Мужчины поникли головами, женщины плакали, дѣти рыдали.

Брайанти.

Какъ только разсвѣло, бостонскій гарнизонъ пришелъ въ движеніе. Вся обстановка чрезвычайно живо напоминала то, что происходило передъ прошлогодней битвой. Гордый англійскій главнокомандующій не въ силахъ былъ дольше переносить, что колонисты заняли Дорчестерскія высоты и укрѣпляются на нихъ. Онъ отдалъ приказъ ихъ оттуда выбить. Всѣ пушки, какія только имѣлись въ распоряженіи у англичанъ, были наведены на высоты и громили американцевъ, но тѣ продолжали держаться и не прекращали саперныхъ работъ. Вечеромъ были высажены войска для подкрѣпленія гарнизона замка. На высотахъ появился самъ Вашингтонъ, и вообще всѣ признаки указывали на то, что обѣ стороны готовились — одна къ рѣшительной атакѣ, а другая къ упорному сопротивленію.

Судя по медленнымъ передвиженіямъ королевской арміи, она должна была очень обрадоваться неожиданно разразившейся на другой день сильнѣйшей бурѣ, помѣшавшеи ей пролить потоки крови и избавившей ее отъ вѣроятнаго пораженія. Тутъ какъ бы само Провидѣніе вмѣшалось. Буря разразиласъ въ концѣ ночи и продолжалась весь день. О битвѣ въ такую бурю нечего было и думать. Между тѣмъ удобный моментъ для отобранія у американцевъ ихъ позицій былъ упущенъ. Гоу, весь дрожа отъ бѣшенства, началъ готовиться къ выступленію изъ города, на которомъ въ теченіе нѣсколькихъ послѣднихъ лѣтъ была сосредоточена слѣпая мстительность англійскаго правительства.

Послѣ бури миновала цѣлая недѣля, въ продолженіе которой въ городѣ замѣчалось большое волненіе среди жителей и возбужденная дѣятельность среди англичанъ. Первые плохо скрывали свою радость, а вторые даже и не пытались скрыть мрачной досады на такой неожиданный исходъ.

Въ одинъ изъ этихъ тревожныхъ дней изъ дома, принадлежавшаго самому знатному семейству въ городѣ, состоялся выносъ покойника. Надъ подъѣздомъ красовался траурный щитъ съ гербомъ Линкольновъ и съ эмблемой въ видѣ окровавленной руки. Зрителей было немного, почти одни дѣти, которыя въ это тяжелое время только и оживляли бостонскія улицы. Немногочисленный похоронный кортежъ направился на кладбище при королевской церкви.

Гробъ обращалъ на себя вниманіе своей необыкновенной шириной. Покрытый широчайшимъ покровомъ, онъ, когда его вносили въ церковь, обѣими своими сторонами коснулся дверныхъ косяковъ. Тотъ же пасторъ, о которомъ мы уже не одинъ разъ упоминали, встрѣтилъ гробъ въ дверяхъ церкви и глядѣлъ съ какимъ-то особеннымъ интересомъ на шедшаго за гробомъ впереди всѣхъ молодого человѣка въ глубокомъ траурѣ. Гробъ торжественно внесли въ церковь. За Ліонелемъ шелъ самъ главнокомандующій англійскихъ войскъ со своимъ любимымъ помощникомъ Бергойномъ. Съ ними рядомъ шелъ еще одинъ офицеръ значительно меньшаго чина; одна нога у него была деревянная; онъ шелъ, опираясь на палку. Онъ, повидимому, разсказывалъ генераламъ дорогой что-то очень таинственное и очень интересное, но при входѣ въ церковь пересталъ. Прочая публика состояла изъ небольшого числа офицеровъ, состоявшихъ при обоихъ генералахъ, изъ мужской прислуги Линкольновъ и нѣсколькихъ любопытныхъ зѣвакъ, присоединившихся къ процессіи.

По окончаніи заупокойной службы гробъ понесли изъ церкви на кладбище. Генералы и одноногій офицеръ возобновили вполголоса прерванный разговоръ. Процессія дошла до каменнаго свода надъ склепомъ въ углу кладбища. Склепъ былъ открытъ. Вдали съ этого мѣста хорошо видны были занятыя американцами высоты. Невольно глаза обоихъ генераловъ устремились въ ту сторону, они забыли и объ интересной бесѣдѣ, и о покойникѣ и вновь стали думать о затруднительномъ положеніи англійскихъ войскъ.

Гробъ поставили у входа въ склепъ, и назначенные для того люди приготовились опускать его туда. Но когда сняли покровъ, провожающіе съ изумленіемъ увидали, что подъ нимъ не одинъ гробъ, а два. Одинъ гробъ былъ обитъ чернымъ бархатомъ. Гвозди были серебряные, и весь онъ былъ богато украшенъ серебромъ. Другой гробъ былъ совершенно простой дубовый. На одномъ была прибита массивная серебряная доска съ гербомъ умершаго и съ длинной надписью; на другомъ были только вырѣзаны по дереву двѣ буквы: Дж. П.

Генералы нетерпѣливо поглядывали на доктора богословія Ляйтерджи, давая ему взглядами понять, что они дорожатъ каждой минутой. Все, поэтому, было окончено скорѣе, чѣмъ мы разсказываемъ. Тѣло богатаго баронета и трупъ его безвѣстнаго товарища были опущены въ склепъ и поставлены рядомъ съ тѣломъ женщины, которая при жизни была бичемъ ихъ обоихъ.

Подождавъ съ мянуту изъ уваженія къ майору Линкольну и видя, что тотъ собирается пробыть у склепа еще нѣсколько времени, генералы раскланялись съ нимъ и ушли. Остальная публика послѣдовала ихъ примѣру. При Ліонелѣ остался только офицеръ съ деревянной ногой, въ которомъ читатели, вѣроятно, уже узнали капитана Польварта. Отверстіе склепа закрыли, входъ въ него заперли на желѣзную щеколду съ крѣпкимъ висячимъ замкомъ и ключъ отдали Ліонелю. Тотъ заплатилъ деньги работавшимъ и сдѣлалъ имъ знакъ, чтобы они уходили.

Но кромѣ Ліонеля и его друга на кладбищѣ было еще одно живое существо. У стѣны, на колѣняхъ, закрытая чьимъ-то памятникомъ, стояла оборванная женщина въ красной накидкѣ, небрежно наброшенной на плечи.

Увидавъ ее, Ліонель и Польвартъ подошли къ ней. Она услыхала ихъ шаги, но не обернулась, а стала пальцами водить по буквамъ надписи на мѣдной доскѣ, вдѣланной въ стѣну. Надпись указывала мѣстоположеніе фамильной могилы Линкольновъ и Лечмеровъ.

— Мы сдѣлали для нихъ все, что могли, и больше ужъ ничего не можемъ сдѣлать, — сказалъ женщинѣ Ліонель. — Дальнѣйшая ихъ участь зависитъ отъ одного Всевышняго.

Тощая рука, высунутая изъ-подъ красной накидки, продолжала свое безсмысленное занятіе.

— Съ вами говоритъ сэръ Ліонель Линкольнъ, — сказалъ Польвартъ, стоя подъ-руку съ товарищемъ.

— Кто? — съ ужасомъ воскликнула Абигаиль Прэй, совсѣмъ сбрасывая съ себя мантилью и показывая свое истощенное, заплаканное лицо, за эти дни измѣнившееся еще больше. — Ахъ, я и забыла, что сынъ наслѣдуетъ на землѣ отцу… тогда какъ мать должна послѣдовать за сыномъ въ могилу.

— Его похоронили прилично, — сказалъ Ліонель, — рядомъ съ кровными родственниками, рядомъ съ его отцомъ, который такъ его любилъ за его простоту и чистосердечіе.

— Да, мертвый онъ помѣщенъ гораздо лучше, чѣмъ помѣщался живой. Слава Богу, онъ больше не будетъ терпѣть ни голода, ни холода.

— Я позаботился о томъ, чтобы вы больше никогда ни въ чемъ не нуждались. Надѣюсь, что остальная ваша жизнь будетъ счастливѣе, чѣмъ была до сихъ поръ.

— Я теперь на землѣ совершенно одинока. Старики будутъ отъ меня сторониться, молодежь будетъ меня презирать. Мнѣ остался только стыдъ, стыдъ и стыдъ.

Молодой баронетъ промолчалъ, но Польвартъ счелъ своимъ долгомъ отвѣтить:

— Мнѣ кажется, что если вы будете читать Библію, то несомнѣнно найдете въ ней себѣ утѣшеніе. Кромѣ то-то, совѣтую вамъ хорошенько заботиться о своемъ питаніи. Готовьте себѣ всегда самую сытную, укрѣпляющую пищу, и я вамъ ручаюсь, что тяжесть угрызеній совѣсти для васъ тогда значительно облегчится. Средство самое вѣрное. Оглянитесь на то, что дѣлается на свѣтѣ. Развѣ хорошо упитанный злодѣй терзается когда-нибудь укорами совѣсти? Никогда. Только тогда, когда у него на желудкѣ пусто, вспоминаетъ онъ о своихъ преступленіяхъ. И я вамъ совѣтую кушать какъ можно плотнѣе и сытнѣе, а то вѣдь вы до невозможности худы. Кожа да кости. Я не желалъ бы напоминать вамъ о вашемъ горѣ, но мы съ вами знаемъ одинъ случай, когда пища явилась черезчуръ поздно.

— Да, да, черезчуръ поздно! Все явилось слишкомъ поздно, даже раскаяніе.

— Этого вы не должны говорить, — сказалъ Ліонель. — Вы должны твердо вѣрить словамъ Того, Кто обѣщалъ раскаянію прощеніе.

Абигаиль устремила на него взглядъ, въ которомъ отразился весь ужасъ, переживаемый ея душою, и проговорила слабымъ толосомъ:

— Кто былъ при кончинѣ мистриссъ Лечмеръ? Миренъ ли былъ исходъ ея души?

Ліонель промолчалъ, какъ будто воды въ ротъ набралъ.

— Я такъ и думала, — продолжала Абигаиль. — На смертномъ одрѣ про грѣхъ забыть нельзя. — Составить злѣйшій заговоръ! Призвать Бога въ свидѣтельство своей лжи! Погубить въ человѣкѣ разумъ — и какой разумъ!.. Уйдите, пожалуйста. Вы молоды и счастливы, что вамъ здѣсь дѣлать среди могилъ? Дайте мнѣ здѣсь помолиться: ничто такъ не смягчаетъ укоры совѣсти, какъ молитва.

Ліонель бросилъ около нея ключъ, который онъ держаль въ рукѣ, и сказалъ:

— Этотъ склепъ заперли навсегда, если только вы не потребуете, чтобы его отперли еще разъ — для васъ самихъ, чтобы лечь рядомъ съ сыномъ. Дѣти тѣхъ, кѣмъ этотъ склепъ выкопанъ, лежатъ всѣ уже здѣсь, за исключенісмъ двухъ, которые умрутъ въ другомъ полушаріи. Возьмите себѣ вотъ это — и да проститъ васъ Господь, какъ я васъ прощаю.

Онъ бросилъ рядомъ съ ключомъ большой кошелекъ, наполненный золотомъ, и ушелъ вмѣстѣ съ Польвартомъ, не прибавивъ больше ни слова. Въ воротахъ кладбища они оба обернулись и въ послѣдній разъ взглянули на Абигайль. Она стояла на колѣняхъ, руками опираясь на памятникъ надъ чьей-то могилой, пригнувши голову почти къ землѣ. Видно было, что она смиренно и горячо умоляетъ небо о милосердіи.

Послѣ того дня черезъ три въ городъ съ тріумфомъ вступали съ одного конца американцы, между тѣмъ какъ англійская армія очищала его съ другого конца. Нѣкоторые изъ американцевъ пожелали посѣтить могилы своихъ родныхъ и на кладбищѣ королевской церкви нашли тѣло какой-то старухи, повидимому, погибшей отъ холода. Она открыла склепъ, желая, должно быть, умереть возлѣ гроба своего сына, и въ ту же минуту лишилась силъ, не успѣвши еще туда спуститься. Она лежала на мерзлой землѣ, и ея спокойное лицо носило слѣды былой замѣчательной красоты, которая ее погубила. Около нея лежалъ кошелекъ съ деньгами, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ его бросилъ Ліонель.

Возвращавшіеся въ свои дома горожане съ ужасомъ уходили отъ этого зрѣлища. Но потомъ на кладбище забрелъ случайно одинъ отсталый солдатъ изъ королевской арміи, нарочно для того и отставшій, чтобы поживиться, гдѣ придется. Онъ увидалъ кошелекъ и тотчасъ же завладѣлъ имъ, а тѣло Абигаили столкнулъ въ подземный склепъ, заперъ отверстіе и ключъ забросилъ.

Мѣдная доска съ надписью много лѣтъ уже какъ оторвалась отъ стѣны, и въ настоящее время въ Бостонѣ осталось очень не много лицъ, которыя могли бы указать мѣсто, гдѣ находилась семейная могила Линкольновъ и Лечмеровъ.

Сэръ Ліонель и Польвартъ вмѣстѣ отправились на набережную, сѣли тамъ въ шлюпку и поѣхали на фрегатъ, который долженъ былъ отвезти ихъ въ Анмію. Фрегатъ былъ какъ разъ тотъ самый, на которомъ служилъ молодой мичманъ, возившій Сесиль въ американскій лагерь. На палубѣ они встрѣтились съ Агнесой Дэнфортъ, которая пріѣхала на фрегатъ незадолго до нихъ вмѣстѣ со своей кузиной. У Агнесы были заплаканные глаза, но щеки горѣли румянцемъ отъ удовольствія, что изъ Бостона убираются, наконецъ, гордые островитяне, которыхъ она всегда очень недолюбливала.

— Я только васъ дожидаюсь, кузенъ Линкольнъ, чтобы съ вами проститься, — сказала она, дружески его обнимая. — Мнѣ уже пора съѣзжать на берегъ. Будьте счастливы, а я никогда не перестану желать вамъ всего, всего лучшаго.

— Такъ вы насъ покидаете? — сказалъ молодой человѣкъ, за всѣ эти дни въ первый разъ улыбнувшись. — Вы должны знать, что не меня одного эта жестокость…

Его перебилъ Польвартъ, выступая впередъ и беря миссъ Дэнфортъ за руку. Въ пятидесятый, по крайней мѣрѣ, разъ повторилъ передъ ней храбрый капитанъ свою просьбу, чтобы она соединила съ нимъ свою судьбу. Агнеса слушала его молча и съ серьезнымъ видомъ, но онъ еще не успѣлъ договорить всего, что хотѣлъ сказать, а по ея губамъ уже пробѣжала лукавая улыбка. Она дружески и ласково поблагодарила его, но отказала наотрѣзъ и окончательно. Капитанъ выдержалъ ударъ, какъ человѣкъ, получающій его далеко не въ первый разъ, и со всею вѣжливостью помогъ ей сойти въ лодку, на которой она пріѣхала. Въ лодкѣ ее встрѣтилъ молодой человѣкъ въ формѣ американскаго офицера. Сэру Ліонелю показалось, что румянецъ на щекахъ его кузины сдѣлался еще гуще, когда ея молодой спугникъ сталъ накидывать ей на плечи теплый плащъ, такъ какъ было холодно. Лодка, имѣя на себѣ парламентерскій флагъ, поплыла не въ городъ, а къ противоположному берегу, занятому американцами. На слѣдующей недѣлѣ состоялась свадьба Агнесы съ этимъ самымъ офицеромъ, и они вступили во владѣніе домомъ на Тремонтъ-Стритѣ и всѣмъ наслѣдствомъ послѣ мистриссъ Лечмеръ, отъ котораго Сесиль отказалась съ полнаго одобренія своего мужа.

Командиръ фрегата сигналомъ даль знать адмиралу о прибытіи на бортъ пассажировъ, которыхъ ждали, и получилъ въ отвѣтъ приказъ итти въ плаваніе по указанному назначенію. Черезъ нѣсколько минутъ легкое и стройное судно прошло мимо Дорчестерскихъ высотъ, выпустило по нимъ нѣсколько бортовыхъ залповъ и поставило всѣ свои паруса. Американцы не отвѣчали, не имѣя ни малѣйшаго желанія препятствовать выходу фрегата въ открытое море. Онъ помчался къ берегамъ Англіи, везя съ собою правительству и обществу важную вѣсть объ эвакуаціи Бостона[12].

Флотъ тоже вскорѣ снялся съ якоря и удалился, и съ тѣхъ поръ городъ, бывшій такъ долго въ угнетеніи, ни разу не видаль у себя въ гавани ни одного непріятельскаго корабля.

Во время плаванія Ліонель и его симпатичная подруга имѣли досугъ хорошо обдумать все, что съ ними случилось. Много говорили они другъ съ другомъ, между прочимъ, о такой странной, таинственной, необъяснимой и въ то же время такой тѣсной связи, которая установилась между помутившимся въ разсудкѣ отцомъ и никогда не имѣвшимъ разсудка сыномъ. Углубившись въ разсмотрѣніе всѣхъ причинъ, они достигли того, что описанныя нами событія предстали передъ ними во всей ясности и естественной простотѣ, безъ малѣйшей примѣси темнаго и сомнительнаго.

Больничный сторожъ покойнаго баронета, посланный за нимъ въ погоню въ Америку и бывшій невольною — навѣрное, такъ — причиной его смерти, не посмѣлъ возвратиться въ Англію, а остался въ Америкѣ, гдѣ и затерялся въ толпѣ.

Польвартъ умеръ очень недавно. Несмотря на свою деревянную ногу, онъ, при поддержкѣ Ліонеля, достигъ почти самыхъ высшихъ почестей и отличій и подъ конецъ жизни подписывался баронетомъ, генераломъ и членомъ парламента. Онъ былъ командиромъ одной приморской крѣпости, и эта крѣпость считалась, благодаря ему, одной изъ самыхъ надежнѣйшихъ во всемъ королевствѣ. Въ парламентѣ онъ засѣдалъ въ качествѣ представителя одного мѣстечка, владѣльцемъ котораго былъ сэръ Ліонель Линкольнъ. Тамъ онъ обращалъ на себя вниманіе усидчивостью и добросовѣстностью, съ которой онъ выслушивалъ всѣ депутатскія рѣчи, а также той поспѣшностью, съ которой онъ всегда подавалъ голосъ «за», когда дѣло шло объ ассигнованіи средствъ на съѣстные припасы для чего бы то ни было.

Черезъ годъ послѣ пріѣзда молодой четы Линкольновъ въ Лондонъ у Сесили умеръ ея дядя, лордъ Кардоннель, а передъ тѣмъ незадолго умеръ его единственный сынъ. Леди Линкольнъ сдѣлалась неожиданно обладательницей большого состоянія и наслѣдницей одного изъ древнѣйшихъ англійскихъ баронствъ. Вплоть до самой французской революціи сэръ Ліонель Линкольнъ и его жена прожили въ полномъ согласіи. Леди Линкольнъ своимъ кроткимъ вліяніемъ отлично умѣла успокаивать своего вспыльчиваго мужа. Среди безмятежнаго счастья его наклонность къ наслѣдственной меланхоліи исчезла почти совсѣмъ. Когда оказалось нужнымъ принять мѣры для охраны британской конституціи, которой стала грозить опасность, правительство въ числѣ нѣсколькихъ другихъ богатыхъ и талантливыхъ людей призвало сэра Ліонеля Линкольна въ верхнюю палату. Онъ сдѣланъ былъ графомъ и пэромъ, и такимъ образомъ въ восемнадцатомъ вѣкѣ къ нему въ родъ возвратился титулъ, которымъ въ средніе вѣка пользовалась угасшая старшая линія Линкольновъ.

Никого уже теперь нѣтъ въ живыхъ изъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ нашего разсказа. Даже розы Сесили и Агнесы перестали цвѣсти и были сорваны въ мирѣ и невинности смертью. соединившей ихъ въ могильномъ мракѣ съ ихъ предшественниками и предшественницами. Разсказанные нами историческіе факты уже начинаютъ меркнуть въ отдаленіи времени, и очень возможно, что тотъ англіискій пэръ, который въ настоящее время пользуется всѣми наслѣдственными правами рода Линкольновъ, даже и понятія не имѣетъ о той части своей семейной хроники, когда члены этого рода жили въ глухой и отдаленной провинціи Великобританскаго королевства.

КОHЕЦ

1832

Примечания

1

Въ первомъ изданіи «Ліонель Линкольнъ» былъ объявленъ первою изъ «Легендъ тринадцати республикъ». Впослѣдствіи авторъ не слѣдовалъ этому плану. Тѣмъ не менѣе, не взирая на то, что это предисловіе, также и то, которое мы помѣщаемъ вслѣдъ за нимъ, которое авторъ предпослалъ спеціально «Ліонелю Линкольну», и были оба авторомъ уничтожены въ новомъ изданіи, мы сочли нужнымъ привести ихъ здѣсь. Фениморъ Куперъ послѣ изданія «Ліонеля Линкольна» подружился съ Вальтеръ-Скоттомъ и не хотѣлъ воспроизводить этого предисловія, чтобъ оно не показалось критическимъ выпадомъ противъ обычныхъ предисловій къ романамъ автора «Веверлея». Подъ выраженіемъ тринадцать республикъ разумѣются 13 первоначальныхъ штатовъ Сѣверо-Американскаго Союза. (Прим. ред.)

2

Брайантъ, Халлекъ, Поольдингъ — американскіе поэты, мало извѣстные въ Европѣ. Поэма Брайанта «Thanatopsis» переведена по русски А. Н. Плещеевымъ.

3

Авторъ исторіи Христофора Колумба, американскій Аддисонъ, какъ его прозвали американцы.

4

Извѣстенъ въ Европѣ еще меньше, чѣмъ вышеупомянутые.

5

Составитель сборника остротъ и вольныхъ пѣсенокъ.

6

Мистриссъ Лечмеръ называетъ Ліонеля Линкольна кузеномъ, хотя онъ, собственно, ей двоюродный внукъ. Въ Англіи и Америкѣ слово «кузенъ» употребляется въ болѣе широкомъ значеніи, чѣмъ въ другихъ странахъ. Имъ нерѣдко означается вообще родство.

7

Полуостровъ Чарльстоунъ почти совершенно окруженъ глубокой водой и только узкой полосой земли соединяется съ материкомъ. У самаго входа на перешеекъ возвышается холмъ Бенкеръ-Гилль.

8

Питье изъ вина съ сахаромъ и мускатнымъ орѣхомъ.

9

Питье вродѣ лимонада съ виномъ.

10

Кровавая рука изображается поверхъ щита всѣхъ баронетскихъ гербовъ.

11

Авторъ, очевидно, имѣетъ въ виду Чарльза Ли, который былъ очень вспыльчивъ. Онъ былъ однимъ изъ главныхъ зачинщиковъ возстанія и даже мѣтилъ въ главнокомандующіе, но ему предпочли Вашингтона, что вызвало въ немъ зависть.

12

Бостонъ былъ очищенъ англичанами въ мартѣ 1776 г. на основаніи конвенціи, заключенной между генераломъ Гоу и Вашингтономъ. Городъ былъ потомъ ремонтированъ и укрѣпленъ за счетъ «лойялистовъ», которые были объявлены врагами отечества.

Content

Фениморъ Куперъ
Ліонель Линкольнъ
или
Осада Бостона

Предисловіе къ новому изданію

ПОСВЯЩЕНІЕ Уильяму Джею, эсквайру изъ Бедфорда, въ Уэстъ-Честерѣ

Предисловіе къ легендамъ тринадцати республикъ

Предисловіе къ первому изданію «Ліонеля Лінкольна»

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIІІ

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава ХXVI

Глава ХXVIІ

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Примечания