Зое Вальдес

Кафе «Ностальгия»

Рикардо,

Пепе Орта и его кафе «Ностальгия»,

Эне, Рами, Лилит Рентерин,

Ямиль, Филиберто и всем остальным, разбросанным по свету.

* * *

Et je tremble, voyant les amis de mon âge, Car les jeunes, les beaux, les joyeux passeront, Et moi-même avec eux. Hèlas, le temps ravage. Les générations! La jeunesse est un rêve.

Theognis. Siglo VI a. n. e.

Гляжу на друзей своих старых, сердце мое замирает,

Ведь молоды были когда-то, так радостны и красивы,

И я был таким же. Увы, беспощадно время.

Друзья! Молодость – это греза.

(Феогнид, 6 век до н. э., пер. Эдика Вертова)

Глава первая

Обоняние, тревога

Вчера. Когда было вчера? Вчера я позабыла свое имя. Ровно через двенадцать минут после того, как я пришла на вернисаж одного колумбийского скульптора, какой-то человек направился прямо ко мне; он еще не подошел, а я уже вставила его в рамку (привычка фотографа) – неплохой бы вышел портрет, подумала я, – четкие морщинки на лбу, опущенные глаза, густые каштановые с проседью брови, такие же волосы, самодовольная, словно он знал меня всю жизнь, улыбка, которая, чем ближе он подходил, тем больше превращалась в гримасу сомнения. Ямочки на щеках от этой то ли улыбки, то ли гримасы подчеркивали скулы. Я предположила, что он проявит профессиональный интерес и спросит что-нибудь о творчестве художника, но как бы не так – он спросил, как меня зовут. Вот тогда я и впала в задумчивость – глядя на стоящую передо мной скульптуру, основной мотив которой, словно подсказка для меня, воплощал морскую тему, она-то и помогла мне вспомнить имя, дающееся при рождении, отождествить себя с ним. Вздыбленная бронза оживила в моей памяти запах моря, а вслед за ним – пахнущую гуайявой[1] летаргию, щекочущий нос легкий бриз, совсем как от пены мамея,[2] поднимающейся в стеклянном стакане электромиксера, промокший отзвук манго, только что превращенного в нежный ломтик, белизну выжатого из сахарного тростника гуарапо,[3] шевелящихся в рыболовных сетях крабов, раздавленные в чане виноградины, сваренный и процеженный через марлю кофе, подобранные в песке ракушки, и вот к моим ногам в поисках убежища устремились сотни глупых рыбок… ой, уже вспоминаю! – восклицаю я, бросая вызов нейронам, три первые буквы этого слова это почти что три первые буквы моего имени. Mop… Map… «Меня зовут Марсела», – ответила я с запинкой. Человек, источавший аромат ванили, извинился, сказал, что спутал меня со своей знакомой, с которой не виделся бог знает сколько лет, от моей заминки на его помрачневшем лице засветилась широкая вывеска уныния – словом, он не поверил, что я назвала ему свое настоящее имя. Такой приступ амнезии совсем выбил меня из колеи. Но прошел час – я сама по себе, реальность сама по себе, – и я успокоилась и выбросила из головы это происшествие. Я простилась с каждым из присутствующих и, вдохнув исходящие от них ароматы, включая и те, которые мне даже не были знакомы, тихонько ушла, сытая по горло одними и теми же шутками, старыми как сама земля.

Перед тем как отправиться домой, я прошлась по Елисейским Полям, зашла в парфюмерный магазин «Сефора», у прилавка провела по ладони карандашом для губ, прыснула на запястье и мочки ушей подходящими к этому цвету духами, которые напомнили мне болгарские духи моей юности «Пророчество». В конце огромного зала уткнулась в экран монитора; присев за серебристый компьютер, вошла в Интернет, просмотрела последние новости – ничего достойного, разве что пожары. Скопление надоедливых запахов в конце концов стало меня раздражать, и хотя, чего отрицать, эти продавцы и продавщицы просто поражали своей красотой и элегантностью, я тотчас же выскочила в вечернюю свежесть. Я спустилась в метро на станции «Георг V». Всю дорогу до станции «Сен-Поль» я то и дело поглядывала на молодую парочку, которая игралась с куклами, изображая какие-то сценки с танго. Дома я выпила чашку жасминового чая, сняла макияж, промокнув лицо влажной салфеткой, и, прежде чем лечь спать, удостоверилась, приложив ухо к тонкой стенке, что мой новый сосед все еще смотрит телевизор. Вчера вечером было три месяца, как уехал Самуэль – мой прежний сосед, даже больше чем просто сосед, мой друг, моя платоническая любовь. О Самуэль, ты моя тайна.

Но вот уже позднее утро, а балконы все еще закрыты, хотя в этом мрачном уголке планеты наконец появился солнечный свет. Каким легким делом ни кажется общение, в действительности это не так; если вдруг тебе захотелось поговорить с кем-то, то придется сначала позвонить по телефону, предупредить и лишь только потом постучаться в дверь. Учтивая предупредительность вместо дружеского общения. Раньше в отношениях друзей было меньше церемоний. Сегодня принято решать вопросы по телефону, по факсу, даже по Интернету. Расслабленная таким проявлением прогресса, я едва набрасываю на бумаге письма, которые никогда не добираются от моего стола до почты, а тонут в долгой, бесконечной летаргии внутри пластиковой коробки, помещенной мной возле оконной щели, которую одолевают дождь, ветер и прочие природные катаклизмы. Излишняя предупредительность едва переносима. Но предупредительность – это не то, о чем стоит сожалеть, старая поговорка превратилась в девиз человечества. И телефон, тем не менее, продолжает оставаться серьезным времяпрепровождением, а точнее, грандиозным изобретением – это же бесспорная выгода, хотя ты и тратишь время и деньги. Что с нами станет, если нас вдруг лишат телефона? Приспособимся ли мы к этому? Что делать, если нет возможности слышать встревоженный голос любимого существа, ведь этот голос единственное утешение, что остается нам? Но телефон не может приблизить нас к другому человеку, он лишает нас надежды почувствовать его запах.

Любовь – это как раз то, что не дает мне любить банально. Потому что, когда я люблю, я слишком тщательно контролирую свои чувства, поскольку каждый раз влюбляюсь так же пророчески безоглядно, как и в молодости. Неужели Самуэль станет последним доказательством? Жизнь – это как раз то, что мешает мне жить беззаботно, потому что я живу слишком эмоционально. Мне нравится, когда солнечные лучи проникают в мою кожу, и она, обожженная, пузырится, мне доставляет наслаждение то, как море своими волнами треплет, словно солеными ножами, мое тело, то, как воздух заносит мне в глаза заразу, и глаза гноятся, и в уголках застывают капельки гноя, я испытываю наслаждение, когда пыль забивается в рот, а в горле свербит от избытка грязи. Такая жизнь – реальная, ирреальная – меня уничтожает, и тогда я прячусь в книгах. Чтение побуждает меня читать. Чтение означает, что я все еще наивна, что я все еще могу задавать вопросы. Задавать вопросы, но кому? Когда я добираюсь до середины книги, я наконец перестаю быть собой. Потому что, читая, я вижу сны. Но читать, видеть сны и целовать губы – значит жить с моим собственным «я», внутри моего «я». Мне дорого уныние моего «я». И нельзя избежать соблазна, чтобы не принизить, не умалить значимость чужого «я», согласуясь с моральными условностями и общественными нормами. Читать – это единственное, что может заставить слиться два одиночества, причем так, чтобы наше ego не возвысилось над временем, местом жизни и привычками другого ego. Принять ближнего – не значит терпеть его, этой прописной истиной мы слишком поторопились пренебречь. В глаголе «терпеть» сквозит осуждение. Все-таки факт чтения допускает, хотя и с горем пополам, при наличии культурного жизненного опыта, принятие другого «я», и при удачном стечении обстоятельств, при известной доле благоразумия мы позволяем смешать его «я» с нашим. Мы принимаем страх перед смертью, который воспринимаем как некий культурный обряд.

Я читаю и вижу сон, что читаю и что хочу написать письмо Самуэлю, но не могу. Во время чтения я четко осознаю, что, когда греза растворится и я вылезу из шкуры персонажа книги, мне в голову не придет ни единой мысли, которая чего-либо стоит, но когда я читаю, во мне возрождается прекрасная способность мыслить, на меня обрушиваются слова, словно ливни, словно невиданные ароматные цветы из бесконечного и вечного сада, и накатывают предложения, словно волны того огромного моря, что я вижу во сне, читая толстую книгу. Этимология моего имени причиняет мне боль. Да, именно потому, что, читая, я в большинстве случаев вижу во сне море, слышу его мрачный рев, но не могу открыть окно и вдохнуть его близость, и хотя что тут сложного, но я вижу сон и читаю, а потом просыпаюсь посреди чтива, то есть книги, и узнаю свою комнату в Гаване, а в соседней комнате, бормоча что-то, суетится моя мать, и я говорю ей: «Мама, мне приснилось море», а она отвечает, что ей не до того, что она не может решить, на что ставить, на какой номер в лотерее, если это, конечно, лотерея, но едва я хочу войти в другую комнату, чтобы увидеть мать, – а я все еще посреди книги, – я вываливаюсь из сна в полудремоту, а когда мне кажется, что вот-вот я войду к себе в комнату, я пробуждаюсь окончательно и всплываю со страниц, где мне грезятся океан, моя мать, моя комната. И все это происходит тогда, когда глаза мои открыты, голова моя чиста – ни единой мысли, которая легла бы в простенькое письмо, и вот мной овладевают воспоминания: голоса друзей, наши старые добрые вечеринки, все наше прошлое, что сводит меня с ума и выпихивает в удобное настоящее. Когда то самое прошлое было настоящим, я устраивалась в нем, как на мягкой софе, плюхаясь на нее своим худеньким телом с беспечностью двадцатилетней девицы. Конечно, мне уже не двадцать, и в настоящем, в сегодняшнем дне, я потеряла былую легкость. Мои родители больше не живут в Гаване. Они бросили меня в восьмидесятом, чтобы уехать в Майами. Они не захотели ждать, когда я вернусь после учебной недели, не стали подвергать себя опасности, у них не было времени даже предупредить меня. Все произошло слишком быстро: за ними заехал какой-то автобус, выкрашенный в белый цвет, с голубой надписью на английском.

– Сейчас или никогда, – сказали им. – Ваш зять ждет вас на своей яхте в порту Мариэль.

– А дочка? Нам нужно разыскать дочку! – наверняка воскликнула моя мать, ароматный мандарин.

А отец, спелый банан, не долго думая ответил:

– Дочка приедет к нам в другой раз, она выпутается, ведь она сильнее и решительнее нас. И потом, разве ты не думаешь о другой дочери, о старшей? Ее муж рискнул, приплыл за нами. Мы не можем упустить такой шанс, Лала. Подумай об Ильде, о внуках, сколько лет мы терпели, мечтали убраться из этой чертовой страны, – и он, затянувшись дешевой сигаретой, купленной по продуктовой карточке, выпустил струйку дыма.

Другая дочь – это моя сестра, сегодня замужняя сеньора, она все так же одержима семьей, но эта история стара, как мир. Мою сестру Ильду, вербеновый отвар, родители отправили еще малышкой в Соединенные Штаты, чтобы спасти ее от коммунизма, это была настоящая история про Питера Пена.[4] После моего рождения у матери появился страх к любым переездам, но прошли годы, и они уехали, с трудом делая выбор из-за ее предрассудков между морем и воздушным перелетом. К счастью, Ильда не оставалась долго одна в Майами. Мои родственники по материнской линии обихаживали ее, пока она усердно училась в приходской школе. Представляю, каких мучений стоило матери принять решение оставить меня, но, по правде говоря, я не особо жаловала дом и приезжала с учебы лишь на выходные, моя самостоятельность глубоко ранила маму, и она все с большей грустью думала о своем первенце. В день родительского отъезда мать наскоро написала дрожащей рукой, пахнущей чесноком, записку и придавила ее салатницей в центре стола: «Марсела, доченька, мы уехали в Мариэль». Это случилось в пятницу. В субботу, когда я приехала с учебы, мои родители были далеко на севере, а на меня свалилась тяжесть общественного презрения. Меня, надежду кубинских шахмат, фактически засунули в какую-то школу для начинающих шахматистов. Никому из соседей до такой ерунды и дела не было, ведь я стала для всех, на чьих глазах росла, дочерью бежавших в империю, и меня, как и моих родителей, заклеймили позором. Через год жизни в Майами родители разошлись. Мать сейчас работает официанткой в кафетерии аэропорта, отец – ночным сторожем на автостоянке. Они, сбежавшие от нашего семейного очага, перестали для меня существовать, и не я это решила; сами они никогда больше не отважились появиться передо мной, и я не упрекаю их ни в чем, наши встречи теперь лишь удел рождественских каникул или каких-то случайных дат, и эти свидания только видимость того, что мы вместе. Конечно, я звоню им, посылаю деньги, но не больше. Моя сестра, эта Ильда, с которой я едва знакома и которая вряд ли страдает бессонницей – причиной тому ее неугомонный самец-муж, – заняла мое место, или, быть может, я все путаю, и мое место здесь, никем не занятое, а возможно, оно просто сдано на длительное хранение. Ильде тоже от жизни досталось, и этого хватает, чтобы ненавидеть меня с самого моего рождения, ведь это по моей вине она жила, словно сирота, по общежитиям, за которыми так усердно следит полиция.

Я все меньше сплю и все больше читаю. Читать для меня – это все равно как потягиваться в свое удовольствие. Это верно, что я сплю катастрофически мало, но я гораздо чаще вижу сны, когда читаю. Никто и не говорит, что чтение полезно для здоровья, кто сказал, что книга – анальгетик или средство-против-болезни. Я не знаю, почему столько читаю – наверно, чтобы забыть Самуэля, пахнущего корицей, но я и раньше всегда читала, до того как появился Самуэль; я также не могу понять, почему вижу столько снов, пока читаю, и всегда эти сны об одном и том же: о песке на пляже, о Самуэле, о моих друзьях, о матери, о каких-то местечках в городе, которых теперь больше нет. Быть может, поэтому лучше читать и видеть мой город во сне, чем жить в нем, чем чувствовать его запах. Я больше действую в книгах, чем в жизни. Я уже говорила, что, когда возвращаюсь в себя, мной овладевает прошлое, а когда я читаю, то могу видеть сны о чем угодно, к примеру, о том, что меня пугает, о будущем. Закрыв глаза, я даже могу запросто ощутить вкус будущей истории, как будто в руках у меня поваренная книга. Я уверенно скольжу по тексту, фантазия автора захватывает меня, и мне кажется, что я пишу длинные письма. Прерываясь, я выбрасываю куски текста из своей головы, похожей на машину, на компьютер, которому не задали порядок сохранения информации. Иногда призрачная переписка, которую я веду, перескакивая с одной страницы книги на другую, не заканчивается ночью, а продолжается дальше, уже вне этой книги, вне наступающего утра. Я могу читать Кавафиса[5] и воображать себе письмо весьма изящного стиля, а закончив поэзию моего любимого грека, беру современный роман, и представляемое мною письмо меняется в соответствии с беззаботной интонацией романиста. Так мне и виделись мои эпистолярные послания, измеряемые книгами и месяцами. Всякий раз, принимаясь за чтение, я совершаю новую экскурсию на тот берег Леты, мои ночные путешествия происходят в своем подавляющем большинстве в книгах, и мои послания – сны, вытекающие из них, которые я могу подправить и закончить лишь в следующий раз, когда снова закрою глаза и покорно провалюсь в них. И тогда я падаю замертво, как если бы лишилась зрения, глаз, я проваливаюсь в сон, чтобы связать последнюю фразу с будущей.

Мои эпистолярные приступы, навеянные литературой, не должны иметь ничего общего с памятью. Они – забвение или истории, рассказанные мне другими, однако в полудреме они разрастаются до невероятных размеров, как будто я прожила все заново или оживила, памятуя об адресате, или же они были простыми издержками мыслительного процесса, аккуратными и легко воспринимаемыми. Адресатом моих писем или снов может быть человек, которого знаю лично я или автор книги. Например, Самуэль или Сван.[6]

У меня не возникает кинообразов, когда я читаю книгу, никакой киноленты, лишь письма, превращающиеся в приятные сновиденческие эксперименты, в некое чувственное наслаждение, получаемое от размышлений. Гораздо меньше я представляю зримой книгу саму по себе, я сознательно не иду на такой умозрительный акт. Я проживаю с ней другую жизнь. И нарушаю эту жизнь добавленными главами – многочисленными страницами, которых никогда не касалось перо, – придуманными в волшебном порыве наслаждения. Перед моими глазами листы и еще раз листы со строками «дорогая ты моя, дорогой ты мой», и на страницах появляются образы – следствие повествования от первого лица. Образы эти – слова, которыми описываются лица персонажей, обрывки разговоров. Когда на рассвете я хочу хоть что-нибудь вспомнить, то у меня ничего не получается, несмотря на холодную воду, которой я брызжу себе в лицо, несмотря на чудовищные умственные потуги, несмотря на фитин (таблетка для освежения памяти) – ничто не вернет мне даже самой короткой фразы. Помнится, как-то я уловила шум прибоя, он был едва слышим, такой слабый, как звук моего голоса, а еще я чуть было не обласкала свою мать и едва не стала баюкать Самуэля, будто он мой сын, его голова с копной вьющихся волос на моих коленях – и все, больше ничего, разве что вот еще – я сворачиваю за угол и натыкаюсь на одного своего друга, но вряд ли что из этого извлечешь, и потому моя голова не стоит ни сантима. И чтобы обмануть два таких противоположных процесса, какими являются воспоминание и забвение, я пытаюсь читать когда угодно и где угодно: в метро, в автобусе, в парках, но порой я не могу сосредоточиться. Бот если бы полил дождь, ароматный ливень обрушился бы на сочный травяной ковер, на выщербленный асфальт, вот тогда от разбитой мостовой стали бы подниматься испарения, и влажный запах заставил бы меня прикрыть веки и сосредоточиться; вот если бы я смогла читать с тем ощущением, что я снова хожу в школу, что вот она я, та самая, которая так зависит от своих друзей (потому что я завишу от своих друзей, как паук зависит от своей паутины), вот тогда бы я смогла довести до конца переписку. Но здесь идут прямые дожди, и они ничем не пахнут. А там, на Том Острове, дождь хлещет во все стороны и косыми струями лупит сам себя, водяной вихрь бичует горизонт, и воздух соленый на вкус. И все жалуются, ведь я не подаю признаков жизни. Когда я сажусь перед чистым листом, письмо уже придумано: банальное содержание, в конце как всегда «прощай», которому по логике вещей надо придать жизнерадостный оттенок, ведь оно должно обязательно подбодрить того, кому я пишу, и остается пожелать всего самого наилучшего да еще выразить надежду о скорой встрече. Когда-нибудь мы встретимся – немного осталось. Вот тут-то у меня и пропадает всякое желание писать, и я спешу схватить с полки книгу или бегу в ближайший книжный магазин. Кто же это сказал, что продавец книг – домашний психиатр?

Идут годы, а этот самый день новой встречи с любовником, с матерью, с другом или подружкой все не наступает, и неужели мы в наши почти сорок не увидим больше тех, с кем виделись в двадцать? Мне только что исполнилось тридцать семь, Сильвии, должно быть, сорок пять – боже мой, Сильвии, дикой фиалке, сорок пять! А ведь когда я ее видела в последний раз, это была красивейшая тридцатилетняя женщина! Ана, загадочная Ана, в Буэнос-Айресе родила наконец дочку, этого она больше всего и хотела, даже чуть ли не повторила Мадонну,[7] поместившую в газете объявление: «ТРЕБУЕТСЯ СПЕРМАТОЗОИД С ТОЧНЫМ ПРИЦЕЛОМ». Ана с ребенком-аргентинцем – невероятно! Ее звезда взошла как нельзя вовремя, актриса, театральная бестия, девчонка, которая сумела обернуть пережитое в детстве насилие в потрясающую театральную карьеру. Когда что-то там не заладилось, она ушла работать на телевидение Венесуэлы, и хотя ее весьма ценили в многосерийках, то есть в телефильмах, она уже была совсем другой. Таким способом успех не удержать – когда тебя лишают возможности выбирать, когда тебе горько от того, что ты несвободна, и ты никогда больше не сможешь смаковать былую свободу, при воспоминании о которой тебе только и остается, что до крови кусать губы. Сегодня мы обманчиво свободны и не знаем, как застраховаться от опасности свободы. Ана – одна из самых близких моих подруг; хочу, чтобы ты знала, Ана, я люблю тебя, яростный жасмин. Теперь-то я знаю, что нехорошо, даже подозрительно говорить «я люблю тебя» человеку одного с тобой пола. Но я люблю тебя, Ана, и нет других слов, чтобы выразить мое чувство, и слова эти значат то, что значат. Позавчера она звонила мне: чтобы вновь обрести свое место в мире, она увлеклась астрологией и поисками позитивной энергии, даже меня снабдила парой тайных заговоров на удачу и счастье. Ах, Ана, жду не дождусь, когда снова увижу тебя в роли символического персонажа – Йермы[8] – в театре «Мелья»,[9] там, в Ведадо.[10] Хочу познакомиться с твоей дочерью, Ана, но сейчас это вряд ли возможно, у меня нет сил, чтобы лететь в Буэнос-Айрес. Твое место в этом мире – сцена.

Андро, развесистая пальма и переплетенная пискуала, добился успеха там, где все его добиваются – в Майами, – однако на том поприще, на котором в Майами почти никто не одерживает побед, – раскручивая и продавая книги. Он книготорговец. (Хотя на Том Острове он врубался в живопись.) Поначалу ему сильно доставалось, его обвинили в шпионаже в пользу какой-то группировки, и его жизнь сделалась невыносимой. Но совсем скоро, всего через год, он выбился в люди, занявшись продажей популярных периодических изданий. В каждом письме он повторял мне: «Это грязное дело, оставайся там, где ты есть, сиди на месте, никуда не уезжай из Европы. Черную фасоль можно есть где угодно, и меньше всего для этого годится Тот Остров». Андро – моя вторая половинка. Мужская половинка. Мы связываемся телепатически, я не знаю точно как, но что-то похожее есть у Сан Хуана де ла Круса.[11] Все, что воспринимает он, тут же воспринимаю и я. Андро даже был когда-то еще одной моей несбыточной мечтой. И излечиться от этого было далеко не просто, это была практика в управлении собственной сексуальностью и в усмирении своих параноидальных терзаний. Это почти то же самое, что научиться плавать, не залезая в воду, прикидываться дурачком, когда ума палата, или же, что звучит еще более романтично, вернуть себе потерянную девственность. Андро – мой титан.

Эмма, лощеный апельсин, жарится под солнцем на Тенерифе, она никогда не загорала, а придавала своей коже бронзовый или золотистый оттенок кремами «Фальго»; к счастью, мы восстановили прекраснейшую дружбу времен нашей юности, и, пользуясь телефоном, телепатией или Интернетом, мы смеемся над разноцветными рыбками. Рэнди, манговый компот, рисует для детей, также на Тенерифе, он один из тех, кто пишет мне страстные письма, посылает газетные вырезки об экологических бесчинствах. Их обоих я видела недавно в свой краткосрочный отпуск. Сесар, грейпфрутовый мармелад, живет подо мной и пишет картины, овладев в совершенстве искусством синтеза, он уже не слушает на полную катушку Фредди Меркюри[12] – «We are the champions, my friends». Пачи, виноградный побег, перебрался в другую мастерскую, более просторную, которую ему предоставил помощник управляющего гостиницы, и там он продолжает вырезать свои ножи на слащавых полотнах с безразличными женщинами. Хулио, сочный ананас, пытается снимать кино в Каракасе. Оскар, прохладный сок дыни, все с той же юношеской застенчивостью пишет стихотворения в прозе в Мехико. Бинна, сливовый мармелад, редактирует изящные толстые эротические трактаты в Майами, не знаю, сколько раз мы вместе смотрели «Машину времени»,[13] фильм, в котором героиню звали так же, как и ее. Феликс, ее муж, оператор на каком-то важном телеканале. И остальные: Монги-Заика-аннона, Хосе-Игнасио-тюльпан, Йокандра-бульон-черной-фасоли или жженый-сахар, Даниэла-голубиная-кровь, Сауль-перец, Иса-японская-маргаритка, Карлос-мак, Игорь-пылающий-банан, Кики-лимон, Даниа-акация, Лусио-розмаринчик, Роксана-гардения, Кари-бугенвиллия, Вивиана-душица, Марица-ирис, Ньевес-тмин, Лули-кедр, Эль-Лачи-ночной-уха-жер, Папито-гуацума… И наконец, Самуэль, смесь аниса с корицей, хотя его в этом списке нужно было поставить первым, если исходить из запахов и предпочтений. Мой стол переполнен письмами – многословными, верными, безнадежными, любовными, завистливыми, – и мне не удается ответить на них лишь потому, что у меня болит вот здесь, в груди, и мне не хватает воздуха, а левый уголок рта обездвижен, словно у меня паралич лица. Дописать до конца, попрощаться – значит умереть. Как сказать «прощай» тому, чей запах я не могу уловить?

Я ненавижу говорить «прощай». Мне не нравится сплетничать, не нравится вдруг резко что-то менять в своей жизни. Я терпеть не могу переездов. Но исчезнуть, не сказав даже «до свидания», – это для меня слишком. Мне не нравится делать то, чего я не хочу делать, но к чему меня принуждают. Но сколько раз я совсем не хотела пропадать, отправляться куда-нибудь, где никто не увидит моих душевных волнений. По крайней мере, мне удалось скрыть все, или самые важные, следы моего существования. Я живу в Париже. Это настолько неожиданно, это так шикарно, так роскошно, так потрясно и чумово (два слова, значащие на гаванском жаргоне пес plus ultra[14]) сказать: «я живу в Париже» – ну, прямо мерзость какая, ведь я живу в Париже, потому что не могу жить в моем родном городе. Я живу в Париже, но никогда не смотрю на него так, как на Гавану. Хотя я с самого раннего детства мечтала поехать в Париж, так как нисколько не сомневалась, что это город, где живут лишь детишки или аисты…

К счастью, я быстро избавилась от двух бездарных заблуждений: перестала верить в Деда Мороза и думать, что все дети родом из Парижа. Париж – город, где в середине восьмидесятых нужно было изрядно потратиться на рекламу, чтобы заставить женщин рожать. Я всегда хотела поселиться там, где бы меня никто не знал, а Париж всегда Париж – интриги, красотки, «краса и крысы», – как бы сказал Андро, а также нищета и известный процент преступности, согласно теленовостям, в которых, кстати сказать, ничего хорошего не увидишь. Здесь никто не лезет в твою жизнь, и соседу трижды плевать на то, с кем ты там в постели у себя в квартире (лишь бы кровать не скрипела слишком громко), и всякие экстравагантные выходки длятся не более пяти минут: всегда найдется тот, кто тебя переплюнет. Поэтому я и выбрала этот город, в котором всегда можно легко затеряться. Небо – не мое небо, но оно все-таки небо. Солнца немного, зима долгая, даже слишком, и это плохо; преимущество города – в его изяществе, в спрессованном запахе веков, которым он пропитан. Я привыкла к здешнему лету, хотя на Кубе это считается зимой. Я уже не страдаю – и это надо признать – от отсутствия обильного тепла и солнца, но люблю и то, и другое. Но, как оказалось, не так-то легко было найти покой в этом городе. Приехав сюда, – и уже не важно, каким путем я здесь оказалась, эта история не так важна сейчас, я расскажу ее потом, когда придет время, – так вот, оказавшись здесь, я несколько месяцев штудировала французский в «Альянсе»,[15] а все остальное время шаталась без цели, хотя надо отметить, что я была роскошной гостьей, правда, гостила в доме, где мне каждую минуту демонстрировали, что здесь мне ничего не принадлежит, что я теперь должна им по гроб жизни, где меня двадцать четыре раза в секунду спрашивали, когда же я приведу в порядок свои документы, чтобы устроиться на работу, где не стесняясь попрекали меня тем, что я не становлюсь нормальным гражданином, а все как какая-нибудь проститутка, панк или бомж, то есть без определенного места жительства, но занимающая жилье, у меня была судьба скваттера[16] с дворянским титулом. Посыпались жалобы – результат импотенции, любовного отчаяния; иногда я думала, что виной всему симптомы прогрессирующего артериосклероза. В конце концов упреки стали настолько частыми, что я решила сесть на поезд и исчезнуть. Я уже говорила, что ненавижу исчезать, но поезда приводят меня в восторг. Я поехала куда-то на юг, вышла в первом же городке, что приглянулся мне – в Нарбонне. Не вдаваясь в подробности, скажу, что я испытала голод и холод, меня обокрали; когда ты вынужден спать под картонной коробкой при минус трех – это уже не игрушки. Я пожелтела от того, что ела краденую морковь. Наконец нашла работу сборщика кукурузы. Я работала полгода как проклятая, ползая по полю, без каких-либо прав на социальную защиту, под фальшивым именем; в мои обязанности входило набивать мешок кукурузными початками. Я работала до тех пор, пока не накопила денег, чтобы опять комнатенку без ванны, и как-то оставила в прачечной объявление о работе babysitter,[17] тайно, конечно. Пришли мамы, сначала они отнеслись ко мне с недоверием, но прошло время, и они убедились, что никогда еще не нанимали такую чудесную няню. Наконец я скопила денег, чтобы вернуться с высоко поднятой головой, забыв про стыд, но помня о мести, в тот дом, где меня унизили. Достоинство, моя честь – самое главное, что есть у меня. Все моя чертова гордость.

Он, только что выкупанный и обсыпанный порошком английской лаванды, ждал меня, потому что я предупредила его о своем приезде письмом. Я сидела на софе, обитой бархатом золотистого цвета, он восседал посреди гостиной, он всегда занимал выгодные позиции по отношению ко мне. Но после моего отъезда он уже не выглядел столь высокомерно, его разбил паралич, он стал инвалидом – вся правая часть тела осталась неподвижной. Даже в таком состоянии – высохший, с желтоватыми волосами, с остекленевшими лихорадочными бледно-голубыми глазами, с застывшей слюной в уголках рта, – даже в таком тяжелом состоянии он решил покинуть свое кресло-каталку и перебраться на золотистое канапе, попросил служанку-португалку помочь ему пристроить диванную подушку позади сутулой и горбатой спины. Я сделала движение, давая понять, что он может опереться на мою руку, но он рявкнул на меня. Не говоря ни слова, я извлекла из сумочки стопку купюр и протянула ему пачку из пятидесяти банкнот по пятьсот франков каждая, этой суммой я возмещала его затраты на авиабилет, на мое содержание, пока я недолго жила в его особняке, и, безусловно, те тысячу двести долларов, которые он потратил на меня, когда мы поженились в Гаване. Серьезная сумма. Он шумно запротестовал, отказываясь от денег, пряча, словно ребенок, руки за спину. Я бросила пачку на софу.

Кем он был? Я все еще задаю себе этот вопрос, но простого и краткого ответа, похоже, нет. В тот год, когда меня бросили родители, я познакомилась, и не сказала бы, что случайно, с одним туристом, ведь в то время на острове после стольких лет действия жесткого закона, запрещающего по идеологическим соображениям въезд туристам из капиталистических стран, они снова стали появляться – законы издаются и законы отменяются. Он ехал на машине, я с невозмутимым спокойствием ждала автобуса, он, очень самодовольный, подъехал ко мне на своем «ниссане» с иностранным номером и предложил подвезти. Ему было семьдесят, мне – девятнадцать. От него исходил запах крема для загара, он ехал с пляжа, я же благоухала одеколоном «Фиеста», смешанным с кольдкремом из пластиковой баночки. Однако наши запахи взаимно отталкивались, они никак не сочетались. Я вышла за него замуж, потому что мне было необходимо свалить отсюда и разыскать родителей, а он женился, потому что чувствовал себя старым и покинутым. В адвокатскую контору мы отправились сразу, пока оформлялось разрешение на въезд во Францию, мне исполнилось двадцать. В этом возрасте я совершила первое свое путешествие, я готова была петь от счастья, потому что ехала не куда-нибудь, а в Париж. До сих пор я только и ездила, что из Старой Гаваны в деревню ныряльщиков – Санта-Крус-дель-Норте, а оттуда обратно в Старую Гавану или в Сьюдад-Лус. За этот короткий период в моей жизни произошли бесчисленные драматические события. Мой супруг проводил большую часть времени во Франции, но регулярно каждые два месяца на неделю прилетал на остров, чтобы ускорить процесс оформления. Дело продвигалось неимоверно медленно, потому что бумаги, поступавшие в кубинскую эмиграционную службу, отфутболивались обратно во французскую. Но наконец я смогла уехать. Наша совместная жизнь, как я уже успела сказать, была адом. Я сбежала на время и появилась лишь тогда, когда смогла вернуть все, что он потратил на меня, до копейки. Я вернулась, чтобы развестись, потому что наши запахи были несовместимы друг с другом, хотя я уже и немного опоздала. Я не виновата в этом. Он был добрый, только старый.

Он нервничал, глаза его были полны слез. Веснушчатые руки дрожали, и я вдруг поняла, что причина тому не только болезнь Паркинсона. Это был день его рождения, и он, никогда не грустивший по праздникам, не мог сдержать слезы, которые были, как мне показалось, цвета шампанского. Ему исполнилось восемьдесят два. Он открыл рот, дохнув на меня запахом чеснока, и выражение его лица и этот запах тут же напомнили мне руки моей матери, он прошептал что-то насчет того, что я могу не беспокоиться о легальности своего пребывания во Франции. Собравшись с духом, он сказал:

– Вот твои бумаги, тебе нужно их подписать, у тебя есть право на гражданство, ведь ты была моей женой…

Я отрицательно замотала собранными в конский хвост волосами, и он все понял. Я решила рискнуть и самой попытать счастья в префектуре – если я и заслуживала право на гражданство, то только потому что я – это я, а не чья-то жена. Я не собиралась просить политического убежища, ведь все равно бы мне его не дали, потому что мы, те-самые-островитяне, едва ли имеем право хоть на что-либо в любой части планеты – попробуй докажи травлю, беззаконие и дурное обращение! Политика что там, что тут – это одно и то же изысканное дерьмо, а посреди этого дерьма политики цветут и пахнут. Бьой Касарес[18] написал, будто лорд Байрон заявил как-то журналистам, что он упростил свое понимание политики – ему плевать на всех политиков разом. Мне тоже; меня интересуют лишь мои человеческие качества, моя порядочность, возможность пользоваться правом личной свободы – минимальная роскошь, или риск, которому я хочу подвергать себя сама. Я всегда спорила – в школе, в кругу друзей, на работе, – там, на острове, это много значит, а здесь это совершенно не свойственно парижанам. Мы простились без всяких романных душевных травм, по крайней мере я. Его существование никогда больше меня не волновало, до тех пор пока он не умер. Я узнала, что мне причитается огромное наследство, от которого я отказалась, чтобы удовлетворить его сестер, племянников и племянниц и прочих родственников – сколько же их явилось к смертному одру! Клянусь, за то время, пока я жила в его доме, я ни разу не видела никого из них, они даже не звонили, чтобы справиться о здоровье. По правде говоря, если мы и подписали брачный контракт, то сделали это лишь потому, что он, запертый в четырех обогреваемых газом стенах особняка в Версале, умирал от одиночества; ему был нужен кто-то живой рядом, а мне – паспорт. В тот вечер в квартире на Елисейских Полях перед гробом в присутствии нотариуса собралась семейка, по численности больше, чем королевские семьи Испании, Англии, Монако, Лихтенштейна да и всех прочих королевств вместе взятых. Никто не смотрел на меня, а если вдруг чей-либо взгляд и останавливался на мне, то шел сквозь меня – они упорно не хотели замечать моего присутствия. Но в завещании фигурировало лишь одно мое имя, я была единственной наследницей. Когда нотариус объявил мое решение отказаться от счетов в банке, квартир и загородных резиденций, не говоря уже о замках, меня прямо-таки захлестнула волна поцелуев, эти французы – им только дай повод, четырежды тебя облобызают, по два поцелуя в каждую щеку, – они превратились в пошлую сопливую массу. А по гостиной поплыло мрачное облако ментолового дыхания – ну прямо как у Павосана.

Я до сих пор жалею о том приступе гордости. Оставаться в этой стране становится все труднее, и хотя я и прожила здесь уже десять лет, мне приходилось сопротивляться и упорствовать, как школьнице, в префектуре Лютеции поначалу три месяца, а потом и в течение всех лет: а где декларация о доходах, социальная гарантия, место жительства, банковская карточка, сберегательные счета, в конце концов, все это делается, чтобы набить деньгами ненасытное чрево бюрократии. Я стерпела подобную дикость, потому что не считалась с большинством этих требований, придирок, нападок, пинков из одного ведомства в другое, писем, которые ничего не могли доказать. Я потратила кучу денег на документы, не имевшие ровно никакого значения: социальная гарантия иностранца, социальная гарантия студента, печать для сего, печать для того, подпись нотариуса и так без конца… Настоящий постэкзистенциальный кошмар. Слава богу, что я умела читать и писать по-французски и понимала, чего от меня хотят в разных анкетах. Сколько раз я вынуждена была помогать неграмотным арабам. Между тем я на свой страх и риск – ведь у меня не было разрешения на работу – кое-где подрабатывала, там, где платили натурой.

Вот так, с трудом перебиваясь, я и познакомилась на блошином рынке на улице Порт-де-Клиньанкур с Шарлин. Она была единственным человеком после старика, который действительно помог мне. Шарлин – умная и элегантная женщина, пахнущая базиликом, мне ни за что не угадать ее возраст, не знаю, делала ли она пластическую операцию, но смотрится она на сорок с небольшим, возможно, ей и больше, но этого совсем не заметно. Шарлин продавала шляпки двадцатилетней давности в своей лавке, опрысканной препаратом от клопов и вшей. Несмотря на это, на толкучке уходило все, – в конце концов, главным ее товаром были ее веселый нрав, ее остроумие, ее душа. Если она продавала какую-то свою шляпку двадцатилетней давности, то непременно рассказывала покупательнице, что эта шляпка ранее принадлежала самой Джуне Барнс,[19] и так она все это сочиняла, что заслушаешься. Шарлин была перекупщиком грез. Народ здесь весьма грустный и очень застенчивый, и потому просто необходимы нежность и целые тонны иллюзий.

Однажды в воскресенье, когда я погибала от отчаяния, в которое меня вогнала моя злополучная судьба, Шарлин предложила мне скататься на машине в Испанию. Мы ехали через Андорру, и Шарлин предупредила меня, чтобы я не забыла паспорт. На границе она потратила кучу времени на оформление моих документов. Вернувшись, Шарлин принесла разрешение на въезд во Францию по служебной визе; виза, которую мне выдали, была тогда первой моей туристической визой после временных гостевых виз, потому что, хотя я и была замужем за потомком галла, мне следовало тихо-спокойно сидеть, если не сказать лежать, в своей родной стране и ждать разрешения на въезд под видом воссоединения семьи. А вот этого он не желал, и тогда я должна была поехать туристкой по трехмесячной визе. Получение разрешения на въезд для меня было из всего этого самым привлекательным, ведь раньше я видела Францию только лишь в фильмах «Черный тюльпан»[20] с Аленом Делоном и «Картуш»[21] с Бельмондо и Кардинале. Когда мы вернулись из поездки, Шарлин нашла мне работу, и я стала продавать в ее лавке трости. Так я смогла хоть как-то наладить свою жизнь, по крайней мере на год.

В один из дней – когда дело не очень-то продвигалось, хотя торговля тростями никогда не шла особо удачно, впрочем, и шляпами тоже, ведь народ скорее слушал ее болтовню, чем интересовался цилиндрами да котелками от Шанель, похожими на ночной горшок, да простит меня Шарлин, но кому взбредет в голову в середине восьмидесятых напялить истрепанную двадцатью годами шляпу, – так вот в понедельник (блошиный рынок работал по субботам, воскресеньям и понедельникам), в полдень, я оставила в палатке алжирца, с которым мы работали посменно, и заскочила в магазинчик, где продавали подержанные фотоаппараты. Меня очаровал старенький «кэнон», и я выложила за него пять франков. Так началось мое кошмарное увлечение. Вечером я купила черно-белую пленку, набрала в букинистическом магазине книг по фотографии: одну Дуано,[22] потом дорогущую книжку Анри Картье-Брессона[23] и за пять франков – книгу Тины Модотти.[24] Пока ехала в пригородной электричке, я пожирала глазами страницу за страницей. Никогда я не осваивала такие объемы знаний за столь краткое время.

Во вторник, в свой выходной, таскаясь в охотку по городу, я забралась в самый отвратительный район парижских окраин. Я фотографировала все подряд: людей, дома, животных, растения, деревья, даже лужи с затхлой водой. Домой вернулась полумертвая от усталости. В то время я жила на последнем этаже дома номер шесть по улице Мартир. Комната, которую я снимала, была всего полтора на два метра, половину пространства занимала кровать. Сидя на матрасе, можно было откинуть доску, служившую столом, или спустить на веревке другую, меньшую, служившую мне кухней, общий туалет располагался на лестнице – смрад от нечистот, выразимся деликатно, был обычным делом. Зимой холод, проникавший сквозь крышу, пробирал меня до костей, летом я жарилась как на сковородке. Большим счастьем для меня было иметь две смены постельного белья, которое неизменно попахивало жареной картошкой и чем-то еще. В тот вечер я притащилась домой измученная, открыла дверь, с порога бросилась на матрас и проспала до вечера среды, даже ног не подобрала, так они и торчали из открытой двери. В среду вечером я проснулась с таким чувством голода, что даже от не выносимого мной запаха соседской индийской пищи у меня потекли слюнки, и я, позабыв о снимках и фотоаппарате, побежала в ближайший «Макдональдс», тот, что на углу бульваров Барбе и Рушешуар. Жадно набросившись на еду, я ела и ела, пока к горлу не подкатила изжога, но все равно я продолжала жевать и глотать, не обращая внимания на то, что еще немного, и меня стошнит. Я заглотила рацион небогатых туристов: большой гамбургер, жареный картофель с газетным привкусом и море кока-колы. Мне захотелось пройтись по улице, где полно клубов с пип-шоу, и в первый раз после долгого перерыва я почувствовала неутолимое желание залечь с кем-нибудь в постель, ласкать чье-то обнаженное тело и шептать: «Люблю тебя, ты мне нравишься, не уходи, пожалуйста, посмотри на меня, останься». Мне нужно было, чтобы я кого-то просила, нежно умоляла, и самой мне была необходима ответная нежность. Но тут же я опомнилась: все это ерунда, мне ничего не надо и тем более всякой там нежности. Неоновые огни не убедили меня в том, что мне сейчас так уж необходима любовь. Я вернулась в свою дыру. На следующий день мне нужно было встать пораньше, чтобы сходить в городской отдел помощи эмигрантам – там мне порой перепадала какая-нибудь работенка.

Не знаю, зачем я поднялась в четверг в такую рань, смысла в этом не было никакого, потому что здесь на работу раньше десяти никто не приходит, но я щепетильна и просто помешана на пунктуальности. Я прождала целый час перед закрытой дверью. Едва переступив порог муниципалитета, я заметила объявление на стенде – что-то про фотографии. Я подошла и рядом с прочей информацией прочитала: «Конкурс фотографов-любителей». И тьма всяких условий. Понятно, что это был конкурс для идиотов, но ведь я такой и была – идиоткой-фотолюбительницей, потому что не нашла ничего более интересного, чем можно занять себя. В то время я убивала свою тоску чтением, но надо сказать, что чтение тогда для меня имело совсем не тот смысл, нежели сейчас, то есть я была читателем-самкой, которую занимал лишь сюжет. Чтобы не утомлять никого излишними подробностями, скажу, что я принесла снимки кварталов, разбитых в хлам бедностью, и произошло чудо. Нищета фотогенична, хорошо продается, и к тому же за это неплохо платят. Выигрышем стала поездка на учебу в Нью-Йорк. Я не могла в это поверить. Мне не хотелось уезжать от Шарлин, никогда и никому я не хочу говорить «до свидания», и меньше всего тем, кто поверил мне, кто предложил мне свою дружбу; я подумала, если она и в самом деле ценит меня, то все поймет. Но я не могла вот так за здорово живешь бросить человека, который разделил со мной одиночество. Я суеверна и потому интуитивно чувствовала, что такая неблагодарность повлечет за собой несчастье. Наконец я пошла к ней. Как обычно, она распиналась перед клиентом, в этот раз она продавала трость, которая якобы принадлежала Верлену в те времена, когда у него случился запутанный любовный роман с Рембо, закончившийся выстрелом на площади в Брюсселе.[25] Завидев меня, она оборвала рассказ на полуслове и отбросила в сторону трость. Мы плакали, зная, что опять останемся одни. Она подарила мне шляпку, которую, по ее уверению, носила Анаис Нин,[26] возможно, это и не так, но эта шляпка и ее слова подняли мне настроение.

– Эта шляпка покрывала порочную головку Анаис Нин. Полагаю, она принесет тебе приятные грезы и сотни сексуальных приключений, – сказала она, нежно поглаживая меня по щеке, как если бы это была щека беспокойной писательницы. Я напела песенку Сильвио:[27]

Как на полотне Шагала,[28]

В шляпке женщина лежала

Под лоскутьем одеяла

И от ужаса дрожала.

Нынче – по моей вине —

Плач быть должен обо мне.[29]

Я въехала в Нью-Йорк по Бруклинскому мосту, от радости у меня дух захватило, мурашки побежали по коже, когда я увидела обе башни и Эмпайр Стейт.[30] Боже, вот это да, я словно в каком-то фильме про евреев! Учеба в Нью-Йорке была интересна скорее с технической точки зрения, нежели художественной, однако я смогла пропитаться этим городом, ведь Нью-Йорк был практической частью теоретического дельфийско-лесамианского курса. Там я повстречала друзей моих друзей. Там я познакомилась с Лусио, близким другом моего друга Андро, – который в те времена благоухал, как лавровый лист. Мы встретились в кафе в Виллидж, потом перебрали горы пластинок и купили компакт-диски «Лос-Сафирос»[31] и Марии Бетании,[32] где бразильянка поет «Что за глаза твои глаза» с Жанной Моро.[33] Я узнала, что у нас с Лусио есть кое-что общее: нас бросили. Меня покинула родная семья, а его бросали любовницы, хотя и у меня тоже любовные приключения всегда заканчивались неудачно. Он купил книги на испанском и тут же одну из них подарил мне – «Эль-Монте» Лидии Кабреры.[34] В китайском ресторане «Восточная пальма» мы рассказали друг другу кое-что о своей жизни. На удивление, нам не было скучно, ведь нас интересовали одни и те же темы: жизнь вдали от Того Острова, планы возвращения, ненависть, прощение, смерть. В баре «Хобокен» мы даже пустили слезу – так захотелось снова посидеть на парапете Малекона.[35] Как в плохом фильме, мы немедленно переменили тему, стыдясь своих ничтожных слабостей. Спустя долгое время я приехала на четыре дня на Тот Остров, сопровождая в качестве фотографа одного французского коммерсанта. Я почти никого не увидела из своих друзей. Монги сидел в тюрьме. Ньевес нужно было вылавливать по отелям, а это было нелегко. Мину видеть я не хотела. Другие уже не жили там. Свободного времени у меня было не так много, я зависела от распорядка дня коммерсанта, но все-таки побывала в своем доме в Санта-Крус-дель-Норте, подарила дюжину яиц председательнице жилищного комитета, чтобы она не так сильно волновалась по поводу моего присутствия. Я не вылезала из министерств, но все-таки мне удалось выбрать время, чтобы посидеть вечерком на парапете Малекона, только для того, чтобы отдать должное Андро и Лусио. Я поехала не за тем, чтобы поквитаться, а чтобы посмеяться над этими французами, которые едут на Тот Остров, а потом возвращаются и, как хвастливые туристы, рассказывают о несуществующей стране или существующей в их немощных грезах. Ничего не поделаешь, Марсела, так люди развлекаются. Черт возьми, что они хотят, подохнуть все скопом, что ли? Или им не хватает наших без вести пропавших в океане?

Мы с Лусио всякий раз, как только была такая возможность, пропадали в Чайнатауне или в Маленькой Италии,[36] где я объедалась мороженым, похожим на какие-то скульптуры. Как-то в Сохо мы побывали на выставке Йоко Оно[37] в «Галерее Мэри Бун», 393, Западный Бродвей, между улицами Спринг и Брум. Сейчас там расположился Центр искусств, паршивейшее местечко. Мне сказали, что Мэри Бун перебралась в новый район художественных салонов, туда, где раньше был – да и сейчас есть – Мит-Дистрикт, или Мясной район – место скотобоен и мясных хранилищ. Этот новый район находится на востоке Челси, настоящий блядский район. Выставка Йоко Оно представляла собой инсталляцию:[38] несколько обрубков человеческих тел со вставленными в глаза стекляшками были разбросаны по гранитному полу, так что едва ли можно было протиснуться между ними, казалось, они обливаются слезами, оплакивая вырванные напрочь глаза. Другой зал заполняли белые гипсовые скульптуры, также произведения Йоко Оно. В первый раз я почувствовала желание быть знаменитой – какой ужас!

Я исходила бессчетное число художественных галерей и дискотек для гомосексуалистов: сначала это был клуб «Ла-Эскулита», который до сих пор находится в том же месте, вход теперь, правда, с боковой улицы, но сам подвал и сейчас полон доминиканцев. «Ла-Эскулита» – из тех клубов, в которых устраивают свои шоу drag queens,[39] здесь нередки скандалы и драки. Сытые по горло подобными зрелищами, которые, безусловно, необходимы, хотя не в таких количествах, мы перебрались в клуб «Экскалибур» в Нью-Джерси. По вторникам там проводилась «ночь для дам», а по остальным дням недели набегала куча играющих мышцами педиков. Лусио представил меня своим продвинутым друзьям, потом я пересказала Андро все свои ночные похождения. Нью-Йорк без малейшего стыда сочился спермой.

Однажды вечером нас пригласили на какой-то прием, устроенный в честь уже не помню какого члена, и я прихватила с собой фотоаппарат. Получив разрешение снимать, обязательное в таких случаях, я целый вечер щелкала разные разности. В объектив все время лезло надоедливое бледное лицо одного официанта с длинными прямыми волосами цвета черного агата и большими зелеными глазами, он без конца просил прощения, но так и норовил испортить все мои труды. Sorry здесь, и sorry там. Мой английский был жутким, впрочем, и сейчас я не блистаю. Он же владел языком в совершенстве, но говорил с невыносимым акцентом – сразу видно, что в Нью-Йорке не так давно. Я попыталась заговорить с ним по-испански – ни в какую. Вскоре он куда-то пропал, а я продолжала снимать всех этих булимиков, анорексиков,[40] панков и наркоманов. Прошло, наверное, около часа, и появился Лусио в сопровождении самого Андро, который, как говорится, попал с корабля на бал – он только что прилетел с карнавала в Венеции и источал запах сонного дыхания античности. Стоит, однако, отметить, с какой банальностью ныне выбирают маршруты для своих путешествий.

Андро нравится наблюдать меня влюбленной в официантов и полицейских. Мы с ним не сходимся по части плотских развлечений и забав: ему необходимо получить сразу все, что он желает, без всяких оговорок, я же получаю удовольствие, лишь растягивая его во времени. Возможно, поэтому я никогда не испытывала оргазм, я фригидна. Мое наслаждение питается главным образом тем, что предваряет постель, но тут в общем-то все и заканчивается.

– Он и официант, и француз, – прошептал мне Андро, сдерживая смешок и прикидывая возможность превратить этого молодого парня в моего любовника.

Молодой человек, пахнущий «Ветивер 1874» с легкой примесью лука, спросил, не сестра ли я Лусио и Андро. Последний не смог скрыть своей радости и оставил нас наедине – тем же утром он отправлялся в Берлин. Без сомнения, я приглянулась этому бармену из Монпелье.[41] Он тут же рассказал мне, что днем работает поваром в «Присцилле Деликатессен», ресторане, находившемся тогда на пересечении улицы Джейн и Шестой авеню, или Авениды Америк; его уже нет, на его месте открылась первоклассная кондитерская, а по вечерам парень подряжался обслуживать всякие торжества. Я закончила перематывать пленки, гости разбрелись кто куда. Мы с официантом затерялись в задней части дома и вылезли через окно в раннее утро, пахнущее, непонятно почему, жженым жасмином. Мы спрятались на внешней лестнице здания, точно такой, как в фильме «Красотка»,[42] по ней поднимается Ричард Гир, чтобы вырвать Джулию Робертс из лап дурных пристрастий, скажем прямо – проституции; вот на такой служебной лестнице, которые имеются в Нью-Йорке, наверно, у каждого дома, мы и устроились. Мы всего-навсего прижались друг к дружке, потому что тогда я ужасно боялась заразиться в Нью-Йорке СПИДом – последствие идеологической пропаганды и статьи в газете «Гранма», где говорилось о первом случае заболевания СПИДом на Кубе: один театральный художник подхватил эту заразу ни где бы то ни было, а именно в Нью-Йорке, мне вбили в голову, что самый заразный и самый опасный СПИД как раз в этом городе. Парень проводил меня до отеля «Холидей Инн», ныне это «Дэйз Инн», совсем рядом с Таймс-Сквер, на Восьмой авеню между Сорок Восьмой и Сорок Девятой улицами, в Вест-Сайде, короче говоря, в самом сердце Бродвея. Писатель Рейнальдо Аренас[43] жил на Сорок Третьей улице, между Восьмой и Девятой авеню, но об этом я узнала позже, когда прочитала его воспоминания. За несколько кварталов до отеля мы покурили марихуаны напротив «Синеплекс Одеон Энкор Уорлдвайд Синема», или иначе, кинотеатра повторного фильма «Одеон», повторного – потому что там идут фильмы, премьеры которых прошли уже давно, и мировое кино здесь можно увидеть за три доллара вместо восьми – столько стоит посмотреть фильм в кинотеатрах в Вест Сайде на Пятидесятой улице между Восьмой и Девятой авеню. На улице было темно, и меня трясло от страха, как героев детективного фильма, это место называлось Адская кухня. Нельзя было придумать для него имени более подходящего. Сидя на лестнице одного из тех зданий, которые часто мелькают в фильмах про Нью-Йорк, мы в невинном порыве потянулись друг к другу, но едва наши губы соприкоснулись в непорочном поцелуе, на наши романтические головы спланировал таракан. Мы смеялись до колик: летающий таракан в утренний час в самом центре Манхэттена! Я не могла в это поверить. Меня смешило абсолютно все: я могла рассмеяться даже от вида растоптанной на тротуаре жевательной резинки. Всю дорогу до отеля мы корчились от смеха, одурманенные травкой.

На пороге гостиницы мы даже не сказали друг другу «чао». Я оставила его стоять в дверях, которые автоматически закрывались и открывались, производя совсем не нужный в такой час шум. Убрав в сумочку карточку гостя, я вошла в лифт. Помню, что плюхнулась на кровать и отключилась мгновенно, провалившись в сон, похожий на телевизионную передачу. Той ночью меня не смогли разбудить ни сирены «скорой помощи», ни вой полиции, ни прущие из канализации запахи, ни неоновые огни ближайших клубов. Я ожила только часам к двенадцати дня. Красная лампочка на телефоне мигала – значит, включался автоответчик. Я взяла трубку и нажала кнопку.

– Je t'aime. C'est Paul.[44]

Поразительно, с какой легкостью и непринужденностью эти французы заявляют о своей любви. На автоответчике было еще одно послание, на английском.

– Мисс Роч. Сегодня утром я получил ваши координаты от ваших друзей Андро и Лусио. Я интересуюсь снимками, которые вы сделали сегодня ночью на приеме, в связи с возможностью их приобретения, если, конечно, они… Ладно, очевидно, вы сейчас не в состоянии… Я попытаюсь застать вас позже, в любом случае вы можете найти меня по телефону 213-11-77… Меня зовут мистер Салливан… Жду с нетерпением возможности…

Этот тип делал паузы, совсем не считаясь с отсутствием абонента. По правде говоря, я и не отсутствовала, я просто была в отрубе, как те обрубки Йоко Оно. Пожалуй, тела Йоко Оно были более живыми, нежели мое. Я набрала номер Лусио. Он только что принял душ и так обрадовался моему звонку, что его просто прорвало – состояние весьма редкое для него, – да, он уже знал, что мистер Салливан звонил мне, он сам дал ему мой телефон! Этот парень настоящий богач, он купит у меня снимки – это точно. Я подумала, что он в лучшем случае предложит мне пять долларов за пленку – миллионер не будет миллионером, если станет тратить деньги налево и направо. И тут меня понесло, я прямо-таки размечталась не на шутку, представляя себе, что этот мистер Салливан наверняка хочет предотвратить нанесение вреда какой-нибудь особе, любительнице пойти на сторону, а вполне возможно, и своей собственной любовнице, которая случайно могла проявиться на негативах, но, как оказалось, дело было совсем не в том, чтобы скрыть чью-то там измену.

Узнав, что Лусио только что из душа, я тоже захотела принять душ. А моясь, все время ждала, что с минуты на минуту в ванную ворвется Энтони Перкинс,[45] переодетый женщиной, и искромсает меня на кусочки своим ножом. Пока я делала макияж, то продолжала кадр за кадром крутить свое кино про потрошителей и убийц. Подобранная одежда, конечно, никак не вязалась с моими фантазиями; одевшись, я поняла, что не очень-то подумала о своем наряде: черные чулки в белую крапинку, хипповая блузка, черные ботинки с подбитыми металлом носками, шляпка, которую якобы носила Анаис Нин. Я спустилась в лифте с сигаретой в зубах, что грозило мне штрафом в сто долларов, но разумеется, я ничего не заплатила, вот еще, буду я платить штраф за курение в стране, где в фильмах только и делают что курят!

В холле гостиницы посыльный бился один на один с огромной корзиной, набитой всевозможными гардениями, орхидеями, гвоздиками, подсолнухами – словом, всеми цветами, что есть на белом свете. Я люблю цветы, но не выношу букетов. Интересно, кто та несчастная, кому послали этот жалкий и такой несуразный букет? Если она его получит, то лучше ей переехать в другой отель, в номерах которого можно разместить подобных уродцев, в противном случае придется разделить букет между остальными постояльцами. Так я думала, когда посыльный, готовый уже рухнуть под тяжестью корзины, заметил меня и воскликнул, не скрывая ни в коей мере своего облегчения, потому что понял: избавление близко.

– О мисс, такое дело… – ни разу он не назвал меня правильно по фамилии, всегда путал с какой-нибудь Рокко, Родригес или Росситер, а ведь так легко запомнить: Роч. – Посмотрите, какое чудо оставили для вас!

Лицо мое вытянулось – для меня? С «Мальборо лайт» в зубах я вспомнила о миллионере – неужели это от него? Корзина почти грохнулась на меня, когда посыльный выпустил ее из рук, и дымящийся окурок едва не обжег мне губы. Я заметила вставленную в целлофан карточку, рывком выдернула ее, прочитала – букет был от Поля, повара днем и официанта ночью. Чего там говорить – он не поскупился, раскошелился в благородном порыве, который был, впрочем, в пределах ста пятидесяти долларов, кроме того, он послал букет с посыльным – это показательно для француза. Французишки, когда любят, становятся такими изысканными и экстравагантными. А когда нет, – они сущие папаши Горио,[46] снега зимой не выпросишь.

– Мы поднимем букет к вам в номер, сеньорита, – сказал портье и, увидев грустное выражение моего лица, пояснил: – Не беспокойтесь, мы выберем лишь самые красивые цветы. Но что делать с другими? Мы можем поставить их в несколько ваз в разных местах вашего номера.

Я подумала: будет настоящий прощальный зал в похоронной конторе. Видимо, он прочитал мои мысли.

– В таком случае мы можем сделать с букетом что-нибудь особенное.

Я пожала плечами, меня уже стала утомлять вся эта история с цветами, но я подумала, что кажусь не слишком благодарным человеком, и потому вытащила лишь одну мокрую орхидею и, выпустив струйку дыма, сказала:

– Простите, не думаю, что у меня достаточно времени и места, чтобы содержать этакий ботанический сад. Распределите цветы между постояльцами или сделайте то, что посчитаете нужным, чтобы всем было хорошо и комфортно…

Я не решилась сказать, чтобы сию минуту он выбросил цветы в мусорное ведро, что мне плевать на то, как он с ними поступит – настолько меня достал этот пантагрюэльский знак внимания.[47] Я начала уже выходить из себя: чересчур поэтичным был этот жест со стороны Поля. Бот уж чего мне не хватало в моей жизни, так это какого-то там Поля. Я бросилась было на улицу, но у вращающейся двери столкнулась с упитанным, огромным розовым американцем. Он протянул мне руку, это был мистер Салливан.

Он и не думал давить на меня по поводу фотопленки, и тем более решать созданную Полем ботаническую проблему, он был заинтересован в том, чтобы я воспользовалась одной из фотолабораторий, точнее, чтобы я там отпечатала свои снимки, а потом он уговорил меня поработать некоторое время у него. Андро наплел ему по телефону что-то о моей лирической неудаче с учебой в Нью-Йорке, и мистер Салливан решил помочь, то есть решил открыть передо мной врата успеха. Мне и вправду не на что жаловаться: Дева Реглы,[48] Дева Милосердия,[49] святой Лазарь[50] всегда сопровождают меня. Когда я оказываюсь на краю пропасти, обязательно находится какой-нибудь веский довод не падать в нее, всегда какая-нибудь внешняя сила вдыхает в меня свежую струю и заставляет выбраться из душевного или творческого кризиса и дает исполнить все предначертанное звездами. Потом я снова проваливаюсь в очередную яму, и так далее, и тому подобное… Упав на самое дно, я получаю новый импульс для взлета.

Три месяца обернулись шестью. У меня начался полный страсти роман с принцем-и-нищим Полем. Он жил в огромной квартире в испанском Гарлеме – жуткое местечко – вместе с одним парнем-американцем, геем, продавцом духов в «Мэйкис». На самом деле ему платили за то, что он брызгал спреем на покупателей, заходивших в эту лавку. Я поселилась с ними в Вест Сайде на 142-й улице между Бродвеем и Риверсайд-Драйв, в верхнем Манхэттене, известном также как Кискейа-Хейтс, названном так из-за большого количества доминиканцев; раньше это место называли Маленькая Гавана, но доминиканцы со временем вытеснили кубинцев. Недалеко находилась станция метро «Сити-Колледж» на пересечении 137-й улицы и Бродвея. Дом, где мы жили, напоминал древнегреческие развалины. Дверь закрывалась на пять замков и, кроме того, на цепочку толщиной с удава. Только к чему все это: здание находилось в таком ужасном состоянии, что все соседи могли общаться друг с другом через дыры в стенах, заделать которые было уже невозможно. Создавалось впечатление, что дом подвергся артобстрелу. По правде сказать, долго я с ними не засиживалась, иногда все-таки мне нужно было спать. Дни напролет я проводила в фотостудии или лаборатории мистера Салливана, в доме 170 по Пятой авеню; он стал моим наставником. Это был огромный, немного застенчивый человек, гурман и обжора. Вспоминаю: пока я пережевывала пищу с психоделической медлительностью, он вкушал, постанывая от наслаждения, пот струился по его лицу, а толстые щеки и нос покрывались красными пятнами. Поначалу я все искала в его благородстве какой-нибудь подвох, ждала грязных приставаний. Но ничего подобного, он лишь страстно желал помочь мне стать первоклассным фотографом. Так я нашла свое настоящее призвание. Я научилась работать с лучшими фотоаппаратами, химикалиями, с самой дорогой бумагой, линзами, объективами, фотоувеличителями. Я присутствовала на показах мод с лучшими манекенщицами, на знаменательных спортивных и культурных событиях, разного рода концертах, даже на съездах и собраниях администрации штата – везде в качестве помощника классных фотографов, у которых я многому научилась. Однажды – все ждали, что когда-нибудь это произойдет, – надолго слег с какой-то неизлечимой болезнью один из мэтров фотообъектива. Мистер Салливан остановил свой взгляд на мне, он пристально смотрел на меня, как бы спрашивая: ну что, сможешь ли заменить звездного ловца мгновений? Я ответила, что да. Его голос зазвучал как обычно властно, но я уловила в нем озорные нотки:

– Хорошо, пусть приготовят удостоверение и все необходимые документы для сеньоры Марселы Роч.

Он улыбнулся правым уголком рта, распорядился насчет снаряжения и приказал купить два авиабилета первого класса, ведь я летела не одна, а с помощником. Он подошел ко мне, улыбаясь, сжал пухлыми руками и сказал:

– Думаю, что тебе стоит поменять имя, для большого художника твое звучит неубедительно. Роч – довольно грубо и слишком резко.

Я возразила, что лучшие кубинские мастера объектива работали под своими собственными бесцветными именами: Нестор Альмендрос, Джесси Фернандес, Ливио Дельгадо, Рауль Перес Урета, Орландо Хименес Леаль, ведь не имя делает произведение. А публика, она, пожалуй, привыкнет. И он снова прижал меня к своей бледно-голубой рубашке из блестящего полиэфирного волокна, под которой угадывалась волосатая с крупными порами грудь, усыпанная веснушками и небольшими бородавками. Он запечатлел на моем лбу краткий поцелуй, и я помню, как дрогнул его голос:

– О'кей, honey,[51] если это вселяет в тебя уверенность.

И это были его последние слова. Он не произнес, к счастью, «bye».[52] Это английское слово напоминает мне фильм «Касабланка»,[53] и слезы так и катятся из глаз, едва я подумаю о сцене расставания между Ингрид Бергман и Хамфри Богартом. Если бы мистер Салливан произнес это словечко, я бы заревела в три ручья, отождествляя себя с героиней Бергман. К тому же я обожала мистера Салливана, румяного и толстого, похожего на спелое яблоко, как и мой отец, которого меня лишили. Или который сам меня лишил себя.

С шеф-поваром все прошло, напротив, ужасно – оказалось, не так-то просто расстаться с Полем. Все походило скорее на ту колоссальную драму, что разыграли Жан-Пьер Лео и Шанталь Гойа в одном из фильмов Годара.[54] Поль не позволял мне никуда ездить, боясь, что потеряет меня навсегда, он обвинял меня в том, что я разлюбила его, что я эгоистка, что меня интересует лишь карьера. Я должна была врать ему про то, что вернусь через неделю, что люблю его безумно (я любила его, конечно, но по-своему), что мы поженимся и у нас родится дочка, которую мы назовем Эльзой, как в его любимом фильме «Эльза, Эльза». Когда я вынесла свои вещи из его просторной, но разломанной квартиры, то вздохнула с облегчением – я почувствовала себя свободной, причем не только от него, но и от маленькой девочки-доминиканки, которая каждый вечер хныкала на лестнице, ожидая, что хоть кто-нибудь ее пожалеет, потому что ее чокнутая мать постоянно лупила ее. В конце концов я уезжала от этого искусственного ковра из фиолетовых пластиковых бутылок и пустых растоптанных пакетов, усеивающих тротуар и лестницы дома, я избавлялась от возможных нападений и убийств. Спустя несколько месяцев после моего отъезда Поля полоснули ножом по лицу, пытаясь снять с него рюкзак и ботинки от Жан-Поля Готье, которые я подарила ему на день рождения. Если говорить серьезно, сев в такси, я глубоко вздохнула и почувствовала, что заново рождаюсь – добро пожаловать в мир без лишних обязательств. Снова я безумно желала уединения и свободы, общества книги. Но Нью-Йорк уже необратимо изменил меня, и чтение какого-нибудь романа про Нью-Йорк, пожалуй, не упразднит желания до устали бродить по его улицам, жить их напряженной жизнью, что случается, например, с литературными городами, такими как Париж или Гавана. А Нью-Йорк – город прежде всего кинематографический. Казалось, соблазнительный Париж ожидал меня, преподнося на серебряном блюде груз своей зрелости.

В конце концов Лусио решился раскрыть мне истинную причину, по которой мистер Салливан так нянчился со мной. Но написал он мне об этом, когда я уже уехала в Европу. Причина была трагическая: внешне я очень походила на младшую дочь мистера Салливана, погибшую в автомобильной аварии, вдобавок ко всему девочка боготворила искусство фотографии, и нет сомнений, из нее могло что-то получиться, ведь она, обладавшая удивительным талантом, тратила уйму времени на музеи, без конца колесила по бедным и экзотическим странам. Любимая дочь, с ней мистер Салливан связывал все свои надежды. Он ждал от нее успеха, интуитивно чувствовал в ней гений фотохудожника, гений, которого не было в нем самом. Все встало на свои места: я поняла его страстную заботу обо мне и упрекнула себя за то, что когда-то отнеслась с подозрением к его благородству и отеческой нежности. Любовь, само это чувство и его последствия, волнуют меня постоянно, возможно, потому что я думаю: раз ты любишь, то все, больше ничего и нет на белом свете, но нельзя же каждую минуту лишать себя покоя по вине любовного недуга, так можно и с ума сойти. Кроме того, любовь выбивает меня из колеи, делает меня вялой, превращает в безмозглую дуру, потому что из-за любви я не могу легко и свободно сосредоточиться на тех ощущениях, что являются основой моего существования. Подтверждением этим рассуждениям стал не Поль, а Самуэль, мое последнее увлечение. Поль был лишь ступенькой, облегчившей мне разрыв с Самуэлем. Но, как это всегда бывает, опыт с Полем мало чего стоил, когда появился Самуэль.

Мистер Салливан посылал меня в Париж на полгода в качестве представителя его агентства. Был ли риск? Безусловно, и прежде всего для него – экономический риск. Жаль, я слишком поздно узнала, как трудно ему было расставаться со мной, получалось, что он во второй раз теряет свою дочь, ведь я ему ее заменила. Знай я это раньше, не уехала бы. Он изредка звонил и часто писал. В письмах было полно указаний, рабочих планов, отчетов, но в конце никогда не появлялось слово «до свидания» – из суеверия он не хотел прощаться. Я предельно точно исполняла самые невероятные его идеи – к примеру, сфотографировать Ширака, целующего Мадонну! Боже мой! Но как говорится: судьба – злодейка, кому пятак, кому индейка. И мне выпала единственная такая возможность: певица давала концерт в парке Ско, Ширак[55] в то время еще не был президентом. Снимок получился. Я выполняла все, что мне приказывали, в конце концов, для того я и вернулась в Париж. Париж был моим домом. Гавана – моей любовью.

Я зарабатывала сумасшедшие деньги, и это страшно меня пугало – я никак не могла привыкнуть к деньгам. Мистер Салливан довольно скромно поздравил меня, когда узнал, что моя подпись под снимками стала кое-что значить, но я разглядела в неприметной на первый взгляд фразе: «Браво, ты достойна этого, honey» его скрытую радость. За три месяца я стала известным фотографом, я была вхожа в самые элитные и шикарные салоны всего Парижа. Мои снимки «производили табак» – так выражаются французы, говоря об успехе, и я в восторге от этого буквального перевода французской фразы. У меня был жесткий график командировок, и я не могла толком разглядеть города, где бывала: завтракала в Мадриде, обедала в Барселоне, к вечеру следующего дня пила чай в Лондоне, потом ужинала в Берлине. В Лондоне на одной из своих персональных выставок я познакомилась с Даниэлой, дикой земляникой, дочерью посла Того Острова.

Даниэла была человеком не от мира сего; находясь под постоянной опекой шофера, она при этом, прямо как морская свинка, была совершенно беззащитна, с ней могло случиться все что угодно. Однажды она попала в руки какой-то секты, то ли Мормонов, то ли Солнечного Храма, а может быть, Руки Фатимы[56] – откуда мне знать! После этого весьма прискорбного случая мы стали близкими подругами. Даниэла ненавидела посольство, презирала своих родителей, ничего не хотела от жизни – она была похожа на зомби, единственное, чего ей хотелось, так это петь, как Бой Джордж,[57] и у нее прекрасно получалось подражать ему. Вскоре она уехала на Тот Остров. Перед ее отъездом мы клятвенно пообещали друг другу снова встретиться в этом городе вечного праздника. Так и вышло: пятью годами позже она прилетела в Париж, куда ее родителей назначили послами – случайность, как обычно. Через несколько дней мы встретились в секции верхней одежды «Галереи Лафайет». До чего же трогательно было заключить ее в объятия, хотя я и обратила внимание, что Даниэла говорит как-то неестественно, с постоянной оглядкой, словно боясь быть услышанной. Она рассказала, как в самолете познакомилась с каким-то странным парнем, подарившим ей чудесный камень, роскошный бриллиант. Не зная, куда спрятать такое сокровище, она со страху не нашла ничего лучшего, как засунуть его в рот, а потом, чего-то испугавшись, проглотила его вместе с глотком красного вина, в конце концов, он… в общем, в море. Совершенно случайно мы натолкнулись на того типа из самолета в кафе «Флор» на бульваре Сен-Жермен. Там я и оставила ее с очаровательным бароном Мов, что совсем не мешало ему выглядеть последним сумасшедшим, выряженным с ног до головы во все черное и порхающим, как бабочка, по ночному Парижу. Она забеременела от него, сделала аборт у меня дома, при этом чуть не сыграла в ящик прямо у меня на руках. Я и Йокандра чудом спасли ее. Этот сумасшедший (мы узнали об этом, включив однажды телевизор) был каким-то аристократом, у которого за душой лишь кукиш с маслом, не больше, чем у последнего нищего в Луйяно.[58] Йокандра пахла бульоном из черной фасоли и духами «Абанита Молинар»; она была женой первого секретаря – еще одна сумасшедшая, похлеще, чем этот барон Мов, не говоря уже о нас. В тот вечер, вернувшись из Тулузы, я прямо с порога уловила запах теплой крови и нашла почти безжизненную Даниэлу в ванне с вязальной спицей во влагалище – методика по прерыванию беременности, почерпнутая из какого-то мексиканского фильма. Я срочно вызвонила Шарлин и Йокандру. Йокандра приехала раньше и оказала первую помощь, то есть попыталась остановить кровотечение, заложив рану кусками сахара-рафинада. Потом появилась Шарлин, и мы отвезли Даниэлу в больницу «Отель-Дье»; с Шарлин на пару мы оплатили расходы по госпитализации. К счастью, никто не узнал о случившемся: ни этот аристократ, ни родители-дипломаты. Но Даниэлу эта история с первым в ее жизни абортом подкосила напрочь. Я уже прошла через это и потому знала, что ничем хорошим такие дела не заканчиваются. Хотя я и не противница абортов. Все дело в ситуации и обстоятельствах, в которых это происходит, впрочем, операция в клинике – риск ничуть не меньший; знающие люди говорят, что каждое прерывание беременности стоит трех лет жизни. У Даниэлы судьба впервые отвоевала свое, хотя я нисколько не сомневалась, что в тот день девушка вообще хотела покончить с собой. Она частенько вспоминала несчастный случай, произошедший с ее младшим братом: они качались на качелях на крыше, он попросил сестру подтолкнуть его, цепь разорвалась, и ребенок упал наземь. К тому же что-то терзало ее совесть, она то и дело изобличала грязные замыслы посольства. Однажды, во время коллективного празднования дней рождения детей дипломатов Того-Самого-Острова, она открыла дверцу холодильника: рядом с брикетами мороженого «Коппелия»,[59] которое присылали с Острова для посольской резиденции, стояло несколько склянок с этикетками. Когда она попыталась выяснить, что это, ей предложили заткнуться. Уже на улице одна из девушек, проходивших практику в Институте Пастера, рассказала ей, что в этих склянках находился вирус СПИДа, их выкрали из института с целью переправить на Тот Остров. Попытка Даниэлы покончить с собой во время аборта вогнала меня в депрессию и навела на печальные размышления о жизни и смерти.

В то время я уже предложила Шарлин заняться подбором гардероба в агентстве, и с первых шагов моя подружка великолепно справилась с этой работой. По большому счету мне нужен был не специалист, а просто человек с наметанным глазом, который хорошо представлял себе публику, посещавшую блошиный рынок. У меня была задумка поснимать то, что встречается нам ежедневно, этакую смесь небрежности, неряшливости, сиюминутности и бесстыдства. Кейт Мосс[60] казалась самой беззащитной женщиной и одновременно самой бесстыдной из всех, кто когда-нибудь ходил по земле. Тоска Даниэлы, ее безразличие ко всему, проявившиеся в тот момент, когда я нашла ее желтоватое тело в кровавой пене, очаровательная хрупкость жизни, зависящей от тонкой струйки, послужили мне величайшим источником вдохновения в работе, которая – я не стану отрицать – стала вызывать у меня отвращение; я уже чувствовала где-то в глубине души безмерное презрение к себе. Вспоминаю один удавшийся мне портрет, за который мне заплатили кучу денег. Это была одна английская четырнадцатилетняя манекенщица: я подчеркнула лишь глаза, блестящие и очень грустные, и рот, застывший то ли в улыбке, то ли в горькой гримасе; остальные черты лица сходили на нет, и оттого сильно выделялись именно эти складки, которые казались больше того органа, что произвел на свет эту девочку. Чудовищно было то, что это выражение лица – результат стараний сопровождавшей ее помощницы: она, шепча ей на ушко, напомнила про ужасное насилие, которое совсем недавно пережила девочка. Узнав про это, я стала извиняться, но было уже поздно: снимок сделан – еще одной болью больше.

Так получилось, что я снимала всякое «снобство», какое только встречалось в конце этого века, снимала самые невообразимые уголки планеты, мне удавалось и человеческое, и неземное – словом, все, что было подвластно профессии ловца человеческих душ и фиксатора сути явлений. Я работала до тех пор, пока не выбилась из сил, пока не возненавидела свою страсть: я не могла сдержаться, чтобы не снять для обложки журнала красивое личико или странную сценку на улице. Моя известность стала ограничивать свободу передвижения, я уже не могла остаться незамеченной, меня узнавали везде: в отелях, в кафе, в театрах, в книжных магазинах, на дискотеках, в кино. Места, в которых я бывала, превратились для меня в сущий ад. На собственной шкуре я испытала те кошмарные муки, на которые были обречены все знаменитости, ощутила безмерную жалость к Мэрилин, «Битлз», Майклу Джексону, Далай Ламе, Папе, Клаудии, Наоми, Линде,[61] Шэрон,[62] Леди Диане, принцессам Монако Стефании и Каролин, Катрин Денев – в общем, ко всем этим бедным звездам нашего мира. Я впала в кому, в кататоническое состояние, заперлась в своей квартире в сто двадцать квадратных метров на набережной Гран-Августин. Отдалилась и от моих подруг – Йокандры и Даниэлы, – свернув свои тело и разум в позу эмбриона.

Неделю я с трудом могла справиться с силой тяготения, я была не в себе, не могла даже оценить расстояние от руки до предметов, мои внутренности терзал голод, изжога заставляла беспрерывно сглатывать слюну. В эти семь дней я поднималась лишь за тем, чтобы выпить настойку пейота,[63] не помню даже, мочилась ли я, испражнялась ли, мучилась ли жаждой… Я чуть не отправилась к праотцам или, если говорить словами Хосе Лесамы Лимы,[64] едва не отправилась в долину Прозерпины.[65] Я была мебелью, разбитой в хлам, таращилась в пустоту, в натертый мастикой и отполированный пол. Наткнувшись как-то на телефон, я набрала номер мистера Салливана.

– Простите, Салли, но я не могу больше, я разбита, мне блевать хочется, у меня кусок в горло не лезет, я ненавижу все эти рестораны, приемы, не выношу этой трескотни. Фотовспышки как выстрелы в висок, я сдохну от этих пулеметных очередей ламп в двести двадцать вольт. Наверно, я здорово вас разочаровала, дорогой Салли.

На другом конце молча слушали; разрядившись, я уловила долгое и тяжелое дыхание и последующий вздох огорчения:

– Нет, apple pie, не беспокойся, – если он не называл меня по-английски золотком, то непременно яблочным пирогом, хотя на яблоко больше был похож он сам, – ты слишком много работала, возьми отпуск, я немедленно пошлю кого-нибудь тебе на замену, конечно, ему не достичь того, чего достигла ты. Но у тебя есть все права на отдых. Если я буду тебе нужен, ты знаешь, где меня искать.

Он повесил трубку, как обычно не попрощавшись. Впрочем, глупо было надеяться на то, что он попрощается, и я заревела, словно Магдалена. Не прекращая реветь, я выругалась: «Я и впрямь Магдалена», что навело мою мысль на «магдалены», парижские булочки с кремом. Вспомнив о них, я захотела глотнуть жасминового чая: я чуть не обожгла желудок, запивая эти самые булочки; вот так я отдавала должное Прусту. (Мне неприятно, что возвращается мода на Пруста, потому что моя привычка искать прибежище в тайнах его творчества теряет смысл.) Я пошла в ванную, там можно реветь сколько хочешь – не страшно, воды и так полно. Набрала ванну и три часа отмокала по горло в пене, отчего кожа на ладонях и ступнях стала словно кожица изюма. Я ласкала грудь, массировала пальцами лобок – мастурбация расслабила меня, хотя слезы продолжали катиться по щекам, гася пену. Выйдя из ванной, я показалась себе еще более стройной; обтершись полотенцем, смазала кожу кремом «Обао» и задумалась о том, что мне делать дальше; одеваясь, я решила начать новую жизнь без лишних проблем, без претензий на успех, где-нибудь под Парижем, неплохо бы уехать на юг, опять в Нарбонну, работать babysitter. Но как там ни крути, Я все-таки дитя асфальта, и через мгновение я отказалась от ужаса полевых условий. Решила, что останусь в Париже, в конце концов, в свободное время буду наслаждаться музеями, парками, прочими местами, которых я никогда раньше не видела, потому что знала: они у меня под боком, и стоит мне только захотеть… Но на самом деле стоило только захотеть, и меня мог увидеть кто-то другой. И этим другим, некоторое время спустя, станет, пожалуй, Самуэль, который канистель.[66]

Как бы то ни было, но я еще целый месяц просидела дома в тоске. А когда собралась окунуться в суматоху улиц, Шарлин изменила мою внешность: она переодела меня в тряпье клошара, накрасила лицо под Жюльет Бинош[67] в фильме «Любовники с моста Понт-Нёф» (с глазом, замазанным тональным кремом «Кларинс»), словом, она изменила меня до неузнаваемости, чтобы я не боялась быть узнанной, когда выйду на улицу или в магазин. За месяц о моем существовании забыли, здесь жизнь молниеносна, и если один лидер сходит с дистанции, то его тут же заменяет другой. Этим свойством беспощадной конкуренции я и воспользовалась. Через месяц ни одна вошь не вспоминала о той звезде камеры «кэнон» (обо мне), которая, как многие полагали, была родом из Нью-Йорка. Однажды после обеда я пошла на толкучку на площади у Ратуши купить себе книжную полку. Долго искала, но никак не могла найти подходящую, такую, чтобы заполнить пространство между шкафом и выступом в стене. Поднимаясь из метро на станции «Понт-Нёф», я вспомнила Поля; сейчас его встречу, подумала я и тут же рассмеялась своему дару провидицы. Я соскочила с эскалатора и зашагала к выходу, уперев взгляд в грязный пол. Когда толпа выдавила меня через дверь наружу, я вдруг обратила внимание на старые черные ботинки, точно такие же, какие были у Поля. Я подарила их ему, потому что никогда раньше не видела таких кривых, нелепых ботинок от Жан-Поля Готье, ботинок, ставших поводом для нападения. Сомнений быть не могло – это Поль. Мой взгляд заскользил вверх по темным брюкам к спине, скрытой черной кожаной курткой, и выше – к прямым, отдающим синевой волосам, ниспадающим на плечи. Человек обернулся. Это был Поль, и он произнес без всякого удивления, как будто сегодня утром мы проснулись в одной постели:

– Я приехал вчера вечером. С утра пошел искать тебя. Ни мистер Салливан, ни твои друзья не захотели дать мне адрес. Тебя нет даже в телефонном справочнике. Ты в черном списке?

Он шел в сопровождении какого-то своего неряшливого, я бы даже сказала, грязного друга; тот, войдя в магазин «Самаритэн», мгновенно исчез. Мы с Полем перешли через мост Понт-Нёф, беседуя о всякой ерунде: о погоде, о его чересчур длинных волосах, о том, что я рада видеть его (я и в самом деле была рада ему, хотя понимала, что он опять вмешивается в мою жизнь). На холоде шрам у него на лбу был еще заметнее, темно-лиловый рубец шел до самых бровей, не производя тем не менее неприятного впечатления, и если особо не приглядываться, то его можно было спутать с родимым пятном, совсем как у Горбачева – в то время этот русский и его жена Раиса стали весьма популярны. Когда мы прощались на том конце моста, я почувствовала, что его подмышки, как у русских, пахнут потом. Не знаю зачем, но я дала ему свой номер телефона, написав его на билете метро, возможно, мне было жаль его – ах, этот ужасный шрам от ножа, – хотя скорее всего мне нужно было хоть как-то воспрянуть духом, влюбиться, что ли. Я перебежала через улицу, ступила на тротуар, и вдруг мне стало стыдно за свой приступ жалости, но свежий ветер с реки дунул мне в лицо и приглушил на время мои терзания. А войдя в подъезд своего дома, я уже проклинала себя за свое поведение, из глаз у меня едва не катились слезы, и я чуть не бросилась вниз по лестнице, чтобы догнать и вернуть Поля. Едва открыв дверь в квартиру, я услышала работающий автоответчик. И тут же внутри меня пружиной сработало чувство отвращения. В жизнь не подойду, подумала я и не сняла трубку. Под вечер, когда кассета в автоответчике забилась посланиями одного и того же содержания, разве что сказанными с разными интонациями – любви, радости, разочарования, сомнения, негодования, злобы, священнодействия, откровения, ревности, – я взяла трубку. Он хотел пойти со мной в кино, и я выбрала фильм Питера Гринуэя, шедший в маленьком кинотеатре предварительного показа «Л'Эпе-де-Буа» в квартале Квинто.

Мы устроились в небольшом зале и подняли глаза на экран. Не прошло и пяти минут, как мой спутник, с воняющими, как у казака, подмышками, начал затяжную серию громких зевков; мне было неприятно, и я подумала, что наши отношения ни к чему не приведут. Однако «Книги Просперо»[68] я досмотрела до конца, впрочем, и он тоже, правда, без особой охоты. После кино мы перебрались в ресторанчик на площади Вогезов, что на другой стороне Сены, – местечко, больше подходящее для тихих и молчаливых влюбленных. Мы ругались из-за ерунды: политики, вина, хлеба, горячего, десерта, сахара, кофе. Наконец мне все это надоело, и я прямо сказала ему, чтобы он больше не звонил, чтобы вычеркнул мой номер из записной книжки, а если он еще не внес его туда, чтобы сжег билет метро, на котором я его написала. А он все твердил, что нам нужно понять друг друга, что прийти к обоюдному согласию в наших же интересах, – и тогда я истошно завопила: ХВАТИТ! – что поставило, наверно, на уши половину квартала Маре.

– Хватит! Скажи, когда ты в последний раз мылся? Ты пахнешь, как кот помойный.

– Я тебе не нравлюсь, – подвел он итог разговору, обмахивая салфеткой свитер, вылинявший от пота и дешевого дезодоранта.

Мы расплатились, как принято в Америке, вышли из ресторана и с грустью в глазах направились в разные стороны. Утром я пошла во «Франс-Телеком» просить, чтобы мне изменили номер телефона. Я больше никогда не слышала о Поле. Думаю, он женился и живет где-нибудь в провинции, наверняка у него дочь, которую он назвал Эльзой. Я поклялась себе, что следующий мой любовный роман будет только с соотечественником. И в этом нет никакого пафоса, как нет и шовинизма, – в каждой культуре существуют неизменные нормы, и одна из них, причем основная, – та степень эмоциональности, с которой воспринимается жизнь. И здесь я подхожу к главному: взять, к примеру, любой спор на какую бы то ни было тему, или любой фильм, претендующий на сверхинтеллектуальность, или горечь кофе, сладость сахара, привычку подавать ростбиф с морковью, пристрастие к вину, соленый десерт – да что угодно, кубинец не станет разыгрывать шекспировскую трагедию из подобного собрания глупостей, скорее он припомнит какой-нибудь забавный случай или ухватится за иррациональность куда более совершенную. Он найдет повод посмеяться в самом, казалось бы, безутешном месте фильма, даже не пытаясь понять, почему какая-то там ошибка должна привести к дурацкому поступку или дуэли, он будет пить кофе с вином, есть сахар с ростбифом, морковь с десертом, и как ни крути-верти, а жизнь коротка и тебе не посчастливилось родиться с пустой башкой, чтобы забивать ее странной манерой упорядочивать мир, нося круглое и катая квадратное, что вообще ни в какие ворота не лезет.

После встречи с Полем моя жизнь вернулась в спокойное русло, меня даже вдохновила мысль устроиться на работу в какую-нибудь кондитерскую или булочную, я была готова заняться любым бесцветным и механическим трудом. Шарлин подтрунивала над моими планами; она продолжала работать в агентстве, и я стала видеть ее реже, хотя она и не думала меня забывать. Шарлин стала моей второй матерью. Она окружила меня материнской заботой, которой мне так не хватало. Она лесбиянка, и я интуитивно понимаю, что она всегда немного сдерживала себя в отношении меня, переводя все в дружбу. Благодаря ее советам я отправилась в «Фито-центр» перекрасить свои волосы в их естественный цвет – светло-каштановый, – Шарлин все-таки настояла на этом. Мои волосы в то время были выкрашены в различные оттенки: кончики волос – зеленые, середина – синяя, а поверх всего – красный клок, ниспадающий на глаза. Шарлин считала, что раз уж ты всерьез собралась изменить свою жизнь, то нужно начать с нуля и вернуться к тому, что изначально присуще тебе. «Фито-центр» вернул мне внешность обычного человека: аккуратная прическа, с волосами полный порядок, чего не скажешь о самой голове – там царил настоящий хаос: то ли мне сделаться визажистом, то ли продавцом дешевых товаров в «Пирамиде». Тогда бы я точно затерялась, ведь визажистов и продавцов на свете пруд пруди, а в этом городе так и подавно.

Я даже не подозревала, что во мне сидит прямо-таки фатальная страсть к работе, мне бы только повкалывать – хотя об этом говорят и линия судьбы, и мой знак зодиака, но сама я раньше всегда стремилась как раз к противоположному. Больше всего я хотела ничего не делать, быть праздной, дни, месяцы, годы сидеть в каком-нибудь уголке и витать в облаках. Я не рисуюсь и не кокетничаю, все дело в том, что из-за своей природной застенчивости – и это главная причина – я нахожусь на грани аутизма,[69] и это состояние многократно увеличивает мою энергию. Я не люблю быть в центре и не стремлюсь к этому, но работать не покладая рук – это как раз и есть тот самый центр, в котором я всегда оказываюсь. Это мой фатум, моя разрушительная судьба. Когда я сказала Шарлин, что, наверно, стану визажистом или продавцом в «Пирамиде», она с невозмутимым видом заметила:

– Ну да, солнце мое, ближе к фотографии ничего и нет: накладывать грим – значит создавать лицо, а это то же самое, что снимать. А продавать – на нынешний день это значит нападать, обкрадывать – опять то же самое, что снимать.

Я ответила, что все верно, только выглядит это не так привлекательно с точки зрения общества, но работать я буду с еще большим воодушевлением, – и я чуть не перешла на крик. Шарлин иронично улыбнулась, не знаю, то ли оттого, что вспомнила свою жизнь, полную невзгод, то ли от привычки провоцировать, хотя ясно, что никогда не знаешь, когда парижане провоцируют, а когда просто комплексуют. Я созвонилась по телефону с Даниэлой и Йокандрой, чтобы рассказать им о своих планах. Они сорвались ко мне, хотя им было не до того, ведь они уже паковали чемоданы, готовясь к отъезду в Гавану. Когда я услышала их и убедилась, что они на самом деле уезжают, слова застряли у меня в горле; такие шумные и восторженные, они вызвали во мне безоговорочное уважение. Для меня в то время возвращение было невозможно, хотя потом я ездила на Остров, и четырех дней мне хватило, чтобы убедиться: лучшее, что я сделала в своей жизни, было бегство с Того Острова. Они поняли, что их безудержная радость по поводу возвращения причиняет мне боль, и попросили прощения. Они твердо пообещали писать и рассказывать, что у них там происходит. Слово свое они сдержали: изрядная доля тех писем, что громоздились у меня на столе, была от них. Преданные подруги, они никогда не переставали писать, наша дружба выдержала испытание расстоянием и оказалась сильней нападок идеологической системы. К тому же, известное дело, многие хвастают своими друзьями, но не пошлют им даже простого привета, разве что когда придет пора о чем-то их попросить. Я могу считать себя счастливым человеком, потому что мне повезло в дружбе, а для меня это самое важное, и я никогда никого не предавала; когда же Предавали меня, мне было очень больно, и порой я долго не могла прийти в себя. Меня забывали, и я забывала. Иногда удар был настолько чудовищным, что проще казалось – с глаз долой и из сердца вон. Порой я сама была виновата, потому что путала дружбу с любовью. Было время, когда я чересчур увлекалась гомосексуалистами, влюблялась в то, во что влюбляться было невозможно, и кое-кто даже стал меня презирать за такую мою болезненную страсть. Но продолжалось это недолго. Я верю во всю эту философскую муру, что с возрастом любовь меняется, и вполне можно предположить, что мы станем другими, и в какой-то момент нашего существования возможна любовь без страдания… Но когда придет этот момент, будут ли наши тела такими же молодыми?

Однако возвращаюсь к написанному ранее. Прежде чем осуществить свои безумные платья стать визажистом или продавцом в «Пирамиде», я целый месяц перечитывала в оригинале Марселя Пруста. Я не раз читала перевод, изданный в Испании и каким-то чудом занесенный в Гавану, в книжный магазин на улице Нептун, рядом с одноименным кинотеатром. Магазин «Педагогика» тогда только что открылся, там продавали редкие книги, прежде всего привезенные из Европы. Очереди растягивались на километры, они были настолько длинными, что старушки с пустыми корзинками в руках, пристраивавшиеся в конце, справедливо полагали, что выбросили дезодоранты или шампуни, и как же они удивлялись, когда узнавали, что продают книги, и все-таки они выстаивали до конца и покупали их, так что огромное количество старушек в то время, не имея предметов первой необходимости, перечитало этого французского писателя. Да, Пруст был там среди прочих. Впрочем, продавалось лишь шесть томов «В поисках утраченного времени», книга «Содом и Гоморра»[70] никогда не поступала в продажу. Уже потом я прочитала ее, спасибо одному моему другу – поэту, издателю и книготорговцу, – он прислал мне ее из Барселоны. Купить сразу шесть книг не было никакой возможности – они стоили кучу денег. Я позвала Эмму (свою близкую подругу того времени да и всей моей жизни), которая ловко таскала из магазинов словари, и пока она стояла, раскрыв огромную сумку, я сбрасывала в нее книги, одну за другой, следя, чтобы продавщица не застукала нас. Это был второй раз, когда я добралась до Пруста. В самый первый раз я имела дело с очень старым и потрепанным изданием, сильно помятым и подпорченным жучком. Книги были с пометками самого Вирхилио Пиньеры;[71] его преемник-ученик согласился дать их мне почитать после настойчивых просьб и после того, как ему удалось уговорить одного моего приятеля переспать с ним. Жаль, Вирхилио умер, ведь, возможно, он, а не его преемник был бы героем этого гомосексуально-литературного приключения.

Чтение «В поисках утраченного времени» с восхищенными заметками кубинского писателя закончилось тем, что я свалилась с температурой под сорок, с сильным воспалением легких, и меня увезли в больницу. Впечатление от книги было настолько сильным, что я впала в состояние иррациональной перенасыщенности и, обезумев, напрочь отказывалась есть в течение двух месяцев, пока читала, – лишь пила советский чай, в избытке поставляемый дружественной державой. Чай терзал мои почки, не давая им покоя. Я только и делала, что мочилась и читала. Недостаток еды и физических нагрузок ослабил организм. И, даже не выходя на улицу, я подхватила пневмонию и вместе с ней страсть к уединению – прежде всего именно ее, эту приятнейшую и поучительную болезнь.

Но когда я решила распрощаться с карьерой фотографа – в этот переломный момент своей жизни я находилась, к несчастью, далеко от моего города, я была в Париже и в третий раз читала Пруста, переживая кризис славы; мне нужно было вернуться обратно, в мою далекую юность. Я страстно хотела быть хронопом,[72] говоря словами Хулио Кортасара.[73] Лежа на огромных диванных подушках, купленных в «Абитат», закутавшись в одеяло, я вцепилась в книжку воспоминаний служанки Пруста, Селесты Альбаре.[74] Одним махом заглотила ее, а потом купила семь томов недорого издания «Фламмарион» в магазине «Эпиграмма», что на улице Сент-Антуан – я просматривала квартиры, потому что задумала сменить квартал, и этот магазин попался мне по дороге. Там не было лишь первой книги, «По направлению к Свану»,[75] но главное отличие парижского магазина от гаванского в том, что нужно лишь заказать книгу и не придется ждать годами, чтобы получить ее. Продавщица тут же послала заказ в издательство, и через два дня том был у меня.

Я накупила себе сладостей и, закрывшись в мансарде с готическими окнами с еидом на Сену, погрузилась в чтение. Я – читающая невротичка, я не могу сдержаться, едва в поле моего зрения попадается печатный лист. Если я сижу в банке, а служащий вышел проконсультироваться у своего начальника, я пользуюсь моментом и прямо-таки впиваюсь глазами в первый попавшийся документ у него на столе, а если времени вагон, то сую нос в какую-нибудь папку, которая, по сути дела, является объектом профессиональной тайны, и место ей – в сейфе под замком. Я стала читать, с радостью перелистывая страницы и поминутно бросая взгляд на улицу: река походила на зеленую бутылку гуарапо, неторопливые волны подчеркивали ритм фраз. Я читала, и ностальгия по юношеским свиданиям с литературой наполняла слезами мои глаза, и только так я могла выразить свое преклонение перед Гаваной. Есть книги, которые захватывают меня ненадолго, а есть другие, как эта, которые никогда не перестанут брать меня за живое, и дело не в содержании, а в том, что, перечитывая их, я переношусь в свое детство, в те дни, когда я еще без страха смотрела в свое будущее, представляя себя вполне развитым, уверенным в себе и крепко стоящим на ногах человеком, как персонажище одного замечательного фильма «новой волны».[76] К тому же моя беда в том, что я наслаждаюсь грустью, получаю удовольствие от «жестокого реализма»[77] своих меланхолических состояний.

Глава вторая

Вкус, опасность

«Longtemps, je me suis couché de bonne heure». «Уже давно я ложусь рано».[78] Это первая фраза из романа Пруста. Сколько раз, когда я шла одна, наедине с собой, по улице или беседовала с кем-нибудь из знакомых, мне на память приходила эта фраза, словно строчка из молитвы. Хотя какое отношение она имеет ко мне, ведь я никогда не ложилась рано, но сама эта фраза уносила меня в мою пламенную юность: с моими вечеринками и болезнями, с моими Любовями и презрениями, с неизменной радостью подсовывать друзьям книги, с глаголами «вкушать» и «нравиться» – эти слова открывали двери в посвятительные ритуалы сладострастия. Мы с Эммой шли в Музей изящных искусств и там наслаждались той или иной картиной: пара, сидящая на газоне, она – в платье в голубую и белую полоску, он – в расстегнутой рубашке, это «Весна» Арче;[79] стул зелено-терракотовых тонов – Лам;[80] туберкулезные дети – Фиделио Понсе;[81] девушка на пляже с волосами, собранными в узел, в газовом пеньюаре, развевающемся на ветру, – Соролья.[82] Или «Девочка из тростников» – Романьяч.[83] Нам нравилось все. И мы желали нравиться всем. Нравиться – это быть по душе, быть по вкусу, для нас тогда это казалось необходимым. Как может фраза из какой-то книги охватывать все то, чем в то время была я, смешная девчонка? Никто бы не сказал обо мне так сейчас, но в школе я слыла смешливой, озорной, дерзкой; «язва» и «егоза» были любимыми моими прозвищами, меньше мне нравилось имечко Марсела-сатанелла. Однако преподаватели относились ко мне как к сатане. Я была – и не отрицаю этого – настоящей чертовкой вопреки моей тяге к тишине и спокойствию. Меня разрывало противоречие: с одной стороны, я стремилась к грусти, с другой – старалась любыми средствами убить в себе эту грусть. Я говорю это не для того, чтобы кто-то меня жалел, мне нравится быть немногословной; фактически я нелюдимый и замкнутый человек. Я на седьмом небе, когда слушаю скрипку, забившись куда-нибудь подальше в угол. Я просто в восторге, когда слышу какую-нибудь грустную танцевальную мелодию. Плакать в три ручья в кино – что может сравниться с таким удовольствием; книги, которые я предпочитаю, это всегда книги о порушенных жизнях и роковых неудачах. Я без ума от счастья, когда мне удается сохранить в себе тоскливое состояние души. Я презираю себя, когда мне весело, потому что обычно чувствую себя в таких случаях идиоткой. Если чему я и научилась, так это управлять своим душевным состоянием. И как только эти состояния начинают управлять тобой, ты тут же берешь бразды правления, или «душеправления», в свои руки и переключаешь канал как раз в тот момент, когда кому-то другому приходит в голову выключить твой внутренний телевизор. Так мы и скачем по каналам, и тем самым нам удается быть интересными, мы не надоедаем никому, и меньше всего самим себе. Со временем нас принимают за кабельное телевидение, однако смотрят его на дармовщинку. Совсем бесплатно. И еще получают наслаждение, убеждая нас в том, что мы остались в выигрыше. Униженные, мы корчимся от жалких придуманных чувств, мы боимся привлечь внимание женским жеманством, мы никогда не были и не будем модными. Печальная женщина так мастерски скрывает свои настоящие чувства, что в ней уже не остается никакого веселья. И эта комичная смесь просто очаровывает общество. Словом, перечитывая Пруста, я вспоминаю детство. Я всегда ощущала себя в большей степени Сваном, чем Жильбертой, Одеттой или Альбертиной.[84] Я всегда была скорее им, нежели ими… «Жизнь – это всегда роман Пруста», – говаривал один мой друг, знавший толк в регби, рисе и фасоли, спелых бананах и многотомных повествованиях. Я согласна с ним.

Между двенадцатью и шестнадцатью годами я могла считать себя этаким Шарло,[85] но только женского рода. Так вышло, что до семнадцати лет я была некрасивой, и это мое, как я считала, главное несчастье давало мне безграничные возможности, ведь к тринадцати годам я стала доверенным лицом всех парней. Арнальдо добивался Марибель и постоянно рассказывал мне о своих неудачах, все надеясь, что я помогу ему. Лазаро Самад хотел танцевать на вечеринках с Лурдес Пуриньос, он умолял меня упросить ее согласиться на его предложение. Антонио Пестана две недели добивался взаимности от Леоноры Гарсии, я выбила у нее согласие за одну перемену. И если бы потом я не сходила с ума по Хосе Игнасио, то засомневалась бы в своей сексуальной ориентации, ведь я с легкостью добивалась от девчонок всего, чего не могли добиться парни.

Главной чертой Хосе Игнасио была его способность острить, но был он всего-навсего хохмачом. Я предчувствовала, какой он на вкус, как если бы сама смачивала его волосы соком тамаринда или втирала в кожу бальзам из папайи. Хосе явно перебирал в своих пошленьких остротах, но это и восхищало одноклассниц. С Хосе Игнасио меня сближало то, что оба мы смеялись над всем на свете и оба были некрасивы. Гораздо позже я поняла, что мы не были неказистыми на вид или какими-то там уродами, просто такая внешность тогда еще не слыла модной. Доказательство этому – тот факт, что спустя несколько лет нас находили весьма привлекательными, и это с нашей-то худобой и нашими утиными ртами; нас хотели слопать живьем, так аппетитно мы стали выглядеть. Ужасное разочарование ждало меня в тот день, когда Хосе Игнасио пригласил меня посмотреть «Жизнь продолжается»,[86] фильм, шедший в «Фаусте», кинотеатре на бульваре Прадо; его мама отстояла в очереди и достала нам два билета. По части кино мы жили на сухом пайке, обязанном нашему закону о кинопрокате, и новый испанский фильм с испанскими песнями и испанскими реалиями среди потока советских картин был оазисом в бескрайней пустыне. Да одни лишь сборы от картин «Кровожадная акула»[87] в кинотеатре «Пайрет» и «Жизнь продолжается» в «Фаусте» могли покрыть весь внешний долг стран Третьего мира, если бы, правда, билеты не продавались за национальную валюту. В школе нашими кумирами были американская акула и испанский певец.

Хотя у нас и были билеты, мы с трудом пробивались, петляя, как Тесей на пути к Минотавру, по лабиринту забитого до отказа зала кинотеатра. В проходах на ступеньках сидели вперемежку представители самого изысканного простонародья и пижонской интеллигенции. Билетерша, наша Ариадна, вооруженная китайским фонариком с лучиком света, неким подобием метафизической нити, разместила нас на правой стороне так близко к экрану, что мы шею свернули, глядючи на то, как мотает по экрану Хулио Иглесиаса,[88] певшего про то, что «у него была гитара». Глаза наши бегали из стороны в сторону, и я едва не грохнулась в обморок из-за боли в затылке. Это был второй фильм с ограничением по возрасту, который я видела. Первый, также испанский, я увидела, когда мне было одиннадцать. Моя мать ужасно хотела посмотреть этот фильм, она решила взять меня с собой, хотя это и было рискованно, потому что в то время на входе требовали удостоверение личности для сверки возраста. Я без труда перепрыгнула через остроконечный забор, но вскоре меня вычислила служащая летнего кинотеатра: наведя на меня свой фонарь с желтовато-синим светом, она пригрозила моей матери штрафом за нарушение правил, установленных для младшего возраста. Главную роль в фильме играла певица Массиель,[89] там она пела больше, чем на фестивале «Евровидения», название фильма было соответствующим: «Воспевающая жизнь».[90] Еще одно произведение музыкально-драматического жанра. Песня, которая в то время была у всех на слуху, звучала так: «Тебе преградой будут красивые цветы и сладкие слова, тебя заставят быть номером без…» и следом припев: «Возьми в руки камень, забудь про цветы…» Я уверена, что для старшего поколения эта песня утверждала некую декларацию принципов, означала надежду, свободу, попрание привычных норм, мы же, те, кому лет было совсем ничего, повторяли его как автоматы, старательно имитируя носовой призвук, то есть противно гнусавя, словом, все как у Массиель.

«Жизнь продолжается» была новинкой. Помнится, что именно в тот день грудь моя увеличилась, и мне стал нужен бюстгальтер на размер больше, правда, всего на несколько дней, пока продолжались месячные, когда грудь набухает, твердеет, и все тело ноет, и это еще мягко сказано, и устаешь, даже не начав ничего делать. Я твердо знаю, что настанет момент и придет пора менопаузы. Так что пока наслаждайся. Мне не претят, а тем более не пугают и не страшат какие-то вопросы, связанные с моим телом. Тогда я гладила свои груди и мне казалось, что они стали просто огромными, жаль, что никто не замечает этого, думала я, никто не дерзнет дотронуться до них и ощутить их твердость. Фильм закончился, и, хотя мы с Хосе Игнасио попытались спрятаться под креслами, чтобы остаться на следующий сеанс, нас без особых церемоний выпроводили из зала, ведь чем дальше, тем больше становилась толпа счастливых обладателей билетов.

Выйдя из «Фауста», мы прямо у входа принялись обсуждать фильм, избегая деликатные моменты и перебирая самые трогательные места: когда герой становится инвалидом, потом когда он в первый раз берет гитару, потом сцена на пляже, когда он знакомится с Луизой, и, наконец, когда он поет песню надежды разбитому параличом ребенку. Хосе Игнасио вдруг остановился и как бы невзначай сказал, что ему нужно мне кое в чем признаться, ведь жизнь идет, но все мимо него. Он пригласил меня в мороженицу на пересечении бульвара Прадо и улицы Нептун вдарить по «Трем грациям». Стоя на улице в очереди, мы не могли разговаривать, ведь кругом было полно народу, косившегося на нашу никак не вязавшуюся со столь поздним часом школьную форму. Целый час мы простояли в очереди, но и потом, в мороженице, Хосе Игнасио не смог сказать мне то, что у него было на сердце, поскольку мы вынуждены были прямо-таки заглотить свою порцию мороженого «Лолита» («Трех граций» не было), потому что над нами нависала официантка, не перестававшая брюзжать: там у дверей с ног валятся такие же желающие, у которых прав съесть мороженое ничуть не меньше, чем у вас.

С липкими от сливочного крема губами мы сидели на скамейке Центрального парка; Хосе Игнасио все не решался начать разговор и развлекался тем, что ногами распихивал по сторонам окурки, я, наклонившись, делала то же, помогая себе колечком, при этом следя за тем, чтобы не перепачкать пальцы птичьим пометом. У меня не было никакого сомнения: Хосе Игнасио будет объясняться мне в любви. И стоит ли говорить, что мое тело совсем не к месту отяжелело, у меня закололо в боку, забурлило в низу живота, и я почувствовала, что готова испортить воздух; я так нервничала, что меня стало подташнивать, к горлу подступила молочная горечь от мороженого, и я, как обычно бывает в таких случаях, не сплюнула, чтобы избавиться от этого, а, наоборот, испытывая отвращение, проглотила. Хосе Игнасио наконец пробормотал:

– Мне нужно, чтобы ты мне помогла, худышка.

У меня по коже пробежал озноб, ну разве можно так начинать объяснение! Обычно мелют что-либо типа: «О! Чувиха, ты мне нравишься, скажи-ка, нравлюсь ли я тебе тоже?»

Или что-то в этом роде, подходящее для такой дурацкой и в то же время милой ситуации. А он продолжил, нагло вылупив (он – лупоглазый) покрасневшие глаза (тем вечером у него начался конъюнктивит, но пока мама не отвела его на следующий день в поликлинику, мы не догадывались об этом) и улыбнувшись весьма загадочно – такого выражения лица я у него никогда раньше не видела:

– Я влюбился в Кармен Лауренсио, и ты должна сказать ей это, помочь мне упросить ее. У тебя это всегда так здорово получается, Map, – когда он называл меня Map, уменьшительным от Марсела, я прямо вся так и таяла, со мной можно было делать все что угодно. Он первый сократил мое имя.

И как вы думаете, что я ответила, обласканная так же, как та девчонка из «Романса о плохой девчонке» Педро Луиса Феррера?[91]

– Нет ничего проще, Хосе, завтра я все устрою.

– Но с ней трудно, она очень гордая, она одна из самых красивых в школе: у нее та-а-ки-ие ноги, а какие волосы – длинные и черные! Мне говорили, что она ходит с одним парнем из старших классов.

– Всего-то? Не волнуйся, Хосе. Ну, дела, поверить не могу, ты, простой парень с улицы, который особыми манерами не блещет, страдаешь из-за этой… хм. Она такая скромница. Так и быть, помогу тебе. Не бери в голову, расслабься, считай, мышка уже в мышеловке.

Хосе Игнасио поцеловал меня в левую щеку, да, именно в левую, помню, я так нервничала, что не знаю даже, как он зацепился носом за мою золотую сережку – я упросила отца подарить эти сережки мне на тринадцатилетие. Замок сережки открылся, Хосе Игнасио резко отстранился и порвал мне ухо, сережка выскочила и упала в старый пруд. Неподвижные черепахи лениво наблюдали за тем, с каким остервенением мы скребли взад и вперед палкой по дну водоема. Я потеряла драгоценную вещь да вдобавок поранила ухо. Пришлось наврать родителям, что на улице Сулуэта, где-то около пожарной охраны, на меня напал какой-то хулиган. Я с трудом скрыла свои чувства от неблагодарного друга, возможно, не в последний раз в жизни мне объясняются в любви, но ведь сейчас-то это могло случиться впервые. И я чувствовала себя полным ничтожеством, ведь я должна была бросить ему в лицо: «Слушай, черт тебя дери, я ничего не скажу этой Кармен Лауренсио, ни ей и никакой другой шлюхе. Идиот, разве ты не видишь, что я втрескалась в тебя по уши?» Так нет же, я поступила как раз наоборот, я захотела все для него устроить, ведь так поступают настоящие друзья, и это в ответ на его жалкие речи, и это когда меня охватывала такая страсть к нему.

На следующий день на перемене я приперла к стене Кармен Лауренсио – я слыла отчаянной девкой, оторвой, она – пай-девочка, ломака и кривляка. Я надавила на нее:

– Слышь, ты, красотуля, знаешь, что Хосе Игнасио – мой самый лучший друг, да он мне как брат родной, так вот он сказал, что влюблен в тебя, он хочет танцевать с тобой на вечеринке у Лурдес Пуриньос, и если чего-нибудь не так, то тебе это дорого станет. Отказываться не стоит, у тебя есть только два ответа: или да, или еще раз да.

Жестом, словно тело ее было лодкой, а голова – веслом, она перекинула через плечо на грудь конский хвост, кончиками пальцев выхватила из него прядь и зажала ее губами. Я представила, что ее волосы были вкуса кефира, молочной сыворотки и взбитых яичных желтков.

– Ой, он шовшем мне не нравится, – ответила она своим тихим голосочком, шепелявя, как и вся ее семейка, страдавшая одним дефектом речи: у языка была слишком короткая уздечка.

Я засомневалась, а не имела ли прядь, которую она жевала, вкус настойки от сглаза. Мне тоже захотелось пожевать ее волосы, проверить это; мой нос, конечно, мог ощутить только запах, но не больше.

– А у тебя есть джинсы? – спросила я угрожающе; я знала, что любая девчонка много бы дала, чтобы втиснуть свое тело в настоящие джинсы. – Мне только что прислали «Вранглер» из Мехико, и я могу предложить тебе их в обмен на…

– Нет, дорогуша ты моя, – ответила она, снова забросив за спину хвост и приглядываясь к своднице, – я не ношу штанов.

Как же я забыла о ее красивых ножках? Такие не стоит прятать под джинсами. И тогда я обратила внимание, что на ее покрытых волосиками руках (да, волос на ней хватало) болталась всякая всячина: золотые недельки, ниточка с монетками разных стран, толстый браслет из черепахового панциря – мешанина из драгоценных вещей и дешевой кустарной бижутерии. Да у нее вкус как у курицы!

– А часы наручные тебя не интересуют? Не носишь, что ли?

– У меня «Шлава», но я отнешла их в починку, – ответила она. На самом деле не «Шлава», а «Слава». Тут-то я и сыграла на марке.

– Я поменяю их тебе на «Касио», если ты с Хосе заведешь роман.

Кармен задумалась. Она уже была моя, точнее Хосе Игнасио.

– Ладно, о'кей, но только две недели. Договорилишь. Но точно череш две недели ты шнимешь с меня Хоше Игнашио. Иначе ты потеряешь чаши. «Шлава» прекрашные чаши, но ш «Кашио» они ни в какое шравнение не идут.

Никто никогда в жизни не сможет представить того, как я страдала, проклиная себя и не находя поддержки ни у кого из своих подружек, ведь никто из них не воспринимал мои страдания всерьез. Даже Эмма не понимала, почему я уступила парня, по которому сходила с ума, своей сопернице, почему сдалась, не приложив ни грамма усилий. И как назло все вышло наоборот: Кармен Лауренсио втрескалась в Хосе Игнасио, их роман длился целый год, до тех пор пока они сами не разбежались по обоюдному согласию. Несмотря на то что мою душу раздавили, словно чеснок в ступке, я не изменила нашей чистой дружбе, и здесь у меня не возникало никаких угрызений совести. Хосе Игнасио не знал, как отблагодарить меня, и каждый раз при случае говорил:

– Худышка, я и не знаю, как тебя благодарить за то, что ты свела меня с Кармучей.

И каждый раз я, взбешенная, была готова крикнуть ему в лицу: «Так ведь ты знаешь как, черт возьми, поцелуй меня, прижми к себе, погладь всего несколько мгновений – и все, ты бы отблагодарил меня, унял бы мое безумие». Для меня свет сошелся клином на Хосе Игнасио. В течение того года, пока они были вместе, я шесть месяцев просыпалась с его именем на устах, в школе пыталась узнать, куда они пойдут: на какую вечеринку, на какой пляж, на какую плотину (мы любили забираться в прилегавшие к плотинам леса, и прежде всего к плотине на Гуаябе, мы предпочитали ее из-за отдаленности от города и обширных лугов). Я то и дело появлялась там, где были они, я шпионила за ними, надеялась, что и мне хоть немного перепадет от его любви. Я почти не пропустила ни одного дня в школе, в тот год у меня было меньше всего пропусков, я упорно ходила, даже когда болела – а это случалось как раз тогда, когда мне более всего нужно было быть рядом с ним, с ними. А Хосе Игнасио все так же шутил, так же радовался всему, и особенно ей. И я все так же восхищалась его остротами, которые, на мой взгляд, были просто неподражаемы. А оставаясь одна, вынимала из рюкзака, сидя на скамейке где-нибудь в парке, радиоприемник и настраивалась на иностранную волну. Песни на английском языке действовали на меня, слезы так и текли из глаз, хотя я ни слова не понимала. «Мария, хей, хей, хей, Мария» группы «Jackson Five»[92] терзала мне душу. Как никогда я чувствовала себя такой великодушной, такой чистой, моя душа, терзаемая муками ревности, была полна благородства. Не надо забывать то, что никто до сих пор не целовал мои губы. Рано поутру я убегала из дому, бродила вблизи дома своего возлюбленного, представляя, что вдруг ему, как и мне, не спится, и вот он спускается по лестнице, пусть даже как лунатик, с расставленными в стороны руками и, заметив мою девственную дрожь, заключает меня в объятия, и я успокаиваюсь. От такого неосуществимого желания, от такого придуманного наслаждения губы мои сами собой складывались в поцелуй. Тысячу раз я спрашивала отца, не нужно ли что отнести тетке. Хосе Игнасио жил как раз на полпути от нашего дома до дома, где жила сестра отца – тот, кто знаком с географией Гаваны, может проверить: я жила на Агуакате между Техадильо и Чакон, тетка – на пересечении улиц Мерсед и Паула, а Хосе Игнасио – на углу Вильехас и Обрапиа. Пройтись под его балконом было счастьем, «весной священной» (если использовать название романа Алехо Карпентьера), но если вдруг случалось, что он стоял на балконе, дыша свежим воздухом, голый по пояс, то я застывала на месте, не в состоянии сделать хотя бы шаг, я просто впадала в ступор. Мне бы подойти, а я стою. Видеть, как он опирается о перила балкона, – что еще нужно мне в этой жизни. Обладая хорошим зрением, я могла разглядеть его силуэт с перекрестка Вильехас и Эмпедрадо. Хотя я могла и спутать Хосе с его братом, который однажды догадался о моей припадочной страсти, увидав дурацкое сердечко, пронзенное стрелой, с моими и Хосе Игнасио инициалами внутри, которое я нарисовала на последней странице «Двадцати стихотворений любви и одной песни отчаяния» (наши юмористы говорили по-другому – «Двадцать песен ужаса и одно стихотворение уродства») Пабло Неруды,[93] книги, которую я одолжила одной девчонке, не зная, что она была подружкой брата Хосе. Когда я шла по противоположной стороне улицы, он понимающе улыбался, и я придумывала какой-нибудь дурацкий повод, чтобы позвать Хосе Игнасио. Объект моего поклонения показывался на балконе и едва обращал на меня внимание. Настал день, когда я не смогла рассчитывать даже на слабую помощь его брата: он ушел в армию и погиб на одной из никому не нужных войн где-то в Африке. Я всегда помнила о нем, он не был красивым и даже привлекательным, однако был очень добрым. И почему мне понравился не он, а Хосе Игнасио? Возможно, это как раз и спасло бы его.

Как я излечилась от этой невротической скарлатины? От этого невроза, от этой блажи (или блаженства), от состояния, которое, конечно, казалось мне вечным. Излечиться – я использую такой глагол, потому что он наиболее подходит к этому беспощадному золотистому стафилококку: только от одной мысли, что он мог подойти и заговорить со мной, у меня начиналась аллергия, меня тошнило и появлялось желание вывернуть наизнанку свои внутренности. Я уже слышала пророчество моей тетки, сестры отца, когда она разговаривала на кухне с матерью. Тетушка драила губкой кафель, мать толкла чеснок и резала лук – занятие, которое ей бесконечно нравилось, она жить не может без жареного лука, – и они, как обычно, без зазрения совести перемалывали косточки всяким дегенератам. Тетя заметила, что я притаилась между дверью на кухню и холодильником.

– Вся беда в том, – говорила она, – что мы, женщины семьи Роч, терпеливы, как овцы, мы чертовски страдаем, когда влюбляемся до мозга костей в какого-нибудь пройдоху. Такого не случается с мужчинами из нашей семьи, нет, с ними ничего подобного не происходит. Слабаки, – и она посмотрела на мою старуху, – вот, к примеру, твой муж, прости Господи, ведь это мой брат, ты страдаешь и все молчишь, а ему и дела нет до того, что тебе нужно иногда потрахаться. Хоть он и кровь от моей крови и все такое, но порядочная, надо сказать, сволочь.

Мать поднесла палец к губам, давая понять, что эта тема – подрыв мужского авторитета – не для меня. Тетушка цыкнула сквозь зубы и пробормотала, что чего там, нам, молодым девчонкам, известно то, чего им и не снилось, что мы сучки сладострастные, и так далее в том же духе. Моя старуха ткнула ей локтем в бок. Тетка замолкла и опять набросилась с невиданным остервенением на кафель. Мама очистила огурец, мелко нарезала его и приготовила изысканный салат, заправленный ее любимым белым соусом – йогурт, чеснок, мед, щепотка тмина и петрушка. Я наложила себе целую тарелку, потом еще одну. Я съела полблюда салата. Несварение желудка – вот что я таким образом заработала. Мне было ужасно плохо, ничто мне не помогало. Пришлось вызывать Гумерсинду, она умела втирать масло в живот или в лодыжку так, что все проходило. И вправду, вздутие живота рассосалось. Я почти целый месяц отрыгивала огуречным вкусом в память о том незабываемом наслаждении и в назидание того, чтобы не слишком часто подвергала свое здоровье такому испытанию.

Как я задушила в себе вирус семьи Роч, переданный мне по наследству, как утверждала моя тетя, от своих предков по женской линии? Для этого понадобилось шесть месяцев, срок, который в том возрасте кажется целой вечностью. Точно в тот день, когда мне исполнилось четырнадцать, я навсегда вычеркнула из своего сердца неудавшуюся любовь. Повторяю, должно было пройти полгода да к тому же случиться одно событие: под балконом дома, что располагался на углу улиц Меркадерес и Эмпедрадо, между семинарией Сан-Карлос и церковью, прошел один человек. В этом доме жила моя одноклассница, с которой мы вместе делали домашние задания.

В человеке не было ничего особенного, обычный с виду, правда, одет он был великолепно. Его тело казалось таким целительным, что на меня напал приступ прямо-таки каннибальского обжорства: мне вдруг захотелось кусать его плоть, рвать ее зубами, жевать и глотать. Я даже представила себе филе, приготовленное из куска с его очень нежной эрогенной зоной, приправленное специями, прожаренное и выложенное на тарелку с гарниром из картофельного пюре, жареного банана и салата из помидоров и авокадо. У меня потекли слюнки. Однако этот человек носил усы, и это несколько остудило мою плотоядную страсть. Я не выношу мужчин с усами. Не вижу ничего хорошего в волосатой верхней губе. Конечно, он был женат: на безымянном пальце его левой руки сверкало обручальное кольцо, а за правую руку держался мальчик, называвший его «папой»; я прикинула, что мальчику лет восемь. Каждый день я видела с балкона (именно тогда я приняла на себя судьбу наблюдателя, и так поведется, что всегда посредине невозможных любовных связей будет стоять балкон), как этот человек направлялся в парк Влюбленных, там он обучал своего сына играть в пелоту, то есть в бейсбол. Впрочем, и он частенько бросал взгляды в мою сторону, на меня, возвышавшуюся над перилами балкона. Декорация, среди которой нагуливался мой неутолимый аппетит, не менялась: парк, утопающий в густых кронах деревьев, зеленая трава, за ним бухта; зелено-голубые волны качали бензиновые и масляные пятна. Парапет Малекона сверкал белизной, по авениде ползали автомобили пятидесятых годов, старые драндулеты, пыхтящие во все стороны черным дымом, или катились серо-серебристые «лады», сливаясь с плывущими за аллеей греческими и советскими судами. Совсем рядышком искрились на солнце каменные плиты ограды парка, низенькие и неровные, по ним прыгал ребенок с проворством, присущим его возрасту, так точно угаданному мною; порой он прятался от отца, с трудом протискиваясь между бетонных плит. Отец и сын играли алюминиевой битой и растрепанным мячом, бегая от дерева к дереву, служившими базами и домом, – понятия этого вялого вида спорта. И глаза отца, черные, как я успела заметить, словно бразильская фасоль, изучали меня. У меня не могло возникнуть тогда и мысли, что это походило на один из тех фотоснимков, которые все-таки остаются в каталогах благодаря излишней мягкости цензуры, как говорят знающие люди, и сегодня я вспоминаю это. В конце концов, мне было всего лишь четырнадцать лет, только пошел пятнадцатый, и я пыталась изучать архитектуру, журналистику, историю искусств; фотографом я стала, как говорила уже, по чистой случайности. А в то время я не представляла себе своей будущей профессии – все мои тогдашние начинания были временными увлечениями. И на тот момент важней всего было убить в себе идолопоклонническую страсть к Хосе Игнасио. Клин клином вышибают, гласит поговорка. Этот человек, уже взрослый – как мне показалось, ему было за сорок, – загорелый на долгом и нудном гаванском солнце, в рубашке, завязанной узлом на животе, несколько неуклюжий (иногда он валился на газон выкурить сигарету «популяр»), пожалуй, и стал тем самым клином. Разве важно, что он женат и что у него ребенок? Казалось очень возбуждающим начать в мои года сексуальные отношения с человеком опытным, который жил уже взрослой жизнью тогда, когда я едва только научилась ходить. Возможно, и не нужно было ничего серьезного, так, только легкое приключение, небольшой риск. Я снова думала, как моя тетка. Мне пришло в голову, что неплохо бы пустить в школе слушок о моем романе со взрослым, вот бы мне стали завидовать девчонки, те, которые считают, что попирают все нормы поведения, и, самое главное, удалось бы добиться ревности Хосе Игнасио. Я так и поступила, но он не обратил на это никакого внимания, да вдобавок никто в школе не поверил слуху, и за моей спиной, да и при мне тоже, его опровергали, говоря, что я не способна на такую дикость, что я вообще ни на что не способна, что скорее всего я немножко того, что я бесполое существо, гермафродит. Как доказать им, что я способна на большее, что я взрослая? И как избавиться от этой дурацкой и безответной первой любви? Бьет значит любит, как говорится в поговорке. Любви я не видала, а вот оплеуху уже получила.

Как я уже говорила, тогда я жила с родителями в Старой Гаване на пыльной улице Агуакате, потом мы переехали в Санта-Крус-дель-Норте. О том периоде жизни я не люблю рассказывать, ничего хорошего в нем не было. Но когда родители отчалили из порта Мариэль в Майами, мне ужасно захотелось вернуться в мой разрушенный и шумный мир на границе Старой и Центральной Гаваны, позже я вернулась-таки туда, откуда меня когда-то насильно увезли. Но это случилось потом.

Наша тесная квартирка на улице Агуакате находилась совсем близко к дому моей одноклассницы. Под любым предлогом я оказывалась у нее в комнате с балконом, выходящим на бухту. Я никогда не пропускала тот момент, когда он направлялся в парк – за руку с сыном и с обручальным кольцом на пальце, – одетый, как и любой отец семейства в отпуске (хотя сезон отпусков еще не наступил), неизменно в спортивной рубашке из джинсовой ткани, в таких же штанах – великолепных «левайсах» – и в тапочках, которые были белее белого, – все импортное. Тапочки всегда пачкались землей или грязью, наверно, его жена отмывала их каждый вечер или же у него было несколько пар. Должно быть, кроме того, у него имелось несколько смен белья, потому что всякий раз мяч пачкал одежду, а на следующий день он приходил во всем чистом. Если избавить его от усов, то он выглядел бы куда более аппетитно, думала я, изнывая от желания съесть его, хотя и так он возбуждал у меня аппетит. Он был из тех, кого называли экспортным вариантом, такой суперкрасавец, каких на Том Острове хватает, они прекрасно понимают это, и им нравится важничать и выделываться почем зря.

Я стала писать письма, адресатом которых был этот самый аппетитный незнакомец. Я могла бы что угодно разузнать о нем, это не представляло никакого труда, стоило только придумать предлог, и моя одноклассница все бы мне рассказала, но я хотела быть честной до конца, до тех пор пока у меня не останется никакого другого способа, кроме как обратиться к своднице. Я знала, что его зовут Хорхе, и потому озаглавила письма «Питательный Хорхе» или «Сочный Хорхе». Именно в этом кроется причина, по которой я ненавижу отсылать письма, травма, которую нанесли мне последующие события, должна была, тем не менее, вернуть меня к жизни. Понятно, что ты берешься за письмо не потому, что тебе так необходимо его отправить, а скорее потому, что это лучший способ, когда ты одна, разрядиться, достичь катарсиса, правда, потом будет релаксация, ты опять впадаешь в спячку, а дальше все та же душевная мука. У нас с Хорхе дальше вполне невинных взглядов дело не заходило, разве что раз-другой на его лице появлялось некое подобие улыбки, которую я с трудом различала в его пышных усах. Наверняка любому станет страшно, когда он задумает сам передать свое письмо, ведь адресат сразу же узнает о его чувствах, и потому мы ищем доверенное лицо, которое передало бы страницы, переписанные десятки раз скованной и трясущейся рукой. Мои письма не были глупыми стишками, теми, что девчонки между шестым и одиннадцатым классом переписывают к себе в альбомы:

Вчера прошел ты под моим окном.

Я бросила в тебя пригоршню перца.

Горошины ударили по лбу,

А терпкий аромат окутал сердце.

А вот еще, более пошлое:

Любовь – прелестный червячок,

В тебя залезет через глаз.

Когда до сердца доползет,

То не спасет противогаз.

И если я и отказалась от глупых рифм, то прозой пользовалась отменно, описывая самый что ни на есть нужный момент, когда наши тела, липкие от пота, привалившись к стене крепости Ла-Пунта, кусали и пожирали друг друга до самого утра, и тут же исправляла слова «до самого утра» и заменяла их на более точные, например «до самого рассвета», час, который был пределом отцовского терпения, и если я болталась ночь напролет, то это грозило мне неделей наказания, и нельзя даже было ходить на занятия для отстающих по физике, а плохая оценка по физике (причем не всякий родитель порой догадывался об этом) становилась хорошим поводом убежать из дома. Или же я в писательском приступе живописала наши силуэты, освещенные луной, катающиеся по земле среди кустов на какой-нибудь отдаленной плотине или качающиеся на морских волнах; или же я рисовала нас на пляжах Гавана-дель-Эсте[94] при закате солнца, песок прилипал к нашим телам, натертым кремом для загара (который мы изготовляли из растительного масла и йода). Когда мне захотелось хоть кому-то признаться, я в подробностях поведала причины своей недавней задумчивости той самой своей школьной приятельнице, с которой мы вместе делали домашние задания. От меня не ускользнуло, что она взволновалась даже больше моего; на самом деле я делала вид, что все это лишь мой безумный каприз. Я попросила ее передать ему связку писем, но она трусливо отказалась:

– Я не сумасшедшая, я знаю его жену, это ужасная женщина. Года не прошло, как они приехали сюда из Гуанабакоа,[95] а его уже понесло по бабам. Я не такая дура, чтобы связываться с ними. Как бы не так! Я не какая-нибудь проститутка, – она лукавила, и я подозревала это. – Самое большее, я могу дать тебе корзину для писем, ты сбросишь ее в тот момент, когда он будет проходить под балконом.

К ручке корзины, сплетенной из ивовых прутьев, была привязана веревка; ее мать, страдавшая расширением вен и воспалением коленных суставов, или слоновой болезнью, спускала эту корзину с мелочью продавцу утренних газет. Так она получала «Гранму», не карабкаясь при этом по лестнице. Мысль мне показалась разумной, хотя и чересчур красивой. Я предчувствовала, что все пройдет не так, как надо, и толку от этой затеи будет мало. Так и вышло.

Я несколько дней пыталась понять, правильно ли прошла операция «опускание корзины» или нет. Во всем виноват он сам, точнее, его левый глаз. В тот день, едва вывернув из-за угла, он посмотрел на балкон, на котором находилась я с приготовленной корзиной в ожидании хоть малейшего доброго знака; моя рука отчаянно вцепилась в плетеную ручку. «Ну, сделай хоть что-нибудь, мой питательный, дай же сигнал», – мысленно умоляла я. Сказано – сделано: его левый глаз лукаво подмигнул. Тут же мальчик уставился на отца, спросив, что с ним случилось. С высоты второго этажа вполне можно было слышать их разговор, тем более что у меня отменный слух и я умею читать по губам. Дети прекрасно понимают, когда взрослые увиливают от ответа, ведь они сами ловкачи по части вранья. Не долго думая отец стал тереть глаз рукой с обручальным кольцом.

– Ничего, малыш, что-то попало в глаз, должно быть ресничка.

Но я уже была уверена, что он готов принять от меня почту; не помня себя, я подняла руки над перилами и разом отпустила веревку – корзина с двадцатью одним любовным письмом упала прямо ему на макушку, скользнула по лицу и замерла на уровне усов, так что конверты оказались в нескольких сантиметрах от его глаз. Он смел их, словно метеор, единым движением и спрятал в питчеровской перчатке. Ребенок с еще большим любопытством спросил:

– Ты знаешь ее, папа?

– Это мамина подружка. Пошли, спорим, сегодня у нас будет потрясающая игра. Беги, а то не догонишь! – и он припустил в сторону парка, сын побежал за ним, забыв, на первый взгляд, о случившемся.

Я успокоилась, тело мое перестало трястись. Вдруг прошел восторг, рассеялась мучительная тревога в отношении этого человека да и любого другого. Я вошла в комнату испуганной одноклассницы. Ко мне вернулся интерес к прерванным учебным занятиям, и я целиком и полностью направила свои извилины на постижение наук. Похоже, я полагала, что все самое страшное позади, остальное пойдет как по маслу, надо только запастись терпением, ненадолго, ведь он вряд ли станет тянуть со столь долгожданным свиданием, и мы скажем друг другу кучу театральных фраз, чтобы пропитать манговым сиропом нашу встречу, и наши лица сблизятся, закроются глаза и губы соединятся в поцелуе. Наконец-то поцелуй! Сколько можно ждать первого поцелуя! Что за прожорливость, вызванная страстью кусать и вкушать другого!

Он слишком долго не показывался снова, все шло совсем не так, как я себе придумала. Хуже того, новая встреча произошла, когда его уже выносили на носилках из дома, где он жил, укрытого с ног до головы клетчатым покрывалом, а из подъезда несло гарью. Труп увезли на машине «скорой помощи». Я видела лишь часть лба и клок опаленных волос. Но это был он, потому что с носилок свисала пузырившаяся от ожогов, словно кусок поджаренной свинины, рука, на пальце которой все так же сверкало кольцо. Позади носилок я увидела и его жену, одетую в блузу, пуловер из джерси и плиссированную светло-коричневую юбку со складками, прошитыми от бедер до талии и расходящимися к коленям. Лицо – безучастное, сероватое, челюсти сжаты, глаза опущены, но слез нет. Руки спереди в наручниках; ее конвоировали два полицейских. Кучки любопытных собрались за натянутым полицией ограждением. Моя одноклассница, запинаясь, спросила у одной сеньоры, бывшей, судя по всему (по волосам и одежде – бигуди, домашний халат, зашитые шлепанцы), соседкой по дому, о подробностях представления, на котором мы присутствовали.

– Преступление на почве страсти, – ответила та. – Бедняжка помешалась, она поднесла горящую свечку к своему бесстыднику-мужу, пока он спал в сиесту. Говорят, он наставил ей рога. Вот наглец! Но и ему наука: не рой другому яму – сам в нее попадешь. Она узнала о его похождениях из писем, которые нашла под стопкой отглаженных и накрахмаленных рубашек этого урода в нижнем отделении шкафа. Боже, совести у него не было. Я бы на ее месте сделала то же самое! Нет, я выждала и накрыла бы их – его и эту дорогушу – с поличным и сожгла бы заживо обоих. – И это «с поличным» подписало приговор супружеской измене.

Услышав все это, я чуть не грохнулась на мостовую, едва не бросилась прочь. От страха я побледнела, кровь в жилах побежала в совершенно непонятном направлении, меня охватила слабость, в какой-то мере приятная, мне вдруг захотелось бежать, бежать куда глаза глядят, лишь бы не видеть всего этого, убежать прежде всего от самой себя. Гримаса ужаса застыла на моем лице, когда я узнала о так называемой любовнице погибшего. Я вся от кончика носа до пят покрылась холодной испариной. Моя одноклассница взглянула на меня, не скрывая отвращения, и быстро скрылась в многолюдной толпе. Головокружение, тошнота, страх не дали мне сойти с места, с куска размягченного асфальта. Я вспомнила о ребенке и даже набралась смелости спросить про него, – после того как скрылся за поворотом, поднимая клубы пыли, полицейский фургон с преступницей.

– Ой, мое солнышко, к счастью для мальчика, его отправили чуть раньше к бабушке! – ответила мне женщина с глазами навыкате и зобом под подбородком. – А если бы он был на месте преступления? Это же травма на всю жизнь. Но что с тобой? Ты бледнее смерти! Ой, что я говорю, прости Господи, – прошипела она, словно воспламеняющаяся спичка.

Я не разузнала имени малыша, хотя меня влекло неосознанное и, пожалуй, даже нездоровое стремление знать о нем все, мне необходимо было обнять его, утешить, вымолить у него прощение. Я бросилась прочь, так толком ничего и не выяснив. Надо было раньше поинтересоваться именем малыша, но ведь ты же никогда не знаешь, что может… Люди толковали между собой, сея слухи, а я побежала, удаляясь как можно скорее от этого места. Через три квартала я встретила мою хныкающую так называемую подружку. До сих пор я решила никак ее не называть из суеверия, не хотела навлечь на себя беду, ведь имя сильно связано с характером человека (именно поэтому меня тревожит моя забывчивость на вернисаже колумбийского скульптора), а то, что характеризовало эту девушку, никак не вязалось с ее именем: она была безымянным и бесцветным портретом, вставленным в золоченую рамку. Но без ее имени в повествовании не обойтись: ее звали Минерва,[96] не имя, а просто мороз по коже, к тому же, уверяю, у нее не было ничего от римской богини. В школе все ее звали Мина, а когда кто-нибудь дурачась спрашивал: «Какая мина?» – ему отвечали хором: «Мина-из-Какашек». Это выводило ее из себя, ведь всем известно, что у нее не голова, а кусок дерьма на шарнире. Когда я подошла к Минерве, или Мине-из-Какашек, она прямо-таки отскочила от меня, словно увидела рядом с собой, по меньшей мере, дьявола, потом набросилась на меня с оскорблениями, а истощившись, перешла на упреки, в которых не было и доли правды:

– Ты переспала с ним, а помнишь, я тебе говорила, чтобы ты не делала этого, вспомни, как я тебя предупреждала, что у него жена настоящая стерва и что она отомстит. И вот чего ты добилась: она убила его, какой ужас – сожгла! Ну и что, ты довольна? Меня же предупреждали, что ты вечно ищешь приключений, все хочешь быть отличной от других… Так что, подружка, не получилось, что ли, переспать с каким-нибудь парнем из школы, с таким же экземплярчиком, как ты сама, и так, чтобы никаких последствий? – Взгляд ее стал еще более бешеным, я видела, что она готова броситься на меня с кулаками. – А теперь послушай меня: не приходи ко мне больше, не хочу, чтобы мои родители меня в чем-то подозревали. Или мы все кончим в пламени, как он. Когда ее выпустит из тюрьмы, она будет способна на все что угодно. Да она сожжет всю страну!

– Не пори чушь, я только передала письма и больше его не видела, поверь же, даже случайно я его больше не встречала. Ты не дала мне адреса, до сегодняшнего дня я даже не знала, где он живет. Подумай сама. Я не сделала ничего плохого, клянусь. Что дурного в том, что я написала эти письма? – я попыталась защититься от ее нападок, хотя знала, что всем моим доводам грош цена. Бесполезно было что-либо объяснять, я была виноватой в том, что он изменил жене, а она убила его, и все дела.

– Подумать только – письма! Если бы ты их ему не отдала, он бы их не спрятал. А тебе сейчас хоть бы что; ведь она сожгла его, превратила в копченую ветчину; не было бы убийства, и ее не увезли бы, и сын… Ах, малыш, слышишь, ты! Бедняжка! – и она пустила безутешную слезу, лицо не лицо, а сплошное сопливое болото.

Надо же, она до этого момента и не вспоминала о нем, мне же, напротив, первым делом пришло в голову как раз это: невинный ребенок. Я была так подавлена, что прошла мимо нее, она, бормоча оскорбления, засеменила за мной на небольшом расстоянии. Я пригрозила ей, что если она не заткнется, то весь квартал узнает о том, что и она здесь замешана; страх, который поражает душу, как это бывает в фильмах ужасов, сделал свое дело: она притихла, угроза заставила ее замолчать. Нытье и причитания, которые она выдавала, уткнувшись носом в платок, прекратились, я украдкой следила за ней и вскоре заметила, как она свернула на ту проклятую улицу, где находился ее дом. Я же пошла домой к себе.

В тот месяц все только и говорили: негодяйка сожгла своего мужа, который был еще хуже, чем она, он бессчетное количество раз изменял ей, хотя она и была вполне нормальной и могла исполнять супружеский долг. Чего только не толковали по поводу этой истории. Кем была его любовница, никто, понятное дело, не знал, но о ней только и говорили по всей Старой Гаване. Моя мать четко определила ее как дешевую шлюху, разрушителя семейного очага, наемную преступницу, потому что для моей матери истинным творцом преступления была именно эта потаскушка; и тут ее прямо-таки прорывало: могу руку дать на отсечение, что на этом все не кончится, нет сомнений, не все здесь так просто, дело явно нечистое, наверняка замешаны деньги. Мой отец сидел тихо, ни слова, ни вздоха не доносилось из его угла – состояние ему совсем несвойственное. Наверно, и у него не все чисто, наверняка он тоже был охоч до юбок, подумала я, заметив, как затряслись его руки и выронили отвертку, когда мать не долго думая изрекла, обращаясь к нему:

– Будь добр, берегись, потому что если я застану тебя с кем-нибудь, то не просто зажарю тебя, словно свинью, как это сделали испанцы с индейцем Атуэем,[97] а сначала топором изрублю на кусочки, потом пропущу через мясорубку, взболтаю в миксере и в конце процежу через ситечко для кофе. В перемолотый фарш превратятся твои останки. Лужа из мужа – вот чем ты станешь.

Несколько месяцев в доме исчезали режущие и колющие предметы: ножи, вилки, ножницы, колуны для льда, шпильки для волос, бритвенные лезвия, не говоря уже о спичках и горючих жидкостях. Мать издевалась над отцом, всякий раз когда не находила что-нибудь из предполагаемых, с точки зрения отца, грозных орудий. В большинстве случаев она обращалась ко мне:

– У кого свербит, тот и чешется, когда-нибудь случится такое дело, но пока я не узнаю… В общем, это не духи, которые испаряются, и не мыло, которое смыливается, – утверждала она, указывая вязальной спицей на пах отца. – Пусть только другая попробует воспользоваться этой штукой. Она в безопасности, пока я не обнаружу хоть малейшую примету. Но в тот день, когда он вернется в рубашке, заляпанной губной помадой, или прыщик там какой-нибудь вскочит, я мигом его отрублю. И ничто его не спасет, и пускай потом злые языки треплются, что во всем виноват китайский доктор.

Я плохо спала – боялась, что все раскроется. А едва я проваливалась в сон, как в ночном кошмаре ко мне являлся усатый человек, объятый пламенем, и отчаянно кричал, умоляя потушить себя. И в тот момент, когда я вот-вот была готова вылить на него ведро воды, я просыпалась. К счастью, Мина, моя школьная приятельница, держала язык за зубами, причем достаточно долго; она боялась, что ее обвинят в соучастии, по крайней мере, так думала я. Однако года через три она проговорилась, но, слава богу, срок прошел немалый, и все позабыли о том происшествии. А тогда моя совесть пылала огнем, чувство вины разъедало меня изнутри, как дым костра разъедает глаза. Я потеряла аппетит, молчала целыми днями, созерцая царапины на коленках, прислушиваясь к своим внутренним ощущениям. Я перестала общаться с друзьями, в школу приходила, когда звучал уже последний звонок на урок, и исчезала из класса, ни с кем не прощаясь. На переменах закрывалась в туалете или пряталась на крыше и дымила как паровоз. Не знаю отчего, но с моим телом стали происходить какие-то непонятные вещи: у меня на глазах оно претерпевало странные физические изменения. Несмотря на то что я худела с вызывающей тревогу скоростью, живот раздувался, становясь все больше и больше. Я пыталась прятать его, выпустив рубашку школьной формы поверх юбки, изобразив нечто подобное длинной блузе, но настал момент, когда я больше не смогла пользоваться этим способом, – пуговица на юбке уже не застегивалась, а эластичная тесьма, которую я приспособила между петелькой и другим краем, растягивалась так, что края застежки слишком расходились. Как-то утром, когда я украдкой одевалась, ко мне подскочила моя мать и швырнула меня на пол:

– Бесстыжая! – закричала она. – Ты беременна! Я знала, что кто-то из вас двоих выкинет что-нибудь из ряда вон! Твой отец или ты. Видать, ты его опередила. Единственный стоящий человек в этой семье – твоя сестра. Слава Богу, я спасла ее от этой безнравственной страны. Сегодня же идем в поликлинику к гинекологу. Я не спрашиваю тебя, кто отец, потому что если узнаю, то неизвестно, что я сделаю раньше: убью его или отведу тебя к врачу. Какой ужас, что скажут соседи! Не дай Бог, отец твой узнает, это не его – тебя я сожгу заживо!

Не знаю, почему жители Того Острова так падки на всякую пиротехнику. Если мы не поджигаем город – вспомните Байамо в колониальную эпоху, – то раз плюнуть нам спалить кого-нибудь из нас самих же. Я не захотела ей перечить, потому что знала, моя мать легко отходила, и ярость ее сменялась приливом нежности, и в самом деле она вдруг ни с того ни с сего на пике своего гнева спросила, а куда нам поставить кроватку для ее внука. В два часа дня мы понеслись в поликлинику. В зале перед операционной толкалось множество молоденьких женщин, они желали получить номер в очереди на аборт – все походило на толкотню возле кафе-мороженого «Коппелия», даже то, что, едва девушки, почти одного со мной возраста, получали номерок, они снова становились безучастными, на их лицах вновь отражалось то же самое безразличие, с каким ждут той минуты, когда выпадет счастье съесть шоколадное мороженое в старинном Храме Мороженого, которое ныне впору называть Погребение Все Помнящих.

Прошло часа четыре, прежде чем назвали мое имя. Я и понятия не имела, что со мной будет, и потому страшно испугалась, услышав по громкоговорителю голос медсестры, означавший, что я первый раз в жизни должна была раздвинуть ноги, не имея на себе никакой одежды, в полной наготе, перед абсолютно незнакомым человеком. Я поднялась, и моя прародительница грубо подтолкнула меня, давая понять, что прием сегодня, а совсем не завтра. Я задрожала, увидев доктора, моющего руки в грязном умывальнике и вытирающего их о не менее замызганное полотенце. Тут я заметила гинекологическое кресло, и у меня закружилась голова. Медсестра, не глядя на меня, приказала:

– Сходи в туалет, и поторопись, доченька, потом снимешь все, что ниже пояса, и сядешь сюда.

– Сесть? – спросила я, глупее вопроса не придумаешь.

– Ты что думаешь, что ты будешь стоять, пока доктор тебя будет осматривать? – подала голос моя мать.

Пока я ходила в туалет, доктор высказал свое мнение:

– На первый взгляд, она на пятом или шестом месяце. Поздненько вы пришли. Разумеется, прервать беременность мы не сможем. Пока она готовится, я заполню карточку, – тогда велись, да и сейчас ведутся, журналы учета беременных.

– Я не в положении, доктор, – начала я.

– Замолчи! И делай то, что велит тебе медсестра! – заворчала мать, пока доктор ковырял кончиком карандаша в ногтях, пачкая их графитом.

Как и велела сестра, я разделась ниже пояса и забралась на кресло. Я сгорала от стыда, из глаз моих катились слезы. Ко мне подошел доктор; он наклонил голову, улыбнулся бесноватой улыбкой, у него еще хватило наглости спросить, тихонько так, чтобы никто, кроме меня, не слышал:

– Ты заплакала, когда тебе сделали это? – Пары керосина заструились поверх моей кожи. Мой рот наполнился слюной вкуса бенадрилина.

Мне захотелось ногой разбить ему рожу. Сделать это было просто: голова его находилась как раз на уровне моих задранных ног, которые под коленями поддерживали две специальные подпорки. Но я не ударила его, чтобы не устраивать скандала и поскорее закончить унизительную процедуру. Я не сделала этого еще и потому, что мне и самой было крайне интересно, что такое с моим животом, а иначе я бы отделала этого доктора вместе со всей его консультацией. Он не только трогал, но и нажимал на живот со всех сторон своими холодными грубыми руками, причиняя мне боль, а потом бесцеремонно задрал оставшуюся на мне одежду до шеи и ощупал мои груди, правда, менее грубо. Взгляд доктора снова стал мягким, в глазах, к счастью, появилась озабоченность, и он не совершил непоправимого, чего я ни за что бы ему не позволила сделать, то есть он не стал вводить палец во влагалище. Он разглядывал его, пристраивая на носу сломанные посередке и скрепленные пластырем очки, а потом приблизился и внимательно изучил мой клитор. Коснулся его, помассировал средним пальцем, как будто пытаясь его эрегировать и тем самым возбудить меня. Поверх живота я заметила, как он злорадно улыбается, я не поддалась на его ласки, стерпела все, сжав зубы и зажмурив глаза. Ему повезло, что он не полез дальше.

– Совсем ничего. Ни беременности и ничего на нее похожего. Полового контакта не было, – подвел он итог. Снова подошел к умывальнику, стянул резиновые перчатки и сосредоточенно стал мыть руки, старательно намыливая их от кончиков пальцев до локтей.

– Доктор, – откликнулась моя мать, – возможно, они там пошалили немножечко и все, но я знаю один такой случай, когда девушка забеременела без того, чтобы ее… всего лишь от одной капельки, которая едва попала ей на трусики, – не понимаю, как такое могла сказать моя мать.

– Ой, дорогая вы моя, не говорите глупостей. То, что происходит с вашей дочерью, называется ложная беременность. Таких случаев полно. Лучше обратитесь к психиатру. Не вы, конечно, а ваша дочь. В любом случае я выпишу антибиотики, у нее воспаление в почечной области, – и далее, обращаясь ко мне: – Тебе нужно подмываться кипяченой водой, у тебя монилия, это тоже не страшно, девяносто девять процентов женщин в нашей стране страдают этим, виноват живущий в воде паразит, который и вызывает выделения.

Я победно взглянула на них и вышла, оставив мать беседовать с доктором, разочаровавшим ее, к нему она теперь относилась с еще большим подозрением, чем ко мне. На улице солнце обжигало кроны деревьев, асфальт жег ноги прямо через подошву теннисок. Я подумала, что недаром здешний народ испытывает такую страсть к огню – климат обязывает. Мать вышла через пятнадцать минут после меня, тряся рецептами и проклиная врача. Я еще раз убедилась, что внука она все-таки хотела. По дороге домой, возможно, согласно необъяснимой логике стресса или же из-за чего-то еще живот спал. Через неделю талия у меня стала прежней, а сама я продолжала выглядеть тоньше тростинки, совсем как Ганди.[98] Упадок духа тоже прекратился. Не понадобились и услуги психиатра, все прошло само собой: и паранойя, и шизофрения – в общем, страх. Но я все равно терзалась мыслью, виновата ли я, что тот человек заживо сгорел от рук своей жены. Об остальных участниках этой истории я знала не больше, чем и все. Какой-то знакомый нашей семьи рассказал при мне отцу, что ребенка отдали бабушке, которая живет на углу улиц Лус и Компостела. Что касается убийцы, то она по закону отбывала тюремный срок, и за примерное поведение ее потом могли выпустить на свободу. Кто знает, а вдруг именно она подожгла спустя много лет Телефонную компанию? А может, это был другой человек. Вряд ли когда-нибудь найдут виновного. Корысти в том поджоге, совершенном с помощью спичек и спирта, не было никакого.

Эмма и Рэнди были единственными друзьями, с которыми мне никогда не бывало скучно. Они не вылезали из кинотеатра «Риальто», нередко затаскивая туда и меня. Там мы посмотрели «Головокружение», фильм Альфреда Хичкока с Ким Новак.[99] Ким Новак я сфотографировала совсем недавно в Париже в кинотеатре «Арлекин», когда в прокате пошел этот фильм, восстановленный в цвете; его, к сожалению, сам Хичкок уже не увидел. Эмма училась со мной, а Рэнди был на два года младше нас, поэтому в школе мы почти не виделись, встречались после уроков. Любимым нашим развлечением, которое чуть ли не превратилось в настоящую страсть, было собирание фотографий и газетных вырезок о жизни известных актеров и актрис. Самый толстый альбом был у Рэнди, он выменивал очень ценные вещи (месячный паек сгущенного молока, драгоценности матери, старинные дагерротипы, старые пластинки на семьдесят восемь оборотов – подумать только, ни много ни мало семьдесят восемь оборотов!) на какую-нибудь пожелтевшую газетную или журнальную страничку. Рэнди боготворил порочную Бетт Дэвис,[100] загадочную Ингрид Бергман[101] и безрассудную Мэрилин. Эмма сходила с ума по жертвенной Джоан Кроуфорд,[102] развратной Рите Хейворт,[103] грубоватой Вивьен Ли.[104] Моей любовью были злая на язык и роковая Марлен Дитрих,[105] вдумчивая и символичная Грета Гарбо[106] и, как у Рэнди, Мэрилин, которую я считала скорее лирической актрисой, нежели неким сексуальным символом.

Вместо того чтобы учиться, мы полностью посвятили себя жизни голливудских звезд. Мы придумывали всевозможные романы между актрисами и актерами, пытались угадать цвета одежды, которую носила Бетт Дэвис в «Элизабет и Эссекс»,[107] ведь затертая копия фильма, которую мы видели, была черно-белой, или же старались выяснить, на самом ли деле глаза Элизабет Тэйлор[108] розоватого цвета, не грязная ли ложь, что Вивьен Ли рассказывала, будто у Кларка Гейбла[109] дурно пахло изо рта, когда они целовались в «Унесенных ветром», тот поцелуй, который изображен на афише фильма.

Эмма и Рэнди очень четко представляли себе свое будущее. Рэнди просто мечтал стал актером в Голливуде, Эмма же готова была заняться чем угодно, но только за пределами этой страны. Среди нас она всегда была заводилой: то она подстрекала меня красить стены за пять песо в день, то мастерить туфли на деревянной платформе. Подошву и каблук из дерева изготовлял ее отец – превосходный столяр, оставшийся без дела, ведь в час Триумфа конфисковали его мебельную мастерскую. Мы же нарезали полоски из кожи, дерматина или из толстой ткани, красили их, чтобы платформа выглядела более модной. Порой нам не хватало материала, гвоздиков для подбивки кожи, тогда мы потрошили старую мебель, чтобы достать ткань или дерматин. Как-то сидя в туалете у себя дома, я вспомнила про красное покрывало на кровати моих родителей. Оно было достаточно широкое, толстое и яркое – самое то что надо для туфель на платформе. С величайшей осторожностью я отпорола край покрывала и не долго думая отрезала от него кусок, потом снова подогнула край и прострочила его так, чтобы не было заметно. Вернувшись домой, родители и вправду ничего не заметили. Но вот пришел час ложиться спать, я пошла чистить зубы содой – зубной пасты «Жемчуг» не было – и вдруг слышу отчаянный вопль матери. Она стояла передо мной, завернувшись в покрывало, точно пупсик какой-то; нижний край покрывала доходил ей до колен, Я подумала, что явно перестаралась с ножницами. Выдержав ее безжалостный взгляд, кротко ответила, что, мол, я-то здесь ни при чем, я и понятия не имею, что случилось, да, покрывало укоротилось, но ведь это советская шерсть, моль ее так и ест.

Мы продали шестнадцать пар красных платформ по тридцать песо за пару. Через неделю к дому бабушки Эммы повалили несчастные, купившие нашу обувь и желавшие теперь вернуть ее обратно. У одних туфель стали приставать к асфальту набойки на каблуке, сделанные из шинной резины, и народ терял обувь, а одна сеньора даже потеряла жизнь: пытаясь выдернуть туфлю из размягченного асфальта, она попала под автобус, который размозжил ей череп. У других ломались скрепки от школьных тетрадей (гвоздей же не хватало), они выскакивали, словно пробка из бутылки, и запросто можно было остаться без глаза, едва сделав шаг. В довершение – и это было хуже всего – нам показывали натертые ноги: материал ремешков был отвратительным, он нагревался во время ходьбы, прилипал к ноге, нога потела, а когда обувь снимали, то сдирали при этом и кожу. Под занавес появилась моя мать, багровая от гнева, словно накидка святой Флоры в церкви Ла-Мерсед. Она только что увидела кусочки своего покрывала (похоже на название какой-то книги стихов) на грязных ногах толстозадой негритянки, с которой она работала. Прежде чем спросить, где та приобрела такую необычную обувь, моя мать наклонилась и тщательно исследовала ткань, ее толщину и бархатистость. И только потом стала выяснять, кто продает такую изысканную продукцию, а когда получила имя и адрес производителя и продавца, то у нее не осталось ни грамма сомнения.

– Ах ты бесстыжая тварь! Так ты изрезала покрывало, чтобы сделать туфли и продать их! Торгашка!

Она уже замахнулась, чтобы влепить мне пощечину, но сдержалась, увидев, что Эмма сунула ей под нос двести песо, заработанных на других торговых махинациях, например, продаже флаконов с яблочным шампунем, приготовленным из жидкого мыла, которое превращалось алхимической реакцией с перекисью водорода в цветной шампунь, если в него еще добавить пару капель красного асептика или метиленовой сини. На эти деньги моя мать могла бы купить два таких покрывала, и у нее бы еще сдача осталась.

– Как жаль, что такого оттенка красного цвета уже не найти. Какой бесподобный был тот пунцовый цвет! – вздохнула она уже спокойнее.

Рэнди учился танцевать степ, подражая Джину Келли в фильме «Поющий под дождем»,[110] мы с Эммой все еще дурили народ, занимаясь нормальными (или ненормальными?) торговыми авантюрами. Однажды мы возвращались домой после очередных политических занятий, проводимых у нас в школе. Мы шли по улице Трокадеро в направлении авениды Гальяно. Совсем маленький котенок шмыгнул нам под ноги. Эмма пнула его так, что тот пролетел метра два, но приземлился все-таки на лапы – удивительно, как кошки живучи. Тут же нам стало стыдно: Эмме – за свою жестокость, а мне – за то, что позволила ей это сделать. Впрочем, Эмма ненавидела животных, особенно кошек. Она сказала, что ей осточертело учиться, жить, все время выпрашивая себе на жизнь, что она уже не выносит никого, кроме меня и своего брата.

– Ты никогда не думала уехать отсюда? – вдруг спросила она.

– Нет, я отсюда не уеду никогда, я не смогу жить где-то еще, – ответила я убежденней некуда.

– А что ты знаешь о жизни где-то еще, ведь ты дальше Гуанабакоа никогда не бывала? – спросила она и тут же добавила: – Ты даже не знаешь никого, кто смог бы тебе рассказать о жизни вдали от этого ада.

– Эмма, несмотря на все это, я считаю, что нам нужно жить здесь. Лучше попытаться изменить что-то здесь, чем иметь что-то, нам не принадлежащее. Здесь я знаю: вот это мое солнце, мое небо, мое море. Мои родители живут здесь, друзья. И все это мне дорого. Знаю, что это сентиментально, но я такая, – я выдала эту тираду со всей той верой, на какую только способно человеческое существо.

– И что здесь твоего? Что тебе здесь принадлежит? И что за собственническая мания у каждого живущего на этом острове! Я не хочу, чтобы какая-то страна была моей. Я лишь хочу, чтобы моим было то, что заработано мной в поте лица своего.

Крылья ее носа стали раздуваться, грудь заходила ходуном, руки потянулись к ушам, пытаясь зажать их. Она с трудом выговорила:

– У меня шумит в ушах.

Я знала, что у нее астма, но сейчас налицо были симптомы высокого давления – такое бывало и с моей теткой, сестрой отца, когда у нее начинался приступ, делая ее похожей на пенящуюся в масле котлету. Я отвела ее в ближайшую поликлинику, врач удивился не меньше нашего, обнаружив у пятнадцатилетней девочки давление сто восемьдесят на сто двадцать. Она выпила лекарство, чтобы снизить давление, врач посоветовал тут же обратиться в больницу своего района, ведь ей нужно серьезное лечение.

– Единственно верный способ вылечиться – это убраться отсюда, – процедила Эмма сквозь зубы.

Я изобразила на лице улыбку, притворившись, будто приняла шутку, но я же понимала, что Эмма опять говорит мне о своей навязчивой идее – уехать. Возможно, так она пытается отомстить за своего отца, у которого отняли мастерскую, которого лишили своего дела, подумала я. Нет, Эмма никогда ничего не скрывала. Уехать было единственно возможным выходом. Когда мы вышли из поликлиники, Эмме стало уже лучше, и я успокоилась; нам захотелось присесть на аллее бульвара Прадо, на нашей старой позабытой аллее, на скамейках которой мы когда-то читали Рафаэля Альберти.[111]

– Представляешь, в прошлом веке здесь гуляли люди, одетые в кружева и белые креольские халаты, с зонтиками, обшитыми стеклярусом и фальшивым жемчугом. С этих скамеек можно было созерцать экипажи, едущие в сторону Кортина-дель-Вальдес, тогда еще парапет Малекон не заслонял моря, – завела я разговор.

– Не знаю, Марсела, где мое место в этом мире. Но только не здесь. Я не хочу видеть этого загнивания. Я верю, что человек станет лучше, и во все остальное, о чем ты говоришь, но здесь отчего-то давно уже пованивает.

Меня прорвало, как канализацию, трещала я без умолку. Нужно смотреть на вещи шире, не все плохо и не все хорошо, следует понимать, упорствовала я. Эмма встала, взяла меня за руку и почти упросила, чтобы я провела ее по моим самым сокровенным местам Старой Гаваны. Хотя она и родилась в Центральной Гаване, ее восхищали дома, во дворах которых сочатся потом отбиваемые на ящиках и блестящих жестянках румба и гуагуанко.[112] Мы прошли перед кинотеатром «Пайрет», пересекли Фабелу, углубились по улице Теньенте Рей в сердце старинной части города. Задержались возле церкви Ангела в парке Кристо. Посмотрели на балкон, опоясывающий угол здания.

– Исмаэль сейчас, должно быть, пишет свои философские стихи, – заметила Эмма.

– Это ты так думаешь. Исмаэль, должно быть, тычется задницей о пластиковую трубку, самозабвенно глядя на фото из порножурнала, обернутого страницей «Бунтующей юности»,[113] – рассмеялась я.

– Ты думаешь, что Исмаэль педик? Ведь он объяснялся мне в любви, – когда дело касалось любви, наивней Эммы, пожалуй, не было никого.

– Педики специально объясняются в любви, чтобы скрыть свое пристрастие. А Исмаэль» должно быть, и вправду сейчас читает. Это единственное, что ему нравится, и я согласна с ним. Правда, у него кишка тонка, чтобы признаться хоть в этом, – заключила я.

Исмаэль был самым примерным учеником в нашем классе, любившим как математику, так и литературу. Впрочем, предпочтение отдавал последней. Он с ума сходил по Хосе Инхеньеросу[114] и знал наизусть «Человек ограниченный», которого читал нам, когда хотел показать, как нужно продвигаться к своей цели, никуда не сворачивая и нигде не задерживаясь. Однако больше всего он любил Хосе Марти.[115] Было время, когда Исмаэль притворялся отчаянно влюбленным в Эмму, но это длилось недолго, до тех пор, пока он снова не замкнулся на самом себе. То есть до тех пор, пока не стал пропадать в вестибюлях гостиницы «Пласа», известном месте встреч геев. Наше поколение – это поколение женщин без мужчин. Кто бы нам ни понравился, он оказывается парго. Я не говорю это в уничижительном смысле, меня как раз восхищает тот факт, что на нашем жаргоне их называют изысканным морским кушаньем. И это при том, что в гомиках есть что-то особенное, некое нестандартное мышление, непривычная мягкость, оригинальность, остроумие. У нас, женщин, две возможности. Или мы живем с ними, даже не прикасаясь друг к другу, и тогда в нашей жизни поддерживается лишь внешнее благообразие: каждый сам по себе, никаких чувств, а вопрос, с кем заниматься любовью, так и остается подвешенным в воздухе. Или же мы любим женщин и, когда захотим детей, находим себе донора спермы. Случаются в качестве исключения (а как раз должно быть наоборот) и обычные браки, но они составляют жалкий процент, который чем дальше, тем меньше и меньше, потому что мы, женщины, становимся требовательнее. Это те самые исключения, которые подтверждают правило анормальности. На Том Острове поставлен рекорд по разводам.

– У Исмаэля здесь тоже нет будущего, – сказала Эмма.

– Как я погляжу, по-твоему, здесь ни у кого нет будущего, – я понемногу стала раздражаться, потому что у меня в голове не укладывалось, как это можно все отвергать. Но сколько же мне пришлось вынести после! Вспомнить хотя бы мою сестру Ильду, с которой меня разлучили, сколько злобы мы держали друг на друга по вине этой разлуки, сколько ругани было по поводу того, кому больше досталось родительской заботы; это все сильно ранило мне душу.

– Давай сменим тему. Пойдем посмотрим, что осталось от города, который мы так любим. Покажи мне его, ты же здесь пацанкой бегала в компании мальчишек, – сказала Эмма и улыбнулась, и улыбку эту я никогда не забуду. Кто бы сказал тогда, что первой уеду отсюда именно я. Ведь как ни билась Эмма, чтобы навсегда уехать из страны, она не смогла этого сделать даже через пять лет после того, как самолет, в котором сидела я, взмыл в воздух. Прощание в аквариуме аэропорта было жестким но внутренне мы понимали, что вновь встретимся, только под другим небом, конечно же, менее жарким.

Но тогда она просила меня провести ее по древним черепкам, и я согласилась, потому что гордилась моими развалинами, ни одному историку не известна такая коллекция камней и разбитых плит. Я провела ее по всей Теньенте Рей до парка Гавана, мы шли мимо аптеки «Сарра», одной из трех старейших, потому что другие – «Джонсон» и «Такечель», – а точнее то, что от них осталось, находятся на улице Обиспо. Потом я показала Эмме типографию, возле которой я играла ребенком, начальную школу, в которой училась, дом 67 по улице Муралья, где я со своим другом нашла труп ребенка, гостиницу «Куэто», жемчужину гаванского арт-нуво; мы прошли по улице Инквизитор, которая уходит на другую сторону бухты к Элевадос. Когда мы переходили через перекресток улиц Инквизитор и Санта-Клара, я рассказала об одной моей подружке, мулатке Тамаре, которая подражала Саре Монтьель,[116] самым большим ее желанием было превратиться на один вечер в кинозвезду и выйти замуж за Тони Кёртиса.[117] Я ничегошеньки не понимала в ее причудах, но она была моей подругой и потому мне приходилось выслушивать весь репертуар «Кармен родом из Ронды»,[118] наши шутники прозвали ее Кармен родом из морды. Мы дошли до развалин особняка, где жил барон Александр Гумбольдт,[119] вернулись назад на Инквизитор, дошли до колоннад, свернули в сторону улицы Сан-Игнасио. Дома моего детства, заваленные кучами мусора, разрушались, их подпирали столбами, обносили проволокой, но в конце концов они рассыпались от сырости и ненависти. Мы свернули направо, на улицу Акоста, прошли по улице Куба до старинной Пласиты, перед церковью Святого Духа. Миновали церковь; я показала Эмме место на улице Куба между улицами Иисус-Мария и Мерсед, куда меня относили родители, чтобы вколоть мне дозу пенициллина, когда я подхватывала тонзиллит. Присели на крыльцо дома, где жила моя тетка, напротив фасада другого храма, Мерсед. Мы присели, чтобы дать отдохнуть ногам, ведь прошли мы немало; пыль, сопровождавшая нашу необычайно печальную прогулку по старому городу, забила мне глотку, в носу образовался целый комок. Вдруг я увидела себя совсем маленькой, на крещении двоюродной сестры Аселы, мне было два с половиной года, должно быть, это первый момент в моей жизни, который я отчетливо помню.

Боксерский ринг оказался закрытым. Как-то, когда я еще и в школу не ходила, моему дядюшке Элисео пришла в голову замечательная мысль: он напялил на меня свою дырявую дальше некуда футболку фирмы «Така», военные бермуды, срезал мне ножом волосы, оставив только клок спереди, точно как у уличных хулиганов, вытащил из ушей серьги, обмотал мне руки и ступни бинтами, которые стащил у жены из аптечки, и выставил меня, словно бойцового петуха, на ринг. Он предупредил, чтобы я защищала грудь и лицо, добавив, что мое превосходство в том, что в отличие от мальчишек мне не нужно защищать пах. Все вечера я, переодетая в парня, дралась на ринге голыми руками с мальчишками из нашего квартала. Я выступала под псевдонимом Марсель, и тренер нисколько не сомневался в том, что я парень, но однажды меня нокаутировали. Тренер потащил меня в душ, чтобы ополоснуть холодной водой. Каково же было его удивление, когда он раздел меня и вместо отростка обнаружил щель – его просто затрясло с перепугу. Дядя мой смутился, однако признался, что мечтал о парне, а жена родила ему девочку, вот он и решил, что в нашей семье боксером стану я. Эмма чуть не умерла со смеху. В то время смех доставлял нам просто удивительное наслаждение. Мы прошли по улице Паула до железнодорожного вокзала, добрались до дома, где родился Хосе Марти. Поглядели на увеличенные каракули его почерка, выставленные для обозрения посетителей; это единственная достопримечательность, связанная с Апостолом кубинской революции, которую охраняют с безмерной гордостью. Как бы то ни было, это место хранит тайну, и – не скрою – сюда мы захаживали нередко.

Вечером мы – я, Эмма и Рэнди – уселись на парапет Малекона, чтобы слопать манговые дольки. Мы купили их у старухи кошатницы, абсолютно беззащитной нищенки, которая занималась прикормом бездомной кошачьей братии Центральной Гаваны. Она таскала с собой две большие, полные объедков, корзины, а за ней плелись вонючие, чесоточные кошки. Рэнди взял с нас обещание, что, где бы мы ни оказались в будущем, мы не перестанем общаться друг с другом. Упрямая в свои тринадцать лет, я заявила, что никуда не уеду отсюда, хоть зовите меня в Эльдорадо.

– Что это? – спросил Рэнди.

– Ты разве не изучал в школе географию и историю Латинской Америки? – спросила я в ответ, вытаскивая застрявшее между зубов волоконце манго.

– Изучал, но это все скучно и быстро забывается.

– Значит, если однажды я смоюсь куда-нибудь в Сальвадор или Боливию, то ты, черт возьми, и представления не будешь иметь, где меня найти, – ответила я с иронией.

– По твоему вкусу, – отшутился он, цитируя слова болеро и обсасывая гладкое семечко манго. – Ты должна быть вкуса манго.

– Вкус не оставляет следа, мой милый, – возразила Эмма. – Каков стол, таков и стул.

– Ладно уж, какая сегодня остроумная ту sister![120]

В этот момент к нам подошел какой-то человек с «полароидом» в руках, делавший снимки за пять песо. Мы попросили, чтобы он сфотографировал нас, сидящих на парапете Малекона, всего три снимка, каждому по штуке, чтобы не забыть, что когда-то мы были молодыми и красивыми. Столько радости в наших лицах, а впереди – долгая разлука. Смех сквозь слезы. Эмма одета в белое: юбка-солнце и блузка с вышивкой, в тот день я одолжила ей взятую у матери плетеную сумочку. На Рэнди темно-синие, точно пригнанные джинсы, чешки, бывшие последним отголоском ввозимого капитализма, светло-коричневый пуловер с короткими рукавами. На мне юбка такого же, как у Эммы, покроя, только из нейлона и в цветную полоску – белую и зеленую; льняная блузка, хотя выцветшая, но все-таки красная, с кружевами на рукавах и на вороте – подарок одной мадридской архитекторши, которая купила ее в «Английском Дворе», она подарила ее мне во время своей поездки по Кубе, когда в бесплодных поисках фамильных корней пересекала страну с востока на запад; дед ее был архитектором; построить Астурийский центр – его идея. На том фото позади нас – Эммы, Рэнди и меня – плещется сверкающее море, а в бухту входит советский нефтяной танкер.

Несмотря на моральную поддержку Эммы и Рэнди, я не смогла полностью забыть своего любовного увлечения, обратившегося в пепел. Поначалу меня вдруг неожиданно охватывал страх, но потом время сгладило и притупило полузабытые ощущения. Не отрицаю, что приняла эту историю как знак судьбы, ей я обязана своей непреходящей меланхолией. Но порой моя грусть переходит в беспросветную депрессию. Хуже всего, когда я заново начинаю переживать тот случай, снова проваливаюсь в тот дьявольский кошмар, надолго отвадивший меня от любовных увлечений. Даже роман с Самуэлем не сложился как надо, хотя здесь-то уж вроде не могло быть никакого возвращения назад. Да и с чего это я взяла, что его присутствие сможет победить прошлое, все еще терзающее меня? Если вдруг я вновь вспоминаю ту любовь, у меня целый день ужасно стучит в висках. А вот еще сон, менее мучительный: отец и сын, играющие в бейсбол в залитом солнцем парке Влюбленных, который раньше называли парком Философов; я вычитала это в книге рассказов Кальверта Кейси,[121] там даже упоминаются греческие статуи; а сейчас я вспоминаю статую Лус-и-Кабальеро[122] с его гривой на средневековый лад и вздернутым носом, а также бюсты Феликса Варелы[123] и Хосе Антонио Сако,[124] и я шуршу, опустив руки, покрывалом из опавших, затоптанных и уже подгнивающих листьев. И бродит счастливый ребенок, он все время повернут ко мне спиной. Хочу видеть его лицо! Как мне хочется провести языком по его щеке, мне необходимо знать, какой он на вкус! Хотя, быть может, когда-нибудь мне удастся это узнать.

Глава третья

Слух, забвение

Сновидения – это то, что мы забываем? Реальное, исключительно наше, пространство свободы? Забвение и свобода – к чему им друг другу противоречить, они могут и дополнять друг друга. Забвение освобождает нас от ночных кошмаров? Разве забвение освобождает? Не уверена, хотя лишь в снах, не думая об этом, я могу коснуться запретного. Если слова не записывать, то их унесет ветром. Интересно, какой-нибудь индеец Амазонки или дикий африканец также будет видеть сны и забывать их, как гаванец или парижанин? Сомневаюсь. В своих сновидениях я слышу то, что вычеркнуто из моей памяти.

Перестань быть такой доверчивой, Марсела, займись-ка лучше собой. А на сегодняшний день это значит: выскочить на улицу, услышать голоса приезжих и горожан, погреться на солнце – ведь сегодня оно наконец появится, – поболтаться без всякой определенной цели с «кэноном» на шее, увековечить какую-нибудь неожиданную сцену. Например, новых хиппи с проколотыми ушами, носами, губами, языками, пупками и, подозреваю, даже гениталиями, обремененных бутылками, где-нибудь на входе станции «Сен-Поль», – я видела как-то таких, но у меня не было с собой камеры. У Шарлин не хватило доводов, чтобы отговорить меня от переезда во французский дом старогаванского стиля на улице Ботрельи в квартале Маре. Она предсказала, что в моей жизни произойдет нечто из ряда вон – даже хуже того, что уже случилось! Она была уверена, что этот район полон голосов, запахов и всяких прочих странностей, к которым, несомненно, относятся и бродящие по частной гостинице, в которой я поселилась, всевозможные призраки: как древние, века шестнадцатого, так и совсем свежие. И это правда, в доме напротив когда-то отправился на небеса певец Джим Моррисон,[125] оттого что вогнал себе в вену слишком большую дозу; меня ласкает его дыхание, легкое и пьянящее, и порой, когда я иду по тротуару, оно обволакивает меня, окружая неким странным амфетаминным ореолом, проскальзывает ко мне в горло, принося вкус пачули, а голос певца нежно нашептывает мне в ухо одну из своих песен. Однако этот призрак и есть самый соблазнительный в квартале, он до сих пор сохраняет свое очарование, потому что днем здесь постоянно бродят такие же, как он, нереальные персонажи – привидения его песен, на самом деле знаменитые или бесславные, насмешливые призраки, и он отказывается уходить со своей музыкой куда-нибудь в другое место.

Я сменила квартал после своей скоротечной поездки в Гавану. Едва ли я могу касаться этой темы без того, чтобы у меня не начался спазм в гипофизе. Я уже решила бросить работу фотографа, но один французский коммерсант упросил меня поехать вместе с ним, поскольку ему нужны были наглядные результаты его поездки. А мне нужны были деньги. Я поклялась, что никогда больше не вернусь, но чего отрицать, определенного рода зависть овладела мной. Хотя я и не ждала чего-то особенного от этой поездки. Боялась столкнуться с живыми трупами. Мне следовало оплатить визу на въезд в мою собственную страну. Я бросила в чемодан четыре смены белья, чистые пленки и фотопринадлежности. Самолет приземлился в гаванском аэропорту рано утром с привычным для «Кубинской авиации» опозданием; старая шутка: «Какая компания самая религиозная в мире? – "Кубинская авиация" – летает как Бог на душу положит». Я провела два часа в таможне, ожидая, когда досмотрят багаж. Шум, крики да еще нервозность – хоть уши затыкай, коммерсант попросил меня не привлекать к себе особого внимания: он не хотел, чтобы всем стало известно, что я кубинка, на что я иронично улыбнулась: даже сам Папа Монтеро[126] сейчас не догадался бы об этом.

Выйдя из этого ничейного пространства, перейдя эту ужасную для психики границу, я ступила на размягченную мостовую и вдохнула полной грудью аромат моей земли. Боже, я почувствовала запах детства, моих друзей! У меня было немного времени, нас тут же посадили в ведомственный автобус и отвезли в гостиницу такого же ранга. Я провела четыре дня в автобусе с тонированными стеклами, разъезжая по министерствам с одной встречи на другую, с объективом у глаз, который отделял от меня реальный мир. В последний вечер я смогла выбраться на Малекон, оттуда укатила на такси в Санта-Крус-дель-Норте, а на обратном пути прошлась пешком по опустевшей и разрушающейся Старой Гаване. Я поплакала возле своего дома, потом поехала туда, где мы гуляли с друзьями. Попросила таксиста притормозить возле тюрьмы «Ла-Кабанья», где досиживал свой срок Монги.

Я вернулась и не вернулась, так как не смогла бы толком ничего рассказать, потому что не увидела ничего, кроме нищеты, лишений и душевной боли. Несмотря на то что кое-где в старинных патио народ танцевал под барабан бата и девушки, промышлявшие на Малеконе, выглядели здоровыми и жизнерадостными, вялость сквозила повсюду. Но где-то рядом текла настоящая жизнь, и этому городу нужно было стараться жить без уныния, хотя бы внешнего. На следующее утро я улетала.

На таможне у меня изъяли пачку отпечатанных фотографий под тем предлогом, что на них зафиксированы стратегически важные объекты. Французский коммерсант брызгал слюной, он был на грани нервного припадка, ведь ему не удалось добиться своей цели – купить жене пляж, чтобы понастроить на нем разных отелей. Он прошел через таможню, изрытая налево и направо проклятия – как нас только не арестовали?! В принципе, я была довольна: черт тебя дери, жополиз проклятый, ты и теперь будешь говорить во Франции, что Этот Остров – просто чудо! Я поднялась на борт самолета с ощущением, что меня здесь и не было, с угрызениями совести от того, что приехала сюда почти как сообщник, с тоской, разъедающей душу. Больше ни ногой. Никому не скажу, что возвращалась, подумала я. Никогда себе этого не прощу. Вот таким вот штришком, прямо скажем дерьмовеньким, я завершила свою эпопею с фоторепортерством и ура-патриотическим затмением.

Спустя несколько месяцев мне предложили должность визажиста на телевидении, я без колебания согласилась, закончив перед этим наискучнейшие курсы, в результате которых в совершенстве овладела данным ремеслом; у меня теперь днем полно свободного времени, потому что основная часть передач записывается и транслируется по вечерам. Таким образом, я могу поздно ложиться и спать по утрам, а мой квартал так и живет, бодрствуя по ночам, и мне это нравится. Чем дальше, тем спокойнее я отношусь к удовольствиям; я тщательно отбираю их, предпочитая те, которые не доставят мне никаких душевных мук. Хотя, как бы я ни старалась избежать соблазнов, все равно мне перепадают разные сомнительные наслаждения; в конце концов, страданий в жизни мне хватало, и чего там отрицать, я уже говорила прежде: когда мне плохо, тогда как раз и укрепляется мой дух, увеличивается во мне созидательная энергия. Недавно я гримировала одного политика. После того как я облагообразила его лысину, то есть промокнула жир, которым сочились приклеенные к черепу четыре волосинки, и припудрила голову бежевой пудрой, я нанесла на кожу лица слой крема-основы «Ланком»; а дальше мне нужно было подвести брови коричневой тенью, подчеркнуть благородство взгляда, сгладить невероятно большой лоб и безразмерную лысину, а еще выделить глаза, ведь они такие у него маленькие, совсем как у крысы, пройтись по ресницам тушью «Мэйбеллин»; я истратила целый флакон крема-основы, только чтобы замазать неровности лица, рукой художника обвела кистью «Шанель» его тощие сморщенные губы, чтобы потом розовым тоном «Ив Сен-Лоран» создать впечатление, что рот у него, как у юноши, красивый и здоровый. Наложив последние штрихи, я подумала, что передо мной сидит марионетка, достойная кукольного театра. Невероятно, как он беспокоился о малейших нюансах, зависящих от чудес светотехники: а будет ли свет сочетаться с таким колором губной помады, а не будут ли зубы слишком пятнистыми или желтоватыми от того, что его щеки и подбородок такого розового оттенка – и он настойчиво просил, чтобы я подкрасила ему зубы жемчужно-белым и чтобы ни на шаг не отходила, пока он будет перед камерой, чтобы вовремя промокнуть ему жир на носу, ведь от этих прожекторов из кожи сразу же выделяется холестерин. Я пришла к выводу, что если бы этот политик разбирался в политике так же, как в косметике, то, возможно, жизнь стала бы лучше. Ни один политик, который беспокоится о том, чтобы выглядеть как Кен (жених Барби), больше чем о связности своей речи, не избавит планету от охватывающей ее ненависти.

Я размышляю, направляя свои шаги на улицу Сент-Антуан, эта улица – моя лестница на небо; можно сказать, что, начиная с нее, для меня все дороги ведут в вечность. От Сент-Антуан прямиком в облака. Когда я иду по ней, меня окружают ароматы самых изысканных приправ и захватывают самые чудные мелодии. Вот потому-то я и могу бродить туда-сюда по ее тротуарам, и не перестаю воображать, что схожу на берег в бухте Гаваны или Матансаса.[127] Стоит только мне вспомнить соленый вкус моих волос, как язык сам собой высовывается изо рта, а в ушах пищат автомобильные клаксоны и гудят сирены торговых кораблей.

На углу улиц Ботрельи и Сент-Антуан банкомат банка «Креди-дю-Нор» выдает мне триста франков, в киоске напротив я покупаю газету. На первой полосе – статья о Том Острове, я сразу же переворачиваю страницу, чтобы чего доброго не испортить себе день очередным дурацким рассказом. Ведь такое ощущение, что каждый раз ты читаешь одну и ту же статью: красота природы, тропический климат, музыкальность, девушки на выбор, здравоохранение и образование гарантируются, низкий процент бедных, эмбарго, никаких диссидентов, а если и есть, то они сами виноваты, слишком привередливы. Короче, наш каждодневный идиотизм. Сдается, что эти журналисты ездят на деньги газеты туда, чтобы только оторваться в полный рост, а потом старательно переписывают чужие статьи, в свою очередь тоже содранные, и вся эта стряпня ничем не отличается от того, чем кормят в школе детей, и не имеет ничего общего с действительностью.

Я не собираюсь вычеркивать Самуэля из списка моих предпочтений, мне не удается забыть, что было между нами; меня пробирает дрожь, от копчика до кончика языка. Чего я только не делала, чтобы заглушить тембр его голоса, не слышать его успокаивающих слов, но мне не удается выкинуть его из головы, напрочь выдавить из подкорки. Хотя не стану отрицать, что его отъезд стал бальзамом, в то время как его присутствие было больше похоже по действию на обезболивающий укол, который дантист делает в нёбо, – зуд онемения. Я не хочу, чтобы меня терзали угрызения совести. Пусть будет так, даже хорошо, что он уехал в Нью-Йорк, я рада, что он нашел работу у мистера Салливана, который займется им, как если бы это была я, его ненастоящая дочь. Самуэль будет чувствовать себя свободнее, работая над тем, что его увлекает, он будет снимать то, что захочет, точнее то, чего потребует момент, но вряд ли он на этом остановится – таланта ему не занимать. Он снимет кино (возможно, и не то, которое захочет), когда наконец переберется в Лос-Анджелес, в эту киномекку. И чего это я структурирую его жизнь, мне бы привести в равновесие свою собственную вселенную. Он не виноват, а если и отомстил мне чем-то, то сделал это неосознанно. Так бывает, и он воспользовался случаем deus ex machina,[128] чтобы изменить направление судеб. Ах, Марсела, притворись, что ты можешь одним махом покончить со случившимся, плюнь на все и наслаждайся жизнью; пусть тебе одиноко, но ты броди по улицам другого города, который так далеко от города твоего детства, гляди, кругом идут люди, у них полно проблем, посмотри, как они прекрасны, несмотря на свои заботы; ты должна уметь вспоминать и не делать при этом себе больно. Вечеринки, ах, эти юношеские встречи! Но всякое воспоминание, всякое напряжение памяти связано с Самуэлем. Ах, Самуэль, мой последний выстрел! Во всяком случае, кровь не полилась потоком, лишь капля красного вина упала в канализацию.

Глядя в сторону улицы Сен-Поль, я, словно театральный режиссер, созерцаю мизансцены: парижане, туристы и поселившиеся здесь иностранцы в первый день весны наслаждаются своей nonchalance (своей леностью – слово, которое я обожаю во французском) в кафе на свежем воздухе. Я знаю, что дышу так же, как и они, я еще одна, кто смакует этот воздух и вслушивается в гудение и шум улицы. Большинство из них сменили кир[129] на пиво, женщины выставили обнаженные ноги, слишком бледные, но что поделать. Я замедляю шаг возле обувного магазина «Жиро», в котором продается поношенная или вышедшая из моды, но еще в отличном состоянии обувь; мне хочется взглянуть, что там продается по дешевке, и тут я слышу родной грубый акцент:

– Ты только погляди на эти туфли, это как раз то, что можно послать моей маме, – девушка вертит в руках пару итальянских туфель с каблуками-шпильками, ища, к чему бы придраться, спрашивает цену, а продавщица ограничивается лишь поворотом ценника. – Пятьдесят франков? Ого, нет, мать моя женщина, это перебор, возьму за тридцать, да их не купит даже твоя прапрабабушка, если воскреснет и припрется сюда босиком с кладбища «Пер-Лашез».

Это Анисия, кузина Веры, подруги первых месяцев моего пребывания в Париже. Она журналистка и приверженец буддизма. Анисия живет в Париже всего пять лет, а ведет себя так, как будто родилась здесь, вернее, как будто никуда не уезжала из Сите, с такой же развязностью, граничащей с издевкой. Она белая с черными волосами, правда, обесцвеченными сейчас «Л'Ореалем», а раньше она это делала перекисью. У нее изогнутые дугой, как у Марлен Дитрих, брови, полные шелушащиеся губы, это оттого, что она пользуется стойкой губной помадой, которая не очень-то полезна для кожи. На шее кокетливо сверкает родинка, и тело у нее ничего, ведь она грудастенькая, но, правда, коротконогая. Продавщица-француженка с явной неохотой обслуживает ее, не понимая ни слова из ее болтовни, хоть та и размахивает руками, тряся перед носом парой туфель из крокодиловой кожи. Едва Анисия расплачивается за покупку, как замечает, что я наблюдаю за ней, такой суматошной, крикливой и скуповатой.

– О, ты здесь? Ну конечно, вспоминаю, ты живешь где-то рядом. Тебя совсем не видно. Как ты? Почему-то больше к нам ни ногой. Мы чем-то тебя обидели?

– Мне надоели вечеринки, вы тут ни при чем, я сама виновата: тяжела на подъем. Кроме того, я чертовски занята работой, – вру я, чтобы как-то выкрутиться.

– Снова фотографируешь? – допытывается она, сгибая палец, словно нажимая кнопку фотоаппарата, а потом кивает на футляр «кэнона», что висит у меня на шее.

– Нет, теперь я визажистка на телевидении, – говорю я, думая, что это ее впечатлит.

– Черт побери! Это ж с ума сойти, ты там, наверное, видишься с известными артистами: Аленом Делоном, Денёв, Депардье – со всей это знаменитой братией. Так ведь?

– Не обязательно.

Я вижу, что ее ждет неподалеку высокий, сутулый, начинающий лысеть мужчина, он приближается к нам, я замечаю, что он простужен – «en avril ne te découvre pas d'un fil»;[130] пожав чрезвычайно любезно мне руку, он здоровается со мной на корявом испанском. Тут же нежно тянет Анисию за рукав голубой блузки, та отталкивает его руку, он снова проявляет свою воспитанность, изображая любовь, извиняется за свою спутницу, у которой вид коренной француженки, разве что припудренного парика не хватает.

– Ну, подожди несколько минуточек, совсем немножечко, мое солнышко, – говорит ему Анисия, а потом, обращаясь ко мне: – Я должна идти, пойдем с нами, мы все там же развлекаемся; знаешь, эти французишки всегда на грани того, чтоб перерезать себе вены, а танцы их оживляют. Непременно приходи. А твой Друг, странноватый такой кубинец, апатичный, где он? Кажется, он был умным, так? – спрашивает она про Самуэля, но тут же как от зубов у нее отскакивает: – Но разве по одежде судят, насколько много в голове ума?

– Он уехал в Нью-Йорк, – пожала я плечами.

– Ай-яй-яй, и ты осталась одна? Ладно, уверена, что вы переписываетесь и изредка ты к нему летаешь или он к тебе. Повезло же ему, нечего сказать, поселиться в Манхэттене – это ж здорово. Правильно сделал, здесь с этим пенисом Ле Пеном[131] все становится наипресквернейшим. Кроме того, со здешними порядками не разбогатеешь, старушка. Они такие скряги, такие жмотяры. Ладно, объявляйся, приходи к нам. Ты же сама понимаешь, что тебе этого хочется.

Вдруг она хватает руку своего спутника и кладет ее себе на плечи, заставляя обнять ее, посылает в мою сторону воздушный поцелуй; они разворачиваются и исчезают в направлении площади Бастилии, Я вхожу в ресторанчик «Ла-Фонтен Салли» и занимаю столик у окна, чтобы наслаждаться видом улицы: прохожие, одетые в намозолившие глаз цвета – зеленый, желтый цыплячий, охра, розовый электрик, кирпично-красный, небесно-голубой, бирюзовый. Я заказываю две сосиски по-франкфуртски с жареным картофелем, мне немного не по себе, я чувствую легкое головокружение, ощущаю покалывание в затылке. За соседним столиком перелистывает «Le Canard Enchaîné»[132] женоподобный мужчина лет пятидесяти, с бешеным взглядом; похоже, что роста он небольшого, на нем кожаные брюки, рубашка цвета бычьей крови и бабочка на шее, тоже кожаная; спереди волосы у него собраны в маленький хвостик, который представляет собой своеобразную косичку; а все остальное, кроме этой косички на лбу и падающих на плечи косм, приглажено и смазано гелем. Он бросает вилку, звякает ножом о чашку. Отодвигает стол и встает – да, в нем будет метра полтора, а может, и меньше. Выходит на улицу и вновь заходит в ресторан, принесенное официантом блюдо – кусок мяса в перечной приправе и паста – так и остается нетронутым; потом снова открывает дверь и смотрит по сторонам, возможно, он ждет свою пассию.

Потеряв аппетит, я натыкаю на вилку несколько ломтиков картофеля, вкус не приносит удовольствия; вяло пережевывая и переваливая языком пищу с одной стороны рта на другую, я думаю о тех самых знаменитых вечеринках Анисий – настоящий заговор, чтобы обострить вкус свежеприготовленной ностальгии. Кубинцы сходят с трапа самолета и прямехонько отправляются на танцульки. Нас здесь все больше. Нас все больше рассеивается по миру. Мы захватываем континенты, мы типичные островитяне, нам только и остается, что вдыхать аромат воспоминаний. Ухватившись за названия улиц, мы обряжаем ими географию сна. Спать – это немного возвращаться.

Чтобы перебить соленый вкус, я проглатываю половину шоколадного мусса, расплачиваюсь, выхожу из-за стола и натыкаюсь на пустую вешалку для верхней одежды, она падает прямо на это странное и весьма озабоченное создание – то ли мужчину, то ли женщину. Я возвращаюсь, прошу прощения, он огрызается мне в ответ, я выбегаю на улицу и смешиваюсь с толпой. Ах, весна! – произношу я, обращая взгляд к солнцу, прося, чтобы оно коснулась моего лица своими лучами. Ах, этот раскаленный дротик ультрафиолета, который колет меня в веки! Музыкальность переулочка, по которому я иду, становится навязчивой.

А фотографировать не хочется. Парадоксально, но сытое изобилие не всегда фотогенично. Отрезок пути от Сент-Антуан до улицы Риволи – единственное, что может меня вдохновить в моей неудавшейся прогулке. Я решаю заскочить в Европейский Дом фотографии на улице Форси, там выставка Анри Картье-Брессона – его европейские маршруты. Я пролетаю на одном дыхании четыре этажа выставки и выхожу с испорченным настроением, причиной тому – насыщенность движения в работах Анри. Я ставлю галочку в своем мозговом архиве в память об этом культурном явлении и продолжаю свой бесцельный путь. Вскоре, нагулявшись по улочкам и переулкам, решаю укрыться дома, я – рабыня телефона, и потому люблю и ненавижу этот аппарат с безумным названием «Segam». Звонил ли из Нью-Йорка Самуэль? Звонила ли из Буэнос-Айреса Ана? А Андро или Винна из Майами? Лусио из Нью-Джерси? А Сильвия из Эквадора? Возможно, Игорь прислал по факсу письмо из Каракаса или из Боготы, возможно, он подался в Мехико или в Гвадалахару или же вернулся в Гавану. Он и Сауль единственные, кто частенько возвращается на нашу Итаку.[133] Из Мехико могли прийти новости и от Оскара, он гений по части живописных очерков.

Я открываю дверь и сразу же слышу, как на кухне капает вода, нужно позвонить в «Рабочие Парижа», нет, я лучше схожу в универмаг за краном, а потом позвоню Тирсо, водопроводчику-кубинцу, который в прежние времена на Кубе работал манекенщиком – он возьмет дешевле, да к тому же приработок ему не помешает. Он недавно сюда приехал, женившись на француженке на тридцать лет его старше, она поит его ванилиновым чаем в пакетиках и кормит салатом из кресса и портулака. Я сбрасываю плащ на софу и смотрю на светящийся красный экран автоответчика: девять сообщений. Нажимаю клавишу, чувствуя одновременно и тревогу, и страх. Они ли это, мои друзья?

– Map, Map, это ты? Слушай, говорят, тебе не сидится на месте. Молодец, подружка, потрудись, обставь свою новую квартирку со вкусом. Я тебе не звонила, узнала тут, что в этот месяц давали по продовольственной карточке на Кубе… ладно, не притворяйся, что не знаешь, где это. Да, это единственная страна, которая живет по талонам. Попробуй догадайся, что давали. Три килограмма риса и кусок хозяйственного мыла, чтобы было чем мыть рис, и больше ничего. Доколе это будет продолжаться, старуха? Да, солнышко, я вышла замуж… Ой, забыла сказать: Сильвия с тобой говорит; вот совсем недавно подхватила это, да не заразу, а мужа, тихого и образованного аргентинца. Нет, никуда я не уезжаю, остаюсь в Кито, в Эквадоре. Слушай, возможно, поеду в Гавану в конце года, если в консульстве дадут визу. Сообщи, если захочешь отправить письмо или бандероль. Вдруг что получится. Да, я написала тебе и до сих пор не получила ответа. Целую, чао.

– Алло, Марселинья, это Ана. Я пока в Бразилии, но уже возвращаюсь в Буэнос-Айрес. Твое последнее астральное письмо просто превосходно. Сосредоточься на четырех словах, о которых я тебе говорила, направь свою энергию на свет, когда выйдешь на улицу, задержи взгляд на солнце и попроси у него чего-нибудь хорошего. Девочке моей исполнилось уже шесть месяцев. Она такая забавная. Ты приедешь? Не могу долго разговаривать, ведь счет придет не мне, а одному кубинскому певцу, я у него дома. Я на полпути в Аргентину. Когда ты, черт возьми, ответишь на мои письма? Не злоупотребляй шоколадом и вином. Сыр ешь не торопясь, твой знак зодиака говорит, что печень у тебя будет пошаливать.

– Привет, только не делай вид, что тебя нет, я знаю, что ты здесь. И ради чего ты прячешься? Это Андро, ты меня удивляешь. Есть несколько сплетен про Кубу. Я послал тебе открытку с трехмерным изображением Каридад-дель-Кобре, но это было уже в прошлом году. Позвони, и я развеселю тебя свежими байками про Остров. Чертовски смешно! Я по-прежнему работаю в книжном магазине, но там меня уже все достало. Целую.

– Марсела-это-Игорь-звоню-быстро-я-сел-тайком-на-телефон-гостиницы-«Коиба»-чтобы-ты-знала-что-у-нас-все-отлично-хвала-всем-святым-не-беспокойся-что-знаешь-об-остальных? – позвоню-в-другой-раз-пока.

– Эй, девочка, не знаю, связался ли с тобой Андро, но он сказал, что будет тебе звонить. Это Лусио. Есть новости с Острова. Здесь, в Нью-Йорке, все хорошо. Я познакомился с твоим Самуэлем – классный парень. Все лезут в Майами. Рассказывают, что только что приплыло пятнадцать беженцев, однако непонятно, что Клинтон будет с ними делать. Известно ли тебе о действующих миграционных законах?… Когда, черт тебя дери, ты ударишься во все тяжкие?

– Доченька, это твоя мама. Мы чувствуем себя хорошо, и это самое главное, твой отец, как всегда, не просыхает, спутался с какой-то молодкой из беженцев. Сестра шлет тебе привет. Твои племянники растут. А как твое здоровье? Ладно, позвони мне, я должна идти работать. Эта забегаловка в аэропорту все соки из меня выжимает. Bye.

– Map, это Самуэль. Тебя нет. Я люблю тебя… и веду тебя в кино. Чао. Все идет отлично. Чао. Да, получил письмо от Монги.

– France Telecom vous informe que le numéro que vous avez demande n'est pas attribue…[134]

– Привет, это Оскар из Мехико. Я, возможно, буду в Париже. Сообщи, сможем ли мы увидеться. Буду рад поболтать с тобой в каком-нибудь парижском бистро. Вещий сон. Наконец-то, после стольких лет! Au revoir.[135]

– Дорогуша, это Эмма и Рэнди. На Тенерифе, как всегда, все замечательно. Не забываем твой последний приезд. Мы славно провели время. Когда снова приедешь? Выслали тебе почтой подарочки: фильм «Фантазия».[136] Помнишь, мы смотрели его в «Синесито»? А также несколько колбас и ветчину – глупости, которые помогают жить. Целуем. Пока.

Звуки непрерывно капающей из крана воды создают комический эффект трагической сонаты, совсем под стать содержанию посланий. У меня болит голова, чем я и раздосадована. Ответить ли на звонки? Самым интересным будет, без всякого сомнения, письмо от Монги, то, что у Самуэля. Я вижу его, написанное карандашом на мятой и шершавой желтоватой бумаге из отходов сахарного тростника, строчки малюсенькие, едва видимые – настоящий шедевр почтовой связи. Я представляю, как Монги заканчивает письмо, подписывая в конце старый революционный лозунг, здесь звучащий шуткой: «Нужно уметь стрелять, и стрелять метко». Относящийся, конечно, к винтовке, а не к половому члену. Я пристраиваю поудобней думку и ложусь на диван с закрытыми глазами, но не засыпаю, а размышляю о сидящем за решеткой Монги. Вот Монги-Заика идет в тюремный туалет, засовывает письмо, скрученное в плотную трубочку, себе в очко, да так, чтобы оно не торчало наружу. В день посещений к Монги приходит кто-то из родственников или знакомых, и он, отдалившись от остальных заключенных, начинает тужиться, он тужится, тужится и наконец пукает, но безрезультатно, тогда он снова тужится и снова пукает, и с этим вторым пуком выходит письмо. Он засовывает руку в штаны, будто бы у него зачесался копчик, но рука скользит ниже, до расщелины между ягодицами – где оно, что за черт! – наконец его палец нащупывает испачканный экскрементами пергамент. Он вытаскивает его, зажав между указательным и средним пальцами. С безразличным видом разглядывая пейзаж за окном, Монги кладет письмо между своим бедром и бедром подруги. Его крестный отец также зажимает бумажку меж двух пальцев, хлопает себя по лодыжке, будто бы сгоняя впившегося в щиколотку комара, потом чешет пятку. И письмо уже спрятано в надежном месте – в носке. Позже Рауль, крестный отец Монги, случайно находит ловкого парня, который отправляется в Майами, и там этот парень бросает письмо в почтовый ящик, и Самуэль получает его в Манхэттене.

Монги-Заике, сидящему ныне в тюрьме, не повезло больше всех, он был отменным танцором, самым веселым из нас: хохма за хохмой, прикол за приколом. Он по уши был влюблен в Марицу, но она оставалась к нему равнодушной, ведь он был хабао,[137] хотя, когда начинались танцы, она всегда набивалась ему в партнерши. Чтобы танцевать с Монги, нужно было занимать очередь за полгода до вечеринки. Минерва, Мина-из-Какашек, зеленела от злости, когда Монги не доставался ей партнером. Она и наряжалась-то для него, но тому нужна была только Марица. Марица здесь, Марица там, и так до тех пор, пока Монги не надоело волочиться за ней и он не сошелся с негритянкой Ньевес. Минерва не унималась:

– Ты знаешь, что она – негритянка, а звать ее – Ньевес?[138] И как это Монги угораздило запасть на эту черномазую? Нет чтобы заботиться о чистоте расы. Я так ему и сказала: со мной тебе ничего не светит, ведь не каждый день хабао имеет возможность сойтись с зеленоглазой блондинкой.

– Успокойся, ты что, расистка? – вступила в разговор Лурдес, которую все называли Лули. – Слушай, а эта малышка, оказывается, завистлива. Поищи другого, жизнь моя. Мужиков полно в этой стране.

– Не суйся не в свое дело. Я не с тобой разговариваю, а с Марселой. Так что закрой рот, – обрезала Мина, зажав в зубах десяток шпилек, она укладывала волосы, наматывая прямые пряди, длинные и тугие, на картонную коробку из-под талька «Бриса», чтобы потом, помогая себе беззубой расческой, уложить аккуратно намотанные локоны вокруг головы.

– Если уж ты такая белая, то не понимаю к чему тебе сооружать все это на голове, ведь известно, что так делают негры, когда хотят распрямить свои кучеряшки. Так ведь, Марсела? – Я, улыбнувшись, согласилась. – Ты-то белая, с зелеными глазами, а как насчет твоей бабушки? Ты, должно быть, засунула ее в шкаф. Мне рассказывали, что она была дочерью рабыни с сахарных плантаций от хозяина-испанца, – буркнула Лули, невозмутимо очерчивая поля в тетради по биологии.

– Ну ничего себе! Да ты у меня сейчас прощения просить будешь! – Мина набросилась на Лули как разъяренная львица. Ну а мне, как обычно, пришлось разнимать девчонок.

– В чем дело, кабальеро?[139] А ну прекратили, черт вас возьми!

Зазвучали пощечины. Я сунулась – и по лицу меня полоснули выкрашенные перламутром ногти. Лапы Лули врезались в сооружение на голове Мины, и пряди волос рассыпались под ее скрюченными пальцами. Мина лягнулась, угодив мне в голень, и без того покрытую синяками. И пока я, согнувшись, терла ногу, Мина вонзилась зубами в плечо Лули. Та, вцепившись Мине в волосы, дернулась в сторону, раздался треск – так рвется вельветовая ткань, – и кусочек кожи Лули остался у Мины в зубах. Ну, это уже перебор, подумала я, увидев кровь. Разом вытащила железный прут из решетки на окне и трижды стукнула им об пол.

– Так, или вы успокоитесь, или я проломлю вам башку вот этой волшебной палочкой, черт вас дери, я хорошенько отделаю вас обеих – что за фигня из-за ерунды! – заорала я.

Они застыли, увидев мой яростный взгляд и почувствовав непреклонную решимость осуществить угрозу.

Минерва сплюнула кусочек кожи в умывальник и прополоскала рот. Плечо Лурдес кровоточило. Я промыла ранку перекисью из домашней аптечки, на плече тут же выступила белая пена, я смазала ее антисептиком и залепила рану пластырем. Я сказала Лули, что неплохо бы привиться от столбняка и бешенства. К счастью, в доме мы были одни: мама Лули ушла занять очередь за шампунем в магазин «Флогар», отец работал до семи, а дед до четырех не вернется из поликлиники, в это время он получал свою порцию лекарств.

– Я к тебе больше не приду, можешь не приглашать, – всхлипнула Мина.

– Да кто тебя приглашал? Ты здесь, потому что Марсела – моя подруга. Ничего хорошего в том, что ты пришла, нет. Но еще хуже то, что ты о ней порассказала. Мол, какого-то типа спалили из-за нее, то ли одного, то ли другого. Да Марсела – просто классная девчонка, не понимаю, зачем она путается с такой… Да это я не хочу, чтобы ты приходила ко мне. Проваливай!

Мина подняла нейлоновую сумку с пластиковым замком, в которой лежали книги, школьные принадлежности и косметика. Резко развернулась в сторону двери и, избегая моего взгляда, прошла мимо меня. Не дав ей выйти я взяла ее за локоть. Тогда она отвернулась и уставилась в зеркало, и я могла видеть из-за спины ее отражение: как же смешно она выглядела, вся взъерошенная и растрепанная, и это она, всегда во всем совершенная.

– Ну и что за враки ты разносишь обо мне? – тихо поинтересовалась я.

– Прости, Map, я никогда не говорила тебе ничего такого, – прервала нас Лули, – чтобы не вмешиваться в твои отношения с этой нахалкой. Я не знаю, почему ты ее всегда так защищаешь. Мина-из-Какашек! – рука у Лули висела плетью, она пыталась навести порядок, ведь в драке они опрокинули мебель, даже разбили две вазы: одну цветочную, а вторую декоративную.

– Ничего я не говорила. Она все придумывает. Пожалуйста, не верь ей, – взмолилась Мина.

– Я не могу ей не верить, потому что она моя подруга, – давила я, готовая выцарапать Мине глаза. – И кому еще ты рассказывала эту сказку?

– Никому больше, клянусь. Прости меня, Марсела, ты же знаешь, какая я врунья. – Она повернулась к Лули: – Я соврала, думала, что так ты быстрее одолжишь мне свои лакированные туфли, я хотела только заработать твое доверие.

Лули ничего не ответила, наоборот презрительно отвела взгляд в сторону. Я сосчитала до десяти, успокаивая себя. Прошло три года с того случая, я выкарабкалась с помощью моих друзей, с которыми мы вместе переходили из класса в класс, заканчивали школу, поступали на подготовительные курсы. Впрочем, среди моих друзей были и другие, более старшие, которые уже учились в технических вузах или даже в университете. Монти-Заика, например, учился в Технологическом институте гражданского строительства. Минерва то входила в нашу группу, то выходила из нее, ее не особенно-то жаловали: она была хвастливой (пыталась блистать интеллектом, хотя умной не была, такие, как она, выучивают до тысячи шестисот семидесяти трех страниц словаря «Лярус» только для того, чтобы поразить и унизить других), лицемерной, лживой и вдобавок стучала на всех преподавателям. Но благодаря мне она могла появляться на наших вечеринках – я всегда настаивала на том, чтобы у нас бывали и другие, а под другими я имела в виду прежде всего ее. Я делала это, возможно, потому, что чувствовала себя обязанной ей, ведь она была свидетелем той несостоявшейся встречи (надо же как-то это называть, ведь свидания так никогда и не произошло) между мной и Хорхе, взрослым сорокалетним мужчиной с усами, которого сожгли заживо.

– Я не слышу, ты говоришь слишком тихо. Так это в самом деле вранье? – допытывалась я, краешком глаза наблюдая за Лули; нужно было совершенно четко дать понять: все, что Мина наболтала, было одной из обычных ее небылиц.

Лули подметала осколки ваз, смешанные с пылью мокрые цветы – все это стало одним грязным месивом. Она начала напевать модную песенку, чтобы заглушить боль в плече, песенку Леонардо Фабио:[140]

Сегодня я срезал цветок, а на улице дождь,

Я ожидаю любовь, а на улице дождь,

Люди спешат и куда-то бегут,

И город пустынен, ведь на улице дождь.

Я почувствовала облегчение, когда поняла, что Лули совсем нет дела до того, случилась ли рассказанная Миной история на самом деле или нет. Она старалась показать изо всех сил, что поглощена уборкой, хотя было ясно, что ей доставляет огромное удовольствие слышать нашу ругань. Она прекратила петь и сказала:

– Ну, надеюсь, теперь у тебя нет сомнения в том, кто твоя подруга. Лицемерка – вот кто она такая.

– Так это ложь или нет, Мина-из-Какашек? Отвечай быстро и не выводи меня из себя, – снова повысила я голос.

– Ну, ладно, я же сказала, что да, – неохотно выдавила из себя подлиза.

– Что «да»? – я ущипнула ее за руку.

– Ой, перестань. Да, я все это придумала. И прошу у тебя прощения.

– Ладно, я верю. Вот так-то лучше. Помнится, в ближайшую субботу вечеринка на крыше у Монги, Ты прекрасно знаешь, что от меня зависит, пригласят тебя туда или нет, – пригрозила я без всякого колебания. – А ведь Монги может пригласить тебя потанцевать с ним.

Честно говоря, я не понимала, почему Мина так зависит от меня, когда все должно быть как раз наоборот: это она знала мою сокровенную тайну. В общем, я тогда прекратила ругань и принялась помогать Лули прибирать комнату. Мина несколько раз сказала «до свидания» Лули, но та никак не отреагировала на это, и Мина вышла, хлопнув дверью. Лули и я переглянулись и, давясь смехом, выбежали на балкон. Минерва вся в слезах уже переходила улицу Соль.

– А ты мне не верила. Она ябеда и изрядная дура, к тому же с комплексом расистки. И потом, разве ты не знаешь, что она обычно путается со всякими типами? Помнишь, в прошлом году она все жаловалась мне на Кики? Не помнишь, да и ладно. Словом, он попользовался ею, а потом бросил ради Дании.

Лули отерла с ладони грязь, и тут ее взгляд задержался на человеке, идущем по улице.

– Смотри, Отто, инженер, мне он нравится, какой красивый, жаль, что недавно женился, и сыну уже год. Вот так-так, вот так-так! Не хочу связываться с женатиками, да еще и дети у которых!

– Правильно делаешь, – проговорила я, и голос мой дрогнул.

Отто посмотрел на наш балкон и плутовато улыбнулся. Он напомнил мне Хорхе, поскольку тоже носил усы, но у Отто волосы были длиннее, почти до плеч. Я рванулась в квартиру и увлекла за собой Лули. А она уже махала ручкой в чересчур горячем приветствии.

Каждую субботу мы устраивали вечеринки на крышах. В один день это была крыша моего дома, в другой – дома, где жила Вивиана, в следующий раз вечеринка проходила у Папито, потом у Дании, или Аны, или Ньевес. Самые большие вечеринки мы устраивали на террасе у Андро, мы приберегали это место для исключительных событий, например, каждый Новый год мы справляли именно там. Андро доставал рождественские украшения колониальных времен, гирлянды с цветными лампочками, которые его мама отваживалась извлекать из целлофановых мешочков только в ночь на Рождество, праздновать которое было запрещено, – вот и все украшения на наших праздниках. Мы танцевали до седьмого пота, веселились, дурачились, правда, во всех этих дурачествах и играх, в том числе и любовных, далеко не заходили, однако рано начали увлекаться ромом, пивом – словом, алкоголем, хотя я всегда отказывалась от выпивки.

Крыша дома Монги-Заики была самая широкая. Чтобы выйти на нее, нужно было подняться на пятый этаж здания на улице Компостелла между улицами Лус и Муралья. Отец Монги исхитрился провести из квартиры на крышу электричество, ведь семья Монги жила на последнем этаже под самой крышей. Соединив многожильные и разноцветные провода, он смастерил удлинитель и таким образом подсоединил к розетке проигрыватель, который ставил у порога расшатанной двери, потом пристраивал лампочку на семьдесят ватт между притолокой и оконной рамой, через которую можно было попасть на лестницу. Лампочка не давала много света, но нам этого и не было нужно. По сути, главные встречи проходили в домах парней, потому что их отцы, не страдавшие особым благочестием, были рады полутьме, соглашаясь со своими сыновьями, что темнота – друг молодежи. Наоборот, когда вечеринки проходили в домах девиц, мы должны были долго и упорно выпрашивать разрешения подняться на крышу, а когда нам разрешали, то умоляли родителей не устанавливать на крыше сверхмощных прожекторов, потому что с электричеством в стране напряженка.

Лучше всего кормили в доме Заики. Если это было нужно, его мать расшибалась в лепешку, лишь бы в наших животах не звучали симфонии; она делала бутерброды со всем, что попадалось под руку: бутерброды с майонезом, бутерброды с копченой рыбой, бутерброды с грейпфрутовым мармеладом, бутерброды с русской пастой, которая представляла собой густой соус с кусочками лука и перца, она выставляла на стол румынские консервы из фаршированного рисом перца или из цыпленка в кислом соусе, которые народ прозвал «Ха-ха-харчевня», бог его знает почему. Выпивку поставлял сосед, моряк с одного торгового корабля, частенько заходившего в наш порт. Как правило, это был ром, бутылочное пиво или водка «Столичная», которую, несмотря на ее превосходную репутацию, мы покупали по относительно скромной цене в шесть песо. Надо сказать, что в то время пять песо были уже значительной суммой; хотя зарплата не увеличивалась, но не было и такой коррупции, как сейчас. Мы также покупали в винном магазине сладкое венгерское вино, которое напоминало по вкусу компот, – токай, – но это было именно вино, и мы посмеивались: «Наше вино кислое, но это наше вино».[141] Хуже всего с точки зрения кормежки проходили вечеринки в доме Лули. Ее мать ничего нам не готовила и не говорила, где можно что-нибудь найти. Порой дедушка, то ли по рассеянности, то ли по причине атеросклероза, подходил к холодильнику, стоявшему в ее комнате, и вытаскивал оттуда банку майонеза. Тут же ему наперерез бросалась мать и, вырывая банку, рычала на старика:

– Папа, поберрреги это, папа.

В то время были модны платья с вырезом на спине, с коротким подолом чуть ниже трусиков, и лакированные туфли. У меня было такое платье – льняное, светло-зеленого цвета, – оно мне нравилось, потому что я могла танцевать в нем весь вечер, оно не было тесным, и мне не приходилось то и дело оправлять его, а пот не оставлял на нем пятен, потому что мгновенно высыхал. Вечеринка начиналась с того, что появлялся Монги со взятыми напрокат пластинками «Blood, Sweat and Tears», «Битлз», «Агуас Кларас», «Jackson Five», Роберто Карлоса,[142] Сантаны,[143] «Роллинг Стоунз», «Иракере»,[144] «Led Zeppelin», «Лос Ван-Ван»,[145] Сильвио, Хосе Фелисиано,[146] который был запрещен по той же самой причине, по которой мы не могли прочитать целиком «Моби Дика»[147] – из-за постоянных обращений к Господу Богу. Тактичные родители гостеприимного хозяина тихонько возвращались в квартиру под тем предлогом, что не желают пропустить какую-то там телепрограмму.

Одолженные пластинки попадали к нам из Мирамара,[148] из домов, где жили сынки руководящих деятелей, или от того же морячка, что доставал нам алкоголь. Монги взлетал на крышу с папкой под мышкой, «словно школьник простой»,[149] без ума от радости. Девчонки имели обыкновение заходить друг за другом, чтобы идти всем вместе; та, что жила дальше всех от места проведения вечеринки, должна была выйти первой и успеть заскочить по дороге за остальными.

В ту субботу мне пришлось зайти за Эммой, Рэнди и Марицей (Рэнди был единственным парнем, который ходил с нами, ведь он был братом Эммы и жил там же, где и она); потом к нам присоединилась Ньевес, потом Вивиана, а затем и Лули. Всемером мы зашли за Аной, последней была Минерва. Парни, кроме Рэнди, должны были прийти позже нас. На самом деле, когда мы добрались до места, отсутствовал только Монги, и это было понятно: он доставал музыку. Вскоре прибежал и он, запыхавшийся от того, что скакал через две ступеньки, высоко поднимая над головой сокровище – хит-парад разврата. Мы трепались о школе, учителях или пересказывали слухи о певцах, вычитанные из иностранных журналов. Андро всегда притаскивал эти журналы, ведь его тетка разъезжала по «нехорошим», то есть капиталистическим, странам. Хоть Заика и приносил музыку, диск-жокеем был Андро, он менял музыкальные композиции с мастерством дирижера оркестра. Он знал, что начинать вечеринку нужно с быстрых танцев, рок-н-роллов и касинеро,[150] чтобы поскорее образовались пары. Точнее, чтобы образовались давно уже определившиеся пары. Марице всегда доставался Монги, Вивиане – Папито, Лули – Лачи, Ану выбирал Рэнди, Роксану – Игорь. Хосе Игнасио, Кармен Лауренсио, Марибель, Карлос, Сауль, Иса, Кики и Кари образовывали другую группу, они всегда устраивались на свой лад. Ньевес» Эмма, Рэнди, Мина и я танцевали с теми, кто оставался свободным, или же сами с собой. Хосе Игнасио пытался пригласить меня, но меня он уже не волновал, и мне нравилось издеваться над ним, мол, встать со стула никак невозможно, туфли ужасно натерли ноги, а после уроков физкультуры я прямо-таки разбита, но когда он отходил, я тут же принимала приглашение другого – лишь бы только досадить Хосе Игнасио, лишь бы еще раз уколоть его.

Андро был королем вечеринок. И разумеется, королевой была та, кого он первой приглашал на танец. В тот вечер Андро подошел ко мне, двигаясь в ритме конги,[151] отмеряя первые такты «Трески с хлебом»,[152] взял меня за руку, и мы открыли вечер. Кружась, я заметила, что за нами пошли танцевать Монги с Марицей, а за ними и все остальные. Мина изводилась от зависти, сидя в углу, прислонившись к парапету крыши.

– Мина, не д-д-доверяйся п-п-парапету, он непрочен, и т-т-ты можешь упасть, – забеспокоился Монги-Заика.

– А мы разве что-то потеряем? – съязвила Лули, и все засмеялись.

– Эй, Монги, старик, когда же прибудет горючее? – спросил Сауль о выпивке. – У меня в горле пересохло, а через пару минут никто уже танцевать не сможет.

– Старушка, г-г-горючее! – крикнул Монги в сторону лестницы, прося свою маму принести из холодильника ром и пиво.

Немедленно пошли по рукам стаканы, бутылки и лед. Вскоре на пороге лестницы показались двое ребят в военной форме – мы застыли от неожиданности. У нас не было знакомых, служивших в армии, и мы испугались, что сейчас нам устроят разнос. Но лицо Андро расплылось в улыбке, открытой и светлой, – кто бы мог подумать, что он может так улыбаться.

– Вы здесь? – он был удивлен. – Вот это да, привет! Кабальеро, можете продолжать, – крикнул он нам, – это мои друзья. Все нормально, – и он повернулся к ним.

Тут же Монги протянул им по бутылке пива, но они не взяли, намекая на то, что они в увольнительной и им нельзя возвращаться в часть с запахом спиртного, что потом они и без того догонят остальных. Они повернулись к Андро и продолжили разговор, похлопывая друг друга по широким плечам.

– Как вы меня нашли? – расспрашивал их Андро, поглаживая себя по груди, выглядывающей из-под расстегнутой рубашки. Ему нравилось светить своей волосатой грудью, ведь волосы у него там выросли раньше, чем у всех остальных.

– Запросто, мы зашли к тебе на хату. Мама дала адрес, а то мы и понятия не имели, куда идти, ведь мы рассудили так, что ты не слишком рассердишься, если мы завалим сюда, – сказал зеленоглазый мулат, почесывая пах.

– Какое там рассердишься, дружище! Давайте присоединяйтесь! Посмотрите, какие здесь девочки. Вы правда не хотите чего-нибудь выпить? – Андро не знал, что еще предложить им, чтобы они чувствовали себя как дома.

Они снова отказались, жестом показав, чтобы он не брал себе это в голову, и снова закрутили руками, словно сматывали клубок ниток, как бы говоря, что свое они еще возьмут. А вот насчет покушать они были не прочь, ведь они пришли голодными, и смели подчистую три блюда бутербродов, по две банки с фаршированным перцем и цыпленком на брата. Мулат завертелся около Мины, поскольку она выставляла себя такой независимой, а парень не хотел дать маху, подкатывая к какой-либо девчонке, у которой уже был партнер. Он подошел к парапету крыши, Мина отсела. Не хотела, так получай вдвойне, подумала я и не смогла удержаться, чтобы не поискать взглядом Ану, а та уже смотрела на меня. Ана подошла ко мне, посасывая ром из стакана.

– Это она не хотела негра? Так-то вот, – мы улыбнулись друг другу. – Выпей хоть чего-нибудь.

– Не могу, – ответила я застенчиво, – последняя головомойка, которую мне устроил папаня, была как раз из-за этого. Моя старуха умоляла меня не пить. Они будут дожидаться меня, чтобы обнюхать со всех сторон – у них это в порядке вещей.

– А я знаю, как обойти сухой закон, – прервал наш разговор второй солдатик.

Светлокожий, с черными волосами и глазами цвета меда, он был похож на индейца. Едва он подошел ко мне, как я уловила зловоние дохлой псины, что исходило от его сапог; зеленая, цвета оливок, гимнастерка воняла, ко всему прочему, автомобилем. Несмотря на это, он мне сразу понравился, любовная страсть, спящая три года кряду, вдруг проснулась.

– И как же? – спросила я, не глядя на него, чтобы он не подумал чего лишнего.

Он отошел к краю крыши и вытащил из своего вещмешка коробочку, в которой хранился маленький шприц. Затем выхватил у Аны стакан и опустил кончик иглы в ром. Втянув в шприц жидкость, он закатал рукав, перетянул руку жгутом, стукнул два раза пальцами по вене – та вздулась, грозя лопнуть, – и воткнул иглу, вводя в вену содержимое шприца. Ана охнула и чуть не грохнулась в обморок. Я почувствовала отвращение, но этот его поступок вызвал у меня неудержимое желание проделать то же самой.

– Кого ты, приятель, хочешь удивить? – я вырвала у него шприц, нашла ром и повторила все с собственной веной. Я никогда прежде не кололась, поскольку боялась даже щипков, но я сделала это, чтобы ни в чем ему не уступать. Локоть мгновенно раздулся, и отвратительная дрожь пробежала по телу. Это пройдет, если я пойду танцевать, подумала я, взяла парня за руку и потащила его в центр крыши.

Он танцевал, как завсегдатай «Ла-Тропикаль»,[153] мои глаза забегали с сумасшедшей скоростью, следя за ним, готовые вылезти из орбит, по крайней мере, мне так казалось. Я привалилась к нему, моя голова очутилась под его подбородком. Две верхние пуговицы гимнастерки были расстегнуты, и я видела кожу, расцарапанную ветками кустарника во время воинских упражнений. Я расстегнула остальные пуговицы и распахнула полы его обмундирования. Под ней оказалась майка того же оливково-зеленого цвета. Мне было жаль его искалеченную кожу – порезы, рубцы, татуировки до самой шеи, пузырящейся от укусов комаров и ос, вдобавок ко всему еще и расчесанной.

– Ужасно жарко, снимай-ка свою хэбэшку, – я отважилась пошутить, используя военное словечко.

Почти никто не обратил внимание на то, что мы пьяны, все уже разбились по парочкам, даже Мина не отставала, обнимаясь с зеленоглазым мулатом. Я приникла лицом к своему парню, высунула язык и провела им по ложбинке посреди груди – в этом месте она не была так волосата, и вьющиеся волоски прилипли к коже. Я набрала слюны и плюнула, чтобы тут же собрать ее кончиком языка – так я лучше могла смаковать его. Он имел вкус заварного крема. – Не надо, иначе я заведусь прямо здесь, – он отстранил мою голову от своей груди.

Андро подошел к лампочке и вывернул ее, крышу теперь освещал лишь лунный свет. Потом вернулся к проигрывателю, подбодрив по дороге нашу пару – солдатика Арсенио и меня, – и прижал к себе Вивиану. Ньевес наконец добилась того, чтобы Монги переключился только на нее, и тискалась с ним, пока в небо, к звездам уносилась громкая мелодия «Американки».[154] Никто, кроме Аны и Хосе, не заметил, что я и солдат проделали с ромом. Ана подошла ко мне, едва закончилась песня.

– Ни за что на свете я не сделала бы подобную глупость, – сказала она, – но если ты говоришь, что таким образом можно избежать запаха спиртного, то давай, пожалуйста, валяй. Продолжай и дальше, почему бы тебе не заняться и всем прочим. Там внизу есть темный уголок, где вас точно никто не увидит. Берегись только всяких там Кармен Лауренсио и Минерв, помни, что они шишки в Кохунте, а по тебе в этом году как раз прошелся этот чертов ППП. Если ты хочешь получить удостоверение – иди прямо и не шатайся. Хотя можно и наплевать: если тебе хочется как раз обратного, то давай одним разом пошли это все куда подальше!

Кохунта – это собрание, на котором окончательно и бесповоротно решалось, достоин ты получить членский билет Союза Коммунистической молодежи или нет. Там вытаскивалось на свет Божий все грязное белье, каждый должен был покаяться в своих грехах, то есть подвергнуть себя критике; даже если не в чем было каяться, все равно ты обязан заниматься самобичеванием, это полезно, хотя бы с моральной точки зрения, потому что сложно представить, что за семнадцать лет жизни ты не совершил ничего предосудительного. Пройти через ППП, то есть План Подготовки к Поступлению, и через саму эту организацию должны были все без исключения.

А «всем прочим», о чем говорила Ана, были поцелуи взасос, тисканье в темноте, когда руки парней залезали тебе под платье, щупая задницу, сиськи, да норовя попасть кое-куда еще, – словом, всякие любовные штучки, исключая, конечно, трах. Впрочем, Мина, сидя на парапете, раздвинула ноги, и мулат уже втиснулся между ними и ритмично, что было весьма подозрительно, двигал тазом. Глаза девушки, смотрящие куда-то в сторону, слезились от наслаждения, из приоткрытого рта стекала слюна, а крылья носа раздувались от учащенного дыхания.

– Map, а ведь он ее трахает, так ведь? – злорадно прошептала мне на ухо Ана.

Я почувствовала, что мне самой хочется оказаться на месте Минервы. Я еще путала секс с любовью. Вивиана вышагивала под модную музыку на пару с Хосе Игнасио, который не сводил с меня глаз.

– Господа, прошу внимания. Танцуем койюде! – крикнул Андро, меняя пластинку.

Хосе Игнасио немного замялся, но все-таки решил пойти в мою сторону. Кармен Лауренсио затрясла волосами, танцуя койюде, и закружилась, то и дело дергаясь, вокруг Карлоса. Поднабравшаяся красотка так вертела головой, что казалось, голова сейчас вот-вот оторвется от тела и навсегда сгинет в темноте между домами. Эмма ухватилась за пришедшего недавно двоюродного брата Монги, грузчика, его называли Красоглазый, ведь он был по-девчоночьи красив, даже родинка темнела над верхней губой. Рэнди, разозлившийся на то, что не принесли пластинок с американским джазом, решил пойти в «Сервантес» в который раз посмотреть «Поющий под дождем». Хосе Игнасио прошептал мне на ухо:

– Что ты себе вколола, ром?

– Нет, болван, стрихнин, – ответила я, не скрывая своей неприязни, которая появлялась каждый раз при его приближении.

– Дело твое. Тебе было больно? – спросил он, и я прошипела ему в ответ сквозь зубы, что нет. – Не вижу ничего хорошего в том, чтобы вкалывать себе ром. Этой стране не нужны молодые наркоманы. А то, что ты только что сделала, да будет тебе известно, как раз и есть наркомания. Что с тобой происходит? Тебе на все наплевать.

– Что со мной происходит? Да ничего не происходит. Ничего. А может быть, ты хочешь присоединиться? Тогда давай догоняй меня, – сказала я и отошла, оставив его стоять с открытым ртом.

Арсенио и Игорь болтали о последних моделях штатовских мотоциклов и автомобилей. Они мечтали прокатиться на каком-нибудь классном мотоцикле, на «судзуки», к примеру, и клялись друг другу, что исполнят свою мечту, они стали потом закадычными друзьями, верными товарищами на долгие годы – надо сказать, вся эта дешевка из Абакуа[155] в подметки не годилась их дружбе. Монги и Андро подхватили песню Роберто Карлоса, а вскоре и к ним присоединились мы все. Мы стояли в одном кругу, похожем на тот, который образуют игроки в регби, и, обнявшись, кричали звездам:

Иисус Христос, Иисус Христос, Иисус Христос, я здесь.

Гляжу на небо, вижу, облако белым-бело плывет,

Гляжу на землю, вижу, как народ спешит, идет.

Иисус Христос, Иисус Христос, Иисус Христос, я здесь.

Как облако, не знают люди, бредут они куда…

Во рту у меня пересохло, хотелось пива, рома, чего угодно, но я знала, что если вернусь хоть с малейшим запахом спиртного, то родители мне устроят, и придется целый месяц сидеть дома без всяких развлечений. Никаких вечеринок, никаких кино, никаких «Коппелий», никаких пляжей. Я приложилась к пожарному крану, но язык прямо-таки горел. Оторвавшись от крана, я заметила какого-то юнца лет одиннадцати-двенадцати, наблюдавшего за мной с площадки между лестницей и входом на крышу. Я нерешительно сказала ему «привет», но он не ответил, опустил глаза, заморгал, а потом снова уставился на меня.

– О, это внук Эст-т-тер! – воскликнул Монти. – Эстер это т-т-та сеньора, что живет на п-п-первом этаже, а это ее внук. Он запускает с-с-самых смертоносных в Гаване воздушных змеев. Он вставляет им с-с-стеклянные перья в хвост… не п-п-подумайте чего плохого, он чемпион в уничтожении малых и б-б-больших летающих змеев. Давай к нам, старина, з-з-здесь т-т-тебя никто не съест! С-с-трах не уничтожает с-с-страх!

Юнец не сдвинулся с места, однако его взгляд, зажегшийся от торжественной тирады Заики, прошелся по каждому из гостей и в конце концов снова остановился на мне. Хотя мне было не совсем хорошо, я смогла разглядеть его лицо, которое показалось мне знакомым, однако я не придала этому слишком большого значения. Я подумала, что он вряд ли заговорит, потому что у него, должно быть, ломается голос, и он чувствует себя неловко от того, что голос его звучит как-то неестественно. Я отвернулась от него и пошла отвоевывать себе своего солдатика. Прежде чем потянуть его за лямку майки, я оглянулась на мальчика – не хотелось устраивать сцен, которые детям смотреть не рекомендуется. В черном проеме лестницы его не было видно. Я снова упрямо потянула Арсенио сердито зовя его по имени.

– Не говори мне Арсенио, называй меня Чени, малышка, – грубо ответил он. – Идем со мной. – Игорь остолбенел, увидев, что я упорно тащу Чени на лестницу. – Вещмешок не забудь.

Чени закинул на плечо свои пожитки и спустился за мной. Один этаж, второй, третий. Мы выкрутили лампочку. Я уже не могла разглядеть его лица. Я знала, что на третьем этаже жители обеих квартир не возвращались до утра, они работали ночью, и обычно парочки располагались в этом месте, называемом «зоной терпимости». Чени стал жечь спички. Я откупорила бутылку с ромом; на этот раз первой ввела в вену жидкость я, потом это сделал Чени. Язык снова сделался мокрым, потекла слюна, смачивая вкусовые рецепторы. Чени погасил огонь и бросил вещмешок на пол. На ощупь я нашла его губы, и мы поцеловались. Покусывая мои губы, Чени задрал мне платье, оттянул упругую ткань трусиков и сунул мне меж ног холодное железо – ствол пистолета. Откуда у тебя оружие? Украл из части, чтобы было чем похвастаться. Мои конечности похолодели от испуга. Расслабься, попросил он, это всего лишь игра. Он заряжен? Конечно, утвердительно сказал он, облизывая верхнюю губу, отчего казалось, что он улыбается. Ты никогда не играла в русскую рулетку? Нет, никогда. Дерзнешь? А почему нет? Я услышала, как завертелся барабан, ноги мои совсем онемели. Он первым приставил пистолет к виску – я заметила лишь металлический блеск, – потом положил палец на курок и – трак! Я зажмурилась и сжала зубы. Я жив, теперь ты. Я тоже крутанула барабан. Впервые в жизни в руках у меня был пистолет – ничто и никогда мне так не давило на руку. Я поднесла револьвер к виску. Я могла умереть. Трак! Я все же жива, облегченно вздохнула я. Ты потрясающая баба, воскликнул он. Не знаю, как я не упала в обморок. И вдруг его член скользнул по моим бедрам. Чени двигал им рукой так, чтобы его кончик возбуждал мой клитор. Он наклонился и спрятал револьвер в вещмешок. Но тут же его член вновь заскользил по моему бедру и приник к лобку. Чени вцепился рукой в мои ягодицы, и мы оба закачались всем телом. Он ввел палец мне во влагалище и никак не отреагировал на то, что я еще девственна, меня обрадовало такое его безразличие. Потом он отстранил меня, развернул спиной и ввел средний палец в мой зад. Ой, нет, не надо, мне очень больно, – забормотала я. Тогда он приставил кончик члена к моим ягодицам и стал медленно продвигаться все ближе и ближе к заветному отверстию, и вдруг резко, одним рывком пронзил меня до самого позвоночника. Он не кончил. Снова развернув меня, он пронзил меня спереди. Он вытащил свой член, влажный и липкий. И тут я услышала шаги: кто-то спускался по лестнице. Чени выставил в пустоту руку и вгляделся в темноту, притянув к себе какую-то тень. Я тоже протянула руку. Судя по прическе, пришедший был мужчиной, я коснулась уха, его губы слились с губами Чени. Их члены тыкались друг о друга. Чени прижал парня ко мне, его конец ткнулся в мой лобок и потом попал в цель. А между тем Чени вошел в него сзади; когда тот, третий, не смог больше сдержаться, он вышел из меня, и на пол брызнуло семя. Мы все тяжело дышали. Новые шаги на лестнице заставили нас замереть. И тут же мы услышали еще одно дыхание. Руки Чени отстранили меня, чтобы принять только что пришедшего. Я догадалась, что третий прислонил к моей голове голову того, кто пришел последним. Это была женщина, и когда ее губы слились с моими, я поняла, что это Минерва. Она тоже удивилась и хотела было отстраниться, но переменила решение и легонько прикусила мне язык и положила мою руку себе на грудь. Я поискала ремень Чени, чтобы понять кто где. Чени тем временем вошел в Минерву, а третий – в него. Мне было неприятно присутствие Минервы, и я мягко отодвинула ее. Мной снова занялся третий, но мне было не до него – я столько ждала от любовной прелюдии, но так и не сумела достичь оргазма, – а тот все целовал и целовал меня. Потом Чени приник языком к моему влагалищу. Другая пара, не прекращая ласк, откатилась от нас в угол лестничной площадки. Чени прекратил лизать меня, и снова его член пронзил меня; в конце концов он кончил в меня, я не дала ему выйти, и сперма оросила мое влагалище. Чени настоятельно просил меня попрыгать, чтобы не забеременеть, ведь сперматозоиды в таком случае не смогли бы попасть в матку. И тут я вдруг почувствовала присутствие еще одного, пятого человека: кто-то наблюдал за нами, скрываясь на верхнем лестничном пролете, и бог знает как долго. У меня все похолодело внутри, тени теперь прорисовывались настолько отчетливо, что мне стало противно. А на верхней площадке блестели глаза того юнца. Чени позвал его, и тот пулей сбежал по лестнице мимо нас. Я как можно скорее привела себя в порядок. Чени попытался меня удержать, но я не поддалась на его увещевания.

Я сбежала на второй этаж, потом на первый выскочила на улицу. Чени пару раз окликнул меня. В лицо мне дохнул соленый бриз, я машинально поплелась по улице Лус в сторону порта. В ушах у меня шумело: разные мелодии сливались в один нарастающий гул, накатывавшийся смесью арий из знаменитых опер и диких воплей. Барабанные перепонки чуть не лопались. Религиозные песнопения и пустая болтовня сменялись современными ритмами. Ром добрался и до моих ушей. Я была отравлена, это точно, и мне стало ясно: я сдохну, раздавленная этим шумом. Ну нет! Я хотела бы умереть в тишине. Вдруг невыносимое бормотание прекратилось, но тут же начался свист – словно стрелы свистели в миллиметре от моих ушей. Свист заглушила песня какого-то кастрата. Я вгляделась в тени зданий, ища того, кому могло принадлежать это контральто из церковного хора. Какой-то человек выскочил из боковой улицы – нет, это не он только что пел словно ангел, – человек вытащил нож и приставил его к моему животу. Поняв, что взять с меня нечего, он сорвал солнцезащитные очки, которые болтались зачем-то на шнурке у меня на шее. Я попыталась сопротивляться, вцепившись в очки, но упала на тротуар, и он потащил меня по неровному грязному асфальту. Мне пришлось уступить, ведь он стал пинать меня в живот и пригрозил выпотрошить меня, если я не отпущу их. Как только очки оказались у него, он плюнул мне в лицо и бросился бежать. Поднявшись, я протерла глаза, внутри все жгло. Между тем ко мне вернулось, хотя и не совсем, привычное восприятие звуков. Я поспешила уйти оттуда, я не могла без отвращения вспоминать испещренное шрамами лицо этого типа. Однако сам акт насилия меня нисколько не испугал, я даже почувствовала удовлетворение от того, что со мной произошло. За все надо платить, за всякое удовольствие, подумала я, смирившись.

На террасе Аламеда-де-Паула несколько человек, сидя на скамеечках, о чем-то болтали, обмахиваясь пальмовыми листьями или искусственными веерами. Несколько мальчишек гонялись друг за другом на самокатах, другие, постарше, – на велосипедах. Корабли неподвижно застыли в бухте, напоминая священных и спящих чудовищ. Мне захотелось прокатиться до Реглы, а если так, то мне следовало поторопиться, чтобы успеть на готовый к отплытию катер, который, разогреваясь, уже тарахтел мотором. Я прыгнула на борт катера и осталась наверху, хотя могла спуститься внутрь – свободных мест было полно. Бриз, который тянул с океана, не приносил прохлады, лишь соль, что оседала на коже, смешиваясь с выступавшим потом. В тот момент я ни о чем не думала, даже о том, что впервые целовалась сразу с двумя мужчинами и женщиной. И ни много ни мало – с Минервой, такой чистюлей! Я без интереса разглядывала пейзаж: с одной стороны вечный факел нефтеочистительного завода и Элевадос, с другой – Кристо, огромный, сопротивляющийся ветрам, дующим сверху, с холмов Касабланки, пушка Луперто, которая громыхала каждый вечер ровно в девять. Мотор катера стал глохнуть, так что мы могли и не добраться до другого берега. Капитан заглушил его совсем и некоторое время катер рассекал волны залива по инерции. Вскоре двигатель запустили снова, и катер возобновил движение; на последнем издыхании, насилуя побежденный механизм мы все же коснулись пристани. Одним прыжком я соскочила на разбитые доски. Мне захотелось искупаться, но вода блестела масляными пятнами, и мне стало противно. Я решила дойти до церкви Девы Реглы – я почитаю Йемайю.[156] Впрочем, в такой час церковь наверняка закрыта, но все равно, по крайней мере, у меня есть предлог прогуляться по району.

По дороге мое внимание привлек большой дом, освещенный свечами и канделябрами, изнутри доносилось какое-то странное, нежное и печальное пение, похожее на стенание. Дверь была опечатана пломбами Городской Реформы, но я могла проникнуть внутрь через окно, которое не было даже занавешено сеткой от москитов. Сквозь него я и заметила старика негра, раскачивающегося в кресле-качалке. Он был босой, и я уставилась на его мозолистые ступни, похожие своей задубелостью на толстые подошвы сапог. Казалось, он спал, но его ресницы дернулись в тот самый момент, когда в окне появился мой силуэт. Старик открыл выпученные глаза и встал с кресла, он и стоя покачивался из стороны в сторону. Я отбежала в страхе, стараясь, чтобы не шуметь, осторожно ступать сандалями по гальке.

– Девочка, щ-ш-ш, не уходи, ш-ш-ш! – старик, перегнувшись через оконную раму, подзывал меня своей похожей на пергамент рукой. Я оглянулась по сторонам. – Ты, именно ты, подойди.

Я спросила, не случилось ли чего и не нужна ли ему помощь. Он отрицательно покачал головой, не переставая улыбаться, отчего лицо скорчилось в добродушной гримасе. Ему хотелось предостеречь меня, а заодно выйти из сонного состояния, а лучше сказать, из состояния пророческой дремоты. В своем полусне он увидел меня, и так случилось, что я как раз прошла перед его домом. Он сказал, что, пока дремал, слышал, как одна девушка плакала о греховном наслаждении. Она отказалась от него, но ее плач был настолько сладострастен, что ее собственная тоска вполне удовлетворяла ее. Речь шла обо мне, он нисколько в этом не сомневался. Я попыталась уйти, но меня задержало его пророчество:

– Сожженный человек вернется к тебе в карнавальной маске, в другом теле.

Он предупредил меня, что покойник обязательно требует католической мессы на девятый день и что умерший был в меня сильно влюблен. Старик понятия не имел о том, почему этот мертвец перевоплотится именно так, почему он будет гневен, ведь в его жизни я была лишь кратким мигом, но, возможно, дело в том, что я стала последней женщиной, которую он возжелал перед тем, как умереть, он все еще живет во мне, и мне нужно избавиться от него, указать ему путь, которым он должен идти, чтобы принять свою смерть и не мотаться здесь, среди живых. Он снова повторил, что во сне слышал стоны и, плутая во мраке своего сновидения, он встретил мое раздувшееся, словно наполненный кровью шар, лицо, готовое вот-вот лопнуть. И не быть мне в ладах со своей совестью пока этот человек не вернется ко мне вестником в другом теле, не обласкает меня и, в конце концов, не овладеет мною, ведь во что бы то ни стало он будет стремиться закончить то, что когда-то осталось незаконченным. Этот старик со сморщенной кожей на лбу и тусклыми стеклянными глазами был бабалоче.[157]

– Он не причинит тебе вреда, он любит тебя, и ты ему нужна. Но ты должна помочь этому духу, пока он пытается осесть в каком-либо живом существе, и направить его к самой себе. Ты должна посвятить ему мессу. Тебе нужно поговорить с ним и убедить его в том, чтобы он полетел по дороге на свет, и его вознесение омоет и облегчит ему язвы. Ему выпала жестокая смерть, и он никак не может свыкнуться с ней. Он будет твоим спасителем и защитником. Ты весьма соблазнительна, всегда найдется кто-либо, кто захочет переспать с тобой. Многим будет хотеться подрезать тебе крылья, но у них ничего не выйдет, ты взлетишь очень высоко, в другие небеса. Ты пройдешь через бесчисленные разочарования. Но этот человек будет следовать за тобой и очень усердно тебя оберегать – лишь бы с тобой не случилось ничего плохого. И дело не в том, что ты много значила в его жизни, нет, я уже говорил это, ничего подобного. Сначала он явится к тебе в обличье того, кто по-отечески позаботится о тебе. Не отвергай его. Он будет приходить к тебе под многочисленными масками. И однажды он предстанет перед тобой в обличье человека, которого он боготворил, в надежде, что ты поможешь ему, вытащишь его из бездны. И в тот день ты обретешь спокойствие, тебя охватит чувство умиротворения, и ты сможешь соединиться с тем человеком, которого любишь, и он не станет сердиться. Если же ты, наоборот, отвергнешь вестника, через которого он будет пытаться исполнить предначертанное искалеченной судьбой, то будет кровь. Не забывай это. Ты веруешь?

Я ответила, что верить-то верю, правда, не так чтоб сильно, но религию уважаю, и меня восхищает Дева Реглы, потому что мне нравится, что она была отважной святой. Он начал было смеяться, но из его груди вылетел только глухой свист. Смех застрял у него в горле, и через мгновение вырвался женским хрипом, больше похожим на мяуканье, покрывающим, словно накидкой цвета индиго, темную ткань ночи. Две полоски, удлиняющие глаза, сливались с гусиными лапками – морщинками, идущими к вискам. Никогда прежде я не видела такого темного и лысого негра с голубыми глазами, сказала я, и ему это понравилось. Щеки складками свисали на шею. Лысина сверкала, словно зеркало, а когда он чесал череп, на плечи горстями сыпалась перхоть, которую он недовольно стряхивал резким движением руки, будто бы отгонял москитов. Он был одет в пижаму цвета джута,[158] с краями, обметанными красно-коричневой нитью. Я заметила, что в подмышках материя пижамы была словно луковая кожица, настолько она обтрепалась и износилась. Желтоватое пятно расплывалось вокруг ширинки – свидетельство недержания мочи. Однако он оставлял впечатление человека, только что принявшего ванну, потому что на ключицах были видны крупинки талька, а иссушенную географию его рук пропитал легкий слой высохшего мыла. Пока я так детально его изучала, он продолжал рассказывать мне свой сон, в котором я была в платье, очень похожем на то, что сейчас на мне, только не зеленом, а темно-синем. На пустыре среди бурьяна я танцевала с двумя случайными мужчинами, ни один из них гроша ломаного не стоил, предсказывал старик, они как дешевые украшения, как статисты в кино. А герои – это юнец с кошачьими глазами, смотрящими в пустоту, а также я и еще одна женщина. Он увидел и то, что близкий мне человек попадет в тюрьму за сомнительные делишки. Все знал этот чертов старик!

– Возможно, что ничего из того, что вы тут мне наговорили, никогда не произойдет или уже давно произошло. Разве нет? – бросила я с вызовом.

– Возможно… В любом случае – приготовься. Надо быть готовой и к хорошему, и к плохому. И не убоись вещей необычных! Тебе дано видеть светящиеся ореолы, и ты не пугайся и не беги от этого, с тобой все будет хорошо, – он достал из-за двери обкусанную сигару, зажег спичку и больше не произнес ни слова, а только звучно посасывал сигару.

Мы довольно долго молчали, видимо, ему больше нечего было мне сказать, и я попрощалась с ним, поблагодарив его за пророчество. Не скажу, что меня никак не тронула встреча со стариком, мое случайное вторжение в его летаргию и тем более то, что он мне тут наговорил. Да и случайным ли было это вторжение? Но я боюсь слишком много знать. Никогда я не хотела знать больше того, что определено природой, хотя все говорит о том, что я многое могу предвидеть, что у меня дар медиума. И это он побудил меня прийти сюда, и я сама этого хотела, и я пообещала исполнить все, ни на грамм не веря своему обещанию.

Как я и предполагала, церковь оказалась закрытой, так же как и часовенка, стоящая немного в стороне, там набожные люди преклоняют колени пред алтарем Девы Реглы. Сидя на бордюре тротуара на противоположной стороне улицы, я рассеянно разглядывала то стены домов, то пустынную перспективу центральной улицы, освещенную скупым светом фонарей. Крупные капли упали на асфальт, неожиданно пошел дождь, но я не сдвинулась с места. Стремительно приближалась гроза, вдалеке сверкали молнии, доносились раскаты грома. Новый раскат, и город погрузился в кромешную темноту. Я смутно различила группу людей, появившуюся из-за дома лысого старика и направлявшуюся в мою сторону. С каждым кварталом народу прибавлялось. Когда они поравнялись со мной, это уже была толпа в несколько сот человек. Они несли на носилках труп юноши, облаченный в грязную, окровавленную, вымокшую под дождем одежду. По кровавым пятнам было понятно, что он получил несколько пулевых ранений, голова также была пробита. Навстречу толпе ехал пустой автобус. Водитель затормозил, вылез из кабины и, присоединившись к толпе, спросил, что случилось. Сеньора, которая, по всей видимости, была матерью убитого юноши, рассказала, всхлипывая, что пограничники поймали ее сына, пытавшегося бежать на плоту.

– Они застрелили его! Моего бедного сыночка!

Я поняла, что история эта не закончится ничем хорошим, ведь в двух кварталах отсюда находился полицейский участок, но тем не менее примкнула к шествию. У кого-то на руках были маленькие дети, глаза родителей светились нездоровым блеском. На подступах к полицейскому участку толпа затянула религиозную песню, обращенную к Йемайе, голоса людей становились все тверже. Немедленно из участка выбежали полицейские, чтобы разогнать то, что называлось контрреволюционным выступлением. Родственники запротестовали: им стоило многих трудов отвоевать труп у пограничников, и теперь они несли его домой, чтобы на следующий день спокойно и достойно предать земле. Полиция ответила, что у них нет никакого права ходить по городу с трупом да еще выставлять его напоказ, что вообще ни в какие ворота не лезло. Полицейские собирались конфисковать тело, временно, потом они отвезут его в похоронное бюро соответствующего квартала. Отец отказался подчиниться, сказав, что никто не коснется тела его сына и менее всего это будет позволено тем, кто убил его, и он не допустит, чтобы грязные руки еще раз запятнали мальчика. Его поддержали и другие мужчины. Мать решительно встала между импровизированным гробом и полицейскими. Те вытащили пистолеты и пальнули в воздух, что привело к сумятице, многие побежали: кто-то, чтобы укрыться в подъездах домов, кто-то, чтобы спрятаться за фонарными столбами. Но большинство ринулось в разные стороны, люди поскальзывались, падали в грязь, снова поднимались и снова бежали. Но те, кто нес труп, бесстрашно остались на месте. Я была среди них. Дождь усиливался, все уже промокли до нитки. К месту событий подъезжали полицейские машины, вызванные на помощь из других участков. Суровое лицо отца говорило о том, что он не уступит. Мать все же упросила полицейских разрешить им отнести сына домой, она поклялась, что никаких беспорядков больше не будет. Глаза отца заморгали, и по щекам, смешиваясь с каплями дождя, покатились слезы. Он вытер лицо тыльной стороной ладони и, склонив голову, презрительно повернулся спиной к полицейским, ожидая окончательного решения. Начальник спросил про водителя автобуса. Тот стоял возле меня; не произнеся ни слова, он сделал шаг вперед и поднял руку.

– Отвези их! И знайте: поедете под охраной. Она будет рядом, пока не зароют труп. И поосторожней там на поворотах, иначе все кончат как он! – заорал начальник, указывая на юношу, тело которого начинало уже синеть и распухать, слишком много оно впитало в себя воды. Труп загрузили в автобус, и тот стрелой помчался по улице, – звучит это как строчка из плохого стихотворения. Конвой мгновенно устремился за ним.

Я не села в автобус, потому что это было уже слишком, я и так испугалась, что ввязалась в эту историю, да и пора было возвращаться домой. Один из полицейских подошел ко мне выяснить, кто я такая. Да так, никто, ответила я нервно от страха я всегда несу невесть что.

– Как это никто? Нечего тут дурачиться. А ну-ка дуй отсюда, если не хочешь устроить себе отдых за решеткой.

Я бросилась бежать в сторону пристани. Дождь не унимался и даже обрушился с новой силой. В конце одной из улиц я заметила женщину в синей накидке, над ее головой сиял ободок света. Секунда – и образ растворился, провалившись в бездну, откуда потом донеслась до меня песня, к ней присоединилась молитва, и обе они слились в звуке женского пропитого и прокуренного голоса. Я видела призрак и слышала проклятия, должно быть, таким образом отозвалось во мне все случившееся. Мне не удалось разобрать слов, но я слышала голос, который, несомненно, принадлежал явившейся мне святой. Она могла быть из племени лукуми, то есть йоруба, об этом мне рассказывали дома, а потом я и сама прочитала это в запрещенной литературе из бродячей библиотеки, где были привезенные из-за границы книги, ходившие по рукам и таким способом передавшиеся из одной провинции в другую по всему острову. Тусклые фонари отбрасывали золотистый свет на дома, похожие на развалины, с деревянными порталами, освещали каменные лестницы, ведущие к главному входу в здания. Я задыхалась и потому замедлила бег. К счастью, мне удалось запрыгнуть на последний утренний катер. Предрассветный бриз освежил меня, нисколько не уняв моего возбуждения. Вместе со мной в лодке ехало еще несколько человек, с рабской покорностью принимавших новый трудовой день. Дома мне устроили колоссальную взбучку, отец отлупил меня, клянясь, что отвадит от этой оравы преступников и развратников, имея в виду моих друзей. Он чуть не убил меня, я забилась под кровать, откуда меня потом мать выпихивала шваброй. После этого случая мы и переехали в Санта-Крус-дель-Норте.

Месяц спустя после той вечеринки мне нужно было съездить к Ане в Ведадо. Она и понятия не имела о том, что я приеду. В ее комнату можно было попасть прямо с улицы, через гараж; она отгородилась от остального дома, возведя кирпичную стену, которая преграждала прямой проход к ее комнате через подъезд. За дверью во всю надрывался магнитофон, изрытая из динамиков пронзительную рок-музыку. Увидев меня, Ана недовольно вздохнула, и я поняла, что оторвала ее от какого-то важного занятия, но было видно, что она не прочь найти во мне утешение. На шее у нее висела пропитанная смолой корабельная веревка. Сидя на кровати, она держала в руках два конца связанной из отдельных кусочков веревки, длина которой, на мой взгляд, была несколько метров.

– И что это, изумрудное ожерелье? – в шутку спросила я.

– Черт тебя дери! В этой стране и повеситься нормально не дадут! Если не рвется веревка, то люстра падает прямо тебе на башку. – Тут я заметила на полу разбитую вдребезги огромную люстру со стеклянными подвесками; дыра в потолке обнажала железные балки.

Я попыталась, как могла, успокоить ее, рассказывая о своих проблемах, о всяких глупостях, ведь что-то нужно было говорить. Я сказала, что и у меня тоже депрессия, поведала ей про то, что случилось на лестнице той ночью, потом о встрече в Регле со стариком бабалоче, об убитом юноше, процессии, явлении Девы Реглы, о расправе родителей надо мной, о переезде. К тому же я хотела, чтобы она сходила со мной к врачу, ясное дело, к гинекологу. На вечеринке у Монги я позволила кончить в себя. Я оказалась в экстремальной ситуации; проснувшись на следующее утро, я долго пялилась в унитаз, словно в зеркало гляделась. А вот сейчас я уверена в том, что на самом деле беременна, и только она, Ана, может мне помочь выкрутиться. Что касается абортов, то опыта у Аны хватало.

– Знаешь, я хочу свести счеты с жизнью по тем же самым причинам, о которых ты мне рассказываешь. Меня все достало, сама не знаю почему. И вот с тоски я взяла и трахнулась, и, пожалуйста, залетела; таблетки меня полнят, спираль неудобна, а парням презервативы не по душе. Да и к тому же их продают уже ни на что не годными. Здесь все гниет – слишком соленый климат – или просто хранить не умеют. Я снова в положении. Я не понимаю, что со мной, но чувствую себя падалью. Мы – поколение абортов. И почему я должна трахаться с кем попало? Не понимаю.

– У меня это будет в первый раз. Что касается абортов, то я совсем неопытна. Не хочу идти одна – боюсь. Я подумала, что, так как для тебя все это привычное дело…

– У меня уже в тринадцатый раз. – Ана сдернула с шеи веревку, словно это была лента для волос. – Меня достала школа, достал дом, достали вечеринки. И только когда появляется очередной парень, мне интересно, но и то лишь до того, как пересплю с ним, а потом опять скука. А тебе не надоедает, что в этой долбаной стране, в какую бы сторону ты ни поехала, ты всюду натыкаешься на море? Нет выхода, мы окружены морем.

– Черт возьми, Ана, если ты взглянешь на карту, то заметишь, что мы на острове. Ты прямо как Эмма… К тому же что это ты имеешь против моего имени? – я поняла, что едва не сболтнула лишнего.

– И как там Эмма? Ты мне не говорила, что она тоже хочет покончить с собой.

– Нет, у нее еще хуже: она хочет уехать… – раз начала, то надо продолжать, подумала я.

– Это почти одно и то же. Я скорее умру, чем решусь на то, чтобы повторить подвиг тех, кто вплавь бежит с острова. Я не знаю, что со мной будет, Марсела… Но, Map, я хочу стать актрисой или искусствоведом, а не врачом или учительницей! Вот мой старикан работает в Министерстве образования, так знаешь, сколько в этом году будет выделено мест для художественных специальностей? Ни одного. Даже для журналистики, которая вместе с правом вообще недоступна. А журналистика – это, по крайней мере, близко к моему призванию. Вот быть врачом или учителем – всегда пожалуйста.

– Поступишь сначала на то, что есть, а на следующий год переведешься туда, где тебе нравится. Так сделала моя соседка, – попыталась я обнадежить подругу.

– Тогда, скажи, какого черта я парилась на полях? Разве они не говорили, что те, кто помогает в сельскохозяйственных работах, гарантированно поступят в университет на все, что пожелают? Знай я это, я бы сделала как Кармен Лауренсио, плевать на все, корочки врача – так корочки врача! И она не умирала в картофельной борозде, не грузила ящики с помидорами, не полола, не истирала себе руки в мозоли, не горбатилась на уборке табака! А сейчас получается, что я пахала просто так. Но я не собираюсь поступать в университет, пусть слышат это. ЕСЛИ ОНИ ХОТЯТ, ЧТОБЫ Я ПОСТУПИЛА, ТО Я ПОСТУПАТЬ НЕ БУДУ! – заорала она в сторону дома своих родителей.

– Они не виноваты, – я попыталась унять ее гнев.

– Что «не виноваты»? И какого хрена мой отец работает там заместителем министра, он что, стены там красит? Я уже сказала ему, что больше не учусь и мне начхать на экзамены, и пусть взятки дают, если уж стране так нужны врачи и учителя! Черт, неужели нация уже на грани: одиннадцать миллионов безграмотных и больных! Стране нужны и артисты тоже, да пошли все они в задницу, здесь ничего не изменится! Скажи, и чья здесь вина? Только не говори, что во всем виноват империализм. Ведь я хочу быть актрисой, великой актрисой, и при чем здесь империализм! Или желание стать актрисой это проимпериалистическое желание? Кончится тем, что я буду восхищаться империализмом! Сколько значения ему все придают, должно же быть в нем хоть что-то хорошее!

– Не говори так, умоляю тебя, ради твоей мамочки. Конечно, я понимаю тебя, потому что со мной то же самое: я все меньше разбираюсь в происходящем и мне тоже все становится безразличным. Моя тетя говорит, что это возрастное, что это пройдет.

– Map, честно говоря, я думала, ты умнее.

– Перестань меня оскорблять. Я пришла за помощью, и если ты не можешь помочь мне, то не морочь мне голову. Ссориться с тобой я не хочу.

Ана отвернулась, уткнувшись лицом в подушку на своем матрасе – матрас на полу, вот и вся ее кровать, – и зашлась в бесшумном плаче. Я придвинулась к ней, погладила по спине, спросила, не хочет ли она воды, Ана отрицательно мотнула головой. Я опять затрещала как сорока, только бы успокоить ее, только бы прекратить этот приступ плача:

– Знаешь, в ту вечеринку, у Монги… Я не рассказала тебе всего. Когда меня на лестнице трахал тот солдатик, к нам вдруг подошел еще кто-то, третий, я не разглядела кто, потому что было темно. А потом пришла девчонка. Это была Мина-из-Какашек, ее-то я узнала по дыханию, по ее одышке. Тот, третий, придвинул ее ко мне, она не сопротивлялась и поцеловала меня в губы…

Ана села на постели, скрестив ноги, как это делают буддисты, обняла подушку, губки еще подрагивали от плача. Еще мгновение – и они растянулись в улыбке, а улыбка взорвалась смехом. Она не могла выговорить ни единого слова – только смеялась, откинувшись на спину, дрыгая ногами.

– Поверить не могу, нет, не могу в это поверить! – долго веселилась она. – Уж не собираешься ли ты предложить и мне стать твоей любовницей? Ну, и ты ответила ей тем же?

– Нет, я слишком нервничала и даже не кончила. Я ждала чего-то более романтичного. А потом меня поимели в зад, мне было ужасно больно.

– И ты дала ему, не зная, кто он? Я не повернусь задницей, милая моя, как бы не так. По-моему, тот, кого привлекает мой зад, должен иметь в своем арсенале что-то более изысканное. Ведь это же больно. Кроме того, можешь заработать геморрой, предупреждаю. А они после этого никогда не захотят тебя иметь спереди. Сфинктер более узкий, и это доставляет им ужасное удовольствие.

Вдруг за стеной раздался страшный грохот упавшего на каменный пол тела, а вслед за ним послышался стон. Ана вяло показала на верх стены: кирпичная кладка не доходила до потолка.

– Ну вот, опять она лезет туда, куда никто не просит. Гляди, длинный нос, придет время и сдадут тебя в дом престарелых, а там можешь и не мечтать, что тебе будут давать сахара столько, сколько дают здесь! Это моя бабка, она шпионит.

Старуха с той стороны закричала:

– Подожди, узнает твой отец о неслыханной дикости, которую ты вытворяешь: тринадцать абортов за семнадцать лет, Пресвятая Дева, Гавана это надолго запомнит! У нынешней молодежи нет будущего! Ой, Анита, выйди, внученька, выйди же, я не могу подняться!

– Выйду, сейчас, жди больше, вот сначала только вспомню, кто ты такая! А если распустишь язык, то сама знаешь, я снова спрячу сахарницу!

Я было рванулась, чтобы выскочить на улицу, войти в подъезд и помочь бабушке, но Ана схватила меня за руку. Она зашептала мне на ухо, что такое происходит каждый день, бабушка обожает страдать, брошенная всеми на холодном цементном полу, ведь потом, когда по телевизору начинается телесериал, ей легче отождествлять себя с его героиней, вечно унижаемой своей семьей. И это хороший повод, чтобы поносить всех и каждого: мол, в этом гадком доме все хотят ей зла, никто ее не любит, и таким образом она угрожала всем подряд и добивалась того, чтобы ей побольше накладывали в тарелку. Но я не могла больше слышать жалобные вопли старухи. Я тихонько пошла к ней, бабушка меня даже не заметила. Она стояла, распрямившись, как пятнадцатилетняя девица, и мастерски стенала – ну чем не Бетт Дэвис в фильме «Что случилось с Бэби Джейн»? Я вернулась к Ане. Та встретила меня в гараже, она стояла, воткнув руки в боки.

– Это от нее у меня стремление стать актрисой. Ты не смогла вынести этого концерта и купилась на ее штучки. Я заверну тебе ее в целлофан и вложу туда этикетку: «Маде ин Куба». Бери-забирай, дерьма не жалко. К тому же сахара она жрет за двенадцать человек, куда больше чем успокоительных таблеток. Нет, все равно я ума не приложу, почему они вычеркивают актерскую профессию из списка нужных специальностей; должно быть, потому, что здесь каждый – первоклассный актер, начиная с тех, кто у руля.

– Опять за свое. Давай ближе к делу. Что нужно для того, чтобы сделать аборт?

– Прежде всего – консультация врача. Потом анализ крови, чтобы убедиться, что ты не страдаешь анемией, далее помочиться в склянку, до самых краев ее наполнить, найти донора крови…

– А если у меня анемия?

– Тогда они не будут делать аборт.

– Боже, что ты говоришь!

– Успокойся, там у меня есть один знакомый врач, который ничего у тебя спрашивать не будет. Если бы я каждый раз искала донора, то давно бы превратилась в Дракулу. Так что принесешь мочу, и все.

Результаты осмотра и ультразвукового обследования подтвердили, что мы обе беременны. Впрочем, Ана, хорошо знавшая свою анатомию, и без того была в этом уверена. К счастью, доктором была женщина, она внимательно выслушала нас и назначила прием на среду. Ана попросилась на четверг, потому что в среду нельзя, ибо наши родители никак не смогут отлучиться в этот день с балансового собрания. Докторша смерила нас взглядом, не поверив ни единому слову моей подруги. А потом спросила, не обращалась ли она к какому-либо эскулапу раньше. Ана, не моргнув глазом, соврала, что нет, совсем нет, она пришла с чем-то подобным в первый раз. Докторше показалось знакомым ее лицо. Но Ана, нисколько не смутившись, ответила, что конечно знакомо, ведь у нее есть сестра-близнец.

Как только мы вышли на улицу, Ана объяснила мне, что ее приятель-гинеколог дежурит по четвергам, он уже знает и не подведет. Всю неделю я много спала, мне было как-то не по себе, ведь я не испытывала никакой тоски от того, что теряю своего первого ребенка – не было никаких чувств, не было и страха. Скорее испытывала полнейшее удовлетворение, что наплевала на запреты и залетела, проявила свою женскую природу. Меня предстоящий аборт вдохновлял больше, чем та ночь, когда я впервые занялась сексом. Ведь я бесконечно восхищалась Аной, а аборт уравнял бы меня с ней и дал бы мне превосходство над всеми остальными одноклассницами. Кроме того, парни просто с ума сходили по девчонкам, прошедшим через это.

В четверг моя мать удивилась, что я отказалась от завтрака. Ана предупредила меня, что нужно прийти на голодный желудок. Она надоумила меня захватить с собой чистый домашний халат, потому что больничные все грязнущие, старые, да к тому же короткие, а времени придется провести там довольно много, так что лучше самой побеспокоиться о комфорте. Ана посоветовала мне проходить всю неделю в блузке с длинным рукавом, ссылаясь на то, что по утрам прохладно, а горло у меня немного побаливает, и никто не обратит особого внимания на то, что в четверг я вдруг оденусь потеплее, что сделать необходимо, ведь после анестезии меня будет трясти от холода, и заодно я скрою на руке следы от уколов.

У больницы Ана вытащила монету в пять сентаво и подбросила ее вверх, спросив перед этим, что я выбираю: орел или решку. Выпал орел, я она должна была идти первой – как обычно, процедила она сквозь зубы. Мы переоделись в халаты. Другие женщины в отличие от нас в этих оборванных больничных тряпках с торчащими по подолу нитками выглядели просто жалко. Я не смогла скрыть своего удивления, увидев в коридоре нескольких сеньор, которым было под пятьдесят. Ана побледнела, губы ее пересохли, но она не переставала острить. Врач лет тридцати приветливо улыбнулся, плутовато подмигнул Ане и скрылся в лифте. На обратном пути он подошел к нам и тихо сказал моей подруге:

– Все, в этом году в последний раз, больше ни-ни. Это твоя подруга? – спросил он, указывая на меня. Ана утвердительно кивнула.

Вскоре ее вызвали. Я засекла время по часам, лежавшим у меня на коленях. Ровно через пятнадцать минут позвали и меня. Я вошла в огромный зал, полный каталок. Ану увозили из операционной. Она была похожа на труп, еще бледнее даже, губ совсем не было заметно, веки фиолетовые, тело перевязано куском ленты, похожей на дзюдоистский пояс, на уровне талии, руки и лодыжки тоже перетянуты лентой. Когда каталка поравнялась со мной, я погладила Ану по горячему лбу. Мне стало страшно, мой взгляд встретился со взглядом медсестры, но я ничего в нем не смогла прочитать о состоянии Аны.

Операционный зал оказался выкрашен в зеленый цвет, одежда врачей была того же зелено-бутылочного цвета. На подносе я разглядела длинную, заостренную по краям ложку, выпачканную кровью. Врач указал мне на кресло. Прежде чем забраться в него, я посмотрела на ведро, как раз под тем местом, где должна располагаться промежность пациентки; в нем валялись окровавленные тампоны и сгустки крови. Кровь Аны, подумала я, чувствуя жалость к подруге. Вторая медсестра положила мои ноги на металлические подпорки и потом привязала их лентами все того же зеленого цвета. Врач, приятель Аны, приспустил повязку и спросил меня:

– Болеешь чем-нибудь: астма, аллергия, высокое давление?

Я отрицательно покачала головой.

– Так, ты должна убедить свою подружку в том, чтобы она поберегла здоровье. Нельзя же делать только то, что ей нравится, в этот раз она пришла поздновато, – он говорил и надевал резиновые перчатки, а потом привычным жестом раздвинул мои половые губы. – Ты пришла вовремя, а она… возможно, ей придется задержаться здесь, если не спадет температура. У тебя есть рабочие телефоны ее родителей?

Номеров я не знала. Сестра раскрыла коробочку, достала хирургическое зеркало и стала пристраивать его. Из-за грубости, с которой она делала это, и из-за того, что инструмент был холодный и твердый, бедра мои напряглись. Врач попросил меня расслабиться. Справа ко мне подошел анестезиолог. Пока он перетягивал мне руку тугим жгутом, хирург перебирал инструменты.

– Возраст? – спросил анестезиолог, вкалывая мне в вену шприц, наполненный желтоватой жидкостью.

– Сем… – пробормотала я.

Какая-то лапа безжалостно прошлась по моему мозгу, словно выцарапывая его из черепной коробки, и голова моя превратилась в мокрый и пустой бурдюк. Полное забвение – я ничего не чувствовала, ничего не слышала. Это был единственный раз, когда я абсолютно ничего не слышала, ведь мои сны – и те озвучены. Я не слышала даже тишины – надпись, достойная надгробного камня. Я поняла, что значит быть вечностью, не связанной с жизнью. Однако в какой-то момент резкая боль вернула меня в нее, и я услышала отдаленный шепот:

– Она двигается, а я еще не закончил, – голос шел изнутри меня.

Я захотела вытянуть затекшие ноги, но не смогла. Ложка скребла мое чрево, выскабливая из меня хрящевидный кусок. Второй укол в руку – и я снова погрузилась в забытье. А очнулась уже на кровати, белый потолок надо мной говорил о том, что я не в операционной. Во сне жажда меня не мучила.

– Давай вставай уже, это тебе не гостиница, – пошутила медсестра, нежно хлопая меня ладошкой по щеке.

Я приподнялась на локтях и осмотрела себя: халат, прикрывавший мое тело, был заляпан большими пятнами крови. Бедра, вымазанные каким-то антисептиком, имели оранжевый оттенок с зеленоватыми прожилками. Я вспомнила об Ане и поискала ее взглядом на кушетках вокруг. С трудом разомкнув веки, я едва разглядела ее слева от себя. Она все еще спала, что, как мне показалось, было не очень хорошо. Сестра подошла к Ане с металлическим подносиком в руках, вставила ей под мышку градусник.

– Сестра, – позвала я слабым голосом. – Что с ней? Она моя подруга.

– У нее температура, и ей придется пока побыть здесь, – ограничилась та сухим ответом.

И я, которая никогда не молилась, вдруг зашептала: Ана, все будет хорошо, тебе нельзя здесь оставаться. Боже, помоги нам. Ана, милая, оживи, ой, что я говорю, открой глаза, подмигни мне, ну пожалуйста, подай какой-нибудь знак. Дева Реглы, пусть у нее спадет температура. И что мне сейчас делать? Голова моя раскалывалась надвое, распухла как арбуз, еще немного – и трах! – треснет. Проставив температуру в больничном листе, сестра пошла ко мне, встряхивая на ходу градусник. У меня температуры не было, я поняла это по лицу медсестры.

– Ты можешь пойти переодеться, – сказала она. – В приемной получишь грейпфрутовый сок.

– Я не могу уйти без Аны, это несправедливо, – взмолилась я.

– Такова жизнь, солнышко мое, я ничего не могу сделать. Подожди там. Посмотрим, что скажет доктор.

Прежде чем отправиться в ванную, я подошла к кровати Аны, поцеловала ее в горящую щеку. Она с трудом приоткрыла покрасневшие от жара глаза.

– Map… – произнесла она и снова заснула.

Переодевшись в школьную юбку и цветастую блузу с длинными рукавами, я затолкала грязный халат в полиэтиленовый пакет. На столе стояли засиженные мухами стаканы с кислым соком, от одного глотка которого меня перекосило. Какая-то сеньора предложила мне сахару, и я с благодарностью его приняла. Потом она протянула мне кусок хлеба с омлетом, я хотела было отказаться – все это как-то неловко, – но она настояла. Я взяла, потому что совершенно ослабела. Сидя на банкетке в коридоре в ожидании, что кто-то выйдет и скажет мне что-нибудь об Ане, я думала, что вот мне уже и аборт сделали, а оргазма в своей жизни я так и не испытала. Я сидела до тех пор, пока не осталось ни одной пациентки. Через полтора часа вышел хирург в свежем, накрахмаленном и недавно отутюженном халате.

– Ей уже лучше, будь моя воля, я бы оставил ее здесь, но она же упрямая. Я отправляю ее домой и даю лекарства. Проследи, чтобы она выпила их, и, если жар не спадет, приведи ее обратно. Возможно, там что-то осталось, а это опасно, ей тогда следует снова почиститься – я не хочу, чтобы началось заражение. Оставляю ее на твое попечение. И пусть знает, что в следующий раз я не возьмусь за нее. Еще немного, и она чаще будет ходить сюда, чем в школу. А тебе, я вижу, все это не особо понравилось. Как бы там ни было, я вставил тебе медную спираль, но любое беспокойство – и ты идешь ко мне, о'кей? – Врач поднялся с банкетки и пошел к лестнице, жалуясь вслух на то, что умирает с голоду и неплохо бы чего-нибудь съесть.

Кровь, к счастью, не текла рекой, и Ана вышла из больницы в тот же день в семь часов вечера. Однако на следующей неделе ей снова пришлось обратиться к врачу и повторить операцию, после чего ей стало заметно лучше, и снова настали серые будни. Дни были невыносимо длинными и чересчур жаркими. Дома нас никто ни в чем не заподозрил. Но я почти совсем не общалась с родителями, поскольку много времени тратила на дорогу – специальный автобус отвозил меня в школу из Санта-Крус-дель-Норте, а потом обратно домой, ведь я отказалась перейти в другую школу, сославшись на то, что отстану от остальных – только этим я и убедила родителей. Наш переезд ничего не значил: я продолжала встречаться со своими такими опасными, по мнению моего отца, друзьями и посещала те же самые «развратные» места, что и раньше.

Убедившись, что мне не поступить туда, куда я хочу, я решила пойти на какую-нибудь спортивную специальность, первую попавшуюся – на шахматы. По крайней мере, там кормили хорошо, ведь всем известно, что спортсмены получают спецпитание. Несмотря на то что вся наша компания училась на разных факультетах, мы в конце недели продолжали встречаться. Все, кроме Аны, которая решила поступить в экспериментальную театральную мастерскую на острове Пинос, чтобы потом попытать счастья в Институте искусств. Она вырывалась к нам только раз в две недели на выходные.

А потом мои родители уехали. Тогда я эгоистично думала, что они захотели убежать от меня. На самом деле они просто отчаялись, до сих пор на мне сказывается это их отчаяние, или отчаливание – как похожи эти слова. И тогда я свободная в кавычках, бесхозная и безнадзорная, снова перебралась в Старую Гавану. Что там ни говори, а все же море в Санта-Крус-дель-Норте, разбивающее с ревом свои волны о скалы, так же соблазнительно, как и море, бьющееся о парапет столичного Малекона, только теперь, видимо, не будет моря под носом и никаких других привлекательных красот дикого пляжа, того, чего мне непременно будет недоставать. Но, не слыша больше голос матери, я стала ежедневно слышать в себе множество мелодий. За пределами острова манера речи моих родителей изменилась: лишенные постоянных охов и ахов, тяжелых вздохов, голоса их стали более выразительными, даже порой перенасыщенными фольклоризмами – безусловно, чтобы хоть как-то сохранить через язык то, чего уже теперь не вернешь. Возвратившись в Старую Гавану, я поняла, что всегда буду чувствовать их незримое присутствие, ведь когда я сворачивала на какую-нибудь улицу, мне то и дело казалось, что вдалеке я вижу мою маму, стоящую в очереди в химчистку или в магазин за пайком, или папу, возвращающегося из «Кубатабако», где он работал до самого последнего дня. По крайней мере, следы их теней, бродящих по городу моего детства, всюду преследовали меня. Люди, обреченные на изгнание, уезжают, а тени их остаются. И с этим ничего не сможет поделать правительство; как ни рвутся семейные связи, всегда на этой стороне найдется кто-то, кто хранит пространство тех, кто уехал, кто присыпает наши следы опавшими листьями. Отъезд моих родителей невосполнимо сказался и на моем слухе, я уже никогда больше не смогла наслаждаться музыкой с той непосредственной радостью, с какой наслаждалась раньше, например, в два часа пополудни, в тот час, когда моя мама обычно настраивала радио на передачу «Трудовые будни», что было для меня ужасной пыткой, потому что она включала приемник на полную катушку, желая оглушить все побережье, лишь бы только не слышать соседское радио, по которому диктор что-то вещал в прямом эфире. И моим слухом овладел один-единственный звук. Когда ты живешь на острове, тебе не остается больше ничего, кроме как жить в плену вечно голосящего океана.

А сейчас не знаешь, что лучше слушать: постоянно капающую из крана воду, что весьма актуально для новых парижан, или порывистый гаванский прибой, что доносится из морской раковины. Если бы я могла выбирать… Пожалуй, мне стоит воскресить в памяти тишину, мне – той, что никак не может унять в себе тоску.

Глава четвертая

Осязание, сомнение

Снова ночь. Еще одна ночь. Я вынуждена оторваться от тома «Под сенью девушек в цвету»,[159] потому что мне нужно ехать на телевидение. Сегодня утром я снова принялась перечитывать Пруста, но взяла не первую книгу, а ту, которую считаю самой трудной. Шарлин позвонила, чтобы напомнить, что у меня сегодня очередной важный политик. Бедная Шарлин, она мне не только вторая мать, но и живая записная книжка. Тебе нельзя упускать такую возможность, она тараторила так быстро, как только могла, захвати фотоаппарат, тебе удастся сделать пару снимков, покори его, убеди, что ты снимаешь для того, чтобы повысить свой профессиональный уровень, объясни, что собираешь портреты тех, кого загримировала, подыграй ему, скажи, что лицо у него просто сказка (я уже знаю, что у него рыло дикобраза), в конце концов, польсти ему какой-нибудь глупостью, которая будет ему приятна. Знаешь, Шарлин, что я сейчас читаю? – спросила я, но ей не стоило труда догадаться. О нет! Не говори мне про Пруста, иначе я сожгу себя заживо. Смешно, но Шарлин заразилась манией кубинцев без всякой причины постоянно поджигать все и вся. И едва я так подумала, как передо мной возник образ Хорхе – моей сгоревшей любви, память о которой до сих пор жива. Сокровище мое, прервала меня, к счастью, Шарлин, а почему бы тебе не перечитать Рембо, Бодлера, Маргерит Дюрас?[160] Знаешь, mon bebe,[161] Дюрас весьма удобна для чтения: писала короткими предложениями, ну просто чудо какое-то, потрясающая минималистка. Шарлин почти удается меня убедить.

Сейчас я перед зеркалом в гримерной и, пока глаза не начинают слезиться и не мутнеет взгляд, увлеченно разглядываю горящие по краю лампочки. Приходит мой политик, за ним толпа подхалимов. Подхалимы везде одинаковые – все какие-то бесцветные. Что там говорить, и политики тоже. Прежде чем сесть в кожаное кресло, политик здоровается со мной, даже протягивает руку, демонстрируя свою близость к народу. Едва устроившись в кресле, он поднимает указательный палец, останавливая меня жестом.

– Как можно меньше касаться головы. Только я сам понимаю свои волосы и прическу, – властно приказывает он. – Заранее благодарю.

Я открываю свой инструментарий красоты и подготавливаюсь к макияжу протокольной рожи. Сначала очищаю лицо салфеткой для попок новорожденных, промокнув ею воспаленную и лоснящуюся кожу, и убираю шелушение. Потом втираю увлажняющий крем. От крыльев носа исходит вонь табака «Монтекристо номер девять» – я могу различить марку табака по запаху, недаром же я дочь работника табачной промышленности. Я отрезаю кусочек белой губки и набираю немного крема-основы.

– Как можно естественней, пожалуйста, – снова постановляет политик. – Я попросил, чтобы именно вы работали со мной, потому что к вам уже обращался один мой коллега. Весьма уважаемый человек, он считает, что вы превосходно владеете профессией. Когда я упомянул, что меня пригласили на этот канал, он тут же достал записную книжку и нашел ваше имя. Он говорит, что на следующий день после съемок программы все к нему подходили и сыпали комплиментами – так молодо и свежо он выглядел. Он тотчас разузнал на канале ваши координаты, чтобы при случае быстро вас найти. Вероятно, ваша профессия нелегка и утомительна, но видно, что она вам нравится.

– Это моя обязанность. Я профессиональный фотограф, правда, в прошлом, – дала я маху, нельзя было это говорить, теперь будет трудновато сделать его снимок, о котором меня просила Шарлин. – Не беспокойтесь, я использую полупрозрачную основу.

– Прозрачную? Но не кажется ли вам, что я несколько бледноват. Возможно, если добавить немного оттенка, то хуже не будет. Когда я сказал «естественней», я имел в виду загар. Обыкновенный загар, – делает он мне внушение.

– Как пожелаете, сеньор, – я чуть не сказала «ваше величество».

– Нет, ни в коем случае, вы лучше знаете все тонкости, просто я ни за что на свете не хотел бы выглядеть уставшим или больным какой-либо неизлечимой болезнью. Уберите синяки под глазами, не забывайте, что я мало сплю, работая над документами.

Он сказал мне «документами», как будто я его секретарша и не должна об этом забывать.

Самое худшее, к чему должен привыкнуть специалист по эстетике, это отвращение. А я так тем более, никогда мне не приучить свои пальцы к угрям с жирными белыми головками, образующимся от несоразмерного питания – много ветчины, копченой колбасы, жареной картошки и мороженого. А чего стоят прикосновения к волоскам и бородавкам. Одни лица гладкие, как яйцо, другие похожи на кратеры. Без сомнения, я предпочитаю гримировать женщин, хотя, конечно, женщины считают, будто лучше знают, что им подойдет, и потому выглядят довольно глупо, но, по крайней мере, они в своем подавляющем большинстве более опрятны, хотя и близоруки, как я, и не замечают черных угрей, а они-то вместе с крупными порами, забитыми грязью, прежде всего и вызывают отвращение. А вот морщины мне нравятся: меня привлекают рожи, похожие на города, в которых есть автострады, авениды, аэропорты, бухты. Бывало, я приходила в восторг от работы со щеками, схожими с кожурой апельсина. Вот и у этого моего политика красивый лоб, по которому пробегают шесть бороздок, параллельных краю поросшего бурьяном пустыря, ограничивающего город. Эти заросшие пустыри, думаю я, его полуседые волосы. И, размышляя так, я вдруг слышу храп – должно быть, я слишком увлеклась массированием висков, – из полуоткрытого рта вытекла тонкая, не толще нити для штопки, струйка слюны. Я промахиваю ее салфеткой для нежных попок младенцев, он просыпается, извиняется, слишком часто моргая и разрушая проступившей слезой матовый слой пудры «Ланком». Такое бывает с подобной клиентурой: пока ты их гримируешь, они либо засыпают, либо начинают потеть. Я должна заретушировать издержки – так мы называем подобные огрехи, – прежде чем снова приняться за реставрацию национального достояния.

– Не облизывайте губы, пожалуйста. Я положу на них цвет, соответствующий натуральному.

Я научилась некоторым хитростям у визажистки-каталонки, например, чтобы добиться телесного оттенка, следует засунуть несколько губных помад в микроволновку, расплавить их, затем хорошенько перемешать, придать им форму помады и дать остыть до затвердевания. Таким способом я получила натуральный розовый тон, даже более естественный, чем сама кожа. Я подстригла волосики в носу, подвела глаза, подчернила ресницы, скрыла морщины, расчесала и залакировала брови, снова подвела губы и отбелила зубы – и вот политика хоть в целлофан заворачивай. Готовый для какого-то там телемоста, он сам себя не узнает. Он еще раз хвалит мою руку, извергая на меня поток комплиментов. Даже заявляет, что будет рекомендовать меня высшим государственным чинам, которых он числит среди своих личных, причем очень близких, друзей и которым позарез нужны визажисты с хорошим вкусом и хорошей репутацией, и для меня, возможно, это шанс и пу-пу-пу-пу-пу – все эти протокольные сопли, почище чем либриум[162] размером с солнце, способные кого угодно усыпить или превратить в растение.

– Не разрешите ли вы мне сделать ваш портрет? Это для моей личной коллекции, я совершенствую свой профессиональный уровень, разглядывая законченную работу.

– Не вижу смысла отказывать, – он достает маленькую черепаховую расческу и приглаживает волосы. Ищет белую стену и, пристроившись возле нее, скрещивает руки на груди, принимая непринужденную позу, даже улыбается, отчего по лицу во все стороны ползут морщины – ничего больше не требуется, чтобы до неузнаваемости исказить лицо. Я делаю фото, а назавтра уже не буду знать, куда его девать.

У него слишком мало времени, чтобы выслушивать мои благодарности, его просят поторопиться и пройти в студию. Звукорежиссер цепляет на лацкан пиджака микрофон, режиссер дает последние указания. То же делает и ассистент политика. Все, министр перестал принадлежать мне. Еще слава богу, этот вел себя прилично, а то есть и такие, которым, чем накладывать тон и пудрить, хочется скорее выплеснуть ведро помоев в морду. И это, пожалуй, меньшее, на что может подвигнуть звание гражданина.

Я снова остаюсь одна в гардеробной гримерки, включаю телевизор – четырнадцать по диагонали, – хочу узнать, о чем говорит мой разукрашенный и омоложенный политический лидер. Ничего особенного, как я и думала, и впрямь сплошной чертов либриум. Лучшее средство от бессонницы. Пустая болтовня, они и наполовину не выполняют своих обещаний, но ты никогда не теряешь надежды. Не понимаю, мне-то чего, ведь я никогда не голосовала, даже не имела права выбора. Какой мерзкий тип! И зачем я так старалась над его физиономией! А вдруг его имя украсит анналы истории, а я потом буду думать, что и я немного причастна к этому. Да что ты знаешь, Марсела? Из таких вот передач можно много чего выудить. Несомненно, и своей жене он будет нести подобную брехню. Бедная мадам, должно быть, она постоянно слышит от него: то безработица, то финансы, то иммиграция, то нищета. Да что он знает о нищете? По крайней мере, он говорит, что она есть, это уже что-то, шаг вперед. «Раз, два, три, чей шаг прекрасный, чей же шаг прекрасный, чей же шаг, мой шаг, ведь я танцую».[163] Мне не удается сосредоточиться. Монотонный голос усыпляет, меня забавляет мое собственное сопение. Я клюю носом, однообразная скукотень телевыступлений навевает на меня сон, я соскальзываю в полудрему, мое излюбленное состояние, погружаюсь в воспоминания.

«Твое развитие причинит тебе много беспокойств, тебе несладко в жизни придется», – предсказал мне лысый негр-бабалоче, когда я вернулась к нему через какое-то время в Реглу. Однажды я и Андро пошли за декоративными кустами на Кафедральную площадь, однако, когда мы добрались туда, лавка, несмотря на ранний час, оказалась закрыта, и никто толком не мог объяснить почему. Одни говорили, что нагрянули ревизоры, другие, что Институт метеорологии предупредил о сильном волнении на море у северного побережья, то ли еще что-то. И что будем делать? – поинтересовался Андро. У меня не было большого желания так скоро возвращаться домой. А почему бы нам не скататься в Реглу, – предложила я, совсем не будучи уверенной, что эта мысль придется ему по вкусу. А что, поехали, прокатиться по бухте на катере – это по мне! Регла совсем как Дикий Запад, мы словно попадем в один из фильмов Джона Уэйна![164] – воскликнул он чересчур весело, я даже подумала, что он просто смеется над моим предложением. Но он тут же побежал в сторону пристани. Мы прошли как раз напротив крепости Ла-Фуэрса, вдоль ограды по парку Влюбленных, или Философов. Опять я увидела Хорхе, играющего в бейсбол со своим сыном. Мой взгляд пробежался по домам и остановился на балконе дома Мины – там в плетеном кресле, засунув ноги в таз, скорее всего, с холодной водой и мазью чины, сидела ее мать.

– Ты знал что-нибудь о Мине-из-Какашек? – прервала я молчание.

– Немного. Полагаю, что она наконец добилась того, что Монги-Заика переспал с ней, да и то, наверно, один раз, – ответил Андро с абсолютным безразличием.

– У меня и о нем нет новостей. Что там произошло, разве теперь узнаешь?

– Что произошло, то произошло, он наполовину свихнулся, – Андро подобрал камушек и швырнул его в небо.

– Надо быть психом, чтобы путаться с Миной, – согласилась я.

– Он не путался, просто был повод поразвлечься, а потом избавиться от нее. Я не шучу, когда говорю, что он наполовину свихнулся, он стал ходить задом наперед и слова говорить наоборот. Сейчас он говорит, что великое дело – подделывать доллары, но его никто на понимает, он разговаривает на тарабарском языке… Технологом ему не быть, придется работать на сафре,[165] в принудительном порядке, а он сопротивляется. Конечно, кому охота, вот и кричит, заявляя, что пусть ему только дадут мачете, он отрежет голову первому выродку, который попадется под руку.

– И как же это понимать? – спросила я, не особо доверяя подобным россказням.

– Сунь ему под нос зеркало, авось и услышишь правильную речь.

Мы подошли к фонтану Львов рядом с монастырем святого Франциска; Андро посмотрел внутрь и огорченно вздохнул – еще один высохший фонтан, лишь лужа на дне, в которой копошились умирающие букашки. Куда бы ни пошел в этой проклятой стране, Map, ни одного работающего фонтана. Около старинного бара «Two Brothers»,[166] переименованного в «Пилота», забитого развалившимися как попало пьяницами и нищими, Андро ускорил шаг и почти перешел на бег.

– Мне за тобой не угнаться. Ты что, дьявола увидел? – закричала я.

Мы ждали катер, сидя у самой воды, гниющей воды бухты, на деревянной ступеньке пристани. Вскоре, разрезая носом маслянистую водную гладь, появился катер.

– Мне дурно от одной только мысли, что и у нас девяносто девять шансов из ста закончить, как эти кандидаты на смерть, не просыхающие двадцать четыре часа в сутки, – он шлепнул меня по макушке и, разогнувшись, одним махом перескочил на нос катера. Потом обернулся и протянул мне руку – помочь подняться на борт. Мы разулись и сели у левого борта, нам захотелось опустить ноги в воду, подставив их волнам. Кондуктор окликнул нас: «Погодите-ка, акула оторвет вам ноги!» Хоть он и кудахтал, но настроен был решительно. Андро насмешливо улыбнулся и, вытирая мне носовым платком ноги, пробормотал ругательство. Добавил, что все акулы в этом вонючем болоте давно передохли. Наконец мы причалили к пристани в Регле. Район выглядел пустынным, только компания уличных мальчишек играла в чижа. Андро посоветовал мне не смотреть на них, не стоило нарываться, у него не было никакого желания впутываться в историю. Но это не помогло, мальчишки стали стрелять в нас из рогаток и орать всякие гадости, лишь бы только посмотреть, как мы испугаемся, и посмеяться над нами. Нас преследовали несколько минут, довольно метко стреляя и едва не пробив нам головы и не попав в глаза. Уклоняясь от камней, мы забежали в подъезд дома бабалоче. Внутри слышался бой барабана. Старый негр, одетый с иголочки, лениво раскачивался в кресле-качалке; заметив нас, он прекратил раскачиваться и жестом предложил войти. Андро сомневался, его смущало присутствие женщины, которая оказалась позади нас, жрицы-иялоче[167] с культовыми разноцветными ожерельями, одетой в блузку небесно-голубого цвета с кружевной отделкой и юбку, кое-как скроенную из джутовой ткани. Она закрыла окна и двери, задвинула все щеколды и задвижки.

– Управы нет на этих бедолаг! И матери на них нет, которая приложилась бы к тому месту что пониже спины. Они словно двадцать братьев. Когда Дом Многих рухнул, они переселились в Аламар,[168] а потом перебрались сюда. Говорят, что они сменили огромную квартиру на комнату здесь, в Регле. Тот, кто рождается в старинных особняках, вынужден перебираться в хижины, – воскликнула сеньора, отходя от двери.

В патио, засаженном лимонами, сливами и манго, горел костер. Молодой человек гонялся за петухом; поймав его, обмазал пальмовым маслом, пчелиным медом, обрызгал его водкой, предварительно набрав ее в рот. Потом, схватив петуха за голову, стал вращать его над собой, точно ковбой на лошади, набрасывающий на скотину лассо. И петух был веревкой. У птицы встопорщились перья, она извивалась, пытаясь спастись, но юноша продолжал трясти рукой, выписывая над головой круги. В конце концов он свернул птице шею. Прежде чем войти в дом, он вытер сандалии о циновку, потом, склонившись над хикарой,[169] украшенной по бокам речными раковинами, напоминающими глаза, прошептал непонятную молитву и через пару секунд, получив благословение, исходящее из предназначенного Элегуа[170] угла, вытащил мачете и начал церемонию приношения. Нож взрезал шею петуха, с лезвия закапала кровь. Парень направился к присутствующим, поддерживая неподвижную птицу за шею, красная жидкость бежала по вздувшимся сухожилиям, покрывая его руку густой сеткой ручейков. Первым, к кому он подошел, был старик. Потом он приблизился к иялоче, женщине в одеянии ордена Святого Лазаря, и повторил то же действие, забрызгав кровью ее небесно-голубую блузку. Последними были мы с Андро. Когда мертвое пернатое коснулось моих губ, мне хотелось блевануть, чего скрывать. Человек обливался потом, глаза его остекленели, руки сжимали. тело цвета яичного желтка, истекающее кровью. Музыканты, одетые в темно-синие платки и ожерелья из раковин, не прекращали колотить в барабаны. Иялоче танцевали, скрестив руки и ритуально раскачивая бедрами. То и дело они ударяли в дверь, и кто-то входил и шел прямо к месту, где складывались приношения. Андро тоже затанцевал и, вытащив из бумажника деньги, приготовился оставить их на алтаре Йемайи, Нашей Сеньоры Девы Реглы. Я повторила все за ним, когда он встал на колени и поцеловал тунику цвета штормового моря. Мы вернулись в танец, руки наши по-прежнему были скрещены. Дрожь пробежала по моему телу: когда одна из женщин, в которую вошла святая, вдруг яростно бросилась вперед и тут же разразилась диким смехом, дополняя общее веселье – с ничего не видящими глазами, вцепившись руками в волосы, бормоча что-то по-креольски. Она взяла ковш и, зачерпывая воду из бочки, полила всех до одного, залив пол. Йемайа, владычица моря, оседлала ее, словно лошадь. Йемайа Олокун,[171] наша первооснова и сила, древняя и непостижимая. Восседавший в кресле бабалоче казался невозмутимым, время от времени он поглядывал на меня и грозил пальцем, словно предупреждая какое-то мое озорство. Иялоче, которая вела всю церемонию, подошла в танце ко мне. Барабаны загремели с новой силой. Ба-бам, ба-бах, ба-бам, ба-бах!

– Почему ты так смотришь на пустое кресло? – спросила меня иялоче. – Не смотри больше. Разве ты не знаешь, что в таких креслах никто никогда не сидит. Иногда мертвецы приходят на них покачаться.

Я не обратила внимания на ее слова и снова посмотрела на кресло-качалку: предельно отчетливо я видела в нем старика, он поднес палец к губам, давая понять, что возражать не надо. Я онемела от испуга. Существовал ли старик на самом деле или же он был духом, который общался со мной? Как бы невзначай я спросила женщину:

– Скажите, а где дедушка, который жил здесь, негр, похожий на китайца, с бирюзовыми глазами?

– Дедушка умер ровно год назад. Ты его знала? – ответила та, и я не смогла скрыть удивления.

– Да, однажды я разговаривала с ним, – мне не хотелось признаваться, что не прошло и трех месяцев с того дня, когда я видела его. Точнее, не его, а, по-видимому, его дух.

Дух старика оставался на своем месте, словно африканский царь. Вокруг его головы сиял голубой ореол. Я и раньше, бывало, видела странное свечение, но никогда видения не выглядели так убедительно. Не бойся, успокоила я себя, есть мертвецы, которые не приносят вреда. Давай поприветствуй его, им нравится, когда их уважают. Я подошла и упала на колени перед качалкой; пепельно-черная, похожая на пергамент рука положила мою голову себе на колени. Я прислонилась щекой к тощему бедру дедушки.

– Девочка, – услышала я его голос, – доставь радость мертвецу, уважь его, он нуждается в твоей помощи, я уже говорил это тебе. Кроме духовной мессы нужно преподнести ему цветы и поставить свечки. Его душа взывает, он хочет, чтобы я был проводником его воли. Помоги ему, исполни все. Ему нет покоя, он стонет у самой земли, ведь он умер насильственной смертью и еще не свыкся с нею, помоги ему перейти в бестелесное состояние. Я уже знаю, кто будет тобой повелевать. Это четыре человека: старик ворчун, толстяк, работающий глазом, тот, кто работает с едой, и, наконец, ангел – создатель кинокадров. Ты объединишься со своей семьей, но то, что ты должна исполнить, тебе придется сделать одной. Ради удовольствия не позволяй использовать свое тело. Не отталкивай посланника. – О, как ужасны жертвоприношения человеческой кровью! Для вас обоих, – и он показал на Андро, – места остается совсем мало. Летите! – И он снял руку с моей головы, и в этот момент я поняла, что он растворяется в кресле, но продолжала ощущать в пустоте табачный запах его кожи.

Подхватив под мышки, Андро поднял меня с пола. Я стала танцевать, Андро потом рассказал, как я металась по комнате, расставив руки в стороны, будто парила птицей. Кажется, я вспоминаю разлившуюся по всему телу благодать, кровь, превратившуюся магическим образом в сахар. Я просила воды, много воды, просила бросить меня в океан, потом в отчаянии отыскала колодец. Лечу туда, туда, на самое дно! Иялоче открыла бак на пятьдесят галлонов и окунула меня туда с головой; вынырнув, я хлестанула мокрыми волосами по окружающим. Это все рассказал Андро. А что касается меня, то у меня не память, а перфокарта. Как будто тысячи рыбок населяли мою голову, а я была потоком, льющимся в стеклянный аквариум со скользкими от мха и плесени стенками. Андро, вытащи меня отсюда! Женщина достала из шкафа красного дерева флакон живительного настоя на семи травах. Все хорошо, доченька, все хорошо. Но я и так знала, что со мной все в порядке, только не могла прийти в себя, вернуться в себя. И я ничуть не притворялась. Йемайа Олокун тянула меня, рвала на клочки мою одежду. Мамочка, мама! На всех вокруг посыпались белые цветы. Когда я очнулась, я не могла выговорить ни единого слова, язык завязывался узлами. Я лежала неподвижно на койке, точно на такой старик бабалоче отдыхал в полуденную сиесту. Его правнучка, мулатка с широко открытыми глазами, крепко держала мои руки, стараясь оторвать их от груди и развести в стороны, словно желая образовать перекладину креста. Мои ступни натирали лекарственным отваром викарии. Сейчас идем, зашептал Андро.

Я возвращаюсь в реальность, мой политик уже закончил свою краткую речь и, собираясь уходить, засовывает руки в рукава плаща. Я вспоминаю, что сфотографировала его, снимок этот переживет и его, и меня. Именно поэтому я предпочитаю снимать людей: они – несомненное доказательство присутствия смерти в этой невечной жизни. Пейзажи могут измениться, лица же никогда. Несмотря на гены. В будущем его потомки, возможно, найдут этот портрет, сделанный мной. Нас – и его, и меня – к тому времени уже не станет. Вряд ли он будет похож на них, быть может, только по незначительной детали узнают они на желтоватом листе бумаги своего предка. Я собираю инструментарий визажиста, выключаю свет и ухожу. Сажусь на двенадцатый автобус у Триумфальной арки, пребывая в нерешительности, куда податься. А не завалиться ли мне к Шарлин? Наверняка у нее осталось что-то от ужина, а я голодна, но тащиться в ресторан не хочется, и еще меньше хочется ковыряться одной у себя на кухне. Мне нужна ласка. Чья-то заботливая рука.

Я стою у решетчатой двери дома номер 153 по улице Сен-Мартин и нажимаю указательным пальцем кнопки кодового замка, затем вхожу в подъезд. Мне еще нужно нажать кнопку на переговорном устройстве. Шарлин отвечает голосом человека, который только что оторвался от телевизора. Сиплый, прокашливающийся голос – так всегда бывает, когда человек долго не говорит, не напрягает свои голосовые связки. Но голос мгновенно веселеет, Шарлин приглашает меня подняться. В лифте пахнет модным парфюмом «Дольче Вита» от Кристиана Диора. Дверь справа на шестом этаже полуоткрыта, но я все же стучу, точнее, звоню. Входи, любовь моя. И я переступаю порог, прохожу в гостиную и падаю на софу коричневой кожи. Не знаю, как Шарлин успевает, но она уже несет мне блюдо со спагетти а-ля карбонарий и бокал кока-колы со льдом. Говорит, что только ради меня совершает такое кощунство – подает эту американскую отраву в фужере под французское вино и мешает сливочный сыр «Кири» с кусочками гуайавы. Потом спрашивает, что меня занесло к ней, и я рассказываю во всех подробностях, безусловно, опуская описание моего полусна-полугрезы о нашем с Андро пребывании в Регле.

– Я уже посмотрела программу, этот тип выглядел классно. Я же знала, что он позволит себя сфотографировать. Я знаю политиков, как если бы сама их рожала, они ужасно тщеславны, – спокойно рассуждает Шарлин, помогая мне выплеснуть наболевшее.

– Ах, Шарлин, тоска, просто ужас! Представляешь, все мои друзья разбросаны по свету. Я чувствую себя полной безнадегой. Я ничего не хочу. Соберемся ли мы когда снова в этой чертовой стране? Почему Монги должен был угодить в тюрьму? Какого дьявола ему пришло в голову отправиться в море на автомобильной камере? А доллары подделывать? А теперь и Самуэль удрал…

– Может, выключить телевизор? Закрыть окно? – Шарлин знает, что обстановка ее квартиры меня угнетает. Стены обтянуты черным бархатом, плотно закрытые окна выкрашены в темно-синий цвет, мебель обита желтовато-красным бархатом, мраморные статуэтки в виде яйца различных размеров, фарфоровые или пластмассовые куклы, одетые в ветхие тряпки, со шляпками двадцати-тридцатилетней давности, подлинные ковры, привезенные из Стамбула, даже запах засушенных цветов: розы, жасмина, акации – атмосфера слишком осязаема, она давит мне грудь.

На Шарлин шелковый китайский халат, волосы ее подобраны изящнейшей заколкой – даже для сна она использует всякие изысканные вещицы. В центре гостиной возвышается буддистский алтарь, возле горит маленькая масляная лампадка. У меня замерзли руки, кусок не лезет в горло, но я все жую и жую, совсем не чувствуя вкуса. Всякий раз когда я подношу ложку ко рту, то вспоминаю о людях оттуда, с острова, о талонах, об очередях, о хлебе из маниоки, об ежедневных бедах. Ложка сама собой выскальзывает из моих рук. Я беру бокал и залпом выпиваю кока-колу, прикрыв глаза, погружаюсь в нирвану, смакуя холодную и шипучую жидкость и чувствуя веками покалывание от ее брызг.

– Если не хочешь есть, так не ешь, – бормочет моя подруга.

– Я умирала от голода, но уже не хочу есть, у меня такое чувство, словно вот здесь, в животе, застряла алюминиевая губка… Можно мне остаться на ночь? – спрашиваю я, чувствуя, что меня начинает знобить.

– С двумя условиями. Ты не станешь просить у меня почитать Пруста, а тем более дневник… – она говорит, унося на кухню почти нетронутое блюдо. – Для тебя приготовлена другая комната, только переложи с кровати на кресло неглаженое белье.

– Шарлин, пожалуйста, дай мне дневник. Если я и отдала его тебе и взяла с тебя обещание не возвращать мне его, то это было ошибкой. Мне просто необходимо его почитать; клянусь тебе, не будет никакой хандры, – упрашиваю я, едва сдерживая слезы.

Она трет нос тыльной стороной ладони, бормочет что-то сквозь зубы и потом глубоко вздыхает. В такой же ситуации любая мать, пожалуй, поступит точно так же, то есть притворится, что у нее нет настроения, но рано или поздно все равно исполнит все, что у нее просят. Шарлин изъясняется на франко-кубинском, она прекрасно знает, что меня забавляет ее акцент и то, с каким простодушием она овладевает местными словечками. Она спрашивает, не желаю ли я еще этой отравы, и я отвечаю, что конечно: ведь жажда не дает мне сомкнуть глаз. Шарлин убеждена, что кока-колу чем больше пьешь, тем больше хочется, с этой целью ее и производят. Когда Шарлин Ле Брен что-то утверждает, в этом не надо сомневаться.[172] Она идет из кухни к себе в комнату. Роется в верхнем ящике трюмо и достает кедровую шкатулку. Шаркая тапочками по коридору, идет обратно в гостиную, кладет драгоценную шкатулку мне в руки. Сама же открывает ее. Внутри хорошо сохранившийся кинематографический дневник Самуэля. Тот самый, что он в день своего переезда потерял на лестнице. А я присвоила его себе.

Я уже год жила на улице Ботрельи, куда переехала, после того как у меня прошла депрессия, связанная с моей рекламной фотодеятельностью, из дома номер два по улице Сегье, на пересечении с набережной Гран-Августин; это был третий раз, когда я снова погрузилась в Пруста. Закончив седьмую книгу, я захотела не только в корне поменять работу, но и переменить место жительства и сказала себе: «Новая жизнь – новый дом». Я решила найти квартиру в Маре, в одном из самых прекрасных в мире кварталов. Не стоит думать, что я мало что видела на свете. Просто для меня есть два дорогих моему сердцу квартала: Старая Гавана и Маре. Я нашла через Пачи, кубинского художника, скромненькие апартаменты в три комнаты под самой крышей частного отеля, постройки семнадцатого века, разумеется, без пансиона. Здесь же, кроме Пачи, жил еще один кубинский художник – Сесар; рядом снимали квартиры русская пианистка, которую мы называли «L'accompagnatrice»,[173] отдавая дань Нине Берберовой, ее муж (собиратель гитар), сын мужа (журналист, помешанный на музыке стиля «техно»), а также медсестра, домашняя учительница, семья торговых агентов, похожих на семейку Пикапьедрас,[174] мсье Лапин (милый человек с лицом кролика), Шерлок Холмс (заядлый любитель трубки и непромокаемого плаща цвета какашек, с одной бакенбардой, подбритой короче другой), две семейные пары – в каждой по ребенку – Тео I и Тео II, кот Ромо и любительница кошек. С Пачи и Сесаром я познакомилась еще на Том Острове, на втором этапе моего периода вечеринок, проходивших на террасе Андро, тогда я уже жила ожиданием, когда же мне позволят покинуть эту страну. Там же я познакомилась с Сильвией, адвокатом по профессии, но вовсю вращавшейся в артистических кругах. Адвокаты заканчивают тем, что становятся художниками, а иногда и правителями – все зависит от того, как им стукнет по голове римское право. И с Винной я тоже там познакомилась, Винна помешана на научной фантастике и марсианской любви.

Пачи сумел выгодно представить меня владельцу гостиницы, и все решилось в одно мгновение, я переехала, уплатив за три месяца вперед, но не больше. Мне понравилась мысль пожить в шикарном доме квартала Маре по соседству с моими соотечественниками. Было то ли лето, то ли зима, на лестничных площадках стоял запах бульона из черной фасоли или конгри.[175] В июле и августе здесь через два раскрытых настежь окна сочится музыка, рвущая барабанные перепонки, привыкшие скорее к Шопену или Шуберту:

Очаровашка ты моя, от твоей походки я сойду с ума…[176]

А если не это, так что-то из Омара Эрнандеса, спетого Альбитой:[177]

Ах, что за квартал, в котором я родилась,

ах, мой счастливый городок…

Шалун-мальчишка на пакости горазд,

веселья ради

смешит до коликов своих соседей,

за что и любят те его.

А Мигелито в своем тарантасе

ездил в кафетерий

к Мануэлю Наварро

послушать, как тот играет Шуберта на скрипке…

Ах, что за квартал, в котором я родилась…

Ничто не сможет умерить наши музыкальные порывы, как и сами европейцы, мы жаждем стать кем-то, а ритмизованный шум и гвалт заглушают «Времена года» Вивальди. Шарлин не понимала моего отчаянного желания переехать в старый дом, вдобавок ко всему полный неупокоенных душ, она имела в виду мертвых, понятное дело, о живых и речи нет, они все в тоске и печали от того, что температура ниже нуля, от того, что солнца мало, и от всего другого. Им никак не приспособиться. Словом, именно по этой причине Шарлин поднимает панику каждый раз, когда я берусь за книгу родного мне Марселя, она предвидит, что чтение закончится переездом. И дело не в том, что она не желает помогать мне таскать мебель, коробки и все остальное, без чего не обходится ни один переезд, тем более когда новая квартира еще и меньше старой. И ей приходится в записной книжке фиксировать все: что на выброс, что кому отдать. Просто Шарлин, как и я, ненавидит внезапные перемены, возможно, я не люблю их больше, потому что слишком много всего связано у меня с ними, но когда мой внутренний голос говорит мне, что нужно что-то менять, стоит к нему прислушаться. Возможно, это следует расценивать как беспрестанный поиск места, которого уже никогда не вернуть, моего места в мире, вселенной моего детства.

Некоторое время спустя, а точнее ровно через год после моего поселения на улице Ботрельи, Пачи сказал, что сюда собирается переехать еще один его приятель. Мне и в голову не пришло, что этот приятель – кубинец, самое большее, я думала, кто-нибудь из его чилийских или перуанских друзей, таких же, как он, художников, которые так часто к нему приходят. Нет, ты ошибаешься, это кубинец, он недавно приехал, объявляет Пачи. Мы пошутили, что еще немного и могли бы основать Комитет по Защите Революции. Так как ты единственная женщина, то быть тебе президентом, воскликнул он, прыская со смеху. Иди ты в зад, отвечаю я, также давясь смехом. Тогда мы доверим тебе должность начальника Пограничной службы, a Cecap возьмет на себя должность начальника Сухопутных войск. И не говори больше, что вот-вот покончишь с собой от ностальгии, жалким голосочком пропищал Пачи, держась руками за живот и закатывая глазки. Перестань, а то я описаюсь.

Нового кубинца звали Самуэль. Его пригласили погостить во Францию друзья-музыканты, но он подумал, чего глупить, и остался совсем. А чем он занимается? – спросила я без особого интереса. Что-то с кино, кажется, он редактор, или, как здесь говорят, монтажер. Ага, прошептала я, еще одна интеллектуальная проститутка. Нет, совсем нет, это сверхделикатный и простодушный человек. Пачи не скупился на самые замечательные отзывы о нем. И как давно ты с ним знаком? Два дня. Ну-ну, нас не изменишь, мы – сама поспешность, торопыги о двух ногах, думала я, готовя пойло из кофейного пакетика, частичка того, что продается на талоны у нас в магазинах, мама Пачи присылала пакетики с Того Острова, чтобы ее сын не забывал: там даже кофе порядочная гадость. Пачи продолжал пить такой кофе не из патриотических чувств, а потому что его желудок настолько привык ко всякой мерзости, что не воспринимал качественного кофе – понос пробирал.

Я следила за переездом Самуэля через дверной глазок, ведь так случилось, что он поселился в квартире напротив, единственная комната которой, повторяя изгибы коридора, умудрялась граничить через стенку с одной из комнат моей квартиры. Он таскал багаж: ободранный кожаный чемодан с четырьмя уголками обтрепанной ткани, две плохо перевязанные коробки, набитые книгами и бумагами, которые довольно долго торчали перед моей дверью. С ним приехали и его друзья-музыканты, которые привезли на грузовичке (я знала, что это был грузовичок, из их разговора) необходимые в таком случае подарки, купленные в универмаге «ИКЕА»: полированную деревянную кровать, матрас, круглый металлический столик с четырьмя черными пластиковыми стульями, диван-кровать, тоже черный, занавески; все остальное оказалось бывшим в употреблении – либо взятым у кого-то из французских друзей, либо подобранным на помойке, – стиральная машина, малюсенький холодильник, достаточно большой телевизор марки «Шнайдер» и прочая домашняя рухлядь. Самуэль был моложе нас, возможно, лет на пять или шесть. Не красавец, не урод, скорее симпатичный. Он входил и выходил, таская тюки или мебель, и каждый раз бросал взгляд на мою дверь, которую я и не собиралась открывать, гораздо удобней было сидеть в моем президентском кресле (на стремянке) и наблюдать в глазок. Скоро Самуль стал улыбаться мне прямо в глаз, то есть в дверной глазок, он подозревал, что за ним ведется наблюдение. Меня аж передернуло, когда в одну из своих последних ходок он лукаво подмигнул мне, совсем как Хорхе, а ведь того подобный жест привел прямехонько в пламя. Чтобы не думать об этом я уставилась на его сохранившие загар руки большие, но изящные, хотя и с неровными ногтями, словно обкусанными или подстриженными зазубренными ножницами. Почему прошли месяцы или даже годы, и я не страдала от отсутствия мужской ласки, а тут, едва увидев эти руки, ощутила позабытые желания с новой силой? Почему мне понравился Самуэль, а не кто-то другой? Только увидев его через дырочку в двери, я уже представила то наслаждение, которое я бы испытала, коснись он моих ног. Нет, не надо никаких глупостей. По-моему, этот монолог или диалог, который выстраивается у меня в мозгу между возможным и невозможным, мне совсем не нужен. Не торопись, Марсела, остановила я себя в тот момент, когда моя рука уже легла на щеколду замка, и я была готова выйти и представиться: привет, я твоя соседка, кубинка, не знаю, говорили ли тебе обо мне, могу ли чем-нибудь помочь, я в твоем распоряжении. Не гони лошадей, не так сразу. Пока я боролась с собой, в коридоре остались только две коробки с книгами и бумагами. Самуэль забрал одну, потом другую. Он так резко схватил последнюю коробку, что из дырки вывалилась внушительной толщины оранжевая тетрадь в темном переплете. Лучшего предлога и не придумать: я могу пойти отдать тетрадь и заодно познакомиться с ее владельцем. Но не будет ли это странным, что я из своей квартиры заметила тетрадь? Да, это бы выдало мое любопытство. А мой план состоял в том, чтобы до поры до времени не замечать его существования. Так или иначе, я повернула ручку, вышла в коридор и в один миг подхватила тетрадь. Но вместо того чтобы стукнуть костяшками пальцев в дверь напротив, вернулась к себе и возложила добычу на постамент, на котором выцветал под солнцем маленький кубинский флаг. В этот момент вряд ли кто мог ко мне зайти. Сесар укатил на Ямайку, а Пачи пригласили на какую-то выставку, а потом ужин – словом, он явится только под утро. Сидя в кресле из кожи и металла, я решила, что сразу не отдам тетрадь, что сначала полистаю ее, а верну после, если вообще посчитаю это необходимым. Я сварила себе свежего кофе. С дорической колонны, то есть постамента, тетрадь следила за моими движениями и, казалось, жалобно подзывала меня к себе. Я подошла к ней с дымящейся чашкой, бегло пролистала ее, развалившись на ковре с зелеными арабесками. Тетрадь принадлежала Самуэлю, его имя вместе с датой стояли на первой странице; почерк был аккуратным, иногда он начинал писать печатными буквами, потом, когда, видимо, уставал, переходил на прописные. В тексте практически не было ошибок, разве что по невнимательности он иногда забывал поставить знак ударения или запятую, и больше ничего. Стиль скромный, ни в коей мере не претендующий на серьезную литературу. Кроме того, заголовок предупреждал, что это кинематографический дневник. Меня терзало любопытство. Читать эту рукопись значило едва ли не больше, чем иметь ключ от двери квартиры напротив. Интуитивно я понимала, что если начну читать дневник, то непременно вступлю на порог новой опасности, и обратной дороги уже не будет. В любом случае мне было необходимо коснуться чего-то иного, необычного, что совсем не было связано с моим ежедневным отторжением действительности. К тому же тетрадь была единственной вещью, которая приближала меня к Тому Острову, я даже могла вдыхать запах соли и плесени стен старогаванских особняков, и я не собиралась лишать себя того, что, возможно, приблизило бы меня к себе самой: к моей вселенной, к моему детству. Я услышала, как хлопнула дверь, уловила удаляющиеся голоса, звук шагов на лестнице, а потом – тишина. Звенящая, убийственная тишина. Я начала читать.

Натура. День. Общий план. На фоне огромного голубого неба, закрывая солнце, колышется кубинский флаг. За кадром слышатся голоса двух молодых людей. Камера потом спустится с национального флага по мачте на них. Самуэлю (мне) между восемнадцатью и двадцатью одним. Андро на шесть лет его старше. Последний день занятий в университете. Все, кажется, свидетельствует о том, что закончилась политподготовка.

САМУЭЛЬ (я, кинорежиссер, жизнерадостным, срывающимся голосом, какой бывает в период перехода от отрочества к юности). Нам следует раздобыть побольше еды, ведь этот отрезок пути будет не из легких.

АНДРО (художник). Дорога избавляет от голода. Не забудь камеру, надо все это заснять.

САМУЭЛЬ. Смотри-ка, Заика пришел.

АНДРО (громко свистя). Монги, сюда! Посмотрим, вспомнил ли он о карте. Черт возьми, старик, не называй его Заикой, он злится на это.

Я задержалась на именах Андро и Монги, вдобавок к тому же еще и заика. У меня зародилось предчувствие, но я продолжила чтение. Имя «Монги» на Том Острове еще туда-сюда, встречается, а вот «Андро» – редкое имя. Я снова вперила взгляд в страницу.

САМУЭЛЬ. Да я знаю, что он злится. Я узнал об этом раньше тебя.

Камера опускается на них в то самое время, когда к ним подходит Монги. Тень от флага, словно мантия, накрывает их. Монги старше их обоих, ему между тридцатью и тридцатью пятью. Особенно следует отметить его сосредоточенность на своем внутреннем мире, смесь цинизма и безразличия, и тем не менее благодаря возрасту он имеет определенный авторитет. В прежние времена он был лидером рок-группы, хорошо разбирается в музыке. Небрежно одетый, он между тем является весьма симпатичным хабао.

Пять случайностей – это уже слишком, сказала я себе. Монги, музыка, хабао, Андро, художник. Но совпадений оказалось гораздо больше, чем я могла себе представить.

Андро – загорелый оптимист. Самуэль (я) – ну это же я! – страждущий выдумщик, что-то между шалостью и глупостью. «Страждущий – это тот, кто убегает от матери своей»,[178] – я цитирую стихотворение Хосе Лесамы Лимы. Появление Монги они встречают приветственным взмахом рук. Они сидят, Монги разворачивает карту острова Куба, все смотрят на нее. Флаг полощется на ветру, отбрасывая на них тень.

МОНГИ (заикаясь). В-в-выйдем от-т-тсюда (указывает точку на карте). Готовы?

Затемнение.

Натура. Светает. Камера проносится по Малекону, фокусируя на неодинаковой высоте парапета, в иных местах он значительно выше, чем в других. Иногда камера отъезжает, давая общие планы, потом снова наезд на парапет, создается впечатление, что стена гигантских размеров. Видно море, иногда спокойное, словно сжиженная кожа притаившегося монстра, иногда оно передергивается волной, которая набегает как будто с еще большей скоростью, чем движется камера. Идут титры. Слышится гуахира, народная песня в исполнении Хусто Беги и Адольфо Альфонсо.[179] Затемнение.

Натура. Светает. Аламеда-де-Паула. Монги и Самуэль ждут Андро, сидя на скамейке парка. По радио из соседнего дома доносится та же самая песня. Самуэль развлекается, разглядывая свою восьмимиллиметровую камеру. Монги, откинувшись на спинку скамейки, подпевает в такт мелодии. На земле валяются два рюкзака, три надутые автомобильные камеры и гитара.

САМУЭЛЬ. Опять Андро опаздывает. Всегда с ним одно и то же!.. Эта песня у меня уже в печенках сидит. Да еще ты поешь.

МОНГИ (достав колоду карт и ловко ее тасуя). Я б-б-был ф-ф-фанатом «Пальмас и Каньяс»,[180] т-т-таких вот песен.

САМУЭЛЬ. Помнится, когда ты был рокером, я под стол пешком ходил. Что за вечеринки вы устраивали на крыше! А потом у тебя появилась группа. «Лос-Вирхенес», так, кажется? Тогда ты не заикался.

Вечеринки на крыше. Все верно, как и то, что Монги пел когда-то в рок-группе, как раз в то время, когда мы строчили лекции на курсах, он плевал на всякую работу по сбору урожая, создал подпольную группу тяжелого рока; это было тогда, когда он стал ходить задом наперед и подделывать валюту.

МОНГИ. Я в-в-всегда б-б-был заикой, а п-п-пение меня от этого избавляло. К-к-когда я не б-б-был так в-в-взбешен, к-к-как с-с-сейчас.

САМУЭЛЬ (смеясь). И почему ты не пел как в «Шербургских зонтиках»?[181]

Монги пристально смотрит на карты, роняет их на грудь, закрывает глаза. За кадром слышится громкий голос Андро.

АНДРО. Эй, пираты, а вот пришел Хоан Миро[182] Кубы, готовый к отплытию.

Затемнение.

Натура. Светло. Утро. Общий план. Трое друзей идут по территории порта, видны торговый корабль и несколько судов поменьше. Порт почти пустынен. Ребята бредут с рюкзаками за спиной. Монги закрепил гитару на рюкзаке. Они катят перед собой автомобильные камеры, поэтому идут медленно. Иногда какое-нибудь колесо падает, и это вызывает либо всеобщий смех, либо ругательства. Затемнение.

Натура. Светло. Утро. Средний план. Они продвигаются в сторону Адуаны, к месту, расположенному между пристанями на Реглу и Касабланку.

МОНГИ (Андро). И что ты наплел своей старухе?

АНДРО. Про плавание ничего, она слишком подозрительна. Для нее я на пикнике. Хуже получилось с подружкой, представь себе, она так и не поняла, почему я отправился один и не куда-нибудь, а на пикник. Она рвала и метала, но с ней это бывает. Я бы взял ее с собой, но это не в наших правилах, бабы только мешают, и все такое прочее. К тому же, старина, наше приключение для аскетов и отшельников, не так ли?

САМУЭЛЬ. Странствие для утомленных жизнью. (Он отстает, прислоняет колесо к парапету, вытаскивает камеру и снимает.)

МОНГИ. Бели бы я д-д-достал больше этих колес, то м-м-мы могли бы взять с собой и подруг, но…

САМУЭЛЬ. И кто бы потащил эти самые колеса, а? Я, к счастью или к несчастью, не обременен подругой. А Мина, безусловно, не захотела бы прийти.

Невозможно придумать более точного совпадения. Он написал имя Мины, Он знал моих друзей! Его друзья были и моими друзьями!

МОНГИ. М-м-мина, или Ньевес, или к-к-кто-то еще. У тебя нет б-б-бабы, потому что т-т-тебе самому не очень охота. А Мина, м-м-между прочим, по т-т-тебе сохнет…

Еще два имени – Мина и Ньевес, негритянка. Голова моя пошла кругом, словно бы, протянув руку, я могла дотянуться до моих друзей, до того времени, когда я была с ними. И это всего лишь читая кинематографический дневник. Дневник какого-то незнакомца. Или это не так? Эти его глаза, когда он глядел в мою сторону, это подмигивание, его руки. Кто он, Самуэль? Встречался ли он мне раньше? Почему, встретив кого-то впервые в жизни, но того, кто нам предначертан судьбой, мы испытываем чувство, будто уже жили с ним когда-то раньше? Отчего у меня эти сомнения?

САМУЭЛЬ. Мина трахается с тобой, не выделывайся.

АНДРО (отделившись от Монти, в камеру, имитируя голос того испанца, что ведет передачи о природе). Друзья, мы начинаем новую экспедицию на загадочный остров. На этот раз мы отправляемся в путь вместе с двумя закаленными в трудных походах путешественниками: с поэтом Монги и кинорежиссером Самуэлем. Его вы не видите, потому что он за камерой. Перед вами скромный слуга линии и цвета путешественник Андросито, Джонни Уокер Миро. Представляем вам очередной выпуск передачи «Человек и земля»,

САМУЭЛЬ. Остров загадочный, остров незагадочный! Черт ногу сломит!

Изображение пропадает. Очевидно, что-то с камерой. Снова общий план. Самуэль устраняет неполадки камеры. Андро и Монти с трудом катят автомобильные камеры. Затемнение.

Натура. Светло. Утро. На подступах к крепости Ла-Пунта. Останавливается частное такси, открывается дверца, и появляется сначала длинная красивая нога, словно выточенная из эбенового дерева, далее феноменальное женское тело, обтянутое желтой лукрой. Очаровательная женщина тридцати с небольшим лет, высокая, стройная, похожая на манекенщицу. Она нарядно одета и накрашена, прическа с косичками, которые доходят до талии. Выйдя из автомобиля, она прощается с водителем, сдувая с ладони в его сторону воздушный поцелуй, красиво улыбается. Миловидное лицо. Она пересекает улицу и исчезает за колоннами, кажется, будто она вошла в здание. Как только автомобиль отъезжает, она снова появляется. Переходит авениду, стоит на тротуаре Малекона. Выражение лица, накрашенного уже по-другому, иное: порочное, призывное. Она тормозит другую машину, с дипломатическими номерами, пару минут о чем-то болтает и уже собирается сесть в нее.

МОНГИ (за кадром). Ньевес, Ньевес!

Она вздрагивает, ей неудобно, ведь ее увидели, она делает вид, что окликают не ее.

МОНГИ (настойчиво). Негритянка, эй, тебе говорю, не притворяйся глухой!

Водитель, видя нерешительность женщины, уезжает. Она приближается, изображая на лице улыбку, ясно, что она недовольна. Монги роняет колесо идет навстречу Ньевес и обнимает ее. Та с нежностью отвечает Монги. Прислонившись к парапету, негритянка достает из сумочки пачку «Мальборо» и протягивает Монги сигарету, тот берет. Остальные держатся на почтительном расстоянии. Она предлагает и им сигареты, они подходят. Андро бросает колесо, Самуэль волочит свое за собой.

САМУЭЛЬ (Ньевес). Я не знал тебя с такой интернациональной стороны.

Она пожимает плечами. Самуэль берет сигарету и садится на автомобильную камеру. Андро пристраивается рядом.

НЬЕВЕС (Монги). Во-первых, на работе меня зовут не Ньевес, а Качита или Доминика, а для более близких людей – Ла-Мамбиса.[183] Во-вторых, из-за тебя я потеряла посла. В-третьих, где тебя, черт возьми, носило все это время? Я уже подумала, что ты нашел дырочку в каком-либо посольстве или залетел в «Лос-Кокос» со СПИДом.

МОНГИ. Во-первых, м-м-мне не н-н-нравятся новые имена. Во-вторых, ты м-м-мне разбила сердце, и моя мать потеряла надежду, что ее сын женится на б-б-блондинке с зелеными глазами и у нее б-б-будут такие же блондинистые с зелеными глазами внуки. В-третьих, надо еще п-п-поглядеть, кто первый пропал. В-четвертых, у т-т-тебя не т-т-тот возраст, чтобы заниматься в-в-всем этим.

НЬЕВЕС. Особенность негров и китайцев – мы не стареем. Так что пусть твоя мама еще поморщит лоб, пытаясь сосватать тебе какую-нибудь блондинку. Передай ей, что я могу подбросить пару-тройку туристочек, которым улыбается трахнуться с тобой под пальмой, а потом они тебя увезут с собой. Твоей маме от них будет доставаться куча женских трусов. Поглядим, что она тогда скажет обо мне.

Монги улыбается, делает знак друзьям, что пора продолжить путь. Негритянка веселится, видя, как они катят колеса.

МОНГИ. Я убедил их с-с-скататься н-н-на остров.

НЬЕВЕС (искоса глядя на него). Пешком, вплавь или на веслах? Малыш, и какое звание ты на этом хочешь заработать? Того, кому жить надоело? Ладно, я приглашаю вас позавтракать.

МОНГИ. А что д-д-делать с колесами?

НЬЕВЕС. Проглотите или засуньте себе в задницу.

Затемнение.

Натура. Утро. Позже» Общий план. Они входят в наполовину разрушенное и пустое здание с кариатидами. Ньевес ведет их в свое пристанище. Она ковыряется в висячем замке, потом идет к другой двери и пинком раскрывает ее.

НЬЕВЕС (удовлетворенно). Видишь, Монги, все в жизни приходит. Вот я и нелегальный владелец дворца, почти что Нефертити. Получила комнату, потом еще одну; когда умерла жившая здесь старуха, я влезла, сорвав печати комитета Городской Реформы. Будьте так добры, оставьте свои колеса в коридоре. Я еще не обставилась как следует. Закрой глаза. Вентилятор на стойке, три в одном: аудиосистема «Айва», цветной телевизор, видео, тарелка, чтобы ловить вражеские каналы, но, черт бы их побрал, они глушат их, еще есть холодильник. Я провела электричество из соседнего дома, протащила кабель не знаю какой длины… Ведь это не бред?

Монги ошеломлен. Из больших окон виден океан. Вид точно в кино. Обстановка эклектична. Старая мебель пятидесятых годов, в основном из пластика. На одном из столов – рамка в виде книжки с двумя фотографиями: Монги в детстве и Ньевес в пионерской форме. Пока Ньевес готовит завтрак, Монги рассматривает фотографии.

НЬЕВЕС (замечая, что Монги нашел фото). «Иваново детство»[184] с «Черной куклой».[185] Эту фотографию я стащила у твоей матери.

Затемнение.

Завтрак закончился. В соседней комнате отдыхают, развалившись на полу, Самуэль и Андро. Первый проверяет кинокамеру, второй созерцает пятна на потолке и стенах.

АНДРО. Хотелось бы мне так писать, добиться подобной насыщенности, выраженной в сырости, в грязи, в пустоте. Но для этого нужно иметь третий глаз.

САМУЭЛЬ (смеясь). Дырку в жопе.

АНДРО (огорченно). Не выделывайся, я говорю о глазе души… Слышь, а что мы делаем здесь? Мы только начали свое путешествие и уже отдыхаем. Негритянка просто-таки расслабляет Монги.

САМУЭЛЬ. Брось, она потрясающая. Смотреть на нее – одно удовольствие.

Камера медленно переходит через стену в другую комнату, где находятся Ньевес и Монги; они смотрят поверх террасы куда-то вдаль.

НЬЕВЕС (шепотом). Этот кучерявый, Самуэль, он знает, что говорит. Все, кроме тебя, понимают, что я необыкновенная. Я пропала не из-за расизма твоей матери, а из-за твоей постоянной тоски, из-за твоего цинизма. Кроме того, я знаю, что ты сошелся с Минервой.

МОНГИ. Мне не нравится, что т-т-ты торгуешь т-т-телом.

НЬЕВЕС. А ты? Тебе не надоела машинка, штампующая зеленые?

Монги хочет ее поцеловать. Она уворачивается. Затемнение.

Интерьер. День. Вид моря. Самуэль снимает плывущего вдалеке на автомобильной камере Монги. НЬЕВЕС (иронично). Эй, ты, Коппола,[186] смотри сюда. Она отводит его в другую комнату. Начинает раздеваться, Самуэль снимает ее. Она подходит к окну, раздевается догола. Вдалеке плывет Монги. Ньевес возвращается к Самуэлю, забирает у него камеру. Он ложится на софу, она стаскивает с него брюки. Сидя верхом на Самуэле, Ньевес достает из кошелька, который лежит посреди стола, презерватив. Самуэль косится на него. Поцелуй.

САМУЭЛЬ. Никогда не делал это с… (Поцелуи.)

НЬЕВЕС (не прекращая целовать). С презервативом?

Самуэль отрицательно мотает головой. Ньевес покусывает его.

НЬЕВЕС. С негритянкой?

Самуэль опять отрицает. Ньевес чуть не заглатывает язык парня.

НЬЕВЕС. С проституткой?

САМУЭЛЬ (мотая утвердительно головой). Кроме того, с бывшей бабой Монги.

Крупно их тела. Ну просто глаз не отвести. Затемнение.

Вечер. Натура. Малекон. Средний план. Друзья идут молча.

АНДРО (прерывая молчание). Как там море, Монги?

Тот качает головой: так себе.

АНДРО. У меня огромное желание нырнуть. Море – это такая штука, такая, такая, ну я не знаю, но это совсем не то же самое, что на пляже. На пляже кругом берег. А в море опасность придает ощущение, черт, я не знаю чего…

САМУЭЛЬ (Монги). Я снял тебя. Это красивейшее зрелище: ты посреди океана.

МОНГИ. Ну и к-к-как оно? (Самуэль мнется.) С н-н-негритянкой-то?

САМУЭЛЬ (восхищенно). Сначала она была сверху, а я снизу, потом на боку. А дальше она захотела быть снизу. Просто бешеная баба. Черт, прости, старик… (Монги делает жест, мол, все это ерунда.) Она любит тебя, а сегодняшнее – это так, фигня на постном масле. Ты помнишь, ведь она сказала, что нам! обязательно нужно быть на вечеринке в Доме Саркофагов? Она тоже придет, правда, позже.

АНДРО (присоединяясь к ним). Сегодня вечеринка? Кабальеро, судя по тому, как мы движемся, нам и до сентября не добраться до Комодоро.

Затемнение.

Натура. Вечер. Здание Саркофагов, перед Малеконом. На одном из балконов видна наполовину свесившаяся девушка, она восторженно горланит песню:

И вышло так: твоя любовь – моя печаль,

На всех углах о вас лишь говорят:

Что за бесстыдство, заодно меня честят,

Когда-то ведь любила я тебя…

Эй, посмотрите, кто идет! Уж не Монги ли? Ну, поднимайся, поднимайся к нам! Ну не хрена себе!

Вечеринка. На сцене обдолбанные рокеры. Остальные разговаривают или танцуют. Пьяная девица с балкона теперь развлекается тем, что прыгает на автомобильных камерах. Все пытаются подражать Монги, видя в нем лидера. Даже рокеры суют ему микрофон, подстрекая спеть с ними. Монги не хочет. Две девушки приближаются к Самуэлю и Андро. ОДНА ИЗ НИХ. Привет. Я – Коммуна, она – Бастилия. Мы работаем в паре, спецы по французам. Но сегодня можем сделать для вас исключение. Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять. О-па, выпало на кучерявого.

Бастилия прикуривает косяк, затягивается, протягивает его Самуэлю.

АНДРО (сердито). Приятель, ты уже трахался сегодня с чернокожей, дай и мне попробовать.

Самуэль отходит. Андро исчезает в сопровождении двух обкуренных девиц. Самуэль берет камеру, собираясь поснимать. Хозяйка дома препятствует этому.

ХОЗЯЙКА. Запрещено, как в музеях, можно повредить произведения искусства.

Самуэль бродит по огромному дому. Вот он появляется в одной из комнат. Группа молодых людей обоего пола развалилась на диванных подушках, они как будто спят, глаза накрыты ватными тампонами, смоченными в отваре викарии. Вокруг них ведра с лечебным отваром, время от времени кто-то открывает глаза, макает вату в лечебное средство. Когда это происходит, видно, что глаза молодых людей воспалены. На табличке большими красными буквами написано:

КАБИНЕТ ДЛЯ БОЛЬНЫХ КОНЪЮНКТИВИТОМ. ЗАРАЗНО

Самуэль тихонько пробирается к следующей комнате, на входе которой другая надпись:

ПОСТМОДЕРНИЗМ. СВЕРХЗАРАЗНО

Самуэль осторожно толкает дверь. Внутри еще одна группа: читает книгу Умберто Эко.[187] Соответствующая обстановка: витые картонные колонны. Люди, одетые в греческие туники, сделанные из старых простыней и мешков из-под сахара, сидят, прислонившись к колоннам. Скучая, Самуэль входит в следующую комнату. Там под ослепительным светом играет колодой карт Монги. Самуэль усаживается напротив в позе буддиста. Он завороженно смотрит на то, как руки Монги тасуют карты. Монги протягивает Самуэлю напиток в красивой чашке китайского фарфора.

МОНГИ. Это ч-ч-чай из какого-то грибка, извлеченного из к-к-коровьих лепешек. Выпей, и у т-т-тебя будет ощущение, словно ты п-п-проглотил пылевидное кольцо Сатурна.

Самуэль, подавляя отвращение, делает глоток. Монги продолжает тасовать карты. Искусственный свет, очень сильный и белый, обволакивает их.

МОНГИ. Так б-б-будет у нас будущее? Слушай, музыка – это в основном свет. Мне с-с-страшно, обними меня.

Самуэль подчиняется. Монги покрывается потом, его трясет. Вдруг он отстраняет друга и бежит в главный зал. Там направляется к группе рокеров, берет гитару и начинает петь, медленно, печально, чувственно:

Кругом темно, наступила ночь.

Я смотрел на себя самого.

Там виден мой смертельный свет,

Мне говорят, что я человек, чертов человек,

Я должен быть таким всю жизнь,

Я должен жить как человек.

Я не знаю, что за свет ты видишь во мне.

Я искренен.

Лицо мое, нервы, израненная плоть.

Я человек, но мне больно жить,

И важно лишь то, что меня завели,

Словно электрическую куклу,

И я перехожу через любую границу.

Я боюсь расстояний, и солнце мне ненавистно,

Оно убивает во мне свет.

Я искренен, посмотри,

Мой страх, горячка, желание убивать.

Не знаю, что за свет я вижу в тебе,

Жить как я – это значит умереть.

А я хочу жить,

Люблю свою жертву, проклинаю солнце.

Люблю и ненавижу смерть.

Один за другим все принимаются танцевать словно автоматы. Самуэль, плюхнувшись в кресло, обтянутое потрепанной камчатной тканью, созерцает Монги налившимися кровью глазами. За окном светает. Затемнение.

Натура. День. Яркий свет. Посреди моря трое дрейфуют на автомобильных камерах, Андро подремывает, голова его свесилась на плечо. Монги играется с колодой карт. Самуэль с трудом пытается снять город с моря. Рядом покачивается пенопластовый плот с багажом.

САМУЭЛЬ (смеясь, показывая на Андро). Вот так он и задушил Французскую революцию.

Андро неохотно двигает рукой – смахнуть с лица насекомое.

САМУЭЛЬ (веселится). Просыпайся, старина, давай рассказывай, что с тобой сделали Робеспьерша и Дантонша. Они набросились обе разом или по очереди? Как было дело, брат?

АНДРО (сонно). Никак. Они стали говорить о Музее Наполеона,[188] потом перешли на Лувр (зевок). Они исследовали Лувр вдоль и поперек, от древних египтян до рабов Микеланджело, и это притом, что они там никогда не были, – все по репродукциям и через постель с французами. Они разворачивали передо мной всю эту антологию, не забывая тем временем отсасывать. У меня образованные шлюхи вызывают только сочувствие! Ничего больше и не было, они терзали меня этим минетом до тех пор, пока я не плюнул на все и не пошел спать.

САМУЭЛЬ (веселясь, снимая). Город превратился в прах.

МОНГИ. А м-м-мне бы понравилось быть д-д-дельфином. П-п-плавать удобней, чем ходить.

САМУЭЛЬ (прерывая съемку). Меня просто тянет к морю, предчувствую, что я утону. Как-то со мной произошел невероятный случай. Пионером я отправился вместе с классом возложить цветы Камило. Вдруг ни с того ни с сего цветы, плавающие в воде, соединились так, что получилось лицо Камило. Никто из детей не увидел этого.

МОНГИ (скептически). Это называется п-п-пионерский п-п-политический т-т-травматизм.

САМУЭЛЬ. Не веришь – не надо, но это случилось со мной, у меня волосы встают дыбом, едва я об этом вспоминаю.

АНДРО. Повышенная впечатлительность. Хотя поговаривают, что Камило Сьенфуэгос,[189] сытый по горло всем этим дерьмом, осел в Майами, сбрил бороду и на сегодняшний день является владельцем какого-то американского телеканала.

МОНГИ (тихонько Самуэлю). Видишь? День, а с-с-света меньше, чем н-н-ночью. Ты руководствуешься т-т-тем, что я видел вчера?

САМУЭЛЬ (уходя от ответа). Вчера я видел лишь патетические сопли, называемые песней. Сквернейшее дело, надо признать.

АНДРО (заинтересованно). О чем шепчетесь?

САМУЭЛЬ. Ни о чем. (Долгое молчание.) Ни о чем. Чего молчим?

Вдали виден плот, он медленно приближается. На нем плывет девушка, одетая в старую рваную одежду. Слышен ее голос, имитирующий «Радио Релох», хотя новости, которые она выдает, невероятны, а отмеряемое ею время идет в обратную сторону. Несмотря на то что она изрядно поджарилась на солнце, девушка не выглядит здоровой – загар не скрывает синяков под глазами, сама она очень худая, грязная, волосы сальные.

ГРУСТЬ-ТОСКА. Министр культуры заявил в речи по случаю открытия Дня культуры, что культура – это хорошо, что жизнь – это тоже хорошо, а вот смерть – плохо, поэтому мы и умираем. Пим! Радио «Релох Насиональ», одиннадцать часов утра ровно. В стране слепых одноглазый уже король, заявил Полифем[190] Кастро, чудак из Страны Боли, показательного островка за пределами карты, красивого туристического центра, отданного народу. Пим! Радио «Релох Насиональ», без одной минуты одиннадцать, прослушайте новости из Экс-стран, которые перестанут вскоре быть таковыми. «С тех пор как мы Экс, мы живем как звери, отчего нас переполняет гордость, ведь человеку уже давно пора вернуться в пещеры», – заявил тот, кого вы себе меньше всего представляете, очередной пришелец. Пим! Радио «Релох Насиональ», без двух минут одиннадцать… Эй, привет, меня зовут Грусть-Тоска. Вы туда или обратно?

Нет ответа.

ГРУСТЬ-ТОСКА (беспокойно). Отвечайте быстрее, потому что уже без трех минут одиннадцать, а в десять тридцать я обязана покончить с собой, утопиться, если быть более точной.

САМУЭЛЬ (истерично). Послушай, не пори горячку. Уже одиннадцать ноль пять, и, насколько я знаю, все часы ходят вперед, забудь про самоубийство и давай рассказывай, что там с тобой произошло.

ГРУСТЬ-ТОСКА. Со мной? Ничего. Это вы во что-то вляпались. Я иду своей дорогой, прямо к смерти. Любое человеческое существо мечтает о смерти.

Трое смущенно переглядываются.

ГРУСТЬ-ТОСКА. Не хотите молочка? Много молока?

На лицах троих друзей появляется гримаса сомнения.

ГРУСТЬ-ТОСКА. Вы не хотите, чтобы я обратилась в корову или козу? Я верю в переселение душ, в силу веры, в спасение. Я уже была животным, звездой, растением и так далее. О да, я много читаю! Но ничегошеньки не понимаю. Боже, я тут с вами болтаю, а мне через пятнадцать минут топиться!

Она удаляется, вовсю гребя двумя обломками весел.

МОНГИ. Еще одна съехавшая с к-к-катушек.

САМУЭЛЬ (мрачно). Не выношу провокации ради провокации, без малейшего на то основания.

Они проплывают мимо отеля «Ривьера». Андро замечает трех мальчишек, бросающих камни с парапета: кто точнее попадет в лужу.

АНДРО (протирая глаза). Я что, грежу с открытыми глазами? Эти мальчишки действительно существуют или мне это снится.

Общий план мальчишек.

ПЕРВЫЙ МАЛЬЧИК. Мне надоело. Что будем делать?

ВТОРОЙ МАЛЬЧИК. Будем играть в то, что дали свет.

ТРЕТИЙ МАЛЬЧИК (упитанный, любитель поесть). Лучше в то, что дали газ, а вдруг тогда появится что-нибудь съедобное. Я однажды был в доме у одного иностранца: там все работало, даже воздух кондиционировался. Давайте поиграем в то, что дали газ, и в то, что мы едим.

ПЕРВЫЙ МАЛЬЧИК (очень худой). Нет, нет, нет. Мне не нравится еда!

Самуэль приближается к берегу, сначала он пристраивает на камнях плот, потом прыгает на них сам.

САМУЭЛЬ. Шпендик, лучше будет, если никто не услышит ту ерунду, какую ты несешь, потому что тебе совсем перестанут давать жрать.

ПЕРВЫЙ МАЛЬЧИК. Дай мне кинокамеру. (Он трогает аппарат.)

Самуэль дает ему по рукам.

ВТОЮЙ МАЛЬЧИК (показывая на Монги). Смотрите, гитара. Ты, дай гитару.

МОНГИ (тряся Андро за плечи). Проснись! Если это твой сон, то будет лучше, если ты проснешься. Этим пацанам палец в рот не клади!

ПЕРВЫЙ МАЛЬЧИК. Вы иностранцы?

Те отрицательно качают головами.

ТРЕТИЙ МАЛЬЧИК. Раз они не иностранцы, пусть катятся к черту, идемте.

Друзья остаются одни.

МОНГИ. Дождь б-б-будет?

САМУЭЛЬ. Точно.

АНДРО. Сегодня нет. Завтра будет. А вам нравится, когда идет дождь? В этой стране лучше запаха, что остается после хорошего ливня, ничего нет. Нигде в мире не идут такие дожди, как здесь.

САМУЭЛЬ (цинично). Много ты знаешь о мире? Ты даже в Пало-Кагао никогда не был.

АНДРО. Но я уверен в этом. Ничего похожего. Монги, правда ведь, что таких дождей, как здесь, нигде нет?.

МОНГИ (отрешенно). N-n-nihil novum sub s-s-sole.[191] Вот что м-м-меня добивает, т-т-так это м-м-мания считать себя п-п-пупом земли.

АНДЮ. Мне надоел ваш пессимизм.

САМУЭЛЬ. Как и мне твой оптимизм.

МОНГИ. Н-н-не спорьте. Давайте б-б-будем с-с-спокойнее, а то я еще б-б-больше з-з-заикаюсь.

САМУЭЛЬ. Просто он делает вид, что ему известно больше всех, и всегда спорит, и все у него прекрасно, и живем мы прямо как в сказке.

АНДЮ. Я сказал, что мы живем как в сказке? Я такое говорил?

САМУЭЛЬ. Нет, мы живем сказкой, а это еще хуже*

АНДРО (возбужденно). Ты слышишь, Монги? Он лезет на рожон.

МОНГИ, Успокойтесь. Под этим солнцем не стоит кипятиться. Дождя не будет.

Затемнение.

Я прервала чтение. Дрожа, заварила себе горячего чаю. Вдыхая идущий от чашки аромат, смотрела на потолок, желая быть кем-то иным, иметь совсем другую историю.

Натура. Вторая половина дня, Малекон. Только что перестал дождь, мостовая еще блестит. Самуэль, Андро и Монги, вымокшие под дождем, идут по тротуару набережной, волоча автомобильные камеры. Вдруг рядом с ними резко, как в кино, тормозит автомобиль. (Ясное дело, ведь речь идет о киносценарии.) Молодые люди испуганно заглядывают внутрь салона. Двое типов, тыча огромными пистолетами, угрожают толстому и краснолицему сеньору, по всей видимости, туристу и кинорежиссеру Педро Альмодовару.[192] Еще один человек сидит за рулем.

ПЕРВЫЙ ПОХИТИТЕЛЬ (очевидно, главарь банды, показывая на кинорежиссера). Эй, кто-нибудь из вас знает этого?

Самуэль, Андро и Монги не знают, что сказать. Наконец Андро и Монги клянутся, что никогда его не видели в своей долбаной жизни. Самуэль сомневается.

ПЕРВЫЙ ПОХИТИТЕЛЬ (гогоча). А-ха-ха-ха! Никто тебя не знает в этой чертовой стране! Да когда мы оприходуем тебя, тебя и твоя бабушка не узнает.

ПЕДРО АЛЬМОДОВАР. Я Педро Альмодовар, кинорежиссер, возможно, в прессе было что-то о моих фильмах, какие-нибудь мои фотографии.

ПЕРВЫЙ ПОХИТИТЕЛЬ (еще более веселясь). А-ха-ха-ха! Ха-ха-ха! В прессе! Что такое пресса? Поищите-ка в словаре, что значит это словечко. Я знаю только песню «Я опубликую твое фото в прессе…». У кинорежиссера в кармане пусто! Либо твоя бабушка заплатит за тебя выкуп, либо не видать тебе кина, как своих ушей! И бабушку эту звать… как зовут бабушку?

ПОХИТИТЕЛИ (хором). Международный финансовый банк!

Второй похищенный молчит, обливаясь потом, ведь к его виску приставлен пистолет. Главарь банды вперяет в него презрительный взгляд.

ПЕРВЫЙ ПОХИТИТЕЛЬ. А этого лучше выбросить. Он мешается. Видно, что у него ничего за душой нет. Получай, ребятки, вот вам в подарок кашалот. (С этими словами похититель пинком выталкивает из машины толстяка, тот падает своим грузным телом посреди улицы, все говорит о том, что толстяк – янки.)

Автомобиль с похитителями срывается с места. Монти помогает толстяку подняться с асфальта. Человек находится на грани обморока.

САМУЭЛЬ (с разинутым от удивления ртом, но все еще сомневаясь). А похоже, что это и на самом деле был Альмодовар.

ТОЛСТЫЙ ТУРИСТ. Так оно и есть. Я американец, управляющий фотоагентством в Нью-Йорке. Мы должны как можно скорее сообщить в полицию. Вот моя визитка.

САМУЭЛЬ (читая вслух). Роберт Салливан. К вашим услугам.

Затемнение.

До этого момента я не прерывала чтения. Но сейчас уже было слишком. Надо позвонить Шарлин, ведь мне не было известно, что мистер Салливан, мой Салли, ездил на Тот Остров. У Шарлин было занято, я набирала номер до тех пор, пока наконец не добилась своего.

– Ах ты, старая ведьма, ты мне не сказала, что Салли ездил на Кубу.

– И как бы я это тебе сказала, если я только сейчас узнала от тебя? – спросила она усталым голосом. – Он позвонил тебе, написал?

– Ни то ни другое, я читаю дневник… Долго объяснять, я потом тебе расскажу. Словом, есть дневник одного человека, который только что приехал с Того Острова. Он переехал сюда, живет за стеной, его притащил Пачи. Так вот, он случайно обронил тетрадку, я подобрала ее, ты же знаешь, что меня не остановишь, когда мне под руку попадается какое-либо чтиво. Ну, веришь? Этот парень не только знает всех моих друзей, но и еще, судя по записям, познакомился с мистером Салливаном, причем при весьма странных обстоятельствах, – выпалила я.

– Все это слишком невероятно. А не тайный ли он агент полиции?

– Не похоже. Но разве что-нибудь можно знать наверняка?

– Я свяжусь с мистером Салливаном, и мы все узнаем. Почему ты не спишь? Я же тебя предупреждала, что этот квартал очень сомнительный, с дурной репутацией, – подвела она итог, связав одну тему с другой.

Мы попрощались, она пообещала тут же сообщить, если что-то разузнает о пребывании мистера Салливана в Гаване. Я продолжила чтение, не скрою, с еще большим любопытством, к которому прибавился теперь и страх. Со сколькими загадками мне предстоит столкнуться? Сколько еще моих знакомых ждут меня на этих страницах?

Натура. Вечереет. Парапет Малекона усыпан целой чередой примечательных персонажей. Парочки целуются без всякого стыда и смущения. Молодые люди танцуют под музыку, летящую из расставленных на парапете магнитофонов. С балконов домов напротив из громкоговорителей, которые распорядились установить власти, тоже слышна музыка. Довольно шумно; из радио и чьих-то глоток то и дело доносятся призывы сомнительного содержания, все дышит благополучием. Прямо на парапете продаются ром, сигареты, марихуана, кокаин. Охотясь за иностранцами с толстыми кошельками, прохаживаются проституированные особы обоего пола.

ПЕРВЫЙ СПЕЦАГЕНТ ПОЛИЦИИ. Вон они, идут с автомобильными камерами. По описанию этого бегемота янки, точно они.

ВТОРОЙ СПЕЦАГЕНТ ПОЛИЦИИ. Честно говоря, они могут быть и рыбаками.

ПЕРВЫЙ СПЕЦАГЕНТ ПОЛИЦИИ. Если это рыбаки, то я та рыбка из «Кровожадной акулы». (Говорит по рации.) Прием, операция «На грани нервного срыва»,[193] установили местонахождение субъектов. Прием.

Субъекты задержаны полицией.

ПЕРВЫЙ СПЕЦАГЕНТ ПОЛИЦИИ. Минуту, ваше удостоверение личности.

Те отступают, готовые бежать. Один из агентов хватает Самуэля за рубашку, молодой человек высвобождается.

САМУЭЛЬ. В чем дело? Отпусти!

ПЕРВЫЙ СПЕЦАГЕНТ ПОЛИЦИИ (показывая свое удостоверение). Прислониться к стене.

МОНГИ. Д-д-дружище, какие п-п-проблемы?

ПЕРВЫЙ СПЕЦАГЕНТ ПОЛИЦИИ. Как же так, вы доставили толстого янки в участок, а сами исчезли? По его словам, он чудом спасся. Завтра утром вам следует прийти в участок и опознать похитителей. Утром, и без всяких там, понятно?

Друзья соглашаются, не слишком уверенные в том, что они должны помогать полиции. Вновь появляется Грусть-Тоска.

АНДРО. Снова она, черная птица несчастий. Я уверен, из-за нее у нас все неприятности.

Девушка останавливается, застывая на месте, она даже не моргает. Монги идет ей навстречу.

МОНГИ. Привет. С тобой все в п-п-порядке? (Та не отвечает.) Грусть ты наша, как ты?

ГРУСТЬ-ТОСКА. Меня зовут не Грусть-Тоска. Я уже Паркометр. Не забывай, что я утопилась в следующем месяце… Я переродилась в паркометр.

МОНГИ. А для ч-ч-чего он нужен?

ГРУСТЬ-ТОСКА. Паркометр может спасти мировую экономику, при этом он не наносит вреда ни человечеству, ни флоре, ни фауне. Мое брюхо, набитое монетами, скоро лопнет. Понятно, это неудобно, но паркометр обязан учитывать текущий момент.

Остальные исчезают из кадра.

МОНГИ (ведя ее за руку). Идем, Паркометр, идем.

Монги и Грусть-Тоска, устроившись на камнях, лицом к морю, Душный вечер, ни ветерка. Вдали едва различимы огоньки рыбацких лодок.

МОНГИ (игриво). Я задаюсь вопросом, есть ли т-т-толк трахаться с п-п-паркометром. По крайней м-м-мере, никаких ненужных эмоций, н-н-не надо б-б-будет нести всякую чушь…

ГРУСТЬ-ТОСКА (прерывая его). Отсутствие эмоций воздействует на поджелудочную железу, в центре тяжести накапливаются жирные мысли. Из-за чего происходит тяжелое… Не стоит терять времени. Чем начнешь: членом или пальчиком? Если с конца, то потом и пальчик запляшет у меня в чреве – оно имеет свойство увеличиваться в размерах.

МОНГИ (закатив глаза, запуская руку в штаны). Не б-б-беспокойся, твое б-б-безумие в-в-велико-лепно, в нем есть с-с-смысл. Я п-п-постепенно тоже начинаю ходить и г-г-говорить з-з-задом н-н-наперед.

Легкий поцелуй. Грусть-Тоска раздвигает ноги и схватив его руку, вводит ее себе между ног. Затемнение.

Натура. Вечер. Океан. Рядом с рыбацкими лодками. Самуэль и Андро плывут на камерах. Гребя куском дерева, к ним приближается Монги.

АНДРО. Монги, я же говорю тебе, что эта крошка приносит несчастья.

САМУЭЛЬ. Она мертвехонька. Что, приятель, на мертвечинку потянуло?

Монги будто не понимает, о чем идет речь, уставившись в небо, он не отвечает.

РЫБАК В ЛОДКЕ. Эй, вы чего здесь, рыбу пугать? САМУЭЛЬ. Плавать, отец, плавать. Так же, как и одиннадцать миллионов граждан этого острова.

РЫБАК. А не поплыть бы вам туда, откуда вас мать родила?

САМУЭЛЬ. Не обижайтесь, уважаемый, приглядитесь, мы из Международного Красного Креста, мы приплыли издалека с гуманитарной помощью… РЫБАК. Не выделывайтесь, черт вас дери! Почему бы вам не убраться с вашей помощью в задницу? МОНГИ. Отец, не р-р-ругайся. Хочешь п-п-промочить горло? Я обменяю б-б-бутылочку самогонки на р-р-рыбку.

РЫБАК. Спасибо, весьма признателен, но я не хочу, чтобы меня отравили… Грусть-Тоска, Грусть-Тоска, греби сюда! Отдавай аптечку, я знаю, это ты ее украла!

ГРУСТЬ-ТОСКА (подплывая на плоту с белым флагом). Монги, ты меня оплодотворил, и я десять минут как беременна! Когда ты низвергнул в меня семя, я почувствовала, как какой-то безумный сперматозоид пронзил мою яйцеклетку!

РЫБАК (умирая со смеху). Ха-ха-ха! Кто из вас этот кретин Монги? Сынок, и как оно, не утомительно было? Ну, народ, лишь бы трахнуться, хоть с паркометром!

Затемнение.

Интерьер. Утро. Полицейский участок на пересечении улицы Эль и Малекона. Первый спецагент полиции ходит от стены к стене. Три автомобильные камеры сложены на полу. Андро, Монги и Самуэль только что опознали похитителей толстяка.

ПЕРВЫЙ СПЕЦАГЕНТ ПОЛИЦИИ (спрашивая полицейских, которые привели друзей). Они опознали их?

Один из полицейских говорит, что да, опознали. Толстяк обливается потом.

РОБЕРТ САЛЛИВАН (пухлый американский турист). Еще слава Богу, что ничего не случилось с Альмодоваром. И со мной тоже! Я поселился в «Ривьере», если понадоблюсь, то вы знаете, где меня искать. В любом случае, у вас есть мои координаты в Нью-Йорке, мало ли что…

Выйдя из участка на улицу, Самуэль иронично смеется.

САМУЭЛЬ. Как будто мы можем поехать, когда захотим, в Нью-Йорк. Весьма признательны… Как, он сказал, его зовут? Салливан, так?

РОБЕРТ САЛЛИВАН. Точно. Разве можно знать что-либо наверняка. В любом случае очень благодарен.

САМУЭЛЬ. А вы приехали прямо оттуда, из Штатов?

ЮБЕРТ САЛЛИВАН. Нет, прежде я заехал на неделю в Мехико. Извините, я тороплюсь, хочу насладиться Гаваной, а времени у меня совсем мало. До свидания и спасибо еще раз.

САМУЭЛЬ. Не за что.

Человек исчезает на одной из улиц. Монги, Андро и Самуэль пересекают авениду. Сейчас они тащатся вдоль парапета, однако настроение у них хорошее.

Монги впереди, он насвистывает мелодию из «Led Zeppelin» «Stairway to heaven» – «Лестница на небеса».

Мне нужно принять душ, залезть в ванну с ароматной пеной, сделать что-нибудь такое, что вырвет меня из того мира и вернет в сегодняшний день.

САМУЭЛЬ (Андро). Нет ничего лучше, чем трахнуться, это словно перерождает тебя. Посмотри на Монги. Как только он поимел дело с мертвячкой, он стал другим. Как ты думаешь, наши души меняются в зависимости от высоты парапета? Заметил, что иногда он доходит нам до плеч, а иногда всего до пояса? Когда он мне ниже пояса, я дышу свободно, у меня полные легкие воздуха, я чувствую себя превосходно и даже могу спокойно сносить твои глупости. Но когда парапет становится выше, у меня сдавливает грудь.

АНДРО. А у меня наоборот. Когда парапет высокий, я чувствую себя защищенным, в противном случае охватывает страх, что море смоет меня волной. Эй, Монги, старина, ты не вступал в мистическую связь с парапетом?

МОНГИ (продолжая идти впереди, отвечает без интереса). Я-я-я игнорирую п-п-парапет. Это он з-з-зависит от м-м-меня, а не я-я-я от него.

АНДРО. Да он заразился от Паркометра. Говорит, как если бы он был…

САМУЭЛЬ (прерывая). Парапетом.

МОНГИ. Уж не он ли лишил в-в-вас желания п-п-прогуляться по воде. Вы уже не такие оптимисты, к-к-как раньше. Т-т-так что, м-м-мы едем или п-п-поворачиваем оглобли?

АНДРО (гордо). Едем, до самого горизонта.

МОНГИ. А что т-т-там, за горизонтом?

АНДРО (безразлично). Такие же люди, как и мы.

САМУЭЛЬ (снимая на кинокамеру). Такие же? Какая скука! Предпочитаю думать, что там нет ничего. Там, где море сходится с небом, все заканчивается, там лишь один ад… Уж лучше так себе это представлять, какое-никакое, а утешение.

МОНГИ. Черт в-в-возьми, если это утешение, не хотел б-б-бы я тогда узнать, ч-ч-что же такое б-б-безутешность.

САМУЭЛЬ (рассеянно, цитируя Монги). Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Nihil novum sub sole.

Самуэль наводит камеру на друзей. Общий план залитой солнцем авениды. Море ярко-голубого цвета, ни единого облачка до горизонте. Затемнение.

Я отрываюсь от тетради, чтобы сварить себе кофе, а заодно и позвонить Шарлин, вдруг она что-нибудь узнала о поездке мистера Салливана на Тот Остров. Я даже не успела дойти до кухни, как услышала телефонный звонок. Это была Шарлин, до самого мистера Салливана она не дозвонилась, но его секретарша сказала, что патрон действительно ездил в Мехико, а оттуда направился в Гавану, правда, с тех пор прошло уже два с половиной года. Он не хотел информировать меня о поездке, зная мою впечатлительность; Салли сказал, что едет в Гавану, чтобы познакомиться с городом своей дорогой Марселы, и добавил, что если он найдет город вполне благополучным, то напишет ей, чтобы сделать приятное, в противном случае предпочтет промолчать. Что за необычный человек этот Салли! Бедняга, опасения его, похоже, подтвердились. Ладно, сокровище, ты меня прямо-таки заинтриговала этим дневником. Не терзайся слишком, лучше отложи до следующего раза, попросила меня подруга. Нет, моя дорогая, не могу. До завтра.

Интерьер. Старый, облезлый домина напротив Малекона. Старинная, ветхая мебель, изъеденные многократными нашествиями моря каменные плиты пола. На стенах темнеет след от наводнения. В кресле дремлет старуха. Монги, Самуэль и Андро, перепрыгнув через решетку, пробираются по заброшенному саду.

САМУЭЛЬ (крича во все горло). Бабушка, открой! Бабушка! Она глухая, ей кричать, что в стену долбиться.

Самуэль, появляясь в окошке, просовывает руку между железными прутьями, дотягивается до рыбацкой пики, стоящей недалеко от оконной рамы, и пикой будит сеньору, та пугается, напяливает на нос очки, протерев перед этим глаза.

БАБУШКА. Я знала, что это ты, я видела тебя во сне. (Старуха идет к двери.)

САМУЭЛЬ (друзьям). Она постоянно видит меня во сне. Говорит, что в ее кошмарах я превращаюсь в своего отца – это у нее навязчивая идея. (Ей, более громко.) Нам нужно оставить колеса, с этой дрянью нас не пускают в «Ривьеру».

БАБУШКА (обнимая Монги, весьма прилипчиво). Сынок, сколько времени не видела я тебя. С тех пор как мы уехали оттуда, я тебя ни разу не видела. Как поживает твоя семья?

МОНГИ. Как обычно, ж-ж-живет помаленьку.

БАБУШКА (загадочно). Знаешь, я теперь ясновидящая. Послушай, что я скажу тебе. Не рискуй своей жизнью, не надо, брось эту затею, и крошку свою оставь, она разбойница.

САМУЭЛЬ (раздраженно). Бабушка, прекрати. Идемте, у нас нет времени. Колеса мы заберем сегодня же.

Они выходят. Самуэль хлопает дверью. Затемнение.

Интерьер. День. Холл отеля. Через стеклянную наружную стену виден океан необычайно синего цвета, почти как в сказке. Монги, Андро и Самуэль, облокотившись о стойку, дожидаются, когда им ответят.

ПОРТЬЕ. Сеньор Салливан только что отправился в поездку по стране, вернется не раньше чем через три дня.

САМУЭЛЬ (невесело). Я не воспользовался удобным моментом. А ведь хотел попросить каталог фотографий.

АНДРО. Будут еще моменты. И попросить каталог фотографий у жирного янки – не такой уж это и подарок судьбы. Вот что мы упустили, так это возможность познакомиться с Альмодоваром.

САМУЭЛЬ. По крайней мере, нам удалось увидеть его хоть краешком глаза.

АНДРО (обращая внимание на что-то в стороне). Все это мелочи по сравнению с… Поглядите-ка вон туда.

Ньевес, негритянка, прислонившись к стеклянной стене, подкрашивает губы, изредка бросая взгляд на наручные часы. Вдруг она замечает, как в отель входят несколько типов, они рыскают глазами по холлу. Негритянка бросается к лифту. Ее друзья решают последовать за ней, и им удается в последний момент пролезть между закрывающимися дверями лифта. Типы также бросаются к лифту, однако не успевают, пинают наружную дверь. Ньевес и молодые люди переводят в лифте дух. Лифтерша осматривает их с ног до головы. Они с трудом дышат. Негритянка закатывает глаза, изображая изнеможение.

НЬЕВЕС. Вот только вас мне здесь не хватало.

Лифт открывается на шестом этаже, и она выскакивает в коридор, друзья бегут за ней, не зная даже зачем. Вдруг она останавливается.

НЬЕВЕС. Какого черта вам надо?

МОНГИ (задыхаясь). Н-н-не з-з-знаю. М-м-мы увидели, ч-ч-что у т-т-тебя п-п-проблемы, по-моему, т-т-те т-т-типы внизу п-п-преследуют тебя.

НЬЕВЕС (решительно). Ну что ж, входите. (Она достает из сумочки ключ. Все исчезают за дверью одного из номеров гостиницы.)

САМУЭЛЬ (удивленно). Черт подери! Ты здесь обитаешь! Нет слов!

НЬЕВЕС (нервно, обращаясь к Монги). Послушай, любовь моя, выручи меня, как в старое доброе время. Я вляпалась в историю, один бессовестный турист не заплатил мне, скажем так, он должен мне некоторую сумму, а сам как в воду канул. Не только мне должен, но и другим тоже, но именно я ввела его в дело, а он смылся сегодня утром в Марину Хемингуэй[194] с грузом произведений искусства, прихватив с собой половину острова. Отвлеките этих типов, а я пока исчезну.

Трое друзей пребывают в нерешительности. Наконец Монги шлепает Ньевес по заду, давая понять, что он все сделает. Затемнение.

Интерьер. День. Погоня по коридорам и этажам отеля «Ривьера». Преследователи гонятся за Монги, Андро и Самуэлем. Наконец они оказываются в холле отеля, выскакивают наружу, пробегают мимо бассейна. То и дело наталкиваются на служащих отеля и постояльцев, опрокидывают столы, подносы и даже сталкивают в воду какую-то канадку. Друзья открывают дверь, с другой стороны которой они могут спрятаться. Снова появляются преследователи, запыхавшиеся и очень злые. Молодые люди притаились у ограды, что отделяет территорию отеля от улицы. Самуэль считает до трех: эффектным прыжком они перемахивают через ограду. Бегут со всех ног. Затемнение.

Натура. День. Океан. Три обнаженных тела качаются на волнах. Они исчезают под водой, снова появляются на поверхности, хватают ртом воздух. Выбрасывают вверх руки – они победители. Удалившись от места происшествия, они распластались на водной глади, доверившись волнам.

АНДРО. Неплохо было поразмяться – ах, жуть! Хорошо, что твоя бабушка оказалась дома, и мы смогли спрятаться. А ведь нас чуть было не схватили.

САМУЭЛЬ (Монги). Я все же не понимаю: что случилось, дружище? Что с твоей телкой? К чему такие бега? Ой, я тону. (Уходит под воду, выплывает, кашляя и отфыркиваясь.) Я чуть не помер, и было бы за что, ведь лично я ничего не сделал. Кто были эти типы?

МОНГИ. А я п-п-почем з-з-знаю. В п-п-последнее время она в-в-вляпывается во что н-ни п-п-попало.

Они плывут к берегу, из воды торчат камни. Выходят на берег и идут к сложенным в кучу вещам и автомобильным камерам. Начинают разбирать одежду.

САМУЭЛЬ. Нам следовало бы разыскать Грусть-Тоску-Паркометр. С ней все было бы по-другому.

АНДРО (жалобно). Я же говорю вам, она приносит несчастья. По мне, так хоть все трахайтесь с Параметром. Монги, это все из-за твоих баб: сначала Ньевес а потом эта мертвенькая.

МОНГИ (показывая на улицу). Легка н-н-на помине.

Грусть-Тоска несется во всю прыть вопреки законам движения по велосипедной дорожке, сидя верхом на билете нелегальной лотереи и отталкиваясь от мостовой двумя руками, засунутыми в бейсбольные перчатки. Заметив друзей, она тормозит каблуком сапога.

ГРУСТЬ-ТОСКА. Эй, я искала вас, я уже не беременна! Теперь я Голубь мира, а голуби мира не вступают в половую связь, они равноценны Святому Духу! Я искала вас, чтобы сообщить, что в прошлом месяце я собираюсь улететь, а также хотела пригласить вас сегодня ночью на вечеринку с Вилли.[195] Увидите там, почему, когда люди завидуют и ненавидят, они убивают голубя мира.

Друзья бросают на землю свои вещи и, развалясь на автомобильных камерах, рассеянно наблюдают за девушкой. Самуэль вынимает камеру и снимает.

ГРУСТЬ-ТОСКА (закрывая лицо). Не наводи на меня эту стирательную резинку, она меня сотрет. Я насквозь тебя вижу: ты хочешь соблазнить меня, будешь говорить, что я попаду в телевизор, что стану знаменитой, что поклонники станут просить у меня автографы. Я не дура и знаю, что это всего лишь старательная резинка.

САМУЭЛЬ. Ты – сумасшедшая богиня, давай веселись, айда с нами на остров – пешком, вплавь или на веслах, словно…

ГРУСТЬ-ТОСКА. У меня чесотка. Когда ты голубь без голубятни, ты вынужден спать с бродячими собаками, и я теперь заразна.

Андро сбрасывает туфли и с наслаждением постанывает, почесывая между пальцев ног; ноги у него сильно чешутся.

АНДРО. Скажи, у тебя что, с мозгами не в порядке, да?

МОНГИ. У нее нет м-м-мозгов, она же с-с-сказа-ла, что она г-г-голубь.

АНДРО (удивленно). Однако сдается мне, что вы стали очень похожи друг на друга. (Он показывает на девушку и Монги.)

ГРУСТЬ-ТОСКА. Мудрецы говорят, что когда влюбляешься в кого-то, то начинаешь подражать объекту своей любви, а потому становишься на него похожим. (Поглядывает кокетливо на Монги, тот даже не понимает, в чем дело.) Ну, так вы идете этой ночью на вечеринку с Вилли?

МОНГИ. Если бы т-т-ты была г-г-голубем, то тебе не нужен б-б-был бы билет этой лотереи и никакого д-д-другого средства п-п-передвижения, т-т-тебе бы даже ходить не п-п-пришлось, ты летала бы.

ГРУСТЬ-ТОСКА (иронично). Малыш, я летаю в душе; я зяблик с парижской площади, с почтовой открытки… А что мы делаем сейчас? Почему мы не играем в потерпевших кораблекрушение, когда на горизонте появляются корабли, целая куча кораблей, танкеров? Почему мы не орем во весь голос, хотя нас не слышат? Какого хрена никто в этом мире нас не слышит? Этот остров – кусок дерьма: нас никто не слышит! Монги, чего ты не кричишь, давай кричи этим глухим со всего света, этим воображаемым кораблям: эй, мы здесь, на этом умирающем острове, эй, помогите нам, эй, на кораблях, плывите сюда, эй, парни, не будьте сволочами, еще миг, и мы погибнем, а вы, команда педерастов, даже не узнаете, да им и не интересно знать, да пусть катятся куда подальше, скажете вы, – ну, давайте же играть, чего бояться. Мы не заразны, а если и заразны, то не очень сильно!

Парни в порыве веселья присоединяются к ней, они вскакивают на парапет, бегают по нему из стороны в сторону, прыгают, машут пустому горизонту, где сходятся воедино небо и земля. Затемнение.

Натура. Вторая половина дня. Японский сад за рестораном «1830». В одной из пустых обезьяньих клеток болтают Грусть-Тоска и Самуэль.

ГРУСТЬ-ТОСКА. Малыш, почему Монги не ощущает потребности во мне? Я создана для тысячи вещей: добывать еду, например. Когда захочу, я могу быть очень полезной. Люди верят мне, потому что я складно говорю, ведь я много читаю. Я читаю много всякой дряни, читаю и не понимаю там ниче… ни черта, но, по крайней мере, вижу написанные слова. Почему этот мальчишка не разрешает мне быть рядом с вами?

САМУЭЛЬ (ковыряя палкой в земле). Ему напророчили, что наше путешествие не имеет конца. Нам всем здесь требуется психиатр.

ГРУСТЬ-ТОСКА А кому нужен конец? Несомненно, родители Монги в разводе, должно быть, это сказалось на нем. У него травма, и потому он заикается. У меня тоже травма. Это не так уж и плохо, меня прикалывает быть «травмированной». Когда я в ладах с памятью, мне становится нужен мой папа. Что плохого в том, что он уехал, правда ведь? И здорово: одновременно желать кого-то видеть и не иметь такой возможности; и после стольких лет, когда я снова встречаю его, я сразу забываю, что кляла его, забываю все, что вытерпела без него… В конце концов, мне все равно. А тебе есть кого ругать?

САМУЭЛЬ (задумчиво). Родителей. Я рос у бабушки.

ГРУСТЬ-ТОСКА (грызя ногти, трагично). Они погибли в автокатастрофе?

САМУЭЛЬ (уходя от ответа). Ну, так или иначе… Он умер, она жива. Я никогда не хотел ее видеть можно, конечно, ее ругать… Но я предпочитаю не касаться этой темы.

ГРУСТЬ-ТОСКА. Теперь-то я понимаю: здесь никто не хочет «касаться этой темы». Эта тема относится к тем, кто умирает, кто исчезает, кто уезжает.

Самуэль смущенно соглашается.

ГРУСТЬ-ТОСКА. Мне так хочется спать, хотя в этот час мне больше нравится заниматься любовью, но божественным созданиям запрещено… Ах, у меня такое страстное желание поддаться искушению, не быть такой непробиваемой… У меня колет в спине, почеши-ка.

Самуэль скребет сучком по спине девушки, та млеет и вдруг неожиданно поворачивается и целует его.

ГРУСТЬ-ТОСКА. Всего лишь небольшой обман. Эй, знай же, что я Кубинская Сивилла, родственница Кумской Сивиллы,[196] внимай, я прорицаю: в двухтысячном году мы все будем очень счастливы, у нас будет вдоволь еды. Мы постареем, но нам будет очень хорошо. Наконец мы сможем открыто смеяться. У нас с Заикой будут дети, они будут заикаться и ходить задом наперед. Они у нас будут, но если бы ты был свободен, ну…

Затемнение.

Меня охватило еще большее сомнение. Но сомнение ли это было, а может, неприятие фактов, неприятие очевидности? Нет, до сих пор мои чувства все еще были закупорены и разбросаны в разные стороны, словно капсулы, одни из которых были набиты ватой, другие – грязью. Мне никак не удавалось побороть предчувствия. Я не хотела читать дальше, но невеселый дневник недавно поселившегося соседа притягивал меня.

Натура. Вторая половина дня. Малекон. Башня японского сада ресторана «1830». Самуэль и Андро, расположившись на камнях, созерцают город, сидя спиной к морю. Чуть дальше целуются Монги и Грусть-Тоска.

АНДРО. Гляжу, ты расстроен, брат. Что за идиотский день! У меня предчувствие, что мы никогда не доберемся до острова – сколько всего случилось на таком коротком пути. Мы уже исчерпали энергию приключений.

САМУЭЛЬ (смотря недоверчиво на парочку Монги – Грусть-Тоска). На островах без приключений не обходится. Так говорят, я это вычитал в одном учебнике по политической географии.

Общий план горизонта. Затемнение.

Натура. Вечер. Парапет Малекона. Рядом с рестораном «1830». Множество молодых людей, лежащих или сидящих у парапета. Кто-то играет на гитаре и поет, кто-то пьет ром из горлышка, кто-то курит травку. На широком тротуаре нагромождены велосипеды. Из частных такси выходят туристы, подходят к парапету, делятся впечатлениями. Есть смешные старички, обнимающиеся словно дети, этакие милые птички; есть и молодые туристы, с рюкзаками и без гроша в кармане. Здесь продается все: от свиней с прооперированными голосовыми связками до горстей кокаина, расфасованного по носкам. Среди толпы – Монти, Андро и Самуэль, развалившиеся на автомобильных камерах весьма вальяжно. Грусть-Тоска, взобравшаяся на парапет, вышагивает, словно танцовщица классического балета: фуэте, плие, полуплие и так далее. Изумленная публика внимательно следит за ней.

ПУБЛИКА (громко, в тот момент, когда Грусть-Тоска делает реверанс). Великолепно, неподражаемо, умопомрачительно, давай, Чарин!

Из частного такси выходит Ньевес в сопровождении своих преследователей и одного инстранца; она дает понять, что с этими типами все улажено. Андро первый замечает ее и трогает за плечо Заику. Тот жестом отвечает, что ему все равно, и продолжает забавляться номерами Грусть-Тоски. Самуэль встает и идет к Ньевес. Очевидно, она здесь известна каждой собаке, все ей улыбаются и здороваются с ней. Преследователи несколько отстают, они не спускают глаз с иностранца, тот разговаривает с двумя продавцами. Ньевес идет вперед, по дороге тискает парочку своих подхалимок-подружек, потом оказывается перед Самуэлем.

НЬЕВЕС. Ну вот, Монги связался с Печатью, то есть с Грусть-Тоской. Сегодня она уже не Паркометр, а Печать. Она говорит, что опубликует чужие стихи и экономические трактаты о животных, в первую очередь о собаках… Нет, если я и говорю все это… Еще один сумасшедший.

САМУЭЛЬ (недовольно). Крошка, по крайней мере, ее помешательство никому не причиняет неудобств. А ты, я погляжу, уже подружилась со своими врагами.

НЬЕВЕС. Что поделаешь. Или продаешь, или платишь. Я нашла себе другого дурака. (Она показывает на туриста.) Хочешь, раскрою тебе один секрет? Вот это все не твое. Твое – классом повыше.

САМУЭЛЬ (закрыв глаза). Я хочу снова быть с тобой, но по-другому…

НЬЕВЕС (сухо). «По-другому молчаливо»? (Иронично, напевая песенку.) «По-другому молчаливо ты входишь в меня улыбаясь, как будто весна накатила, а я умираю».[197] Нельзя по-другому.

САМУЭЛЬ. Можно. Если поговорить, познакомиться поближе…

НЬЕВЕС. У меня нет времени на романтику, дорогой, и тем более с кубинцами. Я не женщина, я – основной материал, грубый национальный продукт; мне нужны зеленые, а у тебя их нет, а если бы они у тебя и были, я все равно не стала бы тебя лишать их, я не люблю злоупотреблять… Почему ты дружишь с Заикой? У тебя с ним нет ничего общего. Тебя родили на этот свет, а его высрали, как и меня.

САМУЭЛЬ (заносчиво). У нас с ним есть общее, и даже больше, чем ты можешь себе представить.

НЬЕВЕС. Неужели, и в чем же оно? В том, что ты залез на его подружку, или в том, что ты тащишься за ним? Только не говори, что желаешь заняться с ним и со мной групповухой. Оргии дорого стоят.

САМУЭЛЬ (цинично). Вежливость азарту не помеха.

На некотором отдалении в кадре появляется Андро, пьяный до невозможности. Он забирается на парапет и начинает речь.

АНДРО. Итак, ни словом больше, ни словом меньше, но я должен сказать вам всем, что я люблю мир, и… как же это трудно любить с красотой, с голодом, с желанием мира. А мир и согласие, мои дорогие соотечественники, мерцает, словно пламя свечи. Когда-то, очень давно, в такой же славный вечер, я пожарил себе яйцо, съел его, зажег свечку и был счастлив… А почему? Да потому, что я любил весь мир, хороший и плохой, честный и бесчестный, грязный и чистый, пьяный и трезвый, и эта любовь переполняла меня таким загадочным счастьем. В тот вечер я смеялся, я ржал как лошадь, и никогда, никогда мне не узнать, отчего меня так корчило тогда от смеха. Вот смеешься, и все тут. Уметь смеяться – это самое важное, что может случиться с человеческим существом во все времена!..

Камера скачет, переходя то на Грусть-Тоску, то на Монги, то снова возвращается к Андро, он оступается и падает на зрителей. Камера застывает на Самуэле с кинокамерой в руках. Атмосфера нереальна, похоже, будто сумасшедший дом вырвался на свободу. Затемнение.

Интерьер. Раннее утро. Тоннель улицы Линеа. Монги, Андро и Самуэль идут по тротуару внутри тоннеля, они по-прежнему с рюкзаками и автомобильными камерами. Андро еще не отошел от вчерашнего, он насквозь пропитан ромом и заляпан грязью, он привязал колесо к поясу и волоком тащит его. Вдалеке мы видим Грусть-Тоску, она крадется за ними; на ее лице гипертрофированные ужимки шпиона, не желающего быть раскрытым. Андро и Самуэль шагают молча. Монги насвистывает ту же мелодию – «Лестница на небеса». Андро вдруг останавливается, вытаскивает баллончик с краской и разрисовывает выложенную плитами белую стену тоннеля. Самуэль пытается помешать ему.

АНДЮ. Отстань от меня.

Самуэль отталкивает его.

МОНГИ. Мы дойдем до Ла-П-п-пунтильи.

Затемнение.

Натура. Раннее утро. Ла-Пунтилья. Где-то вдали сверкают молнии, слышатся раскаты грома, однако дождь все никак не может начаться. Океан угрожающе спокоен. Андро и Самуэль прячутся в автомобильных камерах. Монги, стоя во весь рост, вглядывается вдаль.

МОНГИ (запинаясь сильно как никогда). Я д-д-должен с-с-сказать в-в-вам одну вещь. Я обманул в-в-вас, не б-б-будет н-н-никакой п-п-прогулки по морю. Я п-п-плыву в М-м-майами.

АНДРО (недоверчиво, не придавая сказанному значения). Да иди ты, не устраивай здесь «Экспедицию на Кон-Тики»[198]… Боже, какую гадость я пил.

Крупный план Самуэля, он более серьезно приглядывается к Монги.

САМУЭЛЬ. Почему же ты не сказал об этом сразу? Зачем обманывал нас?

АНДРО (озабоченно). Эй, Сами, ты что, поддаешься на его уловку? Это же еще одна его эротическая фантазия… Такого не было даже у Уолта Диснея[199]… МОНГИ (поворачиваясь к ним). Я п-п-плыву, и это н-н-не шутка, ложь не б-б-была бы так тяжела… Здорово б-б-было прогуляться с в-в-вами, но если кто-то хочет п-п-присоединиться ко мне, то п-п-пожалуйста. Я не т-т-теряю надежды, ч-ч-что вы п-п-поедете со м-м-мной. Я б-б-боюсь, м-м-мне ужасно с-с-страшно, но эта земля с-с-страшит меня б-б-болыпе, чем м-м-море.

САМУЭЛЬ (гневно). Ты что, обкурился или какого черта с тобой происходит? И ты не доверился нам? Разве мы не братья, старик? Ты что думаешь, я дам тебе уплыть, разве ты не понимаешь, что это опасно, черт тебя дери? Ты не помнишь, сколько народу потонуло? Я и сам не поплыву и тебе не позволю, не хочу, чтобы меня всю жизнь мучила совесть… Но, черт, к чему вся эта ерунда, эти бредни насчет плавания, зачем вдруг ни с того ни с сего нужно было вешать нам лапшу на уши?

АНДРО. Вы это серьезно или просто голову мне морочите?

МОНГИ. Серьезно. В-в-все решено, и я ни м-м-минуты здесь б-б-больше не в-в-выдержу.

АНДРО. И ты это взял и так просто решил, вот прямо сейчас? Нет, ты готовился к этому. Послушай, ты же знаешь, что я тоже не прочь смыться отсюда, но не так же. НЕТ!.. Это чересчур, почему я должен плыть, почему должен поддаваться на какую-то идиотскую блажь? Нет, ни за что не поплыву!

Начинается сильный дождь.

Спрятавшись за груду вещей, Грусть-Тоска слушает спор друзей. Дождь усиливается. Монги укладывает вещи, намереваясь приступить к исполнению своего плана, протягивает гитару Самуэлю.

МОНГИ. В-в-озьми на п-п-память.

САМУЭЛЬ (наваливаясь на него). Я не дам тебе уплыть, Заика, старина, разве ты не понимаешь, что это безумство?

Они дерутся. Самуэль наносит удар Монги. Андро пытается их растащить, все трое сплетаются в один клубок. Самуэль истерично плачет. Устав, они прекращают борьбу.

Монги удается выскользнуть из крепких объятий; он отбегает на несколько шагов, остальные, подавленные, сидят на земле.

МОНГИ. Не б-б-беспокойтесь, дождь сильный, но м-м-море б-б-будет спокойным – дождь без ветра. Да гори оно все синим пламенем и пропади трижды пропадом!

Схватив колесо, он бежит с рюкзаком за спиной в сторону каменистого берега, Андро и Самуэль устремляются за ним. Вдруг море озаряется феерическим светом, посреди волн появляется Дева Милосердия. Крупный план лица ошеломленного Самуэля.

САМУЭЛЬ. Дева Милосердия, Дева Милосердия!

Остальные тоже видят ее, но не могут поверить своим глазам.

АНДРО. По-моему, это подводная лодка!

МОНГИ (в смущении). Это маяк. Всего лишь маяк Морро,[200] м-м-мне н-н-нужно быть осторожным с этим м-м-маяком! Они могут меня обнаружить!

САМУЭЛЬ (зачарованно). Нет, это Дева Милосердия, это она. Я вижу трех Хуанов у ее ног!

В следующем кадре мы видим Деву, парящую над волнами; рядом, охраняя ее, скользит лодка с Хуаном Креолом, с Хуаном Индейцем и с Хуаном Негром.

АНДРО. Это Дева! Или подводная лодка?! Черт возьми, кабальеро, Пресвятой не существует!

Монги, воспользовавшись замешательством, бросается в море. Он бормочет молитву, глядя на чудо явления Девы.

МОНГИ. Давай, черт тебя дери, если это и вправду ты, то защити меня.

На берегу Андро и Самуэль мечутся из стороны в сторону. Наконец Самуэль бросается в океан, который начинает уже волноваться; в отчаянии он плывет изо всех сил. Образ святой сияет, освещая путь. Самуэль плывет все дальше и дальше, сражаясь с волнами и дождем. Он доплывает до Монги, нахлебавшись воды, хватается за автомобильную камеру. Высунувшись по пояс из воды, Самуэль обхватывает руками друга.

САМУЭЛЬ (плача). Заика, старина, не делай этого, ты утонешь, черт возьми!

Самуэль снова погружается в воду, он плывет обратно к берегу. Он и Андро теряют из виду Монги, – тот скрылся в безбрежном, окутанном мраком море, поскольку сияющее видение Девы уже исчезло за стеной дождя. Самуэль и Андро собирают вещи, перед ними стоит, застыв в разъяренной позе, Грусть-Тоска.

ГРУСТЬ-ТОСКА (плача от гнева). Дай мне свое колесо. (Она вырывает автомобильную камеру у Самуэля.)

Грусть-Тоска легко скачет по выступающим из воды камням. Молодые люди остолбенели. Самуэль попытался было броситься вслед за ней, но Андро удерживает его за рукав рубашки. Грусть-Тоска исчезает во мраке. Затемнение.

Натура. Светает. Малекон. Андро и Самуэль идут уже без камер, за спинами рюкзаки. Самуэль обнимает гитару Монги. Общий план. Вдалеке видна толпа жмущихся к парапету любопытных; полицейские патрульные машины, «скорая помощь» и машина пожарной охраны. Андро и Самуэль приближаются к собравшимся зевакам, их лица печальны, они пробираются сквозь толпу. Внутри одной из полицейских машин сидит Монги. Руки у него в наручниках. Самуэль жестом привлекает его внимание, но тот дает им понять, что приближаться не стоит. Самуэль все понимает и отходит в сторону, Андро показывает ему на землю. На носилках лежит неподвижное, посиневшее, раздувшееся тело. Это Грусть-Тоска. Труп девушки окружен светящимся ореолом; несмотря на фиолетовый оттенок колеи, на лице ее покой. Самуэль пытается подойти к ней. Андро сжимает его руку, удерживая. Оба парня, чтобы не привлекать всеобщего внимания, отходят в сторону.

ПОЛИЦЕЙСКИЙ. Кто-нибудь может опознать утопленницу? Если нет, то пусть все убираются к чертовой бабушке.

Андро, крупно, его губы сжаты, он секунду колеблется, Самуэль следит за ним. Камера отъезжает, давая панораму толпы. Общий план. Вид Малекона. Фигуры молодых людей превращаются в две крошечные точки. Дрожание картинки. Белый экран. Конец.

А возможно, и нет.

Шарлин выдергивает тетрадь из моих рук. Снова мне пригрезилось, что Самуэль приехал в Париж. Уже в который раз я читаю его кинематографический дневник, в который раз после того, как просила Шарлин о том, чтобы она никогда мне его не давала, даже если я буду ползать перед ней на коленях и угрожать, что сожгу себя заживо. Она, сама заботливость, провожает меня в комнату для гостей, приносит чашку горячего липового отвара.

– Ну же, сокровище мое, не будешь же ты спать на канапе, это очень неудобно, – нежно шепчет она.

И тогда-то я замечаю, что я снова здесь, в настоящем, и что с того утра, когда Самуэль вошел в мою гостиную, до этой минуты мне раскрылась многоликая тайна и радугой охватила историю моей жизни, радугой, начавшейся где-то на горизонте, который очертило мое отрочество, и закончившейся только сейчас на этом краю света. Историю, которая похожа на тугой арбалет, где стрела – предсказание, стрелок – судьба. А цель – я.

Глава пятая

Зрение, гармония

Самуэль появился поа утро. Я как будто прикована к объективу, ведь каждый раз мой глаз должен проверять, а лучше сказать, строго фиксировать в снимках все ощущения, чтобы понимать, что со мной происходит. В ту ночь я не ложилась, более того, я ни на секунду не оторвалась от дверного глазка, и это несмотря на то, что из комнаты запросто можно было услышать скрип его шагов по старой деревянной, не покрытой ковром лестнице или звяканье ключа в замочной скважине; и это несмотря на то, что Шарлин уже раз пятьдесят звонила мне по телефону, чтобы напомнить, что нужно закрывать двери, нельзя ему слишком доверять, пока не получишь о нем более верных сведений. А он всего лишь встал на лестничной площадке и бросил порочный взгляд на замочную скважину, отверстие которой напомнило мне токоному,[201] через которую беспрепятственно проникала чья-то душа, переселившаяся в Самуэля. Он осмелился еще раз подмигнуть мне, даже обозначил на лице наглую улыбочку, а потом кашлянул, менее уверенно, возможно, оттого, что чувствовал: за ним шпионят. Он достал связку ключей и подбросил ее на ладони, сознательно производя еще больше шума. Я глянула на часы: шесть утра. Он прокашлялся, уселся на последней ступеньке, все время глядя на дверь, на меня, притаившуюся за ней. Я едва дышала, полагая, что малейший шум может выдать мое присутствие. Решившись, он подошел к двери, расположившись в полуметре от меня – понятное дело, нас разделял кусок дерева, – и надавил пальцем на звонок. Чего проще, взять и распахнуть дверь с легкостью того, кого ожидает вечность, но я предпочитала тихонько отступить в комнату, чтобы спрятать дневник в шкаф и прилечь на постель, – безусловно, он позвонит еще. Я закрыла глаза, убеждая сама себя, что проспала всю ночь. Позвонили еще раз, дважды. Поднявшись с кровати, я направилась к двери, усиленно шаркая тапочками. Прежде чем открыть, я спросила сонным голосом, приправленным зевотой, которая от немыслимого растягивания рта получилась весьма натуральной.

– C'est qui?[202] – если бы я не сказала по-французски, то вся моя комедия с треском бы провалилась.

– Привет, это твой сосед. Думаю, что Пачи рассказывал тебе обо мне. Я кубинец из квартиры напротив. Меня зовут Самуэль. – По-видимому, он был пьян или же поддал для храбрости.

– Весьма приятно, но тебе не кажется, что сейчас не время для знакомств? – я обратилась к нему на «ты», а сердце прямо запрыгало у меня в груди – не очень-то понимаю, почему сильное сердцебиение считается признаком тахикардии.

– Дело в том, что… ладно, извини. Это первый раз, когда я живу один, я позвонил к Пачи, его нет. Сесара тоже… – он воспользовался моментом и сам перешел на «ты».

– Или просто не открывают. Сейчас не время для гостей, – я стала держаться более уверенно: строго и решительно.

– Жаль, что так получилось, прости, до завтра, то есть до сегодня.

Но он не ушел, а лишь отвернулся: теперь он стоял спиной ко мне. Я испугалась, что он уйдет, исчезнет в своей квартире. Дернула щеколду. Он уже сделал шаг к своей двери, однако наклонил голову, следя краешком глаза, не будет ли какого благоприятного для него знака с моей стороны.

– Раз уж разбудил, входи, приглашаю тебя позавтракать. Как, ты сказал, тебя зовут? – порой мне мастерски удается прикинуться идиоткой.

– Самуэль, – ответил он и развалился на софе, но тут же подскочил. – Ой, я не спросил разрешения.

– Не будешь же ты завтракать лежа?!

На кухне я выжала сок из нескольких апельсинов и грейпфрутов, подсластила его, сварила кофе, положила хлеб в тостер, достала масло и земляничный мармелад, подогрела молоко, добавив в него для вкуса шоколад из расчета две ложки на стакан. За все это время мы не обмолвились ни словом.

Он проглотил завтрак, попутно спросил о каких-то глупостях; у меня сложилось впечатление, что ему обо мне уже рассказывали, по крайней мере, доложили, кто я такая. Фотограф в прошлом, одинокая и отчаявшаяся женщина.

– Не подумай чего, я не какой-нибудь нахал, у меня и в мыслях нет всяких там глупостей. Дело в том, что я уехал оттуда, думая сделать мир и… ничего; выходит, что… – он оправдывался за свою наглость.

– Но мир сделал тебя одной левой, – закончила я фразу, совсем не думая о том, что могу причинить ему боль.

– Нет, не так… Честно говоря, да, зачем мне врать тебе. Я не мог предположить, что мир будет таким…

– «Необъятным и чуждым»,[203] – я снова беспощадно давила на его больную мозоль, пользуясь тем, что уже давно живу вдали от родины, мне нравилось выставлять себя перед ним знающим человеком. – Наберись терпения, ты, как говорится, только что сошел с трапа.

– Я должен разобраться со своими бумагами, – сказал он, имея в виду документы, подтверждающие легальность его пребывания во Франции.

– А вот это требует огромного терпения, но все решаемо; все имеет свое решение, кроме смерти, – от последней фразы у меня и самой по телу пробежала дрожь.

– Друзья подыскивают мне француженку, какую-нибудь старуху, чтобы я женился на ней, но мне не хотелось бы воспользоваться таким способом…

– И я тебе не советую; я уже прошла через это, кроме того, сейчас все стало гораздо строже, – вздохнула я и, закурив, вспомнила, как кувыркалась с этим в префектуре.

Он вытер губы салфеткой и, не зная, что сказать, произнес:

– Тебе не следует курить, дым оседает в яичниках.

– Я знаю, похоже, это единственное, на что они у меня еще годятся, – это было правдой, ведь я уже несколько лет не спала ни с кем и несколько месяцев у меня не было месячных.

И что ты сейчас намерен делать? Я – спать, можешь прилечь здесь, на софе, – я грамотно выстроила фразу, чтобы избежать всякой двусмысленности.

– Нет, спасибо, мне нужно привыкать быть одному, – он не пошевелился. Возможно, мне следует быть более настойчивой, подумала я.

– У тебя еще будет время привыкнуть к одиночеству, хотя я не думаю, что это будет продолжаться долго. Оставайся, ничего страшного в этом нет, не волнуйся, – какой же доброй я себя чувствовала, какой любезной, сколько лее материнской заботы исходило от меня.

Но он был не из тех, кто остается в первую же ночь. Он многозначительно почесал голову, подошел ко мне, поцеловал на кубинский манер, то есть в щечку, попрощался: до свидания, спокойной ночи, не открывай дверь никому. Больше никому, поправился он, ведь ему я уже открыла.

На следующий день я собралась выйти за черной фасолью в магазинчик экзотических продуктов «Израиль» на улице Франсуа Мирона. Может, сначала заскочить в «Благодарение» на улице Карла V, подумала я, там тоже ее продают, но в банках, продукты «Гойя», привезенные из Штатов. В коридоре я столкнулась с Самуэлем, роющимся в мусорной корзине. Увидев меня, он хотел было избежать каких-либо объяснений, но потом все-таки решился и рассказал, чем он здесь занимается. Впрочем, об этом я уже и сама догадалась. Я потерял нечто чрезвычайно важное, объяснил он, представь себе, дневник, который к тому же еще и киносценарий. Понимаешь? Не могу нигде найти, может, ты его видела, наверно, он выпал на лестнице или в коридоре. Я решила молчать, потому что мне было ужасно стыдно признаваться в том, что я читала его, ведь скажи я, что дневник у меня, он ни за что не поверит, что я хоть одним глазком в него не заглянула, однако меня мучила совесть, потому что я понимала: этот дневник – самое важное из всего того, что ему удалось вывезти с Кубы, это было его единственное сокровище. Самуэль вспотел, волосы его спутались, глаза красные, остекленевшие и – какой ужас – с капельками гноя в уголках, но тем не менее что-то в нем меня привлекало, даже не знаю что, нечто необузданное, совсем как в болеро. Одет он был как обитатель старогаванских кварталов: майка на пару размеров больше, дырявая и весьма ветхая, темно-синие шорты, сделанные из старых, обрезанных по колено штанов, из которых торчали красивые ноги, сложенные более ладно, чем мои, хотя и чуть кривые и волосатые. Кожа все еще сохраняла загар тамошнего солнца, на руках вздувались вены, что говорило о том напряжении, в котором он сейчас пребывал. И тут он сделал нечто такое, что неприятно меня удивило: засунул палец в нос и, вытащив оттуда огромную козявку, вытер ее о подошву резиновых шлепанцев, однако все это он проделал с такой естественностью, что сие сомнительное проявление чистоплотности выглядело весьма изящно. Легкая небритость подчеркивала худобу лица, а черные глаза терялись в густых волосах. Мне не нравятся черные глаза, подумала я, чтобы тут же поправить себя: а почему они должны мне нравиться?

– Твой дневник у меня, он выпал вчера из коробки, я прочитала его ночью, не смогла удержаться, я не сказала тебе об этом утром, потому что боялась признаться, что прочитала его; у меня дурная привычка читать все, что попадается под руку. Конечно, я собиралась вернуть его тебе, но мне хотелось придумать что-нибудь более изощренное, например, подбросить в мусорную корзину, – строчила я как из пулемета.

– Уф, слава Богу! Не беспокойся, ничего в нем секретного нет, и ты сама смогла в этом убедиться, так, одна дурацкая история. Ты уходишь? – Я кивнула. – Мне забрать его попозже?

– Я приглашаю тебя на ужин. Приготовлю что-нибудь кубинское, – сказала я, чтобы загладить вину.

Черная фасоль была почти готова, когда появился Сесар (он только что прилетел с Ямайки) с улыбкой на губах; из груди его то и дело вырывался смешок, весьма напоминающий хныканье бандита, которому всадили пулю в живот. Он пришел пригласить меня на вечеринку в дом Анисий, двоюродной сестры Веры, журналистки-буддистки. Я ответила, что жду на ужин нового соседа, их кубинского друга, того самого, которого они, Пачи и он, практически мне навязали. И Самуэлю на вечеринке тоже будут рады, сейчас пойду и приглашу его. Я приготовила отговорку, ведь я ненавижу эти вечеринки видишь ли, фасоль почти готова, осталось минут десять, а мне еще надо принять душ, одеться. Ты сначала сделаешь одно, потом другое, и мы забираем скороварку с собой, одним блюдом больше – никому от этого хуже не будет, стоял на своем Сесар. Со скороваркой в парижском метро, когда то и дело что-то взрывается, кто-то на кого-то покушается? Да нас загребут в полицию и сдадут прямиком в отдел по борьбе с терроризмом. Ты с ума сошел, Сесар? Я было снова стала отказываться, но в этот момент появился Самуэль, он вышел из своей квартиры, лучше сказать, студии – как еще назовешь двадцать пять квадратных метров, с кухней и ванной, с потолком под самую голову, нет, еще шляпу можно надеть. Он спросил, что это мы тут обсуждаем, и Сесар ответил: вечеринку. Я опять запротивилась, и Самуэль поддержал меня, уверяя, что он предпочел бы поужинать вечером у меня. И тогда я поняла, что не права, ведь парень, должно быть, как раз и стремится узнать что-то новое, хочет жить новыми ощущениями. Кто я такая, чтобы запирать его здесь, в этой скукотище? – подумала я. И тут же изменила свое решение. Думаю, что Сесар прав, ты развлечешься, поговоришь с новыми людьми о разных разностях, тебе нужно расслабиться. Я пойду, только если ты пойдешь – он мне нравился. И я согласилась; помимо всего прочего для меня это был единственный способ, не особо напрягаясь, достичь своей цели: попытаться разузнать побольше о его друзьях, которые, по-видимому, были и моими друзьями, и покончить с сомнениями по поводу того, кто он такой на самом деле. Сесар сказал, что отвезет нас на машине и можно не спешить, ведь ему тоже нужно приодеться – все это он выпалил на лету, уже прыгая через две ступеньки. Самуэль закрыл свою дверь, то же вслед за ним сделала и я.

Вечеринки в доме Анисий, двоюродной сестры Веры, были довольно приятными, я бы добавила даже – семейными, ведь мы видели одни и те же лица. Сюда приходили и французы, и кубинцы, и подобная смесь доставляла некое странное удовольствие. Некоторым из гостей-кубинцев удавалось-таки порой съездить на Тот Остров, почти всегда они возвращались ласковыми, нежными, можно сказать, влюбленнейшими, однако во Франции снова умирали от отчаяния. Были и другие, кто с антропологической заинтересованностью наблюдал за подопытной группой изгнанников, отчаянно борющихся за то, чтобы не потерять свои корни на обширных французских просторах. В третьих было всего понемногу, «невозвращенцы» – те, кто выехал оттуда по разрешению на несколько месяцев и не вернулся, разыграв обычную комедию, они не просили убежища, находили работу и таким образом жили; народная молва окрестила таких «гусаньеро», потому что они не были ни гусано,[204] ни компаньеро. Многие потом вступали в брак – ради выгоды, некоторые заявляли об этом открыто, так было в моем случае, весьма специфичном, другие принимались изображать страсть и вечную любовь, хотя на самом деле, кроме крайнего отвращения, ничего не испытывали к своему супругу или супруге, однако были и настоящие браки – по любви. Существовали и политические эмигранты, но таких было немного, потому что жителям Того Острова очень трудно получить подобный статус. И последними, как я уже упоминала прежде, были те, кто залезал в самолеты по приглашению своих французских друзей, а приземлившись, не успев даже отряхнуть с себя дорожной пыли, направлялся прямиком на вечеринку. Эти не имели еще никакого представления, что на них в этой стране вскоре обрушится.

Мы с Самуэлем сошлись в первые же дни, это случилось не только потому, что, разговаривая с ним на той, первой вечеринке, я убедилась: Монги-Заика, Андро, Ньевес были теми же самыми людьми, которых я знала, но и потому, что очень скоро я поняла, что должна защищать его, он настоятельно требовал этого, и он не был неискренен в своей просьбе, это не было заранее отрепетированной сценой, нужной для того, чтобы только произвести на меня впечатление. Я никогда не упоминала имя мистера Салливана, не давала повода Самуэлю думать, что стараюсь добиться его расположения или, наоборот, что хочу сойтись с ним скорее из-за какого-то профессионального интереса, а не просто ради дружбы. Кроме того, я не считала нужным упоминать о существовании мистера Салливана, ведь так можно было разбудить в Самуэле желание уехать в Соединенные Штаты. Он мне нравился, но я решила сдерживать и себя, и его, ведь я была старше его на шесть лет, и это не позволяло мне отпустить поводья, и потому наши отношения развивались вне каких-либо открытых проявлений любви. Когда тебе уже три десятка, ты все еще лелеешь надежду, что встретишь человека, который осчастливит тебя любовью, но даже такая мысль не могла меня соблазнить. Сначала Шарлин отнеслась с недоверием к человеку, в котором было столько наивности и детскости, но потом, вместо того чтобы видеть в нем некоего соперника, отнимающего меня у нее, она даже стала защищать его от моих нападок.

– Он хороший парень, похоже, в жизни ему досталось. Ты слишком строга с ним. Конечно же, раз сам он не говорит, то никто не скажет наверняка, что у него на уме.

Именно так вступалась за него Шарлин, когда мы с Самуэлем ссорились из-за того, что я упрекала его в ребячестве, незрелости, в желании поиграться и так далее. Например, однажды он пожелал купить мобильный телефон только потому, что ему нравилось играть с ним, эта штука придавала ему значительности, хотя на самом деле он не мог позволить себе подобную роскошь, доходы его были весьма скромны: он нашел место оператора в одном из информационных агентств, однако услугами его пользовались не слишком часто, поскольку разрешения на работу у него не было, и деньги ему платили только по большим праздникам. Конечно, с голоду он не умирал, но и до материального благополучия было весьма далеко. Мое сомнение – а видела ли я его раньше, на вечеринках у Монги или Андро – рассеялось в первые же дни.

– Пацаном я жил с бабушкой по соседству с Заикой, запускал бумажных змеев на крыше, – он как на блюдечке преподносил мне все, что я хотела знать. – Только уже повзрослев, я стал его другом – ты это знаешь из дневника.

– Ах, черт, я видела тебя тогда, – сказала я и тут же раскаялась, что произнесла это. – На одной из вечеринок, наверняка ты не запомнил меня. Но это не важно.

– Знаешь, когда я увидел тебя, твое лицо показалось мне знакомым, я в этом уверен, должно быть… Но я не помню, когда точно я тебя видел. С того времени столько воды утекло.

На вечеринках у Анисий мало говорили о политике, хотя сама эта тема крайне часто возникала в разговорах островитян, но, к счастью, у Анисий собирались люди, желавшие забыть грязное политиканство, которым они были сыты по горло еще там, на острове, а сюда приходили, чтобы напиться, вдоволь поесть, потанцевать да трахнуться с кем-нибудь в свое удовольствие. Что совсем не мешало им время от времени вдруг ни с того ни с сего устраивать скандалы, потому что они, дескать, по-разному оценивают застывшую реальность (которой уже почти сорок лет) Того Острова, французские выборы да и все остальное. Кубинец удержаться не может, чтобы не показать, что разбирается в чем-то куда лучше, чем любой другой человек, живущий здесь или даже где-то еще. Вряд ли истории известны подобные столкновения на вечеринках: в большинстве случаев они заканчивались настоящим побоищем с обязательным рукоприкладством.

– Меня не интересует политика, – лез на рожон Самуэль. – У меня уже в печенках сидит это дерьмо, везде одно и то же: деньги и власть.

– Не говори так, дружище, здесь не то, что там, здесь настоящие партии, подлинные выборы, благие намерения… – говорил молодой человек, живущий во Франции уже семь лет; он работал швейцаром в частной дискотеке, которой заправлял один колумбиец.

– И дурные намерения тоже. Мир – наисмешнейшая вещь, старик. Что значит: правые или левые? Для меня это бессмыслица. Одни только обещания искоренить безработицу, и ничего больше, сплошная болтовня. Политика – это одно, а реальная жизнь – совершенно другое, – говоривший это жил здесь нелегально, с самого начала поведя себя неправильно: он стал добиваться политического убежища, ему целый год отказывали, он обращался в другие инстанции и теперь ждал окончательного решения. Которое совершенно запросто могло обернуться высылкой в третью страну.

– Я считаю, есть люди и плохие, и хорошие, в любом обществе хватает и тех, и других, честных и бесчестных, – высказала свое мнение Вера, журналистка-буддистка.

– Перестань, так говорить – детский сад. А что ты скажешь о фашизме? Не говори только, что и среди фашистов есть хорошие люди. Черт, Вера, это же человеконенавистники! – выходил из себя тот, кто женился здесь по любви на беременной арлезианке, та, испуганная, сидела рядом, она, по всей видимости, никогда не видела, чтобы о политике спорили с такой же, или даже с еще большей, страстью с какой обсуждается футбольный матч.

– Ты прав, они погубили столько невинных а все потому, что кое-кто почивал на лаврах, – подметила Вера.

– Не отрицаю, но чего ждут остальные? Если сейчас не оторвать от стула свою задницу, то потом будет уже поздно, – заявил тот парень что добивался политического убежища. – На Том Острове я был обречен быть иностранцем. Я даже забыл, сколько раз, когда меня задерживали, я вынужден был прикидываться то шведом, то итальянцем, то мексиканцем. Здесь я наконец как раз иностранец и сижу все в том же дерьме.

– А я надеюсь и верю, что добрые люди когда-нибудь добьются перемен, – вдруг ляпнула я, и все уставились на меня с умилением.

– Бог с тобой. Мне и думать не хочется, что в двухтысячном году мне придется вновь собирать манатки и начинать с нуля на новом месте, и это в сорок-то лет, – возразила Анисия.

– Все будет хорошо, – пообещала я, как будто увидела будущее мира в хрустальном шаре, и тут же пояснила, что я далека от политики и мое мнение основывается только на интуиции.

– Хорошо бы если так. Потому что с этими новыми их поветриями вряд ли меня потерпят здесь или где-то еще в Европе, – поправляя волосы кончиками пальцев, подала голос одна мулатка.

– Если дела пойдут скверно, вернемся на Тот Остров. Давайте надеяться, что к тому времени там будет свобода, – попытался закончить разговор Пачи.

– Хрен вам, а не возвращение! – вступил Сесар. – Если я сделаю такое, значит, должно будет произойти что-то из ряда вон выходящее! Я не собираюсь терпеть ни грамма оскорблений, никакого давления, никаких подлых обманов в Ливане… – последние слова означали в данном случае то, что он не потерпит никакого вида унижений.

Я едва было не рассказала им, как вернулась на родину, но удержалась, потому что мой рассказ разрушил бы множество иллюзий или, наоборот, они стали бы издеваться надо мной, называть предателем и продажной шкурой.

– В любом случае, мы всегда останемся в оппозиции, – заявил Самуэль, остальные посмотрели на него вопросительно, повисло неловкое молчание. – Ну, понятно, мы – это в большинстве случаев интеллектуалы и творческие люди.

– Я, если к власти придут новые левые, в оппозиции не буду, – возразил Пачи.

– Посмотрим. Я согласен с тобой, но только если на самом деле придут новые, демократические, справедливые, честные… И так далее. Когда дубина в руке – стоит ли поддерживать такую власть!

– Дубина или скипетр? – снова вступила в разговор Вера. – И какую роль играет женщина в ваших будущих планах?

– Будущее – женщина, – изрек Самуэль.

– Расхожая фразочка, а если более конкретно? – настаивала журналистка.

– А ты что, думаешь выхлопотать себе должность Первого министра? – съязвила Анисия.

– Я – нет, но многим женщинам это по силам. В конце концов, давайте сменим тему. Я не люблю американцев.

– А кого ты любишь? Французов, обирающих памятники и растаскивающих произведения искусства? Испанцев, имеющих мулаток в пятизвездных отелях? Канадцев, заполоняющих пляжи твоего детства? Итальянцев, выкуривающих целые табачные поля и выпивающих лучший ром? Американцы ближе всех: свержение ненавистного режима обошлось бы дешевле, – говорила Анисия.

– Американцы пусть катятся к черту. Лучшим выходом было бы правительство из тех, кто живет и в стране, и за ее пределами, – Сесар разрешал ситуацию так же, как создавал картину, – одним взмахом кисти.

– Это утопия. Диктатура добьется только одного – чем дальше, тем больше люди будут любить американцев, – сказала я.

– Что ты имеешь против утопии? – вступил в разговор молодой человек.

– Я – ничего. Лучше поговорим о чем-нибудь другом. Как бы то ни было, вряд ли правильно крыть всех матом и вернуться на следующий день после того, как там все поменяется, если вообще что-нибудь поменяется. На мой взгляд, лучше всего подождать. Понаблюдать, а потом принять решение.

И тут поднялся невообразимый гвалт: одни размахивали руками, вопя, что они не вернутся даже под страхом смерти, другие кричали, что лучше никогда не будет, убирай или не убирай диктатора, кому-то на самом деле хотелось снова вернуться и жить в своей стране, работать, завести семью и быть похороненным в родной земле, и они были по-своему правы, как и другие, которые не прочь были спокойно понаблюдать за этим спектаклем. Я принадлежала к последним, к любому выбору я подошла бы с пониманием, рассмотрела бы каждый отдельный случай, все взвесила и продумала. Я бы постаралась, приди такой момент, приступить к делу спокойно, провести прекрасный отпуск на море, наконец, скататься в свою же собственную страну туристом! Будет не так уж и плохо, пожалуй, потом мы поймем это. Самуэля бесили такие разговоры, но, в отличие от других, он, вместо того чтобы заводиться, предпочитал закрыть тему, успокоиться, пойти освежиться.

Летом, под утро, вдоволь наспорившись по все тем же дурацким поводам, большинство из нас выходило проветрить мозги на берег Сены – замену нашего Малекона. Мы брали с собой банки с пивом, которые уничтожали в считанные минуты. Мы развлекались почти как бродящие по Парижу друзья-эмигранты в романе Марио Бенедетти:[205] вспоминали разные места в Гаване, наиболее популярные блюда и книги – все, что было в нашем прошлом. Это было веселое и в то же время грустное занятие. Новые друзья, новая ностальгия.

– А как называются улицы, на пересечении которых стоит книжный магазин «Современная поэзия»?

– Проще простого. Обиспо и Бернаса.

– Что находилось на пересечении улиц Муралья и Теньенте Рей?

– Кафе.

– Верно. Но как оно называлось?

– «Ла-Косинита».

– А как название телепрограммы, в которой отгадывают исторические факты?

– «Пиши и читай».

– Ее вела одна докторша, как ее звали?

– Доктор Ортис, а еще доктор Дубуче, а третьего не помню.

– Как называлась средняя школа на площади Армас, где раньше находилось американское посольство?

– Черт, я в ней учился! «Кузнецы счастья». Мы называли ее «Пожиратели несчастья».

– Какое блюдо было популярным в семидесятых?

– «Чичаринго-де-мивида».

– Как называли семьдесят восьмой год?

– Год Героической войны.

– Какое мороженое всем нравилось в семидесятых?

– «Эль-Фрозен».

– А Гавана была полна…

– Пиццерий.

– Назовите книжку, которую больше всего читали на Кубе.

– «Дьявол и монах». Из сочинений Брата Ветб. – Все смеются.

– Что находилось на пересечении бульвара Прадо и улицы Нептун?

– Ресторан «Каракас», а над ним – школа карате «Мининт».

– А рядом?

– Кинотеатр «Риальто». А на углу Консула-до и Нептун – бар «Лос-Парадос». Иногда вижу во сне, как иду по авениде Париж, заворачиваю за угол и попадаю на бульвар Сан-Рафаэль. Как же не хочется просыпаться!

Река искрилась, освещенная уличными фонарями. Мы продолжали шутить и смеяться, и от наших сумасбродств, сопровождавшихся взрывами хохота, вода подергивалась рябью, окрашивая наши отражения в цвета гуарапо, а вдоволь насмеявшись, мы пребывали до самого рассвета в ностальгической задумчивости. Мы отправляли странные ритуалы в честь нашей тяжелораненой и умирающей молодости. Например, двадцать восьмого октября мы бросили в Сену белые цветы в честь Камило Сьенфуэгоса, но потом пожалели о своем простодушии, нам было не по себе от того, что из-за ностальгии мы совершили такой глупый поступок. Я и Самуэль стали неразлучными друзьями. Казалось странным, что он не хотел найти себе какую-нибудь француженку. Улаживать вопрос с документами ему становилось все труднее. Мы нравились друг другу, я быстро это поняла, однако он не осмеливался признаться мне, да и я не желала этого. Хотя порой меня чуть не прорывало, и мне ужасно хотелось повиснуть у него на шее, поцеловать его, но тут же меня охватывал страх: как только я сделаю это, наша дружба исчезнет. И я подавляла свои порывы, подозреваю, что он делал то же самое.

Он порядочно тратился на международные звонки; если не звонил в Гавану своей бабушке или родителям Монги, то отзванивался в Майами Андро. Так мы и узнали, что Мина решила вступить в брак с Заикой, хотя тот еще сидел в тюрьме. Самуэль расценил это как героический акт верности, достойной уважения, как доказательство непреодолимой любви; я же отнеслась к этому с недоверием.

Самуэль рассказал мне об этом в кафе «Клюни», которое находится там, где сходятся бульвары Сен-Жермен и Сен-Мишель. Мы встретились в кафе, чтобы позавтракать, порядком устав дома от черной фасоли и жареной свинины; после завтрака хотели отправиться по парижским местечкам «Игры в классики», грандиозного романа Хулио Кортасара. Я испытываю особое пристрастие к улице Жиль-Këp, Именно здесь Орасио Оливейра встретился с Магой[206] и завел разговор с клошаром. Я заказала треску по-провансальски, которая оказалась на деле рыбой, запеченной с картофельным пюре в глиняном горшке, Самуэль заказал себе жареного мерлана с гарниром из моркови и фасоли. Мне опять не лез кусок в горло: всякий раз, когда я пробую превосходное блюдо, то вспоминаю, что люди на моем острове много чего не видели. Мы перешли на шоколадный крем, когда Самуэль сказал мне о предстоящей свадьбе Мины и Монги; я прямо оцепенела, однако воздержалась от комментариев.

– Что молчишь? Тебе следовало бы порадоваться, ведь они твои друзья, – нажал он, желая хоть что-нибудь выдавить из меня.

– Да, однако ты тоже знаешь Минерву, ты просто забыл это, – нехотя сказала я.

– Мину? Разве я утверждаю обратное? Она стала прямо-таки закадычной подругой моей бабушки. Знаешь, после смерти моего отца она превратилась в фею-покровительницу или в старшую сестру. Часто приходила к нам, приносила подарки. Думаю, она приходила скорее из-за Заики, ведь она знала, что он живет над нами и…

– Ты никогда не рассказывал о смерти своего отца, – прервала я его, уткнувшись взглядом в мусс, слишком горький для меня.

– Его убила моя мать, когда он был пьян. Она обнаружила письма его любовницы. Ее ослепила ревность. Мать растворила в роме горсть таблеток, а когда он заснул, вылила на него два бидона спиртного и поднесла спичку. Отец в один миг превратился в головешку, – сказал он, а в глазах ни слезинки; было очевидно, что он нечасто говорил на эту тему, а если и рассказывал, то легко умел скрывать свои чувства.

Мои пальцы онемели; пока я читала дневник, признаюсь, у меня возникало множество подозрений. Какое-то непонятное чувство зародилось во мне и постоянно тревожило. Почему этот парень знает тех же людей, что и я? – повторяла я себе тысячу раз. Почему он жил с бабушкой? Кроме того, у меня из головы не шла та сцена, где они с Грусть-Тоской рассказывают друг другу о своих личных травмах, ведь он четко объяснил девушке, что отец его умер, а сам он отказался от матери. Все это я была не в состоянии стереть с моего жесткого диска. Но потом наша дружба приглушила всякие сомнения, видеть его, ласкать его взглядом – больше мне ничего и не было нужно. С тех пор как появился Самуэль, я жила ощущением гармонии, наслаждаясь его веселым обществом, я знала: меня уважает, мной восхищается, меня любит человек, главной чертой которого, помимо всего прочего, является добродушие. (Самуэль не просто добродушный человек, он – добрый.) А я уже знала, что такое встречается не слишком часто. И этот человек, что встретился мне, что свалился как снег на голову, этот самый человек оказался ни кем иным – сыном Хорхе, сыном сожженного героя моего любовного романа, тем мальчиком, что каждый день ходил, держась за руку отца, в парк Влюбленных, или Философов, чтобы поиграть в бейсбол. Самуэль был именно тем подростком, который подсматривал тогда на лестнице на вечеринке на крыше у Монги, когда я впервые занялась сексом. И что во всей этой темной истории значила Мина, притворяясь самим милосердием, «добрым человеком из Сезуана»?[207]

– Боже мой, какой ужас, – только и смогла пробормотать я.

– Все уже в прошлом. Ты побледнела. Что с тобой? Тебе холодно, нехорошо? Прости, если сделал тебе неприятно своей чересчур мрачной историей… – он взял мою руку, и это было не в первый раз, когда он касался меня, далеко не в первый – мы частенько смотрели фильмы ужасов, прижавшись друг к дружке перед экраном телевизора, или, чуть-чуть перебрав спиртного, тискались легонько, невинно заигрывая друг с другом.

– Ах, Сами, это ты должен меня простить, – только и сказала я.

– Ты знаешь тот музей напротив? – спросил он, желая сменить тему. Я сделала жест, что не понимаю, о каком музее речь. – Музей Клюни, средневековый…

– Ах да! Там что-то раскопали, музей немного утомительный, но порой пройтись по его залам приятно.

– Не пойду, ни за что. Когда я жил там, на острове, друзья прислали мне шесть открыток с гобеленами «Дама с единорогом». Не знаю отчего, но я часами пялился на них, и влюбился в Мадонну, и не желаю теперь видеть оригинал, потому что не хочу, чтобы меня опять постигло разочарование. Такое уже произошло у меня с «Джокондой», я слишком идеализировал эту картину.

– Не говори так, она – превосходна.

– Не спорю, но, оказавшись однажды перед ней, я понял: она меня больше не впечатляет; возможно, я слишком долго черпал свое вдохновение, рассматривая репродукции в книгах по живописи, а как только увидел оригинал, вся моя страсть испарилась без следа.

– Я понимаю тебя. Я тоже отказалась от фотографии по причинам более или менее схожим. Я имею в виду: перестала фотографировать. Хотя время от времени забредаю на какую-нибудь выставку или же открываю объектив фотоаппарата, чтобы доказать, что я не исчезла, что у меня хватает еще сил нажимать на кнопку.

Он расплатился, и мы пошли рука об руку по тенистому тротуару бульвара Сен-Мишель, этому «Базару музыки», где продают пластинки и книги за десять франков и где проводится столько всяких лотерей. Мы молча направились в сторону Сены. Сказать ему или нет? – спрашивала я себя и сама же себя отговаривала: не вздумай, ты потеряешь его навсегда. Не делай этого, иначе у тебя не будет еще одного друга. Он нужен мне, эгоистично размышляла я. Нет, он никогда не узнает, никогда. По крайней мере, от меня. А Минерва? Она все донесет ему: письмом ли, по телефону, по факсу или через Интернет.

– Нет, я вспоминаю тебя, я видел тебя… – Мне стало так страшно, что я даже не смогла спросить его, где он меня видел, не смогла, потому что боялась, что он догадается, однако судя по его беззаботному тону все было не так. – Да, конечно же! Секунду, и я вспомню, Это было на одной из вечеринок, которые стал проводить Андро, когда Заике взбрело в голову ходить и говорить задом наперед. Вы тогда заканчивали университет… или уже закончили.

– Я его так и не закончила. Да и немногие из нас закончили. Я ждала тогда разрешения выехать из страны, бросила шахматы и вышла замуж за старика. Я просто плыла по течению, свободная ото всего. Продолжай, самой мне не вспомнить, что там было тогда у Андро.

Он был прав. Я была одета в белое: расклешенная мини-юбка и обтягивающая блузка; лил ужасный ливень, я пришла перепачканная с ног до головы. Андро освободил комнату от плетеной мебели, в центре на лакированную тумбочку цвета шампанского он водрузил прекрасную магнитолу «Айва»; внизу располагалась богатейшая музыкальная коллекция всех времен, были даже самые последние пластинки. Под потолком висела люстра в стиле арт-нуво. На кухне Андро готовил рис с креветками, купленными на черном рынке у одного парня, который несколько недель спустя пустился в плавание на тракторной камере до Майами. Ана к тому времени была уже известной актрисой телевидения и театра, вела звездную программу о рок-музыке, стала кумиром молодежи. Добилась она этого отчаянными усилиями: после пяти лет работы на грейпфрутовых плантациях на острове Пинос.[208] Андро записывал начинающих певцов; после трех лет изучения химии в Венгрии он должен был срочно вернуться обратно, потому что учиться в стране, в которой царят беспорядки и уже пахнет капитализмом, было опасно – так решил какой-то чиновник, вершитель судеб. Лули почти закончила факультет английского языка, но говорила она довольно плохо, даже не понимала, что говорят в фильмах на английском языке. Игоря, инженера-механика, направили, как Чаплина в «Новых временах»,[209] на какой-то завод, производящий гайки. Оскар, самообразовавшись, стал искусствоведом, в качестве лектора он сопровождал выставки Пачи и Сесара, которые эти два художника устраивали повсеместно в столице. Разумеется, Андро пригласил кроме них и других художников нашего поколения, в тот момент зарождалось художественное движение, которое скоро весьма мощно заявило о себе и поставило на уши официальные власти. Ньевес изображала, что работает продавцом в магазине для дипломатов, но мы-то все знали, чем она занималась на самом деле. Сауль радовал нас фортепианными концертами Баха, Шопена, Лекуоны[210] и своими собственными сочинениями, писал музыку к кино, он снимал квартиру в Аламаре. Хосе Игнасио, несмотря на то, что выучился арабскому языку, был вынужден переквалифицироваться на английский, ему пришлось смириться с работой гида. Роксана посвятила себя торговле мясом, а ведь она окончила Школу ветеринаров. Эмма решила получить ученую степень по географии, но никогда не работала по специальности; в то время все старались перекроить карту острова в соответствии с новым административно-политическим делением; потом ей удалось уехать, как и большинству остальных. Что никогда не происходило очень быстро. Рэнди оформлял журналы и детские книжки у него был диплом художника Школы дизайна. Винна публиковала стихи и стала известной благодаря научно-фантастическим романам изданным в дешевой серии, писала она и киносценарии, некоторые из них благодаря силе небесной пошли в производство. Наконец, Кики, Даниа, Лачи… обо всех и не расскажешь. Уже тогда в наших вечеринках сквозила ностальгия, в вечеринках, после которых, случалось, кто-то уезжал. В тот день там были Самуэль и Сильвия. Тогда-то я и познакомилась с Сильвией, очень образованной девушкой, она работала адвокатом, была специалистом по делам СЭВ, но хотела стать оперной певицей; мы сразу же понравились друг другу, у нее была прекрасная интуиция, и она запросто могла спрогнозировать что угодно. Поэтому она и принялась за докторскую диссертацию по капиталистической экономике перед тем, как сам СЭВ накрылся медным тазом. Она трещала как сорока – недостаток, который был весьма кстати, когда нужно было за кого-либо вступиться; я повторяю, что подружками мы стали в один миг и нежные отношения поддерживаем до сих пор, вряд ли они смогут когда-нибудь прерваться.

Я не помню Самуэля взрослым. Думаю, что он был тем самым парнем, что принес ящик бутылочного пива без этикеток, он просидел весь вечер на парапете террасы под пискуалами, внимательно следя за тем, как Монги-Заика накачивался спиртным Мина пришла позже, принесла несколько ужасных пирогов с сыром, совсем черствых. Самуэль помнил, как Игорь пригласил меня танцевать, и мы выписывали невероятные па: он подбрасывал меня в воздух, а потом подхватывал на лету; я была чересчур худая, и он боялся, как бы мне что-нибудь не сломать. В полночь Андро достал свои запрещенные пластинки, привезенные из Майами, и мы заорали во всю глотку и бросились как безумные танцевать; когда-то мы придумали танец, который назвали «Куча мала», он состоял в том, чтобы танцевать не сходя с места, но как только Андро кричал: «А теперь куча мала», мы валились на пол, выложенный плиткой, все в одну кучу, катались по полу, тискали друг друга; в тот вечер на террасу поднялся кто-то из соседей и пригрозил вызвать полицию, если мы не успокоимся и не прекратим выдрючиваться под эти сомнительные песенки. Под занавес, когда мы проверили каждую бутылку и убедились, что у нас не осталось ни капли спиртного и ни щепотки травки, мы решили посмотреть по видео запрещенный фильм Леона Ичасо[211] «Супер» и заревели в три ручья по всем тем, кто вынужден был уехать с острова, потому что в фильме речь шла как раз об этом, об одной кубинской семье изгнанников; ужасно было представить, что и мы могли оказаться в подобной ситуации.

Самуэль рассказал, что все девчонки разошлись кто с кем, и он обрадовался, когда увидел, что Сильвия и я вышли одни и пошли вниз по Одиннадцатой улице до остановки двадцать седьмого автобуса на улице Линеа. Он пошел за нами, питая кое-какие надежды, ведь он имел виды на Сильвию и поэтому сразу вышел вслед. Он шел так близко, что слышал то, о чем мы говорили – о каких-то мировых исторических памятниках, которые мы мечтали увидеть, прежде чем помрем, и этот наш пессимизм развеселил его. Он видел, как Сильвия села на восемьдесят второй, а я затерялась в толпе, штурмующей двадцать седьмой автобус, выбрасывающий в воздух гадости больше, чем Чернобыль. Он вернулся домой пешком, влюбленный, или почти влюбленный, в эту неповторимую женщину. Не понимаю, в чем он нашел эту неповторимость.

– Не знаю, почему не обратил на тебя внимания, наверно, ты отпугнула меня своей дикой пляской, – сказал Самуэль, копаясь в воспоминаниях.

– Кроме того, я была старше тебя. Тогда разница в годах чувствовалась сильнее, – ответила я.

– Но и Сильвия была старше, а она мне понравилась. Меня не привлекали девушки моего возраста или те, что младше, – он еще сильнее прижал меня к себе. – Не бойся, я не собираюсь к тебе приставать, поверь, времени для этих девиц у меня было достаточно.

– Времени – да, а вот возможности – нет, – моя сдержанность задела его, и он отстранился. Я умудрилась выразить как раз противоположное тому, что было у меня на душе, С того момента, как мне стало ясно, кто есть Самуэль на самом деле, я хотела его еще больше. Это был внезапный толчок, некий спасительный порыв завершить с сыном то, что так неудачно началось несколько лет назад с отцом. С отцом все получилось ужасно, и нужно было это исправить. Но как? Та давняя история причинила мне столько боли, что все мои последующие любовные связи стали заканчиваться, не успев даже начаться. Тот случай парализовал все: мои разум и чувства, и я, ничего не чувствуя, предпочитала прекращать всякие отношения. Я могла любить, но только до тех пор, пока от меня не начинали требовать физической близости. И сейчас я в один миг сдалась перед своим асексуальным инстинктом и отбросила всякую мысль соблазнить своего друга. А что, если ему надоело искать со мной неповторимой близости, ждать, когда же наконец даст о себе знать мое либидо. И что делать, если он уйдет? Чем я буду, если Самуэль исчезнет? И что, я опять останусь ни с чем? Ведь нет ничего лучше, чем распахнуть в заснеженное утро окно, разбудить Самуэля неясным прикосновением пальцев. А в ответ – зевок, он, целуя меня, вытягивает руку, и наши пальцы переплетаются, и нас обволакивает свежесть зимнего утра.

– Несправедливая, ночь лишает меня тебя, – шутил он. Ведь я была уверена, что он шутит.

– Найди себе какую-нибудь воняющую потом француженку, из тех, что будет содержать тебя, – оборачивалась к нему я.

– Это мне испортит конец; уж лучше мне тогда заняться мастурбацией при луне. Пойду-ка лучше помочусь, вдруг удастся избавиться от стояка, – и он шел в туалет; а потом мы вместе завтракали…

На улице Сент-Андре-дез-Ар кишмя кишели туристы вкупе с шаржистами, студентами, издателями, финансистами, мотоциклистами, букинистами и торговцами, продающими все – от дешевой бижутерии до одежды от великих модельеров, все они прервали свои занятия, чтобы посвятить себя завтраку. Возле метро на улице Жи-ле-Кёр мы столкнулись с Адрианом, кубинцем, завсегдатаем вечеринок у Анисий и Веры; он работал во французском департаменте культуры, по части музыки, кроме того, писал работу по болеро в Парижском Университете VIII.[212] Красивый милый парень, прилежный в учении, дамский угодник, танцующий как бог. Здесь мы встретили его совершенно случайно, поскольку живет он по другую сторону Сены, и едва ли у него есть время, чтобы куда-то ходить, разве что в библиотеку и на вечеринки, понятное дело, по вечерам он не вылезает из баров в Маре. Но, случается, переходит через мост, правда, далеко не заходя, на «рив гош»[213] города Парижа.

– Привет, и куда это вы? – спросил он, весь лучащийся счастьем, его зеленые глаза блестели сегодня как никогда.

– Да так, совершаем литературную прогулку, Париж романа «Игра в классики», – ответил Самуэль, весело здороваясь с ним.

– Отлично, давайте познавайте. А я иду от одного приятеля, он приехал с Того Острова, привез письма и кое-какие подарки. Вот… – Он вытащил из пакета с надписью «Базар-де-л'Отель-де-Виль» ни много ни мало, как огромный плод мамея. – Четыре мамея, пять манго и пригоршня камней из храма Каридад-дель-Кобре.[214] Берите, дарю по одному. Почему не заходите? Приглашаю вас на мусс из мамея.

– Спасибо, мы только что поели, – отказалась я, с изумлением разглядывая подобное сокровище. – Мамей – это сама жизнь. Найти его здесь где бы то ни было практически невозможно, а тебе их, оказывается, привозят.

– Чистая случайность. Не поверишь, но мои приятель мотался в Сантьяго, чтобы раздобыть их. За зеленые, понятное дело. Даже камни из Кобре – по доллару штука. Вдобавок все могут запросто конфисковать на таможне. Кажется, камни помогли, – рассказывал он нам, прямо светясь от счастья, словно выиграл миллион в рождественскую лотерею.

Адриан прошел немного вместе с нами, однако отказался присесть на пару минут на бордюр тротуара – поглазеть на прохожих. На прощание он вытащил из пакета плод мамея и подарил нам, затем отвернулся в сторону Сены. От радости мы не знали, как и благодарить его, ведь такой экзотики в Париже не найдешь, а привезенные плоды пахли той землей, где они выросли, и я ни за что на свете не откажусь от удовольствия вкусить подобное яство. Такой подарок – проявление самой искренней дружбы. Мы этого не забудем, говорили мы и, смеясь, давили кулаками из глаз ностальгические слезы.

– Господа, я ведь не подарил вам «Джунгли» Лама![215] – и он быстро попрощался, избегая всяких там положенных в подобном случае сопливых нежностей.

Мы с Самуэлем просидели два часа, вспоминая стихи, отрывки из романов, сюжеты которых были связаны с Парижем или Гаваной. Мы мечтали, но не отрывались далеко от реальности, так как ведь именно праздношатающиеся люди вдохновляли нас на эту игру. Вон тот сеньор, с черным зонтиком, кем он мог быть? Сваном. Нет, мы не на Елисейских Полях, подумай немного, Самуэль. Не знаю, не могу сообразить. Генри Миллер.[216] Да как бы не так, он слишком изящен для него! Джеймс Джойс.[217] А тот застенчивый, худощавый, скрывающий манерность? «Алексис, или Трактат о бесполезной битве».[218] Ничего подобного, Алексис не так современен и я не думаю, что он был манерным. Смотри упустишь, это двойник Эльзы Триоле.[219] Да скорее уж это Мартина, персонаж «Розы в кредит».[220] А тот парнишка с ненасытностью во взгляде не Рембо ли? Что за бред, это Вийон.[221] Ничего подобного. Тот бородач – двойник Хулио Кортасара. Смотри на того усатого с широким лбом. Черт, это Марти! А вон тот с повязкой на голове. Аполлинер![222] – воскликнули мы в один голос. Так мы провели время. Но вот спряталось солнце, и прямой дождь с картезианским порывом ветра вынудил нас с веселыми воплями побежать ко входу на станцию «Сен-Мишель». Мы сделали пересадку на «Шателе» и доехали прямиком до станции «Сен-Поль». Когда мы поднялись в город, дождь уже перестал, снова появилось солнце, однако на улице стало холодней. Весна уже началась, но в этом году она почему-то не спешила вступать в свои права.

У нас была одна мысль – поскорее вернуться домой и приготовить мусс из мамея. Мы купили в магазине «Монопри» банку сгущенного молока, следуя совету Адриана, раньше у нас не получалось приготовить мусс с обычным или концентрированным молоком, нужно сгущенное, иначе не будет соответствующей густоты и вкуса. Приготовив ингредиенты, позвонили по телефону Пачи и Сесару и пригласили их испытать ультрасовременный вкус нашей родины. Пачи извинился, сказав, что у него выставка на носу и нужно бежать кое-что доделать, к тому же сегодня он должен быть в префектуре по вопросу гражданства. Сесар к телефону не подошел, наверно, все еще спал, так как всю ночь писал и добрался до постели только с утренней песней своих нарисованных колибри. Самуэль отлучился на несколько минут – пошел прослушать сообщения на автоответчике. Пока его не было, я снова вспомнила нашу беседу в кафе «Клюни». Нельзя исключать того, что когда-нибудь Самуэль свяжется с Миной, она расскажет о том, что тогда случилось, и произойдет трагедия, разрыв, Самуэль исчезнет. Я должна признаться сама, рассказать ему то, что тяготит меня, раскаяться. Но раскаяться в чем? В том, что написала его отцу два десятка писем? Ведь я не сказала ему даже ни одного слова! Хотя, согласись, Марсела, из-за твоей дурацкой писанины его отец не смог даже попытаться оправдаться, его превратили в живой костер.

В этот момент вошел бледный как смерть Самуэль. Я, знавшая его как никого другого, поняла, что он взбешен. Самуэль молчал. Сейчас придется метафизическими клещами вытягивать из него слово за словом, подумала я. Он не считал нужным делиться своими бедами с другими людьми, хотя, честно сказать, иногда в отношении меня он и делал исключения. Упав на софу, он прикрыл рукой глаза, сказал что-то – как раз в тот момент, когда я включила миксер, так что я не расслышала.

– Я не расслышала, что ты сказал, извини, – выключила я аппарат.

– Я получил уведомление из префектуры, они не дают мне разрешения на работу. Рекомендуют поехать в Соединенные Штаты. Если б я только мог знать раньше. Рассмотрение бумаг – чертовски сложное занятие во Франции. Я не предусмотрел всех этих мелочей. Воспользуйся я плотом, давно бы уже был в Майами, – он заметно нервничал, я сказала бы даже, что он был испуган.

– Не отчаивайся, тебе нужно быть настойчивым: они всегда говорят одно и то же. – Я разлила густую массу по двум высоким стаканам цвета фламинго.

– У меня там только Андро, а он не сможет для меня сделать много. – У него на губах виднелась пена от мусса, похожая на густые усы, совсем как у его отца, только розовые.

– В Гаване ты познакомился с одним человеком, он мой хороший друг. Я узнала это из дневника. Никогда я тебе этого не говорила, потому что мне это казалось слишком немыслимым совпадением, а у меня страх перед случайностями. Я не верю в случайности. Роберт Салливан… – с волнением в голосе сказала я.

– Вот тебе раз! Невероятно! Жизнь чертовски удивительная штука!

– Ты даже не знаешь насколько, – двусмысленно добавила я.

– Но дело в том, что я потерял его визитку, – его лицо, осветившееся на мгновение, тут же помрачнело.

– Не волнуйся, у меня с ним прямая связь. Именно мистер Салливан сделал из меня фотографа. Ему я обязана всем. Уверена: он тебе поможет. Ты в самом деле поедешь? – у меня все похолодело внутри, и отнюдь не от кусочков льда, охлаждавших мусс из мамея.

– Но если бы ты… – он встал, приподнял за подбородок мою голову. Я догадалась, на что он намекает, но притворилась дурочкой, хотя чувствовала, что сейчас мне подпишут приговор.

– Успокойся, я помогу тебе, ты же знаешь, что на сегодня ты мой лучший друг. Вместе с Шарлин, – уточнила я, чтобы не было никакой двусмысленности.

– Нет, Map, я хочу сказать, если… если бы ты хотела… – он замялся, отпустил мой подбородок, снова взял стоявший на стеклянном столике запотевший стакан. – Я предпочел бы жить с тобой вместе, как семейная пара… Я люблю тебя, люблю. Уф, наконец-то я это сказал!

Впервые за тридцать с лишним лет со мной объяснялись подобным образом: такими неясными словами, со страстью, со страхом, с холодным потом, с трясущимися губами – все было в точности так, как я представляла себе это в детстве. Такого объяснения я ждала много лет назад из уст Хосе Игнасио, от отца Самуэля, от других. Я была счастлива, но в то же время мне было стыдно.

– Не комплексуй, – он прервал мои мысли, точно попав в цель, – не думай о возрасте, я кажусь старше тебя, это все говорят. Вот и вся моя анкета, и проверка одобрила наш союз, – пошутил он.

– Не выйдет. Мы слишком много знаем друг о друге, – ответила я расхожей театральной фразой.

– Не понимаю. Ты хочешь сказать, что я тебе не нравлюсь? Так?

– Я хочу сказать то, что хочу сказать: мы знакомы дальше некуда, и дружба наша закончится, если мы попытаемся превратить ее во что-то другое. Кроме того, не знаю, известно ли тебе, но я отказалась от секса. Я никогда не видела в нем ничего особенного, ничего в нем не понимаю. Ясно же как Божий день: секс меня не привлекает, я фригидна, словом… – и я ушла на кухню.

– А ты попробуй, – он говорил очень серьезно, я же ждала, что он рассмеется.

– Ты полагаешь, что, дожив до таких лет, я ни разу не пробовала? Ты только представь, я соглашусь и что… не станешь же ты гробить всю жизнь на то, чтобы излечить меня от моего хронического недуга. В лучшем случае из всего этого выйдет скоротечный роман, в котором чувства ни на грош, – пробурчала я, убежденная в своих доводах.

– Я уверен в себе и знаю, чего хочу, я это сказал сейчас, скажу и потом. Это не простой каприз, Map, я же сказал: я люблю тебя. Без тебя у меня все было впустую. Но с тобой – все по-другому. Неужели ты не понимаешь, как нам хорошо вместе? Ну, единственное, чего мы не сделали, так это не переспали, я имею в виду, не трахнулись. Потому что в постели мы оказывались уже тысячу раз, – спокойно настаивал он.

– И ты не задался вопросом, почему мы не совершили этот акт?

– Задавался. Я не собирался форсировать события, хотел дать время…

– Время на что? – Шарлин убила бы меня за подобную жестокость.

– На то, чтобы прояснить… я же серьезно. Словом, у тебя получился потрясающий мусс. Осталось еще?

Я налила ему второй стакан, держась на расстоянии от него, не ближе чем на вытянутую руку. Он поставил стакан на пол, точнее на ковер, подделку под шкуру белого медведя. Встал и подошел ко мне.

Я не отклонилась, когда его губы коснулись моих; чуть заметное прикосновение, легкая дрожь, но этого уже было достаточно, чтобы я унеслась совсем в другое измерение. Однажды нам уже выпало на долю поцеловаться, это было у Анисий, когда мы играли в бутылочку, но тот поцелуй ни к чему не обязывал, и кто знал, что он будет прообразом другого поцелуя, того, что сейчас парализовал разум, ввергая его в какое-то безумное состояние.

– Видишь, я люблю тебя. А ты? – сказал он.

Конечно же и я любила его.

– Да, я тоже тебя люблю, но я знаю, если мы начнем близкие отношения, то потеряем то, что у нас уже есть. Совместная жизнь убивает иллюзию. Ты прав, когда говоришь, что нам осталось только прыгнуть в койку, но не для того, чтобы спать; согласись, у нас у каждого оставалось право спать отдельно, когда он того пожелает, и делать то, что ему хочется, без оглядки на другого. Более того, я считаю, что мы полюбили друг друга, потому что каждый уважал другого и не лез туда, куда не нужно.

– Если тебя не устраивает супружеская канитель, то не беспокойся; при определенных усилиях мы сможем продолжать жить так, как это было до сегодняшнего дня, а там посмотрим. Ты не думаешь о детях?

– Я сама не своя, когда смотрю на пухленьких детишек, играющих в парках в песочек. Но в тот же момент я вижу все, что ожидает любого из них – войны, катастрофы, смерть, одиночество, тоска… и я отступаюсь.

– Ты могла дополнить этот список любовью, красотой, дружбой, справедливостью и еще целой кучей хороших вещей – все это они также получат. Когда-то и мы были детьми…

– Черт возьми, Самуэль! Разве ты не понимаешь? Что тебе дали родители? Ну-ка, скажи! Смерть, боль! Твоя мать убила отца по ложной улике, из ревности; она даже не удосужилась проверить, водил ли он ее за нос с другой девицей! – взорвалась я, не осознавая, сколько боли причиняю ему, упрекая таким образом. – Пожалуйста, давай не будем дальше…

– Никто не совершенен. Не знаю, искренна ли ты со мной. Если это все из-за того, что я тебе не нравлюсь, то так и скажи – это же куда проще и не так обидно – «Парень, ты не в моем вкусе, я не полезу к тебе в койку».

Слава богу, он не обратил внимания на мои слова о его матери.

– Да я ни к кому в койку не лезу, черт подери, и какого хрена я должна тебе это объяснять? У меня были сексуальные контакты, я даже аборт делала. Но никогда не была на седьмом небе от счастья. И это моя вина, а не других; никто не сможет помочь мне, потому что дело во мне. Оставь меня, прошу, – я подошла к двери и щелкнула замком.

– Спасибо, Мадам Префект Полиции, – пробормотал он из коридора между гостиной и комнатой.

Он пошел на кухню, я услышала, как в раковине потекла вода, зазвякала посуда. Потом он ушел, дверь щелкнула двумя замками. Скрип двери его квартиры говорил о том, что я теперь свободна, что я теперь одна, без Самуэля. У меня не так много времени, чтобы стать матерью, подумала я, прикинув, сколько мне осталось до сорока двух – крайний срок для того, чтобы родить ребенка.

На следующее утро я проснулась с твердым намерением раскрыть тайну, поведать ему ужасные обстоятельства, связывавшие меня с ним, причины, по вине которых я не могла допустить, чтобы он стал моим любовником. Нет, никаких лишних страстей, которыми грешат радиопостановки, мне нечего стыдиться, пусть Самуэль сын Хорхе, но я не принимала обет безбрачия и не собиралась быть вечно преданной тому, с кем я даже и словом не обмолвилась. Я нисколько не сомневалось в том, что будь у меня все нормально, я бы поступила как раз наоборот: если бы я переспала с отцом, то не чувствовала бы никаких угрызений совести перед тем, как завязать любовный роман с сыном. Но меня угнетала смерть, виной чему моя непростительная оплошность, мое вторжение в жизнь этого человека. Меня сдерживало то, что я разрушила целую семью. Если я чувствовала себя виноватой раньше, то как я могла избежать чувства вины сейчас, когда я познакомилась с его собственным сыном, который тоже был жертвой – так уж выходило – моего недостойного поведения?

На следующее утро я постучалась, как обычно это делала, в его окно, подождала немного: он не появился. Через полчаса он вошел ко мне в гостиную с завернутым в целлофан подсолнухом и коробкой круассанов с кремом. Поцеловал меня в лоб – знак, истолковала я, того, что дружба наша продолжается с того самого момента, на котором она чуть было не прервалась. Я уже говорила, что ненавижу букеты и больше люблю, когда мне дарят один цветок, лучше всего подсолнух или орхидею. Подсолнух – это символ Ошун.[223] Орхидея – Пруста и святого Лазаря. Я выбросила засохшие цветы, которые торчали в узкой и длинной вазе, и поставила в нее изысканный подарок Самуэля. Пока я принимала душ, он налил апельсиновый сок в обе чашечки, намазал тосты маслом и земляничным мармеладом, подогрел молоко, добавил в него шоколад, постелил скатерть и стал спокойно дожидаться, пока я выйду к завтраку.

– У тебя сегодня есть занятия? – спросил он. В то время я ходила на курсы макияжа.

– Нет, слава богу. Мне уже поперек горла встали все эти маски и типы кожи, – промычала я с набитым ртом.

– Приглашаю тебя в кино.

– Тоскливо мне среди бела дня ходить в кино, – сказала я, изображая на лице неудовольствие. – Лучше прогуляемся по саду Тюильри или по Люксембургскому саду. – Он нежно промычал в знак согласия.

– Одевайся теплее, погода обманчива, – и он ушел за кожаным пиджаком.

Я оделась, а Самуэля все еще не было. Так как его дверь была приоткрыта, я вошла к нему в квартиру. Он говорил по телефону с Андро о том, что, возможно, уже в следующем месяце приедет в Майами, это решено. Здесь, приятель, дела складываются чертовски скверно, знаю, что и там несладко, однако есть возможность зацепиться. Так получилось, нужен я им тут. Марсела? У нее все в порядке. Ты же прекрасно знаешь, что она никому не пишет и не звонит, говорит, что это для нее капля в море. Ты узнал о Сильвии? Еще слава богу, что она работала когда-то адвокатом, вот ей повезло! Да, она мне говорила, что должна была переэкзаменоваться, разумеется, ни в одном университете мира не сдают такую кучу бесполезных предметов, как у нас – марксизм-ленинизм, научный коммунизм. В общем, Сильвия сильно увильнула. Получил аллитерацию? Что я говорю Марселе? Ты восхищаешься ею? Мы все твердим ей это, а она ноль внимания. Долго объяснять, я тебе потом расскажу, сейчас должен идти, именно с ней, мы собрались прогуляться, куда-то здесь недалеко. Слышь, я не могу больше тут оставаться, здесь чем дальше – тем хуже! Кроме того, я по уши втрескался в Марселу; мне нужно перемахнуть через океан, иначе я сойду с ума. По ночам почем зря извожу ее, старик, клянусь ей, что умираю по ней, а она ко мне суше, чем Сахара. Если случайно свяжешься с Миной, шли от меня ей тысячу поцелуев, Монги приветы тоже. В этом месяце я не могу больше звонить, наговорил слишком много с бабушкой. Черт, передавай привет Игорю и Саулю. Звонили ли они тебе из свободной Гаваны? Представляешь, они садятся на чужую линию, в этом они спецы. Должен закругляться, братишка, «я люблю тебя, я тобою восхищаюсь, и попугая я тебе не покупаю»,[224] а лучше я свожу тебя в кино в следующем месяце, когда мы увидимся, пока-пока.

Он удивился, заметив меня, сидящую в плетеном кресле, которое он подобрал на какой-то мусорке и сам же отремонтировал. А, ты здесь, я только что говорил с Андро, он просил поцеловать и напомнить, что любит тебя. Я признался, что тоже тебя люблю. Он улыбнулся, не желая ничего больше объяснять мне. Постель его была настоящий свинарник – мятая и грязная, – я принялась заправлять ее. Оставь, он схватил меня за запястье, сам заправлю. Я спросила, стараясь не замечать его грубости, где он купил такой красивый комплект постельного белья, с кошечками и рыбками. В магазине «Пьер-Импорт». У меня есть такой и для тебя. Разве я тебе его еще не подарил? Он подошел к шкафу, порылся в ящике и извлек запечатанный пакет. Та же расцветка, только синих тонов. Я поблагодарила его поцелуем в щечку, он тут же ответил мне поцелуем в губы, и я не стала сопротивляться, целоваться он умел и делал это просто превосходно. Потом он принялся за постель. Тебе понравилось? – спросил он, сбрасывая простыню и встряхивая матрас. Я заметила множество завитых волосков и белое полотенце с желтоватым пятном на полу возле ночного столика – верный признак того, что он мастурбировал. Ты же знаешь, что да, мне понравилось, хотелось мне сказать. И почему бы тебе тогда не пойти дальше? Ну вот, ты опять за свое. А как же пламя страсти? У меня ведь не душа пожарника. А у тебя? И мы рассмеялись от этой двусмысленности, потому что на Том Острове пожарниками называли мужиков в юбке, то есть мужеподобных женщин.

Сидя на скамейке в Люксембургском саду, мы наслаждались, глядя на детишек, катающихся верхом на пони; человек, сопровождавший одну из лошадей, был кубинцем, издали он поздоровался с нами. Самуэль печально заметил: имей он возможность кататься на пони, у него было бы другое детство. Я рассказала ему – пусть позавидует, – что мне посчастливилось застать осликов в парке Альмендарес и лесопарке Гаваны, отец даже сфотографировал меня верхом на одном из них, лет тогда мне было совсем немного. Потом животные исчезли. Может быть, это были империалистические ослы, пошутил Самуэль.

– Ты играла когда-нибудь в русскую рулетку на улице Пасео? – вдруг спросил он.

В первый момент я даже не нашлась, что ответить, почему-то мне показалось, что через эту игру со смертью прошел и он, как я в ту самую ночь, когда меня лишили девственности, когда он, еще ребенок, скорчившись на темной лестнице дома, где жил он и Монги-Заика, подсматривал за мной. Быть может, тогда он и не догадался, что произошло. А если и догадался, то уже не помнил об этом или притворялся, что не помнит.

– На улице Пасео с пистолетом в руках на виду у полиции? – все еще сомневаясь, допытывалась я, стараясь перевести разговор на шутливый лад.

– Я не говорил про пистолет. Русская рулетка на велосипедах. Группа в двадцать, или даже больше, человек садилась на велосипеды в верхней части улицы Пасео, около Национального театра. По сигналу мы бросались с закрытыми глазами вниз всей толпой, не обращая внимания на светофоры, самые опасные перекрестки были на Двадцать третьей улице и улице Линеа. Мы должны были затормозить у тротуара Малекона. Не буду даже говорить, что это был за спуск, только ветер свистел в ушах. Бывало, что в миллиметре от меня тормозили автобусы, я чуть с ума не сходил от страха и до финиша добирался еле живой, после этого меня едва держали ноги. Тогда мы все искали острых ощущений.

Я не стала спрашивать, не закончились ли эти развлечения когда-нибудь трагедией; по вздоху, который он сделал в конце фразы, я поняла, что ответ был бы утвердительным. Самуэль взглянул на старушку, кормящую голубей остатками хлеба и шоколада, снова вздохнул и, хотя я не просила его, рассказал, как один семнадцатилетний парень лишился обеих ног. Потом Самуэль откинул голову на деревянную спинку скамейки и прикрыл глаза рукой. Я спросила, не устал ли он. Он ответил, что нет, но если я не буду молчать, то будет куда приятней сидеть в таком ухоженном европейском парке, где деревья прямые, и растут они ровненько, а не так, как это водится в тропических парках.

Набор разговорных тем, принятых в кругу островитян, был весьма ограниченным; мы говорили если не о политике, то о еде, если не о любви, то, в лучшем случае, о сексе. Тему смерти мы никогда не затрагивали, даже в шутках, упоминать Курносую считалось плохой приметой. Когда Андро было лет двадцать, он меланхолически изрек: «Настанет момент, когда у нас начнут умирать родственники и друзья, например кто-то из нас. Где-то под сорок смерть потихоньку возьмется и за нас». В моей жизни Курносая появилась рано, однако я предпочла сохранить это в глубокой тайне. Я предпочитаю смерть зависти. Жителям Того Острова свойственно придумывать себе всевозможные тревоги и беспокойства в вещах, ставших, казалось бы, давно привычными. Если мы идем в кино или театр, то никогда не хвалим представление; спектакль закончился, и в тот же миг пропадает его столь благотворное воздействие, возможно, нам стыдно показать, что мы ничего не поняли, и, быть может, как раз поэтому критикуем, страдая от излишнего самодовольства. Какого же труда нам стоит принять достоинства или успехи ближнего. И не дай бог этим ближним окажется соотечественник. Нас спасает лишь страсть к танцам: в танце тело и взгляд бросают друг другу вызов. Самуэль и я перебрали почти все темы – смерть, зависть, ненависть, патриотическое безумие, – остался нетронутым только секс; кроме вчерашнего случая, мы почти не касались в разговоре прежних наших любовных связей. Разве что он как-то упомянул Грусть-Тоску и Ньевес, и то только потому, что я знала о них из дневника, но не более того. Я решилась рассказать ему немного о Хосе Игнасио и даже наболтала какой-то ерунды про Поля, к которому Самуэль никогда не проявлял большого интереса.

Создавалось впечатление: еще немного, и Люксембургский сад превратится в бесформенное месиво, раздавленный свинцовыми облаками. День не был погожим: солнце появлялось из-за туч лишь на краткие мгновения, которые и глазом-то не уловишь. А в полдень неожиданно похолодало, впрочем, парижане еще не убрали на чердаки свои классические непромокаемые плащи цвета беж, или кофе с молоком, или лазурного морского, или черного блестящего пластика; искренне радуясь весне, прохожие были вынуждены раскрыть зонтики и ускорить шаг, чтобы быстрее пересечь парк, спеша по своим неотложным делам. На скамейках то здесь, тот там какая-нибудь красивая женщина в возрасте ждала любовника: морщинка на переносице, сведенные брови, устремленный куда-то вдаль взгляд полон супружеской неверности, нога закинута на ногу, качается, отмеряя секунды, время, бегущее в вечность, руки на коленях, чтобы не копаться в сумочке в поисках сигареты. Мужчины листают «Монд» и отвлекаются от чтения, только чтобы прослушать новости по портативным приемникам. Мои глаза – глаза маньяка-фотографа – фокусируются на каждом персонаже, наезжают на него, проникая в самые глубины его души. Парочка детишек, держащихся за руки нянь, а может быть и бабушек, радостно направляются к пони. Но, взобравшись на лошадь, они не могут перебороть в себе страх и вопят во все горло. Наконец один из них, тот, что повыше, успокаивается, следом, глядя на него, замолкает и второй. Мой взгляд прошелся, словно панорама, от них к руке Самуэля, закрывающей глаза, я навела фокус на первый план, его кожу, включила увеличение и скользнула по многочисленным порам, по корням волос, по щетине. Спросила, ждет ли он еще, что я обласкаю его слух какой-нибудь необыкновенной фразочкой. Он двинул подбородком сверху вниз – да, ждет. На втором плане позади Самуэля деревья начали свое тихое танго ветвей. Либо это произойдет сейчас, либо никогда, сказала я себе. Давай сознавайся, Марсела, или забудь навсегда, не будь дурой. И я уже не смогла удержаться: слова потекли сами собой; я не слышала, а видела их: они вписались в окружающий нас пейзаж, заслонили собой элегантную старушку, все еще увлеченно кормившую голубей, две точки вдали, в которые превратились оба ребенка, улыбки изменниц, заполучивших наконец своих любовников, облака желтоватой пыли, поднимающиеся с земли, газеты в руках мужчин, которые по мобильному телефону, как я предположила, заключали коммерческие сделки. Фразы срывались с губ и обретали плоть, я могла обонять их, касаться, даже смогла бы сфотографировать, как если бы это была воздушная флотилия, выставляющая в небе всем напоказ рекламный транспарант; другими словами, я читала их как субтитры какого-нибудь иностранного фильма, идущего без перевода.

– Самуэль, я знала, что твоя мать убила твоего отца. Мне все известно. Это я была автором тех писем, которые она нашла в платяном шкафу. Я не знаю, помнишь ли ты то время, когда отец водил тебя в парк Влюбленных, или Философов – называй как хочешь, – поиграть в бейсбол; это я каждый раз, как штык, появлялась на балконе дома Минервы в тот момент, когда вы проходили под ним. Однажды я сбросила сверху плетеную корзинку, твой отец вытащил из нее пачку писем. Ты спросил, кто я такая, он ответил, что я мамина подружка. После этого я увидела твоего отца лишь тогда, когда его выносили из дома на носилках. Мина в тот день была со мной, возможно, поэтому она стала другом вашей семьи – твоей бабушки и тебя. Я думаю, что она переложила мою вину на себя, так как все произошло на балконе ее дома. Я даже предположить не могла, что тем подростком, который появился на вечеринке на крыше у Монги, был ты. Еще меньше я могла представить себе, что ты объявишься здесь, в Париже, что поселишься рядом со мной, что мы сделаемся друзьями, хотя, не буду скрывать, чтение дневника зародило во мне некоторые подозрения, терзавшие меня до вчерашнего дня, но я не хотела, чтобы они подтвердились.

По мере того как я заполняла словами сероватый день, Самуэль изменял положение тела: он опустил руку, открыв лицо; он ничего не разглядывал, просто смотрел куда-то перед собой, потом переместился на сиденье, подтянул ноги, скрестил их на тибетский манер, деланно почесал мочку левого уха, сжал губы, наклонил голову и посмотрел на меня. Я, в свою очередь, отвернулась, так что не смогла понять, расслышал ли он мою последнюю фразу. Я уловила, как он едва слышно пробормотал:

– Вот так случайность. Впрочем, бывает и похуже. Например, если бы мы оказались братом и сестрой и влюбились друг в друга, не зная об этом, как Леонардо и Сесилия. Или же родились в другие времена и были бы обречены на разлуку, как Абеляр и Элоиза.[225]

Повернувшись к нему, я увидела, что он сдавил руками виски, отчего на его лице особенно отчетливо прорисовывались скулы; пелена пыли и слезы, стоявшие в глазах, приглушали прекрасный контраст его черных зрачков с крошечными блестящими желтыми пятнышками, которые напоминали две золотые косточки, вкрапленные в два черных агата, плавающих, в свою очередь, в полных молока раскосых сосудах. В одно мгновение сотни морщинок искривили рот, и сколько бы он ни кусал губы, они все равно сжимались, превращая лицо в гримасу, в которой вряд ли сквозило беспокойство.

– Вот так к нам возвращается прошлое, – пробормотал он приглушенным голосом.

– К тебе. Ведь я прожила с этой мукой всю жизнь. Не думаю, что сейчас подходящий момент, чтобы избавиться от нее, и вряд ли ты сможешь мне в этом помочь.

– Но встретились мы вновь неслучайно. – Он обратил мою надежду в жалобный стон.

– Мы должны будем начать с нуля, но уже зная все. Я и ты, вместе, – решилась предложить я.

– Если хорошо подумать… – снова им овладело сомнение. – Нам нужно отдохнуть друг от друга, разъехаться на время, это самое лучшее. Я, наверное, все равно буду думать о тебе. Но вдруг я расхочу спать с тобой. Так или иначе, ты будешь сравнивать со мной моего отца. – Конечно же, это относилось к сексу.

– Я никогда не спала с ним, ничего более чудовищного нельзя придумать; у нас не было ни одного свидания, я никогда не разговаривала с ним. Так что он не изменял твоей матери, она неверно все поняла, – оправдывала я свою погибшую любовь.

– Это не так. Я частенько сопровождал отца в дом Сан-Хуан-де-Диос между улицами Вильегас и Монсеррат; я знал, что наверху в одной из комнат его ждала женщина; отец оставлял меня со своим другом, который водил меня в кинотеатр «Актуалидадес» на «Кота в сапогах»; и не сосчитать, сколько раз я видел этот мультфильм. После сеанса отец поджидал меня, покуривая около магазинчика на углу. Я знал, что эта девица была моложе моего старика, потому что его дружок постоянно спрашивал: «Ну, давай рассказывай, как там Юная Плоть держалась сегодня?» Отец закатывал глаза, глубоко затягивался, почти разом превращая сигарету в горку пепла, потом судорожно вздыхал: «Нежнейше, нежнейше, она доходит со мной до полного изнеможения».

Самуэль разошелся, не думая о том, что я могла все принять на свой счет и, понятное дело, покраснеть от стыда.

– Клянусь, в том доме была не я. Клянусь тебе всеми святыми, что у меня с твоим отцом ничего не было, – я яростно защищалась.

– И с письмами тоже была не ты, – ответил он убежденно.

– Письма мои. Твоего отца звали Хорхе. Ты их читал когда-нибудь? – прервала я его, совершенно уже не владея собой.

– Я очень долго ждал, адвокат матери приложил все силы, чтобы мне разрешили полистать их, но они не позволили оставить мне письма на память, они в архивах Верховного суда.

– Тебе говорит что-нибудь фраза «Сочный Хорхе» или «Питательный Хорхе»? Я их так озаглавила.

– Ты права. Хотя теперь мне тоже все понятно. Никто не скажет «сочный» или «питательный», не попробовав прежде на вкус, – сказал он с иронией.

– Это была только форма, чтобы привлечь его, всего лишь простой способ, – я почти уже умоляла Самуэля.

– И что же там тогда было? С кем он кувыркался в постели в доме Сан-Хуан-де-Диос по понедельникам, средам и пятницам с двух до четырех дня? Полагаю, мне ничего не остается, как поверить в то, что не с тобой, – он начал выходить из себя.

– Не со мной, – я вдруг обрела уверенность: эта история меня мало касается, надо прекращать этот разговор, мне плевать на все его дурацкие подозрения.

– Марсела, пойдем лучше домой. У меня голова разболелась, – он произнес это с той же интонацией, какая звучала в его голосе в начале нашей сегодняшней встречи, то есть со смиренной нежностью, словно бы отказывался от своего недавнего приступа подозрительности и неверия.

Мы сократили путь, двинувшись наискосок к бульвару Сен-Жермен, вскоре прошли мимо Института Арабского мира, в полном молчании перешли через мост Салли. Дорогой мы все же обменялись парой фраз по поводу торговых палаток, моды и последних новинок кино. На острове Сен-Луи, там, где начинается мост Анри IV, Самуэль улыбнулся, и через мгновение улыбка перешла в слабый смешок.

– Кто бы рассказал моему отцу, что мне доведется втрескаться в его подружку! – воскликнул он.

– Не вижу ничего смешного. Кроме того я тебе уже сказала: я его только видела, не более того; я всего лишь написала два десятка писем. Не отрицаю, он был мне симпатичен, но от этого до того, что ты думаешь… Подумай, что ты несешь…

Я рванулась вперед и бегом добралась до дома; закрыв нижний замок на три оборота, проглотила три таблетки и только тогда пришла в себя.

Мы неделю не разговаривали; наконец возобновили наши отношения, как обычные соседи, уважающие чужие права и строго блюдущие свои интересы. Через месяц он пригласил меня на вечеринку, я согласилась, она прошла как обычно, мы потанцевали, попили, поели, повеселились, а вернувшись, попрощались на пороге наших квартир, и больше ничего. Ни тебе заходи, подожди, я сейчас приготовлю что-нибудь попить, включи-ка телевизор, может, там что-то интересное идет, передача о Серже Генсбуре[226] или мистический триллер, не уходи, мне не нравится одной смотреть на эти потоки крови, останься со мной, обними меня, ой, залезай-ка ко мне в постельку. Не касайся моей груди, не лезь ко мне, убери-ка свою штучку, гадкий мальчишка, я ведь тоже не из камня, мы же как брат и сестра, зачем нам рушить дружбу… И в самом деле, пусть исчезнет эта муза, не берегущая наши отношения.

Шарлин не могла поверить случившемуся; предложила помочь нам, причем на выбор, либо она попытается снова свести нас, устроив у себя ужин, либо, наоборот, исчезнет с горизонта, и мы сами, без посредников, наладим отношения. Она не могла видеть мои страдания. Я выбрала второе: раз уж случайность сказала первое слово, то пускай случайность завершит эту историю, прикрыв ее золотой брошью, или кровью, словом, какой-нибудь глупостью. Моя подруга не переставала причитать, святые небеса, сколько мужиков кругом, и угораздило же ему оказаться сыном того самого типа, нет, я же тебе говорила, что этот район заколдован. Не хочешь ли почитать Пруста, вдруг это немного тебя отвлечет? И мне пришлось объяснить ей, что я читаю Пруста не для того, чтобы забыться или развлечься, а скорее как раз наоборот, чтобы напомнить себе и еще раз обдумать свое отношение к жизни.

Самуэль позвонил в дверь; я разговаривала с Шарлин по телефону. Я попрощалась с ней, извинившись за то, что вынуждена прервать разговор, видимо, это из «Хронопоста»,[227] жду посылку из Нью-Джерси, ящик здоровенных бананов, которые Лусио грозился в одном из своих последних телефонных посланий переслать мне. Он посоветовал мне пожарить чичарритос – тоненькие ломтики незрелого банана, а если бананы созреют по дороге, то поджарить их целиком и ни в коем случае не запихивать в мусорное ведро, а если они совсем сгниют, то, по крайней мере, пару раз я могла бы использовать их как-нибудь иначе, например, «пихать» в другое, более нежное, место. Увидишь, какие они наивкуснейшие, уверил меня Лусио, и, отправляя их мне, он прекрасно знал: в Париже эти экзотические продукты ни в какое сравнение не идут с теми, как я весьма неутешительно их называю, дохлыми бананчиками, что продают здесь, и ценятся на вес золота, как и прочие продукты, которые упоминались раньше. Вспомни обо мне, когда будешь их есть или выбрасывать… Пока, дорогая Шарлин, разумеется, если это принесли их, то я приглашу тебя на жареные бананы или на марикиту,[228] ты просто пальчики оближешь. Чао. До встречи.

Но это был не служащий «Хронопоста» или «Федераль Экспресс»,[229] а Самуэль. Он принес дышащую паром кастрюлю, с которой побежал на кухню, чтобы поставить на подставку, от кастрюли исходил запах маиса, мое обоняние, конечно же, меня не обманывало, в кастрюльке был ни много ни мало – тамаль.[230] Уже давно мы не завтракали и не ужинали вместе; Самуэль накрыл на стол, расставил тарелки, и мы устроили потрясающий банкет из моих самых излюбленных блюд. На десерт съели землянику со сливками, а закончили все черным кофе. Во время ужина говорил по большей части Самуэль, но все о каких-то мелочах: то он собрался в клуб «Ла-Куполь» посмотреть на Компэя Сегундо,[231] то познакомился с недавно приехавшим кубинцем, который рассказал о последних зверствах правительства, то об отключениях электричества, то о гонениях «палестинцев» (имелись в виду жители провинции Орьенте), то о воровстве костылей и вытаскивании металлических пластин из мертвецов, чтобы оперировать и латать живым сломанные бедра, копчики, лодыжки, то о недовольстве, тревогах, словом, та же сказка про белого бычка.

– Map, я говорил с Миной, я звонил ей вчера. Она подтвердила, что это ты писала письма, но не смогла убедить меня в том, что больше ничего не было. Она прямо-таки дар речи потеряла, когда услышала, что ты все мне рассказала… Кажется, Монги освободят…

– Я думала, что ты уже все позабыл. Думала, что кто старое помянет, тому глаз вон, ведь… Мне не нравится, что ты проверяешь все у Мины, не понимаю, зачем тебе это. Ты прекрасно знаешь: я ей не доверяю.

Я налила ему еще кофе, но он отказался.

– И еще, мне нужна твоя помощь. Я не нашел визитку Боба Салливана. Ты не могла бы дать мне его координаты? Мне нужно, чтобы он мне немного помог, утром я улетаю в Нью-Йорк. Я добрался-таки до этого типа в консульстве и получил наконец визу.

– А как же там?… – у меня сдавило горло.

– Это не важно; разберемся на месте.

– Нет, я хочу спросить, надолго ли ты уезжаешь? Насовсем?

– Не знаю, но думаю, что да.

– Не приходи прощаться. Ненавижу прощания – ну, вот опять мне пришлось повторить эту фразу! – попыталась рассмеяться я.

Я немедленно села за стол и написала для Самуэля рекомендательное письмо мистеру Салливану. Я знала, что это будет действенней, чем телефонный звонок.

Два дня я безвылазно просидела дома. К вечеру третьего дня я должна была во что бы то ни стало, несмотря на плохое самочувствие, идти на телевидение: у меня начиналась первая рабочая смена по новой профессии визажиста. Открыв дверь квартиры, я наступила на пухлый конверт; внутри находился кинематографический дневник с небольшой прощальной запиской от моего друга, от моей платонической любви от того, кто значил для меня так много. Нет не так, от моего любовника, который не был им моего сна, обратившегося в пепел по вине давнего кошмара. Самуэль оставил тетрадь вместо себя. Он уехал, лишив меня не только зрения – все пять чувств покинули меня, с Самуэлем улетучилось и то беззаботное веселье, которое овладевало мной, когда я была рядом с ним. Хотя мне никогда, как я говорила, не нравилось быть веселой, но Самуэль легко вводил меня в неповторимое состояние. С ним я поняла, что ирония могла бы вернуть нам осколки того счастья, которое я похоронила в отрочестве на Том Острове. Меня охватило отчаяние, ужасная убежденность, что перебравшийся на континент островитянин никогда не сможет обрести спокойствия, никогда его надежда не перестанет быть такой шаткой и зависеть от случайностей.

Первый политик, которого мне пришлось гримировать, носил очки, причем носил не снимая, убери их, он сам на себя не будет похож, и самым плохим были две лиловые вмятины от оправы на переносице; как я ни массировала кожу, мне не удалось их убрать. Молодым он был очень даже соблазнительным, подумала я, хотя и сейчас при желании может выглядеть шикарно. Верхняя губа под усами обильно потела, линия зубов была совершенна, хотя уже и с первыми признаками износа. Морщины заметны не сильно. Волосы густые, вьющиеся, седые. Я замазала следы от оправы непомерным количеством крема-основы, потом прошлась по всему лицу губкой с матовым тоном. Он не моргал, не закрывал глаза, смотрел прямо на меня, внимательно следя за каждым движением моих рук, что меня сильно смущало: я не могла сосредоточиться, и когда подкрашивала ему брови и подводила глаза, моя рука немного дрожала. Он стал противиться тому, чтобы я подкрасила ему губы, однако я настояла: губы у него были бледными от природы, а тут еще пудра совсем сравняла их с общим тоном лица, и казалось, что рот у него вообще отсутствует. Я внятно ему это объяснила, и он согласился. У меня создалось впечатление, что это был порядочный человек, мне так кажется всякий раз, когда я вижу человека, которого мало волнует то, как он будет выглядеть перед телекамерой. Он спросил меня, как мне здесь, в этой стране, не унижают ли меня, ведь я иностранка; он интересовался Тем Островом, и куда более основательно, чем обычные туристы – о солнце там, о море, табаке или пальмах, – наоборот, он расспрашивал о том, что скрыто от глаз: о будущем нашего общества, о детях, о стариках, о зарплатах, о здравоохранении и образовании, о безработице. Должна сказать, что отвечала я с не меньшим усердием, чем гримировала его. И не только потому, что это была моя проба пера на поприще визажиста, но и потому, что мой клиент внушал мне доверие. Посмотрим, насколько его хватит, потому что такие, как правило, ломаются, едва только добираются до власти, подумала я иронично. Но так или иначе, в тот вечер я вернулась домой с надеждой, что все повернется к лучшему. На следующее утро я отправила по почте Шарлин кинематографический дневник; в конверт вложила записку: «Пусть побудет у тебя, и никогда не отдавай его мне, даже если я буду умолять тебя на коленях. Неплохая идея: продать его на Блошином рынке, как что-нибудь старинное».

До сегодняшнего дня я не перечитывала его. Уже пять утра, а я так и не сомкнула глаз, простыни вымокли от пота. Я слышу, как поднимается Шарлин, она встает рано. Входит в комнату, – я притворяюсь, что сплю. Кладет мне руку на лоб. Марсела, у тебя температура, проснись. Она трясет меня за плечо, я делаю вид, что как будто бы только что проснулась. Шарлин уходит, забрав тетрадь, возвращается с градусником. Я не привыкла к тому, чтобы мне совали эту штуку в задницу. И под мышку тоже, я устала говорить ей это; и все же я уступаю: беру градусник в рот. Хоть бы продезинфицировала его, сколько ты им не пользовалась, упрекаю я ее. Она ласково называет меня дурочкой, поросенком, грубиянкой, неучем – сколько еще таких же нежных словечек припасено у нее для меня. Ля-ля-ля, у тебя сорок. Она быстро одевается, чтобы сбегать за лекарствами в аптеку на Севастопольском бульваре. Не уходи, я мигом вернусь, раскройся, это не хорошо, что ты лежишь под ватным одеялом, впрочем, окна открывать не надо, от сквозняка тебе может стать еще хуже, в ее голосе слышна тревога. Едва за ней закрывается дверь, я встаю, одеваюсь и удираю. Мне совершенно не хочется, чтобы меня жалели, чтобы кто-то заботился обо мне. Я уже взрослая и сама могу выбирать, что мне делать и куда идти, мне нравится, что у меня жар, что миндалины мои опухли и полны гноя. Самое лучшее, что со мной может случиться, это воспаление легких со смертельным исходом. Быть может, так я добьюсь, что ко мне на похороны приедет Самуэль. И что мне с того? Чтобы добиться его возвращения, то есть я хотела сказать, собственной смерти, совершенно не обязательно ждать какой-либо болезни, можно просто покончить с собой. Я ничего ценного не потеряю, разве что жизнь. Но рано или поздно я ее все равно потеряю, когда-нибудь мое ничем не выдающееся существование прекратится. Покончив с собой, я бы опередила события и избавила бы себя от ненужных формальностей. Я пулей слетаю вниз по лестнице, спотыкаюсь о ковер и почти лечу в пропасть, но вместо того, чтобы отдаться во власть бездны, цепляюсь за перила в страхе, что сломаю себе ребра или переломаю ноги. Но разве пару секунд назад я не желала себе смерти? Зачем я спасаю себя? Представить только, что будет, и меня уже тошнит и кружится голова. Трусиха, кто так думает, тот вряд ли решится сделать больно даже пальцу на ноге, не хватит смелости, чтобы треснуть по нему молотком. Однажды я уже играла в русскую рулетку, Самуэль, и ты там был, но вряд ли ты это помнишь. Так помнишь ты это или нет? Лучше мне броситься в Сену. Черт возьми, имея такое прекрасное Карибское море, хотеть броситься в эту вонючую и грязную реку. Если бы в этот час были открыты турагентства, я купила бы билет на самолет только за тем, чтобы покончить с жизнью на родном пляже. Черт, я даже не могу достойно покончить с собой, покончить именно в том месте, которое я для этого выбрала, которое принадлежит мне, потому что я там родилась! Хотя я не думаю, что есть что-то героическое в том, чтобы тобой пообедала акула. Правда, я ничего не увижу и не буду ничего знать, полагаю, это дело всего лишь нескольких мгновений. Что случится с моими глазами? Да их заглотит, словно пару маслин, акула. Учти, Марсела, ты ничего и никогда больше не увидишь. Все потонет во мраке, в полнейшем мраке. А может, и нет, и там будет много света. Так много, что мне придется закрыть глаза, и потому я не смогу ничего увидеть. Но глаз уже не будет, как и ничего другого. Да ни за что в жизни я не откажусь от способности видеть! Я даже не могу отказать себе в чтении газет, хотя в них и пишут только о грязных сторонах рода человеческого. Рассвет, почувствуй его аромат, ты жива, слизни языком каплю пота, ты жива, ущипни себя за живот, за соски, ты жива, слушай песню колибри. Колибри? Нет, это невозможно, здесь не водятся такие птицы. А почему нет? Вполне вероятно, что они прилетели сюда с Того Острова, исключительно для того, чтобы навестить тебя, они поют о твоей далекой стране. Посмотри в их сияющие глазки. О, так и есть, это мои колибри! Вот в конце улицы появляется солнце, то самое, что шесть часов спустя согреет и мою землю. О, взгляд, удивительная гармония! Я жива.

Глава шестая

В сторону моего единственного желания

Как только Самуэль исчез, словно Альбертина у Пруста, я взяла свой старенький «кэнон» и, чтобы заполнить безделье, решила поснимать город. Сказала Шарлин, что возвращаюсь к фотографии, правда, исключительно частным образом. Шарлин была этому так рада, что не смогла удержаться, чтобы не сообщить по Интернету о моем решении мистеру Салливану. Тот послал факс, напоминая мне, что двери его агентства всегда для меня открыты, добавил, что помогает моему другу Самуэлю, весьма одаренному молодому человеку, и уже ввел его в рекламный бизнес. Я ответила ему нежным письмом, полным благодарности, в котором, однако, дала понять, что не чувствую еще в себе сил вернуться к репортерской жизни, что пусть он, пожалуйста, даст мне побольше времени, чтобы прийти в себя и подумать о своем будущем.

Бродя по Парижу, я зашла в одно маленькое турагентство, – меня привлекло заманчивое предложение скататься на Тенерифе; не долго думая, я купила билет туда и обратно. Это просто здорово: повидаться с Эммой и Рэнди. Я сообщила им, что прилечу в конце недели, они обрадовались вдвойне – именно в эту субботу у них начинался отпуск. Я бросила в чемодан «Музыку хамелеонов» Трумэна Капоте[232] – не могу отказать себе в огромном удовольствии заново перечитать тот рассказ о похоронах, в котором он разговаривает с Мэрилин, – добавила еще купальник и пару летних шмоток – немного вещей на недолгое время: всего четыре дня. Моя новая работа визажиста на телевидении не позволяла мне долго отдыхать.

В аэропорту Сур-де-Тенерифе меня встретила жара субтропического острова, терпкая духота сухого воздуха совсем рядом с гостеприимным океаном, ясность гор, проступающих сквозь пасмурную утреннюю пелену, горячие приветствия и обычные возгласы: «ой, любовь моя», «как дела, радость моя?», «мы здесь, любовь моя», «успокойся, солнышко», «пока, душенька»; на какое-то мгновение мне показалось, что я нахожусь на улице Энрамада в Сантьяго-де-Куба. Я выбралась из аэропорта, волоча за собой чемодан на колесиках. А вдруг эти сумасшедшие не пришли меня встречать, подумала я, разглядывая место, так похожее на то, к которому я постоянно возвращаюсь в своей ностальгии. Еще один остров. Я нервничала, прошло тринадцать лет, как мы виделись в последний раз. Сильно ли они изменились? Возле маленького здания аэропорта хлопнула дверца красного автомобиля, не помню, какой марки – я никогда не разбиралась в автомобилях, – возле машины стояла Эмма, одетая в шорты бежевого цвета, белую блузку с кружевным воротом, льняной бежевый пиджак наброшен на плечи, глаза скрыты под очками с роговой оправой. Эмма прижимала к груди книгу Дульсе Марии Лойнас[233] «Лето на Тенерифе». Рэнди выскочил из машины с другой стороны, на его лице – неизменная со времен наших детских похождений улыбка: растянутые губы, ямочки на щеках, кончик языка зажат зубами. На нем белый пуловер с плотно прилегающим воротом, обтягивающие джинсы, сандалии из толстых кожаных полос. Сердце мое чуть не выпрыгнуло из груди. Мы обнялись, Эмма быстро отстранилась, ей всегда была чужда излишняя чувствительность. Нечего, нечего устраивать спектакль, на нас же смотрят, мы же цивилизованные люди. Ну как, по тебе там еще не плачет европейская премия? Рэнди был более пылок, он поднял меня, дважды обернулся кругом оси и потом поставил на место, так, словно вставил подсолнух в муранскую вазу.[234] Кто бы мог подумать, что мы снова встретимся? Понимаете? Нужно только верить, и все сбудется. Тот, в ком нет упорства, не побеждает. Знаешь, Map, сказала Эмма, ни за что не угадаешь, кто работает в здешнем ресторане «Монастырь» в Дель-Норте. А ведь ни много ни мало это Лули; вряд ли нам удастся повидать ее, потому что она уезжает в отпуск в Афины, она просто вся из себя вышла, когда я предупредила ее о твоем приезде, нам нужно позвонить ей скорее, по крайней мере, мы успеем хотя бы поздороваться с ней. Она не знала точно, когда едет, потому что билеты покупал ее ухажер, но вполне возможно, билеты будут на завтрашний рейс. А отсюда туда час езды, час езды между Севером и Югом. Опять эта вечная борьба между полюсами, подумала я. Ты в курсе об Андро? Я полгода назад ездила в Майами, постой, я тебе рассказывала, все было прекрасно, там я познакомилась с Лусио, меня встретили как королеву. Приятный парень этот Лусио, мне он очень понравился. И мне, Эмма, и мне. Не знаю, провела ли Эммита психологическую подготовку по поводу той стаи котов, которых мы усыновили, надеюсь, они не доставят тебе много беспокойства, предупредил Рэнди. Эмма, и когда это тебе стали нравиться кошки? Сегодня мне из-за них попало. Она тратит кучу денег на лучшую еду: печенка, лосось, почки; если бы какому-нибудь коту из Луйяно довелось столкнуться с меню, которое выдает «Чанго»,[235] то его кондрашка бы хватила от удовольствия. Да что кот! Если любому человеческому существу из Луйяно попадется одна из этих банок, то он выскребет ее до дна, да еще упаковку покусает. Там чем дальше, тем хуже. Мне рассказывали, что так и отключают свет в этом долбанутом Альмендаресе. Представь себе, я говорила как-то с Данией, ее бабушка как раз только что умерла у себя дома, она позвонила в больницу «Каликсто Гарсиа»,[236] чтобы прислали судебного врача. А врач, выслушав ее по телефону (секретарей уже не существует), сказал, что, мол, милочка, у меня нет свободных машин, возьми такси и сама привези сюда труп. Даниа взмолилась, где она найдет такси в такое время, к тому же в городе вырубили свет, и где у них, у родственников, доллары, чтобы оплатить транспорт. Ладно, солнышко, посади ее на велосипед, а если нет велосипеда, то топай сюда с удостоверением личности покойной, и это все, что я могу для тебя сделать, и он повесил трубку. Даниа отнесла документ в больницу, врач бросил взгляд на фото и подписал медицинский акт, в котором зафиксировано, что старушки больше нет среди живых. Вернувшись домой, Даниа два часа набирала номер похоронной конторы, пытаясь дозвониться. Все время попадала в Министерство иностранных дел. Наконец сонный голос подтвердил, что она попала туда, куда нужно: «Что за ерунда, и чего это народу приспичило помирать именно сегодня; каждый раз, когда я заступаю на смену, народ мрет просто пачками! Послушай, у нас нет освещения, цветов, венков тоже нет, мы их заказываем в Мачадато, и ничего еще не привезли, к тому же нет свободной машины», Даниа попросила у соседки велосипед, потому что бабушка уже стала попахивать, сняла в ванной неоновую лампу, привязала ее вместе с телом к решетке, села на велосипед, и так она давила на педали на свой страх и риск до самого Серро, боясь, что ее поймает полиция и обвинит в торговле мертвецами и скобяными изделиями. Так как бабушку в подвал спустить не могли, ведь лифты не работали, и все остальные помещения были непригодны из-за дождей, а ремонт там давно не делался, старушку положили на прилавок кафетерия и размалевали так, как она и при жизни-то никогда не выглядела – сущий попугай с острова Пинос. Когда бабушку переложили в гроб, Даниа обратила внимание на то, что нижняя часть гроба сделана из неполированного и нелакированного дерева, а верхняя, выкрашенная черным, имела квадратное отверстие – без стекла – на уровне лица умершего человека. А как же стекло? Вот оно, я принес его, это единственное стекло, которое есть, поэтому мы называем его блуждающим. Сейчас ты подпишешь мне бумагу в подтверждение того что я положил стекло тебе. Не тебе, а ей. Прежде чем уйти, принесешь бумагу со второй подписью в доказательство того, что ты его вернула. Выходит, что когда бабушку будут закапывать, то земля будет падать прямо на нее. Точно, доченька, но это уже не мое дело. Как только труп вынесут отсюда, это уже не моя ответственность, а могильщика. И торопись, через полчаса привезут следующего. Но покойники лежат так не меньше шести часов, вздохнула Даниа. Это раньше так было, солнышко, а сейчас тридцать минут, и все дела.

И ты тратишь деньги, чтобы выслушивать эти жуткие истории? – спросила я, обливаясь потом, который не успевал испаряться. Почему бы и нет, она считает, что она миллионер, ответил Рэнди. Послушай, Map, Даниа моя подруга, и я не могла ее не выслушать. Эмма, думаю, будет лучше, если мы не станем говорить о Том Острове, по крайней мере, эти четыре дня, я хочу обладать Другим Островом. Послушай, не строй иллюзий, здесь море пахнет по-другому, кроме того, оно чертовски холодное, и песок не такой белый, как на Варадеро. Но это пляж, разве не так? Она согласилась, спокойно глядя на меня в зеркало заднего вида. И этого мне достаточно, я не собираюсь всю жизнь искать невозможное. Это действительно так. Ты права, к чему постоянно возвращаться к одному и тому же.

Дом Эммы в Лас-Америкас – кондоминиум, с бассейнами для взрослых и детей. Рэнди живет в Кондадос-дель-Мар, однако каждый день он привозил нам свежий хлеб и ходил с нами купаться или же просто побродить по побережью. Мы вставали рано, кормили кошачью братию, потом шли купаться. Нет ничего лучше, чем нырнуть в морскую воду, задержать дыхание и коснуться животом дна, водорослей, камней, рыб. Мое тело радовалось, несмотря на то, что в свои почти сорок лет оно ведет себя не так безупречно, как в двадцать: я плыла под водой, а мои легкие чуть не разрывались на части, судорога сковывала пальцы. И все же за тот ничтожно малый отрезок времени, который отмеряло мое дыхание, я успевала услышать океан; развалившись на песке, я слизывала соль с плеча кончиком языка – как же чудесно выглядит моя загорелая кожа! Я наслаждалась каждой клеточкой своего тела. Около двух мы обедали где-нибудь, чаще всего предпочитая ресторан «Мирамар» в Лос-Кристианосе, принадлежащий одной англичанке, с которой мы подружились. Представляешь, Ким, шутили мы с ней, что было бы, если бы англичане остались в Гаване? «Битлз» стали бы гаванцами. Час мамеев![237] После обеда мы бегали по холмам, вспоминая школьные выездные лагеря. Вечером мать Эммы и Рэнди ждала нас на ужин по-кубински: салаты из авокадо, помидоров, огурцов, латука, и немного лука, чтобы слезу прошибало. Авокадо совсем как те, на Том Острове, говорила эта ласковая женщина. Отец в вестибюле смотрел по телевизору футбольный матч между «Барсой»[238] и мадридским «Реалом»; мне вдруг пришло в голову, что на стене, словно ностальгические трофеи, висят удочки, которыми отец Эммы ловил иглу-рыбу в Кохимаре[239] на турнирах имени Хемингуэя, где он не раз становился победителем. Я не смогла сдержать слезу. В гостиной скучала бабушка, созерцая по другому телевизору программу в стиле варьете, слишком современную для ее возраста, как сказала она сама.

– И как ты там? – спросила Эмма однажды; мы валялись на пляже и наблюдали за плывущим кораблем.

– Я совсем одна, Эмма. В Париже все идет по-другому. Кроме того, похоже, я влюбилась в того, в кого не должна была влюбляться.

– Так всегда случается. А я уже засунула свою саблю в ножны и посвятила себя котам. Кто он, если не секрет?

– Его зовут Самуэль, он кубинец, сын одного типа, которого убили по моей вине, он тогда был еще ребенком.

– Черт! Вот это да! И стоило ради этого ехать черт знает куда. Как это его убили по твоей вине?

И я все рассказала. Эмма прямо остолбенела. Она вспомнила, что однажды ей что-то подобное говорила Минерва, но она не поверила, решив, что это ее очередная выдумка. Столько лет прошло, а предательство Минервы мне все еще аукалось. Потом я сказала себе, что мне плевать на эту привычку Мины запутывать всех на свете своими сплетнями, и пусть она говорит что угодно, пусть строит свои козни, мне все равно, верить ей или не верить, прощать или не прощать.

– Она сказала, что ты спала с тем типом, а сейчас я понимаю, что это не так… Да если бы и так, что тут такого? Это случается испокон веков. Я видела один фильм с похожим сюжетом, «Наследники» называется. Там женщина спит с отцом и с сыновьями, и все довольны. От всего есть лекарство, кроме смерти. – Она старательно вычищала ракушки. – Это для тебя, чтобы ощущала, что мы где-то рядом.

– Все так, Эмма, но ведь произошло убийство, – сказала я, но она только пожала плечами.

Пришел Рэнди и принес на подносе три стаканчика мохо,[240] приготовленного в «Мирамаре». Рэнди рассказал там о рецепте и сам же поучаствовал в приготовлении напитка. Мы утолили жажду; Я попросила, чтобы Рэнди с Эммой повернулись лицом к лицу и посмотрели друг на друга так, чтобы соприкасались кончики их носов; я хотела повторить фото нашей юности, сделанное на фоне Варадеро. Здесь тоже был пляж, правда похуже, но все же пляж:, нельзя быть таким уж требовательным или ранимым. На лицах две легкие улыбки, нижняя губа чуть выступает, глаза теряются в провалах глазниц, легкий ветерок развевает волосы. Эмме ветер дует в спину, волосы ее разлетаются, лаская плечи, закрывая половину лица; у Рэнди волосы поднимаются вверх, открывая уши соленому ветру.

– Думаю, что тебе стоит позвонить ему или слетать в Нью-Йорк. Я читаю сейчас серию книг, которые учат быть счастливым или, по крайней мере, советуют, как контролировать свои депрессивные состояния, как не поддаваться внешним воздействиям. Порой у меня получается. Знаешь, сколько таблеток я экономлю? Пять в день. Нужно делать то, что подсказывает тебе твое желание, это точно. А если тебе не хочется чего-то делать, то и не надо. Нет ничего важнее тебя самой, ты должна запомнить это раз и навсегда. А ты в своих исканиях как раз и не берешь в расчет то, что ты на самом деле желаешь, не учитываешь своих потребностей.

– Ты рассуждаешь как восьмидесятилетняя старуха, – Рэнди шлепнул сестру. – Кто бы говорил, не слушай ее.

– Я очень завишу от людей, но моя беда в том, что никого вокруг меня нет. Возьмем нас: мы не виделись тринадцать лет, а можем себе позволить побыть вместе только четыре дня – что за ерунда! – посетовала я.

– Не стоит так говорить. По крайней мере, мы встретились, – оживился Рэнди. – Если бы в тот день на Малеконе, в тот самый день, когда мы поклялись друг другу снова встретиться, даже если будем где-нибудь на Аляске, если бы кто сказал, что такое на самом деле возможно, да мы ни за что не поверили бы ему. Знаешь что? Я все еще храню ту фотографию, что мы сделали тогда на Малеконе.

– Я привезла ее с собой.

Сказано – сделано. И я достаю фото, раз уж заикнулась.

– У меня тоже она сохранилась, только затерялась где-то в шкафу, – сказала Эмма.

Мой отпуск пролетел незаметно, однако мы провели время так же насыщенно, как и раньше, как в наши молодые годы. В ночь перед отъездом мой чемодан ломился от книг, ракушек, фотопленок, нашлось в нем место и для платья, которое Эмма надевала во время поездки в Виньялес.[241] Носи его, сказала она, это платье видело кубинские поля, кому как не тебе оно доставит удовольствие, если решишь надеть его в Париже. Она не выбросила ничего из того, что привезла оттуда, хранила даже шлепанцы, в которых выбегала выбросить мусор на улицу Леальтад в Центральной Гаване, те самые, в которых мыла пол, выложенный черно-белым кафелем. Каждому нужны фетиши, от этого никуда не денешься. Следующим утром я на цыпочках прошла в ее комнату, положила около подушки плюшевого мишку; Эмма спала с открытым ртом, у нее всегда были трудности с дыханием. Я взяла такси, доехала до дома Рэнди, не стала его будить, бросила лишь в почтовый ящик книжку с фотографиями Марлен Дитрих и веточку бессмертника.

Я была уверена в том, что пребывание на Тенерифе облегчит мое парижское одиночество, однако едва я вставила ключ в дверь своей квартиры на улице Ботрельи, как на меня снова навалилась тоска, потому что я никак не могу найти свое место в этом мире, мой воображаемый остров, на котором мы наконец сможем собраться все вместе. И вдруг все подарки, которые я привезла, в один миг увяли, поблекли, улетучился запах соленого моря, исчезла мелодичность форм и нежность касания, и по комнате пополз смрад разлагающейся материи. Я приложила ухо к раковине: вместо звука прибоя – глухое молчание…

Звонит телефон, на третий зуммер включается автоответчик. Марсела, сегодня утром ты сбежала с температурой под сорок. Пожалуйста, не заставляй меня нервничать, скажи, как ты себя чувствуешь… Мне уже лучше, дорогая Шарлин, не волнуйся, я купила лекарства, хочу побыть одна, знаю, что тебе не нравится, но мне это необходимо, вру я. Обещаю, завтра я буду в порядке и приглашу тебя потанцевать гуагуанко в «Ла-Хава». Нет, я не хочу, чтобы ты звонила Салли или кому-то еще. Целую. Чао. Только я закончила говорить с Шарлин, как снова звонок, телефон прямо не смолкает в этом доме. Привет, это Оскар. Я звоню из Мехико. Ты здесь или нет? Я отвечаю: здесь. У тебя слабый голос Я не очень хорошо себя чувствую, но ничего страшного. Я звоню, чтобы предупредить, что сдал билет и не смогу приехать повидаться с тобой, мне тут подкинули неплохую работенку – курировать одну выставку, которую будут возить по всей Латинской Америке и Соединенным Штатам, а, возможно, в будущем соду ее довезут и до Европы. Как видишь, мне никуда нельзя уезжать, если я возьму отпуск, то упущу свой шанс – надо же, и это говорю я, тот, кто строил такие чудесные планы посидеть с тобой в бистро и поболтать о Хулиане дель Касале,[242] Хуане Борреро[243] или о паре ботинок, которые я давно мечтаю купить в обувном магазине «Балли»! Не подумай чего. Это шутка, не будь такой серьезной. Надеюсь, увидимся в декабре, приложу все усилия. Надеюсь, что так оно и будет. Ты какая-то странная. Я же объяснила тебе, что ни с того ни с сего подхватила грипп. Ешь витамин С, дело в том, что у нас гандикап витаминов,[244] да еще много чего. Следи за собой, худышка. И ты тоже, непременно приезжай в декабре. Я уже не худышка, я уже толстушка.

Мне не удается уснуть, я встаю, беру со стола пачку нераспечатанных писем. Аккуратно вскрываю конверты, один за другим, перед глазами скачут каллиграфические каракули моих друзей. Первое письмо от Хосе Игнасио. Знаешь, Map, ты должна простить меня за все мои глупости, я хочу, чтобы ты знала: я никогда не преставал думать о тебе. Жаль, что я слишком поздно узнал, что нравился тебе, мы были бы завидной парой. Народ угорал от наших шуточек. Но, Map, «время уходит и мы понемногу стареем», как поется в песне у Пабло.[245] Я женат, у меня двое мальчишек, я ежедневно бьюсь, чтобы им было что есть, чтобы они ни в чем не испытывали недостатка. Я не собираюсь рассказывать тебе о наших бедах, не хочу расстраивать тебя. Немного нас здесь осталось, но мы очень часто вспоминаем тебя. Кармен Лауренсио снова вышла замуж, за одного магната, у нее два отпрыска от первого брака и один от этого; мы по-прежнему общаемся с ней. Мало что могу рассказать о себе. Продолжаю ездить с туристами на автобусе, болтаю без умолку на английском, но здесь на каждом углу висит табличка, которая напоминает нам, что в этой стране живем мы, настоящие кубинцы. Не забуду, как меня арестовали на Кафедральной площади за то, что я говорил на вражьем наречии. Полицейский был из восточных районов, как, впрочем, и все они. Он никогда в жизни не видел иностранной делегации, не говоря уже о гиде-переводчике; всю жизнь прожил в шалаше, а тут город, церковь и прочее. Такова жизнь. Если сможешь, пришли мне аэрозоль от астмы, мои мальчики хронически больны… Голос Хосе Игнасио, каким он был? Наверно, он гнусавил, ведь таким голосом приправлять шутки самое то; да, у него был голос паяца.

Письмо от Даниэлы было полно не связанных между собой фраз. Мне никак не привыкнуть. Родители впали в немилость, они уже не работают послами. Я выросла, теперь взрослая и потому должна слиться с этим обществом, или жлобчеством. Так как в итоге я ни на кого не выучилась – подумать только, топтаться возле самых первых университетов планеты и ни на кого не выучиться, даже на машинистку, – то решила заняться продажей табака, познакомилась с одним парнем в Партагасе, там, где работал твой отец. У меня не тот возраст, чтобы подаваться в валютные проститутки, конкуренция здесь ужасная; если ты видишь одиннадцати– и двенадцатилетних девочек, у которых и грудь-то едва выпирает, то вот тебе и центральный номер туризмо педерасто. Не смейся, плакать от этого хочется. Частенько вижу твою старинную школьную подругу – Мину, я знаю, что она дочь проститутки, но от нее я получаю новости о Монги. Ты столько мне о нем рассказывала, что я прямо сгораю от любопытства: хочу познакомиться с ним лично. Он все еще за решеткой, и, хотя поливает на чем свет стоит «План трудового перевоспитания», есть надежда, что его скоро освободят, так как за это уже больше не сажают – владение валютой перестало преследоваться законом; конечно, он подделал банкноты, и что там ни говори, а хранение и подделка – это совсем разные вещи. А после того, как народ бросился в море в девяносто четвертом, надо быть сумасшедшим, чтобы повторить эту попытку. Кабальеро, подумать только, со времени массового бегства на плотах прошли уже годы! Здесь никто не вспоминает, к чему ворошить прошлое, жизнь весьма суровая штука, и если следует куда-то бросаться, то не в море, а на поля с черной фасолью. Последние новости: крестьян, которых нужда заставила переехать в столицу, выселяют обратно; представь себе, появились надписи: «Когда уйдешь Ты, тогда уйду и я», «Я уйду, но Ты сядешь за баранку автобуса». Расшифровывать тебе этого «Ты» с большой буквы? Ты – это тот, кто у руля власти. Йокандра более или менее держится, говорит, что работает в каком-то призрачном журнале. Она не хочет тебе писать, потому что у нее, как обычно, депрессия. Мы остаемся одинокими, незамужними и без всяких супружеских обязательств, мужиков все меньше: кто уехал из страны, а кто зарабатывает своим членом. Нас раздавит колесом истории. Когда был последний ливень, обращаю внимание – ливень, а не циклон, – обрушилось порядка двадцати зданий между Старой Гаваной и Центральной. И вот что я тебе еще хочу сказать: у меня аллергия на зеленые, которые ходят здесь, потому что кругом нищета. Напиши мне о своих путешествиях, ведь я тоскую по тем временам, когда ездила по свету как дочь посла, но только поэтому; думаю, мне все-таки нужно было где-то осесть, похоже, я выбрала для этого худшее место в мире, но ты же не выбираешь, где тебе родиться. «Кто виноват, что родилась я кубинкой?» – как поет Альбита, сама понимаешь, она тоже запрещена. Если сможешь, пришли мне французские книги и пару недорогих сандалий, а то на мне все еще те самые туфли, в которых я ходила по Парижу в восемьдесят седьмом, на них уже места живого нет. Целую. От Йокандры тоже поцелуи. Подпись Даниэлы, убористая, без нажима, бледными штрихами. Хватит, надо взять письмо не с острова. Ведь если продолжать в том же духе, – я закончу где-нибудь в санатории, каком-нибудь типа того, что из «Волшебной горы».[246]

Сильвия прислала короткое послание на новогодней открытке. Желает здоровья, денег, любви и напоследок возможности когда-нибудь вернуться; в ближайшем будущем она даст мне свой новый адрес, так как она опять, раз в девяностый, переезжает. Другая открытка от Аны с изображением матери, кормящей дитя. Простая фраза: «Рожать прекрасно». Внутри фотография ее ребенка, лежащего под лучами солнца на пеленке, расстеленной на газоне какого-то парка в Буэнос-Айресе. На обратной стороне фото написано, сколько ребенку месяцев. Ана также пишет, что в это время в Буэнос-Айресе наступает лето, но разве какое-нибудь лето может сравниться с нашим, с иссушающей и тошнотворной жарой Карибского моря. Игорь написал из Барселоны: я проездом, не могу связаться с тобой, потому что у меня не слишком много денег, а здесь не так-то просто подключиться к чужой линии. Через несколько часов сяду в самолет, лечу в Гавану, от нашего квартала тебе приветы. Как только сяду на линию какого-нибудь отеля, позвоню. Черт, хоть бы ты дома оказалась, а то как ни позвоню, никто трубку не берет! Сауль дал просто волшебный концерт в зале «Авельянада» – Бах, Лекуона, – он посвятил его всем ушедшим, зал просто рухнул. Публика не дура и прекрасно поняла, кто эти ушедшие, хотя каждый вкладывал свой собственный смысл, некоторые, например, посчитали, что это относилось к плотовщикам. Я тоже так подумал. А почему бы и нет. У меня для тебя плохая новость. Папито напился день Годовщины комитетов, улегся на парапете, не таком уж и высоком в том месте, свалился и проломил себе голову. Его тут же отвезли в больницу, прооперировали, но сделали что-то не то, он забился в агонии, голова свесилась набок, совсем как у цыпленка со свернутой шеей. Это было похоже на эпилептический припадок, на этом все и закончилось. Давно было понятно, что рано или поздно он сыграет в ящик – беспробудное пьянство свело его в могилу. Не буду тебя, черт возьми, больше травить, если уж мы начнем, нас не остановишь. Порой хочется снова стать ребенком… Или потерять память.

Я устала, болезнь взяла свое. Сплю минут пятнадцать, просыпаюсь, на зубах скрипит песок, как будто наглоталась ракушек, горло обложено. Иду в ванную с желанием принять душ и замечаю, что пропорции комнаты искажены, пространство искривлено, наверно, теперь оно воспринимается мной под каким-то другим углом зрения. Встав под душ, открываю кран, и холодная вода покрывает пупырышками мою кожу, я даже могу видеть исходящие от нее испарения, как это бывает, когда капли дождя падают на раскаленный асфальт на улице Карлоса Третьего. Шампунь промывает волосы. Посиневшие и дрожащие ноги едва держат меня. Я тру свое тело антицеллюлитной губкой, как будто разглаживаю брюки, и кожа становится гладкой и красной, напираю губкой на ребра и бедра, освобождаясь от коросты воспоминаний, которые хранит мое тело. Быстро одеваюсь и, уже приведя себя в порядок, записываюсь по телефону на срочный прием к врачу.

В доме номер пять по улице Сент-Антуан доктор Джинсон говорит, что я правильно сделала, что пришла к нему – у меня весьма сложный случай ангины; он выписывает антибиотики, сосательные таблетки и аэрозоль для ингаляций. Хорошо самой, когда болеешь, заботиться о себе, приятно осознавать, что все зависит от тебя и, стоит только захотеть, можно отдаться в руки судьбы, и ни от чего не зависеть, кроме как от собственного волеизъявления. Меня шатает, но на обратном пути мне становится немного лучше. Я покупаю лекарства в ближайшей аптеке на улице Пти-Мюск. По дороге домой встречаю Пачи. Он говорит мне, что выгляжу я просто ужасно. Ты привилась от гепатита? Разумеется, нет. А чего ждешь? Слушай, несколько раз звонил Самуэль, все, кажется, идет к тому, что он скоро приедет. Все время спрашивает про тебя. Я не могу скрыть улыбку. Есть новости от Сесара? – спрашиваю я, лишь бы сменить тему. Он в Сан-Доминго. Может, мне побыть с тобой, пока ты не выздоровеешь? У меня дела в колумбийском посольстве, но это займет пять минут, не больше, а потом я вернусь и посижу с тобой. Со мной останется Шарлин, вру я – не хочу, чтобы кто-то был рядом. Не могу поверить, будто Самуэль сказал, что приедет. Черт, да клянусь мамочкой, зачем мне врать. Он не смог с тобой связаться, говорит, что либо у тебя телефон занят, либо никто не берет трубку. Ладно, вот мы и дошли.

Я провожу пять дней в постели – и не бодрствую, и не сплю, – пью молоко и ем супчик «кэмпбелл» из цыпленка, который покупает мне Пачи в магазине «Благодарение». На шестой день оживаю, оправившись как бойцовый петух от каждодневных ударов судьбы. Я приглашаю Шарлин в театр «Шателе», там танцует Пина Бауш;[247] после представления мы заходим в кафе-бар на площади Бур-Тибур, – он открыт круглосуточно. Шарлин заказывает кир, а я – охлажденное белое вино. Шарлин сегодня как никогда красива, я ей это говорю, и она краснеет. Не выходи за рамки приличий, а то получишь по заслугам, подумала я, она хоть всегда и была очень вежливой, но дай ей только палец, – всю руку откусит.

За соседним столиком осыпала друг друга поцелуйчиками пара, ему за пятьдесят, но еще весьма свеж, с бычьими глазами, он их закатывает каждый раз, как она начинает приглаживать волосики на его руке, видно, что он прямо-таки сгорает от желания обладать этой женщиной. Судя по всему, любовью они еще не занимались: он млеет от восторга, у нее под блузкой зеленого шелка набухли соски. Вероятно, еще один адюльтер. Женщине лет сорок пять, волосы медно-каштанового оттенка, для макияжа она использует все самое качественное, но меня удивляет, что загар у нее искусственный, как сейчас модно, морковно-оранжево-стыдливый; еще на ней черная узкая юбка с ремнем «Москино», ногти накладные, это заметно по тому, с какой чрезвычайной осторожностью она покусывает их, у нее притворный тик – лишь бы создать впечатление неуверенности, однако ничего неуверенного в ее поведении нет. Она давно решила переспать со своим спутником, но пока не сделала этого, она не спешит, желая окончательно его завести, насладиться в полной мере любовной прелюдией.

– Перестань на них пялиться. Они уже заметили, – встревает Шарлин. – Тебе нужно съездить в Нью-Йорк, сменить на время обстановку или переехать туда совсем. Ты должна быть вместе со своими друзьями.

– Не все живут в Нью-Йорке.

– Там мистер Салливан, Лусио, Андро, Самуэль…

– Андро в Майами.

– Верно. И почему они все не уедут в Майами?

– Ты с ума сошла. У каждого своя жизнь.

– Сдается мне, что это не та жизнь, которую вы хотели бы иметь.

– Сами знаем.

– Не будь циничной, – она допивает бокал и заказывает еще одну порцию кира.

– Попытаюсь. А твои друзья детства, где они?

– Здесь, – она касается указательным пальцем виска. – Никогда я их больше не видела, а вот вы, кубинцы, исключительный случай, вы слишком зависите от семьи, от матери, от своих старых друзей. Вам нужно учиться принимать и других людей тоже, расширять круг общения, никто не рождается вместе с кем-то, одни друзья исчезают, другие появляются. С момента нашего знакомства ты упоминаешь одни и те же имена. Но здесь тебя, правда, переплюнул Самуэль – его телефонные счета просто потрясали. Ваши мозги трансформировались в карты полушарий. Ты рассказываешь о том, кто живет где-то в Аргентине, или о том, кто в Эквадоре, Майами и так далее. Как если бы весь мир: был кварталом Гаваны. Это ненормально. Ты впадешь в кому.

– Самуэль, кажется, скоро приедет, – машинально бормочу я, прополаскивая рот первым глотком вина из нового бокала.

– Вот это новость! – восклицает она с интонацией в стиле Алехо Карпентьера; она искренне рада. – Когда?

– Не знаю, с ним говорил Пачи.

– Он наверняка позвонит тебе перед вылетом, – заверяет меня подруга, хлопая ресницами.

И меня охватывает еще одно беспокойство: он позвонит, а меня не будет дома, а вдруг не сработает автоответчик, и он подумает, что я не захотела подойти к телефону. А если он неожиданно явится и не застанет меня? Нет, он не пойдет ко мне. Он остановится у кого-нибудь из друзей или в гостинице. Предпочтет не видеть меня. Конечно же я должна была ответить на его послание, пришедшее несколько дней назад, в котором он говорил, что у него есть новости о Монги.

– Шарлин, извини, мне нужно домой.

Я расплачиваюсь. Дважды целую в щеку подругу, и она смущается. Но несильно, она знает, что меня теперь ничто не остановит.

Грустно видеть погашенные огни торговых рядов на тротуаре у «Базар-де-л'Отель-де-Виль», шумных днем и пустынных по вечерам. Меня охватывает страх – ни за что не хотелось бы мне снова оказаться в торговой палатке. Роковая ночь, как все ночи в фильмах ужасов, потому что идет дождь, а я не захватила плаща из черного блестящего полиэфирного волокна. Однако всходит королева – полная луна и освещает мне путь. Однажды, когда я была маленькой, мне привиделось во сне, что я превратилась в стрелу и улетела на луну. В документальном фильме, который шел в кинотеатре «Пайрет» я увидела, как американцы высадились на Луне я была тогда очень маленькой, но меня это потрясло, так же как и мою бабушку, она заплакала, потому что в детстве она тоже во сне превращалась в стрелу и летела к луне. То же самое было с ее бабушкой и с ее прабабушкой. Бабушка предсказала: однажды луна появится у тебя в животе, вот здесь, и она положила руку чуть выше пупка. Много лет спустя я снова увидела этот кадр по телевизору в документальном фильме про космические корабли и ракеты; тогда я читала Федерико Гарсиа Лорку, и я заревела, потому что по луне поэта кто-то прошелся, но я знала, что было куда больше пользы в посещении луны Лоркой, чем космонавтами. Лорка, как никто другой, знал каждую песчинку на луне. Я несусь по улице Риволи, говорят, что где-то здесь жил Марти, луна дышит в ритм ударам моего сердца. Странно, что во время дождя в небе висит такая огромная луна, поэтический шар, который, кажется, вот-вот лопнет. Мои груди тоже. С недавних пор во время месячных они стали ужасно болеть, а с такой болью бежать нелегко: груди трясутся и от этого болят еще больше. Какой-то нищий обращается ко мне: сеньорита, пожалуйста, подайте монету в десять франков. Я тороплюсь, сеньор, мой друг, мой любовник, нет, простите, он мне не любовник, или любовник, нам не хватало сделать только самого главного, у нас чистые отношения, словом, тот человек, в которого я влюблена, может мне позвонить, и я боюсь, что он не застанет меня дома. Ничего, подождет, сеньорита. Я не сеньорита. Ну, сеньора. Ах ты, черт, у меня нет монеты в десять франков, вот две по пять, возьмите, это тоже деньги. Спасибо. Этому парню просто повезло, что такая щедрая женщина, как вы, любит его и беспокоится о нем. Я едва не поскальзываюсь на собачьем дерьме. Здесь собаки гадят как лошади, потому что кормят их как на убой; цвет какашек терракотовый или желтоватый, как у свечек, дело в том, что собаки здесь жрут овощи, мясной фарш, а на десерт им дают мороженое «Хааген Дас». Шикарно живет эта собачья гвардия. Не терплю собак, они только и делают, что засирают этот чертов город. А попробуй только ребенку где-нибудь в уголке снять штаны, тут же набегут борцы за чистоту и, вылупив глаза, будут орать до посинения, что голову тебе оторвут. Здесь больше ценят собак, и это вгоняет меня в тоску. Ну и народец, гляньте на продавщиц в «Монопри», перед ними клиент, а у них на лицах такое недовольство: рожи красные, глаза наглые, слюна брызжет тебе на блузку. Есть одна китаянка в «Монопри», чей торговый прилавок прямо напротив отеля «Салли», так она вместо того, чтобы отвечать, лает. Я бегу и задыхаюсь, наверно, потому, что выкуриваю по полторы пачки в день; я угодила обеими ногами в лужу, может, оно и к лучшему, с подошв смоется собачье дерьмо. Самуэль, позвонил ли он? Я уверена: позвонил, меня не было, и он послал меня к черту. Нет, не звонил. И, если он не позвонит, – я снова примусь за Пруста, никуда мне от него не деться. Ах, иногда я все же люблю эти улицы! А ведь это не мои улицы. Я иностранка, говорю по-французски с акцентом, бывает, я говорю чище, а порой мне все надоедает, и я посылаю их по матушке по-кубински, а они смеются, да они только тогда и смеются, когда их посылают в жопу – их это просто очаровывает. Пачи как-то сказал: что так ты никого здесь не заденешь, что бы ты ни говорила, твои слова тут никому не режут слух, и он прав. Ты повышаешь на них голос, выходишь из себя, чуть ли не бьешься в истерике, а им хоть бы хны, провались они все сквозь землю, заразы. Я почти добираюсь до дома, в ресторане «Ле-Ботрельи» чертов праздник, отмечают двадцать лет со дня смерти Джима Моррисона, по всей планете молодежь вываливает на улицы, чтобы напиться и обдолбиться в честь принца дверей – «The Doors», – дверей в другие миры, созданные галлюциногенами. Я проношусь мимо, не хочу никакого веселья, а по тому, что я вижу внутри, понятно: там уже пошло-поехало, и, несомненно, все окончится тем, что налетят молодцы из службы безопасности и разгонят сборище. Я нажимаю на кнопки кодового замка – семь, три, ноль, пять, восемь, – бегу по лестнице, перескакивая через две ступеньки.

На автоответчике посланий нет, нет и факсов, я плюхаюсь на софу, чуть ли не выплевывая наружу свои легкие. Мне бы заснуть и увидеть во сне, что я в Нью-Йорке, вижу через замочную скважину Самуэля, собирающего чемодан. Он купил мне несколько открыток в «Галерее Мэри Бун», сейчас заворачивает подарок от мистера Салливана – старый советский фотоаппарат, такие продавали раньше на Кубе на одежный талон за тридцать пять песо, называется он «Любитель». Я не знаю, где Салли смог раздобыть эту модель, может быть, приобрел в Гаване, но уже тогда найти ее было все равно что отыскать иголку в стоге сена, таких фотоаппаратов осталось совсем мало, хотя Игорь писал, что их еще продавали в Тринидаде,[248] да и там их остались крохи. Возможно, он заказал его Мине, Ньевес, Саулю или самому Игорю… Лусио и Андро помогают Самуэлю собраться. Андро просит не забыть по приезде передать мне компакт-диск «Лас Д'Аиды»,[249] он проникновенно напевает фрагмент «Пророчества» – одной из песен этого альбома:

Твое мертвое сердце не бьется,

Мое ему нужно тепло.

С хладных губ слово вялое льется,

Вопрошая – ну где сейчас ты?

Ты услышишь далекое эхо

Песни этой, что будет всегда

Для тебя перелистывать вехи:

То были всего лишь мечты.

Лусио от себя прибавляет старую карту Гаваны, он расстается с ней со слезами на глазах. Это для Марселы, я знаю, это лучший подарок, который я могу ей сделать. Нет, Лусио, оставь себе это сокровище. Вдруг в квартире Самуэля на Манхэттене появляется Сильвия, и ты здесь, подарок из Кито, пончо на зиму, то есть на весь год. Входит Ана с ребенком, сидящим в сумке «кенгуру». Уверена, ей понравится эта музыкальная коробочка, Марсела обожает маленькие штучки. Но слышите? Мелодия Лекуоны, я нашла это чудо в антикварном магазине, не правда ли милая вещица? Входит Сауль. Как добрался сюда Сауль из Аламара? Он привез партитуры Хоакина Нин,[250] отца Анаис и Хоакина Нин Кульмелл, чтобы присовокупить их к остальным подаркам. Игорь приносит дольки гуаявы и сыр-крем. Монги и Мина – пластинку Пакито Д'Риверы,[251] добытую непонятно где. Лули – бутылку рома «Баккарди». Эмма просит Самуэля взять корзинку, в ней дремлет кошка по имени Сисси, Рэнди нарисовал замечательную картинку про наше детство, Пачи написал огромное полотно с бронзовым лицом Дианы-охотницы[252] в образе Йемайи, Сесар в свою очередь нарисовал пейзаж, в котором органично переплетаются архитектура и природа; в конце концов они поднимают бокалы за здоровье жительницы… Самуэль уверен, что я с ума сойду от радости при виде этих подарков. И вдруг мои друзья больше не в квартире Самуэля на Манхэттене, а на террасе дома Андро в Ведадо: цветет пискуала, ломится от ягод платисерия, в полной красе непомерных размеров орхидеи, сочатся росой папоротники, розовый куст гнется под тяжестью бутонов, вьюнок оплетает перила, – спасая от солнца, аллея, разрастаясь, понемногу захватывает террасу. Нет больше работников, спиливающих ветви. Они развлекаются тем, что строят носы друг другу зеленоватыми венчиками розы-гибискус. Ради этого стоит поставить хорошую музыку, взывает Монги и ставит пластинку на старый проигрыватель; когда игла опускается на виниловый long play,[253] раздается ужасный скрип. Образ рассеивается. Меня будит телефонный звонок. Жду ли я, что зазвучит по автоответчику мой голос? Здравствуйте, оставьте, пожалуйста, ваше сообщение или факс. Спасибо.

Привет, Map, это я. Самуэль. Я бросаюсь к трубке с такой скоростью, будто опаздываю на поезд. Да, привет, как ты? Умираю, хочу тебя видеть. У меня новости о Монги и Мине, прежде всего о Мине, расскажу при встрече. Сегодня вечером вылетаю в Париж. Ты приедешь только на время или насовсем? Сам не знаю. Ты мне потом скажешь. Я? Что я должна понять? Зависит от тебя, потом увидишь. Что делала сегодня? Опять, наверно, читала своего Марселя или смотрела по телевизору «Qu'est-ce qu'elle dit, Zazie?»[254] и бочками пила кока-колу лайт. Не угадал. Я видела сон с вами. С кем с нами? Со всеми-всеми друзьями. Я тебе потом расскажу его, черт, поторопись, я тоже сгораю от нетерпения обнять тебя. Худышка, как здорово, что ты мне это говоришь! Я не худышка, я толстушка. Я сильно нервничал, потому что совсем не знал, как ты меня примешь. А я тебя страшно ругала, Самуэль. Пока тебя не было, я снова вернулась назад в прошлое, в наше прошлое, которое было там, на Кубе, и это изгнание, такое проклятущее, – я представила возвращение. Но ты думала обо мне в рамках обычной своей ностальгии или как-то по-особому? Я говорю, имея в виду одно известное воссоединение – помнишь? – «в рамках этого воссоединения, компаньерос»… Сможем ли мы любить друг друга? Приезжай скорее и не скучай. Как так, не скучай? Неужели мы уже вот-вот начнем этот торжественный акт? Перестань дурачиться, я серьезно. Я тоже. Жду. До завтра, любовь моя.

Тут же я набрала номер Шарлин. Ответа нет. Ответь же, Шарлин, ну пожалуйста. Алло? Как хорошо, что ты дома! Я только что вошла, ходила на распродажу по скидкам в универмаг «Прентам». Что случилось? Слышу, ты возбуждена. Наконец-то позвонил Самуэль, завтра он приезжает. Я же тебе говорила, что он позвонит, превосходный мальчик, какое утешение, он нисколько меня не разочаровал. Послушай, завтра я оставлю тебе дома вина, что-нибудь еще нужно? Не беспокойся, дорогая. Я могу купить черной фасоли, а ты посвятишь себя чему-нибудь более серьезному, поразмыслишь о будущем, то есть я хочу сказать, не будь злюкой. Не знаю, черная фасоль у меня есть, я купила ее недавно, не волнуйся. Как знаешь, золотко.

Уф! По этому случаю стоит сделать пару глотков рома. Сначала я разливаю по углам кухни лужицы мертвецам, чтобы они потом не говорили, что я забыла их, чтобы не сердились на меня, я всегда помню о вас: Хорхе, отец Самуэля, Грусть-Тоска, хотя ее я знала только по дневнику Самуэля, кажется, он ее придумал – две смерти, связанные у меня с ним.

Папито, я вижу его на пляже Гуанабо, прямой черный локон, падающий ему на глаза, он убирал его рукой или встряхивал головой, или попросту сдувал; хоть он и не отличался обильной растительностью на лице, ему нравилось носить жиденькие усики, глаза у него были чернее земли, почти как у Самуэля, но без золотого зернышка в центре; он играл с нами, девчонками, в волейбол, пользовался случаем и терся сзади своим проворным стручком, запрятанным внутри плавок, шутить у него никогда не получалось, но он старался, и мы притворялись, что нас прямо распирает от смеха, он метил в женихи стольким девчонкам, но был робкого десятка – даже за собственной бабушкой не решился бы ухаживать. Как-то он ехал автобусом, возвращаясь в Гавану с пляжа Гуанабо, и один здоровенный негр залепил ему пощечину, а Папито спокойно, потирая челюсть, ответил ему: я не убиваю тебя, старик, потому что не хочу, чтобы говорили, что я расист. Из-за этого Вивиана разругалась с ним, только из-за того, что Папито при нас струсил, и она в расстроенных чувствах набросилась на него; собирай пожитки, Папи, такого мне даром не надо, ты упустил свой шанс, не понимаю, как ты не врезал по этому черномазому рылу. Конечно, Вивиане подавай других, более задиристых, тех, у кого зубы золотые да на мизинцах ногти величиной с лезвие ножа, тех, кто вытирает пот накрахмаленными платочками и не отрыгивает при всех, но прикрывает зубы, тоже золотые, той же самой тряпкой, полной соплей, сопливчиком то есть. Папито, за тебя, настоящий ты мой человек, мой товарищ, я люблю тебя, хотя тебя уже нет, тебя пожирают червяки, кусочек за кусочком. Я пью за тебя, собрат, чтобы в новой жизни ты порхал бабочкой над Гуанабо посреди Дель Норте, ты говорил, что женщины у нас все измотанные и выжатые как лимон, а мужчины только и знают, что изрыгают проклятья и поливают всех и вся. Нет, ты никогда не выходил из себя, ты даже если и матерился, то продолжалось это ровно пять секунд, а потом ты сразу же все забывал. Ты хотел стать инженером, эта профессия была для тебя, говорил ты. Так оно и исполнилось, это твое желание.

Еще один мой мертвец – бабалоче из Реглы я так и не узнала его имени, потому что встретилась с ним, когда его уже не было среди живых, возьми, отец, и за тебя глоточек рома, не сердись слишком на меня. Потом я увидела и других умерших, но никто не заговорил со мной, никого из них я не знала при жизни, впрочем, как и этого, из Реглы. Сначала мне является свет, голубой свет, потом я чувствую аромат духов, которыми любят прыскаться мертвецы, а вскоре слышу их сопение, чувствую дыхание и различаю слова, и в тот же миг они начинают пощипывать и царапать меня. Одна такая мертвая никак не могла расстаться с моей шеей; она вцепилась в мой затылок, даже булавки в ход пустила, так старалась; из желудка подымается горькая отрыжка, там словно десяток пауков соткали паутину. Мертвецы противны на вкус, они сильно горчат, хотя есть и отдельные особи, которые ловчат и обманывают, намазывая себя толстым слоем мармелада или пчелиного меда. Еще одна лужица рома для всех вас. Андро однажды сказал, что к сорока годам рядом с нами начнут умирать любимые существа. Он ненамного ошибся.

Я встаю рано, около восьми, выскакиваю на улицу, сажусь в метро на станции «Салли-Морлан», доезжаю до «Понт-Нёф», поднимаюсь наверх, возвращаюсь на несколько кварталов назад, в сторону бульвара Сен-Мишель; я хочу купить платье, что-нибудь модное, хотя моя мода всегда одна и та же: длинная юбка неизменных тонов и удобные туфли. В кафе «Клюни» выпиваю две чашечки крепкого кофе, подсветленного несколькими каплями молока, съедаю круассан, обильно смазанный маслом. Едва открываются магазины, тут же устремляюсь в них. Пробежав по «Наф-Наф», «Кёте-а-Кёте», «Этам» и по другим, я в конце концов выбрала кое-что на свой вкус: приталенное платье в бело-синий цветочек, жакет небесных тонов и черные, очень легкие туфельки. Я вся цвету от счастья, и люди замечают это, а я и не скрываю своей радости, иду так, словно в прошлую субботу выиграла миллион в лотерею. На углу, напротив кафе, там, где пересекаются бульвары Сен-Мишель и Сен-Жермен, африканец расстелил на земле лоскутную скатерть и продает авокадо, уже наполовину почерневшие, но это не важно, я покупаю три штуки, Самуэлю нравится салат из авокадо с большим количеством нарезанного колечками лука. Не пойти ли мне в кино и не посмотреть ли какой-нибудь фильм, шедший на фестивале в Каннах? Но ходить в кино днем – только голова разболится, к тому же, едва выходишь из кинотеатра на солнечный свет, фильм мгновенно исчезает – словно засвечивается кинопленка, – а вместе с ним и впечатление от увиденного. У меня астигматизм. Словом, я решаю сходить в музей Клюни, в средневековые термы, я была там раньше, но сегодня меня тянет туда, где темно.

Как только я переступаю порог музея, запах сильно изношенного и пыльного ковра переносит меня в атмосферу древнего готического замка, золотая, грубой отделки корона заставляет представить тот череп, который она венчала в копне золотисто-каштановых волос. Здесь находится бессчетное количество колец с золотым плетением – приданое для младенцев – настоящие произведения искусства золотых дел мастеров. Высеченные из камня кресты и чеканные распятия. Длинные и толстые цепи, висящие на гордой, а порой и израненной груди, открытые раны, похожие на бутоны роз, запекшаяся на клинках шпаг кровь. Меня не привлекают религиозные образы, символы самопожертвований, застывшие на губах стоны, раны на груди, из которых кровью сочится история, чресла с гноящимися язвами, закатанные глаза, смотрящие на мрамор банкетного зала. А вот и другие глаза – глаза дам, обреченных блюсти обет вечной верности своим воинам, из этих глаз катятся слезы ужаса, слезы прелюбодеяния. Одни из них, облаченные в источающие ароматы парики, непокорны, вряд ли что для них значит подобный обет, они готовы даже на убийство, полуоткрытые декольте из-за золотого шитья и драгоценных камней тяжелее, чем крышка граба. На лицах других дам светится изредка порочная улыбка, прикрытая маской благообразия. Ах, эти печаль и неизменная ловкость средневековых красавиц! Огромные кубки, из которых пили супружеские пары в первую брачную ночь, ночь диких гусей. Охотничьи рога из слоновой кости, уже изъеденные временем, но приложи ухо, и услышишь зов их владельца, воинственный клич, мечущийся в лесах, летящий от слуги к косуле, от раба к оленю, от оленя к птице, от птицы к дереву, от дерева к фее, от феи к горе, а от горы уносящийся в эхо. Эхо грозной славы предков человека.

На первом этаже круглый зал, задрапированный черным бархатом, который скрывает посетителей; там меня поджидают шесть гобеленов «Дама с единорогом». Богатство цветов опьяняет, красный фон контрастирует с живой затененной синевой, создавая тем самым гармонию наиболее изысканных сочетаний. Ткань вышита растительным орнаментом, сплетенным из цветов и листьев различных деревьев: сосны, апельсина, дуба, остролиста и прочих. Представители фауны застыли в выжидательных позах – лиса, собака, кролик, утка, куропатка, – есть и более экзотические животные – лев, пантера, гепард… Но взгляд приковывает сказочное существо, изображаемое с незапамятных времен: тело лошади, голова козерога и рог, который есть не что иное, как нервный зуб. Передо мной единорог, сила и мощь которого столь же прекрасны, сколь и нереальны. Историки утверждают, что этот удивительный образ обнаружила известная писательница – ни много ни мало, Жорж Санд,[255] – она отыскала его в одном замке где-то в отдаленной подпрефектуре Крез, в Бусаке. Что касается легенды, изображенной на этих гобеленах, то здесь много разногласий. Искусствоведы предполагают, что речь идет о сказочном Востоке времен принца Зизима,[256] сына Магомета II, брата Баязета; его пленили при Бурганефе в Крезе, и поговаривают, будто он приказал изготовить эти гобелены для дамы своего сердца. Другие специалисты считают, что на полотнах изображена брачная аллегория. Однако встречаются и такие, кто утверждает, что девушка – не кто иная, как Маргарита Йоркская, третья жена Карла Смелого.[257]

На первом гобелене – «Зрение» – девушка с прикрытыми веками и надутыми губками, что говорит о легкой досаде, протягивает чеканное зеркало единорогу, который возложил свои передние ноги ей на колени; лев поглядывает на них и облизывается. «Слух»: две дамы, одна из них играет на органе, другая – слушает музыку в окружении восхищенных льва и единорога. «Вкус»: госпожа берет лакомство, которое ей на золотом подносе протягивает коленопреклоненно служанка; единорог пристально смотрит на нас, приглашая отведать лакомый кусочек меренги, похожий на безе за пять песо; лев гордо взирает на всех. «Запах»: девушка, облаченная в нежный муслин, треплет в руках лепестки какого-то цветка; служанка завороженно наблюдает; лев и единорог умиленно вдыхают аромат; на скамеечке обезьянка нюхает гвоздику. «Осязание»: дама левой молочно-бледной рукой нежно гладит рог, правой – твердо опирается на копье, в преданности животного девушке, читаемой в его взоре, мы видим одно из самых красивых и поэтических любовных посланий. Шестой, и последний, гобелен – «В сторону моего единственного желания»: загадка – юная служанка держит перед своей госпожой открытую шкатулку, дама не берет ожерелье, а как раз наоборот, кладет его, сняв драгоценность с шеи. Речь идет не о каком-то подношении, а, наоборот, об отказе от хранения. Единорог и лев опираются о пики. Искусствоведы соотносят этот акт с liberum arbitrum[258] древнегреческих философов, весьма благосклонно приветствующих освобождение от страстей, которые в живом существе пробуждают неконтролируемые эмоции, что приводит в беспорядок чувства.

Сидя на мраморной скамеечке, я могу часами восхищаться статностью женских фигур, изяществом черт лица или элегантной осанкой животных. Игра цветов, даже потемневших со временем, доказывает, что шесть этих произведений были сотканы руками непревзойденных мастеров и мудрых творцов. Бархат, шелка, драгоценные камни, меха, парча были изображены на гобеленах с педантичной точностью. Фотография души – вот что это такое, красота, продуманная и выполненная терпением веков, такое никакой фотоаппарат не в состоянии уловить. Я должна убедить Самуэля: это чушь, что он предпочитает оригиналам репродукции, не верит в то, что можно получить наслаждение, созерцая подлинники во всем их великолепии.

Едва я выхожу из круглого зала с гобеленами в другую комнату, как слышу знакомый голос. Оглядываюсь: немного впереди семейная пара показывает своему ребенку скульптуру, символизирующую грудного младенца. Отец, что держит на руках ребенка, пытается ненавязчиво рассказать ему о музее. Женщина скрывается за дверью следующего зала. Мужчина поворачивается ко мне, на его лице расплывается улыбка удивления. Это Поль. Наша встреча приводит его в замешательство.

– Марсела, глазам не верю!

Я подхожу к нему, и он, прежде чем обнять меня, ставит на пол малыша. Тот уже ходит, ему годика два.

– Поль, вот это встреча! Интуиция подсказывает мне, что ты женился и«. Это твой сын? – Он кивает, мол, так оно и есть. – Очаровательный мальчик, на тебя похож.

– Не может быть! Он вылитая мать. Она вперед ушла, знаешь, я не буду представлять тебя под твоим именем, она к тебе ревнует, – нервно объясняет он.

– Но я же с ней не знакома, и у нас с тобой все было значительно раньше, еще до того, как она появилась в твоей жизни. Так мне кажется.

– Да, конечно, но я ей все рассказал о наших отношениях, и этого оказалось достаточно, чтобы она вбила себе в голову, что ты была женщиной моей жизни. Ты же знаешь, я всегда просто хотел быть искренним.

– Не волнуйся, ради такого случая я назовусь Софией.

– Ты все так же работаешь фотографом?

– Только для себя. А зарабатываю на жизнь тем, что гримирую на телевидении звезд политического небосклона. А у тебя как дела?

– Жив пока еще. Открыл ресторан на юге. Я живу не в Париже, здесь только проездом. Я и в Нью-Йорк не вернулся. Остепенился.

– Вижу. Похоже, это как раз то, что тебе и было нужно. Как там твой шрам?

Я имею в виду шрам от удара ножом, нанесенного каким-то бандитом в испанском Гарлеме, от этого удара у Поля осталась фиолетовая вмятина.

– Да как сказать, болит время от времени, продолжаю проходить курс лечения, так, ничего особенного.

Супруга возвращается в поисках мужа и сына, который, предоставленный сам себе, трогает скульптуры. Смотрительница ласково отчитывает его, косясь осуждающим взглядом на отца. Жена Поля берет сына на руки и подходит к нам.

– Ты Марсела? Я узнала тебя по твоему носу. Поль не перестает рассказывать мне о твоем носе.

– Нет, я не Марсела. Меня зовут София, очень приятно. Я работала с Полем в ресторане «Присцилла Деликатессен» в Манхэттене. Была подружкой одного из его лучших приятелей, одного невротика, который продавал духи в «Макис», известная лавочка.

Я вру с легкостью, достойной Мины, меня немного тревожит, что там Поль порассказал своей жене о моем носе.

– Ах, извини. Очень рада, меня зовут Натали, – и она, смущенная, отступает на пару шагов, но видно, что она не очень-то верит. Ребенок начинает ерзать, просясь на руки к отцу. – Поль, ты никогда мне о ней не говорил.

– Как же так, Поль? Разве ты не рассказывал Натали, что, если бы не ты, я бы покончила с собой из-за твоего дружочка-придурка? Он нашел меня с двумя пригоршнями таблеток – одна в руке, а другая уже в желудке – и с пеной на губах.

Поль не может прийти в себя от изумления.

– Как я такое мог рассказать? Я только отвез тебя в больницу – вот и все… В этом нет никакой моей заслуги, каждый бы сделал на моем месте то же самое…

Не приедешь к нам в Арль? Замечательное местечко, – приглашает меня супруга Поля. – Поль, дай ей нашу визитку.

Поль машинально вынимает визитку из бумажника, я замечаю, что у него полно золотых кредиток. Внимательно изучаю адрес, ожидая, что кто-то из них начнет прощаться. Ребенок – уже на руках у Поля – бьется в истерике, желая перебраться к матери.

– Ну, было очень приятно познакомиться, непременно съезжу к вам на юг, – и я пишу свой адрес на справочнике, который купила в музейной лавке. – У меня вы будете чувствовать себя как дома, – я говорю это себе под нос, чтобы не очень-то принимали на веру то, что я сказала.

Мы поцеловали друг друга в щеку, в итоге получилось двенадцать поцелуев: четыре Поля, четыре его жены, четыре моих. Я щиплю ребенка за толстую щеку, он наконец улыбается и хватает меня за шею. Я неравнодушна к детям. Держу его пару секунд, Поль смотрит на меня влюбленными глазами, как бы говоря, а ведь это ты могла стать его матерью. Я возвращаю малыша его настоящей матери. Они идут впереди меня, но вскоре я обгоняю их – не так-то легко показывать средневековый музей двухлетнему ребенку. Встреча с Полем несколько испугала меня, но передо мной встает лицо Самуэля, и я быстро прихожу в себя. Если я уверена в себе, то никакая встреча с Полем не выбьет меня из колеи. В мыслях у меня только Самуэль; и хотя я понимаю, что все уже случилось, что уже сделан последний шаг, меня не привлекает мысль о совместной с ним жизни. Стоит ли даже заводить с ним роман? Зачем же тогда я дала ему вчера надежду?

Я прохожу по оставшимся залам музея, разглядывая балдахины, алтари и еще раз алтари, скамейки для молений, мебель, история которой глубже, чем царапины на ее деревянной поверхности, тщательно отполированной веками, мебель, помнящую рубку леса, уцелевшую в пиршествах, где, без сомнения, случались и любовные ссоры, и неожиданные стычки, выстоявшую в танцах и при переустройствах замков. Высокородные дамы и воины, облаченные в кожаные доспехи с золотым креплением, следят за мной из ниш. «Книга часов» герцога де Берри,[259] страница за страницей иллюстрированное время, агонизирующее в зодиаке, снова рождающееся, пока я своей рукой перелистываю его, вечное и бессмертное в глазах бесчисленных посетителей. Меня огорчает, что визит мой окончен, прогулка по музею подошла к концу, по крайней мере на сегодня.

Я возвращаюсь домой пешком, хотя могла бы сесть на восемьдесят шестой автобус, который довез бы меня прямо до бульвара Анри IV, но мне хочется немного проплыть на этом дьявольском корабле, каким является остров Сен-Луи. Пожалуй, я съем мороженое «Бертильон», это мороженое действительно самое лучшее в мире, оно совсем не похоже на то, что продают в «Коппелии». Здесь больше сливок, шоколада, можно взять мороженое с кусочками земляники, с ванилью, есть даже с ромом и виски – настоящее наслаждение. Я прохожу перед домом номер четыре по набережной Бурбон, где живет писательница Альба де Сеспедес, правнучка Карлоса Мануэля Сеспедеса;[260] я несколько раз по разным поводам была у нее в гостях. Это энергичная женщина, глаза ее так и бегают из стороны в сторону; она рассказала мне о Селине[261] и показала свою замечательную библиотеку. Я прохожу по мосту Понт-Мари. И с ностальгией гляжу на реку (как я буду себя чувствовать, если однажды меня лишат возможности видеть эту реку?), ее перспектива заставляет меня ненадолго забыть гаванский Малекон. Море всегда останется морем, и этот вид – подтверждение тому, что остров посредине реки выглядит менее страшно, чем остров посреди океана.

Дома я начинаю готовиться к приезду Самуэля, самолет прилетит меньше чем через шесть часов. По всей видимости, Шарлин оставила мне обещанное вино, ох уж эта любящая Шарлин. Я замачиваю черную фасоль, кладу порцию риса в кастрюлю, я решила приготовить салат из помидоров с сыром, а на десерт – пирог с грушами. Начинает звонить телефон, три зуммера, включился факс, я читаю шапку: отправлено из Кито, это от Сильвии.

Дорогая Марсела!

Меньше всего мне хочется огорчать тебя, но эти новости нельзя пропустить. Мир слеп и глух. Я не собираюсь лезть ни в какую заранее обреченную на поражение битву, но я отсылаю этот факс всем своим друзьям – мы все должны знать это. У меня нет сил много писать. Прочти это и прими спокойно, как я, однако мы не должны отворачиваться от проявлений подобной дикости. Это взято из Интернета. Целую.

КРАТКАЯ СВОДКА НОВОСТЕЙ В ПОРЯДКЕ ИХ ПОСТУПЛЕНИЯ

Пожар небольших размеров частично разрушил итальянский ресторан «Виа Венето», расположенный в Старой Гаване. Пожар начался в тот самый момент, когда ресторан был забит посетителями, информирует газета «Трибуна Гаваны». Пожар не привел к человеческим жертвам, хотя посетителями было занято пятьдесят два столика. Большие материальные убытки: испорчены продовольственные товары, оборудование, зданию нанесен урон.

Взрыв средней силы произошел в субботу утром 12 апреля в дискотеке «Аче», расположенной в пятизвездном отеле «Мелиа Коиба». Нанесен материальный ущерб зданию, о пострадавших не сообщается.

Один человек погиб и шестеро пропали без вести при кораблекрушении танкера «Памперо», произошедшем 14 апреля в нескольких милях от пляжа Гуанабо. Три члена экипажа также пропали без вести. Очевидцы утверждают, что взрыв разнес корпус судна, после чего танкер затонул. Восемнадцать членов экипажа спасены. «Памперо» совершал каботажный рейс, перевозя нефть между кубинскими портами, и возвращался из порта Матансаса.

Другой кубинский танкер, «Гольфстрим», потерпел крушение у восточного побережья Венесуэлы. Сначала произошла авария в одном из центральных танков, потом начался пожар, в результате которого судно затонуло. «Гольфстрим» шел из Кубы в Венесуэлу за нефтью. Официальные власти Венесуэлы ни подтверждают, ни отрицают информацию о диверсии.

Один датский турист погиб, когда солдаты, несшие караул, открыли по нему огонь. Хоакин Лёускел, двадцати шести лет, был застрелен солдатами когда ои вошел в запрещенную зону.

В Гаване сожжены два туристических автобуса «Сканиа».

Восьмилетний ребенок, Роберто Факса, был избит своими одноклассниками, которых натравил на него учитель, потому что тот не захотел подписать Закон 80 (о верности режиму и против Закона Хельмса – Бертона).

В населенном пункте Лопес-Пенья неизвестные принесли в жертву пять единиц птицы и три лошади. Произведены аресты. В том же населенном пункте бюст Марти был перенесен с антиправительственными лозунгами из парка в здание театра.

В Сентрале 30 ноября неизвестные забросали камнями магазин, торгующий только на доллары. В том же городе произведены поджоги плантаций сахарного тростника.

В Гаване-дель-Эсте остается только 200 преподавателей для обеспечения учебного процесса более чем 200 тыс. учащихся. Остальные преподаватели были освобождены от занимаемых должностей по политическим мотивам.

Район, расположенный между городами Санта-Мария-дель-Мар, Сан-Мигель-дель-ГГадрон и Ранчо-Бойерос, испытывает нехватку питьевой воды. Внутренние районы страны страдают от недостатка этой ценной жидкости. Согласно официальным данным, в условиях абсолютной засухи грунтовый пласт и плотины не могут обеспечить население водой.

В Майари сгорели 800 гектаров полей сахарного тростника.

Со склада в Серро были украдены материалы на сумму 141 тыс. долларов. В Кампо-Флоридо перехватили грузовик с обувью, которая была похищена с обувной фабрики, на сумму 17 тыс. долларов.

В различных хозяйствах Фоменто, Педрара и Кайбарьен предотвращены поджоги сахарного тростника.

В Манати и Пуэрто-Падре ликвидировано возгорание более 400 гектаров сахарного тростника. Поджог совершен неизвестными лицами.

В Хобабо, как информирует Восточный Народный фронт, был совершен поджог 160 гектаров полей сахарного тростника.

22 апреля

В «Национальной телевизионной хронике» подвергли критике Иосифа Сталина, утверждая, что Ленин не должен был ему верить.

Немецкий туризм, как видно, не достигает желаемого кубинским правительством уровня, решено проводить рекламную кампанию в Германии, чтобы поднять данный уровень до отметки в 60 %.

Машины по выжимке сока из сахарного тростника работают только на 60 % своей мощности; единственной провинцией, которая выполняет план по сахару, согласно данным Министерства сахарной промышленности, является Сантьяго-де-Куба.

Поступила информация о хорошем урожае апельсинов в провинции Матансас и покупке 12 тыс. быков для возрождения молочной промышленности.

Премьер-министр Гранады прибыл с визитом на атомную электростанцию в Сьенфуэгосе.

Кусты табака в Пинар-дель-Рио пересохли от недостатка ухода.

Официальная цена на бензин составляет 90 сентаво, на черном рынке его продают по 50 сентаво.

Работники 1400 пекарен собрались обсудить следующие вопросы: плохое качество хлеба, снижение веса готовой продукции, воровство продуктов, трудовая дисциплина.

В заливе Карденас пролито сотни тысяч тонн нефти, нефтяное пятно приблизилось к Варадеро.

Правительство ожидает, что в будущем году туристический бизнес принесет более 1 млрд дохода.

Урожай табака в провинциях Лос-Паласьос и Пинар-дель-Рио находится под угрозой, согласно официальным данным, вследствие ошибок в культивации и плохого хранения.

С острова Пинос заявляют, что пачки сигарет поступают в продажу недоукомплектованными, сигареты короткие и плохого качества.

25 апреля

Только 114 работающих машин; а в мае сафра должна быть закончена.

Авария на 43-м километре национального шоссе, четверо погибших. Причина – плохое состояние транспортных средств.

В Кайбарьене несколько молодых людей нашли артиллерийский снаряд. Снаряд взорвался, один человек погиб.

30 апреля

Важное государственное лицо заявило, что отсутствие рабочей дисциплины, заинтересованности, расточительство и коррупция являются теми причинами, из-за которых в этом году не развивалась экономика страны.

Другое важное государственное лицо выразило благодарность жителям провинции Сантьяго-де-Куба за выполнение своих обязательств, они единственные на этом острове, кто был удостоен подобных почестей.

Во всех стратегически важных местах Гаваны размещены войска, чтобы предотвратить беспорядки Первого мая, которые вполне вероятны вследствие большого скопления народа в этот день на площади революции. В отелях «Тритон», «Коиба», «Нептун», на набережной Малекон и в других местах присутствие военных вышло за грани разумного понимания.

5 мая

Население деревни Агуада-де-Пасахера было разбужено выстрелами. Имеется информация о пожаре на пороховом складе и последовавших взрывах. Нечто похожее уже произошло два месяца назад в Лимонаре. Жители этой деревни выступили также с протестом против поставки скисшего молока и против гибели урожая черной фасоли, которую поел долгоносик; обвиняется руководство округа.

В Консоласьон-дель-Норте вышла из строя электростанция.

Состоялись визиты высших чинов армии, партии и правительства.

После заявления Команданте[262] о насильственном выселении всех, кто переехал в Гавану без разрешения властей, начинается возращение в родные края жителей восточных провинций. Это мероприятие включает также и другие провинции.

Организованы временные лагеря в парках Сеспедес, Марти и Серрано в Сантьяго-де-Куба, чтобы принять выселенных из столицы.

Куба заявляет об использовании летательного аппарата, принадлежащего Соединенным Штатам, во время работ по разбрызгиванию химикалиев на сельскохозяйственные угодья. За заражение провинции Матансас «Thrips Palrai» – пальмовыми жучками-грызунами – вина возложена на североамериканское правительство.

Официально объявлено о торжественном открытии четырех французских зон: Вахай, Ла-Гавана (Валье-де-Берроа), Марьель и Сьенфуэгос. Концессионерами являются универсальные магазины «С. А.» и «Гавана-ин-Бонд», относящиеся к корпорации «Симекс».

На электростанции в Санта-Крус-дель-Норте произошел взрыв, причины которого не установлены, что отразилось на функционировании заводов по переработке нефти, в данное время они простаивают. В городе Камагуэй зафиксировано небывалое нашествие москитов, принимаются меры по борьбе с ними.

В одном из кварталов зарегистрированы случаи заболевания малярией денга.

Продолжается засуха в провинциях Ольгин и Тунас, в то время как сафра еще не закончилась.

Устанавливается ограничение по жилплощади.

Функционируют концентрационные лагеря в Сантьяго-де-Куба для выселенных из Гаваны. Продолжается кампания, направленная против нелегалов, нарушений дисциплины и преступлений против народа.

Объявляется о нехватке денежных средств на плановую закупку фасоли в связи С повышением цен. Черная фасоль стоит 8 песо за фунт, цветная – 9 песо.

Сахар закупается по цене 11 сентаво, в то время как на мировом рынке он стоит 1 доллар.

Представители власти заявляют, что цена на рис за границей составляет 440 долларов за тонну, или приблизительно 20 сентаво за фунт, при этом для нужд страны необходимо 350 тыс. тонн, что будет составлять 150 млн долларов в год только по данной статье расхода. Также планируется поступление 150 тыс. тонн риса национального производства вместе с китайским и вьетнамским рисом.

Фестиваль молодежи и студентов начнется 28 июля. Кроме Гаваны вторым центром фестиваля будет Сантьяго-де-Куба.

В своем последнем обращении к народу власти призвали добровольцев принять участие в посевных работах, и засеять сахарным тростником 50 тыс. гектаров. В том же обращении говорится о плохом качестве семян, о небрежностях в работе, о незасеянных полях, о ливнях, мешающих окончанию посевных работ.

Объявлено, что денежные переводы, посланные гражданами других государств своим родственникам на Кубе, выдаваться не будут.

Правительство информирует, что, несмотря на налоги и безработицу, в стране свободно циркулирует около 9 млрд песо.

Авария в Хатибонико: 21 человек ранены, двое из них граждане Соединенных Штатов.

Доводится до сведения граждан, что в Сьенфуэгосе штрафы, выплачиваемые населением, присваиваются государственными служащими.

На вопрос, обращенный к нашим братьям, борющимся внутри страны: «Что мы можем сделать для вас?», мы получили единодушный ответ: «Продолжайте информировать мировую общественность о всех нарушениях, привлекайте внимание правительств дружественно расположенных к нам государств и международных организаций, озабоченных соблюдением прав человека, пусть они продолжают следить за всем, что здесь происходит».

Как видишь, Мар, сейчас неподходящий момент. Я знаю, что ты по горло сыта политикой. Со всеми нами происходит то же самое. Но ведь это жизнь нашего народа. Так нельзя, нельзя отмахиваться от нее. Сделать мы ничего не сможем, но, по крайней мере мы знаем. Вот по этой причине я и разослала факс нашим соотечественникам, разбросанным по миру тем, кто еще мечтает о чем-то лучшем. Пока, я люблю тебя.

Сильвия.

Я приняла ванну, прыснула на себя духами, вырядилась во все фирменное – черт! – чтобы встретить Самуэля, осыпать его поцелуями или, наоборот, окатить волной безразличия, а у меня все никак не шло из головы послание Сильвии. На нас всегда будет давить сознание агонии нашего острова, пока мы живем в Париже, Нью-Йорке, Аргентине, Эквадоре, Майами, мы не избавимся от него, даже если вернемся в Гавану. Когда-нибудь…

Из фасоли ничего выдающегося не вышло, но пахнет она дивно и есть вполне можно, рис получился рассыпчатый, вино я поставила охладиться, потому что оно успело немного нагреться, и слава богу, что только немного. Десерт я засунула в холодильник, положив на голубой поднос, который нравится Самуэлю. Боже, я забыла мясо! Мне и в голову не пришло пожарить кусочек свинины, приготовить пикадилью или, в крайнем случае, рыбу! И самое ужасное, что у меня пусто в морозилке, а все магазины закрыты! Правда, я могу выскочить в магазин, принадлежащий арабам, он еще открыт. Но лучше дождаться Самуэля, а то как бы не случилось так, что он придет, а меня нет; я просто извинюсь и быстро сбегаю в магазин за чем-нибудь мясным. Я могла бы заказать цыпленка в «Макчикен», но их цыплята, когда их зажаривают целиком, становятся безвкусными.

Я так нервничаю, что ладони мои потеют, и я не знаю, чем заняться. Открываю Пруста, но как бы не так – буквы скачут, и мне никак не удается сосредоточиться на чтении. Включаю телевизор, давлю кнопки на пульте дистанционного управления, перескакиваю с одного канала на другой, даже включаю сороковой, но мне ничто не интересно. Даже идущий на втором канале фильм «Возвращение Мартина Герра»,[263] я его уже видела трижды, но, несмотря на это, он до сих пор меня увлекает. Звонок в дверь. Я щелкаю замком и не скрываю своей радости. Без пятнадцати десять. Это он. Глаза его блестят. Блестят золотые зернышки, вставленные в два черных агата, плавающих в молочных океанах. У него короткая стрижка, щетины нет, несмотря на девятичасовой перелет, наверняка он побрился в самолете. Он полуиспуганно улыбается. Похудел, на нем голубые джинсы, белая рубашка, куртка тоже голубая, в черный квадратик, коричневые ботинки, на ногах нет носков. Новый чемодан на колесиках и огромный чемодан в руках. Он ставит багаж рядом с камином, кладет на постамент с кубинским шелковым флагом паспорт и газеты и подходит ко мне.

– Я люблю тебя, Мар.

Он обнимает меня, его грудь – словно кошка мурлычет. Я колеблюсь, но отвечаю тем же. Мы боимся смотреть друг другу в глаза. И я не понимаю почему. Возможно, не хотим вдруг увидеть то, что нам пришлось пережить. Он пахнет чистым постельным бельем, нет, это не духи, это естественный запах.

Прошло несколько секунд, прежде чем мы решились посмотреть друг на друга. Мы заглядываем в глаза, пытаясь докопаться, что изменилось в нас за то время, пока мы не виделись Он целует меня, слегка касаясь моих губ, не трогая их языком, никакого намека на страсть и тем более на похоть, он совершенно спокоен, и от этого я становлюсь еще менее решительной. Я снова задаюсь вопросом, а что дальше, и не допускаю никакой вольности в своем поведении, мне нельзя раскрываться перед ним. Как той кошке, что стережет канарейку, не так ли, или как той, что «на раскаленной крыше»?[264] Я не должна ни на миллиметр уходить в сторону от здравого смысла. Несомненно, он заметил мою скованность, но его ничто не тревожит, он ослабляет объятия, спокойно улыбается. Сидя на софе, наблюдает за моими действиями. Я иду к серванту за бокалами под белое вино.

– За твое возвращение, – говорю я, мы чокаемся.

– За жизнь, – он всегда пьет за жизнь. – У меня для тебя много подарков: от Андро, от Лусио, от Салли…

– Ты уже называешь его Салли?

– С тех пор как ты так его назвала, он больше не хочет слышать никакого другого обращения. Этот человек просто супер. Распакуемся чуть погодя, ладно? Как ты? Твои друзья жалуются, что не пишешь, не отвечаешь на звонки. Я познакомился с твоими родителями, конечно, по отдельности. Они спрашивают, приедешь ли ты на рождественские каникулы и не будешь ли в ближайшем будущем в Майами? Они классные люди.

– Как ты узнал их адреса?

– От Андро, – он отхлебнул вина. – У меня для тебя хорошая новость. Не хочу оставлять ее на потом, посмотрим, может, услышав ее, ты немного расслабишься, очень уж ты зажата.

– Я забыла купить мясо, или цыпленка, или какую-нибудь рыбу… Сварила рис, приготовила фасоль, салат, десерт и забыла про самое главное.

– Это не важно, мы будем поедать друг друга, – пошутил он. – Мне рассказывали, что давно здесь, в Париже, один японец съел свою любовницу. Он убил ее, разрезал на куски, заморозил и день за днем готовил себе разные блюда: подружка жареная с фасолью, подружка, запеченная с морковным пюре, подружка в томатном соусе с жареным картофелем, равиоли с подружкой.

– Хватит, противно, – воскликнула я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

– В общем, у меня потрясающая новость с острова, – уже серьезно сказал он.

– Надеюсь, эта новость не из того факса, который я недавно получила от Сильвии. Несчастье на несчастье и несчастьем погоняет.

– Ничего подобного. Это касается непосредственно нас.

В предвкушении я уже потирала руки.

– Монги вышел из тюрьмы, – Самуэль явно смаковал фразу.

– Черт, Сами, черт возьми, почему же ты мне сразу не сказал?! Дева Реглы, благодарю тебя! Ох, Боже мой, какая радость! – но я плачу вместо того, чтобы смеяться. – Ты говорил с ним? Как он?

Самуэль кивает.

– Он не в лучшей форме, но ничего серьезного, он только и делает, что говорит о Боге и о прощении. Потом это пройдет. Мина и он каждое воскресенье ходят в церковь. Ты их и не узнаешь.

– Ну и что, зато Монги на свободе, – я закурила «Мальборо».

– На свободе… Посмотрела бы на него. Он сейчас такой же заключенный.

– Перестань! Он не в тюрьме, Мина рядом с ним, я считаю, по крайней мере, уж лучше церковь, чем тюрьма.

– Не вижу большой разницы.

– О'кей. Я имею в виду, что они вместе, что они будут заботиться друг о друге…

– Зато залетела в кутузку негритянка Ньевес. Ее поймали во время облавы на валютных проституток, хотя, кажется, таких быстро отпускают.

Я тяжело вздохнула. Никуда не денешься: не один, так другой.

– Есть новости и получше, – он не торопится, смакуя ситуацию. – Я довольно долго беседовал с Миной, даже очень долго. Она заревела в три ручья, когда я сказал ей, что влюбился в тебя, а еще хуже того, когда заявил, что ты призналась в том, что послала письма моему отцу, и что у тебя теперь комплекс вины, и мы поэтому не можем быть вместе… Она так ревела, что у меня даже возникло одно подозрение.

– Тебе не следовало терзать ее этой историей. Достаточно и наших с тобой мучений. Я сделала ее свидетельницей и тем самым причинила ей боль.

– Ты ошибаешься, она дурачила тебя все эти годы… – начал Самуэль.

Лицо у меня вытянулось: какого черта, что ты имеешь в виду? А он продолжил: она ревела и ревела, выпрашивая у меня прощения, намекнула на то, что ее давно надо было убить, убить в тот самый день, когда убили моего отца. Мина, я ни хрена не понимаю, что ты этим хочешь сказать? – крикнул я, я бы ее задушил, но через спутник это сделать невозможно. «Ой, Сами, не Марсела, а я была любовницей Хорхито!» Когда она произнесла имя моего отца в такой уменьшительной форме, меня как плеткой по лицу хлестнули – так по-семейному она произнесла это. Едва слышно она повторила: «Это была я». Она переспала с ним задолго до того, как ты обратила на него внимание с балкона ее дома. Фактически, отец водил меня в парк только для того, чтобы пройтись мимо ее дома и понаблюдать за ней, пусть издалека. Когда Мина узнала, что тебе тоже понравился мой отец, ее мужчина, она стала очень осторожна…

– Я не верю тебе, Мина оговорилась. Ты обманываешь меня, лишь бы я избавилась от комплекса вины…

– Послушай. Она все подстроила. Сначала сделала вид, что она против, потом сама же подлила масла в огонь, а ты клюнула на ее уловку, и она подсказала, как тебе быть: положи письма в корзинку и спусти ее с балкона. Таким образом я становился свидетелем, и она рассчитывала – чего уж проще, – что, как всякий ребенок, любящий мать и недоверчиво относящийся к отцу, я все разболтаю матери, и ее внимание переключится на другую в данном случае на тебя. Ведь все, похоже, тогда говорило о том, что моя мамочка напала на след. А я не стал болтать, сам не знаю почему, хотя мог рассказать о странных визитах отца в подозрительную гостиницу в Сан-Хуан-де-Диос. Но я не сделал этого. А Минерва, устав ждать скандала, послала анонимку моей матери, навострив ее на то, чтобы она порылась в вещичках отца, ведь он где-то хранил письма от своей любовницы. Мать нашла письма и не долго думая послала подругу проследить за отцом. Конечно, та быстро его застукала, когда он выходил из гостиницы; в тот день меня случайно отослали к бабушке. Подруга позвонила нашей соседке, у которой был единственный в доме телефон. Та, в свою очередь, позвала мать; мать выслушала все, что ей накудахтала подруга. Опиши мне ее, попросила мамочка. Похоже, подруга не захотела этого сделать, но мать настояла. Ну, заколебалась та, это девушка, школьница. Мне это известно, потому что сеньора рассказала потом все моей бабушке. Б тот же вечер, когда отец напился, моя мать напичкала его снотворным. То, что случилось потом, ты уже знаешь…

– Все равно я не могу поверить, не могу. Когда Мина говорила с тобой, Монги был рядом? – Самуэль подтвердил жестом. – Как он отреагировал?

– Он знал это, Map. Ему Мина не могла врать.

– У тебя есть доказательства? Она могла соврать только для того, чтобы мы сошлись, чтобы избавить меня от моего комплекса. К тому же она заделалась католичкой, а сам знаешь, что католики всегда готовы на самопожертвование…

– Я совсем недавно получил доказательство. Фото полуголой Мины, она сидит на смятой постели в гостиничном номере, на стуле одежда моего отца. Там же моя бита и бейсбольная перчатка, наручные часы на ночном столике, даже открытый бумажник, в нем две большие фотографии: моя и моей матери.

– Как же так случилось, что она не уничтожила этот снимок?

– Ей нелегко было заполучить его. Как ты правильно понимаешь, мой отец не мог сдать пленку в фотоателье. Он сказал Мине, что у него есть знакомый фотограф, который проявит пленку в подпольной лаборатории. Мина дошла с моим отцом до лаборатории этого типа, она находилась у него дома. Иногда они осмеливались выходить вместе, даже порой бывали на пляже. Когда случилось несчастье, она как безумная бросилась за пленкой. А парня того и след простыл – он уехал из страны. Ей было хуже, чем тебе и мне. Она все время жила в страхе, что отыщется этот снимок.

– И как же она тогда раздобыла его?

– «У жизни много поворотов, которых не дано предугадать», – победно промурлыкал Самуэль. – Ты разве не знаешь, что Салли побывал в Гаване?

– Не выдрючивайся, я знаю это из твоего дневника.

– Ну, когда Салли там был, он решил пробежаться по старым фотоателье; в Центральном парке познакомился с одним бродячим фотографом. Салли решил купить старые фотографии, а фотограф сказал, что не прочь заработать, ведь у него есть два-три архива его товарищей, которые уже давно уехали. Салли купил их за сотню долларов. Пока Мина плакалась мне, я только и думал об этих архивах, Салли упоминал при мне о них. Он сказал: «Есть вещи просто гениальные, но и много всякого мусора, есть даже порнографические снимки, а такие меня вовсе не интересуют». Я закончил разговор с Миной и позвонил Салли, он разрешил порыться в этих архивах. «В конце концов, они больше принадлежат тебе, чем мне, это память твоей страны, твоего народа». Эти слова Салли поразили меня. Я провел целую ночь в агентстве, копаясь в обувных коробках, всего пятнадцать штук. Салли рассказывал, что, когда он проходил таможню в аэропорту, таможенники потешались над ним из-за этой кучи хлама, этих пожелтевших бумажек, которые он вывозил из страны. Снимок находился в двенадцатом ящике, но я его сначала не заметил, наверно, потому что слишком нервничал. Черно-белое, немного потертое фото. Я дошел до конца и начал снова. На этот раз мое внимание привлекла полуголая девочка-подросток – в трусиках и лифчике, – рядом, на стуле, лежала бита, на ней – перчатка. Присмотревшись получше, я узнал Мину, она не улыбалась, на лице ее скорее застыла гримаса обиды, смешанной с ужасом. Ну и сволочь же был мой папаша! Я провел долгие часы в лаборатории, изучая фотографию, восстанавливая ту сцену в гостиничном номере, я снова и снова отпечатывал снимок, увеличивая его, и таким образом мне удалось убедиться, что на фотографиях в бумажнике – я и моя мать. Я тотчас же вернулся к себе и позвонил Мине. Объяснил, как мне в руки попало это злополучное фото. Она не поверила и далее заподозрила, что ты все это время прятала снимок, что каким-то образом ты его достала, чтобы потом поиздеваться над ней. Я отослал ей копию снимка. Она всегда сомневалась, было ли тебе что-нибудь известно или нет, так же как порой ей казалось, что мой отец обманывал ее с тобой. Уф, вот такая невероятная история!

– Фото у тебя? – спросила я, чувствуя подступающий к горлу комок.

Самуэль открыл чемодан, достал большой картонный конверт, извлек из него несколько снимков. В самом деле это была Мина; бита, перчатка, часы, одежда из голубой джинсовой ткани, безупречно белые спортивные тапочки – все предельно ясно. Я заметила и другую деталь: на Мине были гетры до колен, связанные из толстой нити, с красными широкими полосками на уровне резинок. Это были мои гетры, мне их связала тетя, они пользовались большим успехом в школе, у всех моих подружек при виде их просто слюнки текли, ведь такие гетры были модной вещичкой. Мина постоянно выпрашивала их у меня поносить.

– Это мои гетры с полосками. Минерве они сильно нравились, она говорила: ими она может прикрыть свои тощие ноги.

– А вот это те фото, что отец носил в бумажнике. Единственное, что мне удалось выпросить у бабушки. Она упорно не хотела мне их отдавать. Но в тот день, когда я уезжал, она уступила.

Те снимки, что были вложены в бумажник на фотографии, и эти, вставленные в пластик, сходились во всех деталях.

Не знаю, что и сказать, Самуэль, не знаю… Ты прощаешь ее?

А почему бы нет? Она трахалась с папашей как сучка, но это он потерял голову. Ну и мать тоже хороша. Так случилось.

– Почему ты не напишешь своей матери? Почему бы тебе не поддержать ее?

– Тому, что сделано, нет оправдания.

– Даже любовь – не оправдание?

– Это не любовь.

– Тот японец, он так сильно любил свою подружку, что убил ее и съел, он посчитал, что так она его никогда не бросит.

– Это совсем другое. Японец был долбанутым сумасшедшим.

– У нее тоже было помутнение сознания, – иронично заметила я.

– Никто не сходит с ума в один момент. Японец вынашивал свой замысел довольно долго, с того самого момента, как подружка пригрозила ему, что уйдет.

– Твоя мать тоже долго жила подозрением; она молча сносила измены и копила в себе обиду.

– Это не так. По ночам они сношались как кошки, я слышал это. Она никогда ни о чем не спрашивала отца, никаких упреков по поводу всяких сплетен, которые доходили до нее, она была ревнива не более, чем любая другая женщина…

– Так ты знал…

– Это не имеет отношения к делу, Марсела. То, что она сделала, ужасно, а ведь был еще и я. Почему она не подумала обо мне? Неужели она настолько любила отца, что предпочла лишить его жизни, а не просто развестись с ним? Или она настолько его ненавидела?

– Она сама не понимала, что делала. Страсть может проявляться самыми ужасными способами, среди них и преступление, и самоубийство…

– Будь добра, я хочу есть. Мы сегодня ужинаем или нет?

Я расстилаю на столе скатерть, раскладываю салфетки с цветочным рисунком, вспоминаю шесть гобеленов «Дамы с единорогом», я расскажу Самуэлю о них потом и обязательно приглашу его в музей Клюни; нехорошо, что он так критично относится к этим произведениям искусства, ценя свою старую грезу, ту, в которой он, глядя на репродукции, представлял, что спокойная дама рядом с единорогом согласилась бы, на том свете, стать его любовницей. Я расставляю голубые тарелки, раскладываю столовые приборы с такими же, под стать им, голубыми ручками, высокие вазы цвета фламинго и прозрачные бокалы. Приношу горшочек с фасолью, котелок с рисом, хлеб, салат. Накладываю примерно равные порции в тарелки, ему на ложку больше. Мы голодны, нас одолевает жажда, в нас кипит страсть. Я разливаю вино, подарок Шарлин.

– Жаль съедать все это разом, без мяса, ведь все это должно было стать гарниром к нему. Нам следовало бы поклониться Вирхилио Пиньере, – говорю я, и Самуэль недобро улыбается.

Желание смешивает чувства. Любовная страсть превращается в ненасытный кошмар, являющийся в полусне. Мы опустошаем тарелки, подчищаем соус кусочками хлеба. Снова наполняем тарелки фасолью, рисом и салатом. От выпитого вина наши глаза загораются, в них появляется странный блеск. Самуэль проглатывает последний кусочек, вытирает салфеткой рот. Вот он поднимается со стула и, наклонившись надо мной, целует в губы. Я заставляю его взять нож для разделки мяса, закатываю рукав блузки, и он вонзает нож мне в руку, срезает клок мяса. На кухне он приправляет мясо специями, кладет на сковородку и обжаривает ростбиф, добавив сок лимона и соль. Потом выкладывает готовый ростбиф в свою тарелку, разрезает мою плоть на мелкие кусочки и пожирает их. Кровь хлещет из моей руки. Но я подхожу – теперь моя очередь – к нему с ножом наготове и вонзаю нож ему в ребра, в то место в левом боку, которое он сам показал, учтиво расстегнув рубашку, которое он так хочет, чтобы я отведала. Я вырезаю кусок, захватывая сосок на груди. Из раны видно его сердце с кровеносный ми сосудами. Я кладу его плоть на решетку, но прежде посыпаю солью, измельченным чесноком, щепоткой тмина и душицы, вспрыскиваю уксусом. Когда мясо почти готово, я перекладываю его на тарелку. Оно приготовлено по-французски и еще сочится кровью, когда я вонзаюсь в него зубами. Его сердце бешено колотится, мне хорошо это видно. Я задираю платье и сама вырезаю превосходную филейную часть из бедра, рана обнажает мышцы и сухожилия. Приправляю филе петрушкой, чесноком и соком лимона, подрумяниваю деликатес с обеих сторон, накрываю сковородку крышкой и жду несколько минут. В результате получается гигантский бифштекс. Самуэль восклицает, что это просто чудесно, особенно эти ставшие на огне терракотовыми сгустки крови. Он проглатывает последний кусок бифштекса из моего бедра, снова промакивает салфеткой уголки рта; человеческий жир застывает быстрее. Затем втыкает вилку в нижнюю часть своего живота и поддевает тонкий слой своей ткани в том месте, где начинается член. Он смачивает тонюсенький, почти прозрачный, лоскуток своей плоти – прямо карпаччио[265] какое-то – красным вином, делает сандвич, размещая мясо между двумя кусочками сыра, и протягивает мне это лакомство. Какая вкуснятина! А сейчас я умираю, как хочу вырезку из твоей шеи, а потом сосочки, умоляет меня чревоугодник. А мне очень хотелось бы попробовать твой член, как специальное блюдо, шепчу я. Мы убираем тарелки, подносы, кастрюли. Мы лежим на столе, наши тела переплелись, он вырывает зубами мою сонную артерию, как раз там, где находится родимое пятно, доставшееся мне от матери, он жует и жует, а я открываю рот, словно рыба, потому что задыхаюсь. Вскоре он набрасывается на торчком стоящие, дрожащие темно-лиловые соски, сосет их с остервенением младенца, потом рывком отрывает, и две лужи густого молока пропитывают скатерть. Я пробегаю губами по его кровоточащему боку, целую вязкую массу – плод систолы и диастолы,[266] – спускаюсь к паху, вгрызаюсь в предстательную железу и яички. Обволакивая член губами, вбираю его ртом, кончик головки упирается мне в горло, я сглатываю, как если бы поперхнулась куском кровяной колбасы. А потом сжимаю челюсти, зубы вонзаются в член у самого основания, и я напрочь вырываю его. И на его месте остается пустота, такая же, как в лесу, после того как в нем срубают развесистое дерево. Я заглядываю внутрь: грунтовый пласт, под ним черный океан, а далее, за клеточной ложбинкой, виднеется сверкающая белым впадина, похожая на гной, что выступает на содранной коленке у ребенка. Он вонзает ноготь в эпидермис, где-то в области печени, проникает пальцами еще глубже, скребет внутри острыми ногтями и извлекает месиво из желчного пузыря, яичников, матки и кишок. Он глотает это с такой жадностью, как будто не ел тысячу лет. Тем временем я обгладываю его ребра, но мое внимание привлекают легкие, и я уплетаю их в один миг. Сердце его аппетитно и аритмично скачет в грудной клетке, вязкая масса застывает у меня на зубах. А тем временем он проделывает во мне дырочку, вставляет туда пластиковую трубочку и сосет, словно потягивая дым из кальяна, и еще оставшаяся на моей плоти кожица безжизненно съеживается. Где твой рот? – спрашивает он, издавая окровавленный стон, едва закончив поглощать мое сердце. Мы все больше перепутываемся, переплетаемся сухожилиями, ключицами, растекаясь один внутри другого, черепа крошатся и перемешиваются с частичками барабанных перепонок, хрящей, волос, кист, вирусов, паразитов; глаза наши похожи на яйца экзотических птиц; и все это месиво сдабривается, словно соусом с изысканным запахом, нашими испражнениями. Его откушенный язык обретает собственную свободу, он проникает внутрь моего рта, а мой язык, тоже уже искромсанный, извивается, играя с непережеванными кусками поджелудочной железы. Ряд зубов Самуэля застывает поверх остатков моих губ. Я слышу хруст, как будто рвется тончайший шелк. И это происходит в тот самый момент, когда я, боясь того, что как бы не стало слишком поздно, боясь, что еще немного и мы окончательно растворимся, хочу сказать ему: «Я люб…» Звонит телефон. И наши тела начинают в спешке, не заботясь о здравом смысле, воссоздавать себя заново. Только вместо своего сердца, я хватаю его, а он хватает мое. У нас нет времени среди этого кровавого хаоса разыскивать свои органы, каждый хватает то, что первым попадается под руку. Мы уже не различаем больше, он ли есть я, или я это он. Бессонная ночь погружает нас в гиперреальное состояние, которому мы не в силах противиться.

Дзинннь. Bounjour, votre message ou votre fax. Merci.[267] Привет, Map, это Андро. Ответь, если ты дома. У меня для тебя потрясающий сюрприз. Ты ответишь или нет?… Ты там точно развлекаешься с Самуэлем. Ку-ку!.. Перестаньте трахаться, возьмите трубку… Ладно, вижу, что никого нет… Когда сможете, позвоните… А теперь мой сюрприз… У меня потрясающая новость. Угадайте, кто живет у меня сейчас? И все совершенно случайно. Оказывается, Ана перебралась в Майами. Не сговариваясь с ней, сюда прилетела и Сильвия, она прекращает торговые отношения со здешней звукозаписывающей компанией, а заодно и с компанией в Эквадоре. Она останется здесь только на неделю. Лусио взял отпуск и приехал, чтобы провести его со мной. А знаете, кто еще притащился? Да как вы узнаете, если я вам этого не говорил! Сюда приехал – ни за что не поверите – мистер Салли! Мы также пригласили Винну и Феликса» ведь им только улицу перейти, мы же соседи… Конечно, не хватает Монти, Мины, Лули, Эммы, Рэнди, Ньевес, Игоря, Сауля, Хосе Игнасио, Кармучи, Сесара, Пачи, Вивьены, Кики, Дании, а также Исы, Роксаны, Карлоса. «И вас! Тебя и Сами. Третий день я не ложусь спать, сижу перед окном и как загипнотизированный смотрю на фламбойян,[268] что растет напротив. Я даже превратился в мистика. Мы позвонили всем, сказали, что всех любим, что, где бы мы ни были, нам не следует впадать в тоску, а тем более поддаваться чувству ненависти. Мы не можем позволить, чтобы ненависть разделила нас, Марсела, Самуэль, не можем. Пусть ненавидят те, кто ответственен за все то дерьмо, в котором мы живем, в которое нас засунули. Следует любить друг друга, кабальеро, любить друг друга, черт возьми. И я не пьян, да будет вам известно. Я трезв, как стеклышко, трезвее, чем родник в долине Вильянес. А разве в Вильянес есть родники? Уже и не помню. Ох, чего бы я ни отдал, только чтобы увидеть эти холмы! Впрочем, я уже привык к своему маленькому огороду, на котором могу растить салат-латук да разводить кур. Сейчас я питаюсь салатом с грядки, хотя, когда мне приспичит, иду на Восьмую улицу и наедаюсь до отвала картошкой, поджаренной на жире. Не подумайте, что здесь это блюдо – пальчики оближешь, но иногда я так обжираюсь, что вынужден трижды совать себе пальцы в рот, чтобы уснуть, или же плыву по течению и еще добавляю где-нибудь и снова иду дальше. Ничего, я чувствую себя дядюшкой Альберто из песенки Серрата,[269] я думаю, что он написал ее с мыслью обо мне. В конце концов, я настаиваю на любви. Юность была что проклятый сон! К черту глупости. Чтобы спеть с Ксиомарой Логарт[270] и Альбитой: «Как можно так любить тебя, как можно!» Думаю закрыть свой книжный магазин и завести салон, где будут встречаться друзья, где печаль будет не вечным самобичеванием, а, напротив, началом грядущей радости. Я хочу открыть такой салон, чтобы унять тоску ожидания, салон, где все танцуют и поют, предаются удовольствиям и любви. Я назову его кафе «Ностальгия». Мы шлем вам поцелуи от огромной «зеленой ящерицы»,[271] помните еще стихотворение Николаса Гильена? Map, ты уже послушала диск «Лас Д'Аиды», который я тебе послал? Спой со мной, давай, Дружище, раз, два, три:

У жизни много поворотов,

Которых не дано предугадать…

Париж, июнь 1997 года

Послесловие

Анатомический театр Зое Вальдес

Главный герой романа Зое Вальдес – ностальгия всеобъемлющая и всеохватывающая ностальгия, ностальгия в квадрате – чувство, которое терзает не привыкшего к суше, как к основе своего бытия, жителя континента, а островитянина, волею судьбы оказавшегося в изгнании на материке, а точнее островитянки – Марселы, персонажа наполовину автобиографичного, наполовину вымышленного.

Зое Вальдес родилась в Гаване в 1959 году, в том году, когда на ее родине победила революция, принесшая кубинцам иллюзию свободы.

Отец бросил семью, когда Зое Вальдес было два месяца, и будущая писательница росла в окружении трех женщин – матери, официантки в пиццерии, пытавшейся привить девочке известную толику практицизма (вместо того, чтобы читать, научилась бы лучше готовить котлеты), бабушки, театральной актрисы, посвящавшей ее в тайны религии йоруба, и тетки, маникюрши-самоучки, подсовывавшей племяннице женские романы Корин Тельядос, лишь бы та не мешала ей работать.

Зое рано приобщилась к книгам, чтение стало ее любимым занятием, ее страстью. Не без гордости писательница вспоминает: для того чтобы утолить свою жажду к чтению, ей порой приходилось даже воровать книги из библиотеки. Еще в молодости Вальдес влюбилась в романы Пруста, прочитав как-то издание с пометками Хосе Лесамы Лимы (в романе – Вирхилио Пиньеры), кубинского писателя, перед которым Вальдес и по сей день преклоняется. Прустовский пласт в романе «Кафе "Ностальгия"» значителен. Обращение к прошлому как к источнику литературного материала, подробное описание незначительных (для сюжетной линии) деталей, свободное блуждание мысли по времени – все это сближает творческий метод Вальдес с прустовской манерой повествования. Впрочем, у Пруста – лишь воспоминания, в то время как у Вальдес далекое прошлое тесно переплетается с недавними событиями.

После учебы в педагогическом институте и на филологическом факультете Гаванского университета (ни тот, ни другой она не закончила) Зое Вальдес работала в составе делегации Кубы в ЮНЕСКО: занималась документальным кино и вопросами культуры. Затем работала в кубинском посольстве в Париже. Вернувшись в Гавану, некоторое время оставалась безработной, потом добилась места замдиректора «Журнала кубинского кино» при Институте искусства и кинематографии, писала киносценарии.

Страсть к писательству проявилась у Зое очень рано. Сначала это были дневники – попытка одиннадцатилетней девочки оградить себя от взрывоопасной смеси, которую являли собой мать, бабушка и тетка – бесконечного словесного потока на тему закончившихся в доме сахара или черной фасоли, приправленного цитатами из женских романов, «Дон Кихота» и стихов Бодлера. Последнего на ломаном французском, не понимая при этом ни слова, по памяти читала бабушка.

Увлечение поэзией тоже было не чуждо Зое, и первый серьезный поэтический сборник «Ответы к жизни» был оформлен Вальдес к семнадцати годам. Первые прозаические произведения – «Голубая кровь» и «Повседневное ничто», – написанные в Гаване, чрезвычайно лиричны по интонации и поэтичны по стилю, что явилось данью раннему увлечению поэзией.

В 1988 году Зое Вальдес стала лауреатом премии Каса-де-лас-Америкас за поэтический сборник «Вагон для курящих». В 1990 году она получила Первую премию за лучший киносценарий «Параллельные жизни» на XII Международном фестивале нового латиноамериканского кино.

Роман, принесший успех Зое Вальдес на поприще прозаика – «Повседневное ничто», – вышел во Франции. Писательница к тому времени уже перебралась в Европу и вынуждена была окольными путями добывать рукопись романа, оставшуюся на Кубе. Об издании романа на родине не могло быть и речи, ведь он был написан человеком, отчаявшимся увидеть в своей стране хоть какие-либо перемены к лучшему и потому не стеснявшимся в выборе выражений в отношении режима Кастро.

В 1997 году выходит роман «Кафе "Ностальгия"». Как и предыдущие (кроме упомянутых, – «Дочь посла», «Гнев ангелов», «Я подарила тебе жизнь вечную»), это книга о кубинцах, о Кубе. Однако само слово «Куба» на страницах романа не встречается. Как говорит Зое Вальдес, это слово до сих пор причиняет ей боль. Потому-то в повествовании и появляется отстраненное – «Тот Остров».

Героиня романа – Марсела – не хочет мириться с участью изгнанника, обреченного терзаться тоской по родине, и как раз борьба с этим чувством, желание во что бы то ни стало вырваться из лап ужасного кошмара ностальгии, забыть про Тот Остров, найти свое место в мире, другое место, отличное от Кубы, – составляет одну из главных тем произведения.

Ностальгия препарируется автором (и настолько детально, что порой повествование напоминает анатомический театр, недаром ткань романа перенасыщена анатомическими и физиологическими подробностями), чтобы обозначить, насколько глубоко это чувство, насколько оно стало определяющим в поведении оказавшихся вдали от родного острова кубинцев. И ностальгия эта не миф, в отличие от провозглашенной некогда на острове свободы. Чтобы найти тому подтверждение, достаточно заглянуть в Интернет – всемирную электронную сеть, – в виртуальность которой находящиеся в изгнании кубинцы выплескивают свою тоску, вспоминая те или иные факты жизни на Кубе – как это похоже на страницы романа «Кафе "Ностальгия"», где герои вспоминают, какие на Кубе читали книги, какое ели мороженое, что в Гаване находилось на пересечении тех или иных улиц. Ностальгия в романе сквозит буквально во всем – в темах разговоров, в употреблении словечек гаванского жаргона или отдельных слов языка лукуми (потомков африканского племени йоруба, завезенных на Кубу), в упоминании кубинских реалий, в невероятном количестве фамилий известных соотечественников – писателей, поэтов, публицистов, музыкантов, художников.

Но в романе препарируется не только ностальгия. Препарируется и география городов – в первую очередь Гаваны: подробные описания маршрутов, многочисленные улицы, дома, парки, площади, районы – словом, Гавана и, в меньшей степени, Париж и Нью-Йорк предстают перед читателем словно трепанированный череп.

Препарируются мельчайшие детали ежедневного быта, профессиональных обязанностей – чего стоит только подробное, доводящее почти до отвращения, описание сеансов гримирования политиков на телеканале – прогулки – словно по улицам города – по морщинам, прыщам, порам и корням волос. Препарируется шаг за шагом, от главы к главе и любовный роман Марселы с Самуэлем – основная сюжетная линия. Сначала мы чувствуем запах Самуэля, еще недавно жившего здесь, рядом с Марселой, запах корицы и аниса, запах канистеля. Потом мы слышим его голос в воспоминаниях Марселы и записанный на автоответчике телефонного аппарата. В четвертой главе мы знакомимся с кинематографическим дневником Самуэля. А далее, сначала через отверстие дверного глазка, а затем и непосредственно, перед нами предстает Самуэль – неизбежная любовь Марселы, ее фатум и одновременно избавление, некогда предсказанное стариком бабалоче. И наконец, последняя глава – последнее желание Марселы – приводит к апофеозу, к слиянию двух любящих существ, к сцене каннибализма – к ней неуклонно подводят и многочисленные анатомические описания, – однако каннибализм в данном случае – не более чем метафора, часто используемая писателями и художниками (достаточно вспомнить «Осенний каннибализм» С. Дали). Исполнение желания приводит не только к обретению любви, но и к избавлению от полученного в детстве комплекса вины.

Роман «Кафе "Ностальгия"» многослоен. И его многослойность основывается, в первую очередь, на различных аллюзиях, связанных с Кубой и понятных больше носителям кубинской культуры («Чанго» – одновременно и корм для кошек, и имя божества в религиозном культе лукуми, или «Мирамар» – название ресторана на Тенерифе и район Гаваны, «Час мамеев» и «Битлз»), на аллюзиях литературных (кафе «Клюни» в Париже – место, которое не раз упоминается в романах Хулио Кортасара, «долина Прозерпины», «кошка на раскаленной крыше»), кинематографических («Женщины на грани нервного срыва», «Иваново детство»).

Зое Вальдес продолжает писать, с завидной регулярностью издавая каждый год новые произведения: романы (последний – «Мой первый возлюбленный» – вышел в прошлом году), сборники рассказов и детских сказок, книги стихов.

На Кубе, где ее произведения запрещены, Зое Вальдес давно причислена к авторам порнографической литературы. С иронией относясь к подобной чести, писательница шутя объясняет свое «пристрастие к бесстыдному жанру» тем, что в Гаване из-за ужасной жары она писала сидя нагишом на стуле, и ворс мягкого сиденья ласкал ее кожу, подстегивая воображение.

Михаил Петров

Примечания

1

Гуайява – сладкий тропический фрукт.

2

Мамей – темный яйцевидный плод, диаметром 10–20 см, весом до 4 кг.

3

Гуарапо – сок, выжатый из сахарного тростника, а также алкогольный напиток.

4

Питер Пен – герой книги шотландского писателя Джеймса Барри (1860–1937) «Питер Пен, или Мальчик, который не хотел взрослеть».

5

Кавафис Константинос (1863–1933) – греческий поэт. На русском языке известен в переводах Г. Шмакова и И. Бродского.

6

Сван – персонаж романа-эпопеи М. Пруста «В поисках утраченного времени».

7

Мадонна (наст, имя Мадонна-Луиза Чикконе, р. 1958) – американская певица, поп-звезда.

8

«Йерма» – пьеса Федерико Гарсиа Лорки (1934).

9

«Мелья» – известный театр в Гаване.

10

Ведадо – район Гаваны.

11

Хуан де ла Крус (1542–1591) – испанский поэт и мистик.

12

Фредди Меркюри (1946–1991) – английский певец и музыкант, лидер группы «Queen».

13

«Машина времени» – американский фильм по повести Герберта Уэллса (1960, реж. Джордж Пол).

14

Здесь: дальше некуда (лат).

15

«Альянс» – Французский Альянс (или Французский Институт), учреждение для пропаганды французской культуры и французского языка.

16

Скваттер – лицо, самовольно захватывающее чужую землю или поселяющееся в чужом доме.

17

Приходящая няня (англ.).

18

Бьой Касарес – Адольфо Бьой Касарес (р. 1914) – аргентинский писатель, сподвижник и друг X. Л. Борхеса.

19

Джуна Барнс (1892–1982) – американская писательница, драматург, поэтесса, представительница так называемой лесбийской прозы в литературе XX века.

20

«Черный тюльпан» – фильм Кристиана Жака (1964) с Аленом Делоном.

21

«Картуш» – фильм Филиппа де Брока (1962) с Жан-Полем Бельмондо и Клаудией Кардинале.

22

Дуано Робер – французский фотограф, известный своим сатирическим и юмористическим отношением к миру.

23

Анри Картье-Брессон (р. 1908) – выдающийся французский фотограф XX века.

24

Тина Модотти (1896–1942) – итальянский фотограф и активный деятель коммунистической партии.

25

Артюр Рембо (1854–1891) и Поль Верлен (1844–1896) – два французских поэта, связанных сложными отношениями, во время одной из ссор Верлен в порыве гнева прострелил руку Рембо, за что был на несколько дней заключен в бельгийскую тюрьму.

26

Анаис Нин (1905–1977) – американская писательница, известная своими эротическими романами, до конца 30-х гг. жила в Париже, была любовницей Генри Миллера и его жены.

27

Сильвио Родригес (р. 1946) – кубинский певец, пианист и композитор.

28

Марк Шагал (1887–1985), художник еврейского происхождения, родился в Витебске, с 1922 г. жил в Париже.

29

Пер. В. Андреева.

30

Эмпайр Стейт Билдинг – нью-йоркский небоскреб.

31

«Лос-Сафирос» – кубинский вокальный фольклорный квартет.

32

Мария Бетания (полн. имя Мария Бетания Виана Тельес Велозо, р. 1946) – бразильская певица, сестра известного музыканта и композитора Каэтано Велозо, вместе с которым стала основоположником стиля «Нео босса нова», выступала с Жильберто Жилом, Галой Костой и другими звездами бразильской музыки. В тексте романа речь идет о пластинке, выпущенной в 1988 г.

33

Жанна Моро (р. 1928) – французская киноактриса.

34

Лидия Кабрера (1900–1991) – лингвист, антрополог, писатель, вместе с Алехо Карпентьером стояла у основ «магического реализма» – одного из главных течении латиноамериканской литературы XX века.

Главной темой ее научных исследований является афро-кубинская культура. Среди главных работ – составленный ею «Словарь лукуми (язык йоруба, на котором говорят на Кубе)» (1957). Лукумú – так называют потомков рабов африканского племени йоруба, завезенных на Кубу. Упоминаемая книга «El monte igbo finda, ewe erisha, vititinfinda» («Заметки по религиям, магии, суевериям и фольклору негров-креолов и деревень Кубы») вышла в 1954 г.

35

Малекон – длинная набережная в Гаване.

36

Чайнатаун, Маленькая Италия – районы Нью-Йорка.

37

Йоко Оно (р. 1933) – американская художница японского происхождения, жена Джона Леннона, речь идет о ее скульптурах.

38

Инсталляция – от англ. installation: монтаж, установка.

39

Разряженные педерасты (англ.).

40

Булимик – человек, страдающий психическим расстройством, при котором периодически наступают приступы переедания. Анорексик – больной анорексией, при которой наблюдается самоналагающийся отказ от пищи.

41

Монпелье – город во Франции.

42

«Красотка» – популярный американский фильм с Ричардом Гиром и Джулией Роберте в главных ролях (1990, реж. Гарри Маршалл).

43

Рейнальдо Аренас (1943–1990) – кубинский писатель (эмигрировал в США), автор своеобразных, неординарных романов.

44

Я тебя люблю. Это Поль (фр.)

45

Имеется в виду эпизод из фильма А. Хичкока «Психо», в котором главную роль сыграл Энтони Перкинс (р. 1937).

46

Намек на главного героя романа Оноре де Бальзака «Отец Горио» (1835), отличавшегося невероятной скупостью.

47

Речь идет об одном из героев великанов пятитомного романа Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль» (1535).

48

Дева Реглы – христианизированное имя Йемайа, божества из культа йоруба, распространенного на Кубе.

49

Дева Милосердия – (Каридад-дель-Кобре) – покровительница острова Куба и всех его жителей. По известной легенде, в 1604 г. она явилась во время бури Хуану Морено и братьям-индейцам Хойос, которых спасла от неминуемой гибели.

50

Святой Лазарь – один из святых в христианской религии, считается покровителем Кубы.

51

Здесь: золотко (англ.).

52

Пока (англ.).

53

«Касабланка» – американский фильм режиссера Майкла Кертиса с Ингрид Бергман и Хамфри Богартом (1943).

54

Эпизод из фильма Ж.-Л. Годара «Мужское – Женское» (1966). Жан-Пьер Лео – известный французский актер, снимался в фильмах Ж. Кокто, Ф. Трюфо, Ж.-Л. Годара.

55

Ширак Жак (р. 1932) – французский политический деятель, мэр Парижа, премьер-министр, с 1995 года президент Франции.

56

Мормоны – одна из наиболее влиятельных и многочисленных американских сект, основанная в первой половине XIX в. Дж. Смитом, который написал главный для мормонов труд – «Книгу Мормона». Солнечный Храм, Рука Фатимы – американские религиозные секты.

57

Бой Джордж (наст, имя Джордж О'Дауд, р. 1961) – британский певец, бывший лидер группы «Culture Club».

58

Луйяно – район Гаваны.

59

«Коппелия» – огромное кафе-мороженое в Гаване.

60

Кейт Мосс – популярная манекенщица и топ-модель.

61

Клаудиа Шиффер, Наоми Кэмпбелл, Линда Эвангелиста – знаменитые манекенщицы, топ-модели.

62

Шэрон Стоун – американская киноактриса (р. 1958).

63

Пейот – кактус, произрастающий на территории Мексики, содержащий наркотическое вещество – мескалин.

64

Хосе Лесами Лима (1910–1976) – кубинский поэт и писатель, лидер и основатель группы «Орихенес», один из патриархов модернизма в кубинской литературе. Упоминается его стихотворение «Ода Хулиану дель Касалю» (см. комм, к гл. 6).

65

Прозерпина (или Персефона) – в греческой мифологии богиня преисподней, произрастания злаков и плодородия.

66

Канистель – небольшое тропическое дерево (Lucuma nervosa) из семейства Sapotaceae, выращиваемое на севере Южной Америки, а также культивируемое в других тропических регионах. Оно вырастает высотой ок. 3–7,5 м, имеет раскидистые ветви, кожистого вида листья и маленькие белые цветы. Фрукт канистеля овальной формы, длиной 5 – 10 см, оранжево-желтого цвета. Оранжевая мякоть приятна на вкус.

67

Жюльет Бинош (р. 1964) – французская киноактриса, играла в фильме Лео Каракса «Любовники с моста Понт-Нёф» (1988, вышел на экраны в 1991 г.).

68

«Книги Просперо» – фильм английского кинорежиссера Питера Гринуэя (р. 1934), снятый по пьесе Шекспира «Буря» в 1991 г.

69

Аутизм – психическое расстройство, характеризующееся отрешением от окружающего мира.

70

«Содом и Гоморра» – четвертая книга романа-эпопеи Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».

71

Вирхилио Пиньера (1912–1979) – кубинский поэт, прозаик, драматург и критик.

72

Хроноп – выдуманный персонаж из сборника Хулио Кортасара «История хронопов и фамов» (1962).

73

Хулио Кортасар (1914–1984) – аргентинский писатель, один из патриархов латиноамериканской литературы.

74

Селеста Альбаре – служанка Пруста, которая также была его секретарем и любовницей. Написала воспоминания, на основе которых был создан художественный фильм.

75

«По направлению к Свану» – первая книга романа-эпопеи М. Пруста «В поисках утраченного времени».

76

«Новая волна» – движение молодых французских кинорежиссеров начала 60-х гг., объединившее Ф. Трюффо, Ж.-Л. Годара, Луи Малля и других кинореформаторов.

77

«Жестокий реализм», или «тремендизм» – направление в современной испанской литературе, основоположником которого является Камило Хосе Села (р. 1916).

78

Фраза из первой книги «По направлению к Свану» романа-эпопеи М. Пруста «В поисках утраченного времени».

79

Арче Хорхе – кубинский художник.

80

Лам Вифредо (1902–1982) – кубинский художник, автор странных картин, в которых явно влияние сюрреализма и национального кубинского колорита.

81

Фиделио Понсе де Леон (1895 – ?) – кубинский художник.

82

Соролья Хоакин (1863–1923) – испанский художник-импрессионист.

83

Леопольдо Романьяч-Гильен (1862–1951) – кубинский художник.

84

Жильберта, Одетта, Альбертина – персонажи романа-эпопеи М. Пруста «В поисках утраченного времени».

85

Шарло – одно из прозвищ легендарного Чарли Чаплина.

86

«Жизнь продолжается» – испанский музыкальный фильм (1569) режиссера Эухенио Мартина с Хулио Иглесиасом.

87

«Кровожадная акула» – название в кубинском прокате известного триллера Стивена Спилберга «Челюсти» (1975).

88

Хулио Иглесиас (р. 1943) – испанский эстрадный певец.

89

Мария де-лос-Анхелес Сантамария – испанская певица и актриса.

90

«Воспевающая жизнь» – музыкальный фильм (1968) режиссера Анхелино Фонса с участием Массиель.

91

Педро Луис Феррер (р. 1952) – кубинский композитор, певец, гитарист.

92

«Jackson Five» (The Jacksons) – американская поп-группа, семейный коллектив, в которой начал свою творческую карьеру Майкл Джексон.

93

Пабло Неруда (1904–1973) – чилийский поэт и общественный деятель, погибший во время пиночетовского путча.

94

Гавана-дель-Эсте – район Гаваны.

95

Гуанабакоа – ближайший пригород Гаваны.

96

Минерва – в римской мифологии богиня мудрости.

97

Атуэй (иди Якауэй) – индейский касик (вождь), который в XVI в. поднял восстание против испанских завоевателей; был сожжен на костре в селении Баямо; на этом месте впоследствии основан город Сан-Сальвадор-де-Баямо.

98

Мохандас Карамчанд Ганди (1869–1948), один из лидеров национально-освободительного движения в Индии, известен своей подвижнической деятельностью и аскетическим стилем жизни.

99

Ким Новак (р. 1933) – киноактриса, сыгравшая главную роль в фильме А. Хичкока «Головокружение» (1958).

100

Бетт Дэвис (1908–1989) – американская киноактриса, снималась в фильме Р. Элдрича «Что случилось с Бэби Джейн» (1963).

101

Ингрид Бергман (1915–1982) – шведская актриса театра и кино.

102

Джоан Кроуфорд (1904–1977) – американская актриса.

103

Рита Хейворт (1918–1987) – американская киноактриса, пик популярности которой пришелся на 60-е гг.

104

Вивьен Лu (1913–1967) – английская актриса, ставшая чрезвычайно популярной после выхода на экраны фильма «Унесенные ветром» (реж. В. Флемминг, 1939).

105

Марлен Дитрих (1901–1992) – немецкая киноактриса и певица, звезда Голливуда.

106

Грета Гарбо (1905–1990) – американская киноактриса, звезда Голливуда.

107

«Элизабет и Эссекс» – фильм М. Кертиса «Частная жизнь Элизабет и Эссекса» (1939) с Бетт Дэвис.

108

Элизабет Тэйлор (р. 1932) – американская киноактриса.

109

Кларк Гейбл (1901–1960) – американский киноактер, известный своим дуэтом с Вивьен Ли в фильме «Унесенные ветром» (1939).

110

Популярный фрагмент из фильма (1940, реж. Стенли Донен и Джин Келли), в котором герой Джина Келли танцует чечетку под дождем.

111

Рафаэль Альберти (1902–1999) – крупнейший испанский поэт XX в.

112

Гуагуанко – кубинский танец под барабанный ритм.

113

«Бунтующая юность» – «Juventud rebelde» – кубинская ежедневная газета.

114

Хосе Инхеньерос (1877–1925) – аргентинский социолог и психиатр-криминолог, один из блестящих национальных мыслителей своего времени.

115

Хосе Марти (1853–1895) – кубинский поэт и борец за независимость, национальный герой Кубы.

116

Сара Монтьель (р. 1929) – испанская киноактриса.

117

Тони Кёртис (р. 1925) – американский киноактер.

118

«Кармен родом из Ронды» – фильм с участием Сары Монтьель. Ронда – город в Испании.

119

Александр Гумбольдт (1769–1859) – немецкий путешественник, посетивший Кубу в начале XIX в. и оставивший ее описание.

120

Моя сестра (англ.).

121

Кальверт Кейси (1924–1969) – кубинский писатель, известный своей нетрадиционной сексуальной ориентацией.

122

Лус-и-Кабальеро – Хосе Сиприано де ла Лус-и-Кабальеро (1800–1862) – кубинский мыслитель, педагог.

123

Феликс Варела (1788–1853) – кубинский писатель, философ, публицист.

124

Хосе Антонио Сако (1797–1879) – писатель-историк, автор известной книги «История рабства».

125

Джим Моррисон (1941–1971) – американский рок-певец, лидер группы «The Doors», символ бунтующего поколения 60-х гг.

126

Папа Монтеро – культовый герой Гаваны довоенного времени, пьяница и исполнитель песен в злачных заведениях, герой одного из стихотворений Николаса Гильена.

127

Матансас – провинция и город на Западе Кубы.

128

Букв, «бог из машины» (лат.), здесь – счастливая развязка.

129

Кир – алкогольный напиток.

130

Присловье, предостерегающее ранней весной, в апреле, одеваться слишком легко (фр.). Такие устойчивые выражения существуют у французов для каждого месяца.

131

Ле Пен Жан-Мари (р. 1928) – французский политик, лидер французских правых, лидер Национального фронта.

132

«Le Canard Enchaîne» – французская газета.

133

Итака – остров, где родился и царствовал Одиссей, легендарный герой Гомера. Употребляется как синоним слова «родина».

134

«Франс Телеком» извещает Вас, что запрашиваемого Вами номера не существует… (фр.)

135

До свидания (фр.).

136

«Фантазия» – знаменитый мультфильм Уолта Диснея (1940).

137

Хабао – человек со светлой кожей, но с чертами лица, присущими негроидной расе.

138

Ньевес – приблизительно соответствует имени Снежана.

139

Кабальеро – разговорная форма обращения на Кубе, адресуемая как мужчинам, так и женщинам.

140

Леонардо Фабио (р. 1938) – аргентинский актер, режиссер, певец.

141

«Наше вино кислое, но это наше вино» – известное изречение Хосе Марти.

142

Роберто Карлос – бразильский поп-певец, записывающий пластинки как на португальском, так и на испанском языке.

143

Сантана Карлос (р. 1947) – американский рок-певец и гитарист, родоначальник латин-рока.

144

«Иракере» – кубинская фолк-поп-группа.

145

«Лос Ван-Ван» – кубинская поп-группа.

146

Хосе Фелисиано (р. 1945) – слепой американский певец и рок-гитарист.

147

«Моби Дик» – роман американского писателя Германа Мелвилла (1851).

148

Мирамар – район Гаваны.

149

«Словно школьник простой» – строчка из стихотворения Хосе Марти.

150

Касинеро – хороводный парный быстрый танец.

151

Конга – афро-кубинский танец.

152

«Треска с хлебом» – конга, сочиненная Раулем Вальдесом и Чучо Вальдесом, известная в исполнении группы «Иракере».

153

«Ла-Тропикаль» – популярная танцевальная площадка в Гаване, для кубинцев значит примерно то же самое, что «Ла Скала» для поклонников оперы.

154

«Американка» (American Woman) – известная песня из репертуара канадской рок-группы «Guess Who».

155

Абакуа – тайное религиозное общество, возникшее в портовых городах Кубы – Гаване, Матансасе, Карденасе – среди негров-рабов, завезенных из Африки, впоследствии включавшее также креолов, мулатов и даже представителей белой расы. Одним из основных правил существования общества был принцип взаимопомощи.

156

Йемайа – в пантеоне йоруба божество моря, в католической вере ей соответствует Наша Сеньора Дева Реглы.

157

Бабалоче (или бабалао, бабалаво) – на Кубе жрец божества йоруба Ифа.

158

Джут – род однолетних трав семейства мальвовых, используется в ткацком производстве

159

«Под сенью девушек в цвету» – вторая книга многотомного романа-эпопеи Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».

160

Маргерит Дюрас (1914–1996) – французская писательница, драматург и кинорежиссер.

161

Малышка моя (фр.).

162

Либриум – транквилизатор, используется также в качестве снотворного.

163

Популярная в те годы конга.

164

Джон Уэйн (1907–1979) – американский киноактер, прославившийся в роли ковбоев в американских киновестернах.

165

Сафра – сбор урожая сахарного тростника.

166

«Два брата» (англ.).

167

Иялоче – жрица религиозного культа йоруба.

168

Аламар – новый жилой район на восточной окраине Гаваны.

169

Хикара – сосуд из тыквы.

170

Элегуа – божество в пантеоне йоруба, хранитель дверей, дорог и перекрестков.

171

Олокун – в пантеоне йоруба наводящая страх святая, которая живет посреди моря и является матерью Йемайи.

172

Намек на французского художника Шарля Ле Брена (1619–1690), Первого Королевского художника, директора реформированной Академии.

173

«L'accompagnatrice» («Аккомпаниаторша») – рассказ русской писательницы-эмигрантки Нины Берберовой (1901–1993).

174

Пикапьедрас – семья Пикапьедрас, герои мультсериала, которые живут в пещере, отринув блага современной цивилизации.

175

Конгри – кушанье из фасоли и риса.

176

Из песни группы «Лос Ван-Baн» «Sandunguera».

177

Альбита Родригес – современная кубинская певица, исполнительница гуахиры, в 1993 году вместе со своей группой уехала в Майами.

178

Строчка из стихотворения Хосе Лесамы Лимы «Зов страждущего» (из сборника «Приключения украдкой», 1945).

179

Исполнители гуахиры (кубинской народной песни).

180

«Пальмас и Каньяс» – популярная музыкальная кубинская телепрограмма.

181

«Шербургские зонтики» – музыкальный фильм с Катрин Денёв в главной роли. Музыка Мишеля Леграна (вышел на экраны в 1964 г.).

182

Хоан Миро (1893–1983) – испанский художник, один из родоначальников сюрреализма.

183

Мамбис – кубинские повстанцы, выступавшие против испанского владычества.

184

«Иваново детство» – фильм А. Тарковского, получивший в 1962 г. на XXIII Международном кинофестивале в Венеции премию «Золотой лев св. Марка».

185

«Черная кукла» – название рассказа Хосе Марти.

186

Коппола Фрэнсис Форд (р. 1939), американский кинорежиссер.

187

Умберто Эко (р. 1932) – итальянский культуролог, писатель, автор знаменитого романа «Имя розы».

188

Музей Наполеона находится в Гаване.

189

Камило Сьенфуэгос (1932–1959) – национальный герой Кубы, соратник Ф. Кастро, погиб в авиакатастрофе.

190

Полифем – в греческой мифологии одноглазый великан, циклоп, к которому в пещеру во время своих странствий попал Одиссей со своими спутниками.

191

Nihil novum sub sole (лат.) – ничего нет нового под солнцем (Библия, Экклесиаст, 1:10).

192

Педро Альмодовар (р. 1949) – испанский кинорежиссер.

193

Имеется в виду фильм Педро Альмодовара «Женщины на грани нервного срыва» (1987, премия Оскар).

194

Марина Хемингуэй – построенные в 1956–1957 гг. недалеко от Гаваны вдающиеся в море причалы предназначенные первоначально для спортивных состязаний, отдыха и развлечения туристов.

195

Вилли Чирино – американский композитор, певец, продюсер. В раннем возрасте был вывезен с Кубы в Майами, где и раскрылся его музыкальный талант.

196

Кумская Сивилла – легендарная пророчица в древнегреческой мифологии, которой приписывали так называемые «Сивиллины книги».

197

Песня в исполнении Пабло Меланеса на стихи Н. Гильена.

198

«Экспедиция на Кон-Тики» – знаменитое путешествие Тура Хейердала на плоту Кон-Тики из Перу в Полинезию (1947).

199

Намек на мультфильм Диснея «Фантазия»

200

Маяк крепости Эль-Морро, расположенной с восточной стороны входа в гаванскую бухту.

201

Токонома – стенная ниша или полочка в японском жилище, на которую ставились предметы, олицетворяющие все прекрасное и священное.

202

Здесь: Кто там? (фр.)

203

Роман перуанского писателя Сиро Алегрии «Мир необъятный и чуждый» (1941).

204

Гусано – кубинский контрреволюционер. На гаванском жаргоне – маленький пенис.

205

Марио Бенедетти (р. 1920) – латиноамериканский писатель, поэт, эссеист.

206

Орасио Оливейра, Мага – герои романа X. Кортасара «Игра в классики» (1962).

207

Намек на пьесу Бертольда Брехта «Добрый человек из Сезуана» (1938–1940).

208

Остров Пинос (или остров Хувентуд) – принадлежащий Кубе остров в Карибском море.

209

Имеется в виду получивший мировую известность фильм Чарли Чаплина «Новые времена» (1936).

210

Лекуона Эрнесто (1896–1963) – кубинский джазовый пианист и композитор, руководитель оркестра.

211

Леон Ичасо – современный кубинский кинорежиссер.

212

Парижский Университет VIII – знаменитый университет Сорбонна в 50-х гг. XX в. был разделен на несколько самостоятельных учебных заведений.

213

«Рив гош» – Левый берег, район Парижа.

214

Каридад-дель-Кобре, монастырь Девы Милосердия.

215

«Джунгли» Лама… – знаменитая картина Вифредо Лама.

216

Генри Миллер (1891–1980) – американский писатель, известный своими скандальными эротическими романами («Тропик Рака», «Тропик Козерога» и др.).

217

Джеймс Джойс (1882–1941) – английский писатель, патриарх модернизма в литературе.

218

Книга Маргерит Юрсенар (1929).

219

Эльза Триоле (1896–1970) – французская писательница, жена Луи Арагона, родная сестра Лили Брик.

220

«Розы в кредит» – первый роман Эльзы Триоле из трилогии о XX в. «Нейлоновый век».

221

Вийон Франсуа (ок. 1430 – ок. 1463) – французский поэт.

222

Аполлинер Гийом (1880–1918) – французский поэт.

223

Ошун – богиня пантеона йоруба, покровительница танцев и удовольствия.

224

Немного искаженные слова из популярной на Кубе детской песенки.

225

Пьер Абеляр (1079–1142), французский теолог и философ, известна история его любви к Элоизе, с которой он обменивался письмами.

226

Серж Генсбур (наст, имя Люсьен Гинзбург, 1928–1991) – французский бард, актер и кинематографист.

227

«Хронопост» – почтовая служба.

228

Марикита – кубинское блюдо, мед или сироп со свежим сыром.

229

«Федераль Экспресс» – мировая курьерская служба.

230

Тамаль – пирог из кукурузной муки с мясом и специями.

231

Компэй Сегундо – кубинский гитарист, один из пропагандистов музыки сальса во Франции.

232

Трумэн Капоте (1924–1984) – американский писатель, автор сборника новелл и эссе «Музыка хамелеонов».

233

Дульсе Мария Лойнас (р. 1903) – кубинская поэтесса, в 1958 г. вышла ее книга заметок о путешествиях «Лето на Тенерифе».

234

Итальянский город Мурано издревле славится производством изделий из стекла.

235

«Чанго» – название фирмы, производящей кошачий корм, а также имя одного из наиболее популярных богов в пантеоне лукуми (йоруба) на Кубе, бог огня, грома, войны и барабанов.

236

Каликсто Гарсиа (1839–1898) – один из руководителей борьбы кубинского народа за независимость.

237

Мамеи – прозвище, данное гаванцами английским солдатам, захватившим Гавану в XVIII в. Час мамеев – девять часов вечера, когда закрывались городские ворота и выходили на патрулирование улиц мамеи.

238

«Барса» – сокращенное название каталонского футбольного клуба «Барселона».

239

Кохимар – река и место на восточной окраине Гаваны.

240

Мохо – алкогольный напиток.

241

Виньялес – город на Кубе, расположенный в излучистой долине.

242

Хулиан дель Касаль (1863–1893) – кубинский поэт, публицист, переводчик Бодлера.

243

Хуана Борреро (1878–1896) – кубинская поэтесса, художница.

244

Гандикап – здесь: недостаток, от англ. handycap – помеха.

245

Пабло Миланес (р. 1943) – композитор и певец, культовая фигура современной кубинской музыкальной культуры.

246

Туберкулезный санаторий, место действия в романе Томаса Манна.

247

Пина Бауш (р. 1940) – немецкая балерина, хореограф танца-модерн.

248

Тринидад – город на Кубе.

249

«Лас Д'Аида» – кубинский джазовый квартет.

250

Хоакин Нин (1879–1949) – композитор, пианист и музыковед, по происхождению испанец.

251

Пакито Д'Ривера (р. 1948) – латиноамериканский джазовый кларнетист и саксофонист.

252

Диана Охотница – в римской мифологии богиня Луны, охоты, покровительница рожениц.

253

Долгоиграющая пластинка (англ.).

254

«Что она сказала, Зази?» (фр.) – французский телесериал.

255

Жорж Санд (наст, имя Аврора Дюпен, 1804–1876) – французская писательница.

256

Зизим (1459–1495) – турецкий принц.

257

Карл Смелый (1473–1477) – герцог бургундский, возглавивший мятеж феодалов против французского короля Людовика XI.

258

Свободный выбор (лат.).

259

В оригинале «Très Riches Heures» – самое известное издание популярной в позднем средневековье религиозной книги-календаря для прихожан с иллюстрациями Поля де Лембура и его братьев (XIV–XV вв.). Книга представляла собой богато иллюстрированный календарь с просьбами и молитвами к Деве Марии.

260

Карлос Мануэль Сеспедес (1819–1874) – кубинский патриот и политический деятель, начавший борьбу за независимость.

261

Селин Луи-Фердинад (1894–1961) – французский писатель, автор романа «Путешествие на край ночи».

262

Так на Кубе принято называть Фиделя Кастро.

263

«Возвращение Мартина Герра» – французский фильм с Жераром Депардье в главной роли (1982).

264

Отсылка к известной пьесе Теннесси Уильямса «Кошка на раскаленной крыше» (1955).

265

Карпаччио – блюдо итальянской кухни, ломтики сырой говядины с соусом.

266

Систола и диастола – сокращение и расслабление сердечной мышцы.

267

Здравствуйте, оставьте ваше сообщение или факс. Спасибо (фр.).

268

Фламбойян – тропическое дерево с яркой кроной.

269

Хоан Мануэль Серрат (р. 1943) – испанский певец каталонского происхождения.

270

Ксиомара Логарт – современная кубинская певица.

271

Одно из самых знаменитых стихотворений Н. Гильена о Кубе, известное строками: «…качается Куба на карте, зеленая длинная ящерица, с глазами влажными как камни».

Content

Зое Вальдес
Кафе «Ностальгия»

Глава первая Обоняние, тревога

Глава вторая Вкус, опасность

Глава третья Слух, забвение

Глава четвертая Осязание, сомнение

Глава пятая Зрение, гармония

Глава шестая В сторону моего единственного желания

Послесловие Анатомический театр Зое Вальдес

Примечания